Макрохристианский мир в эпоху глобализации

ПРЕДИСЛОВИЕ

Второй том трехтомного издания «Цивилизационная структура современного мира» является логическим продолжением первого тома, в котором анализировались глобальные трансформации современности[1]. Он посвящен рассмотрению трех цивилизаций, органически связанных своим происхождением, социокультурными основаниями и базовыми идейно–ценностно–мотивационными, ментальными архетипами с христианской традицией, что позволяет объединять их под общим названием Макрохристианский цивилизационный мир.

Речь идет о занимающей в названном мире в течение последнего полутысячелетия центральное положение и, в значительной мере, играющей системообразующую роль Запада, Западноевропейско–Североамериканской цивилизации с ее филиациями (наиболее значительной среди которых является Австралийско–Новозеландская), а также о цивилизациях Латиноамериканской и Восточнославянско–Православной, с неменьшим основанием именуемой и Православно–Евразийской, отпочковавшейся в конце Средневековья от погибавшей Византийско–Восточнохристианской. Все они имеют свою субцивилизационную структуру, наиболее четко просматривающуюся в цивилизации Запада, состоящего из Североамериканского и Западно–Центральноевропейского блоков.

Особое внимание уделено зонам цивилизационных стыков, повышенно конфликтогенным регионам современного мира: Балканам, Кавказу, Центральной Азии. Располагаются они на пространствах, где исторически происходило взаимопересечение и взаимоналожение двух или трех различных цивилизационных массивов. Их рассмотрение имеет особенно важное значение для осмысления глубинных истоков терзающих эти области многовековых конфликтов. Поэтому, кроме народов христианской макроцивилизационной идентичности, в соответствующих разделах речь идет и о традиционно мусульманских государствах, таких, как Турция, Казахстан или Узбекистан.

Стоит отметить, что сами понятия «Макрохристианский мир» или «Восточнославянско–Православная цивилизация» применительно к современности являются весьма условными и отражают скорее развитие понятийного аппарата тойнбианской философско–исторической традиции, чем действительные убеждения основной массы соответствующих народов. Индифферентное отношение к религии большого числа англичан или французов, украинцев или русских общеизвестно, но и те, кто считает себя приверженцем той или иной христианской конфессии, в своем абсолютном большинстве имеют об исповедуемом ими вероучении самые смутные представления.

Однако более существенно то, что культуры, прежде всего базовые ценностные основания соответствующих народов, сложились на базе христианской (православной или католически–протестантской) традиции и имманентно, пусть сегодня и в весьма модифицированной форме, содержат в себе ее ценности и ментальные установки. Это также позволяет и применительно к современности пользоваться понятием «Макрохристианский мир».

Третий, завершающий том, в настоящее время готовящийся к публикации, посвящен положению и особенностям развития традиционных цивилизаций Востока: Мусульманско–Афразийской и Индийско–Южноазиатской цивилизациям, Китайско–Дальневосточному цивилизационному миру, состоящему из Китайско–Восточноазиатской и Японско–Дальневосточной цивилизаций, а также цивилизационной общности Транссахарской Африки.

ВВЕДЕНИЕ (Ю. Н. Пахомов, Ю. В. Павленко)

Мир–системное ядро, Запад и цивилизационная структура Макрохристианского мира (Ю. В. Павленко)

В первом томе данного исследования[2] под разными углами зрения рассматривалась концепция мир–системы, разработанная И. Валлерстайном и его последователями. Было отмечено, что структура мир–системы имеет трехуровневый характер — ядро, периферию и полупериферию. Если в странах ядра концентрируется высокоприбыльное, высокотехнологичное, производство с высокими доходами, то периферия характеризуется преобладанием низкотехнологичного, малоприбыльного, производства с низкими доходами. Промежуточное положение между странами мир–системного ядра, в которое входят государства Северной Америки, Западной Европы и Япония, вышедшие на постиндустриальный, информациональный (по М. Кастельсу) уровень развития, и отсталой периферией занимают индустриальные страны полупериферии.

И если мир–системное ядро сегодня соответствует информациональному типу общества, то полупериферия находится на индустриальном уровне, а периферия охватывает бедные аграрно–ресурсодобывающие страны, которые практически не имеют шансов улучшить свое положение. Как на большом фактическом материале доказала Б. Столлингз, другие регионы мира организуют свои экономики вокруг этого ядра в отношениях многоаспектной зависимости[3]. В то время, как основные сегменты экономики всех стран связаны в глобальную сеть, отдельные сферы и части стран и целых регионов не подключены к процессам изготовления, накопления, трансляции и трансформации информации в планетарном масштабе. И хотя информационализация мир–системного ядра влияет на всю планету, и в этом смысле ее можно считать глобальной, тем не менее огромное большинство людей на земле не работает в его системе и не потребляет его продуктов. Поэтому критерием размежевания между странами мир–системного ядра, полупериферии и периферии может считаться мера привлечения к глобальному информационализму.

Ядро и периферия с полупериферией находятся в отношениях неравного, неэквивалентного обмена, так что первое эксплуатирует вторые. Продукция государства ядра настолько эффективна, что является конкурентоспособной и в других странах ядра и таким образом это государство получает первоочередную выгоду от максимально свободного мирового рынка. При этом государство должно быть достаточно сильным для устранения и преодоления внутренних и внешних политических барьеров на пути свободного потока своей продукции, в идеале обладать мировой гегемонией (чего фактически достигли США в 90‑х гг. прошедшего века). Однако лишь только государство становится настоящим гегемоном, оно начинает приходить в упадок и обычно не потому, что теряет силу, а потому, что другие усиливаются[4].

Теоретиками мир–системного направления было обосновано, что в современном мире мировая система является первичной относительно национальных государств. Следовательно, мировая экономика, мировые политические институты и процессы имеют собственную логику развития и структурную динамику, так что могут быть моделированы, исходя из методологического принципа структурно–функционального анализа. В мировой системе целостные глобальные структуры все в большей степени определяют параметры ее частей.

Человечество было осмыслено как целостная, динамическая структурно–функциональная социально–экономическая система, которая имеет многоуровневую иерархическую природу и состоит из многих взаимодействующих компонентов, имеющих неодинаковое значение в определении изменений глобальной системы как таковой. Мировая система, соответственно, рассматривается как динамическое взаимодействие экономической, военно–политической и социокультурной подсистем, соотнесенных с демографическими и другими показателями. Движущей силой развития современной мир–системы, в основе которой лежит капиталистическая мир–экономика, является непрерывное, самоподдерживающееся накопление капитала. Ведущая роль в процессе мировой интеграции в последние столетия признается за ведущими в мировом масштабе капиталистическими структурами. С ними связано усиление интеграционных (по принципу дополнительности и неэквивалентного обмена) тенденций в хозяйственной сфере разных стран и регионов планеты[5].

Мир–система предполагает выделение «мир–системного ядра» — группы наиболее развитых и богатых стран Запада и Дальнего Востока, «полупериферии» — стран среднеразвитых, и «периферии» — бедных и отсталых аграрно–сырьевых государств с низкими, а то и отрицательными показателями темпов развития. В стадиальном отношении первые, в целом относящиеся к «золотому миллиарду», вышли или на наших глазах выходят на уровень информационального общества, вторые остаются на стадии индустриального общества (характерного для первых в XIX — большей части XX вв.), а третьи — частично находятся на примитивной индустриальной стадии, однако демонстрируют широкое, во многих случаях преобладающее, присутствие доиндустриальных систем производства, доанклавного наличия раннепервобытного охотничье–собирательского уклада включительно.

Распределение мира на ведущие информациональные страны мир–системного ядра и прочее человечество непосредственно определяется новейшим международным разделением труда. Глобальной экономике присущи взаимозависимость, асимметричность, регионализация и выборочная включенность в ее сеть стран и их экономических секторов. Архитектура глобальной экономики отражает асимметрично взаимозависимый мир, организованный вокруг трех ведущих регионов. Он все больше поляризуется по оси противостояния между преуспевающими, информациональными, богатыми и обездоленными, бедными регионами.

Вокруг мир–системного треугольника (богатство, власть и технология) организуются другие регионы мира по иерархическому принципу в асимметрично взаимосвязанную сеть, конкурируя между собой за привлечение капиталов и новейших технологий. Объемы торговли и инвестиций одновременно возрастают внутри т. наз. триады (США, Япония, Европейский Союз) и в любой из ее составляющих. Другие области постепенно маргинализируются. Вследствие этого внутри мир–системного ядра наблюдается экономическая взаимозависимость, лишенная элементов гегемонии. Разные типы капитализма, существующие в трех отмеченных регионах, и составляют причину отличий в экономическом развитии, порождая конфликты и сотрудничество, различия и сходство[6].

Среди трех доминирующих центров — Северная Америка, Объединенная Европа и Азиатско–Тихоокеанский регион — последний является наиболее уязвимым, поскольку больше, чем первые, зависит от краткосрочных инвестиций и открытости рынков других регионов. Это наглядно продемонстрировал восточноазиатский валютно–финансовый кризис 1997–1998 гг. Но переплетение экономических процессов, имеющее место в этой тройке, делает их судьбы практически нераздельными. Так, указанный кризис, содействуя оттоку капитала из Азиатско–Тихоокеанского региона в два других центра мир–системного ядра, преимущественно в США, что пошло последним на пользу, вместе с тем сузил его рынок, что отрицательно отразилось на экономике самих США. Важно также отметить, что отдельные страны–полупериферии и периферии включаются в глобальное экономическое разделение труда именно путем интенсификации своих связей с одним из трех доминирующих регионов и их лидеров, которые принадлежат к «большой семерке».

Возникает вопрос: как между собой соотносятся Мир–системное структурирование современной глобализирующейся цивилизации как планетарного явления с собственно цивилизационной (культур–цивилизационной), складывающейся веками и тысячелетиями, структурой человечества? Не трудно заметить, что Мир–системное ядро охватывает Запад как таковой, в виде его двух основных субцивилизационных компонентов — Северной Америки и Западной Европы, а также Японию, которая принадлежит к Японско–Дальневосточной цивилизации Китайско–Дальневосточного цивилизационного мира[7]. Такое положение дел соответствует двум выделяемым ныне цивилизационным центрам мирового опережающего развития: Западному и Дальневосточному[8].

Подобным образом можно соотнести определенные цивилизации и их части и конкретные страны с зонами полупериферии и периферии. При этом к двум последним могут относиться одновременно страны одной цивилизации (например, Латиноамериканской), точно так же, как государства одной (скажем, Евро–Американской — Западной) могут относиться к мир–системному ядру и полупериферии (в рамках Европейского Союза — Великобритания, Франция, Германия, Нидерланды и пр. к первому и Венгрия, Словакия, Польша, Литва и другие его новые члены — ко второй).

Применительно к задачам данной и следующих глав, посвященных Макрохристианскому цивилизационному миру в целом и составляющим его цивилизационным компонентам, важно отметить, что двое из трех компонентов мир–системного ядра, а именно Северная Америка и Западная Европа, относятся к евро–американскому «Большому Западу», полностью покрывая его Североамериканскую субцивилизацию и представляя основу и ведущие во всех отношениях компоненты Западно–Центральноевропейской, почти соответствующей расширенному в 2004 г. Европейскому Союзу. Достаточно сказать, что 6 из 7 наиболее развитых государств мира, входящих в т. наз. большую семерку (к встречам глав которых из политических соображений привлекают и российского президента), относятся к «Большому Западу» (США, Канада, Великобритания, Германия, Франция и Италия). В то же время, в евро–атлантическое ядро Макрохристианского мира в цивилизационном отношении входят и преимущественно небольшие постсоциалистические государства Центральной Европы и Восточной Прибалтики, относящиеся (как, скажем, и ранее вошедшие в ЕС Греция, Испания и Португалия) к полупериферии мир–системы.

Таким образом, можно говорить о частичном, но далеко не полном совпадении стран мир–системного ядра и Западной цивилизации, притом, что один из трех ведущих компонентов первого (Япония) имеет заведомо иноцивилизационную (относительно Запада и Макрохристианского мира в целом) природу, тогда как в целом западные по своему цивилизационному характеру государства, и не только восточноприбалтийские, южно — (за исключением Италии) и центральноевропейские, но и удаленные от Северной Атлантики высокоразвитые Австралия и Новая Зеландия, в мир–системное ядро не входят.

Сказанное было важно подчеркнуть ради избежания концептуальной и терминологической путаницы в понимании цивилизационной структуры современного мира. Как констатировалось во введении к 1‑му тому настоящего издания, цивилизационную структуру современного мира можно рассматривать в двух измерениях.

Первое предполагает анализ мира в ракурсе отмеченной выше концепции «мир–системы» И. Валлерстайна. В соответствии с ней в современном мире картина стадиального развития человечества представлена как бы в синхронном территориально–пространственном выражении с наиболее широким за всю человеческую историю разбросом от глобально–информациального (в рамках мир–системного ядра) до анклавно–локального охотничье–собирательского, раннепервобытного типов. Понятно, что системообразующую роль играет первый, но, несмотря на это, прочные позиции занимают и многие другие, в частности индустриальный и аграрно–общинный. При мир–системном анализе современное человечество рассматривается в качестве глобальной цивилизационной макросистемы, притом что его культурцивилизационная дискретность отступает на задний план.

Второе измерение цивилизационной структуры современного мира определяется конфигурацией, взаимодействием, темпами развития и перспективами отдельных цивилизаций и цивилизационных миров, складывавшихся в течение долгого времени и имеющих, при всем деформирующем их воздействии современной массовой квазикультуры, собственные идейно–ценностно–мотивационные основания. В условиях глобализации мир не столько унифицируется в соответствии с поверхностно воспринятыми американскими стандартами, сколько приобретает вид полицивилизационной структурно–функциональной системы, в которой отдельные цивилизационные составляющие ведут себя по-разному и собственными традиционными идейно–ценностно–мотивационными основаниями во все большей степени определяют поведение составляющих их народов и государств.

Рассматривая в настоящем издании цивилизационную структуру современного мира преимущественно во втором отношении, необходимо не только соотносить глобальное регионально–цивилизационное разделение человечества на мир–системное ядро, полупериферию и периферию, но и четко различать два отмеченные выше концептуальные подходы. Культурцивилизационная структура современного мира не соответствует его мир–системному, экономико–политическому членению, хотя и находится в определенном соотношении с последним. Так, мир–системное ядро в настоящее время представлено государствами только Западной, Западноевропейско–Североамериканской цивилизации Макрохристианского мира и Японско–Дальневосточной Китайско–Дальневосточного мира. В противоположность этому Латиноамериканская (относящаяся к Макрохристианскому миру) или Мусульманско–Афразийская цивилизации представлены исключительно государствами полупериферии и периферии, тогда как цивилизационную общность Тропической Африки (южнее Сахары), за исключением ЮАР (органически причастной к Макрохристианскому миру), сплошь составляют слаборазвитые страны мир–системной периферии.

Рассмотрим теперь вкратце регионально–цивилизационную структуру Макрохристианского мира с учетом выводов, полученных нами ранее[9].

Всемирная макроцивилизационная суперсистема, рассматриваемая в культурцивилизационном, региональном отношении, выступает в виде, так сказать, трехчленной структуры с дальнейшим членением каждой из трех цивилизаций на субцивилизационные блоки и национально–государственные образования. Ее господствующим, ведущим и системообразующим центром (ядром) выступала Западноевропейско–Североамериканская цивилизация, или проще — Запад (с его непосредственными ответвлениями в Австралии, Новой Зеландии, отчасти в Южной Африке и пр.). В ближайшем отношении к ней находятся Восточнохристианско–Евразийская (преимущественно славянско–православная) и Латиноамериканская цивилизации, родственные с первой в исходных религиозно–духовных основаниях и органически с ней связанные в течение всей их истории.

Запад вместе с Восточнохристианско–Евразийской и Латиноамериканской цивилизациями, а в некотором отношении и с Южной Африкой образовывает Макрохристианский мир. Следует отметить, что раздающиеся в последнее время заявления о постхристианском характере современного Запада (малоскрываемом во Франции, Великобритании или Германии, но ханжески прикрываемом в США) имеют под собой солидные основания. Однако право пользоваться именно этим термином дает то, что безотносительно к личной конфессиональности или ее отсутствию большинство населения обеих Америк, Европы и примыкающих к ней с востока (в составе России и, отчасти, Казахстана) регионов Азии в культурно–цивилизационном отношении сознательно относят себя к христианской культуре, по крайней мере органически связаны с ее наследием, имеющим антично–иудейские корни. Поэтому при всей условности в контексте современных реалий таких понятий, как Макрохристианский мир или Восточнохристианско–Евразийская цивилизация, их использование (при отсутствии более адекватной терминологии) представляется оправданным.

Конкретизация структуры Макрохристианского мира осуществляется уже на уровне отмеченных Западной («Большой Запад»), Латиноамериканской и Восточнохристианско–Евразийской цивилизаций, при выделении зон цивилизационных стыков и переходных в культурцивилизационном, экономическом и политическом отношениях форм.

Как уже отмечалось, «Большой Запад» достаточно четко сегодня подразделяется на Североамериканскую (США и Канада) и Западноевропейскую (включая Центральную Европу, Восточную Прибалтику и Западные Балканы) субцивилизации с далеко стоящей от них Австралийско–Новозеландской филиацией и частичным, анклавным присутствием на юге Африки в виде белого меньшинства ЮАР. При дальнейшем членении Североамериканская субцивилизация может быть подразделена на США (в рамках которых выразительно представлено своеобразие Атлантического и Тихоокеанского побережий, зоны прерий на юге и района Великих озер на севере) и Канаду, кое в чем, в частности в социальном плане, более близкой Западной Европе, чем США.

Относящаяся к миру Запада Европа традиционно разделена на преимущественно германоязычную и протестантскую Северную и главным образом романскую и католическую Южную, при наличии иноэтничных как протестантских, так и католических компонентов (славяне, балты, финно–угры, кельты, баски). Ранее эти блоки имели вид вполне отчетливых субцивилизаций, однако в течение последних десятилетий различия между ними существенно стираются.

В то же время для современной Европы в рамках расширившегося в 2004 г. ЕС принципиальным оказывается разделение на «старую», в своей основе приатлантическую, и «новую», менее развитую посткоммунистическую, Европу. Если первая, как и Северная Америка, в целом относится к мир–системному ядру, то вторая, вместе с иберийскими государствами и иноцивилизационной в структуре Евросоюза православной Грецией, представляет страны полупериферии. При этом важно отметить наличие особой, пересекающей субцивилизационное деление «Большого Запада» Англосаксонско–Океанической цивилизационной общности в составе англоговорящих, имеющих общие культурно–исторические корни и поддерживающих ныне теснейшие связи Великобритании, Северной Америки и Австралии с Новой Зеландией[10].

Подобным образом делению на западноправославную (прежде всего украинскую) и восточноправославную (российскую) субцивилизации подлежит православно–восточнославянское ядро Восточнохристианско–Евразийской цивилизации, при том, что часть восточнохристианских народов (молдаване с румынами, болгары, сербы, черногорцы, македонцы, греки, осетины, грузины, армяне) находится в зоне Балканско–Дунайского и Кавказского цивилизационных стыков. Аналогичным образом свои автономные субцивилизационные образования могут быть выделены и в Латинской Америке. Однако в эпоху глобализации все цивилизации оказываются интегрированными в единую планетарную систему.

Глобализация как явление и как планетарный проект (Ю. Н. Пахомов)

По чисто внешним, поверхностным, признакам глобализация представлена экономикой, принимающей всемирные масштабы в своих единых принципах и подходах; необычайной (сравнительно с предыдущим состоянием) открытостью мира; доминированием финансов над производством и стремительной всемирной финансовой интеграцией; информационной революцией и Интернетом, чья всемирная сеть растет фантастическими темпами; широчайшим (почти повсеместным) признанием на планетарном пространстве в качестве базовых ценностей демократии, прав человека, неприемлемости агрессии, угнетения, геноцида и т. д.

В итоге как бы утверждается понимание глобализации как системного геоэкономического, геополитического и геогуманитарного явления, влияющего на все стороны жизни, и оказывающего мощный демонстрационный эффект. При этом характерной чертой глобализации выступает и нарастающий, по сути тотальный процесс вовлечения в глобализацию всех стран.

При углублении анализа в глобализации обнаруживается внутренняя логика, и решающим обстоятельством оказывается совпадение ее во времени с вступлением стран мирового авангарда (ОЭСР) в начальную фазу постиндустриализма. Причем в этом совпадении, а вернее, в совмещении, заключена и сила, и слабость глобализации; и ее огромные достижения, и масштабнейшие риски. Ведь именно тот факт, что постиндустриальное состояние присуще не всем, а лишь одному из миров (западному), да в какой-то мере — азиатскому, является именно в условиях планетарного единения источником асимметрии, болезненных дисбалансов, бедствий, кризисов, экологических катастроф и даже таких явлений, как терроризм и всемирный антиглобализм.

Но в общем-то глобализация была бы невозможна без достижений Запада — и прежде всего — в сфере информационных и коммуникационных технологий.

Зрелая экономическая глобализация может происходить только на основе новых информационных и коммуникационных технологий. Передовые компьютерные системы позволили применять новые эффективные математические модели для управления финансовыми потоками и сделали возможными высокоскоростные трансакции. Сложные телекоммуникационные системы связали финансовые центры по всему миру в режиме реального времени. Управление в таком режиме позволило фирмам работать по всей стране и по всему миру. Транснациональные сети товаров и услуг тоже подпитываются постиндустриализмом, поскольку они опираются на интерактивную систему коммуникаций и передачу информации, чтобы гарантировать обратную связь с потребителями и координировать децентрализованное производство и распределение. Информационные технологии играют также жизненно важную роль в функционировании всемирной системы быстрых, крупномасштабных перевозок товаров и людей, образуемой воздушным транспортом, морскими линиями, железными дорогами и автострадами. Благодаря информационным системам, которые направляют и программируют потоки товаров и транспортные маршруты, а также автоматизированным системам, погрузки–разгрузки сделались эффективными. Интернет же стал технологическим каркасом для нового типа глобальной фирмы, сетевого предприятия периода конца 90‑х гг. XX ст.

Хотя в глобализации выражено рационализаторское начало, в основе своей глобальные рынки являются продуктом объективных сил (технологических сдвигов, революций в области средств связи, новых финансовых инструментов, миграционных процессов). Причем объективно–стихийный характер процесса затрудняет упорядочение феномена, а также делает насущно необходимым введение глобальной стихии в определенные рамки.

Экономическую глобализацию можно также трактовать как беспрепятственное перемещение капиталов, товаров и услуг, универсализацию хозяйственной жизни. Делая экономическое пространство более однородным, она служит важнейшей предпосылкой трансформации современного мира как целостности.

Наиболее динамично глобализационные процессы в экономике развиваются за счет финансов и транснациональных корпораций. Именно эти феномены выступают локомотивами таких процессов, относящихся к сущности глобализации, как интернационализация и транснационализация.

Развитие компьютерных и коммуникационных технологий за последние тридцать лет сыграло наибольшую роль в громадных объемах роста и увеличении скорости международных финансовых операций. Эти технологии позволили предлагать большое количество и широкий ассортимент продуктов по относительно дешевой цене, осуществляя все операции при этом в режиме реального времени, поскольку торговля происходит двадцать четыре часа в сутки по всему земному шару. Современные компьютерные технологии сильно облегчают сложные расчеты рисков, связанных с торговлей самыми замысловатыми продуктами, особенно дериватами. Созданию обширных всемирных коммуникационных инфраструктур с целью облегчить совершение финансовых операций любого рода содействовали также и частные банки, и финансовые корпорации.

Характерной чертой и сущностным признаком глобализации является интеллектуализация производственных и — шире — экономических процессов. Интеллект все в большей степени оказывается доминирующим фактором и по его значимости в технологических процессах, и по критериям экономической и социальной эффективности.

Существенен конечно здесь лишь прогресс передовых стран. Речь идет о развитии интеллектуальных производительных сил, о формировании внушительного по размерам нематериального богатства в быстро растущей инновационно–информационной сфере.

В результате быстро набирающей темпы информационной революции одновременно происходят два процесса — резкое снижение цен на товары и услуги, связанные с современными технологиями, и стремительное распространение информационных технологий в производственных системах и в сфере домашнего быта. По расчетам американского исследователя Дж. Б. Делонга, в течение жизни одного поколения в 1970–1990‑е гг. цена компьютеров (и полупроводников) понизилась более чем в 10 тыс. раз[11].

Наиболее достоверным показателем ускоряющей свой бег интеллектуализации является распространение Интернета. Все последние годы оно происходило огромными темпами. Так, число пользователей Интернетом выросло с 3 млн в 1993 г. до 100 млн в 1997 г., и примерно до 200 млн в конце 1999 г. По другим (возможно, более полным) подсчетам, этот показатель составил уже около 300 млн человек в апреле 2000 г. Сравним: чтобы число регулярных пользователей радиоприемниками достигло 50 млн человек, потребовалось примерно 40 лет (со времени изобретения радио), этот же показатель для телевидения составил 13 лет, а для Всемирной паутины — около четырех лет. Поток информационного обмена в Интернете практически удваивается каждые 100 дней, что в год превышает 700%.

Особенно больших успехов в этом деле достигли США, которые в конце 90‑х гг. владели примерно 40% компьютерной мощи мира, а по числу компьютеров на одного занятого и по доле семей, использующих Интернет, они в 2–3 раза превосходили Японию и страны Западной Европы. Если на долю Германии и Великобритании в 1998–1999 гг. приходилось примерно по 10% мирового выпуска программных продуктов, то на США — около 2/3. По существующим оценкам, 4/5 всех интернетовских страничек в мире — американские.

Базовые факторы глобализации хотя и являются решающими в форсировании ее процессов, однако глобализация не могла бы состояться, если бы ее двигателями не были экономические и политические власти и, в первую очередь правительства, особенно правительства стран Большой семерки, и по сути подчиненные им международные институты, прежде всего — Международный валютный фонд, Мировой банк и Всемирная торговая организация.

Эти агенты, формирующие взаимосвязанные стратегические курсы, создавали, формировали механизмы дерегулирования экономической деятельности (начиная с финансовых рынков), осуществляли либерализацию международной торговли, добивались приватизации предприятий общественного сектора (зачастую продаваемых иностранным инвесторам). Соответствующая политика проводилась Соединенными Штатами с 1970‑х гг.; в начале 1980‑х она получила распространение в Европейском Сообществе, и вскоре стала доминирующей в большинстве стран мира.

С учетом фиксации роли всех этих внеэкономических факторов важно — как для понимания природы глобализации, так и для выработки стратегии оптимизации глобальных процессов — определить соотношение в них объективного и субъективного, объектного и субъектного.

Очевидно, что факторы внешнего воздействия (либо со стороны государств, либо с позиций международных организаций) не только разнообразны, но и имеют различную природу. С позиций классификации можно выделить по меньшей мере следующие линии их влияния на мировую экономику в направлении ее глобализации.

Во‑первых, это линия обеспечения господства определенной идеологии, имеющей соответствующие теоретико–концептуальные основания. Применительно к ситуации, связанной с нынешним этапом глобализации, — это, прежде всего, идеология неолиберализма (т. е. возрождение подзабытого в 30‑х — 70‑х гг. XX века либерализма), представленная с наибольшей полнотой научной школой, а затем и практикой монетаризма.

Во‑вторых, это линия активизации в поддержку крупного бизнеса правительств и разного рода влиятельных неправительственных организаций. В ход пошло прямое и косвенное давление, стали широко использоваться манипулятивные возможности средств массовой информации, а то и такое мощное оружие зомбирования и соблазна, как метатехнологии манипулятивного характера. По мере возрастания финансовой мощи субъектами давления в направлении дерегулирования становились и крупные корпорации, особенно транс–национальные компании (ТНК).

В‑третьих, важным направлением формирования и подталкивания глобальных процессов стало институциональное обустройство мирового экономического пространства. Конечно, сравнительно с внутристрановой институционализацией это обустройство — разрозненные и недоформированные фрагменты; до решения назревших проблем институцилизации глобального масштаба еще далеко. Но все же эта линия начала формироваться и давать — в смысле ускорения глобальных процессов — весомые результаты. Причем конструирование этой категории институтов началось с того, что для бизнеса было наиболее актуально — с решения задач резкого увеличения емкости международного рынка ссудного капитала. Были включены механизмы масштабного кредитования, сняты ограничения на движение капиталов, вводимых отдельными государствами, осуществлена либерализация глобального рынка капитальных активов. Меры, гарантирующие ускоренное формирование глобальных рынков капитальных активов, были обеспечены не только созданием мощных потоков свободной ликвидности, но и либерализацией, что сделало финансы доступными компаниям–производителям в обход традиционной банковской системы.

В‑четвертых, четко очерченной линией развертывания внешнеэкономической экспансии явилось использование для реализации неолиберальной идеологии реформаторских проектов планетарного масштаба, осуществляемых с наибольшей полнотой и тщательностью международными экономическими организациями, прежде всего — МВФ и ВТО. Наибольшим потенциалом реформирования планетарного экономического пространства обладал проект т. наз. Вашингтонского консенсуса, целиком основывающийся на концепции монетаризма. Именно этот проект дал наибольший импульс развертыванию глобализации в ее нынешнем варианте.

Активное воздействие главных мировых игроков и их стратегий на ускорение и формирование процессов глобализации, наложившееся на объективно складывающиеся тенденции, обернулось для них не только созданием качественно иной техносферы, но и существенной трансформацией всей среды человеческого обитания.

Новые возможности, открывшиеся на почве глобализации перед человечеством, далеко не сводятся к информационному и иному комфорту и к новым благам. Глобализация сделала потенциально доступными человечеству в целом достижений культуры, науки и техники. Появилась возможность оптимизировать использование ресурсов в планетарном масштабе. Повсеместно расширился ассортимент и улучшилось качество товаров; раздвинулись просторы раскрытия и реализации человеческих способностей. По–иному может заиграть в условиях глобализации система высоких человеческих ценностей: либо демократия, либо права человека или все виды свобод. Перечень можно продолжить.

Но таково протекание глобальных процессов, при котором пульсирующий «географический» эффект, заключенный в их естественной и общественной природе, таит коварство взаимопереходов, трансформирующих добро в зло. Чрезмерное обилие благ на одном полюсе неотвратимо создает бедность и несчастья на полюсе другом; благоденствие одних миров предполагает опускание других; комфортность безграничной (как кажется) свободы все чаще накладывается на новые виды рабства и работорговлю. Убежденность в окончательном воплощении высоких ценностей сникает под воздействием масштабнейших акций вандализма; невиданная ранее возможность облагораживания и оздоровления окружающей (в том числе природной) среды уживается с ее гибельным разрушением; интеллектуализация труда и рост значимости знаний реализуются на фоне масштабной личностной деградации и бездуховности; техногенный комфорт оборачивается порабощающими человека искусственными зависимостями, стрессами и фобиями; всплеск рациональности в виде фактора успеха дается ценой эмоциональной обедненности и т. д.

Факторы, продуцирующие отмеченные, а также и другие смыкающиеся противоположности, многообразны. Однако они имеют свою иерархию и узловое звено, т. е. исходный пункт развертывания глобальных процессов во всей их противоречивости. Таким звеном является центр однополюсности глобализации, ее западноцентризм, предопределяющий наличие деградирующей периферии. Именно топографическая асимметричность факторов и, соответственно, последствий глобализации есть главный источник не только продуцирования, но и консервирования, и усугубления взрывоопасности противоречий, вместилищем которых является глобализация, предстающая перед нами в ее нынешнем варианте, далеком от завершенности.

Формирование же этих противоречивых процессов и их последствий произошло под воздействием не только первичных базисных факторов, какими, в первую очередь, являются информационно–финансовые технологии и инструменты, но и, условно говоря, вторичных явлений, таких, как процессы стратегической транснационализации, институциональной (особенно организационно–экономической, инфраструктурной и мотивационной) трансформации; технологической и социально–экономической стратификации и ряда других.

Среди перечисленных выше вторичных явлений, включающих и объективное, и субъективное, наиболее органична для глобализации транснационализация, означающая массированное распространение тех или иных процессов, видов деятельности или институтов, и выходящая за привычные ранее рамки национальных государств. Причем это выплескивание за пределы национально–государственных границ и пересечение множества границ как-то вдруг стало настолько массовым, что создается впечатление о размывании национальных границ и перемещении всего национально–государственного содержимого на транснациональную арену.

Транснационализация как важнейшая и всепронизывающая закономерность глобализации в кратчайшие сроки стала беспрецедентной для сфер производства, финансов, торговли, банковской деятельности, а также культуры, СМИ, общественных акций и т. д. Транснационализация в ходе вселенского распространения дала импульс процессам формообразования, воплотившись в адекватные ей организационные формы, обеспечивающие структурирование властных группировок, человеческих масс, ресурсов и информации, а также их координацию и диверсификацию независимо от национальных границ.

Особенно впечатляющим оказался процесс транснационализации ТНК, предпосылкой, а затем и следствием которого была транснационализация финансов. ТНК как родительские компании в рекордно сжатые сроки развернулись во вселенских масштабах через многочисленные филиалы, дочерние фирмы; они «обложили» планетарное пространство рекламными и другими, работающими на них сетевыми структурами. В основе лавинообразного их распространения и невиданного ранее могущества лежала конкуренция, приобретающая в новой планетарной среде иные, весьма изощренные формы, а также опосредованная усилиями государства, знаковых фигур, международных организаций, СМИ и т. д.

С транснационализацией, как это уже отмечено, тесно связаны (опять–таки, производные от первичных факторов) и иные процессы планетарной трансформации. Изменениям в условиях информационной революции и под влиянием ее процессов подвержены не только конкретные формы, но и принципы устройства мирохозяйства и, все в большей степени — всего общества.

Знаковым в этом отношении является замена иерархического принципа горизонтальными построениями. В итоге этой замены глобальное пространство оказывается пространством сетей, постоянно меняющих в силу нарастающего динамизма свою конфигурацию. При этом в экономике ключевым звеном трансформационных изменений становится корпоративный капитал, формирующий качественно отличающийся от прежнего глобальный рынок. Существенной чертой этого капитала стало генерирование перехода к рынку, где господствует не покупатель, а транскорпоративный субъект, который навязывает ему определенную систему потребностей и сознательно манипулирует остальными агентами рынка (домохозяйствами или мелкими производителями), поскольку они превращаются в клиентов корпоративного капитала, который тотально господствует над всеми параметрами социально–экономической жизни.

Появляется своего рода рыночный тоталитаризм, соединяющий власть рынка, капитала и корпоративных структур в единый механизм порабощения, скрывающий тотальную гегемонию капитала под личиной свободной конкуренции.

В генезисе этого феномена самое главное — изменение природы общественного разделения труда, связанное с развитием глобального обобществления под влиянием информационных технологий. Вместо атомарной структуры в лице отдельных производителей и их связей приходит структура, образующая сетевые наложения. Возникает рынок сетей, где место отдельных единиц занимают врастающие друг в друга сети — информационные, энергетические, транспортные, финансовые и другие. В сетевой системе информация и стандарты соединяют в единую цепочку производства для конкретного потребителя через тысячи сетевых взаимодействий.

В таком рынке на место обособленности мелких частных товаропроизводителей приходит тотальная власть транснациональных корпораций, которая при этом порождает лишь видимость расцвета мелкого бизнеса. В этой, на первый взгляд, свободно–конкурентной среде как раз и расцветает тотальная власть ТНК.

Как видим, революция в сфере информационных технологий и процессы транснационализации обусловили развитие множества форм организации международного производства, не укладывающихся в привычные рамки традиционной внутренней иерархии корпораций. Прошли времена, когда штаб–квартира напрямую управляла иностранными филиалами и имела место традиционная (свободная) конкуренция. Состоявшийся переход к растущему значению сетей отражает тот факт, что корпоративное управление транснациональными сетями перешло к менее иерархическим его формам, которые предоставляют филиалам (в обмен на рыночную свободу автономных производителей) автономию.

И в этом смысле международная стратегия управления эффективнее жесткой иерархии, поскольку многонациональные корпорации заключают с мелкими производителями контракты. Последние могут работать дешевле и эластичнее, позволяя ТНК переложить на себя затраты на корректировки в соответствии с происходящими конъюнктурными изменениями. Происходит также (что создает эффект как бы свободы) многообразное и многостороннее сотрудничество в разных формах различных корпораций, а также их дочерних фирм и филиалов, что выражается в нетрадиционных соглашениях и союзах. Распространение получают субконтрактные отношения и франчайзинг, а также совместные действия по разработке определенных продуктов и проникновению их на определенные рынки.

Уже в 1980‑е гг. было образовано более 4000 разных союзов, прежде всего в наиболее технологически развитых отраслях промышленности, особенно таких, как информационная. Характерно, что многие из этих союзов являются не просто трансграничными, но и межконтинентальными. Еще в 80‑х гг. американские многонациональные корпорации заключили почти 600 стратегических союзов с японскими компаниями и более 900 с европейскими и т. д.

Показательно, что информационную революцию использовали в своих интересах не только крупные многонациональные корпорации, но и мелкие структуры. Они таким образом закреплялись на широких рынках или минимизировали затраты. Причем стратегическая цель компаний (и больших и малых) носила характер транснациональный: она состоит в том, чтобы продавать свою продукцию по всему миру.

Значение имеет и то, что мелкие фирмы, включенные в многонациональные корпорации, получают субподряды на изготовление компонентов, расходящихся по всему миру и пропагандируемых через известные рекламные и торговые компании.

Все это скрашивает то обстоятельство, что мелкие и средние компании, будучи включенными в сети глобального производства, никак ими не управляют, что сетевые коммуникации не способствуют созданию трансграничных сетей из самих этих компаний. В целом же эти процессы обусловили появление глобальной системы, в которой производственные мощности распределены по большому количеству развивающихся, а также и развитых стран. Характерно, что попытки развивающихся стран в 1970‑е гг. разработать для многонациональных корпораций некие нормы поведения провалились из–за противодействия со стороны высокоразвитых государств. Страны с трудом вводят ограничения на доступ иностранных компаний в наиболее уязвимые и важные сферы своих экономик.

Важным проявлением трансформаций, осуществляемых под воздействием транснационализации, является институционализация стихийно трансформируемого мирохозяйственного пространства. В итоге в последнее десятилетие особенно транснациональное производство не только существенно расширилось, но и стало более институциализированным, поскольку стратегические союзы, субконтракты, совместные предприятия и другие формы договоров упорядочили внутрифирменные сети и операции. Этому во многом содействовало дерегулирование, которое ослабило контроль за прямыми иностранными инвестициями и перемещениями капитала.

Произошедшая в мире институциализация трансформаций придала преобразованиям невиданный ранее динамизм и существенно рационализировала производственную деятельность, увеличив возможности повышения доходов. Причем это произошло за счет существенного расширения возможностей транснациональной активности и развитых, и развивающихся стран, в том числе, за счет оптимизации их специализации, а значит (в итоге), и совершенствования всей системы международного разделения труда.

Специализация отдельных стран вследствие этих трансформаций стала в большей степени «подгоняться» под глобально диверсифицированную конкурентоспособность. Причем в данном случае (при динамизме глобальных перемен) положение каждой из стран могло улучшаться или ухудшаться с учетом неустойчивости самих конкурентных критериев. Ведь никакая ситуация в условиях глобализации не может быть постоянной — она меняется под влиянием многих факторов и особенно — по мере изобретения новых технологий. Соответственно, международные модели сравнительных преимуществ время от времени тоже меняются, и экономические агенты любой страны вынуждены постоянно перераспределять ресурсы, давая ответ на вызов со стороны торговли. В результате сама торговля становится важным фактором структурных перемен.

Динамизм глобальных перемен приводит и к тому, что даже техническое знание становится недолговечным источником преимуществ, хотя при прочих равных условиях специализация, являющаяся результатом технического знания, может дольше сохраняться. По мере же распространения технологий происходит выравнивание торговой специализации.

Либерализация в форме дерегулирования, дав импульс трансформациям, связанным с транснационализацией, предопределила и развитие такого глобального явления, как стратификация технологической и социально–экономической развитости стран и макрорегионов.

Стратификация — это как бы уже не вторичное, а третичное проявление глубинных закономерностей глобализации. И именно в этом со всей полнотой проявляется как добро, так и зло, вносимое в человеческое сообщество глобализацией.

С одной стороны, транснационализация и провоцируемые ею трансформации в сфере, прежде всего экономики — это не только величайшее достижение евроатлантического (прежде всего) гения, но и шанс на полноценное материально–бытовое и социальное обустройство человечества. Один тот факт, что планетарное экономическое пространство пронизано через ТНК и сетевые структуры капиллярами, подводящими «питание» к каждой точке планеты, порождает надежду и уверенность, что человечество достигло возможностей оставить позади ту материальную нужду, которая из–за несметного числа проявлений отравляет жизнь, оставляя миллиарды людей на обочине — в нищенском запределье. Наложение этих новых возможностей на материальные ресурсы, которые давно уже позволяют «накормить планету», — это вроде бы и есть реальный выход к достижению планетарного благосостояния.

С другой же стороны, именно процессы, доносящие блага путем стратификации, демонстрируют поразительную (если иметь в виду потенциальные возможности) неспособность человечества (как и во времена Ш. Фурье) решить простую формулу — каким образом передать продукты из переполненных складов миллионам (а теперь уже миллиардам!) голодающих. Ведь именно через процессы стратификации — как проявления закономерностей транснационализации и трансформации — сформировалась планетарная конструкция, в рамках которой разрыв между богатством и бедностью не только не преодолевается, но и даже растет. Более того, нарастание разрыва в автоматическом режиме воспроизводится. И это служит источником не только бедствий в странах развивающихся, но и базой для планетарного бумеранга, наносящего удары по благополучной части человечества, присваивающей львиную долю того, что принято называть достижениями глобализации.

Речь идет и об нарастании разбалансирования, и об ухудшении природной среды (что грозит катастрофой всему человечеству), и о захлестывании западного мира потоками мигрантов — маргиналов, что сведет, в конце–концов, на нет преимущества Запада и подорвет в нем главное — систему высоких ценностей, и о надвигающихся волнах терроризма, что есть, в конечном счете, грозным признаком формирующегося противостояния миров, и мн. др.

Растущую тревогу, наряду с разрывом, а то и пропастью успешных и неуспешных миров, вызывает и связанное с глобальной транснационализацией размывание возможностей национальных государств обустраивать находящиеся в рамках их границ экономическое и социальное пространства.

В условиях глобализации традиционные полномочия государства подрываются не только наднациональными органами, но и могущественными ТНК, обладающими большим набором способов и средств, обеспечивающих «взламывание» границ и подчинение себе правительств. Полномочиями, реализующими властные вторжения, обладают многочисленные международные органы, особенно международные экономические организации (МВФ, ВТО и Мировой банк). Активно вмешиваются во внутригосударственные процессы глобальные СМИ, международные общественные, религиозные организации и т. д.

Транснационализация приводит к тому, что, вплетаясь в процессы глобальных трансформаций, государство становится ареной пересечения и развертывания глобальных потоков — и не только продуктов всех сфер человеческой деятельности, но и иных феноменов.

Правительства оказываются все больше ограниченными в своем влиянии на информационные, финансовые и иные процессы. Ряд функций национальных государств перехватывают не только ТНК, институты гражданского общества, неправительственные организации, но и преступные группы и сообщества. Власть становится аморфной, а суверенные границы размываются.

Конечно, во всем этом имеются и позитивные начала, но к ним дело не сводится. И особенно пагубными часто оказываются воздействия со стороны транснациональных корпораций.

Как плюсы, так и минусы проявляются на всех полюсах глобализации, т. е. и в центре, и на периферии. Однако распределение позитивов и негативов неравномерно и ассиметрично в том смысле, что первые все больше сосредотачиваются в центре, а вторые — на мировой периферии. Более того, эта полярность с годами не сглаживается, а нарастает.

Человечество, конечно же, этим обеспокоено; причем обеспокоен и сам победоносный, концентрировавший все достижения глобализации Запад. Более того, именно на Западе зародился антиглобализм, движение, которое охватило уже миллионы протестантов против тяжких последствий глобализма. Получается также, что человечество, лишенное жестких механизмов и былых (национально–государственных) возможностей обеспечения безопасности, проиграло из–за глобализма за короткий срок несколько мировых войн, а именно: войну с геноцидом (особенно в Африке); войну с наркотиками; войну с терроризмом; войну с глобальной бедностью, а также сражения с эпидемиями, за оздоровление экологической среды и т. д. (и т. д. — потому, что есть еще не поддающиеся строгой оценке явления стрессов и психоза; победы в сфере культуры примитивного над высоким и другие, пока лишь «проклёвывающиеся» негативы).

Согласимся, что в этих условиях проблема обуздания негативных сторон и облагораживания глобализации вырастает в сверхзадачу не только по линии «центр–периферия», но и в контексте выживаемости человечества, т. е. (с учетом фактора природных катаклизмов) — жизни на планете.

И вот тут, в связи с настоятельной необходимостью выработать меры безопасности, важно в самой глобализации не только отделить конструктивное от разрушительного, но и (чтобы знать, с чем, или с кем бороться) субъективное от объективного.

Начнем с того, что в самой объективной стороне глобализации заложены, как говорят китайцы, и «инь», и «янь», т. е., и добро, и зло. Ведь само по себе экономическое взаимодействие сильных и слабых (как фирм, компаний, так и экономик государств) оборачивается (если ничто не корректировать) выигрышем первых и проигрышем вторых. Обобщенно это выражается в том, что субъекты высокой производительности в ходе рыночного обмена вознаграждаются добавленной стоимостью в большей степени, чем субъекты низкой производительности. А если последние в какой-то мере «изворачиваются», то это лишь усугубляет ситуацию, поскольку выигрыш обеспечивается (в условиях глобальной открытости) за счет низкой зарплаты, т. е. ценой консервирования бедности.

Добавим к этому, что на факторы доминирования сильных над слабыми, присущие рынку как таковому (т. е. примитивному его варианту), в глобальной экономической среде накладываются и другие многочисленные преимущества сильных, которые доводят неэквивалентность до такого абсолюта, в рамках которого навсегда, как кажется, закрепляется отсталость целых миров и появляются т. наз. конченные страны, т. е. страны, напрочь лишенные судьбы.

Причина непринятия мер, касающихся глобализации, заключена не столько в объективном, сколько во всевластии ТНК, которым сложившаяся ситуация крайне выгодна. Но можно прогнозировать, что и их (этих реальных хозяев планеты) отношение к происходящему, в конце концов, в корне изменится, поскольку сила ударов бумеранга по западному миру становится сопоставимой с ценой бизнес–благополучия. Остается немного (в этом нет сомнения) подождать, чтобы бумеранг в виде миграций, терроризма, антиглобализма и других, пока неизвестных нам явлений, решающе перевесил выгоды от катастрофического превосходства глобального Центра над глобальной периферией.

Что же касается идеологической и концептуальной стороны дела, то здесь важно отрешиться от доминирующего пока что подхода к нынешней глобализации как к чему-то безальтернативному, т. е. не поддающемуся трансформации.

Даже если считать риски и вызовы, идущие от глобализации, лишь объективно заданными, все равно имеется возможность скорректировать и обуздать многое из того, что является деструктивным. Возьмем дикий и необузданный нрав ТНК, их «неподчиненность» национально–государственной юрисдикции. Или проблему ограничения разрушительных волн спекулятивного капитала. Можно ли от всего этого защититься? Без сомнения, можно. И ссылки на объективный характер этих процессов тут не работают. Так же, как не срабатывали ссылки на неискоренимую жадность буржуа в XX в., когда человечество сумело обуздать и облагородить (тоже объективный по своей природе) «дикий» капитализм.

Конечно, нынешний «зверь» — другого масштаба, и меры, если говорить о конкретике, должны быть иными. Речь должна идти уже об институциональной перестройке планетарной, а не только страновой экономической среды. Для этого необходимы решения, основанные на консенсусе ведущих стран, на коренном изменении задач, полномочий и функций международных организаций, прежде всего финансово–экономических. Изменения, адекватные интересам всех миров (а не только миру высокоразвитых стран), должен претерпеть и международный правопорядок.

Пойдут ли на это страны Запада, сполна владеющие механизмами перераспределения миробогатства в свою пользу, вопрос не риторический. В экономике, в том числе в мировой (и глобальной), как и в физике, тоже действует закон, аналогичный третьему закону Ньютона — здесь тоже действие рождает (хотя и более запутанными путями) противодействие. И речь идет не только о нарастающих опасностях всепланетарных экологических катастроф, и не только о перспективе захлестывания благополучных стран многомиллионными потоками беженцев–мигрантов, но и о уже ощутимом росте сопротивляемости как на финансово–экономическом, так и политическом направлении.

Слишком многое из того, что происходит в глобальной экономике, противоречит декларативно исповедуемым Западом либеральным постулатам. Человек уже не рациональный, а иррациональный; экономика — не мотивационная, а перераспределительная; предмет бизнеса все в большей степени виртуальный; информационные технологии реализуются через сетевую несвободу; и не товар подгоняется к потребностям человека, как положено в условиях рынка, а человек подгоняется под товар и т. д. Все это вещи очень серьезные, причем многое из перечисленного вовсе не вытекает из глобализации как процесса, объективно заданного, а исходит от центра к периферии в качестве стратегически организуемых ударных волн.

Не без сознательных усилий основных глобальных игроков, в том числе и прозападных международных организаций, нарастают серьезные угрозы стабильному развитию планетарной экономики из–за ажиотажной экспансии глобального капитала, особенно капитала спекулятивного. Мощные волны, рождаемые спекулятивными накатами, дестабилизируют экономику не только слабых, но и сильных стран. Даже США, продуцируя, по сути, эти процессы, получают ответные удары, что недавно особенно ощущалось на фондовом рынке. Те же глобальные силы разрушают социальные программы как несовместимые с их интересом. Вершиной же спекулятивной вакханалии является мировой финансовый кризис 1997–1998 гг., который во многом был спровоцирован нажимом по части дерегулирования не подготовленных к открытости азиатских стран.

Ясно и то, что не только объективными процессами, но и, по меньшей мере, отсутствием заинтересованности в обуздании опасностей и рисков, обусловлены такие новые явления, как хаос от институциональной неупорядоченности, усилившиеся неравномерность и неэквивалентность, а также дикий нрав глобальных игроков, лишенных сдерживающих начал и ограничений в своей ажиотажной экспансии.

Нет сомнения в том, что в возможностях упорядочения и облагораживания глобального капитала на всех этих направлениях мировое сообщество не бессильно. Тот опыт преодоления деструктивных сторон капитала, который накоплен в XX ст. западными странами в аспекте внутристранового регулирования, может быть во многом перенесен в трансформированном виде на мировую арену. Хотя, конечно, многое здесь придется делать заново Нет сомнений, что как позитивы, так и негативы, в зависимости от задач и интересов, верховные глобальные игроки могут формировать и «разворачивать» то в одну (позитив), то в другую (негатив) сторону. Сами же результаты глобализации выходят в таких случаях подчас далеко за рамки объективно задаваемых процессов. И это часто оказывает влияние на силу глобальной экспансии (как правило, идущей от Запада) и на судьбы народов и стран, лишенных в ситуации глобализации конкурентных преимуществ.

Рассмотрим некоторые направления, в рамках которых «подгонка» Западом процессов глобализации под свои стратегические интересы была наиболее очевидной и наиболее ощутимой, причем ощутимой незападными странами, в основном, с деструктивных позиций.

Прежде всего в этом ключе следует упомянуть проект т. наз. Вашингтонского консенсуса, реализуемый по рецептам МВФ и других международных финансово–экономических и торгово–экономических (ВТО) организаций.

Уже отмечалось, что замысел Вашингтонского консенсуса состоял в замене в 1970‑х гг. национально–государственно ориентированной кейнсианской модели экономического реформирования моделью монетаристской. Модель эта оказалась (что стало очевидным) рассчитанной на взлом национально–государственных границ, на полную открытость (незападных стран) и на расчистку внутренних рынков под овладение ими транснациональным (в основном — западным) капиталом. И совпадение реализации Вашингтонского консенсуса с началом бурного процесса глобализации не случайно. Именно рецепты консенсуса, накладываемые на глобализацию, дали возможность столь бурно и ускоренно перераспределять мировое богатство в пользу транснациональных компаний и ведущих стран Запада.

Кстати, природа замысла видна уже в том, что Запад для себя рецепты консенсуса не использовал. Более того, в США и других странах Запада с самого начала было известно, что монетаристская концепция МВФ для экономики (и сильной и, тем более, слабой) деструктивна и даже разрушительна.

Технологии, рассчитанные на внедрение в сознание масс мифов и штампов монетарного реформаторства, разрабатывались с большой тщательностью, включая не только идеологические, но и организационные аспекты. Знаковым было само возложение задач планетарного реформирования на Вашингтонский консенсус. Это была своего рода сходка представителей наиболее продвинутых стран и полностью подвластных США институтов, таких, как МВФ, Всемирный банк и др.

Сам процесс навязывания модели МВФ сопровождался невиданной по масштабам информационной атакой и промыванием мозгов насчет спасительной роли монетаризма. Странам и народам посредством могущественных СМИ внушалось, что модель МВФ единственна и безальтернативна, что всё остальное — от лукавого. И это при том, что в мире именно успешными странами применялись десятки достойных внимания моделей, с рекомендациями прямо противоположными рецептуре МВФ. Адепты МВФ не останавливались перед подлогом и лжерекламой. Чего стоит, например, награждение Китая, отвергнувшего рецепты МВФ как вредоносные, премией за якобы реализацию эмвээфовских рекомендаций.

Вся рецептура, рассчитанная, по сути, на зомбирование стран–клиентов, основана была заведомо на ловком передергивании фактов с целью внушения выгодных Западу «истин». Практически не было ни одной экономической истины, внедряемой в общественное сознание, которая не была бы извращена в интересах глобальной монетаристской экспансии. Причем особенно жесткое навязывание рецептов от МВФ имело место в странах–неофитах, таких, как Украина и Россия, лишенных по части псевдорыночного мордобоя какого-либо иммунитета.

Нашим народам внушалось, что государство должно сойти с экономической арены, что рынок сам все расставит. И это в тот период, когда Запад у себя дома усиливал роль, усложнял функции и повышал расходы государства. К тому же сам либерализм, исповедуемый Западом, предполагал существенное повышение роли государства именно на этапе реформирования. Далее, подопечным странам, ввязавшимся в игры с МВФ, навязывались (как спасительные) идеи внезапной внешнеэкономической и внутренней (взрывной) открытости, что сразу обрекало страны, лишенные на старте конкурентоспособности и рыночной среды, на разорение индустриального потенциала, крушение науки и сдачу рыночных позиций глобальным игрокам.

Мощнейшие зомбирующие акции навязывания псевдореформаторских штампов и психологического манипулирования проводились в наших странах и в связи с решением задач захвата рынка импортом, внедрения рецептов сжатия денежной массы, обесточивания социальной сферы, выведения финансовых потоков из страны на тот же Запад.

Нужно отдать должное манипуляции МВФ. Хватка и квалификация эмиссаров МВФ не уступали в эффективности высокому искусству деятелей наиболее изощренных режимов тоталитаризма. Они усвоили, да и знали по прошлому, что говорить с массами надо на языке чувств и верований, а не разумных доводов, доказательств и знания. Умело эксплуатировалось и то обстоятельство, что душа народа в высшей степени проста и цельна, что она не признает никакой половинчатости, что для нее существует только любовь и ненависть, правда и ложь. В ходе проведенных в Украине реформ учтено было и то, весьма немаловажное для манипулирования обстоятельство, что с человеком голодным, да еще и дрожащим от холода и безысходности, можно делать что угодно, причем безнаказанно.

Значение фактора манипулирования общественным сознанием концентрировано проявляется в том, что именно манипулятивные информационные технологии обеспечивают на мировой арене наибольшую прибыль. И если вернуться к вопросу о стремительно растущем разрыве в доходах богатых и бедных стран, то все эти явления, таящие угрозу самому существованию человечества, обусловлены в наибольшей степени именно фактором психологического порабощения. Кстати, на украинском и российском примерах это было в начале 1990‑х особенно очевидным. Ведь именно вследствие психологического навязывания нашим двум странам реформаторской модели, рассчитанной на разгром экономики, из России выведено в западные банки и оффшоры от $500 до 800 млрд, а из Украины — более 40 млрд.

Дорисовывая характеристику зомбирующих технологий (особенно т. наз. метатехнологий), следует отметить, что они никогда и никому не продаются и держатся под строжайшим секретом. Они ведь по большому счету не только сверхвыгодны, но и преступны.

Примеры зловещей роли рукотворного проекта реформирования, примененного к постсоветским странам в начале 1990‑х гг., — это не какое-то исключение. Под гнетом реформаторских рецептов, нацеленных на выведение из страны капитала и беспроблемное овладение чужими рынками, в свое время (еще до наших реформ) рухнули латиноамериканские, весьма благополучные экономики, и в итоге период реформ по рецептам МВФ считается в этих странах потерянным десятилетием.

И тот факт, что освященный Вашингтонским консенсусом (т. е. Западом) проект пришлось Западу же отвергнуть, свидетельствует о том, насколько далеко глобальный экспансионизм может оторваться от самой по себе объективной данности. Ведь получилось так, что Запад, творец данного проекта, ужаснулся последствий деяний своего детища. Одним из пагубных последствий экспансионистской политики глобальных игроков, накладываемой на объективные закономерности, явилась деформация мотивов бизнес–деятельности. В отличие от традиционных для Запада предпринимательских мотивов, пронизанных со времен протестантизма высоконравственной этикой, мотивы бизнес–деятельности в глобальной среде оказались лишенными критериев нравственности.

Причина — не только девальвация былых протестантских ценностей, но и мощное, оголяющее алчный интерес, воздействие на мотивации идеологии и практики неолиберального дерегулирования.

Сторонники неолиберальных догматов, ориентирующие бизнес–субъектов на стихию рынка, распахивают тем самым дверь формированию рыночного хищничества как главного мотива бизнес–деятельности. А между тем считается, что человеческая деятельность тогда бывает созидательной и благотворной, когда мотивы экономические, ориентированные на собственные выгоды, сочетаются с мотивами общественными и особенно — нравственными.

В СССР перекос мотивов заключался в одностороннем ориентировании на мотивации общественные, что и вело к отрыву от реальности, к экономической дезориентации и, в конечном счете, затуханию созидательного труда и разрушению морали.

В обществе глобальном, куда человечество вступило, доминирование только лишь эгоистического интереса — другая крайность. Даже Сорос, удачливый финансист, обогащающийся часто за счет махинаций, считает, что свобода в бизнес–деятельности от моральных ограничений неизбежно делает мир неустойчивым, нестабильным и поверженным кризисным потрясениям.

Обозначенная гипертрофия мотивации сказывается и на облике самого бизнес–субъекта. Поскольку свобода от морали облегчает достижение успеха, постольку само стремление к успеху при такого рода мотивациях чем дальше, тем больше делает человека аморальным. Наконец, сам факт господства эгоистических мотиваций ведет к распространению рыночных ценностей на нерыночные сферы общественной жизни — на достоинство, честь, на оценку личностных отношений, политику, общественную деятельность, медицину, учебу, право. А это, по Соросу, в конце концов разрушает общество.

Как видим, субъективное начало, деформирующее в условиях глобализации объективно складывающиеся процессы, разрушает человеческое сообщество не только со стороны надстрановых факторов и процессов, но и с полюса противоположного — личностного.

Было бы неверно утверждать, что проектирование глобальной ситуации Центром (т. е. Западом) является сплошь и рядом эгоистичным. Ныне, после опаснейшего и для Запада финансового кризиса, Центр инициативно ограничивает масштабы необузданного дерегулирования, а также выступает сторонником упорядочения финансового хаоса посредством мер пруденциального характера. Этим он как раз и демонстрирует свою власть над тем, что Западом трактуется как объективное.

Позитивную роль в судьбе развивающихся стран исполняла такая организация, как ЮНКТД — конференция ООН по торговле и развитию. Выполняя миссию форума стран третьего мира, она немало сделала в качестве инструмента помощи бедным странам, в том числе и в «выбивании» уступок от богатых государств.

Много полезного делал и делает для глобальной периферии Мировой банк. Привносимые им в развивающиеся страны крупные инвестиционные проекты содействуют их догоняющему развитию. Знаковой является и роль Мирового банка в разоблачении разрушительной деятельности МВФ. Мировой банк на себе ощутил пагубность эмвээфовских реформаторских процедур, поскольку эти рецепты сдерживали, а то и исключали возможности реализации курируемых им инвестиционных проектов.

Полезными могут быть для развивающихся стран и те международные организации, которые ведут себя как бы амбивалентно: т. е. от них можно получить и пользу, и вред. Такой организацией является, к примеру, ВТО, чьи правила достаточно гибкие, а сама организация (в случае настойчивости страны и хорошей переработки ею проектов) может дать импульс успешному развитию.

И все же позитивы, которым достаточно воздается дань, не предотвращают и даже существенно не смягчают те разрушительные последствия глобализации, которые не в последнюю очередь связаны с политикой, проводимой ведущими глобальными игроками на мирохозяйственном пространстве. И это обстоятельство побуждает сосредоточиться прежде всего на рисках и опасных деформациях, идущих, в основном, от евроатлантического ядра в сторону глобальной периферии.

Такие деформации, совместно с процессами информатизации, транснационализации экономики, миграций и пр., определяют глобальные цивилизационные сдвиги планетарного масштаба, воздействующие на духовные основания не только восточных цивилизаций, латиноамериканских постсоветско–евразийских народов, но и самого инициирующего их Запада.

Глобальные цивилизационные сдвиги современности и духовные основания Запада и Востока (Ю. В. Павленко)

Цивилизационные сдвиги можно рассматривать в двух взаимосвязанных формах: прямой и опосредованной. Первая связана с расширением или сужением зоны определенной цивилизации, ее наложения (или наложения на нее) другой цивилизации и/или варварской периферии с вытекающими из этого факта последствиями. Вторая представляет собой трансформацию некоей цивилизации в процессе взаимодействия с одной или несколькими соседними цивилизациями при отсутствии или несущественной роли изменения пространственной конфигурации первой.

Цивилизационные сдвиги, как прямые, так и опосредованные, если их рассматривать в историческом ключе, определялись тремя основными факторами:

•  военно–политическим: завоевание или включение в зону влияния с вытекающими из этого факта экономическими, социальными и культурными последствиями;

•  торгово–экономическим: развитие интенсивных отношений взаимообмена, приводящих к политическим, социальным и культурным сдвигам менее развитых обществ;

•  религиозно–культурным: распространение высокой культурной традиции в связи с расширением влияния определенной (буддизм, частично христианство и ислам) высшей религии и/или богатой культурно–цивилизационной системы (отчасти Античность, Китай, Индия).

Понятно, что все три фактора обычно выступали вместе, однако в разные эпохи и в разных ситуациях тот или иной из них был ведущим. Сперва в такой роли выступал военно–политический, обычно связанный с определенными экономическими интересами. С «осевого времени», особенно с появления мировых религий, принципиально возрастает роль религиозно–культурного (начиная с триумфального шествия буддизма) и, отчасти, экономического (в ходе финикийской, греческой и индийской морской колонизаций) факторов. С эпохи Великих географических открытий, в особенности же с утверждением в Западной Европе капиталистических отношений, на первое место выходит экономический фактор, однако военно–политический и религиозно–культурный также сохраняют важное значение.

Понятно, что все названные факторы всегда включали и включают в себя переселенческую и информационную составляющие: важнейшей предпосылкой расширения ареала определенной цивилизации является физическое перемещение ее представителей, а военно–политическая, экономическая или культурная деятельность невозможны вне информационного контекста. Однако в эпоху глобализации значение первой, а тем более второй из двух названных составляющих принципиально возрастает. В мировом масштабе происходят массовые перемещения людей — носителей различных религиозно–культурно–цивилизационных традиций, а глобальная информатизация обеспечивает не только планетарную интеграцию, но и взаимопроникновение культурных компонентов разного (но преимущественно западного) цивилизационного происхождения в традиционные ареалы определенных цивилизаций.

Поэтому можно выделить характерные особенности динамики цивилизационных сдвигов в современном мире, прежде всего их глобальность, возростающую информациональность и ведущую роль западного (сегодня все более североамериканского) компонента. Однако с конца XIX в., не говоря о более раннем времени, на Западную цивилизацию в духовно–мировоззренческом отношении все более сильное влияние оказывают иные цивилизации, прежде всего выражающие особый идейно–ценностный строй народов Южной и Восточной Азии.

Следует учитывать, как отмечалось раньше, что понятия «Запад» и «Восток» в социально–экономическом, политико–правовом отношениях, с одной стороны, и духовно–культурном, в частности религиозно–мировоззренческом, с другой, — не вполне совпадают. Если в первом случае «восточной» в полной мере выступает Мусульманско–Афразийская, а в значительной степени также Византийско–Восточнохристианская и Православно–Восточнославянская цивилизации, то в духовно–мировоззренческом плане все они органически родственны, опирающиеся на древневосточно–библейскую и античную традиции и связанные с рядом авраамитских религий (иудаизм, христианство, ислам). В религиозно–мировоззренческом отношении они имеют иудейские корни.

Иное дело — цивилизации Индии, Китая и Японии, имеющие собственные истоки, при том, что духовные традиции Индии (прежде всего из–за распространения буддизма, а отчасти, и индуизма) оказали огромное воздействие на идейно–ценностно–мировоззренческий строй народов Южной, Юго–Восточной, Восточной и отчасти (Тибет, Монголия) Центральной Азии. При наличии определенных (особенно в морально–гуманистическом плане) соответствий понимаемые в таком ключе религиозно–культурно–цивилизационные системы Востока и Запада принципиально отличны.

С учетом того, что одна из индийских религиозно–философских доктрин (буддизм) со временем получила признание во всей Восточной и Юго–Восточной, а в значительной мере и Центральной Азии, войдя в органический симбиоз в Китае и Японии с учениями местного происхождения (в особенности с даосизмом), а зороастризм после арабского завоевания Ирана утратил свои былые позиции, можно сказать, что ведущие т. наз. высшие религии по своему происхождению и содержанию могут быть разделены на религии индийского и иудейского корней.

Первые религии преобладают в восточной половине Азии и представлены преимущественно различными течениями буддизма и индуизма. Они признают перевоплощение душ и либо отрицают идею Бога как личности и творца зримого мира, либо, по крайней мере, относятся к ней совершенно индифферентно. Мир воспринимается как юдоль страданий, преодолеть которые можно лишь путем отхода от активной предметной деятельности («объективации», как сказал бы Н. А. Бердяев) и ориентации на самопогружение («трансцендирование») как на средство достижения тождества с имперсональным Абсолютом (Дао, Нирвана, Брахма).

Вторая группа, т. наз. авраамитские религии (иудаизм, христианство и ислам), традиционно представлена в западной половине Азии, Европе и Северной Африке, откуда распространились и в других частях света. Для этих религий (некоторое исключение составляет кабалистическая транскрипция иудаизма) индивидуальная жизнь является уникальной, а Бог представляется как личность и творец мира. Бог сделал человека хозяином на земле и повелел ему возделывать, преобразовывать ее. Выполнять заповеди Господа — призвание человека. Отсюда — установка на деятельное, активное отношение к внешнему миру, приобретающая столь яркое выражение в западном христианстве в целом и в протестантизме, особенно в кальвинизме, в частности. М. Вебером было раскрыто и то, в какой степени капитализм как хозяйственная система связан с протестантской этикой.

Запад в ментально–ценностном смысле (с включением в это понятие восточнохристианских и мусульманских народов) основывается на древнееврейско–античном наследии. Для его мировоззрения характерны:

•  понимание духовной основы бытия как личностного Бога, творца и судии видимого мира;

•  представление о человеке как существе, созданном Богом по своему образу и подобию, наделенному, соответственно, разумом, чувствами, свободной волей и деятельной природой; этим человек принципиально выделяется из множества других живых существ;

•  взгляд на мир как на творение (а не проявление или порождение) Бога, принципиально отличное по сущности от Бога и переданное в пользование человеку для удовлетворения его естественных потребностей как предмет труда;

•  вера в единственность жизни каждого конкретного человека при отсутствии определенного ответа на вопрос, существовала ли душа до рождения в теле и вера в вечное возмездие (в Аду или Раю) за совершенные при жизни деяния;

•  гипостазирование добра (блага) и зла, однозначно связывающихся с Богом и Дьяволом, в чем нетрудно усмотреть влияние зороастрийского (в том числе и через гностицизм и манихейство) дуализма.

Данный комплекс идей и представлений самым непосредственным образом определял высокую экстравертированную активность представителей конфессий иудео–христианско–мусульманского круга. Наиболее ярко это проявилось в протестантской, особенно кальвинистской среде, этос которой, как показал М. Вебер, и стал духовной основой утверждения капиталистических отношений.

Принципиально иной комплекс мировоззренческих идей определял сознание и поведение людей Южной, Юго–Восточной, Восточной и частично Центральной Азии, где традиционно распространены индуизм, буддизм, конфуцианство и даосизм. В основе ментальности народов названных регионов лежат следующие убеждения:

•  божество представляется имперсональной, иррациональной или, по крайней мере, абсолютно непостижимой первореальностью, которая проявляется или раскрывается в явлениях видимого мира (Брахма, Дао и пр.);

•  представление о человеке как о проявлении этой божественной трансцендентности, в своем основании тождественной ему, однако, в сущности, таким же образом и в такой же степени, как и все живое, все феномены видимого мира;

•  взгляд на мир как на «видимостное» (а в некоторых доктринах вообще иллюзорное), по крайней мере, не адекватное его сущности проявление (эманацию) божественной первоосновы бытия (Майя и пр.);

•  вера в бесконечность феноменальных проявлений индивидуального духа (понимаемого в качестве монады, как в индуизме, или как системы сцепленных дхамм, как в буддизме) путем множественности перевоплощений, означающая отрицание уникальности персонального «Я» и его потенциальное тождество со всеми другими, имеющими место в мире явлениями, по крайней мере, одушевленными;

•  этический релятивизм, исходящий из относительности (а то и вовсе условности) моральных норм, не универсальных, относящихся ко всем людям, а имеющих смысл лишь применительно к конкретным группам людей; человек обязан жить по таким-то и таким-то правилам лишь постольку, поскольку они предписываются всему множеству людей соответствующего статуса, но при этом не обязательны для людей других статусов.

Такого рода духовные основания мировидения определяли мотивационно–деятельностное своеобразие народов Южной и Восточной Азии. Культивировалось преимущественно не деятельное, а созерцательное отношение к окружающему миру, воспринимаемому как нечто одухотворенное и органически сопричастное сущности каждого человека.

В XIX в., в условиях формирования всемирной макроцивилизационной системы, на фоне планетарной индустриализации наблюдается как эрозия основ традиционных культурно–социально–хозяйственных систем с их дальнейшими псевдовестернизационными видоизменениями, так и кризис традиционных для различных цивилизаций религиозно–этических ценностей при их широкой замене суррогатными формами массовых идеологий националистически–фашистского, коммунистически–большевистского и конфессионально–фундаменталистского типов, не говоря уже о воинствующем варварстве «поп–арта». Это раскрывает глубокие кризисные явления времени перехода от традиционных региональных цивилизаций к глобальной всемирной макроцивилизации постиндустриальной эпохи.

Две основные линии социально–экономического развития, оформившиеся в мировом масштабе еще на стадии поздней первобытности, в XX в. продемонстрировали свои предельные формы, исчерпали, как таковые, собственные продуктивные возможности и вступили в процесс глобального взаимодействия, обогатившись использованием ранее не свойственных каждой из них регуляторов: западная — планового, а восточная — рыночного. С таким состоянием своих общественно–экономических систем Североатлантический Запад и Дальний Восток вступают в информационную эпоху.

Менее определенно просматриваются и различные формы синтеза базовых принципов религиозно–мировоззренческих традиций западного, иудео–христианско–мусульманского, и восточного, индуистско–буддийскоконфуцианско–даосского, миров. Вопрос о необходимости их синтеза, поставленный еще Мани в III в., неоднократно поднимался как в Азии, так и в Европе в последующие столетия. XX в. в этом отношении дал множество имен и подходов. Однако ни один из предложенных вариантов такого синтеза (будь-то бахаизм, доктрина Муни и пр., не говоря уже о еще памятном многим преславутом Белом братстве и ему подобном идейном шарлатанстве) во всемирном масштабе не смог составить конкуренции традиционным религиям типа ислама, христианства или буддизма.

Вместе с тем нельзя не заметить, что монотеистические идеи в той или иной форме становятся все более привычными в регионах Южной, Юго–Восточной и Восточной Азии, тогда как концепция перевоплощений, хорошо известная в Античном мире (орфики, Пифагор, Платон, Плотин и пр.), со времен А. Шопенгауэра становится все более популярной на Западе. Среди крупных российских философов ее, к примеру, развивал Н. О. Лосский[12]. С некоторой симпатией к ней относился даже Н. А. Бердяев[13].

При этом Восток все более ценит западную деятельностную, направленную на активное преобразование мира установку, а также присущий христианской традиции персонализм, уважение к конкретной личности с ее неотъемлемыми правами, тогда как на Западе распространяется близкое к восточному мироощущению восприятие природы как самоценной данности, на которую человек не вправе смотреть, лишь как на объект удовлетворения собственных потребностей. В отдаленной перспективе эти тенденции могут привести к постепенному становлению некоего надконфессионального глобального сознания. Однако реальности сегодняшнего дня куда более трагичны, и мы наблюдаем жесткое противостояние ценностных систем, приобретающее кровавый характер на Балканах и на Кавказе, Ближнем и Среднем Востоке, во многих других регионах мира.

ГЛАВА 1: ЕВРО-АМЕРИКАНСКАЯ (ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКО-СЕВЕРОАМЕРИКАНСКАЯ) ЦИВИЛИЗАЦИЯ И СОВРЕМЕННЫЙ МИР (Е. Э. Каминский, И. Ю. Гузенко, О. Б. Шевчук, С. Л. Удовик)

Истоки Евро–Американской цивилизации (Е. Э. Каминский)

Несмотря на относительную молодость Соединенных Штатов и Канады, Евро–Американская цивилизация не просто имеет общие исторические корни, но и единый фундаментальный подход к формулированию международных проблем и практическому построению планетарной политической системы. В то же время уровень глобального влияния данной двуединой цивилизации определялся не только различием в экономическом и военно–политическом могуществе ее основных компонентов в разные исторические эпохи, но и, условно говоря, возрастной спецификой каждой из них. Трагический опыт масштабных войн, пережитых Европой, сделал ее «более пассивной» в смысле самостоятельного военно–политического вмешательства в региональные и национальные конфликты. В то же время Соединенные Штаты, длительное время действовавшие на международной арене в рамках стратегии изоляционизма, как бы восполняют недостаток такого опыта крайней активностью в указанном направлении.

Чрезвычайно важной представляется устойчивая эволюционная взаимосвязь между современными особенностями данной двуединой цивилизации и ее общим происхождением: несмотря на длительный, хотя и во многом относительный, изоляционизм во внешнеполитической стратегии США, Северная Америка и Западная Европа в большей части истории выступали по одну сторону условных «баррикад» в цивилизационныхпротивостояниях эпохи баланса сил и двухполюсного мира Существенное значение имеет учет устойчивости многовекового, во многом определяющего общего глобального экономического и политического влияния сначала Новоевропейской, а затем и Евро–Американской цивилизации, несмотря на указанный выше относительный изоляционизм США, нашедший свое первичное и четкое отображение в доктрине Джеймса Монро.

Первые признаки новой — Евро–Американской — двуединой цивилизации связаны еще с открытиями Христофора Колумба, а поэтому появление их никак не относится ко времени американской войны за независимость. По своей глубинной сущности колумбовы открытия означали установление единства мира в его современном понимании. Причем этот вывод относим в равной степени и к географическому, и к политическому восприятию, вынося политико–культурный (в смысле национальных культур в целом и политических культур в частности) контекст в отдельную составляющую проблемы. Важно, что с XVI в. вследствие завершения европейцами географических открытий оправдано определение мира как единой экосистемы. С этого времени начинается постепенная и поэтапная эволюция человечества в направлении интернационализации, а затем и глобализации. Трансграничное передвижение производимой продукции, идей, капиталов, рабочей силы с каждым последующим веком теряет свое определяющее национальное, региональное и континентальное значение, приобретая черты всеобщности.

Однако нужно принимать во внимание и другой, не менее важный исторический фактор очерченного нами движения к глобализации. Речь идет о необходимости учитывать политологический концепт, состоящий во взаимосвязи между первыми проявлениями региональной кооперации и интеграции и началом глобализационных процессов. При этом в послевоенной Европе, ставшей на путь практической интеграции, она рассматривалась, возможно, в первую очередь, в качестве средства снятия с нее исторического «проклятия» источника глобальных войн. Ведь большинство из них, включая обе мировые войны, в новые и новейшие времена в той или иной степени были результатом противоречий между крупнейшими европейскими государствами, особенно Германией и Францией. В этом смысле просматривается очевидная «цивилизационная особенность» США как страны, в обоих случаях выступавшей в альянсе с Францией против Германии, что, однако, не снижало «цивилизационного» напряжения во франко–американских отношениях мирного времени.

Для углубленного понимания внутренних противоречий в Евро–Американской цивилизации важнейшее значение имеют уточнения исторического характера. В открытом новом мире пришельцы из Европы не нашли привычной для них пищи, включая хлеб, а также лошадей и другой домашний скот, кур, гусей или свиней, оливковых деревьев и виноградников, а также, соответственно, традиционных для южных европейцев растительных жиров и вина. Все это было привезено из Европы, положив начало ранней общекультурной европеизации открытых земель посредством удовлетворения естественных потребностей и привычек.

С другой стороны, сами европейцы убедились в том, что не все сущее на земле имеется в наличии на европейском континенте. Помидоры, кукуруза, картофель, бобовые, арахис, арбузы, табак и другие дары природы, кажущиеся теперь исконно европейскими, были найдены в Новом свете, не говоря уже о привычных сегодня специях. В полной мере это относится и к животному миру, начиная от экзотических ягуаров и заканчивая одомашненными индюками.

Однако вместе с европейскими новинками на новые земли были занесены и европейские заразные болезни (например, тиф), оказавшиеся губительными для нескольких десятков миллионов американских аборигенов. Как бы взамен европейцы получили сифилис. Таким образом, первичное влияние посредством человеческого общения оказалось изначально двусторонним, однако впоследствии губительным для аборигенов открытых земель вследствие часто необъяснимой жестокости новых европейских поселенцев, относившихся к аборигенам как к людям второго сорта. Это становится особенно понятным, если учесть фактор насилия со стороны пришельцев с использованием современного по тем временам европейского стрелкового оружия. Таким образом, взаимовлияние цивилизационного характера, едва начавшись, превратилось в тотальную культурную европеизацию путем насилия.

Известные утверждения об изначальной дефиниции «Евро–Американской» цивилизации как цельной структуры требуют еще одного уточнения: в Новый свет европейские колонизаторы сразу же начали завозить рабочую силу из Африки, придав этому специфическую окраску, по крайней мере, в двух измерениях: (а) этническом и (б) политико–системном (оставшись достоянием европейской истории, рабство было «экспортировано» европейцами на новые земли).

К 1800 г. количество аборигенов и европейцев в Новом свете выровнялось. Каждая из групп насчитывала приблизительно по 10 млн человек. Отдельно велся подсчет африканских рабов, которых к тому времени было не менее четырех миллионов. Однако соотношение устойчиво росло в пользу выходцев из Европы, что сказалось и на особенностях американской политической и экономической систем.

Так, в период с XVI до начала XIX вв. европейские колонизаторы (в этот термин можно вкладывать как позитивный, так и негативный смысл) Америки, в силу наличия у них передовых средств передвижения, сделали максимум возможного для создания в мире прообраза будущей общемировой торговли и коммуникаций.

До Освободительной войны 1776 г. Новый свет в стратегическом, прежде всего, политико–культурном смысле испытывал почти исключительно одностороннее влияние европейцев. Ответное влияние поначалу было минимальным, ограничиваясь в основном продуктами и товарами природного происхождения. Понадобилось значительное время для того, чтобы ситуация выровнялась, а затем и изменилась в виде появления отдельной американской субцивилизационной составляющей. Если иметь в виду уровень глобального влияния, то ситуация изменилась в пользу данной составляющей после Бреттон–Вудских соглашений 1944 г. (финансово–экономический контекст), полного отказа от политики изоляционизма (военно–политический контекст) и перехода к либеральному интернационализму (во внешней политике) как следствие устойчиво усиливавшегося доминирования США в мир–системе после Второй мировой войны.

Что касается эволюции глобального подъема Запада как целостности в контексте серьезных возможностей общего цивилизационного влияния, то оно связано с первой промышленной революцией и появлением в Европе капитализма. Создание капиталистической экономики сопровождалось и резким усилением политико–системного воздействия Новоевропейской цивилизации на другие континенты, регионы и страны мира Путем активной торговли шло постепенное проникновение капитализма в Южную и Восточную Азию, в Индокитай, на Ближний Восток, в Северную Африку, не говоря уже о Латинской Америке и, тем более, Австралии, а также организация государства европейского типа, в ходе которой завершился сложный этап формирования географической и политической карт мира.

Важно учитывать, что еще в XVIII–XIX вв. европейцы начали создавать в других частях мира свои учебные заведения, торговые представительства и компании, а со временем — совместные акционерные общества, банки, особенности деятельности которых и, естественно, сами сотрудники меняли местный политико–культурный ландшафт, способствовали социальным революциям, ведшим к коренным преобразованиям, при этом в разной степени сказывавшимся на культуре и глубинных национальных традициях.

Важно подчеркнуть, что все известные, теперь преимущественно американские, стратегии глобального распространения демократии евро–американского образца после Второй мировой войны впервые начали проявляться на примитивном уровне еще в эпоху раннего капитализма. Европейские коммерсанты в различных вариантах и различными методами уже тогда пытались навязывать свой образ жизни и свои взгляды на политическую систему. руководствуясь принципом цивилизационного верховенства.

Правда, фактический распад некогда достаточно целостной феодально–католической Европы на множество национальных государств, имевший место с начала XV — до середины XVII вв., породил диверсификацию отмеченного цивилизационного воздействия. Распад империй, в свое время доминировавших на этой части континента, сопровождался динамичным социально–экономическим развитием общего западноевропейского образца в силу минимального исторического влияния здесь татаро–монгольского нашествия. В европейской политической мысли тех времен намечается определенный раскол в том смысле, что сторонников традиционного континентального единства дополняют разработчики национальных стратегий и программ реформаторского толка. (Здесь стоит вспомнить, что и сам термин «интеграция» происходит от латинского integratio, означающего воссоединение целого.) С другой стороны, именно от практически ничтожного татаро–монгольского политикокультурного влияния западнее Украины происходит устойчивое применение термина «Европа» в политическом значении, т. е. в его применении почти исключительно к западной части континента.

Именно в этом смысле Европа времен первичной капитализации также дает толчок урбанизации в совершенно новом, квазикапиталистическом понимании, т. е. в переходе в общественно–политической жизни от традиционного тотального доминирования знати, в том числе локальной, к доминированию экономически усиливавшегося нового класса предпринимателей. Европейские города первыми теряют традиционный облик — «очень богатые жилища знати» и «нищенская часть» — в силу появления в таких городах т. н. среднего класса из числа новейших торговцев. Протестантская Реформация в церкви завершает этот процесс, придавая ему постоянство и, главное, устойчивость в силу поддержки капиталистического строя ведущими церковными деятелями практически всех стран Европы (западной). Ренессанс и Реформация способствуют европейскому культурному плюрализму, ставшему впоследствии своеобразным прообразом евро–американского понимания демократии, путем отрицания уходящей в прошлое традиции доминирования единой общеевропейской империи и также единой церкви. Пройдя жестокий и кровавый период сопротивления, выразившегося в инквизиции, к новым реалиям вынуждена была адаптироваться и католическая церковь.

В этом, пожалуй, и состоит главное отличие западноевропейского варианта общественно–политического развития от евразийского на начальном этапе их формирования в современных географических, политических и национально–государственных представлениях. Дело в том, что в Евразии в эпохи европейского Ренессанса и Реформации сохраняли свои преимущественные проявления элементы ортодоксального стремления к консервации и даже укреплению и расширению единой авторитарной империи. В Западной Европе, тем временем, начали устойчиво появляться серьезные научные разработки на темы демократического воссоединения когда-то утраченного единства.

Европейская цивилизация в целом формировалась в рамках относительно жестко выраженного приоритета индивидуализма, впоследствии переросшего в идеологию верховенства прав человека над правами государства и общества. Этот качественный показатель изначально стал неотъемлемым элементом политической системы еще на этапе формирования Американского государства. Более того, справедливо принято утверждать, что именно исконный европейский индивидуализм, по сути, «дал жизнь» современной Евро–Американской цивилизации. Для лучшего понимания данного тезиса важно уяснить, что конкретно лежит в истоках европейского индивидуализма, достигшего своего пика в Новом свете.

Пожалуй, наиболее четкое внерелигиозное определение этому феномену дал британский автор эпического романа «Царь» Томас Вайзмен: «Нет ничего особенного в биологической потребности жить во имя обогащения, как нет соответствующего эквивалента для определения жизни животных. Это нечто не служащее фундаментальной цели и не соответствующее какой-либо базовой потребности; на самом деле, под определением «стать богатым» кроется получение сверх потребности»[14] Деньги, приводит он классическое определение, являются измерением цены, средством обмена и источником благополучия. При этом исследователь предупреждает, что авторы таких определений игнорируют другую сущность денег — отравляющую, сводящую с ума, воспламеняющую. Правда, по мнению этого типичного представителя гуманистического евро–американского образа мышления, такое определение деньгам не следует относить исключительно к технологически развитым западным обществам: «...нет ничего специфически западного в любви к деньгам. Единственный Бог, которому никогда не забывал пожертвовать древний китаец — Чай–Шэнь, Бог Богатства, который возглавлял Министерство Богатства... Нам известен Еврейский золотой телец. Гермес, неутомимый бегун, также был богом прибыли»[15]. И так далее и тому подобное.

Кажущаяся железной логика обобщения адепта Евро–Американской цивилизации строится на довольно наивной посылке. Он, в некоторой степени искусственно, переносит присущую многим землянам алчность обогащения не только на сущность мировосприятия, но и на основу политикокультурной жизнедеятельности во многом непохожих цивилизаций. Т. Вайзмен прав и не прав одновременно. Тут вступает в силу ее величество Диалектика.

С одной стороны, с точки зрения глубинного понимания проблемы, крайне необходимо принимать во внимание фактор обобщения. Алчность действительно присуща представителям, скажем, азиатских цивилизаций, наверняка, в той же мере, что и евро–американцам, имея, разумеется, повсюду свои национальные особенности. С другой стороны, среди тех и других можно найти образцы самоотверженности и аскетизма во имя высших идеалов, в том числе в их общечеловеческом понимании.

Однако, Во‑первых, политико–системным выражением этой алчности и средством его возведения в ранг закона стала Евро–Американская цивилизация, изобретшая дикий капитализм с его первичным накоплением капитала; Во‑вторых, в конечном итоге изобретенная европейцами и постоянно совершенствуемая рыночная экономика вот уже несколько столетий демонстрирует свою эффективность, став, в частности, причиной рождения т. н. новых азиатских тигров (при этом трудно отрицать, что и коммунистический Китай, в сущности, применяет несколько модернизированные и адаптированные к национальной специфике методы «чистого» капитализма). Снова имеем дело с диалектикой, отрицать всеобщность которой в данном случае возможно разве что в случае цивилизационной предубежденности.

Таким образом, когда речь идет о Евро–Американской цивилизации, несколько столетий подтверждающей свои финансово–экономические преимущества, то стоит рассмотреть проблему индивидуализма в более масштабном контексте. Речь, очевидно, не в стремлении к деньгам, поскольку на этом пути поиск так и останется незавершенным в силу заведомой идеологизации. Ведь, в конце концов, сегодня к богатству стремятся все государства и общества. Более того, с применением рыночных методов в экономиках азиатских стран их население, независимо от исповедуемой религии, постепенно также начинает видеть главную цель в личном обогащении.

Наверняка не стоит искать глубинный ответ на причины происходящего в сфере весьма популярного в науке тезиса о т. наз. ограблении Западом остальной части человечества. Если исходить из феномена алчности, то в этой роли вполне могли оказаться представители других цивилизаций. Ведь грабительские войны с целью обогащения — тоже порождение отнюдь не только европейской цивилизации. Дабы избежать возможного обвинения в предвзятости как следствии использования преимущественно западных источников, сошлемся на выдающееся произведение исключительно миролюбивой индийской культуры начала нашей эры «Артхашастра, или Наука о политике». Читая его, в полной мере убеждаешься, что именно способы ведения войны определяли отношение автора или авторов к сути политического процесса. Глубинная суть выдающейся книги в таких словах: «Ибо царь с грозным жезлом вызывает страх у существ, а у кого жезл мягкий, тем пренебрегают»[16].

Можно искать качественное определение европейца в высказываниях Отто Бисмарка, а можно идеализировать и придать общий характер подходам и оценкам выдающегося европейского историка Карла Криста. Определяя главную особенность еще римской гражданско–правовой политической культуры, он утверждает: оно (гражданское право), «в отличие от современных представлений о гражданстве обозначало принадлежность к правовому сообществу, которое в рамках империи находилось еще и в привилегированном политическом положении»[17] Ведь на самом деле, за редкими исключениями, европейские империи также изначально демонстрировали стремление к навязыванию иным цивилизациям своей политической системы, своего мировосприятия. Тот же К. Крист в подтверждение своих высказываний ссылается на Вергилия:

«Ты — римлянин, пусть это будет твоя профессия: правь миром, потому что ты его властелин.

Дай миру цивилизацию и законы, милуй тех, кто тебе покорен, и разбей в войнах непокорных».

Впрочем, великого завоевателя Александра Македонского трудно соотнести как с чисто европейской, так и чисто азиатской цивилизацией...

Суть опять-таки следует искать в другом направлении. Азиатское гуманистическое видение политики на фундаментальном уровне понимания состоит в отвержении «шести врагов — страсти, гнева, стяжания, гордости, безумства, высокомерия»[18]. Европейский политический гуманизм в своих корнях имеет другую основу, о чем, впрочем, речь пойдет далее.

Политическая система, доминирующая в мире вот уже более трехсот лет, сложилась в Европе и нашла свое новое продолжение в Америке. Другие цивилизации не сумели предложить глобальную альтернативу капитализму с объективно присущим ему стяжательством, обогащением одних за счет обнищания других.

Парадокс состоит и в том, что и оказавшийся преимущественно трагическим для евразийского Советского Союза и чисто азиатских Китая и Вьетнама социалистический эксперимент был придуман и разработан выдающимися германскими учеными, а развит и адаптирован к политической системе уроженцем российского городка Симбирск. Главная черта этой идеологии, как подтвердила общественно–политическая практика далеко не одной страны мира и не только на евразийском пространстве, состоит в иллюзорном представлении о некоем идеальном человеке, якобы способном лишиться отмеченной выше алчности под руководством и давлением его «величества» коммунистического Государства.

Не менее опасной иллюзией является, по мнению автора, и ведущийся ныне поиск причин раскола человечества на очень богатую и очень бедную части (ныне это называется парадигмой «Север — Юг») в особенностях евро–американского образа жизни, проявляющегося, в частности, в устойчивом стремлении навязать другим цивилизациям свои видения, стратегии и программы развития. Стоит посмотреть хотя бы на первые двадцать стран в современном рейтинге уровня и/или качества жизни. Количество азиатских стран в нем колеблется в пределах половины. Однако ни одно из этих государств не утратило особенностей национального мировосприятия и национальной культуры.

Более важным представляется углубленное понимание принципиальной особенности европейского и американского мировосприятия. Здесь мы и выходим на выяснение сущности проблемы. Только таким путем можно понять существенное отличие евро–американцев от евразийцев и представителей собственно азиатских и африканских цивилизаций.

Индивидуализм, политика и мораль Запада (Е. Э. Каминский)

Само понятие индивидуализма сформировалось только в Средневековье на этапе первичного капитализма и приобрело жесткое и однозначное определение: «индивидуум» — значит «неотделимый». То есть каждый человек начал рассматриваться как неотъемлемая часть и одновременно выражение определенной общественной группы. Если посмотреть на эту дефиницию с позиций условного современного евро–американца, то, по сути, трудно обнаружить идентичность с нынешними подходами и оценками.

Дело в том, что индивидуум в современном обобщенном евро–американском социальном представлении рассматривается преимущественно в контексте парадигм «богатый — бедный», «преуспевший — неудачник». Эволюция происходила в практически полном соответствии с ключевыми чертами классической капиталистической системы или, говоря другими словами, приближения к современной рыночной экономике. Важнейшим фактором здесь является то, что в меру развития капитализма принадлежность к сословию теряла свое первичное определяющее значение, сохраняя его разве что в отношении высших государственных чинов, могущих быть в восприятии одних преуспевшими, а других — неудачниками.

Еще раз подчеркнем практически прямую связь между формированием капитализма и новыми представлениями Запада о роли и значении индивидуума. Если конкретизировать данный вывод, то в эволюционном контексте получаем такую наиболее общую схему становления и изменений влияния человеческого фактора на особенности Евро–Американской цивилизации:

•  стабильное разделение общества по принципу принадлежности к определенной общественной группе, в которой человек рождался, жил и умирал вплоть до начального периода Реформации, в качестве исходной позиции;

•  дезинтеграция довольно стабильных обществ средневековой Европы в силу появления нового класса предпринимателей и торговцев;

•  инициирование этим новым классом промышленной революции, ключевым результатом которой в контексте данного исследования стало создание возможности изменить общественный статус гражданина и целых групп, к которым он ранее устойчиво принадлежал;

•  диверсификация возможностей применения человеком и целыми группами общества своих возможностей в связи с резким расширением производства и появлением радикально новых отраслей и условий для предпринимательства;

•  преимущественное разделение граждан по принципу трудовой специализации в укрепляющемся промышленном обществе на фоне массового распространения печатной продукции, позволявшей получать определённое образование уже вне зависимости от принадлежности к средневековым сословиям;

•  решающая роль права и факта собственности для определения общественной роли и значимости индивидуума, кардинальное снижение влияния фактора «неотделимости» индивидуума от общественной группы, к которой он изначально (скажем, с рождения) принадлежал.

Таким образом, до приобретения частной собственностью нынешних капиталистических форм практически в массовом порядке в евро–американских обществах отсутствовала возможность личной самоидентификации. Выйти из определенной общественной группы удавалось отдельным единицам. Реальная возможность получения образования выходцами из различных общественных групп, связанная с заинтересованностью в этом предпринимательского класса, стала главной причиной новой структуризации общества, лишенной феодальной заскорузлости и устойчивости. Печатная продукция способствовала диверсификации знаний: если ранее они были сходными у большинства населения, то книга и газета пробудили к жизни их разнообразие.

С определенной долей условности можно утверждать, что замена традиционного коллективного чтения рукописных изданий вслух чтением «про себя» и «для себя лично» диверсифицировала не только знания и представления о жизни, но и создала устойчивые предпосылки для самостоятельного выбора профессии и специальности. Ярким примером в этом смысле можно считать перевод Библии на немецкий язык, осуществленный Мартином Лютером. Библейские сюжеты стали доступными в массовом порядке, что способствовало диверсификации их понимания и трактовок. Это стало не только одним из побудительных мотивов и причин протестантской Реформации, но и ее поддержки народными массами.

В целом, вследствие отмеченного выше, члены не только одной общественной группы, но и одной семьи впервые в истории в массовом порядке избирали различные сферы жизнедеятельности по принципу свободы выбора. С этого, по большому счету, начался современный политический Запад. С указанного этапа Евро–Американская цивилизация приобрела доминирующие ныне черты индивидуализма. Самореализация личности, ставшая при зарождении капиталистических отношений возможной на относительно примитивной почве возможности вырваться из определенной сословной замкнутости, с развитием рынка приобретала новые масштабы, становясь привычной и неотъемлемой частью жизнедеятельности.

Как отмечал Макс Вебер, фактическая ориентация хозяйственной деятельности на сопоставление доходов и издержек с достаточным уровнем рационализации учета капитала существовала в истории Китая, Индии, Вавилона и Египта, однако только на Западе капитализм характеризуется такими разновидностями, формами и направлениями, которых ранее не знали нигде. Главным отличием европейского капитализма в Новое время стал свободный (с известными ограничениями) труд, а также отделение предприятия от домашнего хозяйства[19].

При этом еще раз подчеркнем, что любой пример самореализации индивидуума в предыдущих общественных формациях (например, феодал замечал у отдельно взятого вассала творческие способности и давал ему «добро» на изменение социального статуса) ограничен его исключительностью. При капитализме индивидуальные возможности и личный потенциал становятся фундаментальным способом прорыва и самореализации.

Связанный с Ренессансом всплеск европейского гуманизма способствовал новой перспективе и новому отношению к индивидууму вне прямой зависимости от сословного происхождения. Однако решающая роль в те времена, как показал М. Вебер, принадлежала религиозной идее, под влиянием которой формировалась социально–экономическая и общественно–политическая практика. Акцентирование аскетического значения трудовой деятельности начало означать этическое оправдание профессиональной специализации. Стремление делового человека к наживе естественным образом вписывалось в якобы Божественное представление о человеке[20].

Поставив под сомнение папские индульгенции, М. Лютер буквально вынудил католическую верхушку на общественное обсуждение ее общественных функций и роли. В определенном смысле был поставлен под сомнение и отпускающий грехи священник. Идея нашла свое радикальное развитие в трудах Жана Кальвина, разработавшего учение о предназначении. Индивидуум формально получал базовую свободу личного выбора церкви, что впервые нашло общественно–политическое воплощение в принятой Женевой в 1534 г. собственной конституции, в основу которой было положено Божественное право (в отличие от церковного). (Внедрялась система штрафов за его нарушение.) Кальвинизм исходил из Божественной предназначенности человеческого бытия, определяя личную ответственность индивидуума за свою судьбу Роль земного «посредника» между индивидуумом и Богом упразднялась.

Навязав Европе и европейцам кровавые экзекуции эпохи инквизиции, католическая церковь, в конечном итоге, вынуждена была смириться с новой ролью человеческого индивидуума эпохи капитализма. По крайней мере, если вести речь о реальной повседневной жизни, в которой возобладал цицероновский принцип о том, что при обсуждении следует больше придавать значения силе доказательств, чем авторитету[21].

Внешнеполитическое морализаторство, реально являющееся еще одной из основ Евро–Американской цивилизации, получило серьезный толчок в связи с обретением независимости Соединенных Штатов, страны, отцы–основатели которой сразу же заявили о ее особенном предназначении. Более того, вместе с провозглашением государственной независимости в лексиконе американских политиков появился термин «миссия». Для такого подхода молодых государственников существовали достаточные основания. Уже в первых политико–правовых документах провозглашались и гарантировались консенсус правительства с гражданами и полный отказ от европейской традиции «унаследования аристократических званий и преимуществ». Сразу же был внедрен принцип разделения полномочия между ветвями власти, гарантировались индивидуальные права американцев. Билль о правах запрещал властям вмешиваться в личную жизнь граждан, нарушать равенство вероисповедания и религий, ограничивать свободу слова, прессы и собраний.

Главным мерилом политических нравоучений и права на миссионерство вот уже на протяжении 230 лет определенно считается преимущество в уровне демократии и обеспечении прав личности. При этом видимое противоречие между демократией и рабством довольно длительный период времени не мешало отцам–основателям страны говорить о ее уникальности и гуманности правления. Здесь буквально напрашивается условная параллель между испытанием инквизицией, которое прошла Европа, и использованием рабской силы в определенной части территорий США. Даже автор приоритетной гордости американской нации — Декларации независимости — Томас Джефферсон в бытность президентом в 1801 г. написал письмо будущему новому главе государства Дж. Монро, в котором предлагал запретить освобожденным от рабской повинности неграм юга поселяться в западной части Америки и в британской Северной Америке[22].

Процесс создания единой Евро–Американской цивилизации в ее нынешних чертах был крайне сложным и длительным. Стоит вспомнить, что само создание независимого североамериканского государства связано не только с вооруженным восстанием против британской короны, но и с целым рядом последующих войн, в частности, двухлетней войной с Великобританией. Стать президентом Джеймсу Медисону, например, помогло лучшее знание военной стратегии в сравнении с его соперником Клинтоном де Виттом.

При естественном сходстве американцев со своими европейскими братьями по крови говорить о полном цивилизационном единстве и сегодня можно с определенной натяжкой. Пожалуй, главный элемент, определяющий расхождение, берет свои истоки в практически изначальной уверенности отцов–основателей США в том, что новое государство призвано выполнить некую всемирную миссию на ниве демократизации. Фактически завершив экспансионистский этап формирования Соединенных Штатов к середине 1840‑х гг., высшие эшелоны власти этой страны с помощью ученых приступают к разработке устойчивой доктрины миссионерства в масштабах, выходящих за пределы Северной Америки. Во время президентства Джеймса Полка (1845–1849) доминирование доктрины Дж. Монро и изоляционистской стратегии сопровождается политическими разработками в духе американоцентризма. Впрочем, определенный намек содержится и в самом тексте указанной доктрины: «Политическая система союзных (европейских. — Е. К.) государств слишком отличается в этом плане (участие в войнах. — Е. К.) от существующей в Америке... мы обязаны провозгласить, что будем считать опасной для наших мира и безопасности любую попытку с их стороны распространить свою систему на какую-то часть этого полушария»[23].

Соответствующая доктрина американской особенности получила название «Manifest destiny». Такие формулировки и комбинации слов «явное» или «Божественное» «предназначение» встречались и до президента Дж. Полка. Однако если во времена Джефферсона — Адамса существовала угроза ее отрицания изоляционистски настроенными массами, то к середине XIX в. уже существовал достаточный базис для создания определенной государственной доктрины, поддерживаемой обществом. Поставив в центр доктрины демократическую особенность США, американский исследователь Ф. Мерк в 1845 г. четко определил моральное различие между американцами и европейцами, внедрив в сферу политики такое представление: «Мы не отбираем у человека; совсем наоборот — мы даем человеку»[24].

Таким образом, теоретически отрицался традиционный европейский экспансионизм, состоящий в завоевании новых земель для эксплуатации живущих там людей. Внедрялся принцип американского экспансионизма, на уровне теоретических представлений предполагавший положительные последствия для народов, которых касался. Едва ли не идеальным средством воздействия здесь, несомненно, можно рассматривать американский федерализм, предоставлявший завоеванным штатам максимальные полномочия в осуществлении внутренней политики. При этом на самом деле реально исключалась возможность превращения США в империю европейского образца. Большинство последующих войн, проводимых американцами за пределами Северной и Центральной Америки, в какой-то мере подтверждало такой подход на практике. В конечном итоге, американцы с самого начала внешнеполитической деятельности своего государства были уверены в том, что везде, где они вмешиваются, делается это с целью «наведения демократического порядка», а не для завоевания новых территорий.

Более того, изначально еще в эпоху Т. Джефферсона, когда, скажем, были поглощены Вирджиния и Кентукки, четко реализовывались соответствующие положения Конституции. По крайней мере, формально окончательное решение о присоединении предоставлялось населению тех или иных регионов. Касалось это не только первых тринадцати штатов, вошедших в Федерацию сразу после событий 1776 г., но и новых штатов, входивших в нее впоследствии.

Именно в таком измерении изначально представлялась и отстаивалась доктрина явного предназначения. Под таким лозунгом, кстати, проводил свою кампанию упомянутый Дж. Полк в 1844 г., главным заданием в которой было территориальное расширение. «Наше явное предназначение, — писал известный политический обозреватель того времени Джон О’Салливан, — состоит в том, чтобы расселиться и завладеть целым континентом, который само Провидение предоставило нам для проведения великого эксперимента свободы и самоуправления на основе доверия»[25].

Впервые понятие «явной предназначенности» в его нынешнем представлении использовал тот же Дж. О’Салливан, имея в виду экспансию свободы и демократии. Все же при этом в те времена четко определялись территориальные рамки, ограничивавшиеся Северной Америкой. Важно учитывать и другой аспект: с появлением доктрины явного предназначения она умело и качественно отстаивалась ее адептами. Сам Дж. О’Салливан, скажем, после завершения американо–испанской войны категорически отрицал ее захватнический характер, указывая, что ни один штат не стал частью США без волеизъявления населения. То же самое делал и Ф. Мерк. В практической политике это нашло отражение в договоренностях с Лондоном о том, что обе стороны отказываются от претензий на исключительное владение и управление каналом, а также колонизации стран близлежащего региона.

Понять и осознать особенность американского мировосприятия и его влияния на поведение США в мире помогает почти детская откровенность ученых этой страны, когда речь идет об оценке качеств представителей своей нации (nation–state). Один из них прямо называет определяющей их поведение «не идею, состоящую в том, что народ сам имеет право определять собственную судьбу, а убежденность в особых положительных качествах американского народа, отличных от известных в Европе и, тем более, в мировой истории»[26].

Первый президент этой страны Дж. Вашингтон в прощальном обращении к народу в 1796 г. определил мирные формы реализации американской демократической предназначенности на мировой арене примером народа, который «всегда руководствовался великой справедливостью и доброй волей»[27].

По большому счету очень трудно отрицать положительный эффект такого американского влияния. Оно проявлялось всегда и не требует особых доказательств хотя бы потому, что американцы действительно способствовали тому, что многие государства мира ускорили процесс перехода от тоталитаризма и авторитаризма к демократическим политическим системам. Важным представляется и многолетний опыт невмешательства этого великого государства в большие войны, вступления в альянсы с целью мирного разрешения конфликтов, умелого и эффективного отстаивания национальных экономических интересов.

Впрочем, любая предопределенность оценок американского поведения и влияний в мире не позволяет выработать адекватные выводы. Скажем, благодаря именно настойчивым действиям американцев убедить человечество в приоритете прав человека, народам других стран и регионов действительно удалось достичь заметных успехов. Здесь важно видеть стремление к сочетанию собственного интереса с его преломлением на другие страны и общества. В этом смысле прав был американский дипломат, утверждавший, что американское руководство, способствуя демократизации других стран и обществ, исходит из того, что от этого во многом зависят «наши собственные свободы, наш собственный образ жизни, наша собственная демократическая форма правления»[28].

Однако такой прагматизм и такое верховенство национальных интересов часто объективно не позволяет Америке понимать и принимать во внимание особенности национального мировосприятия других наций и народов, вмешиваясь в их внутренние дела, диктуя свою волю, навязывая модели развития, не сочетающиеся с их традициями и желаниями. Всегда, к тому же, существует угроза того, что свое отношение к безопасности общества и человека они (американцы) предложат другим народам в такой форме, что «отказаться сложно, а применить невозможно». Показателен в этом отношении пример с попытками Соединенных Штатов способствовать модернизации советской политической системы.

Несмотря на большую популярность версии о том, что Советский Союз был развален Западом, прежде всего Соединенными Штатами (де–факто), администрация Дж. Буша–старшего, руководствуясь своим видением выгоды от распада этого государства для американских национальных интересов, не проявила ни малейшего желания способствовать распаду СССР. При этом Белый дом руководствовался идеей, состоящей в том, что такой распад нарушил бы статус–кво в международных отношениях. Таким образом была продемонстрирована декларативность тезиса о стратегической заинтересованности США в возвращении советскими республиками когда-то отобранной у них независимости.

Натолкнувшись на прогнозируемые большинством политологов непредсказуемые осложнения для США вследствие расчленения СССР, этот сценарий сразу же был отвергнут как опасный. На первое место выходит идея демократизации Советского Союза как целостной государственной структуры, лишенная, как показал последующий исторический опыт, оснований в силу заскорузлости коммунистической системы, которая не воспринимала и не выдерживала никаких политико–системных новшеств.

Система, построенная на иллюзии о коллективном начале человеческого мировосприятия, попросту не могла реформироваться. Ее, очевидно, необходимо было разрушить для того, чтобы начать этап адаптации к новым системным подходам. Это и пытался делать М. Горбачев при поддержке своего друга Дж. Буша–старшего. Но они не учли, что и само государство при этом не выдержит столкновения с реформой политической системы. Подтвердилась искусственность союза, созданного в 1922 г. на принципах т. наз. пролетарского интернационализма.

Как утверждал известный политолог И. Кристол, администрация Дж. Буша приняла взвешенное решение, строящееся на том, что национальным интересам США не соответствует кризис в отношениях с Москвой даже из–за притеснений советским руководством Прибалтийских республик, которые в Америке, безусловно, считались насильственно вовлеченными в состав СССР. Любая администрация США поступила бы таким же образом, уверен И. Кристол[29]. Более того, видя стратегический интерес США в обеспечении минимума вреда для американских интересов, администрация США ограничивалась риторическими обвинениями в адрес Москвы даже в случаях использования ею силовых методов подавления национально–освободительных движений.

Так что, декларируя готовность всячески поддерживать демократические процессы в других странах, американцы бывают крайне осторожны в случаях, когда могут быть нарушены их собственные благополучие и покой. Необходимо было нечто экстраординарное, чтобы Америка, условно говоря, «ощетинилась» надолго, фактически став на путь, ведущий к столкновению цивилизаций.

Организационное завершение проекта «Евро–Американская цивилизация» и новый мировой порядок (Е. Э. Каминский)

Сегодня в международной системе и международных отношениях меняется все, начиная от привычного набора государств, определяющих стратегию мирового развития, и завершая отказом ряда европейских гигантов (например, Германии и Франции) от некоторых своих традиционных полномочий в пользу т. наз. надгосударственных структур управления. От нашей способности понять суть изменений в мировой системе во многом зависит само выживание человечества. Но одного понимания недостаточно. Оно необходимо для того, чтобы выработать правильные оценки, подходы и. наконец, стратегии и решения.

Историзм в его традиционном представлении истории как источника понимания настоящего и средства прогнозирования в значительной мере утрачивает свою эффективность, когда речь заходит о нынешнем состоянии и перспективах Евро–Американской цивилизации. Поиск ответов на противоречивые вопросы современности в истории представляется очень многим исследователям ведущим на грань неопределенности и, соответственно, неправильных решений. Это, кстати, относится и к т. наз. европейскому выбору постсоветских государств. Понимаемый односторонне как путь к членству в европейских интеграционных институтах, благодаря чему якобы удастся решить существующие социально–экономические проблемы и гарантировать безопасность, этот выбор грешит множеством изъянов и тем самым сдерживает приближение к такому членству. Имеется в виду прежде всего построенный не на историзме, а на определенных идеологических иллюзиях т. наз. европеизм, скажем, украинцев как важнейшее условие признания нашей страны той политической Европой.

Исторический метод в наибольшей степени дезавуирует правильность такого подхода. История не дает нам достаточно веских оснований считать себя частью той самой политической Европы. Основания можно найти именно в современности, а именно в послевоенной европейской истории. Она же (история), в отличие от предыдущих эпох, построена на отказе от принципа национальной исключительности и восприятия государства как главного средства реализации национального интереса. Европейская история до 1945 г. — это преимущественно история крупных военных баталий. Причем значительная часть из них была инициирована различными конфликтами между Францией и Германией, претензиями Великобритании на вечность ее глобальной империи, стремлением малых государств европейской части континента к национально–государственному суверенитету. Все это происходило на фоне устойчивого развития научной мысли в направлении обоснования потребности европейских народов в объединении Европы.

Необходимо учитывать, что две мировые войны XX в., особенно вторая, беря начало во внутренних европейских конфликтах, охватили Азию и затронули Африку, втянули в противостояние колониальные войска. В свою очередь, российская революция 1917 г. и ее влияние на Китай и многие страны Азии и Африки также сказались на политической Европе, втянув в события Америку и впервые превратив международную систему в двухполюсную. Трудно не согласиться с мнением западных и отечественных политологов, связывающих потерю политическим Западом статуса метрополии именно с большевистской революцией 1917 г. Тем самым завершилась эпоха европейского доминирования в колониальном мире и постепенно начала определяться эпоха американского господства, реализовывавшегося в условиях противоборства с Советским Союзом и идеологией коммунизма.

Национализм и борьба за колонии стали причиной Первой мировой войны, разгоревшейся вследствие национализма балканских народов и реальной угрозы распада Австро–Венгерской империи. Сбалансированная к тому времени европейская система альянсов, построенных на принципе «против» третьей стороны, не выдержала испытания из–за столкновения между Сербией и Австро–Венгрией. Германия решила поддержать адептов сохранения империи, евразийская Россия поддержала сербов. Враждебно настроенная к Германии Франция находилась в союзе с Россией, а Англия, опасающаяся потерять свои колониальные владения, поддержала позицию Франции.

Вследствие этого европейский конфликт впервые в истории человечества стал мировым в силу конкретного доминирования политической Европы в глобальном измерении. Естественно, США и Османская империя, Италия и Япония, претендующие на установление собственного доминирования в определенных частях мира, также не могли остаться в стороне.

Первая мировая война решительным образом изменила Европу и европейские общества. Если рассматривать эти события в цивилизационном контексте, то в первую очередь бросается в глаза откат европейских демократий в сторону централизации власти, сопровождавшейся усилением государственного регулирования экономики и ограничением гражданских свобод. Кроме того, возросшая потребность в рабочей силе существенно сказалась на усилении занятости женщин в промышленности и аграрном секторе. Тем самым фактически завершился этап становления равенства полов в странах Западной Европы. В США, в свою очередь, произошло усиление внутренних миграционных потоков, вызванных потребностью более промышленно развитой северной части страны в рабочей силе. Это случилось в силу естественного толчка к развитию военно–промышленного комплекса. Следствием этого процесса, продолжившегося в период экономического бума 1920‑х гг., стал приток на север множества лиц негритянской расы и, соответственно, практическое завершение формирования двухрасовой американской нации.

Наибольших изменений претерпела все же Россия. Став в первое десятилетие XX в. на путь индустриального развития классического капиталистического образца, она вследствие революций и гражданской войны была отброшена на обочину общеевропейского процесса, осуществляя невиданный дотоле социальный эксперимент. Созданием Советского Союза был заморожен и отложен в своем решении национальный вопрос, который рано или поздно должен был оказать разрушительное воздействие на союзное государство, державшееся на максимальной централизации политической власти и тотальном контроле над гражданами. Существенное приближение России и составлявших ее национальных образований к западным демократиям, имевшее место в самом начале века, прекратилось на долгих семь десятилетий противостояния мировых социальных систем.

Среди результатов Первой мировой войны следует особо выделить наложенные на Германию Парижской (Версальской) мирной конференцией 1919 г. репарационные выплаты, преимущественно Франции. Тем самым снова была заложена мина замедленного действия под мирное развитие Европы.

Великая экономическая депрессия, разразившаяся в западном мире в 1929 г., буквально поразив Соединенные Штаты и Западную Европу, практически не сказалась на замкнутой советской экономике, что способствовало распространению коммунистической идеологии и росту ее сторонников в традиционных демократиях. Страны Европы были поражены вирусом антидемократизма и национализма. Социальные неурядицы и массовая бедность не просто вызвали к жизни итальянский фашизм и германский нацизм, но и создавали им устойчивую почву для массовости. Фактически Германия, Италия и их союзники — авторитарные государства Южной и Центральной Европы — на одно–два, а то и более (Испания) десятилетия выпали из общеевропейского социально–цивилизационного континуума. Эпидемия фашизма и нацизма вышла за пределы Европы, охватив и Японию, также ставшую на путь милитаризма и экспансионизма.

Однако наиболее показательным, с точки зрения тезиса о существовании единой европейской цивилизации, считаем тот факт, что нацистские экспансионисты свой блицкриг изначально осуществили в географических пределах «политической Европы». Только после решительного отпора со стороны Великобритании в летней кампании 1940 г. Гитлер принял решение приостановить операцию на западе и развернуть войска на восток, планируя завершить свой вариант «объединенной Европы» от Португалии до Урала после победы над Советским Союзом.

Итак, Вторая мировая война не была сражением между двумя политическими системами, как утверждалось в советской историографии. Она стала, как представляется, последним в истории сражением за приобретение новых территорий.

Мир–системной и, в некотором отношении, одновременно цивилизационной можно считать «холодную войну», начало которой было положено американской атомной бомбардировкой японских городов Хиросима и Нагасаки 6 августа 1945 г. Для такого утверждения имеются довольно веские основания. В результате войны в Европе Запад потерял контроль над значительной частью не только т. наз. Восточной Европы, но и третью Германии, всегда бывшей ядром «политической Европы». Допустить подобный «эксперимент» в Японии Соединенные Штаты не хотели. Фактически вся внешнеполитическая стратегия США как страны, ставшей после войны экономическим и военно–политическим ядром Евро–Американской цивилизации, в первое послевоенное десятилетие была направлена на создание непреодолимого барьера на пути к возникновению новых войн в рамках «политической Европы».

Идея евро–атлантического единения стала результатом переосмысления европейцами своей истории. В этом смысле, возможно, впервые в истории исторические уроки были осознаны в достаточной мере. Более того, целевой анализ возникновения идеи создания Организации Североатлантического договора (НАТО) позволяет увидеть определенную цивилизационную связь между этой акцией и планом Маршалла, который, по сути, стал революционным шагом на пути к единой «политической Европе».

Переосмыслив уроки Версальского договора 1919 г., предусматривавшего жесткое наказание Германии и ее народа, но приведшего к германскому нацизму, Соединенные Штаты придали плану Маршалла общеевропейский формат (за исключением части континента, находившейся под советским контролем). Вследствие этого Германия и ее недавние враги стали объектами единой программы восстановления национальных экономик. По глубинной сути, речь шла об инициировании европейского интеграционного проекта. Униженная после Первой мировой войны репарациями и территориальными потерями Германия на этот раз была фактически приглашена в общеевропейский проект на равных с теми, кто ее победил.

Триумф тоталитаризма, который поразил Европу после Версальской мирной конференции, способствовал более глубокому анализу причинно–следственных связей между войнами и уровнем отторжения друг от друга ключевых игроков «политической Европы». Такой анализ привел к пониманию неотвратимости и неизбежности организационного закрепления единства по линии Евро–Американской цивилизации, что и нашло свое отражение в создании НАТО. В свою очередь, «реанализ» причин возникновения войн на европейском континенте убедил в целесообразности осуществления идей величайших умов «политической Европы» о необходимости ее объединения. Был сделан и окончательный вывод о том, что добиться этого можно только на принципах демократии, ставшей важнейшим завоеванием европейской цивилизации, закрепленным в процессе легитимации Соединенных Штатов.

Экономическое возрождение «политической Европы» в таких условиях происходило значительно быстрее, чем в ее социалистической части. Скажем, уже к 1955 г. Западная Германия в условиях демилитаризации превзошла довоенный уровень валового внутреннего продукта.

Тем временем часть континента, попавшая под советский контроль, не просто была искусственно вырвана из европейского процесса, но и отдалилась во времени от восприятия демократических процессов и рыночных свобод. Промышленное производство в СССР в 1950–1970‑е гг. возросло в семь раз, однако по социальным показателям государство еще больше отдалилось от западной части Европы. Советский Союз свое воистину героическое восстановление осуществил с главной целью — превзойти Запад в военной сфере, чтобы обеспечить не только собственную безопасность, но и достаточный контроль в странах Восточной Европы и поддержку прокоммунистических движений в других регионах планеты. Такой курс, как это ни парадоксально звучит, стал продолжением российской имперской традиции в других идеологических условиях.

«Политическая Европа» извлекла уроки из двух мировых войн XX в., Советский Союз пытался действовать в изживших себя рамках милитаризма, осуществлявшегося за счет обнищания значительной части населения. Вершиной милитаристского подхода к решению глобальных и региональных проблем стала бессмысленная война в Афганистане, предопределившая понимание необходимости реформ даже партийной верхушкой.

И все же, несмотря на очевидное политическое сближение и создание единой формы зашиты национальной безопасности в рамках НАТО, сохранялись серьезные культурные различия между европейцами и американцами. Это проявлялось не только на высоком уровне цивилизационного понимания, но и в производстве и быту. Огромные по размерам американские автомобили и европейские «жучки», современнейшие американские автобаны и традиционные европейские трассы, маленькие американские фермы и привычные европейские села, потребительский бум в Америке и соответственная сдержанность европейцев — далеко не полный перечень этих различий.

Не менее значительные расхождения ощущались в литературе, искусстве, подходах к жизненным ценностям. Все это существовало и развивалось в рамках национальных границ, касаясь, впрочем, не только различий между Северной Америкой и Западной Европой. Так, во Франции доминировала философия экзистенциализма, в Великобритании — позитивизма, в Италии верх брал классицизм и т. д.

Однако существовал объединяющий два полюса цивилизационно близких государств политический элемент в форме единого оппонента — Советского Союза и контролируемой им социалистической системы. Важным оставался в связи с этим и компонент традиционной безопасности, понимаемой в привычном военном контексте. Именно эти две составляющие сыграли определяющую роль в устойчивом сближении евро–атлантических союзников. На этом фоне даже пресловутая торгово–экономическая конкуренция между США и Западной Европой теряла доминирующее значение барьера.

Потеряв противника, два полюса Евро–Американской цивилизации непременно должны были столкнуться между собой. Снова начинала сказываться многовековая логика развития международной системы, построенная на верховенстве национального интереса.

Объединение Германии и бархатные революции в Восточной Европе дали толчок новому витку европейского интеграционного процесса. По–новому воспринималось расширение Европейского Союза и НАТО. Появилась острая необходимость в реагировании на т. наз. европейский выбор постсоветских государств, что вынуждало искать объяснения причин приоритетности стран Центрально–Восточной Европы для высшего руководства европейских интеграционных формирований в сравнении с той же Украиной. Одним словом, «политическая Европа» требовала нового определения самого понятия, новых подходов и оценок, нетрадиционных решений. Это, в конечном итоге, и стало ключевым аспектом жизнедеятельности европейского ядра Евро–Американской цивилизации. Тем временем упоенные победой в «холодной войне» США занялись поиском форм организационного подтверждения своей роли единой глобальной державы современности.

Идея не нова. Истории известно множество попыток создать единый мировой порядок. Среди наиболее близких во времени — проекты всемирного германского рейха или мировой социалистической революции, следствием чего в обоих случаях должно было стать создание единого мирового управления под руководством Берлина или Москвы. Нацистский вариант строился на интегральном национализме или социал–национализме, а его коммунистический квазианалог исповедовал пролетарский интернационализм. Обе попытки завершились крахом и трагедиями миллионов людей.

Однако уже довольно давно существует иллюзия о возможности демократического решения вопроса о мировом порядке и мировом правлении (от английского governance, что в некоторой степени уравнивает его с понятием управляемость). Если в Западной Европе сама идея преимущественно носила континентальный характер и, в конечном итоге, свелась к региональной интеграции, то в Америке соответствующее направление стратегии и действий включает в себя идею тотальной демократизации, т. е. насаждения демократии евро–американского образца во всем мире. Считается, что только в таком случае возможно стабильное и устойчивое развитие на глобальном уровне.

Сразу же подчеркнем, что мы не относимся к сторонникам идеи существования какой-то единой, хорошо организованной группы влиятельнейших деятелей западного мира, которая якобы вершит судьбы человечества. Однако убеждены в том, что существует множество таких групп, пытающихся (каждая по-своему) существенно влиять на мировые процессы и определять их направленность. Заседания «большой семерки», Давосского экономического форума, Совета безопасности ООН служат для них разве что ориентиром, испытательным полигоном собственных идей и одновременно поводом для собственных решений.

До распада Советского Союза понятие мирового порядка, если вывести его за пределы тоталитаристских концепций и доктрин, воспринималось в отношении США, в основном, в рамках экономизма. Считалось, что представители тамошнего крупного бизнеса таким образом попросту предохранялись в связи с возможными крупными потерями вследствие, скажем, внутренних революций и военных конфликтов, а поэтому создавали тайные собрания для решения вопроса о мировом контроле.

Довольно четко этот контекст мирового порядка был сформулирован философом по образованию, Президентом США (1913–1920) В. Вильсоном. В книге «Новая свобода», увидевшей свет как раз накануне Первой мировой войны, он писал: «Некоторые крупные люди в США из сферы торговли и производства боятся кого–то, боятся чего–то. Они знают, что где-то существует сила, настолько организованная, коварная, осторожная и связанная, настолько сложная и вездесущая, что они даже проклинают ее шепотом».

Первые практические проекты в целом не выходили далеко за рамки идеологии такого порождения Версальской системы устройства международных отношений, как Лига Наций. Например, 15 декабря 1922 г. журнал Совета внешней политики США, претендующего на роль разработчика многих глобальных проектов не только своей страны, опубликовал статью, содержащую следующее утверждение: «Очевидно, что человечество не придет к миру и процветанию, пока земля остается разделенной на 50 или 60 независимых государств и пока не будет создана международная система... Реальная проблема сегодня состоит в создании мирового правления». Таким образом, многим сильным мира сего в Америке уже тогда казалось возможным сблизить демократические государства евро–атлантического пространства и предупредить новые крупные войны, источником которых преимущественно была Европа.

В несколько более мрачном видении идея мирового порядка рассматривалась в американском деловом и государственно–политическом истеблишменте в кризисное межвоенное десятилетие. Например, Ф. Д. Рузвельт в частном письме 21 ноября 1933 г. писал: «Истина состоит в том, что, насколько мне известно, финансовые элементы в больших центрах являются собственниками правительства со времен Эндрю Джексона».

Однако понадобилось пройти ужасы Второй мировой войны, чтобы попытаться в какой-то практической форме реализовать именно проект создания эффективного мирового правления. Его формальным обрамлением стала Организация Объединенных Наций, однако, в силу членства в ней большинства государств мира, она, естественно, не могла полностью соответствовать желаниям и видениям определенных групп финансовых воротил Америки.

Важным шагом на этом пути стало создание банкиром Д. Рокфеллером в 1973 г. т. наз. трехсторонней комиссии. Почти одновременно с этим печатается «Гуманистический манифест‑2», содержавший такой прогноз развития событий в мире 21‑го века: «Следующее столетие может и должно стать веком гуманизма... мы переживаем рассвет новой эпохи... грядет общество планетарного уровня.... Не будучи теистами, мы начинаем с людей, а не Бога, природы, а не божества... мы осуждаем разделение человечества по принципу национализма... Таким образом мы стремимся к развитию системы мирового закона и мирового порядка, построенного на транснациональном федеральном правлении... грядет истинная революция».

Под воздействием таких идей в 1975 г. не мало и не много, а треть сенаторов и 20 членов Палаты представителей Конгресса США подписали «Декларацию независимости», написанную известным историком международных отношений Г. Коммаджером. Его главная идея состояла в объединении усилий демократического ядра мирового сообщества наций (читай: западные демократии) для создания нового мирового порядка как управляемой международной системы, лишенной такой обузы, как национальные суверенитеты.

В 1980‑е гг. число организованных адептов мирового порядка уже не поддается подсчету — от «Граждан планеты за мир» до «Мировой ассоциации за всемирную федерацию» со штаб–квартирой в Амстердаме, аккредитированную при ООН. Явно желая упредить хаос в мировой системе в случае распада социалистической системы и попытки Москвы во что бы то ни стало сохранить контроль в Восточной Европе, за два года до падения Берлинской стены фундация Рокфеллера опубликовала доклад «Тайная конституция и необходимость конституционного изменения», где уже почти прямо говорилось о национализме как серьезной общественной болезни.

Многолетний глава упомянутого выше Совета внешней политики США — Джон Мак–Клой заговорил о некоем мировом правлении, так представляя его функции в условиях глобализации: «Высказывания о глобальном правлении могут быть хорошо документированы, однако в конце XX в. они уже не представляются традиционным заговором в привычном понимании, т. е. в виде подпольного собрания злых людей за закрытыми дверями. Это, скорее, действующее звено одинаково мыслящих высокопоставленных лиц для осуществления общей цели».

В условиях все более очевидной неуправляемости мира после распада СССР и социалистической системы в Америке заговорили о мировом порядке больше в контексте единой мировой системы. Президент все того же Совета Л. Гелб в ходе политического шоу даже сказал своему собеседнику: «Ты вынуждаешь меня говорить о новом мировом порядке! Я говорю о нем всегда. Теперь существует один мир!».

6 февраля 1991 г. датируется попытка Дж. Буша–старшего вписать новый мировой порядок в рамки миротворческой функции ООН. Постепенно становится ясно, что идея этого американского президента состояла в том, чтобы установить жесткий американский контроль над мировыми процессами, придав им нужный Западу в целом вектор. Речь шла о том, чтобы максимально воспользоваться статусом единой глобальной державы. 20 июля 1992 г. журнал «Тайм» публикует статью первого заместителя госсекретаря С. Тэлботта «Рождение глобальной нации», в которой уже окончательно ставит идеологический крест на всех известных мировых системах, строившихся на приоритете государственности. Дипломат предлагает человечеству поддержать американский вариант международных отношений, отвергающий приоритет государственных интересов. Характерно, что за эту публикацию Тэлботт был удостоен международной премии Нормана Казинса за вклад в дело создания мирового правления, однако при ее получении сделал заявление о том, что такой премии больше заслужил М. Горбачев.

Изложенное выше видение В. Вильсона нашло свое формализированное выражение также под влиянием определенной самоуверенности США после победы в «холодной войне». Имеется в виду Многостороннее соглашение об инвестициях (Multilateral Agreement on Investment). В нем под давлением ведущих ТНК устанавливались единые правила инвестиций, которыми руководствуются развитые государства Запада.

Однако, несмотря на все усилия США, мир в начале XXI в. не стал более управляемым. Более того, с каждым последующим шагом США в направлении установления своего контроля над происходящими в мире процессами американское руководство ощущало всплески ожесточенного сопротивления. Для доказательства своей правоты американцам понадобилось адекватное, с их точки зрения, объяснение логики своего доминирования в мире. Соответствующим аргументом поначалу казался эффект господствующего участия в разрешении балканской проблемы. Однако излишняя самостоятельность американского руководства уже тогда вызвала сопротивление в мировом сообществе, а также определенную настороженность в рядах европейских союзников США. Ответ с их стороны последовал почти незамедлительно в рамках постоянной стратегии распространения демократии там, где, по мнению Вашингтона, с нею существуют серьезные проблемы. Вспышка международного терроризма дала американцам возможность усилить это направление. Один за другим продуцируются списки государств, отнесенных Америкой к т. наз. оси зла. Ядром сопротивления мировому порядку по-американски стал специфический цивилизационный очаг на Ближнем Востоке.

Типы развития Западной цивилизации (С. JI. Удовик)

В настоящее время в Западном мире можно условно выделить пять социально–экономических моделей:

1.  Англосаксонская либеральная модель названа по одноименнной европейско–американско–австралийской общности. Сюда входят США, в значительной степени Великобритания, Канада и Австралия с Новой Зеландией.

Модель, в первую очередь это относится к США, отличается относительно низким уровнем социального страхования наряду с развитой системой частной благотворительности. Государство выступает в роли «последнего убежища» для граждан, не сумевших вписаться в либеральную экономику. Модель характерна высоким показателем в неравенстве доходов самых высокооплачиваемых и самых низкооплачиваемых слоев населения.

2.  Скандинавская модель. Характерна для северо–европейских стран. Отличается консенсусом между капиталом, профсоюзами и государством. Государство проводит эффективную политику занятости, особое внимание уделяет техническим и технологическим изменениям, рационализации общественной жизни и модернизации экономики.

3.  Корпоративная модель Бисмарка. Получила распространение среди германской общности. Еще ее называют «рейнским капитализмом». Наиболее яркий представитель — Германия. В ее экономике особую роль играют банки, находящиеся под контролем государства. Суть ее — в тесном переплетении банковского и промышленного капитала, поскольку все крупные банки и страховые компании владеют значительными пакетами акций промышленных концернов.

Основана на рынке труда, согласованном между занятым населением и профсоюзами, страхующими безработицу, болезни, старость. Профсоюзы участвуют в управлении предприятием. Эти страховые отношения не распространяются на слой населения, не охваченный рынком труда и зависящий лишь от частной благотворительности. Высокая безработица означает, что многие люди выпадают из связанной с постоянной работой схемы вознаграждений.

4.  Французская модель. Ключевое слово — солидарность, т. е., все должны скинуться в общественный котел, в первую очередь и больше всех — богатые. Перераспределение осуществляется в пользу наиболее обездоленных слоев населения. Социалистка М. Орби так выразила суть этой политики: «Рынку чужды такие ценности, как солидарность и справедливость, и их обязано обеспечивать государство, гарант равенства прав»[30]. Поэтому во Франции к концу XX в. был самый высокий в Западной Европе уровень налогового бремени — 45,7% ВВП (1999 г.), что сильно сказывается на конкурентоспособности французской экономики. Подсчеты показывают, что работающий француз трудится на государство больше половины года (до 13 июля).

5.  Южноевропейская модель представляет южно–романскую общность Европы. Социальное обеспечение осуществляется гражданскими институтами: церковью, семьей, частной благотворительностью при слабом участии государства в финансировании пенсий и социальных пособий. Модель отличается высоким уровнем безработицы, коррупции и фискальной слабостью.

Если же присмотреться более внимательно, то мы увидим, что по существу западноевропейская цивилизация представлена двумя типами цивилизационного развития: океаническим, к которому относятся, прежде всего, США, а также, в значительной степени, Великобритания, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Ирландия и некоторые другие страны, и европейским, куда входят континентальные страны Западной Европы. Рассмотрим их подробнее.

Океанический тип цивилизационного развития сегодня наиболее ярко представлен США. До конца XIX в. в мировом промышленном производстве лидировала Великобритания. На нее в 1880 г. приходилось 22,9% мирового промышленного производства. К 1900 г. ее обогнали США — их доля достигла 23,6% (а доля Великобритании снизилась до 18,5%). К началу Первой мировой войны США обогнали Великобританию и по среднедушевому доходу, таким образом окончательно перехватив знамя первенства у Великобритании.

Развитию США способствовали те же факторы, которые в свое время вывели Великобританию в лидирующие страны, а именно:

1.  Дух соперничества (конкурентности).

2.  Организованный внутренний рынок с развитой инфраструктурой.

3.  Финансовая сфера.

4.  Ориентация на спрос.

5.  Специализация и разделение труда[31].

Дополнительно можно отметить следующее:

1.  Освоение необъятного рынка Северной Америки и массовая иммиграция активного населения.

2.  Создание монополий, а впоследствии ТНК, что способствовало росту производительности труда.

3.  Изобретение Фордом конвейера и массового производства.

4.  Расширение английской идеи национального долга в глобальных масштабах. Создание мировой валюты — доллара.

5.  Незначительное влияние «культа мертвых» в экономических центрах США, т. е., прошлое в минимальной степени сковывало инициативу нации. Можно даже сказать, что в США родился культ новизны и страсти к изобретательству.

6.  Активное стимулирование спроса и потребления привело к созданию «общества потребления» и культу вещей.

7.  Наилучшим образом среди других стран был организован механизм обновления правящей элиты, что обеспечивает высокую социальную мобильность и является одним из путей осуществления «американской мечты». Этому способствовало изначальное отсутствие аристократии и деспотической власти церкви.

В то же время этой модели присущи резкий контраст между богатыми и бедными и достаточно запущенная система школьного образования. Определенное промежуточное место между США и Европой занимает Канада.

Легко можно объяснить, почему именно США, Канада, Австралия, Новая Зеландия, ЮАР и частично Англия относятся к океаническому цивилизационному типу. Все эти страны сформированы эмигрантами, и их основу составляет маргинальное население, формирующееся под влиянием массовой культуры. В то же время не следует забывать и о консерватизме населения в провинциальных районах США, менталитет которого детально исследован У. Уорнером[32]. В Америке были и маккартизм, и «охота на ведьм». Провинциально–патриархальный быт Америки начал разрушаться в конце 1950‑х гг. и связано это было с индустриализацией и ростом городов, а в 1960‑е гг. произошло разрушение традиций протестантской этики.

Западноевропейский тип цивилизационного развития в значительной мере опирается на традиции «старой Европы». Ядро составляют страны с доминированием католицизма: Франция, Италия, Испания, Португалия. Сюда же можно отнести и Германию, которая постепенно в этой субцивилизации вытесняет с лидирующих позиций Францию. Германия значительно позже была вовлечена в промышленную революцию. В стране в XIX в. доминировали землевладельцы, которые были враждебны к каким-либо переменам в отношении массы безземельного крестьянства и сопротивлялись промышленному развитию. Особенно отсталой была Восточная Германия. Только в 1832 г. от остатков феодальной зависимости были освобождены крестьяне Германии, и лишь после революции 1848 г. ее примеру последовала Австро–Венгрия.

После революции 1848 г. наступила реакция, которая повлекла за собой массовую эмиграцию с германских земель. Фактически, промышленное развитие Германии началось только во второй половине XIX в., ускорилось после объединения Германии. В германском обществе доминировали интересы государства, интеллигенция в основном находилась на государственной службе. В экономической политике господствовал протекционизм и т. наз. государственный социализм, предложенный реакционером Вагенером и поддержанный Бисмарком. Получил распространение лозунг «Германия, Германия превыше всего!». На рубеже XIX–XX вв. чрезвычайно популярным стал Ф. Ницше с его идеей сверхчеловека и новой философией «воли к власти».

Фактически, Германия в своем развитии опиралась на архаическое сознание масс, связанное с культом земли, что нашло отражение не только в названии Германии — Deutschland (немецкая земля), но и в названии родины: Vaterland (земля отцов, отечество). Был реанимирован культ Зигфрида и культ предков. Также мы видим, что в названии страны доминировало мужское начало, в отличие, скажем, от России, где предпочтение отдавалось женскому началу — мать-Земля, Родина–мать.

Возрождались языческие обряды, поскольку основная масса населения сохраняла связи с землей, а идеи христианства, в сравнении с более передовой юго–западной частью страны, в значительно меньшей мере были осознаны народными массами. Близкий и понятный населению патернализм оказался плодотворным. Доля Германии в мировом промышленном производстве выросла с 8,5% в 1880 г. до 14,8% в 1913 г.[33]

В желании захватить лидерство в Европе Германия обратилась к своим богам, а в действительности — к фундаментальному пессимизму германской мифологии. «В своей попытке отбросить христианские ценности и восстановить духовные истоки «расы», то есть нордического язычества, нацизм попытался оживить германскую мифологию. Но с точки зрения психоанализа, такая попытка являлась, фактически, приглашением к коллективному самоубийству, так как эсхатон, проповедуемый и ожидаемый древними германцами, был не чем иным, как рагнарёком, то есть катастрофическим концом света, — пишет М. Элиаде. — Тем не менее, поменять христианскую мифологию на нордическую означает сменить богатую на утешения и обещания эсхатологию (так как у христиан «конец света» завершает и в то же самое время возрождает историю) на откровенно пессимистический эсхатон»[34].

Реализация этого мифа оказала влияние на А. Гитлера и, в известном смысле, привела ко Второй мировой войне, которая на некоторое время значительно отбросила Германию назад. И основная причина заключается в культе мертвых, в устремленности в прошлое. Эта эсхатология кладбищенского порядка, который господствует над миром живых, особенно остро проявилась у М. Хайдеггера, который в своих сочинениях, по выражению Б. Маркова, заботливо печется «о смерти как соседке жизни»[35].

Откуда в Германии появился источник энергии развития и какие причины привели к послевоенному «немецкому чуду»? Несомненно, ответ лежит в событиях, связанных с оккупацией Германии Соединенными Штатами и предпринятым последними рядом мер:

1.  План Маршалла, в т. ч. введение специальных прав заимствования (SDR).

2.  Влияние американской администрации и приобретение опыта новой организации труда, что особенно заметно на примере Франкфурта–на–Майне — более американского, чем немецкого города.

3.  В значительной мере отказ от культа прошлого — стремление забыть прошлое и Вторую мировую войну, что позволило нескольким поколениям немцев жить устремлением в будущее.

4.  США обеспечили зонтик безопасности, благодаря чему Германия значительно сократила военные расходы и могла сконцентрировать усилие на достижение экономического лидерства в Европе.

Казалось бы, Соединенными Штатами были созданы все условия для превращения обновленной Германии в локомотив Европы и объединения европейских стран в самостоятельный дееспособный европейский союз под ее лидерством. Однако, как верно подметил З. Бжезинский, «проблема заключается в том, что истинной европейской “Европы” как таковой не существует». И далее этот известный политолог продолжает: «Даже остаточный европейский антиамериканизм, в настоящее время очень слабый, является удивительно циничным: европейцы сетуют по поводу американской «гегемонии», но в то же время чувствуют себя комфортно под ее защитой»[36].

То, на что обратил внимание З. Бжезинский, очень важно: американский созидательный дух, внедренный в послевоенную Европу, к середине 1990‑х гг. фактически угас, чему способствовал и развал СССР, который внушал страх в Западной Европе и заставлял ее страны держаться вместе. Фактически, в активный возраст вступило уже второе поколение, родившееся после войны. И все более сильное влияние на формирование мировоззрения новой Европы начинают оказывать архетипические и ментальные особенности европейской континентальной субцивилизации, уходящей корнями в средневековую Европу.

Франция — культурный лидер Европы, превратилась в «европейскую державу среднего ранга, не более и не менее», — отмечает З. Бжезинский. — Дело объединения Европы все в большей мере поддерживается бюрократической энергией, порождаемой большим организационным аппаратом, созданным Европейским сообществом и его преемником — Европейским Союзом»[37].

Если же подмеченные З. Бжезинским тенденции на политологическом уровне рассмотреть с психоаналитической точки зрения, то мы можем сказать, что бюрократизация Европы и рост в ней коррупции на высших уровнях власти олицетворяют стремление к смерти под воздействием энергии Танатоса.

В Европе растет интерес к своему прошлому. Директор по исследовательской работе в Высшей школе социальных наук (Париж) Пьер Нора говорит о «взрыве памяти», о набирающем силу «интересе к “корням” и генеалогии; памятным мероприятиям и новым музеям; в открытии архивов для публичного доступа и, наконец, в нежной привязанности к тому, что на английском языке называют “heritage” (наследие), а на французском — “patrimoine”». Но Европа приспосабливает свое прошлое к будущему не творчески, а просто начинает копировать и тиражировать его, навязывая его другим. П. Нора далее отмечает: «Проблема, возникающая из–за того, что память становится чем-то священным, заключается в установлении той грани, за которой стремление к освобождению себя превращается в требование к изгнанию другого»[38].

Продуцируя культ предков, культ мертвых, Европа теряет темпы развития, энергию развития, дезинтегрируется и все больше превращается в зажиточное, но нежизнеспособное объединение. Это нарастающее противоречие между тем, какой Европа хочет себя видеть, и тем, во что она превращается, готовит почву для будущих конфликтов между двумя субцивилизациями — англосаксонской океанической и европейской континентальной.

Таблица 1. Сравнение западноевропейских субцивилизаций

Англосаксонская (океаническая)

Европейская (континентальная)

Направленность в будущее

Культ прошлого

Короткая национальная память

Крайне долгая национальная память

Свобода

Порядок

Оптимистический взгляд на мир

Пессимистический взгляд на мир

Прогресс в области информатизации — невидимого продукта

Прогресс в области техники — видимого продукта

Прецедентное право

Римское право

Дружелюбие и расчетливость

Замкнутость

Склонность к командной работе

Склонность к индивидуальной работе

Подвижность во всех направлениях

Приземленность

Несомненно, что эти две западные субцивилизации оказывали друг на друга огромное влияние, прежде всего в сфере демократизации социальной жизни. Однако их следует различать принципиально. Если постараться вычленить у них основы, мы увидим, что на базовом уровне у них существуют кардинальные отличия, как представлено в табл.1.

Поскольку в развитии цивилизаций основную роль играют элиты, мы предлагаем обратить внимание на различие элит между англосаксонской и континентальной европейской субцивилизациями, воспользовавшись табл.2, взятой из исследования Г. Кана и А. Винера[39] с тем уточнением, что американцы в ней символизируют англосаксонскую цивилизацию, а современные европейцы — континентальную Европу, за исключением скандинавских стран, которые представляют особый субэтнос.

Наличие маскулинной (мужской) доминанты на Западе приводит к насильному навязыванию своих идеалов представителям других рас и народов. Центральный образ западноевропейской литературы — амбициозный и пренебрегающий другими Фауст — лучшим образом олицетворяет растущее Эго новоевропейской цивилизации. В качестве примера такого маскулинного подхода элиты можно привести высокообразованного и демократичного министра иностранных дел Британии А. Идена, который настаивал на бомбардировке второстепенных, с военной точки зрения, городов Германии с населением менее 150 тыс. человек. Он говорил: «Я — за бомбардировку районов рабочего населения в Германии Я последователь Кромвеля, я верю в “пролитие крови во имя Бога”»[40].

Таблица 2. Сравнение элит в англосаксонской океанической европейской (континентальной) цивилизациях

Характеристики

Римляне и американцы

Древние греки и современные европейцы

Власть вызывает

Уважение

Подозрительность

Высшая политическая сила

Господство закона

Личность

Большинство великих людей вызывают

Восхищение

Очернение

Индивидуализм

Второстепенное качество

Неукрощенный

Народные массы являются

«Гражданами»

«Варварами» или «рабами»

Образованные иностранцы вызывают

Легкое благоговение

Приятное удивление

Образ героя

Пуританин, добродетельный, непреклонный, консервативный, преданный долгу (Джордж Вашингтон, Катон Старший)

Безрассудно смелый, непредсказуемый, победитель мужчин и женщин (Одиссей, Наполеон)

Сферы наибольших умений

Техника; гражданская и военная организация

Теоретическая; философия, чистая наука, искусства

Наиболее слабые стороны

Теоретические знания по сравнению с прикладными

Сплоченность, сотрудничество

Дилетантство

Не признается

Качество джентльмена

Отношение к другим культурам

Признательность

Презрение

Досуг

Порок

Цель

Амбиции других

Высоко оцениваются, если они не несут угрозы Республике

Несут угрозу собственным амбициям, потому не одобряются

Такое же отношение к другим, не европейским и не «цивилизованным» народам мы наблюдали и позже, что особенно ярко проявилось в бомбардировке Белграда — европейского, но православного, славянского города.

Культ Героя на Западе отодвигает женщину на второй план. Даже феминистическое движение там идет по маскулинному пути. То же самое можно сказать и в отношении инфантильности. Если, с одной стороны, инфантильная личность нуждается в покровительстве авторитарной персоны, то, с другой — сохранение детского восприятия способствует при создании соответствующих условий творческому прорыву и решению проблем нестандартными методами.

Процесс индивидуации, по К. Юнгу, заключается в conjunction (соединении) маскулинного и фемининного типов мышления, что приводит к появлению качественно нового типа восприятия реальности. Оптимальным является синтез этих качеств в одной личности и в одном обществе, т. е., то, что К. Юнг называл Самостью. В действительности, процент таких самоактуализировавшихся личностей, в соответствии с пирамидой А. Маслоу, в западном обществе растет, этот слой населения получил название постиндустриального общества. По А. Маслоу, развитие личности идет в направлении от поиска средств к существованию через ориентацию на внешний мир к ориентации на мир внутренний[41].

Однако мы должны обратить внимание и на деструктивные тенденции, набирающие силу в Западной Европе. Параллельно с ростом количества самоактуализировавшихся личностей еще более быстрыми темпами растет число людей с различного рода психогенными нарушениями. Слияние маскулинного и фемининного (в психическом плане) замещается их смешением в физическом мире, что приводит к росту гомосексуализма, лесбиянства, бисексуализма и трансвестизма. То есть, фактически, происходит деградация общества, потеря половых признаков и обезличивание. Особенную опасность представляет то, что эта крайне негативная тенденция популяризируется и превозносится как великое достижение прав человека, вплоть до разрешения в ряде стран Европы однополых браков. Конечно, такие тенденции не только противоречат Библии, но и вызывают яростное отторжение со стороны других цивилизаций.

Рассмотренная методика анализа справедлива исключительно для христианской цивилизации. Для индусской и исламской цивилизаций характерным является как раз движение от мира внутреннего к миру внешнему, материальному и рациональному, а для конфуцианской — стремление находиться в балансе между этими мирами. И здесь стоит отдельно остановиться на религиозно–духовном факторе.

В западноевропейской субцивилизации расширение «Я» происходило в пространственной перспективе, что можно проследить по развитию западноевропейской живописи — великолепному свидетелю развития ментальности западного человека.

Сначала средневековое европейское искусство точно следовало канонизированным образцам. Первым отошел от канона Никколо Пизано (1220/25–1278/84). Он приходит к ощущению объемности фигуры. Его последователь Арнольфо ди Камбио (ок. 1246 — ок. 1310) первым создал статую умершего, наделенную портретными чертами! Живописец Каваллини (ок. 1250–1330) пытается создать иллюзию объемности тел, прибегая для этого к сильной светотеневой лепке.

Следующий прорыв в искусстве сделал Джотто (ок. 1276–1337). Он ввел в живопись (хотя еще в самой зачаточной форме) ощущение реального пространства и реального предмета. «Его фигуры объемны, они четко вылеплены светотенью. Для этих пластически осязаемых фигур живописец создает пространство, в котором они могут пребывать и двигаться. Хотя это пространство построено не по правилам оптической перспективы, Джотто интуитивно схватывает впечатление глубины и трехмерности, — пишет М. Я. Либман. — Цвет у Джотто подчиняется светотеневой лепке. Он теряет свое символическое и орнаментальное значение, чтобы способствовать выявлению объемов»[42].

Донателло (1386–1466) делает попытку отделить статую от стены и создать скульптуру, рассчитанную на восприятие при круговом осмотре. Его «Давид» (1430 г.) основан на тщательных обмерах, но предполагает лишь основные точки зрения: анфас, профиль, сзади. И только через сто лет Микеланджело изваял первые статуи, рассчитанные на создание объемного образа при постепенной смене точек зрения при обходе.

В живописи стереометрические чертежи появляются у Учелло (1397–1475). Мазаччо создает фреску «Троица» (между 1423–1428) с точно выстроенной перспективой. Дальнейшие успехи в области живописи связаны с Пьеро делла Франческо (1416/20–1492), который к концу жизни написал два трактата: «О живописной перспективе» и «Книга о пяти правильных телах». Фактически, появление перспективы в живописи подготовило сознание европейца к техническому прорыву в физическом мире. И этот факт нельзя недооценивать!

К концу XV в. художники начали заниматься и анатомическими исследованиями. Огромную роль в развитии живописи сыграло и масло. Это изобретение приписывают знаменитому Яну ван Эйку. Развитие изображения видимого мира достигло апогея в XVII–XVIII вв. Отметим отчетливо наблюдаемый переход творческого поиска европейской субцивилизации в направлении технического воплощения объемных форм в материальном мире, начало чему положил Леонардо да Винчи (1452–1519), а переломный этап наступил в XVIII в., когда промышленная революция подхватила эстафету у иллюзионной живописи, и европейцы продолжили осваивать пространство не на холсте, а в реальности. Любопытные аналогии прослеживаются и между революцией в физике на рубеже XX в. и революцией в живописи в тот же период.

В отличие от Запада развитие Русской православной цивилизации шло по пути расширения «Я» в духовной сфере, что великолепно видно по развитию иконописи, достигшей расцвета в творчестве Андрея Рублева (1370–1430). Антипространственность русской иконы усиливает направленность в горние сферы.

Иконостас, отделявший алтарь от корабля, в православных храмах выполнял роль границы между двумя мирами — вневременным и временным. Храм представлял литургическое пространство, символически включающее все мироздание, а иконостас — становление церкви во времени и ее жизнь вплоть до увенчания парусией.

В центре верхнего ряда обычно помешался образ Троицы, символизировавший первое откровение триединого Бога. Знаменитую «Троицу» (ок. 1411) А. Рублев создал в память Сергия Радонежского, для которого она была символом мира и согласия. В основу композиции своей иконы А. Рублев положил круг — символ солнца, света и любви. Дерево символизирует древо жизни, древо вечности, светозарные палаты — это символ Христа–Домостроителя и символ безмолвия, гора — это образ «восхищения духа».

В. Н. Лазарев пишет, что содержание иконы не только символично — «в ней оказалась воплощенной ... страстная мечта лучших русских людей о том социальном мире и согласии, которые они тщетно искали в современной им действительности». В этой иконе: «Телесное начало не приносится в жертву духовному, а целиком с ним сливается <...> Положив в основу круг, геометрическую, а не стереометрическую фигуру, Рублев тем самым подчинил композицию плоскости иконной доски <...> Если бы фигуры были более объемными, а пространство более глубоким, то гармония оказалась бы тотчас же нарушенной. Именно потому, что Рублев трактует свои фигуры чисто силуэтно и делает линию и цветовое пятно главными средствами художественного выражения, ему удается сохранить тот плоскостный ритм, который всегда так привлекал русских иконописцев и благодаря которому его композиция обладает такой удивительной легкостью»[43].

Но самым важным в ней является колорит. Это чистая ляпис–лазурь, темно–вишневые, серебристо–лиловые, серебристо–зеленые, золотисто–желтые цвета. Тень у Рублева почти отсутствует. Фон иконы был золотой, сейчас практически утраченный.

Все это вместе создавало такой настрой, такую просветленность и внутреннюю напряженность, которые способствовали душевной экзальтации и воспарению в миры иные — те, что лежат за алтарем.

Отличия между европейскими субцивилизациями лежат и в предпочтении, отдаваемом технике живописи. Этому вопросу большое внимание уделял П. Флоренский. Он писал, что гравюра «опирается на рассудочность, конструируя образ предметов из элементов, не имеющих с элементами предмета ничего общего, из комбинаций рассудочных «да» или «нет». Гравюра есть схема образа, построенная на основании только законов логики: тождество, противоречия, исключенного третьего»[44]. Гравюра получила очень широкое распространение в протестантском мире.

В отличие от гравюры масляная живопись «есть проявление чувственности», а «икона может быть мастерства высокого и невысокого, но в основе ее непременно лежит подлинное восприятие потустороннего, подлинный духовный опыт. Тот опыт может быть впервые закреплен в данной иконе так, что она есть впервые возвещаемое откровение бывшего опыта». «На иконе, как и вообще в церковной культуре, конструируется то, что не дано чувственному опыту и чего, следовательно, хотя бы схему, мы нуждаемся наглядно представить себе, тогда как протестантская культура, оставляя даже неупомянутым мир невидимый, обращает в схему данное человеку в прямом опыте»[45]. Любопытно, что масляная живопись достигла расцвета именно в католических странах.

П. Флоренский обращает внимание и на такое существенное различие между картиной и иконой. Если в картине воплощается индивидуальность художника, то в иконе непременно подразумевается соборность, главное в ней — «незамутненность соборно передаваемой истины». Поэтому так трудно идентифицировать иконописцев.

Таким образом, в рамках христианства его течения отдавали предпочтение различным аспектам человеческого бытия. Не занимаясь критикой и анализом конфессий и изучением исторических условий их происхождения, основное внимание обратим на их характерные особенности. Профессор Рейнхард–Теле из Института конфессиеведения так характеризует различные христианские конфессии:

«Православие: гармония церкви и государства;

Католицизм: социальная миссия церкви;

Лютеранская церковь: учение «двух царств»;

Реформаторская церковь: примат модели верховенства

Иисуса Христа над государством»[46].

К этому можно добавить и отличия в структуре (см. также табл. 3, 4):

Таблица 3. Особенности христианских субцивилизаций

Параметры

Англосаксонская (океаническая)

Западноевропейская (континентальная)

Восточно православная (Россия)

Восточноевропейская (в т. ч. западноправославная)

Отношение к жизни

Эрос

Танатос

Трансцедентальное

Трансцедентальное, Танатос

Тип сознания у общества

Маргинальный

Маскулинный

Фемининный

Фемининный

Тип сознания у элиты

Маскулинный

Обезличенный

Маскулинный

Фемининный

Наличие Эгокомплекса у общества

Инфантильное

Преодолен

Инфантильное

Инфантильное

Наличие Эгокомплекса у элиты

Преодолен

Инфантильная

Преодолен

Инфантильная

Социальный тип элиты

Городская/буржуазная

Городская/аристократическая

Городская/разночинная

Мелкобуржуазная/деревенская

Психологический тип общества

Экстравертное

Интровертное

Экстравертное

Интровертное

Время

Физическое

Литургическое

Мифическое

Социальное/циклическое

Отношение к религии

Овладение физическим миром, вера в законы Природы, рационализм

Расширение в мире материальном, подчиняющемся воле Творца; подчинение сердца уму

Ориентация на соборное спасение и соборное восприятие Благодати; подчинение ума сердцу, борьба с любомудрием

Ориентация на индивидуальное спасение мистическое созерцательное направление; подчинение плоти и духа закономерностям природы, софийность

Целеустановка

Стремление решать материальные сверхпроблемы, разрабатывать сверхпроекты

Решение конкретных проблем, разработка и воплощение прикладных идей

Стремление стать над бытием, решать духовные сверхпроблемы, разрабатывать сверхидеи

Стремление войти внутрь бытия, раствориться в нем, приспособиться к среде существования

Таблица 4. Отношение к религии и целеустановки христианских субцивилизаций

Параметры

Англосаксонская (океаническая)

Западноевропейская (континентальная)

Восточноправославная (Россия)

Восточноевропейская (в т. ч. западноправославная)

Отношение к религии

Овладение физическим миром, вера в законы Природы, рационализм

Расширение в мире материальном, подчиняющемся воле Творца; подчинение сердца уму

Ориентация на соборное спасение и соборное восприятие Благодати; подчинение ума сердцу, борьба с любомудрием

Ориентация на индивидуальное спасение мистическое созерцательное направление; подчинение плоти и духа закономерностям природы, софийность

Целеустановка

Стремление решать материальные сверхпроблемы, разрабатывать сверхпроекты

Решение конкретных проблем, разработка и воплощение прикладных идей

Стремление стать над бытием, решать духовные сверхпроблемы, разрабатывать сверхидеи

Стремление войти внутрь бытия, раствориться в нем, приспособиться к среде существования

1. Католицизм — строго иерархическая структура. Решающий шаг для внедрения верховенства пап совершил Григорий VII в своем «Диктате папы» (1075 г.), где он провозгласил: «Лишь римский епископ может быть по праву назван вселенским... Единственно его имя должно провозглашаться во всех церквах... тот, кто не принадлежит римской Церкви, не может считаться католиком».

2. Православие — соборная структура. Равные автокефальные Церквисестры, каждая из которых, не нарушая базовых канонов, адаптируется к местным условиям. Они находятся в тесной связи и объединяются в Соборе — высшем органе православной Церкви.

3. Протестантизм — состоит из структур, приближенных к личности, последняя сама вступает в отношение с Богом, основополагаясь на Библии — единственной непогрешимой меры веры и жизни. Для координации деятельности пасторов и распространения христианских идей образовано «Всемирное евангелическое братство» и другие организации и богословские институты. В 1973 г. в Лейенберге представители протестантских Церквей Европы подписали договор о церковном сообществе и обязались вести теологические беседы о существующих различиях в учениях. Это сообщество открыло дорогу лютеранским, реформированным и союзным Церквам к сообществу кафедр и евхаристическому единству.

Необходимо отметить, что сегодня из–за взаимопроникновения и взаимовлияния различных ветвей христианства эти доминанты размыты, и среди представителей любой из его конфессий можно обнаружить социальные слои, репрезентирующие качества другой.

Информационализация ведущих стран Запада (О. Б. Шевчук)

В течение последних десятилетий в ведущих странах мир–системного ядра состоялась информационализация всех сфер жизни, в первую очередь — экономики. Это, прежде всего, было обусловлено стремительным прогрессом в области информационных технологий, где возрастание качества товаров объединялось с увеличением их выпуска и снижением цены на компьютерную технику. В условиях, когда с 1980 по 1995 г. объем памяти стандартного персонального компьютера вырос более чем в 250 раз, его цена в расчете на единицу памяти жесткого диска упала между 1983 и 1995 гг. более чем в 1800 раз, а затраты на копирование информации за приблизительно одно и то же время сократились почти в 600 раз[47].

Это, как и общая трансформация экономической системы наиболее развитых стран в постиндустриальную эпоху, имело важные последствия, в частности, в социальной сфере. Эмпирические наблюдения над эволюцией занятости в странах «большой семерки», как она происходила в 80 — первой половине 90‑х гг. XX ст., позволили М. Кастельсу выявить фундаментальные черты, присущие информациональному обществу как такому[48]. Это:

•  вытеснение занятости в сельском хозяйстве;

•  постоянное сокращение традиционной промышленной занятости;

•  развитие услуг производителям и социальных услуг, с акцентом на деловые услуги в первой категории и услуги здравоохранения во второй группе;

•  возрастание диверсификации сферы услуг как источника рабочих мест;

•  формирование пролетариата «белых воротничков», состоящего из конторских служащих и работников торговли;

•  относительная стабильность существующей доли занятости в розничной торговле;

•  одновременное возрастание на верхнем и нижнем уровнях профессиональной структуры;

•  относительная модернизация профессиональной структуры во времени, с более высоким возрастанием доли занятости, требующей высшей квалификации и высокого уровня образования, по сравнению с ростом категорий низшего уровня.

Эти черты обуславливаются современной информационно–технологической парадигмой. Как отмечал К. Фримен, техно–экономической парадигмой является концентрация взаимосвязанных технических, организационных и менеджерских инноваций, преимущества которых следует искать не только в новом диапазоне продуктов и систем, но более всего в динамике относительной структуры затрат на всевозможные вложения в производство. Современное изменение парадигмы может рассматриваться как отход от технологии, основанной главным образом на вложении дешевой энергии, к технологии, базирующейся преимущественно на дешевых вложениях информации, связанных с успехами в микроэлектронике и телекоммуникационной технологии[49]. Эта парадигма является общей для всех развитых стран мир–системного ядра.

Тем не менее, анализ эволюции экономики и структуры занятости в странах «большой семерки» демонстрирует существенные отличия в тенденциях развития ведущих стран мира. По мнению М. Кастельса, можно предложить две базовые модели[50].

1.  «Модель экономики услуг» представлена США, Великобританией и Канадой. Ей присуще быстрое вытеснение промышленной занятости после 1970 г. в соответствии с ускорением темпов движения в сторону информационализма. Устранив почти всю сельскохозяйственную занятость, эта модель делает акцент на новой структуре занятости, где дифференциация среди разных видов деятельности в сфере услуг становится ключевым элементом при анализе социальной структуры. В этой модели ударение делается скорее на услуги по управлению капиталом, чем на услуги производителям, а также продолжается расширение сектора социальных услуг в соответствии со стремительным ростом количества рабочих мест в сфере здравоохранения и, в меньшей степени, в области образования. Ей также присуще расширение управленческой занятости, которая включает значительное количество менеджеров среднего уровня.

2.  «Модель индустриального производства» наглядно репрезентована Японией и в значительной степени Германией. Здесь также сокращается занятость в промышленности, но эти страны продолжают поддерживать ее на относительно высоком уровне (около четверти рабочей силы), позволяющем шаг за шагом перестраивать производственную деятельность в соответствии с новой социотехнической парадигмой. Эта модель предусматривает сокращение рабочей силы в промышленности при одновременном укреплении промышленной деятельности. Услуги производителям здесь играют большую роль, чем финансовые услуги, и более непосредственно связаны с промышленными фирмами. Это не означает, что финансовая деятельность не является важной для Японии и Германии. Тем не менее, хотя финансовые услуги действительно важные и их значение увеличивается в обеих этих странах, основной объем возрастания услуг приходится на услуги компаниям и социальные услуги.

В Японии, по сравнению с Германией и, тем более, другими развитыми странами, отмечается своя специфика. Здесь наблюдается значительно более низкий уровень занятости в сфере предоставления социальных услуг, чем в других странах информационального уровня развития. Это, наверное, связано со структурой японской семьи и интернализацией некоторых социальных услуг в структуре фирмы, которая определяется культурной и институциональной спецификой Страны восходящего солнца. В послевоенные года Япония, как и западноевропейские государства, отпускала цены постепенно, а дорогу импорту на свой рынок открывала крайне неохотно, лишь по мере повышения конкурентоспособности собственных товаров и восстановления производственных мощностей. При этом японское (как и немецкое) ‘“экономическое чудо” не было связано ни со сплошной либерализацией экономики, ни с обвальной приватизацией, ни со свободной конвертируемостью национальной валюты. В обеих странах продолжительное время действовало много внешнеторговых ограничений[51].

Интересно, что Япония и Германия, демонстрировавшие высочайшие темпы экономического роста в 70–80‑х гг. XX в., в конце его были странами с наибольшей (в рамках «большой семерки») занятостью в промышленности, с наиболее низким соотношением между занятостью в сфере услуг и обработки информации, с одной стороны, и промышленностью и товарными операциями — с другой. При этом Японии (которая демонстрировала наиболее быстрый рост производительности труда) были присуши наиболее низкие темпы роста информационной занятости.

Опираясь на такие данные, М. Кастельс выдвигает идею о том, что информационализация наиболее продуктивна тогда, когда она вмонтирована в материальное производство и (или) сферу товарных операций, а не выделена (как, прежде всего, в США) в отдельный вид деятельности в системе разделения труда. Из того, что информация выступает определяющим компонентом функционирования современной экономики наиболее развитых стран, вовсе не следует, что со временем большая часть рабочих мест будет находиться в сфере обработки информации. Возрастание занятости в информационной сфере происходит значительно медленнее, чем в сфере услуг[52].

Близость той или иной развитой страны к одной из этих моделей определяется не степенью развития информационализма, а ее местом в глобальном разделении труда. Структура занятости в Соединенных Штатах и Японии отражает не степень продвижения по «информациональной шкале», а разные формы адаптации стран к глобальной экономике. Тот факт, что доля промышленных рабочих является относительно низкой, тогда как процент менеджеров довольно высоким, частично объясняется передачей американскими фирмами промышленного производства в менее развитые страны со значительно более низким уровнем заработной платы, чем в информационализированном мир–системном ядре. Вместе с тем, в США происходит концентрация менеджмента и обработки информации за счет производства, которое стимулируется в странах полупериферии и периферии наиболее развитых государств американским потреблением их продукции. Это, разумеется, непосредственно определяется и концентрацией в США огромного объема мировых валютно–финансовых ресурсов.

По сравнению с двумя рассмотренными типами информационального общества Франция находится в промежуточном положении, несколько склоняясь к «модели экономики услуг», но при сохранении относительно сильной промышленной базы с акцентом как на производственные, так и на социальные услуги. В условиях теснейшей взаимосвязи между немецкой и французской экономиками, как и их обеих, с экономикой стран Бенилюкса (Бельгия, Нидерланды, Люксембург) в границах Европейского Союза они взаимодополняют друг друга. Спецификой экономики Италии является высокий уровень самозанятых, составляющих четверть трудоспособного населения, при плотной сети мелких и средних фирм, хорошо приспособленных к непостоянным условиям глобальной экономики.

При этом разные способы адаптации отдельных, в том числе и наиболее развитых стран к глобальной экономике определяются не только разной институциональной средой и собственно экономическими условиями, но и различной политикой правительств и стратегиями фирм, имеющих социокультурную природу, глубоко укоренившуюся в цивилизационные основания соответствующих обществ.

Сказанное позволяет сделать вывод о том, что информациональная экономика, как и соответствующий ей тип общества, приобретает существенно различный вид в ведущих центрах мир–системного ядра, в частности, в Северной Америке, Западной Европе и Японии, притом, что как между США и Канадой, так и, тем более, между Великобританией, Германией, Францией, Италией и другими развитыми странами Европы, вышедшими на уровень информационального общества, наблюдаются свои существенные отличия, не в последнюю очередь обусловленные их социокультурной природой. В частности, необходимо учитывать активную позицию государства и важную роль правительства, осуществляющих (но в разных случаях используя различные механизмы) влияние на структуру и динамику развития новой экономики, кое-где существенным образом влияя на структуру глобальной экономики[53].

Следует подчеркнуть, что роль государства в экономическом развитии ведущих стран мира, и не только дальневосточных, а и западных, всегда была и остается чрезвычайно значительной. Хорошо известны всесторонняя поддержка правительствами Великобритании национальных компаний, прежде всего ориентированных на заморскую торговлю, увлечение и расширение колоний; протекционалистские мероприятия во Франции не только при Наполеоне I и Наполеоне III, но и в течение почти всего двухсотлетнего правления Бурбонов, равно как и создание в то время государством королевских мануфактур; политика «континентальной блокады» Англии, какую Наполеон I осуществлял не только ради подрыва экономики своего врага, но и для закрепления на рынках Европы товаров французского производства; жесткий протекционализм в созданной О. Бисмарком Германской империи, не говоря уже о практике фашистской Италии, нацистской Германии или франкистской Испании.

Не лишним будет припомнить также, что, как показал в свое время Д. Норт[54], на Западе не самоустранение государства от регуляции социально–экономических отношений, а именно его активное вмешательство (путем создания надлежащей законодательной базы, эффективных судебных органов и т. п.) стало решающим фактором в организации экономической деятельности свободных индивидуальных агентов на рыночных основаниях. Это, тем более, относится и к современным передовым дальневосточным странам.

Между тем, в разных центрах мир–систем ного ядра, притом, что в каждом из них сегодня имеем дело с соединением рыночных и государственных регуляторов, ситуация является довольно отличительной. В особенности это касается Западно–Североатлантического, Североамериканско–Западноевропейского и Японско–Дальневосточного цивилизационных регионов[55]. Поэтому теперь нам следует рассмотреть состояние и особенности информационной экономики в ее связи с центром мир–системного ядра.

Начнем с Северной Америки и единственной на сегодняшний день мировой сверхдержавы — Соединенных Штатов. Вопреки громким заявлениям относительно преимуществ либерализации и невмешательства государства в экономическую жизнь, в своей внутренней политике США придерживаются другой позиции. Государство активно вмешивается в информационно–технологический и экономический процесс страны, поддерживает, стимулирует и направляет его ход в соответствии с собственными потребностями и задачами.

Хорошо известно, что правительство Соединенных Штатов поддерживало проекты технологического развития американских компаний и влияло на деловую сферу с целью помощи последним, руководствуясь соображениями государственной безопасности. В частности, это происходило ради защиты американской микроэлектронной промышленности от конкуренции со стороны японских фирм и мотивировалось тем, что в противном случае Япония может установить контроль над стратегическими военными ресурсами страны[56]. Вместе с тем американские корпорации (например, такой информационно–технологический гигант, как IBM), кое-где даже вопреки собственному желанию, вынуждены были действовать по указаниям своего правительства в деле ограничения торговли с отдельными странами в соответствии с установками внешней политики США.

На начальной стадии информационно–технологической революции, в 40–60‑х гг. XX в., военные контракты и технологические инициативы Министерства обороны США играли ведущую роль. Главный источник открытий в электронике (Bell Laboratories) играл роль общенационального учреждения, а его родительская компания (ATT) пользовалась установленной правительством Соединенных Штатов монополией в сфере телекоммуникаций.

При этом значительная часть ее средств, которые расходовались на научно–технические исследования, поступала от федерального правительства. В свою очередь, последнее, начиная с 1950‑х гг., фактически принуждало ATT распространять технологические открытия по стране в целом[57].

Более того, ориентированная сначала на ультралибералистскую экономическую доктрину, администрация Р. Рейгана, осознав масштабы угрозы со стороны японских конкурентов, имевших государственную поддержку, изменила свою экономическую позицию. Министерство обороны США, с целью поддержания программ в электронной промышленности и учитывая интересы национальной безопасности, предоставило мощную финансовую помощь SEMATECH, консорциума американских электронных компаний. Федеральное правительство приложило все усилия для объединения больших корпораций в деле сотрудничества в области микроэлектроники[58]. Без мощного финансирования и защиты рынков со стороны государства они бы не выжили. И вдобавок на начальной стадии развития электронной промышленности США, в 50–60‑х гг. XX в., основной объем ее продукции шел на удовлетворение военных потребностей и космических программ[59].

По заказу Министерства обороны США и в тесном взаимодействии с DARPA, его исследовательским агентством, над программами, приведшими к фундаментальным научно–технологическим прорывам, в течение многих десятилетий работали и работают сегодня Массачусетский технологический институт, университеты Гарварда, Стенфорда и Беркли, Калифорнийский университет в Лос–Анджелесе, Чикагский университет, университет Джона Гопкинса и такие национальные лаборатории вооружений, как Ливермор, Лос–Аламос, Сандиа и Линкольн.

Следует также помнить, что мировая система Интернет вышла из недр Министерства обороны США, стремившегося воспрепятствовать разрушению американской системы коммуникаций в случае советского ядерного удара. Ее прототип — ARPANET, информационная сеть, созданная этим же министерством, стала основой глобальной электронно–коммуникационной сети. При этом DARPA играло в США роль, сходную с ролью MITI в технологическом развитии Японии. Оно, в частности, принимало участие в проектировании и начальном финансировании Интернета[60]. Таким образом, в Соединенных Штатах, как и во всех других странах, именно государство было инициатором и основным спонсором информационно–технологической революции.

Подобным образом, и даже в большей степени, и во Франции именно государством было инициировано создание информационной системы Minitel. Но эти две информационные системы принципиально отличались между собой природой, местом в мире и намерениями названных стран. В обоих случаях провозглашалась цель создания информационной надэффективной сети. Но если Интернет был изначально ориентирован на военные цели, а потом приобрел планетарные масштабы, то Minitel была ориентирована на внутреннее, французское, пользование. Как пишет Л. Шеер: «На одной стороне — потеря корня и фантастика генерализованных связей, игнорирующая границы государств и культур, на второй — электронная версия общинного корня»[61].

Эта сеть (ARPANET) вышла за пределы Министерства обороны США в 1969 г., когда ее открыли для исследовательских центров, которые сотрудничали с этим учреждением. Но ученые начали ее использовать для передачи разнообразнейшей информации и личных разговоров. Тогда доступ к сети был открыт для ученых всех дисциплин и в 1983 г. она раскололась на ARPANET, посвященную научным исследованиям, и ориентированную на военные задачи сеть MILNET. В течение 1980‑х гг. сеть ARPANET бурно развивалась и распространилась на весь мир, получив название ARPAINTERNET, а потом просто INTERNET.

Утверждение Интернета на мировом пространстве происходило при деятельном участии научных, институциональных и персональных сетей США, охватывавших Министерство обороны, Национальный научный фонд, большие университетские исследовательские центры и специализированные научно–технические центры крупных фирм. Государственная инициатива была первичным толчком, а дальнейшее развитие системы Интернет в пределах Соединенных Штатов и вскоре всего мира обязано потребностям и изобретательности отдельных потребителей, государственных учреждений, фирм и частных лиц. Приход персональных компьютеров ускорил этот процесс, сначала в США, а потом и в глобальном масштабе[62].

С начала 1970‑х гг. информационно–технологические инновации все больше начинают стимулироваться рынком[63]. Этот процесс имел место во всех трех центрах мир–системного ядра, но наиболее активно проявил себя в США, где отдельные новаторы все чаще создавали собственные предприятия, оказывая содействие значительному ускорению возникновения и распространения инноваций в этой сфере.

Но государственные программы и тесно связанные с правительством США крупные фирмы не утратили своих позиций. Именно благодаря взаимодействию между макроисследовательскими программами и большими рынками, созданными государством, с одной стороны, и децентрализацией инноваций, стимулируемой культурой технологического творчества и ролевыми моделями достижения быстрого личного успеха, с другой, — новые информационные технологии достигли своего современного расцвета[64].

О стремительной информатизации экономики США ярко свидетельствуют такие данные. В 1991 г. общий объем инвестиций в этой стране на закупку информации и информационных технологий, составив $ 112 млрд, впервые превысил (на $ 5 млрд) общие затраты на промышленные технологии и основные фонды, которые составляли $ 107 млрд[65]. В 1992 г. этот отрыв возрос уже до $ 25 млрд и продолжал возрастать в последующие года[66]. В 1996 г. американские компании только на закупку компьютерной техники выделили 43% всех своих затрат, что более чем вдвое превысило объем любой из других статей их капиталовложений[67].

При этом быстрое увеличение продажи электронно–вычислительной техники обусловило падение цен на нее, что сделало соответствующую продукцию доступной еще большему количеству потребителей. Так, в 1999 г. средняя цена нового компьютера в США впервые составила менее $ 1 тыс., тогда как средний темп удешевления компьютерной техники в течение второй половины 1990‑х гг. составлял от 20 до 30%[68].

Важную роль электронизация играет и в деле повышения эффективности государственного управления в США. Интернет становится основным средством коммуникаций между всеми субъектами общества, что, по утверждениям американских экспертов, является показателем развития «электронной демократии», повышения ответственности граждан и подотчетности им органов власти.

Наиболее передовыми в этом отношении оказались правительства штатов Индиана, Мичиган, Техас, Теннесси, Вашингтон, Калифорния, Нью–Йорк, Пенсильвания, Флорида и Огайо, а среди отстающих — правительства Вайоминга, Алабамы, Нью–Гемпшира и Нью–Мексики. Большие отличия отмечаются и в степени электронизации деятельности разных правительственных органов федерального уровня. Наиболее электронизироваными являются такие ведомства, как Управление пищевых и медицинских продуктов, Министерство сельского хозяйства, Федеральная комиссия по связи, Министерство жилищного и городского развития, Министерство обороны, Министерство образования, Комиссия по безопасности потребительских товаров, Министерство здравоохранения, Управление малого бизнеса, а к наиболее отсталым в этом отношении относятся разные юридические ведомства. В целом же сайты федерального правительства функционируют более эффективно и качественно, чем сайты правительств штатов.

Ведущая мировая финансовая и информационная мощь США, защищая собственных товаропроизводителей, ратует за максимальную либерализацию и открытость мировых рынков. Но, как утверждает М. Кастельс[69], в наше время не существует и в ближайшем будущем не предполагается появление полностью интегрированного, открытого мирового рынка труда, технологии, товаров и услуг до тех пор, пока существуют отдельные сильные государства (как США или Китай и Индия), тем более региональные альянсы (как НАФТА в Северной Америке или Европейский Союз) с правительствами, призванными в условиях глобализации защищать интересы собственных фирм. Наиболее яркие примеры в подтверждение этому находим на востоке Азии (Япония, Южная Корея, Китай). Но и североамериканские (как о том говорилось выше) и тем более европейские компании также систематически получают помощь со стороны своих правительств.

К 1980‑х гг. большая часть британской и французской электронной промышленности была сосредоточена в контролируемых государством телекоммуникациях и оборонительной области[70]. Европейский же Союз, фирмы которого начинали теснить японские и североамериканские конкуренты на мировом рынке новейших технологий, параллельно выдвинул серию технологических программ. Они были направлены на то, чтобы устоять на уровне мировой конкуренции, систематически поддерживая своих ведущих производителей, даже себе в убыток. Но реальных результатов удалось достичь, только когда европейские информационно–технологические компании начали использовать свои значительные ресурсы (значительную долю которых составляли полученные от государства и ЕС средства) для образования альянсов с японскими и американскими компаниями, которые все чаше становятся главными источниками получения ноу–хау в области информационной технологии[71].

Европейские компании систематически получают помощь (как от собственных правительств, так и от структур Европейского Союза) в технологической сфере и в деле защиты рынков. За это они вынуждены строить свою деятельность с учетом национальных и общеевропейских (в рамках ЕС) потребностей, содействуя, в частности, выравниванию экономик разных регионов. Так, немецкий мультинациональный гигант Фольцваген сократил объемы инвестирования в западноевропейских странах ради направления средств в менее эффективное промышленное производство восточнонемецких земель, нуждающихся в финансовой и технологической поддержке.

В системе современных механизмов макроэкономического регулирования национальных и региональных экономик особое место занимает инновационная политика государства и наднациональных структур. Основными элементами этой политики являются: диверсификация деятельности в области передовых технологических процессов; снижение роли «пионерных» и «имитационных» факторов в инновационном процессе за счет повышения значения новаторских разработок; содействие становлению единой технологической основы общественного производства не только в национальном, но и в международном масштабах. Такое усиление государственного регулирования экономики западноевропейских стран способствовало концентрации производства, ускорению научно–технического прогресса и соответствующим структурным изменениям в производстве[72].

При определенных отличиях в политике западноевропейских стран, направленной на развитие информационных технологий, в их национальных стратегиях в этой сфере есть много общего, ведь страны ЕС должны не только выполнять директивы Еврокомиссии, но и бороться со сходными экономическими и социальными проблемами, например с болезненной проблемой занятости. Общим для всех членов ЕС является уверенность в том, что информационные технологии должны стать доступными для общества во всех видах деятельности; что на государственном и общеевропейском уровнях должны поддерживаться новаторские разработки и внедряющие их фирмы; что необходимо гарантировать свободный доступ к информации всем членам общества. Общим является и представление о конкуренции как лучшем средстве повышения качества услуг и продукции в информационно–технологической сфере, и то, что государственные и надгосударственные органы должны институционально, в частности — законодательно, обеспечить условия для развития информационных технологий.

В то же время в 90‑х гг. XX ст. в сфере разработки, производства и использования информационных технологий в европейских странах усилились либеральные тенденции, что нашло отражение в соответствующих документах, в частности в выпущенной Европейской комиссией хартии «Европа и глобальное информационное общество»[73], т. наз. Отчете Бангеманна (1994). Базовая его идея состояла в том, чтобы при помощи либерализации оказывать содействие повышению конкурентоспособности европейских информационных технологий. Цель нового подхода состоит в ограничении государственного сектора и усилении роли рыночных регуляторов в этой сфере. Государству же вменялось в обязанность создание социальной инфраструктуры (прежде всего в области образования), в которой сектор информационных технологий может процветать. Роль правительств ограничивалась продвижением, использованием и регулированием новейших информационных технологий.

Спустя месяц после публикации «Отчета Бангеманна» Еврокомиссия издала программный документ «Путь Европы к Информационному обществу: план действий», который содержал следующие основные положения:

1.  Чтобы гарантировать развитие будущего информационного общества, должна быть создана правовая база относительно таких специфических вопросов, как безопасность и защита данных, их секретность.

2.  Нужен анализ социальных последствий введения новых информационных технологий.

3.  Необходимо рассмотреть такие вопросы, как работа на расстоянии, защита окружающей среды, система образования (в частности — дистанционное обучение), связанные со все более широким внедрением информационных технологий в работу государственных и частных предприятий.

4.  Разработке подлежит проблема общей либерализации коммуникаций как основной составной создания и функционирования информационного общества.

Следующим шагом Европейской комиссии в деле разработки программы создания информационного общества стал выход в декабре 1997 г. «Зеленой книги по конвергенции телекоммуникаций, сектора информационных технологий и принципов регулирования»[74]. В ней содержались попытка осмысления дальнейшего развития сферы информационно–коммуникационных технологий и наброски соответствующей программы действий.

Параллельно и в связи с отмеченной работой Еврокомиссии во многих странах, членах ЕС, велись разработки собственных программных документов относительно выхода на уровень информационного общества, таких, как отчет немецкого правительства «Информационное общество: возможности, новации и вызов» (1995), правительственной программы Дании под названием «От видения к действию: информационное общество для всех» (1995), британской правительственной программы «Инициативы информационного общества» (1996) или принятой французским правительством программы «План действий по созданию информационного общества» (1997), определивших направления деятельности во имя создания «солидарного информационного общества». Такую же направленность имеет инициатива по созданию «Э-Европы», принятая Европейским Союзом в 2000 г.[75].

Значительная работа проводилась и на региональном уровне создания основ информационного общества. Здесь показательной стала программа норвежского правительства «Информационно–технологическая достаточность в региональной перспективе» (1998), которая отличается от аналогичных документов других стран значительно большей конкретностью при описании целей и путей достижения поставленных задач, в частности, в плоскости распространения знаний и сотрудничества между образовательным сектором и экономической деятельностью.

Анализ этих и других подобных документов свидетельствует, что в плоскости создания информационного общества между национальными политиками наиболее развитых европейских стран и ЕС в целом существует большое сходство. Они имеют общие цели относительно развития информационных технологий и исходят из убеждения, что последние должны быть доступными во всех сферах деятельности, что всем людям к ним должен быть предоставленный легкий и дешевый доступ и что инновационные фирмы должны поддерживаться на государственном и надгосударственном уровнях. Особая роль повсеместно отводится государственной поддержке развития информационно–технологического образования, поскольку знание осознается в качестве фундаментального ресурса дальнейшего развития.

В США доступ к Интернету дома имело (в 2000 г.) 40% семей, что превышало все европейские страны, за исключением Нидерландов, Швеции, Дании, Норвегии и Финляндии, и соответствовало уровню оснащенности информационно–коммуникационными технологиями жителей Великобритании. Однако подключенность европейских семей к Интернету возрастало быстрыми темпами и лишь за 8 месяцев (от октября 2000 по июнь 2001 г.) количество семей, которые пользовались Интернетом, выросло на 8% и достигло показателя 36,1%.

В соответствии с разработанными Брюсселем программами на 2010 г., страны Европейского Союза должны превратиться по отношению к США и Японии в конкурентоспособный, динамично развивающийся регион, являющийся частью глобального информационного сообщества, ориентированного на знание. Это — стратегическая цель, изложенная в программе «Электронная Европа»[76]. Ее достижение связывается с решением трех следующих проблем: 1) предоставление обществу дешевого, быстрого и безопасного Интернета; 2) обеспечение стабильного и достаточного по объему инвестирования в обучение населения использованию информационно–коммуникационных технологий; 3) внедрение и массовое использование Интернета во всех сферах общественной и повседневной жизни во всех географических регионах. При этом особое внимание уделено разработке и реализации мониторинга движения каждой страны, которая входит в ЕС, к информационному обществу.

Научно–техническая революция и интеграция ведущих стран Запада (И. Ю. Гузенко)

Растущая взаимозависимость научно–технического прогресса (НТП) и экономической среды является доминантной характеристикой развития мирового хозяйства и национальных экономик во второй половине XX — начале XXI вв. Влияние научно–технического прогресса на экономику и, соответственно, экономической среды на научно–техническую деятельность заметно усилилось с развертыванием научно–технической революции в 70‑е гг. XX в.

Общепризнанным является положение о ведущей роли науки как одной из главных производственных сил и фактора общественно–экономических преобразований. Наука охватывает сферу человеческой деятельности, содержанием которой является изучение свойств и закономерностей природы, общества, человека и его мышления. При этом наука является особенным видом познавательной деятельности и накопленного, сформулированного знания[77]. Именно со знаниями связывает определение сущности научно–технического прогресса известный ученый Э. Мэнсфилд: «Под научно–техническим прогрессом мы понимаем тот прогресс в знаниях, связанных с производством, который делает возможными и практически создает новые методы производства, новые варианты существующих продуктов и полностью новые виды продукции и услуг»[78]. Следовательно, важнейшей чертой НТП является влияние науки на развитие техники (под техникой понимают совокупность средств человеческой деятельности для осуществления процесса производства и обслуживания непроизводственных потребностей общества). Научные знания, опосредствованные развитием техники, прежде всего обеспечивают повышение технического уровня производства. Но в то же время НТП оказывает существенное влияние и на все другие стороны общественной жизни. Новый этап технического, экономического и социального развития, черты которого четко проявились во второй половине XX в., известен как научно–техническая революция (НТР).

Российский экономист Ю. Ширяев характеризует современный этап НТР как научно–производственную революцию, обусловленную органическим синтезом науки и производства, фронтальным характером внедрения новых технологий во все сферы общественно–экономической жизни, глобальным развитием новых производительных сил в мировом хозяйстве. Он отмечает, что «новые технологические и социально–экономические тенденции развития мирового хозяйства свидетельствуют о превращении научно–технической революции в революцию научно–производственную»[79].

Разделяя в целом точку зрения Ю. Ширяева, украинский экономист В. Колыбанов предложил следующую периодизацию этапов НТР[80]:

•  от возникновения НТР (40–50‑е гг.) и до 70‑х гг. — начальный, или «стартовый» этап НТР, который проявился в виде отдельных направлений научно–технического развития (ядерная энергетика, радиоэлектроника, реактивная авиация, телевидение, синтетические материалы). Это были всего лишь «анклавы будущего» в традиционной общеэкономической структуре, где «НТР граничила с преимущественно экстенсивным характером экономики»;

•  с середины 1970‑х гг. — новый этап НТР, который характеризовался не столько увеличением количества новых открытий и изобретений, сколько переходом к использованию новых «высоких» технологий и глубокой структурной перестройкой экономики, которая охватила все, в том числе и традиционные отрасли. Важной особенностью данного этапа является переход индустриальных стран к интенсивным факторам развития экономики.

Обобщая черты НТР, можно констатировать революционные превращения экономического базиса общества (производственных сил) на основе интенсивного развития науки и техники, которые оказывают значительное позитивное влияние на общественное производство и на другие стороны общественной жизни. При этом роль науки в превращении общества становится настолько значимой, что ее следует рассматривать как непосредственную производственную силу.

В послевоенный период в экономической теории появилось самостоятельное направление исследований — технологические (технократические) теории экономического развития. Первыми, наиболее известными среди них являются теории кризисов перепроизводства Дж. Фурастье, Б. Монсарова, К. Кларка и «автоматизированной экономики» Дж. Дибольда, Ф. Штерберга. Авторы этих теорий пытались вывести закономерности экономического развития из особенностей развития науки и техники. Появилась теория «трансформации» общества, которая доказывала, что экономические законы формируются под воздействием науки и техники, а само экономическое развитие является лишь отображением развития научно–технического. Среди авторов данной теории — Д. Белл и О. Тоффлер (США), Е. Масуда (Япония), А. Турен (Франция) и др.

Такой подход вызывал резкую критику технократических теорий как со стороны представителей западной экономической науки, в первую очередь, сторонников неокейнсианского направления, так и со стороны ученых–марксистов. В то же время, несмотря на расхождения с авторами технологических теорий, представители кейнсианских и неокейнсианских доктрин экономического регулирования, которые доминировали в 1950‑е гг., поддерживали практические предложения относительно стимулирования НТП в рамках государственной экономической политики.

Главным направлением решения основного социально–экономического противоречия индустриальной системы стало зарождение в пределах индустриальной цивилизации, начиная с середины XX в., качественно новых элементов системы постиндустриальной цивилизации. Аккумулированный в ходе развития индустриальной цивилизации основной капитал, а также большой технологический и научно–технический капитал повлекли за собой взрыв новой технологической революции конца XX в., которая приобрела форму научно–технической революции.

Среди многочисленных публикаций по вопросам развития постиндустриальной или «новой экономики», на наш взгляд, следовало бы отметить работы российского ученого В. Иноземцева, в которых изложены концептуальные принципы этого процесса и зафиксировано противоречие постиндустриального развития, которое является определенным парадоксом. Суть противоречия состоит в следующем: социальные тенденции последних десятилетий свидетельствуют, что общество, которое исповедует свободу научного поиска и эффективно использует результаты технологического прогресса, порождает нарастание имущественного неравенства в масштабах, которых не знала история. В. Иноземцев вычленяет различия как между группами (слоями) населения, так и между странами, развивающимися на постиндустриальных принципах, и остальными государствами. Подтверждением этого положения могут служить такие тенденции и данные.

С середины 1960‑х гг., когда в развитых странах нашли проявление постиндустриальные тенденции, торговые и инвестиционные потоки стали замыкаться в границах т. наз. первого мира — мир–системного ядра (по И. Валлерстайну). Если в 1953 г. индустриально развитые страны направляли в страны такого же уровня развития 38% общего объема своего экспорта, то в 1963 г. эта цифра составила 49%, в 1973 – 54%, а в 1990 — уже 76%. Во второй половине 1990‑х гг. лишь 5% торговых потоков 29 государств — членов ОЭСР выходят за пределы этой совокупности стран, развитые постиндустриалъные государства импортируют из индустриальных стран, которые развиваются, товары и услуги на сумму, которая не превышает 1,2% их совокупного ВНП. Аналогичные тенденции можно проследить также относительно иностранных инвестиций[81].

Со второй половины и особенно с конца XX в. НТП становится базисом трехполюсного построения мировой экономики, что привело к технологическому разрыву между наиболее развитыми в технологическом плане странами и странами, которые развиваются. В таких условиях все большее значение приобретает особый вид производства — «производство знаний, идей». Главной чертой «новой экономики», «экономики, базирующейся на знаниях», является создание условий для получения информации и ее использования всеми членами общества, поскольку «производство и широкое использование новых знаний и идей становится фактором экономического прогресса»[82]. Продуценты и собственники нового знания — индивидуалы–новаторы, компании или (на международном уровне) постиндустриальные страны — не теряют возможности использовать результаты своего творчества, даже реализуя их на рынке, тогда как производители сырья или промышленной продукции теряют над своим товаром контроль, как только его реализуют. Тиражирование «продукции, которая содержит знание» для продажи, не требует новых расходов, необходимых для ее производства, в то время как в индустриальном секторе для создания каждой новой единицы продукции затрачиваются, в среднем, такие же материалы и труд, как и на создание предыдущей. Соответственно, в постиндустриальной экономике потребление информационных продуктов фактически равно производству новых, а роль накоплений и инвестиций, достаточно высокая в странах, которые развиваются, уменьшается.

Таким образом, «производство товаров и услуг с высокой добавленной стоимостью является основой улучшения функционирования экономики и международной конкурентоспособности»[83]. Однако выход на авансцену глобальной экономики высокотехнологичных товаров и услуг нового товара — знаний — принципиально изменяет соотношение факторов, которые определяют его конкурентоспособность. В прошлом, когда в производстве и обмене доминировали природные ресурсы и продукты их переработки, конкурентоспособность определялась, главным образом, затратами на их производство и транспортировку и (в конечном результате) их рыночной ценой. Из этого исходила классическая теория международного разделения труда и торговли с учетом сравнительных преимуществ. Качественные отличия между аналогичными товарами были минимальными и не играли существенной роли в определении покупательских преимуществ. На современном этапе на рынках науко — и техноемких товаров под давлением конкуренции инновационный процесс ускоряется. И решающим фактором конкурентоспособности сегодня является качество товара или услуги, а не их цена.

Одним из определяющих критериев динамики и направленности мировой экономики в последние десятилетия является ее «технологическое измерение». В развитых странах мира происходит переориентация не только в плане повышения эффективности общей научно–технической политики правительств, но и в более прикладном измерении — в вычленении и моделировании инновационных систем, субъектов–инноваторов, появлении системы инновационных прав. Развитие наукоемких технологий «все в большей степени предопределяет международную конкурентоспособность, темпы экономического роста, структуризацию мирохозяйственных связей. Соответственно, глобальное развитие и движение технологий, опосредствованные мировым рынком технологий, превращаются в системообразующий фактор трансформации мировой экономики на рубеже XX–XXI веков»[84]. Одной из предпосылок глобального развития технологий является становление постиндустриального информационно–технологического уклада развития цивилизации[85]. Новая, пятая по счету, волна научно–технического прогресса, которая разворачивается сегодня в мире, опирается на достижение в трех основных группах стержневых технологий:

•  информационные технологии: соединение компьютера и новейших средств связи;

•  биотехнологии, на основе которых претерпевают изменения такие отрасли, как медицина, сельское хозяйство, химическая промышленность;

•  новые материалы: полимеры, керамика, металлические сплавы, которые все более жестко «выталкивают» традиционные материалы.

Эти группы объединяет единое технологическое содержание влияния на предметы труда на уровне микроструктур, причем «проявление этого влияния отличается высокой взаимозависимостью и взаимодополняемостью, что делает невозможным развитие одного из технологических направлений без прогресса в другом»[86]. Соответственно, одной из характерных черт этих радикальных нововведений в контексте интеграционных процессов является разрушение существующих границ между отраслями и компаниями, стремление конкурирующих фирм к сотрудничеству на базе общих или взаимодополняющих научных и технических достижений и, наконец, объединение усилий на глобальном уровне. Рентабельное воспроизводство товаров и услуг на основе новейших достижений науки и техники становится возможным при условии обеспечения для готовой продукции определенной доли мирового рынка (до 15%), что обычно превышает национальные и даже региональные возможности[87].

Другой объективной предпосылкой превращения технологии в фактор глобального развития стало изменение ее места и роли в триаде классических факторов производства — происходит формирование инновационной модели экономики, в которой технические нововведения и инновации превращаются в ведущий фактор экономического роста. Именно технологический прогресс занимает сегодня ведущее место в структуре факторного влияния, а его удельный вес в отдельных случаях достигает 80–85%. В то же время сокращается влияние других факторов (даже таких, как природные ресурсы, капитал и труд) при уменьшении ресурсо — и энергоемкости единицы конечного продукта.

С середины 1970‑х гг. потребление на душу населения таких сырьевых товаров, как энергоносители, сталь, медь и цемент, заметно снижается, в то время как ВНП большинства стран мира надушу населения продолжает расти. Разрыв в темпах роста потребления материалов и ВНП в значительной степени можно объяснить увеличением масштабов использования таких наукоемких технологий, как электроника и компьютерная техника, а также технологий, которые базируются на использовании новых материалов. Такое утверждение подкреплено данными, которые свидетельствуют об общей тенденции к уменьшению объема потребления сырья на единицу ВНП в развитых странах с рыночной экономикой[88].

Процессы глобализации развития технологий обусловлены также повышением требований со стороны всего мирового сообщества к минимизации техногенного и антропогенного влияния на природу путем разработки и использования безопасных для окружающей среды технологий. Современные технологии позволяют кардинально повышать эффективность производства, решать наиболее сложные проблемы экономического развития, среди которых можно выделить создание воспроизводственной энергетической базы для устойчивого развития материального производства, а также недостаточную гибкость систем управления.

Основой международного обмена технологии является ее международное разделение — исторически сложившееся или приобретенное размещение ее отдельных видов в различных странах. Международное разделение технологии является результатом отличий в уровне развития научно–технического потенциала, достигнутого государствами, и, в значительной мере, выступает следствием различной обеспеченности такими факторами производства, как труд и капитал. Оно включает также обеспеченность стран ресурсами знаний или суммой научно–технической информации, сконцентрированной в научных учреждениях, банках информации и т. п.

В условиях «новой экономики» все большее значение приобретает именно ресурс знаний. «Теперь уже открытия не осуществляются случайно в той или другой области отдельными людьми, технические открытия входят в некий единый развивающийся процесс, в котором принимает участие бесчисленное количество людей, — констатировал К. Ясперс. — Подчас несколько основополагающих изобретательских актов служат импульсом к дальнейшим открытиям»[89]. Соответственно, фирмы, государства, регионы, которые владеют этим особенным типом производства — «производством знаний, идей», могут рассчитывать на успешное развитие в XXI в. Прежде всего это касается стран мир–системного ядра.

Дать оценку такому процессу сложно, поскольку он практически не отображается в статистике ВВП. Однако можно использовать аналитические данные, определяющие роль (удельный вес) исследований и разработок среди других факторов роста эффективности производства (табл. 5). Приведенные данные демонстрируют прежде всего значительный отрыв США по этому показателю от всех других развитых стран. После США в рейтинге, и снова-таки с большим отрывом, расположены Япония и Германия. Однако нужно учитывать, что в данной области большую роль играют качественные отличия. Независимо от значения соответствующих показателей каждая страна может сделать свой уникальный вклад в науку, технику, технологию. Это и является одним из факторов, стимулирующих международное научно–техническое сотрудничество, в частности, между странами Евросоюза.

С другой стороны, данные табл.5 позволяют сделать вывод о существенном отставании в инновационной и изобретательской активности европейских стран от Японии, что подтверждает негативные прогнозы западных исследователей относительно потери Европой конкурентоспособности в инновационной сфере. При этом единственным выходом из сложившейся ситуации немецкий экономист К. Оппелендер видит «только на пути тесного взаимовыгодного международного научно–технического сотрудничества европейских стран»[90].

Таблица 5. Доля отечественных НИОКР среди других факторов роста эффективности производства[91]

Страна

%

Страна

%

Япония

27,02

Франция

4,95

Австралия

0,94

Ирландия

0,13

Германия

11,25

Дания

0,28

Канада

2,83

Италия

2,81

США

81,26

Голландия

1,09

Швеция

1,22

Бельгия

0,82

Великобритания

7,62

Испания

0,74

Австрия

0,33

Греция

0,07

Португалия

0,05

Характерной особенностью основных групп стержневых технологий, лежащей в основе развертывания современной, пятой, волны НТП, является то, что по мере своего развития они продуцируют новые «производные» процессы производства разнообразнейшей технологической и продуктовой ориентации. Формируются т. наз. технологические гроздья, кластеры технологий, которые являются универсальными по технологическому признаку и имеют высокий потенциал производства новой продукции многоотраслевого использования. Например, выход на новый уровень комплексной автоматизации на базе микроэлектронной техники сопровождается широким освоением гибких производственных модулей, систем проектирования, телекоммуникаций, которая охватывает сегодня практически все стадии материального и нематериального производства. Основой такой «технологической» интеграции выступает широкое привлечение в производственное потребление нового ресурса — информации, что способствует активному переходу к интегрированному на основе электронной автоматизации производству.

Тесные взаимосвязи прослеживаются сегодня и непосредственно между ключевыми направлениями НТП. Подтверждаются прогнозы западных экспертов относительно слияния микроэлектроники и биотехнологии[92]. Нововведения в одной из них обеспечивают новации в другой. В значительной мере это является справедливым для процессов создания новых материалов — третьего технологического направления современного НТП. С прогрессом в этой отрасли связаны темпы нововведений в микроэлектронике и биотехнологии. Усовершенствование микросхем, например, зависит от использования новых полупроводниковых материалов типа арсенида галия.

Рядом с сугубо технологическими можно обозначить технико–экономические факторы, которые стимулируют стремительное развертывание процессов комплексной научно–технической кооперации, в частности, в Северной Америке и Западной Европе:

•  высокий коммерческий риск нововведений в отраслях новейших технологий, возможность проведения параллельных НДЦКР конкурирующими фирмами; непредсказуемость результатов получения нового продукта или технологии, их рентабельности;

•  возможное «неприятие» рынком нового продукта, или недостаточный объем рынка для покрытия расходов на НДЦКР;

•  необходимость проведения НДЦКР одновременно по разным направлениям и в сжатые сроки в процессе разработки новых научных и технических идей;

•  усиление межфирменной конкуренции по установлению единых стандартов и необходимость кооперации на базе единого стандарта для восприятия нового продукта рынком; выработка альтернативного стандарта группой компаний с целью вытеснения главных конкурентов с рынка сбыта (например, попытки западноевропейских фирм разработать единый стандарт в производстве компьютеров, ТВЧ, видеоаппаратуры и его использования в конкурентной борьбе с американскими и японскими фирмами).

Эти закономерности на современном этапе определяют качественно новую ситуацию в международных научно–технических отношениях. Ускоренными темпами разворачиваются интеграционные процессы как микро–, так и макроуровней, а также многоплановый процесс формирования целостной мировой, главной в пределах мир–системного ядра, научно–технической структуры. Появляется единственная матрица ценностных установок, которая регулирует поведение отдельных ученых и научных коллективов, создаются региональные и мировые системы научных коммуникаций (информационно–вычислительные сети, неформальные связи ученых из разных стран, банки научной информации), растет количество научно–технических задач, которые по силам разрешить лишь транснациональным коллективам. Практически каждое весомое научное достижение является результатом теоретических разработок, проводящихся одновременно в разных странах. Соответственно, результаты, полученные в одной из них, выступают определяющим условием достижения успеха в других.

Дальнейшее развитие намеченных тенденций позволяет прогнозировать развертывание мирового процесса техноглобализма — всемирного процесса интернационализации создания и освоения, производственного и коммерческого использования, трансферта (передачи) и диффузии (распространения) технологии.

Глобальные технологические процессы являются структурно неоднородными. Они представлены и силами, специально для этого сформированными мировым сообществом под эгидой высокоразвитых стран, и межгосударственными интеграционными группировками, и рядом компаний, фондов и других структурных формирований, которые действуют на глобальном уровне. По нашему мнению, наиболее полная систематизация субъектов современного процесса технологического обмена всех институционных уровней (с использованием характеристики агентов мирового рынка технологий) предложена Е. Ростовым[93]:

•  на моно — и микроуровнях — университеты и научные заведения, венчурные фирмы, изобретатели–индивидуалы, на долю которых приходится 2/3 мирового объема «чистых» новаций;

•  на мезоуровне — ТНК и МНК, национальные компании и научно–технические комплексы (исследовательские, технологические парки), которые являются ведущими обладателями патентов, обеспечивающие внедрение, коммерческую и производственную реализацию до 2/3 мирового объема инноваций;

•  на макроуровне — государства и национальные инновационные системы, роль которых в эволюции современного мирового рынка технологий является определяющей;

•  на мегауровне — межгосударственные образования и интеграционные союзы, которые сосредотачивают усилие на отдельных ключевых направлениях НТП;

•  на метауровне — международные организации, в первую очередь системы ООН, среди функций которых особая роль отводится техническому содействию развивающимся странам, а также формированию мирового рынка экологически безопасных технологий.

Основным агентом международного обмена технологией в современных условиях, по мнению большинства ученых, являются ТНК. При этом «наиболее значительной является роль ТНК в торговле высокими технологиями и экспорте капитала из развитых стран. Их доля составляет около 80 и 90%» соответственно[94].

Исторически ТНК осуществляли разработку новых технологий в странах своего базирования, в то время как заграничные филиалы занимались их модификацией и адаптацией. Такая структура преобладает и на современном этапе. Как показывают проведенные в начале 1990‑х гг. опросы 160 ТНК, большинство из них осуществляет основной объем НИОКР в странах базирования, соответственно «индекс интернационализации» НИОКР составляет лишь 2% для японских компаний, 6 — для США, 7 — для Германии, 18% — для Великобритании (исходя из доли научного персонала, занятого за рубежом)[95].

В то же время, когда операции ТНК становятся все более глобальными и в приобретении факторов производства, товаров и рынков ориентируются на мир в целом, наблюдается рост интернационализации корпоративных НИОКР. Корпорации создают интегрированную систему научных исследований и разработок, в которой значительную роль играют зарубежные лаборатории. Интернационализация корпоративных НИОКР осуществляется двумя основными путями: частичное разделение этих работ между отделениями и дочерними компаниями ТНК в разных странах и соглашения о технологическом партнерстве.

Высокий риск и рост расходов на НИОКР (особенно в отрасли новых технологий) обусловили создание технологически взаимосвязанных стратегических союзов между ТНК для проведения общих исследований и приобретения новых технологий. (Значительное число существующих стратегических альянсов образовано в последние десятилетия, например, в отрасли биотехнологии.) С другой стороны, в рамках стратегических альянсов проявляется тенденция сохранения относительного контроля со стороны ТНК над новыми технологиями, потому в наибольшей степени они охватывают компании развитых стран и концентрируются вокруг трех центров — Европы, Японии, США.

Международные научно–технические связи в условиях глобализации экономики контролируются транснациональным капиталом, который использует их для обеспечения высоких конкурентных позиций на мировом рынке. Соответственно, ТНК играют значительную роль на современном этапе регионализации. Конкретные направления регионализации на политическом уровне во многих случаях определяются фактически региональными стратегиями ТНК триады. Соответственно, три члена триады — ЕС, Япония, США — выступают основными странами в каждом из этих регионов и являются основными источниками новых технологий, капитала, товаров для соседних стран. Последствия такой регионализации в 1990‑е гг. проявились, с одной стороны, в формировании первичных экономических связей развивающихся стран с членом триады в собственном регионе и, таким образом, в осложнении реализации стратегий их сотрудничества с другими странами. С другой стороны, перспективы роста развивающихся стран, не имеющих подобных связей, могут все более ограничиваться.

Приведенные примеры касаются технологической стратегии ТНК по отношению к другим независимым фирмам или странам. Однако около 1/3 мирового технологического обмена приходится на внутрифирменный трансферт технологии ТНК, который активно используется ими для проникновения на новые рынки. В этом случае ТНК придерживаются иной стратегии в отношении новейших технологий и пытаются удерживать монопольные позиции как можно дольше. Технологический обмен ТНК является внутрикорпоративным трансфертом в отличие от технологического обмена в общепринятом понимании. Он приводит к сохранению технологического лидерства и разрыва, а в ряде случаев и к оттоку технологий через исследовательские подразделения в других странах.

Потому на современном этапе перспективным и все более важным каналом получения технологий выступают небольшие и средние компании венчурного типа, которые действуют на микроуровни технологического обмена, а также технопарки, которые привлекают к себе капитал заинтересованных компаний, фондов, корпораций. Развитие «новой экономики» привело к широкому распространению малых компаний, которые могут быть организованы с минимальными инвестициями и основным капиталом которых является интеллект и талант их основателей. В 2000 г. в США в таких структурах было занято около 65% работников интеллектуальной сферы, причем численность занятых индивидуально или в собственных фирмах превышает сегодня 30 млн человек. Поэтому, по мнению В. Иноземцева, с развитием постиндустриальной экономики в первые десятилетия этого века такие объединения («креативные корпорации») будут представлять собой наиболее адекватный требованиям развития интеллектуального капитала тип организации и станут наиболее конкурентоспособными на мировых рынках[96].

Малый бизнес, который вовлекается в межгосударственные научно–технические проекты, не только кооперируется в международных масштабах с мощными корпорациями, но и выступает рядом с ними лидером в разработке современных технологий. Европейский опыт выполнения программы ЭВРИКА подтверждает, что малый бизнес:

—  принимает участие в 31 проекте по роботизации, из них в 13 — лидирует;

—  в биотехнологиях — участвует в 25 проектах, из них в 18 — лидирует;

—  в компьютерных технологиях — из 24 проектов лидирует — в 15.

По нашему мнению, расширение межфирменной научно–технической кооперации и сотрудничества между субъектами технологического обмена микро — и мезоуровней можно определить как основу процессов научно–технической интеграции макроуровня.

Обобщение результатов анализа научной литературы по вопросам научно–технических аспектов международных экономических отношений позволило определить сущность и основные черты процесса научно–технической интеграции.

Научно–техническая интеграция является имманентной и при этом стержневой, составляющей современных процессов интернационализации мирового хозяйства и, в частности, экономической интеграции. Это качественно новый уровень интернационализации сферы науки, техники, производства Он отличается высокой научно–технической и производственно–технологической взаимозависимостью, которая является основой и главным стимулом развития процессов взаимопроникновения и сращивания национальных процессов воспроизводства.

Прежде всего научно–техническая интеграция характеризуется высоким уровнем международного разделения и кооперации труда на всех стадиях инновационного цикла, способствующим тесным межгосударственным научно–техническим и экономическим взаимосвязям. На этой основе складывается совокупность общих структур в отраслях НИОКР и производства — региональные научно–технические, научно–производственные комплексы, которые обусловливают экономическую и политико–правовую взаимозависимость. С помощью специально созданных региональных интеграционных институтов и органов формируется развитая система межгосударственного и надгосударственного регулирования взаимных научно–технических связей.

Объективным условием взаимодействия субъектов научно–технической интеграции является необходимая однородность их технологического уклада и «технологической» культуры. Последняя, соответственно, обусловлена принадлежностью к однотипному социально–экономическому сообществу (понятие технологического уклада в экономике раскрывается, например, в концепции российского экономиста С. Глазьева)[97].

Из сказанного следует, что главным признаком научно–технической интеграции стоит считать включение ее непосредственных субъектов (фирмы, компании, научно–исследовательские институты, университеты и т. п.) в качественно новый процесс интернационализации в отрасли науки и техники, регионализации основных закономерностей развития этой сферы, что сопровождается усилением межгосударственного взаимодействия и взаимозависимости, а также появлением надгосударственных структур управления с развитым институциональным и организационно–правовым обеспечением.

Таким образом, в основе развития как научно–технической, так и экономической интеграции в целом, находятся объективные потребности формирования кардинально новой технико–экономической системы. Потому развитие интеграционных процессов, их превращение в один из важнейших ресурсов роста экономики можно считать новой формой в движении большого экономического цикла. Возникнув в рамках современного цикла, эти процессы получат всестороннее развитие в последующих больших циклах развития экономики. Можно ожидать завершения современного этапа интернационализации производства — региональной экономической интеграции — до 20‑х гг. XXI в. В последующий период, очевидно, в конце ниспадающей волны следующего большого цикла, начнется формирование нового технико–экономического уклада на базе био–информационных технологий, что приведет к выходу процессов экономической интеграции на более высокий, межконтинентальный уровень.

Современные национальные научно–технические комплексы — это тесно интегрированные системы правительственных учреждений и частных ор сирование (прямое, или через правительственные заказы, налоговые льготы и т. п.) научных исследований или их внедрения частными фирмами (исследовательскими или производственными); распространение (продажа, помощь, содействие) результатов исследований и разработок (патентов), которые принадлежат государству, у как можно большего количества отраслей (эффект «сплин оф»). Частица финансового участия государства в сфере НДДКР является намного выше, чем в среднем в других отраслях хозяйства, даже в тех странах, которые отличаются мощным государственным сектором в экономике. Как прямой заказчик и иногда разработчик соответствующего научно–технического проекта, или его кредитор, государство в отрасли НДДКР может использовать не только индикативные элементы, но и элементы директивного планирования, чего она будет лишена в других секторах хозяйства.

ГЛАВА 2: ЦИВИЛИЗАЦИОННОЕ ПРОСТРАНСТВО «БОЛЬШОЙ ЕВРОПЫ»: ТЕОРИЯ, ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОСТЬ (И. С. Пиляев)

Евроинтеграционный процесс в свете теории цивилизаций

После падения Берлинской стены, а в особенности в нынешних условиях расширения Евросоюза и развития стратегического партнерства ЕС — Россия перед народами и политическими элитами континента во всей исторической сложности и величии встала задача воплотить проект Большой (уже не только Западной, а подлинной Пан–Европы, включая ее евразийское измерение) в практическую политику.

В этом контексте снова особую актуальность обретают аргументы неофункционалистских идеологов евроинтеграции, а именно: Объединенная Европа должна основываться не столько на помпезных институтах и высокопарных речах политиков и международных чиновников, сколько на конкретных совместных экономических достижениях и проектах, определенном совпадении стратегических экономических интересов, на начальных, а далее все более глубоких, интегративных формах экономического, научно–технического, социального сотрудничества (например, совместные проекты энергетической безопасности, постепенное формирование зоны свободной торговли в рамках государств — членов Совета Европы, координация и разработка общих стратегий экономического роста и т. п.).

Между тем Совет Европы — старейший из институтов евроинтеграции и единственная на сегодня подлинно общеевропейская межгосударственная организация — до сих пор концентрировал свою деятельностьпреимущественно на сферах «высокой политики», идеологии, политической «лирики», в то время как развитие ЕС пошло путем прагматичных расчетов экономической выгоды, общих экономических эффектов, экономической интеграции и только посредством ее — интеграции политической, культурной, в области обороны и безопасности и т. п.

Таким образом, как справедливо отмечают современные исследователи этого вопроса, реальное развитие европейских институций не «обеспечивает единых контекстуальных предпосылок для разработки интеграционной теории»[98], т. е. для понимания реальных процессов интеграции должен быть использован весь накопленный научный арсенал теорий интеграции, каждая из которых ставит существенные проблемы и предлагает важные способы их решения.

К сожалению, лишь подавляющее меньшинство существующих школ либо теорий интеграции (среди них, прежде всего, социологический институционализм, исторический институционализм и конструктивизм) акцентирует внимание на содержательном характере, идейно–ценностном наполнении отношений между государствами — участниками интеграционных процессов, а также между их гражданами и группами граждан.

В то же время очевидно, что успех, масштаб и направления интеграции, ее стабильность и длительность прямо зависят от идейного содержания, от содержательного наполнения политической программы (платформы) интеграции. Ведь это может быть не только воинственная, авторитарная, националистическая и даже нацистско–фашистская платформа, на которой, кстати, происходили определенные интеграционные процессы в центре Европы (ось Берлин — Будапешт — Рим) до и во время Второй мировой войны, но и идеология плюралистической демократии, верховенства права, уважения прав и свобод человека, на базе которой реализуются ныне процессы интеграции в рамках Европейского Союза и Совета Европы.

То есть, важными, на наш взгляд, являются не просто механизмы и интенсивность этих процессов, а духовное и идейно–культурное их содержание, их цивилизационная «окраска». Здесь мы подходим к необходимости применения цивилизационного подхода к анализу общеевропейского процесса в его интеграционном измерении. Такой подход является чрезвычайно важным для понимания природы, генезиса, целей и перспектив европейской интеграции.

Понятие «цивилизация» возникло в XVIII в. в эпоху Просвещения и рассматривалось в те времена в неразрывной связи с понятием культуры. Цивилизованным французские просветители считали общество, основанное на разуме и справедливости.

Но истоки цивилизационного подхода берут свое начало еще в философии Аристотеля с его понятием «энтелехия» (в переводе с древнегреческого — завершенность, осуществленность), что означает осуществление определенной возможности бытия, а также движущий фактор этого осуществления (например, душа как энтелехия тела), и выражает единство четырех основных принципов бытия: формы, материи, действующей причины, цели[99]. В Новое время это понятие было использовано виталистами XVII–XIX вв. Я. ван Гельмонтом, Г. Шталем, И. Мюллером[100] и особенно немецким биологом и философом X. Дришем. Последний сформулировал целостную виталистическую концепцию, согласно которой энтелехия — непознаваемый фактор, который руководит всей жизнедеятельностью человека и общества.

Витализм признает наличие в организмах некоей нематериальной сверхъестественной силы («жизненная сила», «душа», «архей» и др.), которая управляет жизненными явлениями в целом и обществом в частности.

Творчески развив виталистические идеи в контексте мировой истории, Н. Я. Данилевский выдвинул теорию общей типологии культур, или цивилизаций («теория культурно–исторических типов»), которая наиболее полно была сформулирована в его книге «Россия и Европа» (1869 г.). Относительно обособленные, внутренне самобытные и не способные к эволюционной конвергенции локальные цивилизации («культурно–исторические типы»), по Н. Я. Данилевскому, подобно живым организмам пребывают в непрерывной борьбе, постоянном соперничестве друг с другом, сохраняя свою религиозную, культурную, политическую и социально–экономическую самобытность. Потеря такой самобытности означает упадок и конец цивилизации. Ход истории выражается в смене культурно–исторических типов, которые вытесняют друг друга. «Вся история, — писал Н. Я. Данилевский, — доказывает, что цивилизация не передается от одного культурно–исторического типа другому»[101], но при этом они могут активно воздействовать друг на друга.

Цивилизацию Н. Я. Данилевский понимал как раскрытие фундаментальных начал, определяющих особенности духовной природы народов, которые под влиянием своеобразных внешних условий образуют культурноисторические типы; причем цивилизация тем разнообразнее и богаче, чем разнообразнее и самостоятельнее народности, генерирующие данный тип. Несмотря на свой панславизм, он указывал, между тем, что «самые богатые, самые полные цивилизации изо всех доселе на земле существовавших принадлежат... мирам греческому и европейскому»[102]. Однако в отличие от динамичной и наиболее перспективной, по его мнению, славянской цивилизации, европейская цивилизация уже вступила в период упадка. В то же время политическая раздробленность в среде одного и того же культурно–исторического типа, считал Н. Я. Данилевский, политически обессиливает его, а соответственно, и делает невозможным «успешное противодействие внешнему насилию»[103].

Таким образом, в теории Н. Я. Данилевского тесное единение народов и государств одного культурно–исторического типа, т. е., по современной терминологии, интеграция выступает условием сохранения жизненной силы цивилизаций, динамики их социально–культурного и экономического роста, «богатства в разнообразии». Последнее является, по Н. Я. Данилевскому, предпосылкой совершенствования человеческого рода.

Для Н. Я. Данилевского смысл понятия «Европа» — культурно–исторический[104]. И в этом отношении она — «поприще германо–романской цивилизации... или, по употребительному метафорическому способу выражения, Европа есть сама германо–романская цивилизация»[105]. Таким образом, Н. Я. Данилевский фактически ограничивал перспективу евроинтеграционного процесса Западной Европой, не способной, по его убеждению, интегрироваться со славянским миром. В связи с Крымской войной он пришел к выводу о «глубокой розни» между этими мирами, которая проникает до самых оснований развития всемирной истории. За германо–романским типом Н. Я. Данилевский предлагал закрепить название «двуосновного политикокультурного типа», с преимущественно научным и промышленным характерами культуры[106].

Теория Н. Я. Данилевского оказала огромное влияние на современную западную философию культуры и социологию. Нам видится плодотворным ее применение к политологическому анализу послевоенных евроинтеграционных процессов. Ведь именно цивилизационный подход, осознание европейской социокультурной идентичности преобладали, по нашему мнению, на Гаагском «конгрессе за Европу» 1948 г. и в первые годы существования Совета Европы[107]. Именно цивилизационный подход, основоположником которого в политологии можно считать Н. Я. Данилевского, определяет содержание горячих дебатов относительно природы, целей, направлений, перспектив и институтов европейской интеграции, которые особенно интенсивно ведутся с 80–90‑х гг. XX в. вплоть до настоящего времени. В современной западной философии Н. Я. Данилевский считается пионером, который первым применил популярный в настоящее время на Западе подход к пространственно–временной локализации явлений культуры.

Первым западным ученым, применившим цивилизационный подход как системный метод познания и определения перспектив развития исторических явлений, был немецкий философ О. Шпенглер. Исходя из ницшеанского понятия «жизни» как природно–органического начала и бергсоновского «жизненного порыва», О. Шпенглер истолковывает культуру как «организм», имеющий сквозное единство и отделенный от других, подобных ему «организмов». Культура возникает тогда, когда на «первобытном психическом материале человечества» просыпается и высвобождается могучая «душа». И наоборот, культура погибает тогда, когда эта душа полностью реализует все свои возможности в форме народов, языков, верований, искусств, государственных образований и наук и потом возвращается в первобытную бесформенную психическую материю, из которой она когда-то образовалась[108].

Так же, как и для Н. Я. Данилевского, для О. Шпенглера не существует единой общечеловеческой истории, а имеется лишь история конкретных культур, каждой из которых отмерен свой срок (по О. Шпенглеру, около тысячелетия), зависящий от внутреннего жизненного цикла. Но если у Н. Я. Данилевского цивилизация — позитивный термин, фактически тождественен культурно–историческому типу, то в концепции О. Шпенглера — это заключительная стадия любой культуры, которая отрицает органическо–жизненное начало последней своей мертвой «протяженностью», бездушным «интеллектом», ведет к формированию «массового общества». Переход от культуры к цивилизации осмысливался как переход от творчества, становления и героических деяний к бесплодности, закостенелости, «механической работе»"[109].

О. Шпенглер выделяет восемь автономных, изолированных, самобытных культур, каждую со своим собственным генезисом, среди которых «аполлоновская» (греко–римская), «магическая» (византийско–арабская) и «фаустовская» (западноевропейская)[110]. Все они проходят биологическое развитие от рождения до смерти. «Закат Европы», то есть, переход «фаустовской» культуры к цивилизации, происходил для западного мира в XIX веке. Как вывод О. Шпенглер предлагал Европе отречься от культурных претензий и отдаться голому техницизму, то есть, прежде всего развитию материальных сторон жизни (предпринимательство, коммерция, разнообразные технические проекты)[111]. Основными признаками цивилизации, по О. Шпенглеру, являются: развитие индустрии и техники, деградация искусства и литературы, скопление людей в больших городах, превращение народов в «массы», унификация и стандартизация жизни, упадок и распад моральных ценностей и ориентиров.

Идеи О. Шпенглера блестяще развил и применил для глубокого всестороннего социологического анализа западного общества Питирим Сорокин. Он также рассматривал исторический процесс как циклическую флуктуацию основных типов культуры, которые базируются на интегрированной сфере ценностей, «мире понятий, застывших в определенной форме и в определенных видах»[112]. Но в отличие от О. Шпенглера он предлагал противопоставить общему кризису современной западной культуры, связанному с развитием техники, науки, болезненной озабоченностью утилитарными ценностями, развитие духовной культуры, основанной на религиозных идеалах.

«Когда общество, — указывал П. Сорокин, — освобождается от Бога и от Абсолюта и отрицает все моральные императивы, то единственной действенной силой остается сама физическая сила»[113]. Произвол безграничного морального релятивизма порождает конфликты и «бессовестную борьбу за богатство», что, в свою очередь, вызывает ненависть, диктат грубой силы и кровопролитие, «войну всех против всех», когда «физическая сила становится эрзац–правом». Поэтому, отмечал П. Сорокин, «без перехода к идеациональным (формирующим определенные идеи. — И. П.) этике и праву, без новой абсолютизации и универсализации ценностей общество не сможет избежать тупика»[114].

Таким образом, П. Сорокин гениально точно поставил диагноз западному обществу, которое в 1‑й пол. XX в. столкнулось с жесточайшим в своей истории кризисом, пережило две мировые войны, инициаторами и враждующими сторонами в которых выступали европейские страны одной «фаустовской цивилизации». Именно поиски общих идей и ценностей, которые можно было бы противопоставить хаосу идейной и моральной деградации, культу грубой силы, насилия, воинственного соперничества и наживы, привели европейских лидеров к осознанию необходимости нового объединения Европы на цивилизационной основе. Это очень ярко проявилось на Гаагском конгрессе 1948 г. и нашло глубокое воплощение в Уставе Совета Европы, Конвенции о защите прав и основных свобод человека, Европейской культурной конвенции и многих других совместных документах, заложенных в политико–правовой фундамент европейской интеграции.

Британский исследователь Кристофер Доусон в качестве основополагающих черт западной цивилизационной идентичности определял «дух критического разума и методичного сомнения, которому так многим обязаны западная культура и современная наука»[115].

Огромный вклад в цивилизационную теорию внес А. Дж. Тойнби. Под воздействием идей О. Шпенглера он выдвинул и на широком и разнообразном историческом материале обосновал концепцию развития человечества как круговорота локальных цивилизаций, так же, как у О. Шпенглера, своеобразных и автономных, которые проходят жизненный цикл возникновения, роста, надлома и распада, далее уступая место другим цивилизациям.

Из 21‑й «высшей», по А. Тойнби, цивилизации он выделяет, в частности, западную, православно–византийскую и православно–русскую. Если у О. Шпенглера культуры (цивилизации) являются замкнутыми в своем цикле, то А. Тойнби устанавливает материнско–дочерние взаимоотношения между большинством своих обществ–цивилизаций. Таким образом, материнской для западной оказывается эллинская (греко–римская) цивилизация. Причем цивилизация развивается до тех пор, пока «творческое меньшинство» еще обладает бергсоновским «жизненным порывом».

В контексте цивилизационного подхода движущие силы истории, по мнению А. Тойнби, являются наднациональными. Любая национальная история, хотя и имеет свое неповторимое своеобразие, не может быть, по существу, выясненной, пока она не будет рассматриваться в сопоставлении с историями других национальных государств, которые составляют в своей совокупности более широкое сообщество. Таким сообществом, по А. Тойнби, является локальная цивилизация, которая и может быть в полном объеме рационально осмысленным полем исторического исследования. Именно она представляет собой в пространственном отношении общество более широкое по объему, чем национальное государство. Последнее же выступает как частичное проявление конкретных цивилизаций.

Своеобразие исторических вызовов и ответов на них «творческого меньшинства» как движущей силы каждой конкретной цивилизации определяет специфику этой цивилизации, иерархию ее социальных и духовных ценностей. В отличие от О. Шпенглера, А. Тойнби положительно относился к западной цивилизации, видел в ней большой потенциал для последующего развития. Более того, он пытался ввести элементы поступательного развития и в свою общую концепцию, считая, что прогресс человечества заключается в духовном совершенствовании, в религиозной эволюции от примитивных анимистических верований через универсальные религии к единой синкретической религии будущего.

Большое внимание А. Тойнби уделил исследованию сложных взаимоотношений Запада, прежде всего Западной Европы, с православным миром, особенно с Россией. «Политика Петра, — подчеркивал всемирно известный английский историк и социолог, — заключалась в превращении Российской империи из православной мировой державы в одну из локальных держав новейшего западного мира. Признав политику Петра, русские в конечном счете смирились с тем, что им нужно стать таким же народом, как и остальные, и молча отреклись от претензий Москвы на уникальность своей судьбы как твердыни православия — единственного, как полагают староверы, что дает надежду на будущее всему человечеству»[116].

Как и П. Сорокин, А. Тойнби видел перспективу преодоления внутренних противоречий Запада, его конфликтов с внешним миром на пути духовного обновления, отказа от абсолютизации материальных ценностей.

Глубокую разработку цивилизационного подхода осуществили в 20–30‑х гг. XX ст. представители российской эмигрантской школы евразийства (Н. С. Трубецкой, Н. Н. Алексеев, В. П. Никитин, В. Н. Ильин, Л. П. Карсавин и др.), хотя и делали из него выводы, противоположные либеральному европейству[117].

Первоначальное увлечение монархическими и религиозно–фундаменталистскими идеями, которое позже они сами признавали «детской болезнью», привело евразийцев к идее свободы. Но к «свободе–равенству» в противовес «свободе–неравенству» Запада, с его глубоким социально–классовым расслоением. Это — свобода в коллективе, соборность. В основе такого подхода — идея общего дела (по П. Сорокину, «идея–правительница», или идеократия)[118]. Традиции евразийства продолжили во второй половине XX в. выдающийся русский энтополитолог Л. Гумилев[119] и идеолог мистического (мессианского) направления российской геополитики А. Дугин[120].

Идейное наследие евразийства приобретает сегодня особое значение в свете завершения процесса расширения Совета Европы и вхождения в него России, когда перед европейским сообществом встает проблема формирования гуманистического европейского сознания на основе многообразия и уважения к духовно–культурным традициям и достоянию различных цивилизационных составляющих Объединенной Европы.

Стержневой идеей евразийства, и сегодня сохраняющей актуальность и остроту, является противопоставление космополитического «атлантизма» либерального Запада, прежде всего США («Sea Power»), континентальному традиционализму Евразии («Heartland»), главной опорой которого выступает цивилизация «исторической России» как синтез самобытных национальных культур, которым присущ примат духовного героического начала, «идеи–правительницы» над «грубой материей» техники и финансов.

В этом контексте Европа рассматривается идеологами евразийства как своего рода «поле битвы» не только между цивилизациями, но и между разными укладами и факторами одной цивилизации. Так, современный российский философ и политолог А. С. Панарин считает, что «идейное и культурное противостояние между Америкой и Европой — это в значительной степени «противостояние буржуазного авантюристического типа той системе сдержек и противовесов, которая угрожала ему политическим и моральным остракизмом»[121].

Перед лицом набирающей силы глобализации и углубления интеграционных процессов в Европе и мире, которые сопровождаются делегированием определенной части национально–государственных полномочий наднациональным органам и институтам, современные неоевразийцы подчеркивают основополагающее значение национального суверенитета для прогрессивного развития России и других посткоммунистических стран, ставших членами Совета Европы. «Лишь на основе прочного национального суверенитета, — утверждает А. Панарин, — сегодня может развиваться продуктивная экономика, основанная на нормальной предпринимательской прибыли»[122].

Соглашаясь с известным современным украинским философом и историком Ю. В. Павленко, что коренными недостатками евразийства были антиперсонализм (примат народа как «соборной личности» над конкретным человеком) и этноцентризм (в понимании этноса как сакральной онтологической категории)[123], заметим, однако, что именно в нем, по нашему мнению, содержится модернизированная идейно–культурная квинтэссенция восточнохристианского цивилизационного мира, другими словами, то «послание», тот потенциальный культурно–цивилизационный взнос, с которым (конечно, через фильтр основополагающих общеевропейских ценностей) страны постсоветского пространства, прежде всего Россия, могут войти в будущую мегацивилизацию Объединенной Европы.

В то же время мощное течение современных российских «цивилизационников» (Л. И. Глухарев, Ю. А. Борко, М. В. Кулаков, Ф. И. Минюшев, В. Г. Соколенко и др.), не отбрасывая творческого наследия евразийства, признавая острые внутренние конфликты и противоречия западной цивилизации (включая существование двух ее самостоятельных «крыльев» — европейского и атлантического), склонность западных либералов к «двойным стандартам», одновременно истолковывает общеевропейский процесс как конфликтно–компромиссное взаимодействие цивилизаций, а идеологию новой Европы понимает «как альтернативу, как вызов социальному и национал–социалистскому тоталитаризму, как контрдоктрину коммунизму и фашизму»[124].

Как отмечает профессор Л. И. Глухарев, «гуманитарная Европа и новая ее архитектура в будущем должны содействовать развитию всей гаммы и богатства разнообразных индивидуальных и неповторимых культур не на базе «поединка», а на основе солидарности и взаимообогащения»[125]. Отсюда исходит потребность познания особенностей тех культурно–исторических типов общества, которые охватывает общеевропейский процесс[126].

Заслуга последовательного применения цивилизационного подхода к системе международных отношений и современного мирового порядка в целях предвидения на этой основе будущего мировой политики принадлежит профессору Гарвардского университета Самюэлю Хантингтону. Его статья, опубликованная летом 1993 г. в журнале «Форин эфэерз» («Foreign Affairs») под названием «Столкновение цивилизаций?», и книга «Столкновение цивилизаций и переустройство мирового порядка»[127] вызвали огромный резонанс среди политиков, политологов и дипломатов во всем мире.

С. Хантингтон, вслед за О. Шпенглером и А. Тойнби, призвал к замене моноцивилизационного «европоцентризма», как и центризма какой бы то ни было другой цивилизации, пониманием мультицивилизационной природы мира. Он решительно выступил за внедрение «коперниковского» в противовес «птолемеевскому» подходу к истории[128]. Для С. Хантингтона очевидны фальшь и близорукость преобладающего на Западе линейного деления истории на древнюю, средневековую и современную, ведь такое деление отражает лишь развитие западной цивилизации. В действительности же, утверждает С. Хантингтон, не только история проявляет себя как «драма ряда могущественных культур»[129], но и система международных отношений стала мультицивилизационной[130].

В идентификации конкретных цивилизаций С. Хантингтон опирается на деление, предложенное американским историком и социологом Мэтью Мелко, который выделяет из 12 основных цивилизаций семь мертвых (Месопотамская, Египетская, Критская, Классическая, Византийская, Центральноамериканская, Андская) и пять существующих доныне (Китайская, Японская, Индийская, Исламская и Западная цивилизации)[131]. С. Хантингтон добавляет к ним важные, по его мнению, для понимания современного мира еще три цивилизации: Православную, Латиноамериканскую и, с определенными оговорками, Африканскую.

Возникновение Западной цивилизационной идентичности С. Хантингтон датирует приблизительно 700–800 годами нашей эры. К ней он безусловно относит Европу (кроме православных стран), Северную Америку (без Мексики), Австралию и Новую Зеландию. Ее синонимом, согласно С. Хантингтону, является западнохристианский мир, объединяющий католицизм и протестантизм.

Что касается Православной цивилизации, центром которой выступает Россия, то она возникла, считает С. Хантингтон, в результате восприятия византийского наследия и отличается своей особой религией, веками татарского правления, бюрократическим деспотизмом и ограниченной открытостью влияниям Возрождения, Реформации, Просвещения и других характерных для Запада эпох, сформировавших его современные сознание и идентичность[132].

Политической формой современной Западной цивилизации С. Хантингтон определяет демократию. При этом «Запад, — подчеркивает он, — никогда не порождал великой религии»[133]. Западному обществу и западному сознанию органично присущи социальный плюрализм, рационализм, техницизм, основанное на примате частной собственности, индивидуального начала над коллективным римское право[134]. Примат рационального над иррационализмом других религий характерен и для западного христианства как религиозной основы западного мира.

С. Хантингтон датирует ренессанс европейской культуры приблизительно 1500 годом, то есть началом эпохи Великих открытий, когда она начала приобретать глобальный характер[135].

При этом успех западной цивилизации в колониальной экспансии, достижение господствующего положения в мире, доминирование над другими цивилизациями Хантингтон, как и английский историк Джеффри Паркер, связывает с «преимуществом в организации, дисциплине, подготовке своих войск и соответственно более высоким уровнем вооружений, транспорта, систем снабжения, медицинского обслуживания, которые стали результатом Промышленной революции», то есть, с «преимуществом в применении организованного насилия»[136]. В этом, по С. Хантингтону, истоки современного конфликта западной цивилизации с другими, которых она в прошлом покоряла или пыталась покорить.

Перед Первой мировой войной Запад достиг мирового господства. «Цивилизация, — пишет С. Хантингтон, — означала западную цивилизацию. Международное право было западным международным правом... Международная система была западной Вестфальской системой суверенных, но «цивилизованных» национальных государств и колониальных территорий, которые находились под их контролем»[137].

Конфликт национальных государств после революции 1917 г. в России был дополнен конфликтом идеологий, который продолжался до коллапса советской системы в 1991 г. В то же время, указывает С. Хантингтон, крах коммунистической идеологии отнюдь не означает, что Россия, Китай или Вьетнам обязательно импортируют современные западные ценности. Люди западного мира часто недооценивают, подчеркивает он, «творческий потенциал, гибкость и самобытность незападных культур»[138].

Таким образом, современная международная система, указывает С. Хантингтон, стала многоцивилизационной. В то же время конфликт между западными государствами постепенно уступил место их сотрудничеству. При этом западные страны объединены ныне в две «полумировые державы» — Европу, политической сердцевиной которой выступает ЕС, и Северную Америку. Эти два образования тесно связаны сложной сетью формальных и неформальных институциональных отношений. И если мировые государства предыдущих цивилизаций были империями, то «мировым государством западной цивилизации, которое возникает в настоящее время, выступает не империя, а скорее смесь федераций, конфедераций, международных режимов и организаций»[139].

Вместе с тем С. Хантингтон признает ведущую роль западной цивилизации в международных отношениях и определяет современную эпоху как переход от противостояния политических идеологий, которые все имели западное происхождение (либерализм, социализм, анархизм, корпоратизм, марксизм, коммунизм, социал–демократическая идеология, консерватизм, национализм, фашизм, христианско–демократическая идеология), к противостоянию цивилизаций[140].

Полицивилизационная природа современной «Большой Европы»

Подвергая цивилизационному анализу современные институты европейской и евроатлантической интеграции, С. Хантингтон видит успех НАТО в значительной мере в том, что эта организация является «главной организацией по безопасности западных стран, разделяющих общие ценности и философские допущения». Также и Западноевропейский Союз является, по С. Хантингтону, «продуктом общей европейской культуры». Что касается ОБСЕ, то именно «вхождение в ее состав стран по крайней мере из трех цивилизаций с совершенно разными ценностями и интересами» представляет, по мнению С. Хантингтона, «главные препятствия на пути развития ею значительной институциональной идентичности и широкого диапазона важных видов деятельности»[141].

Применяя подход С. Хантингтона, такой же вывод можно сделать и относительно Совета Европы, хотя, как свидетельствует практический опыт последних лет, эта организация достигла немалых успехов в реализации важных и масштабных проектов в политико–правовой сфере в тех странах, которые, по классификации американского профессора, принадлежат к разным цивилизациям. Так, и Турция, и Россия уже в течение ряда лет придерживаются взятого перед Советом Европы обязательства относительно неприменения смертной казни, признают юрисдикцию Европейского суда по правам человека, обеспечивают функционирование многопартийных парламентских демократий (хотя и не без известных конфликтов).

Турция по требованию Совета Европы в августе 2002 г. приняла новый закон, обеспечивающий определенные культурно–образовательные права курдов, и законодательно упразднила смертную казнь, а 15 января 2003 г. подписала Протокол № 6 к Конвенции о защите прав и основных свобод человека относительно отмены смертной казни в мирное время и, как утверждают официальные представители этого государства, готовится к его ратификации. В том же месяце парламент Турции принял закон, предоставляющий возможность пересмотра национальных судебных решений на основании решений Европейского суда по правам человека.

Выступая 27 января 2003 г. перед Парламентской ассамблеей Совета Европы, премьер–министр Турции Абдулла Гюль высоко оценил роль СЕ как школы демократии, верховенства права, уважения к правам и свободам человека, признал большую пользу сотрудничества с этой крупнейшей континентальной организацией для его страны. «Нашей фундаментальной целью является превращение Турции в полнокровно функционирующую европейскую демократию. В свете продолжающихся международных дебатов относительно так называемого столкновения цивилизаций, которые приобрели популярность после событий 11 сентября (2001 г. — И. П.), совершенствование турецкой демократии будет иметь значение далеко за пределами моей страны», — отметил в своем выступлении А. Гюль. При этом Турция, по его мнению, могла бы стать не «грузом, а козырем для Европейского Союза, дала бы ему возможность усилиться»[142].

Показательным представляется и тот факт, что такие страны православной цивилизации, как Болгария и Румыния, являются официальными кандидатами на членство в НАТО и Европейском Союзе, а Греция успешно на полноправной основе интегрирована в эти структуры уже несколько десятилетий. То же касается и преимущественно православных Украины и России, которые уже свыше десяти лет (хотя и с разной степенью решительности) избрали стратегическим приоритетом внешней политики интеграцию именно в европейском направлении. Более того, определение С. Хантингтоном православной культуры как незападной имеет оппонентов и среди американских политологов. Например, Патрик Бучанан считает, что «в отличие от враждебной большевистской России православная Россия является частью Запада»[143].

Вне сомнения, религиозная и культурная традиции являются мощными факторами современной политики и развития международного права, тем более если имеют цивилизационную окраску. К примеру, до сих пор ни одна из исламских стран не ратифицировала Гаагскую конвенцию от 25 октября 1980 г. относительно гражданских аспектов международного похищения детей[144].

Очевидной для С. Хантингтона является цивилизационная обусловленность беспрецедентного интеграционного развития ЕС от первичных форм координации экономической политики к общему рынку и экономическому союзу[145]. В отличие от предшественников он отрицает абсолютную ценность своего цивилизационного подхода для анализа и понимания закономерности и перспектив развития мировой политики. «Ни одна парадигма, — подчеркивает он, — не является вечно действительной. В то время как цивилизационный подход может быть полезным для понимания политических отношений в мире в конце XX — начале XXI веков, это не означает, что он был бы таким же полезным в середине XX века или он будет полезным в середине XXI века»[146].

Таким образом, С. Хантингтон в духе характерных для американских интеллектуалов рационализма и функционализма фактически признает исторический релятивизм своего цивилизационного подхода, его временную и функциональную ограниченность. Определяющим признаком именно этой современной системы он считает конфликт — «холодное (а в региональном масштабе и «горячее») столкновение» цивилизаций, которое базируется на религии и традиционной для них культуре, вместо прежнего конфликта политических идеологий, который затушевывал цивилизационные различия. По нашему мнению, это и есть, по сути, квинтэссенция хантингтоновской концепции современного миропорядка.

Среди выдающихся ученых — сторонников цивилизационного подхода к современной политике, следует назвать французского историка Фернана Броделя, который, вслед за А. Тойнби, в контексте современных историко–политологических исследований указал на необходимость понимания цивилизационного плюрализма и наличия в мире фундаментальных культурных конфликтов, что, в свою очередь, является чрезвычайно важным для принятия ответственных политических решений в эпоху ядерной и других глобальных угроз существованию человечества[147]. На примере Италии Ф. Бродель предложил подход, который может быть полезен для понимания цивилизационной самобытности Европы и определения европейской идентичности. В рамках такого исторического цивилизационного образования «события имели сходные отклики и последствия и в определенном смысле были “заключены” в его границах»[148].

Современный французский географ и геополитолог Жак Леви выдвинул концепцию Европы как открытого цивилизационного пространства с устойчивым западноевропейским (латино–протестантским по исторической генетике) ядром и тремя «расширениями»: Центральная Европа (преимущественно католические страны) — Балканы (преимущественно православные страны) — Турция и географически расположенные в Европе постсоветские страны, уровень «европейскости» которых различается разной степенью цивилизационных воздействий Золотой Орды, Турецкой и Российской империй[149].

Несмотря на присущий данной концепции определенный западноевропейский эгоцентризм, она, однако, позволяет включить в цивилизационные границы Европы все без исключения страны континента и обосновать таким образом, с цивилизационной, геоисторической и политико–географической точек зрения, общеконтинентальный масштаб и, в то же время, регионально «разноскоростной» характер европейской интеграции.

Выдающиеся представители украинской исторической и политической науки М. Грушевский, И. Лысяк–Рудницкий, В. Липинский, С. Рудницкий отстаивали цивилизационный подход, считая украинцев европейским народом, подпавшим под мощные восточные влияния[150]. По определению И. Лысяка–Рудницкого, «Европа — это нечто большее, чем огромное пространство евразийской суши; она — семья народов, которые, невзирая на политическую разобщенность и частые жестокие антагонизмы в прошлом, разделяют общую культуру и общественное наследие»[151].

Существенный вклад в цивилизационную теорию на основе междисциплинарного подхода внесли современные украинские ученые Ю. Н. Пахомов, С. Б. Крымский, Ю. В. Павленко, А. А. Шморгун и другие, которые в ряде фундаментальных трудов разработали и представили целостную картину исторического процесса, раскрыли природу глобализации и регионализации посредством применения (в органическом взаимодополнении) методов стадиального видения мировой истории, полилинейного и дискретно–цивилизационного моделирования[152]. В. М. Якушик успешно применил цивилизационный подход в прикладной политологии, в частности, для типологизации культурно–исторических ценностей, которых придерживаются украинские политические партии и общественно–политические объединения[153].

Для адекватного понимания тенденций и перспектив общеевропейского интеграционного процесса важно осознавать, что Западная Европа и Россия сегодня являются цивилизационными центрами соответственно Западнохристианского и Восточнохристианского миров, которые на протяжении полутора тысячелетий тесно взаимодействовали и попеременно находились как бы в тени друг у друга. Их органичная взаимосвязь, генетическое родство культур подчеркивает и современная цивилизационная теория, причисляя оба эти мегарегиона к Макрохристианскому миру, в рамках которого действуют своего рода гегелевские борьба и единство противоположностей. В частности, Ю. В. Павленко относит евразийское пространство распространения преимущественно русскоязычного образования к сфере культурного влияния Западной Европы.

В XXI в. следует ожидать углубления цивилизационного взаимодействия по линии дихотомии Восток–Запад. И именно в рамках мега — и трансцивилизационного пространства Совета Европы (с его политико–правовым, социокультурным, геоэкономическим, духовным (межконфессиональным и надконфессиональным) измерениями) такие традиционные ценности Востока, как коллективизм, патернализм, духовность в противостоянии культу потребления и наживы, императив морального долга в его оппозиции частным интересам, серьезное отношение к слову в отличие от инфляции вербальной информации в Западном мире и многое другое, могут оказаться, как справедливо считает, например, профессор С. Б. Крымский, весомыми и в современном Западном мире[154].

В этом контексте нельзя полностью согласиться с тезисом Ю. В. Павленко о том, что «сама проблема интеграции в общеевропейские, то есть западные структуры, постсоветских государств восточнохристианской традиции с цивилизационной точки зрения выглядит неверно сформулированной»[155]. Ведь, Во‑первых, общеевропейские структуры безопасности, сотрудничества и интеграции, прежде всего Совет Европы и ОБСЕ, не только по своему членству, но и по характеру своей деятельности, механизмам принятия решений не являются сугубо западными структурами. Во‑вторых, такие критерии западной идентичности, как «причастность к папскому престолу (даже при отпадении от него) и западноевропейской средневековой государственности»[156], очевидно, в современных условиях развития политического и культурного плюрализма, «открытости», информатизации и секуляризации общества, размаха глобализации и чрезвычайно высокого влияния массовой культуры никоим образом не могут считаться определяющими для европейского и даже западноевропейского единства.

Тот же цивилизационный подход в новых исторических и геополитических условиях, сложившихся на нашем континенте с окончанием «холодной войны» и существования биполярного мира, развивают современные украинские политологи В. Кремень, Ф. Рудич, В. Ткаченко, А. Реент, С. Василенко, М. Кармазина и др.[157], обосновывая приоритетность европейского вектора внешней политики нашего государства, его стремление быть органичной частью Большой Европы, объединенной на принципах демократии, верховенства права, либеральной рыночной экономики, уважения к правам и свободам человека.

Головокружительная смена фундаментальных идеологем и социальных укладов, произошедшая в Европе и мире в период новейшей истории, стремительная динамика процесса глобализации, усиливающая релятивизм в восприятии любых культурно–цивилизационных ценностей, традиций и парадигм, обусловили тенденцию среди современных западных исследователей к своего рода «функционально–цивилизационному подходу» к толкованиям Европы и европейской идентичности. В таком понимании цивилизационная самобытность и историческое значение Европы заключаются не в ее имманентных культурно–религиозных характеристиках, не в определенно сложившейся общей традиции, а в обеспечении на протяжении многих столетий «механизма трансмиссии» для передачи внешнему миру постоянно обновляемых идей, подходов и институтов, актуальных для конкретно–исторических потребностей своей эпохи.

Автор современной версии «Истории Европы» британский историк Дж. М. Робертс, изложив исторический путь континента от доисторических времен до 90‑х гг. XX в., признает, что не в состоянии выявить хотя бы одну европейскую традицию, которая не испытала бы существенных изменений, и поэтому видит Европу скорее как «исторический тигель», где переплавлялись и переплавляются доныне различные культуры, языки, идеи, традиции[158].

Именно в таком культурном разнообразии, способности к сплаву и «переплавке», в чрезвычайном динамизме, открытости межкультурному и межцивилизационному диалогу, в глобальном миссионерском значении Европы, оказавшейся способной интеллектуально «упорядочить» мир и создать материальные, понятийные и институциональные основы для осознания человечества единым целым, для глобального (хотя и преисполненного вызовов и противоречий) диалога народов, культур и цивилизаций, следует искать, в конечном счете, природу европейской идентичности, самобытность Европы и современных ее интеграционных образований.

Для современной Европы, которая объединяется на основе либеральных ценностей, в целом характерной является тенденция к дальнейшей рационализации и секуляризации общественного сознания и политической жизни, правовых норм и идеологем, в частности тех, которые используются или предлагаются в сфере евроинтеграции[159]. Так, в представленном в феврале 2003 г. Председателем Европейского конвента Валери Жискар д’Эстеном проекте первых 15 основополагающих статей будущей Конституции ЕС не оказалось ни единого упоминания о Боге или религии, на что обратили внимание представители некоторых государств ЕС, в частности Испании и Польши. Они указывали, что в тексте документа, ставшего результатом длительной работы 105 уполномоченных представителей правительств, законодательных и общественных структур 15 стран — членов ЕС, содержатся положения относительно необходимости уважения национального сознания других народов и защиты прав человека, обязательств поддерживать справедливость и беречь природу, но ни в одной из глав нет ссылки на религиозные, в частности христианские, идеалы. Причем на упоминании религии и Бога настаивали не только католики, но и представители иудейских, мусульманских и протестантских конфессий[160]. Тем не менее, в подписанном в октябре 2004 г. в Риме представителями уже 25 государств — членов расширенного Союза тексте Конституции ЕС такое упоминание отсутствует.

Характерным является и такой пример. По сообщению итальянской газеты «La Stampa», Ватикан намеревается канонизировать отцов — основателей Совета Европы и Европейских Сообществ первого федерального канцлера Германии Конрада Аденауэра, тогдашних министра иностранных дел Франции Роберта Шумана и премьер–министра Италии Альенде де Гаспери за их выдающуюся роль в послевоенной реконструкции Европы[161]. На наш взгляд, сама постановка этого вопроса и ретрансляция его в европейское общественное мнение имеет знаковый характер, указывая на растущую потребность в создании европейского духовного пантеона, своего рода экуменического панъевропейского храма для новейшего геополитического, экономического и культурного феномена — Единой Европы, объединенной не мечом, а идеалами демократии и гуманизма, ощущением общей, исполненной драматизма судьбы и общего будущего.

Цивилизационный парадокс заключается и в том, что, с одной стороны, Россия противопоставляется западному миру своей авторитарно–государственнической традицией, источником которой является западный цезаре–папизм. С другой стороны, не зная римского папства, борьбы за инвеституру, средневековых вольностей городов (кроме Пскова и Новгорода), Возрождения, Промышленной революции, не принимая участия в эпохе Великих географических открытий, не испытав непосредственного влияния Великой Французской революции, она сама была в течение длительного исторического периода «передатчиком европейской цивилизации» в Азию, а после 1917 г. — и на весь мир: ведь она действовала в рамках идеологии, импортированной в существенных чертах из Западной Европы, передавая Третьему миру вместе с марксизмом множество европейских артефактов, и сама уже в XX в. осуществила индустриализацию, опираясь на западные достижения, опыт и технологии[162].

«Марксизм (в его русском варианте марксизма–ленинизма), — указывает Ю. В. Павленко, — одно из порожденных Западом учений, стал (в советской России. — И. П.) основой официальной идеологии, а западнически настроенная интеллигенция и в XIX, и в XX вв. считала себя сторонницей либерализма и демократии»[163]. Все это дает основания «включать евразийское пространство распространения по преимуществу русскоязычной образованности в сферу культурного влияния Запада»[164], не говоря уже о весьма мощном влиянии западной культуры на исторических землях Украины и Беларуси.

Подчеркивая в этом контексте культурное родство Большой Европы, Генеральный секретарь СЕ в 2001–2004 гг. Вальтер Швиммер заявил: «Я твердо убежден, что 800 миллионов европейцев имеют много общего в культуре. Толстой является таким же европейцем, как и Шекспир, Шостакович является таким же европейцем, как и Моцарт или Шопен»[165]. А вот как охарактеризовал принадлежность своей страны к Европе, выступая перед Парламентской ассамблеей Совета Европы 28 июня 2000 г., Председатель Национального собрания Азербайджана Муртуз Алескеров: «Азербайджан имел тесное отношение и развивался в рамках одной системы ценностей с культурами Древних Греции, Рима, Византии, Возрождения, Просвещения и Романтизма. В течение почти двухсот лет Азербайджан был домом для большой немецкоязычной общины. Один из самых выдающихся физиков XX века Л. Ландау и великий музыкант современности М. Ростропович родились в Азербайджане и всю жизнь поддерживали тесные связи с их родным городом Баку. Я мог бы продолжать, но я думаю, что факт органичной принадлежности Азербайджана к Европе не требует дальнейших доказательств»[166].

Таким образом, Европа всегда пребывает в процессе созидания и реформирования, и поэтому роль таких ее институтов, как Совет Европы, заключается не столько в организационном закреплении цивилизационного единства или сохранении общей идентичности или общих культурно–исторических характеристик, сколько в перестройке, формировании и развитии последних, в активном влиянии (посредством этого институционного «тигеля») на процесс строительства Большой Европы общих ценностей, перспектив, военной, экономической и демократической безопасности.

В заключение заметим, что Европа как цивилизационная категория родилась в первую очередь из определенного круга убеждений, которые «дозревали» в течение длительного исторического времени, но весьма стремительно обрели установившиеся формы на протяжении последнего полстолетия. Фундаментальными среди них являются:

•  признание человеческого достоинства, основополагающих прав и свобод человека, неприкосновенности человеческой жизни как высшей ценности[167];

•  уникальность и равноценность жизненного опыта и мнений каждого конкретного индивида, что исключает любую иную форму правления, кроме плюралистической демократии;

•  потребность в институте политической власти при одновременном осознании присущих ему опасностей — дилемма, которая может быть решена лишь посредством разделения власти и верховенства права;

•  потребность в примирении как внутри европейских стран, так и между ними, в основанных на принципах гуманизма, терпимости, межкультурного, межрегионального и межцивилизационного диалога стратегиях преодоления этнических конфликтов и распрей[168];

•  потребность в адаптации к процессу растущей взаимозависимости на региональном, континентальном и глобальном уровнях, отвергающей изоляцию от судьбы и проблем соседей как близких, так и дальних.

С этих позиций мы не видим принципиального противоречия между цивилизационным и функционально–прагматичным взглядами на единство Европы, характерными прежде всего для федералистов, с одной стороны, и функционалистов, неофункционалистов и трансакционалистов (последние убеждены в решающей роли контактов и коммуникаций среди факторов интеграции) — с другой[169]. Ведь акцентирование на важности денег и личных интересов не означает пренебрежения к моральным, духовным и политическим ценностям, к мыслителям, стремившимся объединить Европу на основе греко–римского античного наследия[170], христианского мировоззрения, гуманистических идей Возрождения, Реформации и Просвещения.

Наоборот, стержневая для Совета Европы доктрина о правах человека вполне органично согласовывается с собственническо–рационалистическими мотивами и либерально–рыночными основами интеграции. «Отцы — основатели» единой Европы, такие, как Жан Моне или Роберт Шуман, действительно считали духовные и интеллектуальные идеалы главной побудительной причиной объединения Европы: как раз с целью защитить это величайшее наследие. Но, как справедливо указывает британский политолог, почетный профессор Лидского университета Филипп Тоди, «их действия, как и многих других, им подобных, основывались на предположении, что именно деньги — или, если кто-то отдает преимущество более красноречивым терминам, экономическое процветание — служат фундаментом европейского интеллектуального и культурного наследия»[171].

Таким образом, Европа предстает как исполненный динамического формирования и развития цивилизационный порядок, основывающийся на определенной совокупности общих европейских ценностей, которые постепенно обретают нормативный характер в качестве общепризнанных европейским сообществом политико–правовых норм, стандартов, духовно–моральных обычаев и традиций.

Процесс интернационализации как фактор зарождения объединительных идей и тенденций в Европе XIX — начала XX вв.

На протяжении всего существования государств (в их современном понимании) интеллектуалы разных эпох пытались осмыслить пути предотвращения межгосударственных конфликтов. Еще задолго до появления гениальной фигуры Иммануила Канта осуществлялись поиски схем искоренения таких конфликтов или разработки системы вечного мира[172]. Отдельные исследователи в менее нормативной форме пытались отыскать теоретические основы для обеспечения условий прочного мира путем определенного сочетания внешних факторов и/или институтов, необходимых для снижения риска войны.

Существенное значение для понимания природы и тенденций современных интеграционных процессов в Европе имеет изучение генезиса, исторических обстоятельств и причин, благодаря которым идейно–духовные поиски общеевропейских мира и единства воплотились в организованном политическом движении за «Соединенные Штаты Европы». Хронологически такой сдвиг следует отнести к середине XIX в. Но зарождение и организационные ростки такого движения в виде первых политических «еврорешений» и общественных пацифистских структур следует отнести к началу XIX в., а именно к периоду с 1815 г., когда состоялся Венский конгресс, созванный в целях согласования новой концепции поддержания мира и баланса сил в Европе после победы над Наполеоном.

В этом плане можно утверждать, что именно тогда началось формирование практической фактографической базы для разработки научной теории реализма, наиболее выразительно представленной в трудах ее основателя Г. Моргентау. Важно отметить, что фактически «узаконенный» в науке «государственнический подход» к оценке международных систем привел к тому, что история XIX в. преимущественно писалась с националистических позиций: это история борьбы за гегемонию, кровавого соперничества, войн и конфликтов, амбиций, подъемов и падений, передела границ и сфер влияния.

Как отмечает английский политолог У. Уоллес, большинство историков XIX в. воспринимали тогдашние события сквозь призму «истории нации» и развитие национальной идентичности. Задачей ученых практически в любой стране континента было «использование истории для определения морали современности»: демонстрации центрального места Германии в европейской истории, исключительной роли Великобритании в европейских делах, цивилизаторской миссии Франции или имперских традиций Рима[173].

Фактическое доминирование радикальных элементов еще не существующей теории реализма обусловило игнорирование учеными того факта, что наряду с Европой империй и границ уже тогда зарождалась и реально существовала и интернациональная Европа, где традиционные различия между странами по ключевым вопросам межгосударственного и регионального сотрудничества постепенно утрачивали свое определяющее значение.

Процесс интернационализации международных отношений в течение XIX в., на наш взгляд, обрел относительно комплексный характер, охватив и правовые, и трудовые отношения, и социальную сферу, и культуру, религиозную жизнь и движение интеллектуалов. Особенно активно он проявился в т. наз. крестовом походе за мир, как называли пацифистское движение в западнохристианском мире[174].

Закономерно, что именно XIX в. дает либеральных идеалистов и космополитов, которые в своих взглядах исходят из принципиального единства европейской истории и призывают, соответственно, к укреплению солидарности между европейскими государствами и народами. Среди них выделяются т. н. идеалисты–националисты, которые, как, например, основатель движения «Молодая Европа» итальянец Джузеппе Мадзини, считали, что объединенная Европа возникнет как результат постепенной замены недемократических государств и империй свободными самоуправляющимися нациями. То, что выглядело идеализмом в XIX в., стало задачей практической политики с середины XX в., когда европейское движение поставило на повестку дня идею «Европейского союза народов»[175].

В этом контексте есть основание признать относительность известного тезиса о появлении прообраза Объединенной Европы как научной абстракции в умах лучших европейских мыслителей. Ведь последние черпали аргументы для своих разработок в практической действительности, отмеченной как постоянными конфликтами и войнами, так и постепенно нарастающим пониманием их пагубности. В этих условиях Европа как источник и поле наиболее кровавых войн исторически была обречена либо потерять свою цивилизационную роль, либо интегрироваться в единое целое.

Характерным свидетельством тогдашних процессов интернационализации является беспрецедентное количество официальных международных мероприятий (съездов, конференций, заседаний, собраний и т. п.) — почти 3000 между 1840 и 1914 гг., как и факт создания в течение столетия после Ватерлоо свыше 450 неправительственных международных организаций и более 30 межгосударственных. Далеко не все из них оказались жизнеспособными (к середине XX в. сохранилось лишь 191 негосударственная и 20 межгосударственных организаций, созданных до 1914 г[176], однако их практическую значимость было бы трудно переоценить.

Система международных отношений, учрежденная Венским конгрессом и практически просуществовавшая до 1822 г., порой рассматривается как ранний эксперимент по созданию международного правительства в Европе, но это, как считает Ф. С. Лионе, является «скорее преувеличением»[177]. Скорее всего, это были попытки групп государственных деятелей собираться при случае для обсуждения и согласования весьма хрупкого на то время баланса национальных интересов.

Первым фундаментальным отображением политического духа той эпохи стала опубликованная в 1809 г. работа немецкого религиозного философа А. Мюллера «Elemente der Staatskunst», в которой утверждалось, что христианство должно стать средством объединения Европы в нечто наподобие федерации. Ав 1814и 1815 гг. российский царь Александр I получал меморандумы от немецкого католического теолога Франца Ксавьера фон Баадера, в которых предлагалось образовать Европейский союз на принципах христианской теократии[178]. В более общем смысле апелляция созданного Венским конгрессом «Священного союза» к общности европейских народов, их «моральному духу», образу «большой европейской семьи» была обусловлена, по нашему мнению, тенденцией, вслед за Великой Французской революцией, обращаться непосредственно к «народам», а не только к правителям, а также осознанием глубинной потребности в создании, пользуясь современной терминологией, общеевропейского пространства безопасности и сотрудничества.

Фактически можно с определенными оговорками утверждать, что и первая осовремененная и приближенная к потребностям рядовых европейцев идея гражданского общества зародилась именно из стремления прекратить постоянные войны как способ решения межгосударственных конфликтов. Но кричащие социально–экономические и национальные противоречия, присущие Европе той эпохи, на фоне доминирования концепта национальной государственности, уже через несколько лет развеяли иллюзии «интеграционистов», а впоследствии привели к Крымской войне, в которую оказались так или иначе втянутыми все крупные европейские государства.

В отличие от настоящего правительства, политической системе Венского конгресса не хватало институционализации и постоянного характера деятельности, что в сочетании с преимущественно пренебрежительным отношением тогдашних государственных правителей к идеям и инициативам «снизу», в особенности к научно обоснованным предложениям политического характера, обусловило традиционный ход событий. Невзирая на смелую «еврориторику» основателей «конгрессной системы», уже через несколько лет она оказалась неспособной далее согласовывать разновекторные интересы европейских держав и, вполне закономерно, распалась.

Однако Венский конгресс имел важные последствия для развития процесса интернационализации на континенте. С одной стороны, его приветствовали общественные деятели, стоявшие на позициях гуманизма, как орган, стремившийся и в определенной мере могущий придать международный импульс некоторым социальным реформам (например, путем принятия в рамках конгресса Декларации об осуждении работорговли — документа большой общественно–политической важности, означавшего официальное признание со стороны ведущих европейских государств того факта, что работорговля является злом и подлежит запрету). С другой стороны, своим решением об учреждении Центральной комиссии по навигации на Рейне Венский конгресс создал первую из многочисленных в будущем межгосударственных организаций XIX в. Тем самым был создан важный международный прецедент.

Доминанта государственных интересов над национальными и региональными привела к тому, что Венские инициативы 1815 г. длительное время оставались без последующей практической реализации: до 1850 г. было создано всего четыре международные организации, одна из которых — Королевское азиатское общество — не имела непосредственного отношения к Европе, вторая — Британско–иностранное общество против рабства — стала отголоском обсуждения этой проблемы на Венском конгрессе, третья (Общество св. Винсента) придерживалась давней традиции частной христианской благотворительности, а последняя — Всемирный евангельский союз — была настолько свободной в своем уставе, что государственные органы некоторых стран даже отказывались признавать ее организацией. Более того, на начальном этапе деятельности в союзе настолько доминировали британские церкви, что ряд исследователей просто отказывались признавать за ним подлинно международный статус.

Здесь не трудно заметить пагубное влияние концепта «извечного» передела мира на полюса влияния крупнейших империй и градации государств на сильные и слабые, влиятельные и зависимые. С другой стороны, гражданского общества, способного серьезно влиять на политические процессы в каждой из таких категорий государств, просто не существовало.

Поэтому представляется закономерным, что на протяжении следующего десятилетия (1850–1860 гг.) были основаны лишь пять общественных (неправительственных) и две межгосударственные организации. И только в шестидесятые годы темпы международной институционализации начали ускоряться.

Определяющий период испытаний для государственнической доминанты в построении международной системы выпал на эпоху 1860–1880 гг., когда успехи от деятельности международных организаций стали очевидными и, соответственно, были добыты убедительные доказательства их эффективности. Именно тогда начали формироваться обычаи и традиции институциализованного международного сотрудничества; при этом каждое последующее десятилетие стремительно увеличивало количество основанных неправительственных международных организаций, достигнув впечатляющей цифры: 192 за период 1900–1909 гг. и 112 за период 1910–1914 гг. И даже в мрачные 1915–1919 гг. была создана 51 международная неправительственная организация[179]. Но такой ход событий не перерос в стабильное качество ввиду того, что ключевые решения и в дальнейшем принимались на уровне национально–государственных образований и их политических элит, которые практически игнорировали общественное мнение и были исторически не готовы к радикальным изменениям своих подходов.

Возможно, правы те, кто утверждает, что если бы не Первая мировая война, позитивная тенденция продолжалась бы и даже усиливалась бы. Однако трудно возразить и авторам, которые убеждены в том, что Великая война в известной степени стала следствием отсутствия даже минимального контроля со стороны международных неправительственных организаций за разработкой и принятием решений на государственном уровне.

Тот факт, что из общего количества международных неправительственных организаций, созданных за столетний период между Венским конгрессом и началом Первой мировой войны, лишь 20 не имели отношения к Европе, принципиально сути дела не меняет. Ведь, с одной стороны, он свидетельствует о стремлении европейцев к изменениям, а с другой — о неадаптивности тогдашних международных систем к новым веяниям и рекомендациям проинтеграционных образований.

Естественно, что европейские правительства относились к институционализации взаимных отношений более осторожно. Правда, следует отметить устойчивый прогресс в этой сфере. Так, если между 1815 и 1880 гг. общее количество межгосударственных организаций составляло лишь 14, то между 1880 и 1914 гг. были созданы еще 23, хотя пять из них были панамериканскими[180]. К тому же, подавляющее большинство из них, опять–таки, включали в себя составляющую европейского сотрудничества как доминирующую. Но решающей оставалась роль правящих элит в конкретных государствах.

Таким образом, быстрый рост числа международных организаций в Европе приходится на вторую половину, особенно — на последнюю четверть XIX и первые годы XX ст. Частично это объясняется феноменом принципиального успеха ранее созданных международных институтов, которые демонстрировали эффективность своей деятельности, не беспокоя при этом «священных коров» национального суверенитета и становясь своеобразным образцом для последующего институционального творчества. Этому способствовали и такие факторы, как рост объемов профессиональных и научных знаний с соответствующей потребностью их систематизации и предотвращения дублирования, развитие гуманитарных движений в разных странах и осознание общности многих актуальных проблем и задач, тех вызовов, что бросало европейским пацифистам общее обострение, начиная с 1860‑х гг., политической ситуации в Европе, особенно франко–прусская война 1870–1871 гг.

Вместе с тем, приведенные факторы, в известной мере объясняя количественный рост международных организаций, не дают, однако, ответа на фундаментальный вопрос: почему критическая фаза институализации международных отношений в Европе приходится именно на 1860‑е и 1870‑е гг. Одной доминанты государственности в ее традиционном понимании и констатации слабого влияния неправительственных организаций здесь явно недостает для окончательных выводов.

Базовая причина противоречивого и в то же время показательного феномена заключается, на наш взгляд, в наступлении качественно новой стадии экономического развития, которой Европа достигла в то время. Доминировала идея экономического прагматизма, реализовать которую на традиционной основе становилось все труднее. Политический изоляционизм, присущий тогда многим государствам, негативно отражался на их экономиках и вызывал активные поиски выхода из сложившейся ситуации.

Дело в том, что именно тогда произошел прорыв в техническом прогрессе, начали ускоряться темпы индустриализации, а это, в свою очередь, обеспечило экономическую основу для крупномасштабного процесса интернационализации жизни континента. Если раньше физические факты географии уже сами по себе представляли непреодолимые препятствия для налаживания коммуникаций, то транспортная революция 1860–1870‑х гг., сопровождаемая массовым внедрением и распространением дешевых и быстрых средств транспортировки морем и сушей, телеграфа, надежной и достаточно унифицированной почтовой службы, создала надежную и доступную базу для организации конференций, конгрессов и других форм международного общения, в том числе на уровне гражданского общества.

Таким образом, развитие транспортной инфраструктуры в значительной мере дополняет общую картину поисков новых моделей сближения европейских государств. Оно позволило интенсифицировать и поставить на регулярную основу международные общественно–политические контакты: если ранее конференции и конгрессы были в состоянии созывать лишь государства и связанные с государственной властью структуры (и то, обычно, лишь для решения судьбоносных вопросов войны и мира), то с того времени подобные мероприятия стали уже обычным и неотъемлемым атрибутом деятельности как межгосударственных, так и международных неправительственных (общественных) организаций, без чего было бы невозможным собственно их существование.

Еще одним очень заметным явлением 2‑й пол. XIX в., благодаря которому индустриализация способствовала росту тенденции к интернационализации, стали международные торгово–промышленные выставки, или «экспозиции». Такие мероприятия в 1‑й пол. XIX в. уже проводились в ряде стран на общенациональном уровне. Первая же международная выставка, причем крупного масштаба, была проведена в Лондоне в 1851 г. (она называлась «Большая выставка»). С тех пор до 1914 г. были проведены 42 подобные выставки. Последние же, в свою очередь, становились «центрами притяжения» для многочисленных международных конгрессов и конференций.

Для нашего исследования важно то, что подавляющее число как международных конгрессов (конференций), так и международных выставок проходило в то время в европейских странах, в основном во Франции, Бельгии, Швейцарии, Великобритании и Германии. Характерно, что, например, из 14 сторон — подписантов Берлинской конвенции 1912 г. о международной выставочной деятельности, все, за исключением Японии, были европейскими странами. В этом видится еще один аргумент в пользу вывода о взаимосвязи между стремлением европейцев покончить с постоянными войнами и активизацией идеи Объединенной Европы.

В этом же контексте следует рассматривать, на наш взгляд, и проблему «европейскости» России, которая, начиная с середины XVIII в. (русско–прусская война как составляющая общеевропейской Семилетней войны), принимает активное участие в европейских делах, правда, преимущественно на уровне отношений «верхов», а также участия в военных кампаниях. Россия принадлежала к инициаторам и главным участникам Венского конгресса и созданного им коллективного механизма (а вернее — первой практической попытки его создания) поддержки мира и стабильности на континенте. Позже российское и американское правительства выступили инициаторами проведения Гаагских мирных конференций 1899 и 1907 гг., результатом которых стало подписание ряда конвенций, основополагающих для перспектив развития новой системы международных отношений.

Еще одним существенным фактором продвижения европейской объединительной идеи стала религия. Характерно, что и в данном случае европейцы проявляли ключевую тенденцию к дальнейшему продвижению по пути мира. Таким образом, наряду с развитием производительных сил и материальной инфраструктуры международных отношений во многих странах Европы и США происходил как раз процесс религиозного ренессанса, особенно евангелистских и других протестантских движений.

В 1815 г. практически одновременно в Англии и США образуются общества сторонников мира, основанные квакерами[181] (в Англии оно красноречиво называлось «Общество содействия прочному и всеобщему миру»). Но, состоя преимущественно из квакеров, они провозгласили себя открытыми для всех христиан. Хотя вышеупомянутые общества были достаточно активными, печатая ежегодно тысячи буклетов, рассылая во всех направлениях своих лекторов и открывая все новые филиалы, в целом движение за мир к тому времени все еще мало влияло на общее развитие мировой политики.

Государственная традиция построения международных систем и доминирования соответствующих интересов снова взяла верх. Приблизительно к 1832 г. миссионерский импульс движения практически иссяк, и в Европе за последующие почти 40 лет не возникло ни одной новой пацифистской организации. Таким образом, одного религиозного мотива оказалось недостаточно для того, чтобы движение за мир начало качественно влиять на общество и общественно–политические события в Европе и мире. Пацифистам был нужен мощный союзник, и им неожиданно стало сугубо прагматичное движение за свободную торговлю. Тем самым бизнес на какое-то время нашел себе союзника в церкви.

В период 1830–1840 гг. идея свободной торговли как важной составляющей экономической политики будущего приобретала все большую популярность. А ее вдохновенные теоретики и пропагандисты Джон Брайт и Ричард Кобден в своих многочисленных речах доказывали, что приверженность делу свободной торговли означает не что иное как политику мира. Р. Кобден специально подчеркивал, что именно благодаря развитию торговли, а не военному подчинению других наций, «владычица морей» Британия может наиболее эффективно осуществлять свое влияние в мире. Более того, он рассматривал агитацию за свободную торговлю и «крестовый поход за мир» как два аспекта одной кампании[182].

Через несколько лет аргументы Р. Кобдена развил и значительно усилил британский политэконом Джон Стюарт Милль, который отмечал: «Торговля впервые научила нации доброжелательно рассматривать богатство и процветание друг друга... Именно торговля быстро делает войну устаревшей из–за усиления и умножения личных интересов, выступающих для нее естественным противовесом»[183].

Эти взгляды получили распространение в середине XIX ст. не только в Великобритании, но и в других государствах — инициаторах и непосредственных участниках крупнейших войн — Пруссии, Франции, ряде других стран тогдашней Европы. В частности, в Берлине в 1847 г. был основан общественный Союз свободной торговли, а в 1860 г. ряд положений указанной доктрины усилиями того же Р. Кобдена и французского теоретика свободной торговли Мишеля Шевалье нашел воплощение в статьях англо–французского торгового договора.

Начинают проявляться и первые проблески будущей идеи и политики евроатлантического содружества. В 1845 г. выдающийся американский борец против рабства и сторонник свободной торговли, интернационалист, друг и корреспондент Р. Кобдена Чарльз Замнер публикует книгу под названием «Подлинное величие наций», ставшую со временем классикой пацифистского движения. В ней Ч. Замнер решительно выступил против войны как средства решения международных споров. А в 1848 г. другой американский пацифист Элигу Баррит, секретарь Британского общества защиты мира Генри Ричард и английский квакер Джозеф Стурдж выдвинули идею проведения в Париже представительного международного конгресса друзей мира. В связи с революционными событиями, которые вскоре развернулись во французской столице, эта идея была реализована годом позже.

Парижский конгресс друзей мира стал вершиной пацифистского движения 1‑й пол. XIX в. как базового стимула постепенного сближения европейцев. Его историческое значение заключается не столько в содержании и характере принятых резолюций (последние содержали уже ставшие традиционными к тому времени для подобных мероприятий осуждение гонки вооружений, войн, призывы к мирному посредничеству как средству урегулирования межгосударственных конфликтов и т. п.), сколько в представительском спектре его делегатов: почти 700 британских, 100 французских, 21 бельгийский, 20 американских и около 30 делегатов из других стран. Делегатами конгресса были тогдашний министр иностранных дел Франции Алексис де Токвиль и выдающийся политический деятель Революции 1848 г. Альфонс Ламартин. Председателем был избран Виктор Гюго; и именно в своем приветственном обращении к участникам указанного форума великий французский писатель выдвинул знаменитую идею создания «Соединенных Штатов Европы», которой суждено было оказать огромное влияние на общественное сознание и политическую жизнь Европы в дальнейшем.

В течение последующих четырех лет после Парижского конгресса состоялись еще четыре подобных форума: во Франкфурте (1850 г.), в Лондоне (1851 г.), Манчестере и Эдинбурге (1853 г.). Однако начало 50‑х гг. ознаменовалось ростом милитаристских настроений и напряженности между европейскими государствами. Причиной этому стало извечное стремление к территориальной экспансии претендентов на диктаторский трон. Так, во Франции Луи Наполеон шаг за шагом шел к диктаторскому режиму, что привело, с одной стороны, к ссылке Виктора Гюго и репрессиям в отношении других деятелей пацифистского движения, а с другой — к усилению воинственных настроений в британском правительстве.

Конгрессы 1853 г. в Манчестере и Эдинбурге уже проходили под знаком подготовки к Крымской войне и в основном вынуждены были сосредоточиться на борьбе с усиливающейся предвоенной лихорадкой, которая стремительно распространялась в Великобритании. Идея европейского единства на время опять растворилась в военных приготовлениях. Вскоре вспыхнувшая Крымская война ознаменовала начало бурного и драматичного двадцатилетия многочисленных войн и вооруженных конфликтов, которые один за другим вспыхивали в разных регионах Европы и мира: в Китае, Индии, Мексике, в Соединенных Штатах.

И все-таки историческое значение этого периода движения за мир заключается в том, что наконец был создан действительно международный общественный орган, с мнением которого вынуждены были считаться могущественные европейские политики. Само пацифистское движение уже вовлекло в свои ряды немало людей с признанным авторитетом и влиянием. Причем идея всеобщего мира не была похоронена новой войной. Благодаря усилиям Дж. Брайта и Р. Кобдена в Парижский мирный договор 1856 г, который подвел итоги Крымской войны, было включено положение о приоритетности мирных средств урегулирования межгосударственных споров.

В условиях, когда в Великобритании много времени ушло на возрождение пацифистского движения, а американские пацифисты были распылены вспыхнувшей в США Гражданской войной, инициатива в борьбе за мир между народами впервые перешла к континентальной Европе, прежде всего к Франции и Швейцарии. Во Франции в период 1858–1867 гг. были основаны три новые организации борцов за мир, среди них знаменитая «Лига мира», созданная в 1867 г. соучредителем Межпарламентского союза французским парламентарием–либералом, одним из лидеров европейского пацифистского движения на протяжении последующего полстолетия Фредериком Пасси. Образно выражаясь, если и бродил Марксов призрак по Европе, то это был призрак мира, точнее, растущее стремление его обеспечения путем европейского единства и возрастания роли международных организаций в разработке и принятии решений в отношении различных участников международного содружества.

В том же году в Женеве Шарлем Лемоньером была основана «Международная лига мира и свободы». Она была не просто обществом пацифистов, а ставила перед собой значительно более масштабные задачи коренной перестройки европейского общества на принципах республиканской демократии, отделения церкви от государства, создания принципиально новой политической архитектуры континента, близкой к замыслам автора идеи «Соединенных Штатов Европы». Именно Ш. Лемоньер первым выдвинул идею создания «армии мира», то есть международных вооруженных сил по поддержанию мира, которые должны использоваться в качестве санкции против агрессоров и таким образом обеспечивать эффективное применение международного права. Эта идея впервые прозвучала во время международной Женевской конференции 1868 г., найдя свое прочное практическое воплощение в европейской политике уже после Второй мировой войны.

В июне 1889 г. в Париже состоялась первая конференция Межпарламентского союза — старейшей из ныне действующих структур межпарламентского сотрудничества. Из 96 делегатов конференции 94 представляли европейские страны, а главной задачей на первом этапе деятельности организации было содействие заключению международных договоров об арбитраже. С 1889 по 1914 гг. почти все из 18 конференций МПС состоялись в Европе, за исключением конференции 1904 г. в г. Сент–Луис (США). До Первой мировой войны филиалы союза уже действовали почти во всех странах Европы.

Огромное значение для осознания европейскими политическими кругами и общественностью принципиальной возможности мирного развития европейской цивилизации имели Гаагские конференции 1899 и 1907 гг., которые не только внесли исключительно важный вклад в «гуманизацию» законов ведения морской и наземной войны, но и существенным образом способствовали созданию действенного правового механизма международного арбитража, центральным элементом которого стал постоянный Международный суд в Гааге.

На рубеже XIX–XX вв. в Европе четко наметилась тенденция к концентрации организаций сторонников мира, их объединения в общенациональные и региональные движения за мир. Национальные движения (или федерации) в период 1901–1905 гг. создаются во Франции, Нидерландах, Великобритании. В Германии и Италии проходят национальные мирные конгрессы. В 1901 и 1904 гг. успешно организуются всескандинавские мирные конгрессы. В 1913 г. проходит национальный конгресс за мир в Бельгии. Между тем национальные конгрессы за мир, начиная с 1907 г., регулярно проводятся в США, а на мировом уровне после 1900 г., наряду с конференциями Межпарламентского союза, ежегодно проводятся всемирные конгрессы за мир.

Логическим результатом этого многогранного процесса европейская либеральная общественность видела создание постоянно действующей международной лиги (или конгресса) межгосударственного характера с полномочиями юридически обязывающего государства — участника арбитража, с органами правительственного и парламентского представительства для обеспечения многостороннего политического, экономического, гуманитарного сотрудничества на европейском и мировом уровнях.

Однако такие планы и надежды разделялись меньшинством тогдашних политиков Европы. Презумпция абсолютной неприкосновенности национального суверенитета оставалась на то время основой любой международной системы, в которой принимали участие великие европейские державы. Европу ожидал трагический опыт двух мировых войн, чтоб наконец европейское демократическое сообщество осознало императив делегирования части национальных суверенитетов наднациональным органам европейской интеграции, обеспечивающим мир, стабильное развитие и благосостояние государств–участников на принципах демократии, верховенства права, уважения гражданских, социальных и культурных прав и свобод человека.

Трансформация политической архитектуры Европы и место в ней Совета Европы

История политической мысли имеет немало свидетельств того, что панъевропейская концепция, обретая различные модификации и своеобразный характер, уходит своими корнями в прошлое на несколько веков.

План образования постоянного совета 15-ти основных государств христианской Европы обсуждался еще в связи с угрозой османского нашествия в первой половине XVII в.[184] В «Проекте вечного мира» Иммануила Канта (1795 г.) содержалась мысль о европейской федерации[185]. В 1814 г. Клод Анри де Сен–Симон опубликовал свои размышления о «реорганизации европейского сообщества с целью единения народов Европы в одно политическое целое, с сохранением национальной независимости каждого из них»[186]. В 1849 г. Виктор Гюго, обращаясь к Конгрессу друзей мира в Париже, выступил с призывом о создании Соединенных Штатов Европы. «Настанет день, — сказал он, — когда Вы, Франция; Вы, Россия; Вы, Италия; Вы, Англия; Вы, Германия; вы, все нации континента, не теряя своих отличительных признаков и своей выдающейся индивидуальности, сплотитесь в более тесную общность и создадите европейское братство»[187]. Подобные лозунги звучали также на Конгрессе друзей мира в Женеве, который проходил под председательством Джузеппе Гарибальди.

В период между двумя мировыми войнами активно действовало панъевропейское движение. Премьер–министр Франции Аристид Бриан предлагал, в частности, образование постоянной Европейской конференции, которая состояла бы из представителей государств — членов Лиги Наций. Результатом такой конференции должно было стать заключение Европейской унии как своего рода федерации независимых государств, готовых объединить свои усилия для решения общих задач, прежде всего в экономической сфере[188].

Уже в период Второй мировой войны к идее европейской интеграции обратился Уинстон Черчилль. В выступлении перед членами военного кабинета в ноябре 1942 г. он заявил: «Видим в будущем Соединенные Штаты Европы, в которых барьеры между народами будут иметь меньшее значение и станут возможными неограниченные передвижения»[189]. Эту идею У. Черчилль развил и впервые публично высказал во время своей знаменательной речи на встрече с академической молодежью мира 19 сентября 1946 г. в Цюрихском университете. «Нашей твердой целью, — сказал он, — должны быть строительство и укрепление Организации Объединенных Наций. В рамках этой мировой структуры и под ее эгидой мы должны воссоздать европейскую семью — это могли бы быть Соединенные Штаты Европы, а первым практическим шагом — Совет Европы»[190]. Лейтмотивом к этому историческому выступлению, с которым непосредственно связан генезис Совета Европы, был призыв к примирению и интеграции двух до того времени традиционных врагов — Германии и Франции — посредством создания общих европейских структур.

Следует сказать, что не только СССР, но и Соединенные Штаты сначала настороженно восприняли панъевропейские идеи У. Черчилля. Лично президент США Ф. Рузвельт был против создания межгосударственного европейского объединения, которое британский премьер видел в качестве составляющей послевоенной структуры «всемирной институции, которая представляла бы Объединенные Нации»[191].

Однако в последующем ставка нового американского президента Г. Трумэна на внедрение амбициозного и уникального по масштабу плана Маршалла не только обеспечила финансово–инвестиционные условия для реконструкции подорванной войной экономики Западной Европы, но и определила на долгосрочную перспективу позицию США в направлении поддержки евроинтеграционных процессов на демократической части континента, видя в них средство избежания глобальных войн, которые в недалеком прошлом возникали как раз в Европе. В более широком плане осуществление плана Маршалла предусматривало «создание нового европейского сообщества — страны, принимавшие участие в программе, должны были обязательно сотрудничать между собой»[192].

Европейское общественное мнение с энтузиазмом подхватило инициативу У. Черчилля. Интенсивная дипломатическая деятельность в период между 1948 и 1951 гг. привела к образованию на базе многосторонних международных договоров ключевых европейских и евроатлантических структур: Западноевропейского союза (Брюссель, 17 марта 1948 г.), Европейской организации экономического сотрудничества (Париж, 16 апреля 1948 г.), Организации Североатлантического договора (НАТО) (Вашингтон, 4 апреля 1949 г.), Совета Европы (Лондон, 5 мая 1949 г.) и Европейского объединения угля и стали (Париж, 18 апреля 1951 г.).

Все эти инициативы, кардинально изменившие лицо сначала Западной Европы, а в настоящее время и всего континента, так или иначе связаны с историческим Конгрессом Европы, который состоялся в Гааге 7–11 мая 1948 г. На нем присутствовали более тысячи делегатов из почти 20 европейских стран, включая несколько десятков министров и экс–министров, многочисленных парламентариев, выдающихся ученых, общественных деятелей и мастеров искусств.

Если в прошлом идея единения народов Европы рождалась в воображении поэтов и философов, то Гаага объединила вместе людей большого практического опыта, наделенных реальными полномочиями в ключевых сферах общественной жизни (от политики до профсоюзов), а председательствующим и почетным президентом конгресса был сам У. Черчилль.

По своему содержанию и результатам Гаагский конгресс без преувеличения стал одним из самых значительных событий XX в. К тому времени «мирные договоры» подписывались вслед за войнами и часто, по существу, не заслуживали этого названия. Будучи навязанными победителями побежденным (как, например, Парижский договор после Крымской войны, Сан–Францисский — после российско–японской войны, и, наконец, Версальский договор), они провоцировали прежде всего жажду мести и реванша В Гааге же обсуждались уже не вопросы подготовки договоров о закреплении военной победы, а скорее вопросы воссоединения народов Европы в общей организации, способной обеспечить надежный и прочный мир.

Принятая в Гааге Политическая резолюция провозгласила, что «для государств Европы наступило время делегировать некоторые из своих суверенных полномочий и осуществлять их совместно»[193]. Возвысившись над старыми политическими разделами, этот форум оказал горячую всестороннюю поддержку первым шагам, осуществленным Францией, Великобританией и тремя странами Бенилюкса в направлении европейского сотрудничества (за несколько недель до Гаагского конгресса последним был подписан Брюссельский договор, ставший своего рода прелюдией для тесного сотрудничества указанных стран в сферах экономики, социальной политики, культуры, а также коллективной обороны).

Специально созданной конгрессом комиссии было поручено немедленно начать подготовку Хартии прав человека, увенчавшуюся разработкой и подписанием в 1950 г. Европейской конвенции о защите прав и основных свобод человека[194]. Также была признана необходимость создания в ближайшем будущем Европейского суда, который применял бы санкции для обеспечения надлежащего уважения к указанной конвенции[195].

Гаагский конгресс одобрил инициативу учреждения европейской парламентской ассамблеи — форума, который объединял бы народных представителей различных стран нашего континента, независимо от их прежнего статуса или принадлежности к коалициям. Именно тогда возникло первое различие в подходах: Париж, Амстердам, Брюссель и Люксембург желали учреждения ассамблеи с широкими полномочиями, тогда как Лондон (при поддержке скандинавских государств и Ирландии), скептически относясь к идее надгосударственных образований, придерживался формулы, которая основывалась на межправительственном сотрудничестве и в которой роль ассамблеи была лишь консультативной. Именно словарь Гаагского конгресса выдвинул долгосрочную альтернативу для Европы: «союз» или «федерация»[196].

Среди основных причин британского «евроскептицизма» следует указать, по нашему мнению, на особенности британской политической культуры, которая исторически формировалась на в целом негативном опыте прямых вмешательств в дела континентальной Европы, основывалась на признании национальной независимости как наивысшей ценности и чуждалась надгосударственных образований. Первые послевоенные годы давали особенно весомые основания для британского изоляционизма по отношению к континенту, что ярко передает в своих мемуарах бывший Генеральный секретарь Совета Европы П. Смитерс: «После войны Британская империя пребывала в неприкосновенности, Соединенные Штаты при британской поддержке нанесли немцам полнейшее поражение, а вся Европа, кроме Испании, Португалии и Швейцарии, лежала в руинах, кое-где в позоре. Вид из–за Ла–Манша был непривлекательным. К чему же было отказываться от какой-либо части британского суверенитета в пользу столь отталкивающего политического беспорядка?»[197].

Но, возможно, важнейшая причина очевидного нежелания британцев приобщаться к строительству наднациональных институтов европейской интеграции, несмотря на памятное выступление Черчилля в поддержку Соединенных Штатов Европы, состояла в необходимости для Лондона осуществить огромный по масштабу и трудностям процесс трансформации своей на то время мировой империи в содружество с сохранением в нем политического, экономического и культурно–цивилизационного влияния метрополии. «Болезненный процесс осознания и восприятия британского развеликодержавленья»[198] оказался долговременным и в значительной мере обусловил, на наш взгляд, то, что отношения Великобритании с «новой Европой» в течение едва ли не всей 2‑й пол. XX в. характеризовались со стороны Лондона постоянным торможением евроинтеграционных процессов и, соответственно, закрепили за ним в Европе статус «неудобного партнера».

Наконец, после длительных дискуссий 28 января 1949 г. в Брюсселе удалось достигнуть компромисса: стороны согласовали, что будущий Совет Европы будет включать министерский комитет, заседания которого будут закрытыми, и консультативный орган, который будет заседать публично.

Таким образом, в политико–правовом и институциональном плане Конгресс Европы очертил сущность того, что должно было стать миссией Совета Европы. Впервые в политической истории континента в рамках высокого европейского форума было подчеркнуто: «Именно зашита прав человека является стержнем наших усилий в направлении строительства объединенной Европы»[199].

В экономической и социальной сфере Гаагские резолюции определили вехи того пути, который на протяжении последних десятилетий был пройден Европейским Экономическим Сообществом, а затем Европейским Союзом: устранение таможенных и визовых барьеров, свободное движение капиталов, товаров, услуг, рабочей силы, валютный союз[200].

Не были обойдены конгрессом и вопросы культуры: в Гааге было предложено основать Европейский культурный центр[201].

Следует иметь в виду, что конгресс проходил в условиях фактического начала «холодной войны» и идеологического раскола Европы: после отклонения в 1947 г. французско–британских предложений относительно общего плана экономического развития, который опирался бы на американскую помощь в рамках плана Маршалла, Советский Союз на десятилетия фактически лишил себя возможностей участия в разработке предложений в сфере европейской интеграции.

В этом контексте важно подчеркнуть, что воссоединение, которое было целью участников конгресса 1948 г., в их понимании никоим образом не ограничивалось странами, официально представленными в Гааге, среди которых не было тогдашних «стран народной демократии». В политической резолюции конгресса отмечалось, что будущие европейский союз или федерация должны оставаться открытыми для всех стран континента, которые признают принципы демократии и обязываются уважать основополагающие права и свободы человека[202]. Следовательно, образно говоря, Большая Европа, хоть и в отдаленном будущем, уже брезжила на горизонте Гааги.

США оказали всестороннюю политическую поддержку Гаагскому конгрессу. За две недели до его открытия при содействии президента США Г. Трумэна и генерала Дж. Маршалла был основан «Американский комитет за свободную и объединенную Европу», в руководство которого вошли такие влиятельные американские политики и общественные деятели, как бывший президент США Гувер, сенатор Фулбрайт, лидер американских социалистов Норман Томас, председатель Американской федерации труда Уильям Грин и др.

Отметим, однако, что в отличие от европейских сторонников будущего панъевропейского объединения политическая элита США видела перспективу европейской интеграции преимущественно в формате Западной Европы, прежде всего как средство противостояния советской экспансии на континенте. Характерным в этом плане является содержание послания Гаагскому конгрессу, зачитанного президентом Американского комитета сенатором Фулбрайтом. Наряду с выражением полной поддержки конгрессу в его стремлении воссоздать «могущественную и мирную Европу» собственным путем, «совместимым с историей и культурой европейских народов», и признанием, что «принудительное воссоединение с помощью любого неевропейского государства не будет ни желательным, ни прочным», в послании содержался призыв к созданию «жизнеспособного и отвечающего требованиям времени европейского содружества, способного внести вклад в авангардный прогресс западнохристианской (выделено мною. — И. П.) цивилизации»[203].

«Западноцентристские взгляды» на характер будущего европейского объединения выражались и представителями британского правительства. Выступая 22 июня 1948 г. перед Палатой общин, министр иностранных дел Великобритании Эрнест Бевин прямо высказался за интеграцию свободных от коммунизма стран континента на основе западных духовных и этических ценностей: «Суверенитет народов Восточной Европы придушен. Поэтому, если мы хотим иметь западную (выделено мною. — И. П.) организацию, это должен быть духовный союз... Речь идет, по большому счету, о таком объединении, которое опиралось бы на основные свободы и этические принципы, являющиеся для нас общими. Необходимо, чтобы оно... заключало в себе все присущие им (западным странам. — И. П.) элементы свободы»[204].

Несколько месяцев спустя представитель министерства иностранных дел Великобритании, который председательствовал на подготовительной конференции по созданию Совета Европы, лорд Гледвин так выразил цель будущей организации: «Совет Европы, как мы его представляем, — это инструмент, призванный прежде всего теснее сблизить европейские государства, которые в значительной мере имеют общую историю и схожие жизненные уклады, то есть те элементы, что порой называют цивилизацией (выделено мною. — И. П.). В то же время наши страны имеют определенные традиции, определенные принципы и стандарты, которые в сегодняшнем мире все более ставятся под угрозу. Призванием Совета Европы могло бы стать сохранение этих принципов... Если это следует осуществить, мы должны располагать средствами, которые дали бы нам возможность сформулировать наши общие принципы и идеалы в том, что касается духовных вещей — а под этим я понимаю культурную деятельность, верховенство права и прав человека, а в том, что касается вещей материальных, — принципы экономического и социального прогресса и политику сотрудничества»[205].

Ряд вышеуказанных соображений, высказанных Е. Бевином и лордом Гледвином, был позднее учтен в преамбуле и первых статьях Устава Совета Европы. При этом термин «цивилизация» там употреблен уже без определения «западная», что в перспективе позволило Совету Европы обрести панъевропейское измерение.

В отличие от многочисленных решений, которые принимались в прошлом на европейских и мировых форумах, но остались лишь декларациями, Гаагские резолюции имели совершенно иную судьбу: уже через год после конгресса, 5 мая 1949 г., 10 стран (Бельгия, Великобритания, Дания, Ирландия, Италия, Люксембург, Нидерланды, Норвегия, Франция и Швеция) подписали во Дворце святого Джеймса в Лондоне договор, основавший Совет Европы — первую и ныне старейшую европейскую межгосударственную организацию. Согласно договору, местонахождением новой организации был выбран город Страсбург — бывшее «яблоко раздора» во время двух опустошительных мировых войн, который должен был стать символом исторического примирения не только между Францией и Германией, но и между всеми европейскими государствами, воевавшими в прошлом между собой[206].

Как отмечает в связи с этим один из авторитетнейших деятелей Совета Европы, бывший председатель его Парламентской ассамблеи итальянский политолог и общественный деятель Джузеппе Ведовато, «дело заключалось в том, что страны Европы были в то время... весьма уязвимыми перед угрозой экономического спада, давлением социальных ожиданий и деструктивным вмешательством международного коммунизма, опиравшегося на военную мощь СССР»[207].

Главная цель, определенная для Совета Европы, казалась на то время достаточно амбициозной: «Достижение большего единства между своими членами в целях обеспечения и осуществления идеалов и принципов, составляющих их общее наследие, и содействие их экономическому и социальному прогрессу»[208]. А в преамбуле к Уставу Совета Европы государства–члены подтверждали «свою преданность духовным и моральным ценностям организации, являющимся общим наследием их народов и подлинным источником личной свободы, политических вольностей и верховенства права — принципов, составляющих основу всякой истинной демократии»[209]. Таким образом, именно ориентация на фундаментальные политико–правовые принципы, духовные и моральные ценности общества определила основное содержание деятельности Совета Европы.

Для осуществления указанной миссии Совет был наделен очень широкими полномочиями (из Устава СЕ были исключены лишь вопросы национальной обороны). Однако результатом брюссельского компромисса стал и отказ от рассмотрения в рамках Совета Европы каких-либо вопросов относительно разработки конституции или слияния суверенитетов с целью достижения «экономического и политического союза», к чему призывали участники «Конгресса за Европу» в Гааге[210].

Вот почему в ответ на призыв одного из основателей Совета Европы министра иностранных дел Франции Роберта Шумана, сделанный им 9 мая 1950 г.[211], шесть наиболее настроенных в пользу интеграции стран — Бельгия, Италия, Люксембург, Нидерланды, Федеративная Республика Германия и Франция — заключили 18 апреля 1951 г. первый договор о содружестве, а именно — об учреждении Европейского объединения угля и стали[212]. Посредством делегирования надгосударственному органу полномочий в области управления угольной и сталелитейной отраслями указанных стран план Р. Шумана наполнил практическим содержанием до тех пор остававшееся еще относительно нечетким понятие европейского единства и интеграции[213].

Совет Европы с самого начала посвятил свою деятельность защите и укреплению плюралистической демократии и прав человека, поиску сбалансированных эффективных решений социальных проблем, с которыми сталкивались его государства–члены, и, что особенно важно, — воспитанию среди европейцев чувства общей многокультурной идентичности, осознания себя гражданами Европы[214]. Первыми из новых стран, присоединившихся к государствам–основателям, стали Греция и Турция (1949 г.). Далее в Совет Европы вошли Исландия (1950 г.), Австрия (1956 г.), Кипр (1961 г.), Швейцария (1963 г.) и Мальта (1965 г.). Присоединение Федеративной Республики Германии произошло в два этапа — сначала в качестве ассоциированного (13 июля 1950 г.), а затем полноправного члена — 2 мая 1951 г.

На протяжении 1950‑х гг. тремя главными задачами Совета Европы и его уставных органов были: создание структур, которые обеспечили бы эффективное функционирование организации, поиск решения острых проблем беженцев и стремление инициировать процесс гармоничного и плодотворного сотрудничества между различными структурами, содействующими институционализации политико–правового, экономического и оборонного пространства Западной Европы (Совет Европы, Европейские сообщества, Западноевропейский союз, НАТО). При этом Совет Европы, отстаивая идеалы, заложенные в его Уставе, решительно и неуклонно отвергал политику «fait accompli» («свершившегося факта»), политику «железного занавеса», которую после Ялты целенаправленно проводил И. Сталин.

Так, в резолюции (55)35, принятой на своем 17‑м заседании 13 декабря 1955 г., Комитет министров СЕ подчеркнул, что «безопасность для всех не может быть достигнута на основе нынешнего разделения Европы; необходимым является воссоединение Германии на основе свободных выборов; любая новая договоренность с СССР в области европейской безопасности, которая не будет включать такого воссоединения, окажется недостаточной и опасной, поскольку создание европейской системы безопасности и воссоединение Германии — это взаимозависимые вопросы, что создание объединенной Европы остается совершенно необходимым»[215].

Одновременно Комитет министров совместно с Консультативной парламентской ассамблеей вел интенсивную работу по созданию международно–правового инструментария для реализации уставных целей Совета Европы. Первым и важнейшим из таких инструментов стала Конвенция о защите прав и основных свобод человека[216], принятая в Риме на 6‑м заседании Комитета министров СЕ 4 ноября 1950 г. и вступившая в силу в 1953 г. По случаю заключения этой самой фундаментальной из европейских конвенций Р. Шуман заявил: «Конвенция, которую мы подписываем, не является такой полной или такой точной, как многие из нас желали бы видеть. Однако мы сочли своей обязанностью подписать ее такой, какой она сейчас есть. Она закладывает основы, на которых будет базироваться защита человеческой личности против любой тирании и против любых форм тоталитаризма»[217].

Принятие конвенции означало прямое юридическое обеспечение требования, заложенного в статье 3 Устава СЕ, что «каждый член Совета Европы обязан признавать принципы верховенства права и пользования всеми лицами в пределах его юрисдикции правами и основными свободами человека...»[218].

Усиленная ныне четырнадцатью протоколами, являющимися ее неотъемлемой частью, конвенция отличается от всех других международных инструментов в этой области тем, что имеет эффективный контрольный механизм собственной поддержки. В рамках имплементации Европейской конвенции по правам человека соответственно в 1954 и 1959 гг. были учреждены Европейская комиссия и Европейский суд по правам человека, которые с 1 ноября 1998 г. слились в единый Европейский суд по правам человека, под юрисдикцией которого ныне пребывают более 800 миллионов европейцев. Благодаря эффективному механизму применения конвенции, в частности активной контрольной функции Комитета министров, до сих пор все решения указанных выше инстанций действовали эффективно, а надлежащие компенсации по этим решениям уплачивались соответствующими национальными органами государств — членов СЕ.

Через четыре года после принятия Европейской конвенции по правам человека, 19 декабря 1954 г., на своем 15‑м заседании Комитет министров, идя навстречу рекомендации Ассамблеи, принятой 7 сентября 1949 г., открыл для подписания Европейскую культурную конвенцию[219]. Это масштабное многостороннее рамочное соглашение, призванное служить основой для диалога и сотрудничества не только между государствами — членами СЕ, но и между странами, находящимися за пределами этой организации. Народное образование, высшая школа и научные исследования, культурное наследие, молодежная политика и спорт — вот лишь некоторые из важных областей, которые охватывает этот документ.

Еще одной принципиально новой и весьма важной совместной инициативой Парламентской ассамблеи и Комитета министров, реализованной 12 января 1957 г., стало проведение Европейской конференции местных органов власти. Впервые в истории европейских демократий представители местного уровня власти были, с согласия национальных правительств, приглашены парламентариями, с тем чтобы выразить свое мнение относительно форм и способов институционализации своего участия в деятельности Совета Европы. С тех пор такая конференция (которая в январе 1994 г. преобразована в Конгресс местных и региональных органов власти) является полномочной структурой, предоставляющей органам власти, наиболее приближенным к гражданам Европы, действенный самостоятельный голос.

Наконец, 18 октября 1961 г. в Турине была открыта для подписания Европейская социальная хартия[220]. Задуманная как дополнение к Европейской конвенции по правам человека, она не имела, однако, эквивалентного механизма применения, поскольку не удалось предусмотреть судебную ответственность государств–участников за нарушение индивидуальных экономических и социальных прав.

Тем не менее, значение хартии для нового общеевропейского мышления и общества трудно переоценить. В связи с этим стоит привести слова тогдашнего председателя правления Международной организации труда г-на Барбозо–Карнейро, сказанные им относительно проекта хартии еще в 1958 г.: «К идее, что не только хлебом единым живет человек, добавлена идея о том, что свобода без хлеба — это пустое слово... Таким образом, Совет Европы сумел найти определению прав человека основательное и гуманное решение, обеспечив надлежащее место экономическим и социальным правам»[221].

В конце 1980 — начале 1990‑х гг., когда на европейской арене происходили коренные изменения, была осуществлена смелая программа по возрождению данной хартии в новом европейском контексте. Контрольный механизм хартии был значительно упрощен и усилен Протоколом 1991 г.[222] и Протоколом 1995 г. (последний вводил процедуру коллективных жалоб)[223]. А еще в 1988 г. специальным протоколом к 19-ти первичным правам было добавлено четыре новых[224]. Наконец, 3 мая 1996 г. на 98‑м заседании Комитета министров был сделан еще один решительный шаг: открыта для подписания пересмотренная Социальная хартия[225].

Уже в начале 1960‑х гг. был в основном сформирован современный институциональный механизм деятельности Комитета министров[226]. Для его поддержки была внедрена система регулярных заседаний специализированных (отраслевых) министров, что позволило обеспечить углубленную проработку вопросов по всему спектру межправительственного сотрудничества. Первыми такие заседания инициировали в 1959 г. министры образования и министры по делам семьи. А ныне они (заседания) проходят почти по всем направлениям деятельности Совета Европы: юстиция, региональное планирование, экология, культура, спорт, социальное обеспечение, здравоохранение, молодежные вопросы и др.

Шаг за шагом была создана такая сеть отношений и сотрудничества между государствами, их правительствами, парламентами, местными и региональными органами власти, неправительственными организациями, которая сделала возможной подготовку и принятие почти 200 европейских конвенций (хартий, соглашений, протоколов и т. п.), заменяющих свыше 130 тыс. двусторонних договоров. Эти конвенции обеспечивают процесс постепенной гармонизации национального законодательства и правоприменительной практики государств–членов в соответствии с едиными стандартами Совета Европы. Эти юридические инструменты дополняются многочисленными резолюциями и рекомендациями, которые Комитет министров адресует государствам–членам. Хотя эти политические документы не имеют правовой силы конвенций, они, тем не менее, играют немаловажную роль в согласовании общих европейских позиций по актуальным проблемам, касающимся интересов всех стран нашего континента. Всего к середине 2000 г. Комитетом министров было принято около 5 тыс. деклараций, резолюций и рекомендаций[227].

Когда речь идет о более технических вопросах, представляющих интерес лишь для отдельных государств–членов, Комитет министров применяет т. наз. частичные соглашения. Этот принцип «переменной геометрии» в подходе к европейским делам был введен еще в 1951 г. А 42 года спустя, 14 мая 1993 г., на 92‑м заседании Комитета министров он был дополнен инструментом «расширенных частичных соглашений», открытых также для государств, которые не являются членами Совета Европы[228]. Ныне действует более десятка таких соглашений, которые играют существенную роль в таких важных сферах, как здравоохранение, борьба с контрабандой наркотиков, поддержка производства и проката европейских кинофильмов.

Первые 15 лет значительных достижений и устойчивого развития обеспечили Совету Европы авторитетное и надежное место на европейской политической арене, что позволило организации с честью пройти через испытания на протяжении двух следующих весьма трудных десятилетий.

Военный переворот в Греции 21 апреля 1967 г. вызвал первый серьезный кризис. Автократический режим «черных полковников» депортировал почти 70 тыс. политических оппонентов и открыто бросил вызов демократическим ценностям Совета Европы. В этой ситуации Комитет министров действовал твердо и принципиально (кстати, в то время его председателями последовательно были выдающиеся европейские политические деятели Вилли Брандт и Альдо Моро). Под угрозой неминуемого исключения полковники решили действовать на опережение: Греция сообщила Комитету министров о своем выходе из Совета Европы, о чем было официально объявлено на 45‑м заседании Комитета 12 декабря 1969 г.[229] Только через пять лет, когда военный режим пал и демократические свободы в Греции были восстановлены, эту страну вновь пригласили присоединиться к Совету Европы (церемония возобновления членства состоялась 28 ноября 1974 г.). Но в том же 1974 г. вспыхнул новый, до сих пор не урегулированный кризис в отношениях между Кипром и Турцией.

Возвращение Греции в Совет Европы стало предвестником прихода еще двух стран — после исчезновения последних двух диктатур в Западной Европе: Португалия, где режим Салазара был свергнут в апреле 1974 г., вступила в Совет Европы 22 сентября 1976 г., а Испания, освобожденная со смертью Франко, сделала это годом позже — 24 ноября 1977 г.[230] После присоединения к Совету Европы Лихтенштейна 23 ноября 1978 г. организация насчитывала уже 21 члена, и в таком составе прошла через период сомнений, надежд и разочарований, характерный для всего европейского процесса до середины 1980‑х гг. В то время единственной из восточноевропейских стран, выражавших определенное желание сблизиться с Советом Европы, была Югославия, коммунистическое руководство которой отказалось присоединиться к советскому блоку и решительно противостояло доминированию Москвы в Балкано–Дунайском регионе[231].

Драматические события в Восточной Европе придали свежий импульс созиданию объединенной Европы. В это время Комитет министров определяет установление более тесных отношений между Востоком и Западом одной из главных целей Совета Европы. Существенную подготовительную роль в этом процессе сыграло последовательное председательствование Франции и ФРГ в Комитете министров: была принята Резолюция (84)21 относительно политической роли Совета Европы (75‑е заседание Комитета министров 21–22 ноября 1984 г.), которая придала ему новый политический импульс[232]; на 76‑м заседании КМ СЕ (25 апреля 1985 г.) была одобрена Резолюция (85)5 относительно сотрудничества между Советом Европы и Европейскими Сообществами, обеспечившая основу для более тесных рабочих контактов между двумя организациями[233], тогда как Резолюция (85)6 относительно европейской культурной идентичности открыла путь к прогрессивному примирению между двумя частями континента посредством налаживания культурного сотрудничества[234].

Важное значение для осознания и определения будущей роли Совета Европы в общеевропейском процессе имел т. наз. доклад комиссии Коломбо[235], подготовленный группой ведущих западноевропейских политиков и политологов, которые отображали весь политический спектр ассамблеи, в июне 1986 г. в соответствии с рекомендацией ПАСЕ № 994 от 3 октября 1984 г. Уполномоченная предложить поиск более «широкой перспективы для Европы, которая охватывала бы более чем только западноевропейские демократии», комиссия Коломбо пришла к выводу, что «по своему составу и природе своей деятельности Совет Европы способен быть инструментом европейского сотрудничества через границу, разделяющую две экономические и политические системы», путем поиска контактов и налаживания отношений с европейскими государствами — нечленами СЕ во всех сферах его компетенции[236]. Причем комиссия Коломбо обусловила такие трансграничные диалог и сотрудничество надлежащим уважением к ценностям парламентской демократии, верховенству права и правам человека.

В докладе подчеркивалась «непреходящая политическая ценность фундаментального культурного единства... континента, невзирая на его разделение», и содержалась рекомендация Совету Европы сосредоточиться на двух приоритетных задачах: «привлечении всех демократических европейских стран к процессу европейского объединения» и углублении посредством гармонизации национальных подходов и политики, сотрудничества между государствами — членами СЕ, что «прокладывает путь к более унитарному подходу, то есть к интеграции»[237].

Когда ситуация в разных частях Центральной и Восточной Европы уже стремительно изменялась, Совет Европы сделал первый шаг в направлении приема Социалистической Федеративной Республики Югославии, пригласив ее подписать Европейскую культурную конвенцию (ноябрь 1987 г.). В ноябре 1988 и в мае 1989 г. к организации присоединились соответственно Сан–Марино и Финляндия.

На 84‑м заседании Комитета министров, на котором отмечалась 40‑я годовщина Совета Европы, министры еще раз подтвердили свое желание начать «открытый, конкретный диалог» с социалистическими странами[238]. А уже через месяц, 8 июня 1989 г., ассамблея предоставила статус специально приглашенного гостя Венгрии, Польше, СССР и Социалистической Федеративной Республике Югославии, обеспечив тем самым возможность М. Горбачеву, первому и последнему из советских лидеров, посетить Страсбург 6 июля и изложить свое видение «общего европейского дома»[239]. Как считает в этой связи Генеральный секретарь Совета Европы в 1999–2004 гг. Вальтер Швиммер: «Михаил Горбачев, делая свое знаменитое сравнение, вероятнее всего думал об общей крыше, а не об очень разных планах, принадлежащих архитекторам, строителям, порой добросовестным работникам, а порой и халтурщикам, трудящимся над возведением самого здания»[240].

Падение 9 ноября 1989 г. Берлинской стены, ознаменовавшее начало новой эпохи европейской истории, дало возможность Генеральному секретарю СЕ Катрин Лялюмьер заявить 23 ноября 1989 г., что Совет Европы является единственной организацией, способной привлечь в свои ряды все страны Европы, признающие демократические принципы. Тем самым было положено начало новой политической роли организации в качестве «крыши» для всех европейских демократий, которые разделяют обшиє ценности парламентаризма, верховенства права, уважения к правам и свободам человека.

За всего лишь три месяца Совет Европы пережил такие знаменательные события, как прием Венгрии — первой «восточной страны», присоединившейся к организации в качестве полноправного члена, и первое появление в Совете 6 ноября 1990 г. объединенной Германии[241]. За этим последовали прием Чехословакии на волне «бархатной революции» и присоединение СССР к Европейской культурной конвенции (Мадрид, 21 февраля 1991 г.). С тех пор почти каждое следующее заседание Комитета министров отмечалось приемом новых членов: только в 1993 г. ими стали шесть новых государств. А всего с ноября 1990 г. по октябрь 2004 г. количество членов СЕ выросло с 23 до 46 государств, включая Украину (1995 г.) и Россию (1996 г.)[242], то есть удвоилось, а сама организация стала подлинно общеевропейским институтом, охватив огромное пространство «политической Европы» от Атлантики до Тихого океана, от Крайнего Севера до бассейнов Средиземного и Черного морей с населением свыше 800 млн человек. С 1999 г. полноправным членом СЕ является Грузия, с 2001 г. — Азербайджан и Армения, с 2002 г. — Босния и Герцеговина, а с 2003 г. — Сербия и Черногория. На сегодня единственной европейской страной, с которой Совет Европы официально приостановил свои отношения, является Беларусь.

По инициативе президента Франции Ф. Миттерана и канцлера Австрийской Республики Ф. Враницкого 8–9 октября 1993 г. в Вене состоялся Первый саммит глав государств и правительств стран — членов СЕ, который подтвердил политику открытости и расширения организации. Была принята декларация, в которой СЕ был признан общеевропейской организацией, способной «на равноправной основе и через постоянно действующие структуры» приветствовать новые демократии в Европе, а также определялись три его новые приоритетные задачи: а) реформирование механизма применения Европейской конвенции по правам человека с целью обеспечения ее эффективности в новых условиях существенного возрастания объемов исковых заявлений; б) защита национальных меньшинств; в) принятие практических мер по борьбе с любыми проявлениями расизма, ксенофобии и нетерпимости[243]. Таким образом, Венский саммит выразил твердое стремление укреплять и расширять Совет Европы при сохранении его изначальной миссии — способствовать созданию широкого европейского пространства демократической безопасности, которое охватывало бы весь континент.

В соответствии со своим подтвержденным общеевропейским статусом Совет Европы в настоящее время активно сотрудничает с другими европейскими институтами, в частности с Европейским Союзом и ОБСЕ, в целях более эффективного объединения и координации усилий. С этой же целью поставлены на регулярную основу и далее углубляются отношения Совета с ООН, Мировым банком, Всемирной торговой организацией (ВТО), Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) и др. Статус официального наблюдателя при организации получили ведущие государства мира: Соединенные Штаты Америки, Канада, Мексика, Япония, а также политический и духовный центр католичества Ватикан.

Так, совместно с ОБСЕ — правонаследники Хельсинкской конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе, провозгласившей уважение к правам человека актуальным фактором стабильности на континенте, Совет Европы сегодня выполняет сложные задачи по содействию мирной демократической реконструкции Боснии и Герцеговины, осуществляет важную гуманитарную миссию в Косово — крае, где особенно острой является потребность реализации принципов и стандартов Совета в области защиты национальных меньшинств.

Совместно с Европейским Союзом Совет Европы с середины 1990‑х гг. начал реализацию общих программ сотрудничества и экспертной помощи с Украиной, а также с Албанией, государствами Балтии и Россией; а еще в конце 1980‑х гг. было положено начало т. наз. процедуре «четырехстороннего диалога» — регулярным консультациям с участием Генерального секретаря Совета Европы, Председателя Парламентской ассамблеи Совета Европы, Председателя Европейской комиссии и Председателя Европарламента. Тот же дух тесного сотрудничества разных европейских институтов определяет активную поддержку Советом Пакта стабильности в Европе, заключенного в марте 1995 г. в Париже, который разработан с целью содействия установлению и развитию добрососедских отношений в Центральной и Восточной Европе, и Пакта стабильности для Юго–Восточной Европы, заключенного в июле 1999 г. в г. Кельн (Германия).

Претворяя в жизнь идею объединенной политической Европы от Рейкьявика до Владивостока, Совет Европы остается верным миссии, которой ее наделил еще У. Черчилль: объединять всех жителей нашего континента вокруг общих ценностей. Преданность делу европейского единства, которое основывается на соблюдении фундаментальных ценностей Совета Европы, на содействии социальной и культурной сплоченности и поиске общих ответов на главные вызовы, с которыми сталкивается континент на изломе тысячелетий (терроризм, наркотики, организованная преступность, коррупция, межэтнические конфликты и др.), была ведущей на Втором саммите глав государств и правительств стран — членов Совета Европы, состоявшемся в Страсбурге 10–11 октября 1997 г.[244]

Таким образом, в процессе послевоенной трансформации политической архитектуры Европы и, в частности, по завершении «холодной войны» ролевые функции и соответствующие политико–системные воздействия Совета Европы — первой из евроинтеграционных межгосударственных организаций — также существенно менялись, но в течение ее 55-летней истории она была и остается ведущим институтом в сфере внедрения, защиты и развития исключительно ненасильственными средствами демократических ценностей на нашем континенте.

Сегодня Совет Европы находится в процессе осмысления своей новой роли в европейской политической архитектуре. Перед организацией встает непростая задача адаптации к новым политическим и институциональным реалиям, связанным, прежде всего, с расширением ЕС и НАТО и почти завершением собственного расширения (ныне все европейские страны, за исключением Беларуси, являются членами СЕ).

Идейное наследие и политические достижения панъевропейского движения

Идея мирного развития была изначально заложена в основу политического дискурса в рамках панъевропейского движения. Как отмечает один из крупнейших современных теоретиков евроинтеграции Бен Розамонд, «забота о возможности положить конец войне была своего рода интеллектуальным и политическим поиском “чаши Грааля” в течение большей части XX века»[245]. Такой контекст был присущ новой академической дисциплине «международные отношения», которая возникла как реакция на кровавую бойню Первой мировой войны.

И хотя идеалистическая идея предотвращения конфликтов путем внедрения определенных установочных мероприятий и институтов международного профиля испытывала жесткую критику со стороны сторонников «реалистичных международных отношений», опыт глобального конфликта вынудил поставить эту проблему на повестку дня как европейских политиков, так и европейской социальной науки. Для многих тогдашних политологов и политиков ужасный опыт войны 1914–1918 гг. был свидетельством окончательного упадка всех известных в истории систем отношений европейских государств и краха их (систем) воображаемых самокорректирующих тенденций, которые, как считалось, действовали посредством баланса силовых механизмов.

Согласно теоретикам баланса силы в течение длительных периодов XIX в. европейский порядок базировался на относительно гибкой системе переменных альянсов, которые, благодаря процессу систематического самоприспособления, не позволяли какому-либо государству континента накапливать избыточную мощь. Идея баланса сил приобрела большую популярность и вес среди политических кругов Европы и европейских теоретиков «реалистичных международных отношений», хотя и с осознанием ее определенной «эластичности», то есть необходимости учета конкретных обстоятельств международной ситуации[246]. Указанная идея была предметом активных обсуждений среди политической элиты того времени.

Однако процесс консолидации немецкой нации во 2‑й пол. XIX в. произошел по традиционной схеме, став фактически прямым вызовом балансирующему механизму международных отношений и впоследствии вылившись во франко–прусскую войну 1870–1871 гг. и Великую войну 1914–1918 гг.

Версальский мир 1919 г., который подвел итоги Первой мировой войны, по существу, служил не объединению, а разъединению Европы. Вместо имперских «универсумов»[247] (Германии, Австро–Венгрии, России, Османской империи), которые угнетали целые народы, отныне на ее политической карте появился ряд этнонациональных государств, определенных в версальских кабинетах согласно Вильсоновскому принципу самоопределения наций. В подавляющем большинстве этих государств автоматически возникли проблемы с национальными меньшинствами, особенно с теми, кто имел этническую родину в соседних странах.

Лишенный адекватного международно–правового механизма «сдержек и противовесов» (отсутствие общеевропейских правовых или по крайней мере подписанных на высшем уровне политических документов о нерушимости государственных границ и о защите меньшинств при уважении последними территориальной целостности страны проживания) и доведенный до абсолюта безграничного произвола и грубого насилия нацистами (аншлюс, судетский кризис и Мюнхен, начало новой мировой войны под прикрытием «интересов зашиты немецкого меньшинства») принцип самоопределения наций в сочетании с реваншизмом и шовинизмом, которые порождали национальное унижение и экономическое «раздевание» побежденных, послужил бомбой, подложенной под Версальскую систему европейской безопасности. Как справедливо признавал современник соглашений правовед М. Циммерман, «национальности должны были освободиться и освобождение это пришло бы, независимо от формальных международных актов, но наряду с проблемой рождения новых государств встает проблема гарантий их существования, а для этого нужен новый строй, которого не обеспечивает ни Версальский договор, ни соглашение о Лиге Наций»[248].

Кроме того, мощным деструктивным фактором, унаследованным от довоенных времен, остались острые противоречия между большими западными государствами относительно колониального перераспределения мира, борьбы за сохранение и расширение колоний, протекторатов, «подмандатных и других зависимых территорий», на что указывают в своем фундаментальном анализе природы и последствий Версальского мира украинские исследователи Е. Каминский и А. Дашкевич[249].

В результате даже мыслители, которые смотрели на мир преимущественно сквозь призму государствоцентризма, были вынуждены отстаивать необходимость перестройки европейского межгосударственного устройства. Другие же, которые с либерально–идеалистических позиций не признавали национального государства как конечной формы общественного правления, склонялись к толкованию опыта масштабных кровавых конфликтов в Европе как свидетельству неудовлетворительной внутренней природы международной системы, базирующейся на суверенитете государств.

Для либеральных основателей современной дисциплины «международные отношения» конфликт не был имманентным, эндемическим международной политике. Точно так же не был он и неминуемым следствием природы человека. Оптимистический либеральный проект содержал в себе вывод, что недостатки и несовершенства международной политики должны быть исправлены. Системная «анархия» (отсутствие какой-либо формы власти над нацией–государством) должна быть устранена. Альтернатива же в виде «коллективной безопасности» может быть достигнута частично посредством прогрессивного распространения либеральных ценностей (таких, как демократия, верховенство права и справедливое правосудие, уважение к правам и свободам человека) и либеральных процессов, в частности свободной торговли, а также путем создания международных организаций и органов со статусом субъектов международного права.

В целом для интеллектуального климата межвоенного периода наряду с постепенной формализацией исследований международных отношений были характерны активные попытки осмысления будущего Европы. Именно тогда усилиями ряда политиков и интеллектуалов «европейская идея» начала приобретать конкретное содержание. Вместе с тем, отмечая этот факт, многие политические историки справедливо замечают, что построение масштабных схем (проектов) объединения Европы или по крайней мере значительных частей Европейского континента было предметом заботы не только XX в. Например, Д. Хитер приводит подробный обзор ряда таких проектов, начиная с XIV в.[250], а В. Посельский в более сжатой форме — с IX в.[251].

Идея «Соединенных Штатов Европы» в той или иной форме существовала со времен падения Римской империи, однако преимущественно в понимании «мира и объединения через войну», в форме различного рода авторитарных, экспансионистских и тоталитарных проектов[252]. При этом иногда эти проекты на ограниченное время претворялись (по крайней мере частично) в жизнь, но вскоре в исторической перспективе испытывали крах: империя Карла Великого, Священная Римская империя, империя Наполеона Бонапарта, панъевропейская идея «Соединенных Штатов Европы» в рамках тоталитарного «социалистического проекта» В. Ленина, идеи Л. Троцкого и И. Сталина относительно силового экспорта революции в Европу путем похода Красной армии «от тайги к Британским морям», «Третий рейх» А. Гитлера и др.

Преодоление подобного рода агрессивно–экспансионистских и тоталитарных «концепций» снова побуждало к поиску таких институциональных форм европейской кооперации, которые были бы основаны на принципах ненасилия, плюралистической демократии, верховенства права и уважения к правам человека, а в широком смысле — на принципе гуманизма. Период между воєн, невзирая на распространенное у нас традиционное представление, как раз характеризовался значительной активизацией гуманистических идей и предложений относительно «объединенной Европы»[253]. Многие из них раздавались на стыке теории и политики.

Впервые в новейшей истории континента гуманистическая панъевропейская идея была выдвинута австрийским графом (с 1919 г. гражданин Чехословакии, а с 1939 г. — Франции) Рихардом Куденхофе–Калерги в двух статьях, опубликованных соответственно 18 октября 1922 г. в берлинской «Vossiche Zeitung» под названием «Обретение Европы» и 17 ноября 1922 г. в венской газете «Новая свободная пресса» под заголовком «Пан–Европа: один проект». А в следующем, 1923 г. он же учреждает в Вене издательство «Пан–Европа» и издает свою первую политическую книгу под тем же названием, ставшую, возможно, важнейшим индивидуальным интеллектуальным явлением европейского сознания межвоенной эпохи[254].

Концепция Р. Куденхофе–Калерги заключалась в создании объединенной Европы на основах федерации и с собственной конституцией. Такое видение было мотивировано двумя фундаментальными предпосылками. С позитивной стороны — ощущением, что «Европа» — это во многих аспектах естественное образование, способное стать влиятельной силой в мировом масштабе. Скорее более негативный характер имела вторая предпосылка: пока не произойдут существенные изменения в политической организации Европы, континент будут разрывать междоусобные конфликты на этнической почве. Версальская система хотя и искоренила континентальные империи с их стремлением к перманентной экспансии, однако заменила их потенциально проблемными национальными государствами, которые часто не были внутренне консолидированными.

В «Пан–Европе» Р. Куденхофе–Калерги впервые содержится конкретная ссылка на необходимость примирения между Францией и Германией как основу будущей реконструкции Европы. «Наибольшим препятствием на пути осуществления идеи Соединенных Штатов Европы является тысячелетнее соперничество между двумя наиболее населенными государствами Пан–Европы: Германией и Францией»[255]. Это соперничество, указывал Р. Куденхофе–Калерги, было начато разделом в 843 г. Франкской империи Карла Великого между его тремя внуками, которые фактически стали основателями государственности Франции, Германии и Италии. С тех пор Франция и Германия на протяжении тысячелетия вели ожесточенную и непримиримую борьбу за «европейскую гегемонию».

Кроме того, в этой работе с удивительной прозорливостью четко обоснована необходимость создания европейского объединения угля и стали и указываются первые шаги в направлении создания Европейского Сообщества. После выхода книги Р. Куденхофе–Калерги опубликовал обращение к европейским политикам и общественности с призывом объединить усилия для реализации панъевропейской идеи, а несколько позже, в октябре 1923 г., в Вене он учредил Панъевропейский союз — первое федералистское движение в Европе.

Перед растущей угрозой со стороны агрессивного национализма и тоталитаризма автор бросил европейцам вызов: добровольный демократический союз европейских государств и свободных народов на основе их суверенного выбора. Вот главные тезисы концепции панъевропейской федерации, выдвинутой графом Р. Куденхофе–Калерги:

•  Европа все больше будет терять свое влияние на мировую политику и экономику, если будет продолжать распылять свои силы из–за внутренних расколов и раздора;

•  Россия способна завоевать, а США — купить Европу;

•  единственное средство отвести эти угрозы — конфедерация континентальной Европы, которая объединила бы все государства от Португалии до Польши (Советский Союз исключался из этой схемы);

•  тесное сотрудничество между Францией и Германией должно стать ядром этой конфедерации.

В свою очередь, во Франции руководство национального Панъевропейского союза в период между воєн выдвигает идею общего европейского рынка, который предусматривал бы частичную отмену таможенных барьеров и, тем самым, значительное повышение заработной платы и восстановление платежеспособного спроса до довоенного уровня. Но центральной идеей панъевропейства был проект создания федеративного союза европейских государств.

На протяжении 20‑х гг. XX в. панъевропейская идея получает широкое распространение: национальные комитеты Панъевропейского союза образуются в Бельгии, Болгарии, Эстонии, Финляндии, Греции, Венгрии, Югославии, Латвии, Литве, Норвегии, Нидерландах, Польше, Румынии, Люксембурге, Австрии, Чехословакии, Германии и Франции. С апреля 1924 г. вплоть до аншлюса, совершенного нацистами в марте 1938 г., в Вене выходил ежемесячный журнал Панъевропейского союза «Пан–Европа».

Не случайно центром панъевропейского движения стала именно Вена. Дело в том, что прежняя имперская столица в начале 1920‑х гг. оказалась в состоянии нищеты и беспомощности: со всех сторон ее мертвой хваткой окружили новые версальские границы с колючей проволокой и таможнями. Это вполне естественно вызывало отвращение у большинства венцев, которые с воодушевлением восприняли панъевропейскую идею Р. Куденхофе–Калерги.

В Германии панъевропейская идея была поддержана антикоммунистическим крылом социал–демократов, большинством демократов и центристов и многими лидерами народной партии. Она также получила значительную поддержку немецкой прессы (от «Форвертс» до «Дойче Альгемайне Цайтунг»). К панъевропейскому движению присоединились многие депутаты Рейхстага, министры, в частности экс–рейхсканцлер, министр иностранных дел Густав Штреземан, а также Конрад Аденауэр (тогдашний бургомистр Кельна) и Альберт Эйнштейн.

Во Франции в национальный панъевропейский комитет вошли руководство правительства, многочисленные парламентарии, в том числе будущий глава правительства Народного фронта в 1936–1938 гг., один из отцов — основателей Совета Европы Леон Блюм. Но государственным деятелем, который полностью посвятил себя борьбе за то, чтобы сделать панъевропейское политическое видение целью внешней политики Франции, был, несомненно, Аристид Бриан. Именно благодаря его настойчивым усилиям панъевропейский проект начали серьезно изучать в правительственных кабинетах Европы.

В Италии, в которой в 1922 г. была установлена фашистская диктатура, многие бывшие члены правительства, а также лидеры социалистической и республиканской партий установили тесные контакты с графом Р. Куденхофе–Калерги.

Таким образом, практически во всех странах континента, за исключением Советского Союза, была подхвачена идея единой Европы.

Первый европейский конгресс, организованный Панъевропейским союзом, состоялся в Вене 4–6 октября 1926 г., ровно через три года после выхода в свет книги Р. Куденхофе–Калерги «Пан–Европа». В нем приняли участие две тысячи делегатов из 24 стран.

Конгресс проходил в атмосфере глубокой тревоги за будущее Европы, которая была вызвана активным распространением на континенте фашистской и коммунистической идеологий, острыми политическими конфликтами между ведущими европейскими государствами. В этой связи основной задачей конгресса, как и панъевропейского движения в целом, была популяризация идеи объединенной Европы среди парламентариев, чиновников, представителей предпринимательских и общественных кругов.

В результате интенсивных дискуссий первый конгресс принял программные цели и задачи Панъевропейского союза. В частности, речь шла о необходимости создания Европейской конфедерации на основе обеспечения гарантий равенства, безопасности и суверенитета каждого европейского государства, Федерального европейского суда для урегулирования конфликтов между европейскими государствами, европейских военного, таможенного и валютного союзов, а также о развитии европейской культурной общности (как говорят сегодня, «европейской идентичности»), защите национальных и религиозных меньшинств.

А в сентябре 1929 г., на 10‑ю годовщину подписания Версальского мирного договора, министр иностранных дел Франции и с 1927 г. почетный президент панъевропейского движения А. Бриан выдвинул на заседании Лиги Наций в Женеве подготовленное в тесном контакте с Р. Куденхофе–Калерги предложение Франции относительно обустройства «определенной федеральной связи между народами, географически сгруппированными как народы Европы»[256]. (Его немецкий коллега и лидер немецкой народной партии Г. Штреземан положительно отозвался на это предложение.) На следующем заседании, 9 сентября, представители европейских правительств поручили французскому правительству конкретизировать предложение А. Бриана в специальном докладе, который должен был стать основой для одобрения европейскими государствами практических политических шагов.

Но уже 29 октября 1929 г. на Нью–Йоркской фондовой бирже случился первый финансовый обвал, ставший настоящим потрясением для валютной и экономической системы Соединенных Штатов. Его последствия сразу больно ударили и по Европе, породив скептицизм среди широких кругов политической элиты и общественности относительно реалистичности плана А. Бриана и спровоцировав одновременно волну национализма.

Меморандум (т. наз. доклад Бриана), подготовленный французскими дипломатами и опубликованный 17 мая 1930 г., уже нес отпечаток мрачной политической и экономической атмосферы тогдашней Европы, вступившей в период длительного и глубокого общественного кризиса[257]. Как позже отмечал Р. Куденхофе–Калерги, парижский доклад произвел на него впечатление «птицы с подрезанными крыльями». И все же, несмотря на то, что этот документ был встречен с определенным скептицизмом и вскоре его идеи были поглощены драматическими событиями текущей политики, доклад Бриана сохраняет важное значение как первое в XX в. предложение правительства европейского государства относительно европейского объединения.

Символично, что в тот же день, когда был опубликован доклад Бриана, А. Гитлер праздновал в Берлине свою первую победу на парламентских выборах, и группа представителей нацистской партии вошла в Рейхстаг. А еще несколько месяцев спустя, после поражения на выборах президента Французской Республики, завершилась политическая карьера А. Бриана.

Вскоре Европа стала эпицентром цепи драматических событий, которые, в конце концов, привели ко Второй мировой войне: ремилитаризация Рейнской области, гражданская война в Испании, оккупация и аншлюс Австрии нацистами, постмюнхенский раздел Чехословакии и агрессия со стороны немецких наци и сталинского режима против Польши в 1939 г.

Перед отъездом в Соединенные Штаты граф Р. Куденхофе–Калерги имел продолжительную встречу с У. Черчиллем в Англии, а 17 мая 1940 г. в присутствии Отто фон Габсбурга он делает свое последнее перед эмиграцией из Европы официальное заявление: «Завтрашний мир не может зиждиться на неограниченном и анархическом суверенитете европейских наций, и этот суверенитет должен быть дополнен уважением к общим интересам Европы... Эта завтрашняя Федерация должна основываться не только на экономическом и монетарном сотрудничестве, … но она также должна создать силу, способную защитить европейские государства от какой бы то ни было потенциальной агрессии»[258].

В США граф Р. Куденхофе–Калерги формирует «Американский комитет за свободную и единую Европу» и организует в Нью–Йорке V Панъевропейский конгресс, проведение которого поддержали и активно способствовали его подготовке, в частности, будущий президент США Гарри Трумэн, Джон Фостер Даллес и почти все европейские политические эмигранты, в том числе Томас Манн.

При непосредственном участии Р. Куденхофе–Калерги влиятельные американские издания публикуют разработанный панъевропейцами проект будущей Европейской федерации, а в издательстве Нью–Йоркского университета в 1944 г. выходит «Проект Конституции Соединенных Штатов Европы».

По возвращении в Европу Р. Куденхофе–Калерги встречается в Лондоне с У. Черчиллем. Они готовят знаменитую речь У. Черчилля, провозглашенную им в Цюрихском университете 18 сентября 1946 г., в которой бывший британский премьер призывает государства свободной Европы объединиться ради возрождения. Одновременно президент панъевропейского движения обращается с вопросником к 4256 парламентариям европейских государств, призывая положительно отозваться на проект Устава Европейского парламентского союза. Эта организация была создана в 1947 г., став, таким образом, предшественницей Парламентской ассамблеи Совета Европы.

Начиная с 1947 г. Р. Куденхофе–Калерги постоянно подчеркивал насущную необходимость создания Европейского парламента, который избирался бы путем прямого голосования. В нем он видел демократическую платформу для создания сначала конфедерации, а затем и федерации европейских государств. Граф Р. Куденхофе–Калерги стал одним из инициаторов и активных участников знаменитого Гаагского конгресса 1948 г., о котором уже шла речь выше, где представители самых широких кругов западноевропейского общества обсуждали вопросы воссоединения народов Европы в единую организацию, способную обеспечить прочный и длительный мир.

Если в прошлом идея единения народов Европы рождалась в воображении философов, Гаага соединила вместе людей большого практического опыта, облеченных ответственностью за важнейшие сферы общественной жизни, от политики до профсоюзов, а их председательствующим был, как уже отмечалось выше, сэр У. Черчилль, почетный президент конгресса.

Резолюции Гаагского конгресса провозгласили, что «наступило время для государств Европы делегировать некоторые из своих суверенных прав, полномочий и осуществлять их совместно». Первым требованием конгресса стала инициатива относительно «срочного созыва» Европейской ассамблеи. Специально созданной конгрессом комиссии было поручено безотлагательно начать подготовку «Хартии прав человека». Было согласовано, что будущая ассамблея должна будет выдвинуть предложение о создании Суда справедливости, способного применять санкции для обеспечения надлежащего уважения к этой хартии. Таким образом, конгресс государств Европы очертил сущность того, что должно было стать миссией Совета Европы.

Участники конгресса подчеркнули, что будущие союз или федерация должны оставаться открытыми для всех стран Европы, которые живут в условиях демократических систем и обязуются уважать Хартию прав человека. Гаагский конгресс стал сигналом и поворотным пунктом беспрецедентного проекта, наметившего долгий и нелегкий путь народов Европы к подлинному единству.

В 1949 г. Европа стала на путь экономического оздоровления. Этому в огромной мере способствовали введение плана Маршалла и создание Европейской организации экономического сотрудничества. Европа наконец поверила в себя как целостность, в свою способность объединиться и возродиться. 5 мая 1949 г. в Лондоне был подписан договор о создании Совета Европы, а 9 мая 1950 г. появляется историческая декларация Р. Шумана, тогдашнего министра иностранных дел Франции, в которой он предложил план объединения угольной и сталелитейной промышленности стран Европы.

План Шумана стал реальностью после подписания 18 апреля 1951 г. в Париже шестью странами — основательницами ЕС учредительного договора Европейского объединения угля и металла. А 25 марта 1957 г. в Риме в поддержку Парижского договора был подписан договор о создании Европейского Экономического Сообщества и Европейского сообщества атомной энергии (Евратома).

В этой связи Р. Куденхофе–Калерги, начиная с 1958 г., постоянно подчеркивал, что призванием вновь созданных европейских институций является не столько Европа деловых людей, сколько «Европа соотечественников». Он энергично содействовал разработке известного Плана Фуше 1961 года, предложенного французским правительством и поддержанного К. Аденауэром, который предусматривал первые шаги в направлении создания политического союза Европы.

В последней своей книге «Европа как мировая держава», представленной им по случаю XII Панъевропейского конгресса (Вена, 1972 г.) и пятидесятилетия панъевропейского движения, Р. Куденхофе–Каперги завешает: «Европа — это прежде всего общность судьбы». Символично, что почти тридцать лет спустя, в ноябре 2002 г., когда Европа снова оказалась на перепутье в связи с введением евро, расширением и кардинальной институциональной реформой ЕС, программная книга государственного министра Франции по европейским делам Пьера Московичи, отражающая официальную точку зрения французского правительства, выходит под очень схожим названием: «Европа как держава в процессе глобализации»[259].

Не удивительно, что граф Р. Куденхофе–Калерги не был сторонником участия народов тогдашнего советского пространства (кроме стран Балтии, подвергшихся советской оккупации вследствие Пакта Молотова–Рибентропа) в будущей европейской федерации или конфедерации. Во‑первых, тогдашний сталинский, как и сменивший его хрущевский, режим не давал никаких надежд на вхождение СССР в «европейский дом», а любые мечты относительно распада громадной коммунистической сверхдержавы казались в то время фантастическими. Во‑вторых, следует, на наш взгляд, иметь в виду и тот факт, что в период 1922–1939 гг., когда активно формировались и совершенствовались концептуальные основы и идеология панъевропейского движения, сам Советский Союз географически и геостратегически был значительно менее «европейским», чем после Второй мировой войны, и в его состав еще не входили тесно связанные с европейской исторической и культурной традицией регионы Западной Украины, Западной Белоруссии, Калининградской области, уже упомянутой Балтии; еще не было Варшавского договора и Совета экономической взаимопомощи, которые обеспечивали бы глубокое военно–политическое, экономическое, а с ними и определенное культурное «вхождение», а точнее, доступ СССР к «традиционной Европе» (вместо этого существовал «санитарный кордон» «малой Антанты» против советской России). Наконец, В‑третьих, СССР активно пытался в те годы осуществлять теорию «экспорта революции» именно в Азии путем активного экономического и военного сотрудничества с Китаем, Афганистаном, Ираном и другими странами.

Кардинальным вопросом панъевропейского движения всегда был вопрос, имеют ли Западная Европа и западнохристианский мир «общий культурный и этический код» с Россией[260]. Между тем на этот вопрос более 120 лет тому назад убедительно ответил едва ли не крупнейший знаток «российского кода» Ф. М. Достоевский. «Европа, — писал он в дневнике, — нам вторая отчизна, — я первый пылко исповедую это и всегда исповедовал»[261]. Как отмечает известный современный российский философ и политолог профессор А. Панарин, «Россия, начиная по крайней мере с реформ Никона и Петра I, постоянно интегрировала западные идеи в свою социокультурную систему, то есть, не была монокультурной»[262].

Даже главный идеолог современного российского славянофильства В. Кожинов подчеркивает: «В составе “Руси” значительное место и еше более значительная роль принадлежали, без сомнения, выходцам из германоскандинавских племен (...). История — это постоянный диалог народов, а не совокупность их монологов»[263].

Что касается Украины, то она существенным образом заинтересована именно в таком развитии событий. Ведь это дало бы ей возможность самым эффективным способом воспользоваться своим географическим положением в качестве транзитного государства и одновременно консолидировать разные векторы украинской внешней политики в единое направление общеевропейской и шире — евроатлантической интеграции. Таким образом удалось бы преодолеть до сих пор почти непримиримые противоречия между геополитической и цивилизационной ориентацией разных сегментов украинского общества, создать условия для достижения национального консенсуса относительно будущего Украины как европейской демократической страны с социально ориентированной рыночной экономикой, полномасштабно вовлеченной в континентальные интеграционные процессы.

Как прогнозировал еше в 1999 г. в своем докладе, подготовленном для французского правительства, экс–председатель правления Европейского банка реконструкции и развития Ж. Аттали, в течение двух последующих десятилетий членами Европейского Союза будут уже 40 государств, включая Украину, Молдову, Сербию с Черногорией, Турцию, а, возможно, также Россию, Армению и Грузию[264]. Если в послевоенные годы к поискам путей интеграции Западной Европы побуждали прежде всего потребности экономического выживания, обеспечения кредитоспособности европейских государств, объединения усилий в базовых отраслях промышленности, таких, как угольная промышленность, металлургия, энергетика, а также насущная потребность создания дееспособной евроатлантической системы безопасности перед лицом советской военной угрозы, то сегодня, по нашему мнению, основными факторами, способными активизировать евроинтеграционные усилия в масштабе всего континента, будут проблемы сотрудничества европейских государств в борьбе с международным терроризмом, нелегальной миграцией, контрабандой наркотиков и оружия, проблемы энергетической безопасности Европы.

Принципиальные договоренности В. Путина и Дж. Буша относительно поддержки развития «евроатлантической общности», достигнутые во время официального визита российского президента в США осенью 2001 г., поддержка Россией антитеррористической операции США и НАТО в Афганистане, финансово–экономическая стабилизация в России, высокий уровень доверия со стороны российского общества к личности президента В. Путина и к его курсу либеральных рыночных реформ, направленных на вхождение страны во Всемирную торговую организацию и полномасштабное участие России в евроинтеграционных процессах — все это, безусловно, способствует реализации прогноза Ж. Аттали относительно создания в долгосрочной перспективе интегрированной Большой Европы.

Таким образом, на заре XXI в. история убедительно засвидетельствовала пророческую силу идей Р. Куденхофе–Калерги, выраженных им еше тогда, когда Европа лежала в руинах после Первой мировой войны, а впереди были безумие реваншизма и тоталитаризма, Вторая мировая война, «железный занавес» и глобальное противостояние между Востоком и Западом. Но прогнозы классиков марксизма–ленинизма и автора «Майн Кампф», которых вдохновляла жажда соответственно социальной и национальной мести, в долгосрочной перспективе оказались химерной утопией. Европа и человечество нашли эффективный и жизнеспособный ответ на их вызов: строительство свободного и открытого гражданского общества на принципах демократии, верховенства права, уважения к правам и основным свободам человека. И сегодня от каждого европейца зависит, будет ли отмечать столетний юбилей знаменитого панъевропейского проекта политически, экономически и культурно объединенная Европа от Гренландии до Камчатки.

Таких авторов, как Р. Куденхофе–Калерги, сложно считать теоретиками в том значении, которое придает этому термину современная социальная наука. В то же время в его трудах и выступлениях можно проследить четкие тематические связи со способом мышления идеалистов–международников периода между воєн[265], к которым обычно относят таких мыслителей, как Дэвид Митрани.

Тот факт, что книги, подобные «Пан–Европе», и немалое количество других проектов объединения Европы, не представляли собой формальных академических текстов, не означает, что они были в известной степени антитеоретическими или нетеоретическими. Вероятно, справедливым будет сказать, что в период между войнами, особенно в Европе, формализация таких научных дисциплин, как политология и международные отношения, была еше далека от завершения. Книги, посвященные соответствующим проблемам, писались скорее в публицистической манере и были рассчитаны на аудиторию, которая складывалась хотя и из интеллектуалов, но преимущественно непрофессионалов в этих сферах, не осведомленных обо всех условностях и терминологии специализированных социально–научных дискуссий.

Однако еще более интересным, по нашему мнению, является тот факт, что тема европейского единства стала непосредственно предметом интеллектуального дискурса и официальных дискуссий политиков межвоенной эпохи (особенно в конце 20‑х гг.). Как отмечает Бен Розамонд[266], наблюдалась постоянная взаимосвязь между появлением интеллектуальных проектов и действиями определенных политиков. Кроме интересного вопроса интеллектуальных влияний на политиков, которые претендовали на роль творцов истории, здесь также встает очень важная в целом проблема роли и статуса теории и идей в виде «виртуальных структур» и агентов в «реальном мире». Романтический дух панъевропейства и сугубо рациональные интересы политических лидеров западных держав дали мощный импульс выстраданному поколениями европейцев процессу мирной интеграции вначале западной части, а через четыре десятилетия — и всего нашего континента.

ГЛАВА 3: ИНТЕГРАЦИОННЫЕ И МОДЕРНИЗАТОРСКИЕ ПРОЦЕССЫ В ЗАПАДНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЕВРОПЕ (Ю. Н. Пахомов, И. Ю. Гузенко, А. Ю. Полтораков, С. А. Удовик)

Основные концепции евроинтеграции (А. Ю. Полтораков)

Процессы европейской интеграции, ее результаты и достижения анализировались и осмысливались исследователями и принимались во внимание как опыт относительно других интеграционных процессов, которые протекают в мире как в русле глобализации, так и в качестве альтернативы ей. Во второй половине XX в. практически все регионы мира ориентируются в своем интеграционном развитии на страны Евросоюза, не всегда успешно стараясь повторить путь европейских национальных государств к созданию эффективного надгосударственного образования, которое затрагивает одновременно как политическую и экономическую, так и военную сферы.

Во многих случаях интеграция ограничивается соглашениями о зонах свободной торговли (НАФТА, ГУУАМ), реализация которых протекает с большими трудностями (ЕврАзЭС, ГУУАМ), сопровождается всплесками протекционизма и торговых войн. Если же дело доходит до вопроса о делегировании полномочий национальных государств наднациональным, надгосударственным образованиям и структурам — нарастает напряженность и недоверие в взаимоотношениях (как в случае с ЕЭП), сразу просыпаются националистические силы, возникает конфронтация и процесс объединения останавливается.

Период, начавшийся после окончания «холодной войны» и блокового противостояния, вывел на мировую арену новых участников международных отношений — надгосударственные, межгосударственные и негосударственные объединения. Вместе с тем такие явления, как «этнический ренессанс», стимулировали интерес к социокультурным процессам как важной составляющей международных отношений. Так, довольно основательно и в разных ракурсах в социально–философских исследованиях были рассмотрены место и роль таких категорий, как «идентичность» и «ценности», которые всегда использовались в практической международной деятельности в политических Целях.

Основные подходы к исследованию и анализу европейской интеграции, разработанные в областях философии и политической науки, сыграли заметную роль в становлении и развитии интеграционной теоретической мысли вообще. С другой стороны, реалии тех времен, когда эти теории разрабатывались, наложили существенный отпечаток на содержание самих теорий. Поэтому теоретические разработки, анализирующие и осмысливающие процессы западноевропейской интеграции, следует рассматривать без отрыва от тех процессов, которые протекали в Западной Европе во времена, когда эти теории формировались. Показательным в этом отношении является замечание находившегося тогда в эмиграции Г. П. Федотова, сделанное им еще в 1947 г.: «Но уже Черчилль имеет смелость говорить о Соединенных Штатах Европы. Но уже Маршалл требует единой экономической организации Европы как условия американской помощи для хозяйственной реконструкции. И в перспективе атомного оружия, Америка вместе со всеми демократиями Запада настаивает на частичном ограничении суверенитета»[267].

В 1952 г. был подписан договор о создании первого западноевропейского интеграционного объединения — Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). В 1958 г. были подписаны договоры о создании Европейского Экономического Сообщества (ЕЭС) и Европейского объединения атомной энергии (Евратом). Оказалось, что эти три организации стали позднее объединением западноевропейских государств, которые стремились к политическому и экономическому единству при частичном отказе от своих национальных суверенитетов. Такой подход, который почти не имел аналогов, не мог не привлечь к себе внимание исследователей и подтолкнул не только политологов и экономистов, но и философов к глубокому аналитическому осмыслению тех процессов, которые начались в 1950‑х гг. в Западной Европе.

Почти одновременно с выработкой основ объединения трех европейских сообществ (ЕОУС, Евратом и ЕЭС) в единый организм (Брюссельский договор 1967 г.) оформилось новое направление интеграционных теорий. Оно нашло свое выражение в теории наднациональности, призванной объяснить характер отношений в экономических объединениях западноевропейских государств тем, что они не только вытекают из отношений, присущих членам международных организаций, но и развиваются по пути, который прибавляет им большую общность, которая как бы исключает или ограничивает возможность возникновения противоречий между ними. В это же время начало развиваться федералистское направление теории интеграции.

Дискуссии о том, на какой платформе должны строиться общеевропейские структуры, начались уже в конце 1940‑х гг. Были предложены разнообразные альтернативные варианты решения этого вопроса. Первым методологическим подходом к исследованию и анализу современного европейского интеграционного процесса стал федерализм.

Федерализм, как, наверное, ни одна другая теория политической интеграции, имеет глубокие философские корни, ведущие свое начало еще с древнегреческой Античности и средневековой европейской политической мысли. Однако основными источниками федералистского мышления, как правило, называют более поздние. В первую очередь следует указать на многочисленные планы по укреплению мира в Европе XVIII — начала XX вв.

Как известно, Ж. — Ж. Руссо в своих работах выступал за европейский союз, но крайне скептически оценивал возможности его создания в виде объединения монархий. В свою очередь, выдающийся немецкий философ И. Кант в своих размышлениях «К вечному миру» (1795) писал именно о федерации европейских государств. В этой федерации он усматривал средство обеспечения мира, а конечной целью, по его мнению, было утверждение сообществ, базирующихся на основах федерализма и верховенства права.

Интересным федералистским проектом европейской интеграции, что появился в начале XX в., является план Оскара Яси (министра по делам национальностей правительства Михая Карой). Планом О. Яси предполагалось создание в центре Европы федерации пяти ее народов, которые раньше входили в Австро–Венгерскую империю. Опорой такой федерации должны были стать таможенный союз, общая оборонительная и внешняя политика, единый суд.

Федералистская теория европейской интеграции в своем классическом виде представлена в работах таких обществоведов, как швейцарский философ Дени де Ружмон[268] и итальянские мыслители Эрнесто Росси и Алтьеро Спинелли, основатели Итальянского федералистского движения и авторы «Манифеста Вентотене»[269].

Приверженцы федералистского направления считают, что ключ к урегулированию конфликтов между европейскими нациями и предотвращению возможного силового противостояния между ними лежит в развитии европейской федерации, федеративного союза. С одной стороны, идеи федерализма отвечают потребности в руководстве, которое может проводить общую политику от лица национальных государств, а с другой — воплощения этих идей позволяет решить целый ряд острых внутренних европейских проблем, связанных с требованиями большей автономии[270]. Таким образом, исследователи признают, что модели федерализма выступают в виде «идеала, на который следует ориентироваться»[271] при структурировании политических институтов и построении социально–политических отношений.

В основе западноевропейского федерализма лежит единство двух принципов: объединения Европы и разделения власти. Под источником европейского объединения понималось общее историческое и культурное наследие европейских народов, а также близость экономико–политических устройств держав этого региона. Принцип разделения власти был призван характеризовать институционально–юридическую форму будущего европейского объединения, которое могло обрести форму федерации (союзное государство) или конфедерации. Те, кто видел и видит будущее Европы в качестве «федерации федераций», выступают за максимально возможное самоопределение этнических групп, национальных сообществ и других компонентов современных государств в границах единого надгосударственного образования.

Относительно европейского интеграционного процесса представители федерализма выдвинули тезис о появлении особого (федерального) институционального устройства, которое определяет как характер взаимоотношений между самими интегрирующимися единицами, так и распределение полномочий между ними, с одной стороны, и возникающим «единым центром» — с другой. Характеризуя специфику такого распределения полномочий, А. Спинелли утверждал, что ни одна из властей соответствующего уровня не должна иметь в своем распоряжении преимуществ, а полномочия местных, региональных, национальных органов и органов европейского масштаба должны сочетаться и дополнять друг друга[272]. Другими словами, межгосударственные органы будущей «новой» Европы не должны наделяться полномочиями исключительно широкими, которые отличаются от полномочий отдельных государств в сторону увеличения.

Будучи теорией международной интеграции, федерализм отстаивает точку зрения на то, что в основе взаимоотношений между интегрирующими странами должна лежать модель союзного государства, установление которой одновременно рассматривается и в качестве «конечного продукта», результата интеграции. В контексте европейского интеграционного процесса идеи федерализма ассоциируются с созданием единой федеративной Европы. Более того, федералисты считают, что само создание федерации поставит точку на использовании насилия при решении спорных вопросов между государствами, так как ее (федерации) высшими ценностями, по их убеждению, являются именно мир и безопасность. Именно федерация, по мнению приверженцев этой теории, может служить образцом «целесообразной, демократической и эффективной организации»[273]. Европейская интеграция, по мнению федералистов, не может быть революционным процессом. Это должно быть эволюционное, поступательное развитие. Вместе с тем, федерализм не может ограничиваться лишь сферой политических отношений между государствами, хотя без политической интеграции, по мнению федералистов, не может быть реальной интеграции вообще.

Однако некоторые ведущие западные исследователи отмечают, что «федерализм имеет свойство привлекать на свою сторону тех, кто занят поиском панацеи. Эти поиски, конечно, бессмысленны — панацеи не бывает, однако принципы, механизмы и практика федерализма, как и демократии в целом, даже если они воплощаются не в полном объеме, нередко оказывают содействие укреплению сил демократии и мира на планете»[274].

В федерализме можно выделить несколько основных направлений.

Отдельные федералисты (Д. Ружмон, Т. Норм, Г. Бругман и прочие) считают, что единственным способом интеграции является создание федеративного европейского государства. Это можно считать своеобразным развитием идеи создания «Соединенных Штатов Европы», наподобие Соединенных Штатов Америки как типичного федерального государства. Одновременно такие исследователи, как канадец Ч. Тейлор, указывают на определенные недостатки этой модели и нежелательность применения опыта США относительно Европы[275]. Главный аргумент критики этого подхода — в существовании опасности преобразования такого типа федерации в унитарное государство (с тенденцией все большей концентрации власти в руках центрального правительства) и снижения места и роли субъектов федерации такого типа[276].

Представители второго направления (А. Спинелли, Э. Уистрич, Ч. Тейлор и прочие), приверженцы создания единой Европы с федеральными институтами, считают, что эта цель может быть достигнута как традиционно федералистскими методами (единая европейская конституция, наднациональное правительство), так и введением федерализма «малыми порциями», то есть путем постепенной интенсификации интеграционных процессов в границах Европы[277], в частности через развитие и дальнейшую имплементацию идеи «Европы регионов». Эта идея, нашедшая в Западной Европе большую поддержку, чем идея «Соединенных Штатов Европы», во многом базируется на канадской модели федерализма. Анализируя ее, Ч. Тейлор в 1991 г. указывал, что «на настоящий момент Европа, наверное, развивается по канадской модели федерализма. Она не старается гомогенизировать культуры. Она старается их сблизить, соединить разные национальные самобытности. Однако люди при этом, как и раньше, остаются французами, ирландцами, итальянцами и т. п.»[278].

Обе идеи базируются на принципах федерализма, только в одном случае субъектами федерации выступают национальные государства, а в другом — регионы (районы). Однако реалии европейской интеграции показывают, что обе эти идеи развиваются параллельно, отвечая современной общемировой тенденции к регионализму на всех уровнях. Национальные государства не могут растворяться и исчезать, преодоление национальных государственных границ также пока что невозможно. Гражданам Европейского Сообщества, как и раньше, важны национальные интересы, прежде всего именно политические. Именно это стало причиной того, что множество конкретных общеевропейских проектов, которые были связаны с использованием федеративных принципов и механизмов, очень часто оказывались нереализованными.

В частности, приверженцы федералистских концепций считали, что «федерация — прямая противоположность бюрократии в Брюсселе, которая стремительно размножается. Больше того, федерация — ее смертельный враг»[279]. Однако реалии функционирования западноевропейских структур, даже тех, которые непосредственно касаются «Европы регионов», указывают на наличие слишком забюрократизированных учреждений и механизмов, бороться с которыми на основах федерализма слишком тяжело. Тем не менее федералистские принципы и механизмы применяются в Западной Европе очень широко даже сейчас. Так, чешский писатель и политик Вацлав Гавел в 1992 г. отмечал: «...как я уже заявлял публично, идея объединенной, конфедеративной Европы — это хорошая идея, это путь, который Европа должна была избрать и уже избрала»[280].

Одновременно на нынешнем этапе европейской интеграции в связи с повышением роли регионов в этих процессах, стремлением региональных элит принимать участие в принятии решений в органах Союза без посредничества национальных правительств и расширением трансграничного сотрудничества в Европе одной из ведущих продолжает оставаться идея «Европы регионов». Эта идея тесно связана с идеями европейского федерализма, что, в частности, указывает на то, что этот подход не теряет своей значимости и во многом дополняет другие подходы, появившиеся позднее.

Теория функционализма в значительной степени отличается от федералистского подхода к исследованию и анализу межгосударственной интеграции. В своем классическом виде она представлена в работах Д. Митрани, Ф. Шмиттера, Дж. Вулфа и др.

Функционалистское видение интегрирующейся Западной Европы было впервые представлено в работе Девида Митрани «Рабочая система мира»[281] еще во времена Второй мировой войны. Однако свое развитие она получила значительно позже, в 1960–1970‑х гг. Последователи функционализма отталкивались от критики того, что социальная активность в широчайшем смысле этого слова прекращается (отрезается) произвольным образом на границах государств и может (если вообще имеет возможность) объединяться с такой же прекращенной активностью по другую сторону границ с помощью «искусственных и неудобных политических лигатур». В основе функционалистской теории интеграции, по Д. Митрани, лежат три постулата[282]:

1.  Выделение отдельных секторов, в которых возможно тесное сотрудничество держав в силу совпадения их интересов. При этом формы межгосударственного взаимодействия выводятся Д. Митрами из особенностей задач, которые подлежат общему решению, что описывается путем известного высказывания «форма следует за функцией».

2.  Размежевание технических и политических вопросов. По мнению Д. Митрани, подобное сотрудничество прежде всего охватывает техническую кооперацию, что позволяет исключить конфликтные ситуации, носящие политический характер.

3.  Непрерывность процесса взаимодействия, когда сотрудничество в одном секторе постепенно готовит условия для его распространения на сопредельные области.

Д. Митрани исходил из предположения того, что научно–технический прогресс требует все более тесной кооперации государств при общей неготовности последних «поступиться» своим суверенитетом. В этой связи целью функционализма выступало преодоление замкнутости национальной государственности с помощью создания единых критериев секторального сотрудничества, которое приводит к образованию наднациональных властных структур.

Идея Д. Митрани состояла в поощрении экономических, культурных и интеллектуальных сообществ, способных преодолеть социально–политические барьеры национального государства и со временем пересечь границы национальных государств Европы. А поскольку не все интересы общие и не все общие интересы одинаково важны для всех, единый путь — пройти естественный, органический отбор, связывая общие интересы там, где они являются общими, и в той мере, в которой они являются общими. По его мнению, такая интеграционная динамика приводит к появлению функциональных организаций, которые пользуются определенными полномочиями, предоставленными непосредственно самими государствами. Конечным продуктом интеграции становится образование функциональной системы, элементы которой могут начать работать и без общей политической надстройки.

Основной постулат функционализма утверждает, что успешный опыт интеграции в одной области экономики или социальной жизни может стимулировать дальнейшие интеграционные процессы. Исходя из этого, согласно рассматриваемому подходу, международная интеграция должна быть в максимальной степени деполитизированной, а эффективное сотрудничество государств и предотвращения конфликтов могут и должны быть достигнуты путем концентрации усилий в первую очередь на общих для всех вопросах благосостояния (как в всемирном масштабе, так и на национальном уровне).

Таким образом, функционализм выступает за трансформацию и восстановление сформированных за много десятилетий представлений о системе международных отношений и предлагает т. наз. функциональную альтернативу, что имеет своей конечной целью всеобъемлющее мировое единство. Функционалистская постановка вопроса об интеграции выглядит так: как можно соединить интересы всех составляющих, не допуская лишнего вмешательства в чей-либо национальный суверенитет[283].

Представители функционализма рассматривают международную интеграцию как процесс постепенного перехода от традиционной межгосударственной системы отношений к какому-либо функциональному сообществу, процесс перераспределения властных полномочий отдельных государств в пользу создаваемой надгосударственной структуры, имеющей функциональную эффективность[284].

Согласно функционалистскому подходу, региональная интеграция является результатом работы элит, правительства и части сектора, которые поддерживают интеграцию из прагматических, а не альтруистических побуждений. Преисполнившись надеждами на успех в рамках наднациональной организационной структуры, элиты склонны искать аналогично настроенных vis–a–vis за пределами национальных границ. Таким образом, интеграция является процессом, «с помощью которого политических игроков в нескольких национальных образованиях убеждают перенести свою лояльность, надежды и политическую деятельность на новый центр», и они понемногу растворяют свою национально–государственную самобытность в наднациональной структуре. По мере того как государства вступают во взаимодействие и уступают некоторую часть своего суверенитета наднациональной организации, правительства привыкают кооперироваться, что служит в пользу углубления сотрудничества[285].

Таким образом, функционалистская теория утверждает положительные отношения между функциональными потребностями и структурной адаптацией. Если потребности (или функции) удовлетворены, создаются дополнительные структуры[286]. Из–за того, что структуры действуют более или менее похоже, государства склоняются к большей степени сотрудничества. «Расширяющаяся логика частичной интеграции», другими словами, «эффект волны» сотрудничества, которое перебрасывается с одного сектора на другой, постепенно приводит к «автоматической политизации». То есть экономическая интеграция группы стран провоцирует создание соответствующего политического института. По мере развития сотрудничества держав, уступающих часть своего суверенитета в пользу наднациональной организации, их правительства обретают привычку сотрудничества на новом уровне, который тянет за собой еще большее развитие сотрудничества. Вследствие этого функционалисты предлагали стимулирующие функции, ведущие к унификации структур. Некоторые утверждают, что наднациональные организации должны найти для себя специфические сферы деятельности, имеющие важное политическое значение.

Классические функционалисты, и в первую очередь Д. Митрани, считали, что для успешной интеграции необходимо добиться возрастания роли т. наз. функциональных организаций, построенных на неполитической — «технологической» — основе. Согласно этой логике, неполитизированные эксперты в намного большей степени, чем публичные политики, могут обеспечить создание и распространение («разветвление») функциональных связей, которые в конечном итоге сделают конфликты невыгодными[287].

Сточки зрения функционалистов, интенсивные функциональные связи в конце концов приводят к образованию общих институтов. По мнению таких исследователей, как французский философ Поль Рикер, «даже на уровне политики нельзя решить проблему объединения Европы, не решив проблемы создания определенной международной организации, которая могла бы обеспечить соответствующую структуру»[288].

Некоторые специалисты, критически относящиеся к данной теории, отмечают, что в целом дальнейшее развитие европейского интеграционного процесса указало на недостатки федералистских основ практической интеграции. Д. Митрани считал, что региональная интеграция приводит к возникновению новых сверхдержав и таит в себе опасность политических конфликтов. Тем не менее деятельность европейских сообществ показала, что именно в этом и состоит основной практический недостаток теории Д. Митрани — расчленение технической и политической областей. Ведь Д. Митрани шел от техники к политике — первая изменяет сущность последней в пользу «технократической нейтральности». При этом он упустил из виду то обстоятельство, что на практике техническое сотрудничество не лишено политического влияния, в особенности если это касается военной и военно–технической сфер. (И ситуация вокруг украинско–российского военно–транспортного самолета Ан‑70 яркий тому пример).

Реалии европейской интеграции показали, что функциональные организации, на которые последователями функционализма возлагались особые надежды, не смогли избежать чрезмерной политизированности и сконцентрировать свои усилия на решении исключительно функциональных задач. Это объясняется в первую очередь тем, что международные сообщества, которым этот подход уделяет первоочередное внимание, отличает двойная природа. Политические организации главным образом беспокоит проблема коллективной безопасности, которая оставляет большую часть власти в руках государства. Например, Лига Наций, Пакт Бриана–Келлога, Вашингтонские договоры о военно–морском флоте, ООН, ОСВ‑1 и ОСВ‑2, соглашения о сокращении стратегических вооружений и т. д. предполагали и подчеркивали ведущую роль государства, а не международных правил.

С другой стороны, экономические институты наибольше беспокоили барьеры, конвертируемость, капиталовложение, аудит и тому подобные проблемы. Это ставит международных игроков, в особенности фирмы, на первое место. Примеры программ ленд–лиза, Европейского таможенного союза, Международного банка реконструкции и развития, Всемирного банка также свидетельствуют о возрастании роли транснациональных игроков.

Необходимо отметить, что развитие этой теории в значительной мере повлияло на все следующее развитие интеграционной теоретической мысли (в особенности это касается неофункционализма). По мнению многих западных политологов, заслуга Д. Митрани состояла в том, что он одним из первых отошел от традиционных, главным образом, правовых концепций государства и суверенитета[289]. В свое время Джозеф Най в собственной попытке применения теории функционализма к международной безопасности указал, что европейская функционалистская интеграция станет международным обычаем, который строит «мир частями»[290].

Вместе с тем некоторые из фундаментальных идей классиков функционализма были со временем существенным образом переработаны и легли в основу создания одной из весьма влиятельных теорий международной интеграции — неофункционализма. Появление неофункционализма[291] было связано с периодом т. наз. евроэнтузиазма в 1960–1970‑х гг., когда неизбежность дальнейшей интеграции государств — участников европейских сообществ считалась очевидной. Наибольший вклад в становление и развитие этой теории внесли такие известные личности, как Э. Хаас, Л. Линдберг, А. Этзони.

В конце 1950‑х гг. Э. Хаас выдвигает концепцию, с помощью которой он рассчитывал усовершенствовать постулат Д. Митрани о постепенности процесса сотрудничества. Не ставя под сомнение постулат Д. Митрани о примате экономики над политикой, неофункционализм в то же время исключал строгое деление техники и политики. Имелось в виду, что секторальная интеграция постепенно перерастает в новую систему с автономной институциональной структурой, которая извне выступает как единое целое (то есть теория неофункционализма обращается к анализу европейских сообществ как политической системы). Э. Хаас рассматривал интеграцию как процесс, в котором «национальные актеры убеждаются в целесообразности перенесения своей лояльности, ожиданий и политической активности в сторону нового центра, институты которого имеют полномочия или претендуют на них в отношении национальных государств»[292].

В ходе подобного процесса возникает наднациональная система, которой постепенно передается все большая компетенция, в конце концов приводящая к «передаче суверенитета» («transfer of sovereignty»). Э. Хаас исходит из решающей роли национальных элит, которые путем обучения («by learning») приходят к взаимному сближению интересов и оказывают содействие развитию интеграции. По его мнению, именно национальные элиты (в первую очередь экономические) имеют необходимые средства влияния на формирование политической воли в институтах ЕС. Далее, в противоположность национальным правительствам и парламентам, которые заинтересованы в сохранении своего политического статуса и в результате этого не могут не учитывать аспекты, определяющие результат национальных выборов, национальные элиты стремятся к эффективному и бесперебойному функционированию наднациональной системы.

Из взаимодействия институциональной структуры европейских сообществ и национальных игроков Э. Хаас выводит механизм «spill–over» («переливание», или «перебрасывание»), с помощью которого он описывает движущую силу процесса интеграции[293]. Принято различать три стадии «spill–over»:

•  «functional spill–over» обозначает постепенное расширение интеграции от одного сектора к другому, что в своей основе отвечает идеям Д. Митрани;

•  «political spill–over» выступает как осознание национальными игроками преимуществ интеграционного процесса, который приводит к переориентации своей лояльности («transfer of loyalties») в пользу европейских сообществ;

•  «cultivated spill–over» есть изменением правотворческого процесса на интеграционном уровне.

Все три стадии «spill–over» не могут быть присутствующими одновременно — они следуют одна за другой в случае «успеха» на предшествующем этапе. Подобный переход представляется в теории неофункционализма как определенный «качественный скачек». При этом наднациональная система имеет собственную динамику развития, если с помощью механизма «spill–over» происходит расширение интеграции на другие сопредельные области. По сути национальные актеры реализовывают свои интересы с помощью политического давления на национальные правительства с целью углубления интеграции. Юридически это проявляется в передаче европейским сообществам все новой и новой компетенции, а также в реорганизации форм и порядка принятия решений. По мнению приверженцев неофункционализма, происходит необратимый процесс становления политического союза[294].

Последовательность и структура интеграционного процесса предполагают, согласно «неофункционализму», создание системы могущественных центральных институтов и постепенную передачу государствами–участниками их суверенитета на уровень сообщества в целом. При этом и государства–участники, и их правительства рассматриваются неофункционалистами как играющие в этом процессе достаточно пассивную роль и не выделяющиеся из общей массы политических игроков. Комиссия ЕС, напротив, выступает в качестве активного организатора и вдохновителя интеграционного процесса, а организованные группы, партии, политические элиты выполняют роль своеобразного «катализатора» интеграции[295].

Неофункционализм, в отличие от других теорий политической интеграции, не стремится спрогнозировать, что будет ее (интеграции) конечным результатом, уделяя намного больше внимания исследованию самого процесса интеграции и ее механизма. Вместе с тем представители этой теории отстаивают точку зрения о неизбежности появления определенного наднационального образования (которое может быть даже промежуточной стадией интеграционного процесса) — нового политического сообщества, находящегося, с точки зрения иерархии, как бы над государствами. Следует отметить, что именно с неофункционализмом связано появление идеи «наднациональности» в международном праве.

Некоторые авторы отмечают, что в сравнении с функционализмом Д. Митрани неофункционализм в намного большей степени представляет собой теорию региональной политической интеграции, так как предметом его исследования являются интеграционные взаимоотношения государств, которые относятся к отдельному региону планеты[296]. Более того обращает на себя внимание непосредственная и важная взаимосвязь между взглядами неофункционалистов и практикой европейских сообществ: часто неофункционализм характеризуют как «метод интеграции в рамках ЕС»[297].

Неофункционализм выступал в качестве квазиофициальной доктрины европейских сообществ вплоть до кризиса 1965–1966 гг. Примечательно, что в рамках самих теорий неофункционализма политические кризисы являются неотъемлемой частью процесса интеграции, когда неудовлетворенность действиями наднациональной системы приводит к поиску альтернативных возможностей в иных областях, что в итоге влечет за собой интеграционный рост.

Действительно, многие политические изменения можно «подвести» под данную теорию. Так, «functional spill–over» прослеживается в создании компетенции европейских сообществ в областях, непосредственно не связанных с экономикой (например, введение союзного гражданства в Маастрихтский договор). Стадия «political spill–over» находит свое отражение в концепциях единого внутреннего рынка (Единый европейский акт) и валютного союза (Маастрихтский договор). В свою очередь укрепление институциональной структуры, в том числе наделение институтов ЕС более широкими правотворческими полномочиями, можно расценить как «cultivated spill–over» (например, закрепление процедуры совместного принятия решений Советом и Европейским парламентом в Маастрихтском договоре и ее изменение — в Амстердамском договоре).

С учетом критики, которая обрушилась на теорию неофункционализма в конце 1960 — начале 1970‑х гг., была предпринята попытка ее теоретической модификации, осуществлявшаяся как самим Э. Хаасом, так и его последователями (в частности Ф. Шмиттером, Л. Линдбергом и С. Шейнгольдом). Они, не отвергая важности интеграции, обратили особое внимание на то, что такое сотрудничество не может быть представлено в виде чистого технологического проекта.

Э. Хаас, Л. Линдберг, Ф. Шмиттер, Л. Шейнеман, П. Рикер и другие исследователи указали на то, что успех сотрудничества носит вероятностный характер, поскольку в значительной мере зависит от преимуществ политических элит и от общего культурно–исторического фона[298]. Так, в частности, П. Рикер отмечал, что нельзя «решать проблемы Европы исключительно с помощью Общего рынка или какой бы там ни было политической организации», признавая, что «без них ... не обойтись». Но он сразу же добавлял, что «в основе экономической проблемы Общего рынка и политической проблемы новых институтов лежит проблема духовная»[299].

В рамках обновленной модели интеграции Э. Хаас и Ф. Шмиттер выделяют три блока факторов, которые, по их мнению, определяют возможный переход от секторальной экономической интеграции к политическому союзу[300]:

1.  Базисные переменные: условия, которые существуют независимо от интеграции (в т. ч. экономическая и политическая мощь государств как будущих участников, интенсивность и характер хозяйственных связей, степень взаимопереплетения национальных элит).

2.  Структурные переменные: условия, которые обуславливают характер договорного оформления интеграции (в т. ч. достигнутые договоренности относительно экономических и политических целей интеграции, возможность свободы выбора со стороны национальных игроков в процессе проведения интеграции).

3.  Процессуальные переменные: условия, которые определяют развитие интеграции (в т. ч. формы и порядок принятия решений).

При этом Э. Хаас и Ф. Шмиттер считали, что первая группа факторов задает темп политизации экономического сотрудничества, вторая — результат политической интеграции, а третья — течение политической интеграции.

Несколькими годами позже Ф. Шмиттер, указывая на отсутствие четкой взаимосвязи между переменными, дополняет свою теорию тремя гипотезами[301]. Прежде всего он разложил механизм «spill–over» на два элемента: «spill–over in scope» (изменения компетенции системы) и «spill–over in level» (трансформация институционального механизма принятия общих решений). Вторая гипотеза Ф. Шмиттера состоит в том, что с возрастанием политизации сотрудничества возрастает количество игроков, которые задействованы в интеграции. В рамках третьей гипотезы Ф. Шмиттер отмечает, что достигнутый уровень политизации приводит к необходимости создания «единого фронта» относительно других участников международных отношений.

Исходя из этих положений, Ф. Шмиттер старается вычленить факторы описания деятельности игроков в кризисных ситуациях[302]. В этой связи он увеличивает количество переменных и дополняет модель новыми гипотезами (гипотеза мультипликационного эффекта, гипотеза «кривого взаимодействия» и т. п.), что позволяет ему сформулировать возможные результаты интеграционного развития: «spill–over» (расширение системы в «scope» и «level»); «spill–around» (расширение системы относительно компетенции европейских сообществ при постоянном «level»); «muddle–about» (расширение системы относительно компетенции европейских сообществ при снижении «level»); «build–up» (расширение системы относительно институционального механизма при постоянном «scope»); «cetrench» (расширение системы относительно институционального механизма при снижении «scope»); «spill–back» (свертывание системы в «scope» и «level»); «encapsulate» (индифферентность системы).

Проблему европейской интеграции западные ученые Л. Линдберг и С. Шейнгольд[303] рассмотрели через призму того, что ЕС функционирует на основе сведения воедино спроса (потребности национальных игроков, что путем действий национальных правительств доводятся до сведения европейских сообществ) и предложений (правовые акты и другие решения европейских сообществ), а в качестве «платежного средства» выступают поддержка и лояльность со стороны национальных участников. Неофункционалистская модель Л. Линдберга и С. Шейнгольда схематично сводится к таким компонентам:

1.  Input: влияние, которое оказывают национальные игроки на национальные правительства с целью углубления интеграции, а также влияние последних на политическую систему европейских сообществ.

2.  Processing Unit: политическая система европейских сообществ, которую ученые разделяют на два уровня: предметная компетенция («functional scope») и институциональная структура, необходимая для принятия соответствующих решений («institutional capacities»).

3.  Output: решения, принятые в европейских сообществах.

4.  «Feedback»: механизм, который поддерживает единство модели (реакция национальных игроков на деятельность ЕС).

Л. Линдберг и С. Шейнгольд, так же как и Ф. Шмиттер, допускают несколько конечных вариантов интеграции, а именно: трансформацию (расширение компетенции европейских сообществ); углубление сотрудничества («forward–linkage»: принятие решений по новым вопросам, но в рамках существующей компетенции европейских сообществ); сохранение status quo, недостаточная эффективность законотворческого процесса («output–failure» и «развитие назад» («spill–back»: сужение компетенции европейских сообществ). Для Л. Линдберга и С. Шейнгольда положительное развитие интеграции выступает дословно как системное возрастание («system growth»), что означает расширение поля деятельности европейских сообществ и улучшения их институциональной структуры.

1960‑е и начало 1970‑х гг. стали периодом расцвета теоретических разработок относительно региональной интеграции, большинство из которых выходило из теорий (нео)функционализма. Первоначально будущая государственность европейских сообществ рассматривалась в функционалистской среде в качестве закономерного итога европейского развития. После модификации неофункционализма данному механизму предписывается уже вероятностный характер, что можно проследить на примере работ Ф. Шмиттера, Л. Линдберга и С. Шейнгольда.

Широкое распространение функционалистских теорий в конце 1950–1960‑х гг. (после учреждения европейских сообществ) во многом обуславливалось характером задач, стоящих перед первыми западноевропейскими интеграционными объединениями в первоначальный период (введение единого таможенного тарифа, налоговая гармонизация, создание системы аграрных рынков и пр.). Усиление международно–правовых элементов в европейском сотрудничестве (создание Европейского совета, системы Европейского политического сотрудничества и т. д.) привело к тому, что с середины 1970‑х гг. функционалистские теории подверглись существенной критике. Использование функционального подхода отошло в тень из–за возрастающего интереса к таким теориям, как теория взаимозависимости и теория «сообщества безопасности»[304].

В основе теории «сообщества безопасности» лежит изучение последовательности исторических событий в контексте достижения и обеспечения мирного сосуществования и дружеских отношений между государствами. К. Дойч, считающийся основателем этой теории, выдвинул тезис о необходимости создания т. наз. сообщества безопасности, что представляет собой «группу государств, которые достигли значительного уровня интеграции друг с другом и осознали необходимость определенной общности (единства)»[305]. В связи с этим следует также указать, что К. Дойч исходил из того, что рассматривал процесс общенациональной интеграции в плане преодоления гражданами социальной и политической благосклонности к этническим, культурным или лингвистическим группам[306]. Этот принцип последователи К. Дойча переносили на интеграцию, которая имела межнациональный характер, в частности, на политико–экономическую интеграцию западноевропейского и евразийского пространства[307].

По их мнению, существовало два возможных конечных варианта интеграции: или (1) единое целое, которое состоит из независимых государств, или (2) плюралистическое образование (наподобие США или Канады). В качестве предпосылок, необходимых для обоих типов интеграции, выступают: совместимость основных ценностей, способность быстро и адекватно реагировать на нужды друг друга, взаимная предсказуемость обращения.

Межгосударственная интеграция, по мнению представителей данного направления, это многовекторный и многоаспектный процесс, а для того чтобы получить о нем максимально полное представление, необходим довольно большой набор методов и средств познания. В этой связи К. Дойч предлагает использовать определенную систему критериев для выяснения того, как далеко продвинулись государства в реализации их интеграционных инициатив, насколько быстро может осуществляться их взаимодействие в той или иной сфере, которая мешает активизации их усилий в этом направлении, и т. д.[308]

Теория «сообщества безопасности» проявляет динамику политической интеграции прежде всего во взаимоотношениях, которые складываются между отдельными личностями, элитами, социальными группами, культурными сообществами и т. п. Интеграция рассматривается как процесс непрерывного движения к определенному единству, регулированный взаимодействием людей[309]. Конечный продукт интеграции и есть создание самого «сообщества безопасности». Эта идея нашла свое развитие, в частности, в идее «общей безопасности» (common security) Улофа Пальма. Данное направление, хотя и относится к числу многочисленных теорий политической интеграции, тем не менее, имеет много общего с социологическим подходом к изучению европейского интеграционного процесса и, по мнению некоторых специалистов, «тесно переплетается с общим социологическим анализом»[310].

Европейская интеграция в глобализационном контексте (А. Ю. Полтораков)

Концепцию «конца истории» предложил в одноименной статье американский ученый японского происхождения Ф. Фукуяма[311]. Распад коммунистической системы им трактовался как абсолютная победа неолиберализма с его идеалами свободы как высочайшего блага. Идеологическая конфронтация, которая началась между разными социальными системами после Русской революции 1917 г. и определила международные отношения и исторический процесс XX в., закончилась, и в этом смысле закончилась сама история. Западные ценности доказали свою универсальность, а Западная цивилизация — свое значение мировой цивилизации. После этой победы западного мировоззрения миру не предлагалось ничего, кроме превращения его в унифицированное по западным стандартам мировое сообщество. Последнее понималось как человечество, которое осознало все свои заблуждения и вступило на универсальный путь западной цивилизации с ее ценностями свободы, частного предпринимательства, демократии и пр.

В теории «конца истории» Европа занимает особое место. Ведь как основная составляющая «Запада», по мнению Ф. Фукуямы, она далее всего продвинулась в своем развитии. Исходя из этого, тогдашнему положению европейской интеграции в «неогегельянской» теории Ф. Фукуямы отводится двойная роль. С одной стороны, она служит образцом процессов, которыми заканчивается история человечества, с другой, — выступает примером преимуществ, обретенных теми силами (государствами–нациями), которые достигнут подобного уровня общественно–политической жизни.

Следует отметить, что сам Ф. Фукуяма делает оговорку, что формирование Европейского Союза как единой системы происходило в 1950–1991 гг., то есть, в наиболее благоприятный для этого период. Ведь со времен Второй мировой войны европейский национализм был обезврежен и лишен какого-нибудь реального влияния на внешнюю политику, вследствие чего модель великодержавной политики, присущей XIX столетию, стала по сути анахронизмом.

Концепция «конца истории» выглядела довольно убедительно в начале 1990‑х гг. Тогда же А. А. Зиновьев выдвинул собственную концепцию «конца истории». Согласно его подходу, сегодня капитализм перерос в новый общественный порядок — «западнизм», который устраняет классическую конкуренцию отдельных капиталистов с их индивидуальными капиталами, а также и всякую индивидуальную волю и инициативу, устанавливая господство универсального капитала. А. А. Зиновьев не видит альтернативы этому состоянию, хотя и призывает к непримиримому противостоянию ей[312].

В пользу теории «конца истории» свидетельствовало влияние западного опыта на жизнь людей, в особенности в сфере средств связи, массовых коммуникаций, транспорта, потребления и услуг. Там, где этот опыт не был повторен, частично заимствован или хотя бы имитирован, подобные цели все-таки были поставлены. Привлекательной представлялась западная модель защиты прав человека, ее экономическая развитость.

Однако реалии общественно–политической жизни, которые проявились после эйфории окончания «холодной войны», очень часто противоречили принципиальным положениям теории «конца истории». В первую очередь можно указать на т. наз. этнический ренессанс, вылившийся в многочисленные этнические и религиозные противостояния и попытки поиска «другого пути» многими незападными государствами–нациями.

Куба, Северная Корея, в особенности набирающий силы Китай показали, что социализм как идея доминирования социальной справедливости над свободой не исчез вместе с распадом мировой системы социализма. Посткоммунистические страны в скором времени ощутили недостаток «социальной справедливости», и приход «дикого капитализма», который приобрел угрожающие черты, воспринимался все более критически. Вместо развития собственной модели неолиберализма и капитализма в незападных (особенно постсоветских) странах возникли экономические кризисы, межнациональная вражда, политическая борьба за власть и прочие атрибуты той «истории», которая — согласно теории Ф. Фукуямы — должна была постепенно исчезать на пути продвижения к западной модели.

Парадоксально, но реалии 1990‑х гг. свидетельствовали, что история буквально только началась — все делалось сызнова: новые идентификации народов, новые легитимации движений, новые претензии, новые границы, новые группировки — создание чего-то из хаоса, который возник на месте четко очерченных социальных образований (государств и народов). Парадоксальным оказался и тот факт, что такой «вакуум безопасности» (З. Бжезинский) представлял угрозу именно Западу и в первую очередь Западной Европе, которая вплотную подошла к «концу истории».

Несмотря на свои недостатки, теория «конца истории» заставила исследователей серьезно задуматься над реалиями начала 1990‑х гг. и переосмыслить уже существующие теории, переработав и дополнив их новым содержанием, учитывая при этом, социокультурное многообразие мира, которое после ослабления идеологических факторов влияния на международные отношения проявилось очень ярко. Подытоживая эту ситуацию, Н. И. Смоленский отмечал: «“Дефицит теории” касается... ряда современных западных теоретических моделей... и ощущается в многочисленных трудностях, которые возникают в связи с попытками соединения единства исторического процесса как определенной мировой ценности с локальными ее особенностями, то есть с ее разнообразием»[313].

Летом 1994 г. в американском журнале «Foreign Affairs» было напечатано статью профессора Гарвардского университета (США), директора Института стратегических исследований имени Дж. Олина при Гарвардском университете (с 1989 г.) Семюела Филипа Хантингтона «The Clash of Civilisations?» («Столкновение цивилизаций?»)[314]. К тому времени С. Хантингтон уже был достаточно известным ученым–политологом, автором многих монографий по актуальным политическим вопросам[315]. Учитывая это, не удивительно, что статья о «столкновении цивилизаций» вызвала большой интерес специалистов в области международных отношений, политологии, культурологии и футурологии.

Сразу же после выхода названной работы была опубликована подборка небольших по объему статей[316]. В них ведущие исследователи и политические деятели обсуждали и подвергали критике разные аспекты цивилизационной модели геополитики, которая была предложена С. Хантингтоном. С. Хантингтон попробовал полемизировать по основным проблемам дискуссии преимущественно на абстрактно–теоретическом уровне, мало отвлекаясь на отдельные критические замечания, «оттачивая» свою теорию до уровня стройной концепции[317]. Через три года вышла книга С. Хантингтона под более развернутым названием «Столкновение цивилизаций и переобустройство мирового порядка»[318], в которой основные положения указанной выше статьи были заострены и развиты в глобальной комплексной философско–футурологической цивилизационной концепции международных отношений.

С. Хантингтон анализирует современное состояние международных отношений, которые сложились после «холодной войны», и прогнозирует их развитие на будущее. Это делается сквозь призму построенной им цивилизационной модели. Субъектами такой модели, в отличие от других подходов к международным отношениям (марксистского, реалистического и т. п.), выступают в первую очередь цивилизации — категории, которые раньше фигурировали преимущественно в философских и культурологических концепциях. По С. Хантингтону, цивилизации это — значительные группировки государств или, в отдельных случаях, их частей, которые объединены по т. наз. цивилизационным признакам (в отличие, например, от классовой и государственной, как предлагали марксисты, реалисты и их сторонники и последователи).

Этот подход стал интересным примером применения философии истории и социальной философии, а также философской антропологии и культурологии к анализу конкретных международных отношений. С определенными оговорками концепция представляет собой новую степень развития философского подхода к истории как циклическому процессу, разработанного в свое время О. Шпенглером и А. Тойнби. Тем не менее, концепцию С. Хантингтона отличает ее применение не ко всему историческому процессу вообще и к истории как таковой, а к отдельному историческому периоду, хотя ее автор и использует исторические экскурсы для более детальной разработки отдельных концептуальных положений и выводов.

С. Хантингтон анализирует современное состояние международных отношений, которые сложились после окончания периода блокового противостояния, когда основными субъектами международной системы, игроками международных отношений были два основных блока — капиталистический (западный) и коммунистический (социалистический, восточный или советский), а те игроки, которые не принадлежали ни к одному из блоков, преимущественно выполняли пассивные функции объектов посягательств или были статистами и сателлитами.

Согласно концепции С. Хантингтона, капиталистический блок превратился в Западную цивилизацию (утратив отдельные компоненты, которые отошли к незападным цивилизациям), не переставая быть если не главным, то ведущим субъектом международных отношений. Коммунистический (социалистический) раскололся и трансформировался в две–три отдельные цивилизации. Параллельно с этим «на поверхность» международных отношений вышли ранее пассивные игроки. Они теперь уже являются активными субъектами международных отношений, сплоченными в относительно самостоятельные и независимые цивилизации, с которыми следует считаться.

Выделенный С. Хантингтоном субъект международных отношений — цивилизация — состоит из одной или нескольких государств–членов, что немного напоминает блоковые структуры прошлого. Однако принципиальное отличие его цивилизационной теории от блоковой модели в том, что состояние каждого компонента цивилизации рассматривается им как стабильное и практически неизменное. Если в системе идеологически блокового противостояния можно было изменить свою «ориентацию» (как, например, в свое время сделал Египет), то культурно–цивилизационный признак, в отличие от идеологического, политического и экономического, постоянен и неизменен. Например, Индии невозможно в принципе перестать быть индуистской, хотя С. Хантингтон и допускает, что отдельные страны, как, например, Турция и Мексика, могут изменить свою цивилизационную принадлежность.

Западу в теории С. Хантингтона отводится центральное место, ибо он является единственной цивилизацией, которая имеет существенные интересы в каждой из прочих цивилизаций или регионов и возможность влиять на политику, экономику и безопасность каждой другой цивилизации или региона. А рост цивилизационного самосознания диктуется раздвоением роли Запада. С одной стороны, он находится на вершине своего могущества, с другой, и, возможно, именно поэтому, среди незападных цивилизаций происходит возвращение к собственным корням... На вершине своего могущества Запад сталкивается с незападными странами, в которых достаточно стремления, свободы и ресурсов, чтобы представить миру незападное лицо.

В прошлом элиты незападных стран, как правило, состояли из людей, в большей части связанных с Западом; население же этих стран, как правило, сохраняло неразрывную связь со своей извечной культурой. Теперь все изменилось. Во многих незападных странах идет интенсивный процесс девестернизации элит и их возвращение к собственным культурным корням. И одновременно с этим западные, в основном американские, обычаи, стиль жизни и культура приобретают популярность среди широких слоев населения Вместе с тем, констатирует С. Хантингтон, общества других цивилизаций, как правило, испытывают потребность в Западной помощи, чтобы достичь своих целей и защитить свои интересы.

В связи с этим интеграция стран Запада обусловлена, по меньшей мере, двумя объективными обстоятельствами — внутренними (которые лежат в социально–культурной плоскости) и внешними (преимущественно политическими). Первое — историко–культурное. Европа представляет собой «колыбель» западной цивилизации, поэтому интеграционные тенденции имеют в ней давнюю историю. Весь Запад сплачивается вокруг западных (преимущественно европейских) ценностей и традиций. Второе связано с тем, что, как уже отмечалось, Запад является единственной цивилизацией, которая имеет существенные интересы в каждой другой цивилизации или регионе и может влиять на политику, экономику и безопасность каждой другой цивилизации или региона. В свою очередь, такие универсалистские претензии Запада, возрастая, приводят его к конфликту с другими цивилизациями, наиболее серьезно с миром ислама и Китаем; на локальном уровне линии войны, в значительной мере между мусульманами и немусульманами, генерируют «объединения родственных стран», угрозу более широкой эскалации и попытки сердцевинных стран остановить эти войны.

Итак, по мнению С. Хантингтона, существует опасность «столкновения цивилизаций», причем основным участником столкновения станет Запад, против которого направлены цивилизационные «амбиции» тех незападных цивилизаций, которые длительное время находились под серьезным влиянием Запада, а сейчас хотят, с одной стороны, от него избавиться, а с другой, — сравняться с ним по уровню социально–экономического развития. Исходя из этого, выживание Запада, по мнению американского аналитика, зависит от разуверения в своей западной идентичности и западного признания своей цивилизации как уникальной, не универсальной. Избежание глобальной войны цивилизаций зависит от признания мировыми лидерами и их кооперации многоцивилизационного характера глобальной политики.

С. Хантингтон особенно проникается перспективами Запада, и основное содержание его работ состоит в противопоставлении Запада всему прочему миру согласно формуле «Запад против остальных» («the west against the rest»). По его мнению, господству Запада приходит конец. На мировую арену выступают незападные государства, которые отвергают западные ценности и отстаивают собственные ценности и нормы. Сокращение материального могущества Запада, которое усиливается, еще существеннее уменьшает привлекательность западных ценностей. По мере объединения мира с помощью рынков и средств коммуникации и с обесцениванием универсальных идеологических систем (марксизма–ленинизма и либерализма) культурные ценности и нормы, воплощенные в каждой цивилизации, приобретают все большую значимость, выступая источниками личностной и политической идентификации.

Касаясь будущих цивилизационных конфликтов и войн, С. Хантингтон, очевидно, старается вычленить основную угрозу, которая возникла перед Западом на глобальном уровне. Она состоит в том, что Запад будет оттеснен на задний план с появлением новых центров влияния. Утратив могущественного врага в лице Советского Союза, который служил мобилизующим фактором консолидации, Запад настойчиво ищет новых врагов, и С. Хантингтон, по сути, озвучил эти скрытые или явные настроения. Учитывая то, что в самых Соединенных Штатах назревает раскол по цивилизационным признакам, на Западную Европу возлагается большой груз ответственности за судьбу Запада как цивилизации.

По мнению С. Хантингтона, особую опасность для Запада представляет мир ислама в силу демографического взрыва, культурного возрождения и отсутствия центрового государства, вокруг которого могли бы консолидироваться все исламские страны. Фактически, мир ислама и Запад уже находятся в состоянии войны. Вторая серьезная опасность исходит из Китая. Если исламская опасность связана с неуправляемой энергией миллионов активных молодых мусульман, то восточноазиатская вытекает из господствующих там порядка и дисциплины, которые оказывают содействие подъему Китая. Успехи в экономике укрепляют самоуверенность азиатских государств и их стремление влиять на судьбы мира. Не удивительно, что С. Хантингтон выступает за дальнейшую политическую, экономическую и военную интеграцию западных стран, расширение НАТО, вовлечение Латинской Америки в орбиту Запада и предотвращение дрейфа Японии в сторону Китая.

В контексте большого количества исследований, которые проводились в последнее время на Западе относительно интеграционных процессов в Европе, особого внимания заслуживает работа профессора Департамента политических наук и Института политических исследований при Женевском университете Д. Сиджански «Федералистское будущее Европы»[319]. Ее значимость состоит в том, что она не только предлагает детальное изложение хода интеграционных процессов в Западной Европе в 1945–1997 гг., но и делает попытку подвести под это изложение глубокий теоретический пласт.

Согласно мнению швейцарского ученого, федерализм, будучи единственной формой общественной организации, способен гармонично соединять национальную и региональную идентичность и требования взаимной зависимости и объединения, представляет собой форму демократического государства XXI в., способную противостоять наиболее агрессивным формам национализма.

Процесс создания «единой Европы» Д Сиджански считает только одним из примеров построения будущих федеративных демократических держав. «Федерализм — наше будущее», — подчеркивает он, и, намечая перспективы дальнейшего развития Евросоюза, пишет, что его возникновение и эволюция в чем-то подобны созданию и развитию немецкого таможенного союза, который состоял из разрозненных государств под эгидой Пруссии, и объединения, которое заложило основы Германии. Поэтому работу швейцарского исследователя можно считать попыткой аналитического подхода к процессам европейского строительства и воплощения во второй половине XX в. идеи «единой Европы», которая восходит к средневековой идее «христианского мира» и Данте.

В своем концептуальном историко–политическом исследовании Д. Сиджански стремился показать европейскую интеграцию в виде единого процесса. Работа швейцарского исследователя распадается на два концептуальных блока. В первой части он описывает европейскую интеграцию как движение по восходящей, что, несмотря на неминуемые кризы и осложнения, стремится к воплощению общеевропейской идеи. Начиная с апрельской декларации участников европейского движения Сопротивления (1944 г.), Д. Сиджански подводит свой анализ европейской интеграции к ее логическим вершинам: Единому европейскому акту (1987 г.) и Маахстрихтскому договору (1991 г.), которые заложили основы экономического и валютного союза, и, в конце концов, к Шенгенским соглашениям (1993 г.), которыми устанавливался безвизовый режим между шестью государствами–основателями сообщества.

Д. Сиджански в первую очередь опирается на декларацию участников Сопротивления, принятую в Женеве в апреле 1944 г., где провозглашено, что государства должны будут навсегда передать федерации прерогативы, которые принадлежат их национальному суверенитету и касаются обороны их территорий, отношений с государствами, которые не входят в Федеральный союз, международного обмена и связей. Однако он указывает, что У. Черчилль в своем докладе в Цюрихе (1947 г.) предусматривал для Британии лишь роль государства–гаранта. После окончания Второй мировой войны и начала процессов европейской интеграции военным, политическим и экономическим «гарантом» успехов Западной Европы остаются США. Поэтому Д. Сиджански отмечает, что европейское строительство характеризуется «диалогом Америки и Европы». Это определяется несколькими факторами.

Во‑первых, Европейское (Экономическое) Сообщество с самого начала передало важнейшую сферу своего суверенитета — оборону — неевропейскому государству — США. В сущности, пишет Д. Сиджански, Организация Североатлантического договора (НАТО) продолжала выполнять основные задачи по обороне Западной Европы. В этой чисто политической области Европа еще не получила своей автономии. Несмотря на развал Восточного блока и ликвидацию Варшавского договора, европейская безопасность осталась общим американо–европейским делом, причем НАТО несет основную ответственность за нее. Именно этим можно объяснить провал проекта создания Европейского оборонительного сообщества в 1953–1954 гг. Его успешная реализация не просто ставила бы под сомнение американское военное присутствие в Европе и неминуемо подрывала бы НАТО, она разрушила бы всю сформированную систему обороны Западной Европы.

Во‑вторых, Европейское Сообщество, которое находилось на начальных стадиях развития, переживало перманентные внутренние кризы, связанные с проблемой разработки механизма принятия политических решений. Например, в Люксембургской декларации 1966 г. говорилось, что если решения, принятые большинством по предложению Еврокомиссии, ставят под угрозу жизненно важные интересы одного или многих партнеров, члены Совета Европейского Сообщества должны постараться в разумный срок найти такие решения, которые могут быть приняты всеми членами Совета и отвечают их интересам и интересам Сообщества.

Д. Сиджански отмечает, что, несмотря на реформы 1974 и 1986 гг. и даже Маахстрихтский договор, «люксембургская» парадигма развития, выраженная в чрезвычайной сложности принятия внешнеполитических решений, остается действительной до сих пор. С одной стороны, такой стиль принятия решений не является эффективным во внешнеполитической деятельности, которая требует жесткого стиля руководства, поэтому лучше всего, если решение в ненавязчивой форме будет подсказано со стороны (как во время «бури в пустыне»). С другой стороны, в идеале «единая Европа» видится Д. Сиджански как особая система баланса и взаимодействия между Британией и Францией (ядерными государствами, членами СБ ООН) и «большим экономическим государством» ФРГ. Однако «люксембургский» путь развития не гарантирует сдерживания национальных амбиций ни Великобритании, ни Франции, ни Германии, так что эту функцию лучше всего передать неевропейскому государству–гаранту.

В‑третьих, сообщество оказалось экономически привязанным к США. План Маршалла, пишет швейцарский исследователь, предоставляя американскую помощь для восстановления Западной Европы, заложил основы сотрудничества между свободными европейскими, странами в рамках Европейского Экономического Сообщества. Последствия этого шага, при всем его положительном значении для восстановления послевоенной Европы, дали знать о себе в 1973–1974 гг., когда нефтяной кризис вызвал кризис доллара, а кризис доллара, в свою очередь, «потянул» за собой отказ в 1974 г. от валютной интеграции.

Однако после несомненных успехов политико–экономической интеграции начала 1990‑х гг. интеграционная тенденция, касаясь воєнно–политических вопросов, коренным образом меняется. Согласно автору книги, кризисы в Персидском заливе 1991 г. и «вялой» войны в бывшей Югославии, которая тем не менее постоянно расширялась, ставят под вопрос все предшествующие европейские достижения, так как «процесс интеграции далеко не необратим», а над Европой уже нависла угроза национализма и даже «религиозных войн». Автор завершает свое исследование анализом Амстердамской встречи членов ЕС в июне 1997 г. и приходит к выводу, что Амстердамский договор не отвечал ожиданиям и надеждам, связанным с ним, и вызвал общее разочарование.

Поэтому в конце своего исследования Д. Сиджански, полемизируя с С. Хантингтоном, во многом вынужден признать правоту пессимизма последнего, поскольку тоже признает, что европейская безопасность была недвусмысленно поставлена под угрозу, когда разразилась война в бывшей Югославии. Последняя часть монографии содержит описание, как в 1990‑е гг. «федералистское будущее Европы» было поставлено под сомнение — автор болезненно переживает крах «европейской утопии».

Анализ исследователями проблем, которые встали перед объединенной Европой с самого начала 1990‑х гг., доказывает, что 1990‑е гг. были не периодом очередного локального кризиса, как события середины 1960‑х гг., а определенным финалом тех идей единой демократической Европы без войн и напряженности, которые «страдали» идеализацией. Д. Сиджански отмечает, что в 1990‑е гг. Европейское Сообщество переживало:

1)  системный кризис, порожденный несбалансированностью между успехами экономического и слабостью политического объединения Европы;

2)  структурный кризис, вызванный ревизией глобальных целей бывших европейских «больших государств» и началом их постепенного возвращения к приоритету собственных национальных интересов;

3)  кризис системы европейской безопасности, выраженный в проблемах имплементации Хельсинкского акта 1975 г. и постепенном возвращении к духу конфронтации держав.

В то же время, справедливо признавая, что конец XX в. поставил под сомнение многие достижения европейского единства, Д. Сиджански считает основной причиной кризиса внешние события и в первую очередь то, что «сигнал тревоги раздался с Востока», а перед угрозой националистического вируса Европейское сообщество может оказаться достаточно хрупким. При этом автор пессимистически прогнозирует: если в дальнейшем процесс объединения Европы закончится неудачей и в ее недрах зародится новый «август 1914‑го» (а такого развития ситуации, как показывает Д. Сиджански в последней части своей работы, нельзя исключать), то основную ответственность за эту неудачу будут нести тоталитаризм и национализм, которые могут прийти ему на смену.

По нашему мнению, определенный недостаток монографии Д. Сиджански состоит в том, что ее автор недостаточно учитывает те факторы и процессы, которые проходят внутри Евросоюза и существенным образом влияют на интеграционные процессы. Однако фактический материал монографии подводит к выводу, что все три симптома «европейского кризиса» 1990‑х гг. были во многом заложены в самой структуре Европейского Сообщества. Известные события в Восточной Европе стали только их катализатором, подобно тому, как национальные революции 1848–1949 гг. разрушили Венскую систему международных отношений, но и сами во многом были порождением противоречий этой же системы. Поэтому не случайно, что исследование Д. Сиджански стало не только описанием и попыткой осмыслить развитие европейской интеграции и ее кризиса, но и основой для всестороннего анализа причин данного кризиса, что было сделано другими исследователями.

Если научная парадигма Д. Сиджански состоит в анализе эволюции Европейского Сообщества как внутри, так и вовне автономной структуры, то большинство современных исследователей ставит под сомнение саму возможность изучения опыта ЕС как автономного образования.

Рассматривая вопрос европейской интеграции, американский координатор Комитета НАТО по Восточной Европе и России политолог А. Л. Страус исходит из теории системы «униполярного» мира. По его мнению, устройство современного западного мира можно представить в виде системы «концентрических кругов» (ООН — ОБСЕ — НАТО — ЕС). Центральное место своеобразного «гаранта» в данной системе занимают США. «Америка, — подчеркивает он, — является, как и ранее, ведущим государством в рамках униполя: слухи о ее упадке были сильно преувеличены». Что же касается Западной Европы, то А. Л. Страус отмечает, что страны Европы «консолидировались в ‘"атлантический режим” под американским лидерством», в котором «Америка в особенности делала авансы интеграции в западноевропейской подгруппе, но значительная интеграция происходила в целом на Атлантическом уровне — через НАТО и, в меньшей степени, через ОЭСР»[320].

С одной стороны, на основе исследований Д. Сиджански можно сделать вывод, что Европейское Сообщество на начальной стадии (1947–1954 гг.) передало неевропейскому «государству–гаранту» такие важнейшие области своего суверенитета, как оборонная политика, принятие стратегических решений и регулирование экономической политики. С другой стороны, в концепции А. Л. Страуса этот феномен прослеживается сквозь призму перехода от внешнего баланса (системы равновесия держав) к балансу внутреннему, который существует в рамках довольно структурированного государства и некоторых международных организаций.

Об отношениях «Европа — Америка» довольно резко пишет и бывший советник президента США по национальной безопасности и консультант Центра стратегических и международных исследований З. Бжезинский. Рассматривая перспективы равноправия «единой Европы» и США в XXI веке, он отмечает, что на этой стадии американо–европейских отношений, когда союзные европейские государства все еще в значительной мере зависят от безопасности, которая обеспечивается американцами, любое расширение границ Европы автоматически становится также расширением границ американского прямого влияния.

Это обстоятельство органически соединяется с выдвинутым З. Бжезинским обоснованием экономического преимущества Вашингтона в современном мире. Преимущество Америки, отмечает он, в передовых секторах сегодняшней экономики свидетельствует о том, что ее технологическое господство, очевидно, будет не так-то легко преодолеть в ближайшем будущем, в особенности с учетом того, что в областях экономики, которые имеют решающее значение, американцы сохраняют и даже увеличивают свое преимущество в производственной сфере в сравнении со своими западноевропейскими и японскими конкурентами[321].

Одновременно при реальном отсутствии в Европе геополитической альтернативы Вашингтону, военно–политические амбиции ЕС выглядят утопическими. Это, по мнению З. Бжезинского, объясняется тем, что ни одна из современных европейских стран не может взять на себя военные и политические обязательства, которые под силу США. Без НАТО, отмечает З. Бжезинский, Европа стала бы не только чувствительной, но и почти немедленно политически расколотой. НАТО гарантирует ей безопасность и обеспечивает условия для достижения европейского единства.

Вопрос потенциального перехода функций государства–гаранта от Америки к европейскому государству З. Бжезинский почти не рассматривает — по его мнению, сама структура «новой Европы» позволяет США сдерживать геостратегические амбиции и Парижа, и Берлина, не говоря уже о Лондоне. З. Бжезинский напоминает, что даже Франция считает необходимым деятельное участие США в поддержании безопасности в Европе, а в перспективе «веймарский треугольник» (в составе Германии, Франции и Польши) мог бы стать утонченным средством для того, чтобы уравновесить лидерство Германии в Европе.

Эта мысль почти полностью совпадает с анализом ситуации в Западном мире Д. Сиджански, и это подтверждает тезис о том, что структура ЕС — хороший инструмент для сдерживания того или иного европейского государства. В ФРГ, например, подчеркивает он, земли требуют более прямого участия в процессе принятия решения как на национальном, так и на европейском уровнях и с этой целью основывают свои представительства в Брюсселе[322]. В более широком плане «сдерживание» появления геополитической альтернативы Вашингтону в Европе — неминуемое требование той федералистской концепции, которая считает идеальным устройство Европы на основе равновесия Великобритании, Франции, ФРГ и «малых стран». Предотвратить появление национальных амбиций у каждого из участников Европейского Сообщества, которые поддерживают довольно хрупкий баланс сил, может только внеевропейский гарант.

Российские международники в основном разделяют точку зрения А. Л. Страуса и З. Бжезинского. Так, К. С. Гаджиев отмечает: «Считая, что наиболее оптимальное для США мироустройство возможно только в условиях всестороннего сотрудничества между ведущими странами, американские руководители были уверены в утверждении международных институтов, призванных обеспечить стабилизацию валют, смягчение финансовых кризисов, развитие мировой торговли и поддержки коллективной безопасности»[323]. Одновременно с К. С. Гаджиевым российский политолог В. Л. Цымбурский также поддержал теорию «униполярности» Запада как особого «полюса», в котором доминирует Америка[324]. По мнению таких исследователей, как Д. Сиджански, З. Бжезинский и А. Л. Страус, сама концепция построения «единой Европы» может быть причиной системного кризиса сообщества.

Но стабильность европейской системы («конфедерации конфедераций», по Д. Сиджански) невозможна без внешнего гаранта, которым с 1947 г. для Европы постоянно была Америка. Ее удаление из данной системы, «вызов США» со стороны «большой Европы», может служить прологом к распаду, так как старые «большие государства» постараются занять место США и могут осуществить ревизию глобальных целей. Что же касается системного кризиса 1990‑х гг., то он — следствие «снятия табу» с вопроса политики европейской обороны и одновременного осознания на Мадридском саммите НАТО (4–9 июля 1997) того обстоятельства, что именно НАТО, а не ЕС в ближайшем будущем будет «обеспечивать надежный каркас для достижения европейского единства».

Политика сдерживания появления геополитической альтернативы США в Европе отвечает национальным интересам Вашингтона. Основателем данной стратегии в начале XIX в. стал Дж. Адамс, согласно которому в Европе существует естественный баланс, и в случае его нарушения США следует прилагать постоянные усилия по восстановлению равновесия. Точку зрения Дж. Адамса целиком разделял Т. Джефферсон, который писал, что их национальным интересам не может отвечать сведение всей Европы в единую монархию. Комментируя эту мысль, американский историк А. Шлезингер подчеркивает: «Джефферсон определил тот национальный интерес, который объясняет американское вмешательство как в две мировые войны XX в., так и последующую “холодную войну”»[325]. Ведь в Европе может существовать политико–экономический союз, в котором США сыграют роль гаранта, но Вашингтон не может допустить, чтобы Европа была фактически объединена национальным европейским государством. Наилучшим вариантом соблюдения «внутреннего баланса сил» становится мягкое столкновение национальных интересов ведущих европейских стран.

Такой основной компонент сохранения «единой Европы» в условиях равновесия между бывшими государствами предлагает З. Бжезинский: структура Европы видится современными геополитиками в виде пересечения зон французских и немецких «жизненных интересов». Если дополнить данную схему «особыми отношениями» Вашингтона и Лондона, а также учесть тот факт, что в 1973 г., когда в рядах Европейского Сообщества числилось уже девять участников, добиться единогласия стало сложнее, чем во времена, когда их было шесть, то становится понятной важность учета фактора национальных политик европейских стран на протяжении всей истории Европейского Сообщества.

Великодержавные (преимущественно военно–политические) амбиции ведущих европейских стран можно нивелировать только при помощи контроля со стороны США, который сложился в условиях противостояния Организации Варшавского договора и сохранился после окончания «холодной войны». Кризис в Персидском заливе и война с Ираком (1990–1991 гг.) убедили европейских руководителей в том, что сообщество «страдает» без средств обеспечения общих политических действий, скорых и эффективных. Тем не менее, главный итог событий начала 1990‑х гг. видится исследователям как «новое восхождение США» и «взрыв американской мощи»[326].

В конце исследования 55-летнего процесса европейской интеграции Д. Сиджански склоняется к определению культуры Ф. Броделя как пространственной, культурной ауры, или же совокупности культурных явлений и характеристик. Это определение позволяет обнаружить причину тревоги женевского исследователя за судьбу «федералистского будущего Европы». Ведь, как известно, в броделевском понимании ЕС не является самодовлеющим «пространством» или «культурной аурой». Как системный элемент современного западного мира Евросоюз — часть более широкого атлантического сообщества, ведущее место в котором занимают США. С другой стороны, возрождение имперского национализма не объединяет Европу под верховенством какого-либо государства (у нее имеется слишком много соперников в Старом свете), а угрожает разъединить «культурную ауру» (Ф. Бродель).

Евроинтеграция и проблема национализма (А. Ю. Полтораков)

Политический анализ подходов, через призму которых исследователи пытались осмыслить интеграционные процессы, протекающие в Западной Европе, позволяет вычленить принципиальные моменты, являющиеся ключевыми для понимания тех процессов западноевропейской интеграции, которые длятся до сих пор.

Важное значение для успеха интеграции имеют предпосылки, к которым относятся близость уровней развития и степень зрелости интегрирующихся стран, наличие исторических и культурных связей (П. Рикер) и общие проблемы (С. Хантингтон), стоящие перед странами в контексте развития сотрудничества. Еще одним фактором, который может существенно способствовать успеху интеграции, является географическая близость интегрирующихся государств или регионов.

Принципиальным моментом исследования является определение цели интеграции (Ф. Фукуяма), к которой можно отнести перспективы создания такого интеграционного объединения, которое бы оказывало содействие решению стратегических задач, стоящих перед участниками процесса интеграции. Такими задачами могут быть: использование преимуществ макроэкономики; создание благоприятной внешнеполитической среды; разрешение задач экономической политики; содействие структурной перестройке региона; поддержка отдельных областей национальной промышленности; содействие привлечению в глобальные мирохозяйственные связи и т. п. «Понятие интеграции также имеет эмпирический и нормативный смысл, — пишет по этому поводу украинский ученый А. Сушко. — Во‑первых, оно отображает одну из основных тенденций развития международного обычая последних десятилетий, Во‑вторых, указывает на перспективные пути трансформации глобальной системы через преодоление экономических диспропорций и других источников напряжения путем региональной кооперации»[327].

Интеграция развивается более успешно, когда экономика стран находится на подъеме, так как в период кризиса в странах, как правило, государственное законодательство отдает предпочтение внутренней ситуации: принимаются антикризисные меры, законы, ограничения и т. д. (например, вводятся ограничения на вывоз капитала). Тогда как для интеграции, наоборот, необходима свобода передвижения рабочей силы, товаров, капитала и услуг.

Касаясь этой проблемы, А. Сушко отмечает, что Европа является наиболее передовым регионом на пути к воплощению идеи «международного общества», но пользуется и проверенным опытом: приемами протекционистской защиты рынков, выборочными преференциями, старой оборонительной структурой НАТО, услугами национальных политических бюрократий. Поэтому можно говорить о трансформации региона от совокупности суверенных единиц к «полисуверенной» среде, но будущие формы такой суверенности до сих пор являются гипотетическими.

Крайне важна также политическая воля руководства и национальных элит интегрирующихся стран. Толчком к созданию такого интеграционного объединения, как Евросоюз, стали инициативы политических руководителей заинтересованных стран. Однако представители функционализма недооценивали значение политического сотрудничества в рамках определенной структуры, считая, что достаточно экономического и технического сотрудничества для успеха интеграции. Тем самым они фактически оставили без внимания проблемы суверенитета и влияния внешней среды. Роль политических руководителей состоит в том, чтобы с самого начала определить и поставить перед своей страной цели, которые могут быть достигнуты с помощью интеграции; четко спрогнозировать все политико–экономические последствия интеграции для страны, просчитать затраты, которые понесет страна на начальном этапе, могут ли эти затраты окупиться и может ли страна использовать результаты интеграции. Политическое руководство должно также объективно оценивать, готова ли страна к созданию наднациональных структур.

В этом контексте важным является создание уже на начальных этапах интеграции структур, которым страны постепенно должны передать или делегировать отдельные полномочия, а также инструменты для их осуществления. Интеграция ставит перед участниками этого процесса задачу необходимости проведения коллективных действий по всему спектру вопросов с участием всех интегрирующихся стран.

Таким образом, возникает вопрос о создании механизмов сотрудничества для согласования национальных подходов и разработки взаимоприемлемых решений. В этом контексте важны наработки представителей неофункционализма (Дж. Нейман, Э. Хаас). Представители данной школы показали, что экономическая интеграция создает политическую динамику, подталкивающую интеграцию вперед. Более тесное экономическое сотрудничество вызывает потребность в углублении политической координации, которая, в свою очередь, ведет к политической интеграции.

Исследователи теоретически обосновали (а в ЕС это подтверждается и на практике), что система принятия децентрализованных решений, как это бывает в случае проведения преимущественно национальных политик, не дает надлежащих результатов. Выбор же коллективного решения зависит от того, каким образом эти решения принимаются. Так, К. Дойч и др. доказали, что для создания оптимального режима принятия решений нужно принятие общих правил, норм, регламентов и создание институтов, руководящих процессом. Необходимо делегирование государством своих определенных полномочий такому институту, а также строгое наблюдение за тем, как эти решения проводятся в жизнь при условии их обязательного выполнения странами.

Д. Сиджански и др. подняли проблему создания инициирующего центра из одного–двух государств, на которые ложится бремя интеграции. Формирование коллективного выбора зависит от распределения экономической мощи, военно–политического могущества между странами–партнерами. С другой стороны, с учетом разного политико–экономического уровня развития стран–участниц процессов интеграции, всегда есть и будут страны более сильные и менее сильные. Необходимо создание таких учреждений и норм, чтобы в рамках интегрированной группировки не возникало случаев (или потребностей их минимизировать) нанесения существенного вреда национальным интересам и учета национальных амбиций.

Европейская интеграция зародилась в специфических условиях окончания Второй мировой войны, слабости политических и экономических институтов, попыток США (при помощи плана Маршалла, доминирование в НАТО) подвергнуть страны континента своему влиянию в период «холодной войны». Она стала возможной в условиях преодоления многолетней вражды между ведущими западноевропейскими странами — Францией и Германией. Именно эти страны, находящиеся под влиянием Соединенных Штатов (США помогли определенным образом нивелировать их геополитические амбиции), создали основу интеграции, к которой присоединились другие участники процесса.

Интеграция возможна только при продолжительном самостоятельном развитии национального государства, высокой политической, экономической и правовой культуре не только элит, но и всего общества. Страна должна как бы согласовать все свои внутренние возможности для развития и прийти к выводу о необходимости координации усилий с другими странами.

Интеграция не строится на политических декларациях и подписании «громких» документов. Европейская интеграция началась с сотрудничества на уровне узких областей (ЕОУС и Евратом). Это дало возможность в дальнейшем разрешить большой объем проблем (ценовой, таможенной, рыночной и пр.). Именно это позволило Евросоюзу преодолеть периоды «куриных», «винных», «мясных», «зерновых» и других «торговых войн» 1950–1960‑х гг. Интеграция успешна только в том случае, если есть демонстрация эффективности в решении конкретных проблем, если каждый житель страны ощущает положительный результат. По этому поводу Лаура Крем пишет, что «внимание к изучению “интеграционных привычек” как результата предшествующей кооперации, что подчеркивали последователи функционализма (Митрани, 1943), коммуникационной школы (Дойч, 1953, 1957, 1966) и неофункционализма (Хаас, 1958), снова вышла на первый план»[328].

Западноевропейская интеграция продемонстрировала различные исходные позиции стран–участниц. Необходимы координация усилий и немалые средства для подтягивания отсталых стран. (Для этого разрабатываются специальные программы.) Кроме того, каждая страна должна прилагать максимум собственных усилий и не рассчитывать, что другие будут решать за нее проблемы.

Все проанализированные методологические подходы к интеграционным процессам представляют собой разные точки зрения на проблему международной политико–экономической интеграции. Однако между ними (подходами) есть и много общего. Почти все теории политической интеграции содержат гипотезу о путях дальнейшего развития европейского интеграционного процесса и стараются просчитать его конечный результат: создание наднационального образования, сохранение традиционной межгосударственной структуры или другое распределение полномочий между национальным и общеевропейским уровнями. Вместе с тем, необходимо четко представлять, что политика Евросоюза всегда будет оставаться политикой компромиссов. А это означает, что политическая интеграция неминуемо будет ограничена политической реальностью и собственными интересами держав–участниц. Такие реалии, накладывающие отпечаток на теоретическое осмысление процессов европейской интеграции, были и остаются важнейшим фактором влияния на теоретические поиски исследователей, занимающихся процессами европейской интеграции.

В контексте европейской интеграции особый интерес вызывает возрождение этнонационализма в Европе в 90‑е гг. XX в., о чем такие исследователи, как Д. Сиджански, пишут как об угрозе, которая уже нависла над Европой[329]. Этот феномен можно объяснить, с одной стороны, «эпидемией национализма», которая пришла из посттоталитарной Восточной Европы, а с другой, — наличием в Западной Европе его корней. Этому названный швейцарский исследователь нашел только одну альтернативу — общую защиту либеральных ценностей и постепенное создание собственной, сугубо европейской системы безопасности (как в ее «жестком», так и в «мягком» измерениях) с помощью Западноевропейского Союза. Он показывает, какие трудности встанут перед Европой, но и отмечает, что только опора на собственные интеграционные тенденции может помочь европейцам.

Подводя итоги балканского кризиса, Д. Сиджански ставит риторический вопрос: возможно ли во имя реалистической стратегии отказаться от защиты ценностей Запада, защиты Европейского Союза, союза многонационального, где сосуществуют разные религии и для которого характерно многообразие культур? Будущему веку он оставляет дилемму, затронутую еще К. Дойчем: если нация — это «густая сеть качественных коммуникаций», то будет ли оказывать содействие интеграции дальнейшее развитие коммуникационных систем и не сделают ли информационные технологии поворот к неоимпериалистической пропаганде?

Опасности, которые несут с собой процессы глобализации, привели к тому, что даже в наиболее развитых и социально стабильных странах Запада (несомненных лидерах в процессах глобализации) четко прослеживается тенденция к реставрации историко–этнических символов, местных традиций и культурных особенностей, то есть, тенденция к основам той социальной идентичности, которая базируется на цивилизационных основах. Для многих они становятся неотъемлемыми чертами индивидуальной и групповой идентичности, непосредственно ощущаемыми «гарантами» ее устойчивости[330].

Описывая процессы глобализации, У. Альтерматт ссылается на замечание А. Турена о том, что, если страны Запада решили «социальный вопрос», там снова встал вопрос национальный, что обернулось «дебатами об идентичности»[331]. При ослаблении в секуляризированных обществах традиционных связей национализм превращается в своеобразную «политическую интеграционную религию», которая выполняет компенсаторную функцию и несет соответствующую эмоциональную нагрузку.

Вторая половина XX в. привнесла в разнообразие социально–политических потрясений еще одно — т. наз. этническую мобилизацию[332], или этническое возрождение — крайне сложный и неоднозначный феномен, который, не будучи, конечно, общественным недомоганием (и скорее даже наоборот), своими «побочными действиями» приводит ко множеству драматических изменений в обществе[333]. Сущность этого явления, которое Западная Европа (и западная цивилизация в общем) ощутила на себе со всей полнотой, состоит в значительном повышении роли этнонациональных факторов в общественных процессах, возрождении интереса к этнической культуре, языку, обычаям, традициям, образу жизни на фоне возрастающей интернационализации экономического и социально–политического бытия, глобализации человеческой деятельности. На рубеже 1960–1970‑х гг. этнонационализм вспыхнул с новой силой в Западной Европе, вовлекая в себя все новые и новые народы[334].

Последние десятилетия XX в. можно охарактеризовать тем, что на протяжении этого периода в Западной Европе довольно четко проявили себя противоречивые, иногда диаметрально противоположные, но одновременно действующие силы — центростремительные и центробежные, интеграционные и изоляционные. Едва ли можно оспаривать существование стойких тенденций к глобальной и европейской региональной экономической и политической интегрированности, которым противостоят тенденции к этнокультурной и социально–политической изоляции. С возрастанием степени взаимосвязи европейских сообществ все чаще и громче звучат голоса тех, кто выступает за этническую и национальную самобытность и исключительность отдельных народов. Такой глобальный процесс существенной дифференциации и самоидентификации оказывает прежде всего влияние на этнонациональные и религиозные (а более широко — цивилизационные) связи в Западной Европе.

Сегодня не только конфликты между государствами, но также и внутри государств становятся причиной возникновения крайне серьезных угроз международной безопасности. Опасность мирового конфликта и применения ядерного оружия в свое время оказывала содействие установлению довольно стойкого равновесия, «стратегической стабильности». Сегодня же, когда угроза мировой войны довольно незначительна, ситуация, тем не менее, характеризуется высоким уровнем нестабильности, и у общества, как правило, не находится действенных инструментов стабилизации[335].

В период «холодной войны» Запад имел дело с оппонентом, который руководствовался абсолютно чуждой системой ценностей. Поэтому у членов евроатлантического — в широком смысле — альянса не было острой необходимости искать пути преодоления культурных расхождений между своими странами. Сейчас эти расхождения проявились намного ярче. Одним из последствий окончания «холодной войны» стало то, что риторика европейского единства уже не так эффективно служит своим целям. Не очень выразительные соображения о свободе и свободном мире, которых было вполне достаточно для поддержания единства в условиях реальной (военно–политической) угрозы этой самой свободе и этому самому свободному миру, сегодня подвергаются критическому анализу. Расхождения в трактовках, подходах и концепциях, которые приглушались в связи с требованиями коллективной обороны, возникают снова, что создает трудности в рамках даже довольно единого Европейского Союза[336].

Возникает парадоксальная ситуация: чем более объединенной становится Европа, тем тяжелее сосуществовать социальным и этническим группам в границах одной европейской мегадержавы. В то время как понятия расстояния и территории в значительной мере теряют смысл, межнациональные, межэтнические и расовые конфликты все чаще решаются довольно рационально — путем территориального распределения (или обособления), или хотя бы предоставлением определенной автономии. В «бескровном» варианте это, например, призывы «лиги Севера» в Италии отделить северную часть страны, создав «Республику падания». Показательны в этом смысле попытки австрийского Тироля, немецкоговорящего Южного Тироля и Трентино (Италия) открыть свое единое представительство при ЕС. «Этнически ориентированные» партии Фландрии и Валлонии конфликтуют по вопросу социально–административного переустройства двуязычного Брюсселя да и всей Бельгии вообще[337].

Лишь немногие признают целесообразность единого еврогражданства. Действительно, трудно вообразить, что граждане и подданные европейских национальных государств согласятся с потерей своей идентичности в наднациональной супердержаве. Впрочем, это не означает, что радикальный национализм скорее «южноевропейского» типа появится в Западной или Северной Европе. Экстремистская форма национализма, продемонстрированная немецкими национал–социалистами и итальянскими фашистами или национальными элитами да и самими народами бывшей Югославии (до «этнических чисток» включительно), полностью дискредитировала все формы радикального национализма.

Тем не менее не следует забывать, что Европа — это субконтинент, где коренные нации создали национальные государства с давними «семейными» традициями и иерархиями. Невозможно стать англичанином, немцем или французом, не будучи родившимся и воспитанным в соответствующей стране (или, в крайнем случае, окружении) и не получив национального «семейного» воспитания. Национализм такого характера антагонистичен относительно провозглашенных идеалов «всеевропейского братства» людей, которые становятся все более равными, он совсем не стимулирует снятие ограничений на конкуренцию в мире, в частности, на свободную торговлю.

Национализм, в основе которого лежит понятие «родной земли», всегда выступает за сильное государство, единую нацию, предрасположенную к корпоративизму, регулированию и протекционизму.

И классическая дихотомия «левые — правые» уже не может использоваться для описания общественного конфликта на политическом уровне. Она лишь заостряет политические проблемы, распространяя популизм («лига Севера» в Италии) или национал–популизм («Национальный фронт» у Франции). Общественный кризис еще больше усиливается как следствие нерешенных проблем культурной, национальной, этнической и религиозной идентичности, питая вспышки насилия, которые в одних случаях порождают тенденцию к распаду национальных обществ, а в других — соответствующие призывы к восстановлению утраченного порядка.

За тридцать лет (с 1968 по 1998 гг.) в испанской Стране Басков жертвами террора стали свыше 750 чел., в британской Северной Ирландии — около 3,5 тыс. И сегодня еще продолжают взрываться бомбы на Корсике. Так происходит еще и потому, что сепаратистские движения в Европе часто подогреваются искусственно, в том числе местными элитами, или извне. Проблема обостряется, как это не парадоксально, определенными аспектами деятельности Европейского Союза и того внутреннего напряжения, которое стало все более проявляться если не на общеевропейском, то по крайней мере на региональном уровне.

Эти проблемы в большинстве своем имеют довольно заметный «генетический фон». Через континент столетиями шло переселение народов, которое сделало понятие «коренного населения» в некоторых его районах довольно условным и оставило после себя (в особенности в горных местностях Пиренеев) компактные анклавы мигрантов, которые боятся утратить свою этническую идентичность и остро реагируют на наименьшие упреки касательно ее. Войны и феодально–династические комбинации неоднократно перекраивали государственные границы Западной Европы, которые почти никогда не совпадали с этническими. В результате в качестве преобладающей формы государственного устройства в Европе сложилось именно многонациональное государство, объединяющее титульную нацию и нацменьшинства и потому содержащее потенциальную опасность как шовинизма больших, так и сепаратизма малых наций[338].

Так, не удается решить проблемы меньшинств в Испании. В частности, это продемонстрировал декабрь 1989 г., когда парламент Каталонии большинством голосов одобрил резолюцию местной правящей партии «Конвергенция и союз», призывающую к самоопределению Каталонии. Несколькими месяцами позже, в феврале 1990 г., правящая Баскская националистическая партия потребовала в законодательной ассамблее Страны Басков от центрального правительства Испании признать права баскского народа на самоопределение и предоставить этой области большую автономию[339].

Что же касается электоральной катастрофы, которая обрушилась на британских тори в Шотландии и Уэльсе, то и здесь причиной стал (конечно, кроме более устойчивых позиций лейбористов в других сферах) рост влияния национальных партий этих регионов. Шотландская национальная партия, которая выступала за полную независимость Шотландии, получила 22% голосов, а за валлийскую «Плейд Кимру», которая добивается широкой автономии, проголосовала десятая часть местных избирателей (как известно, вопрос шотландского парламента и ассамблеи Уэльса уже решен путем проведения референдумов в сентябре 1997 г.)[340].

30 мая 1996 г. состоялись выборы в Ольстерский форум. Две основные юнионистские (или «пробританские») партии — Ольстерская юнионистская и Демократическая юнионистская — получили около 25 и 19% голосов соответственно. У националистической же части политического спектра наибольшего успеха достигла Социал–демократическая лейбористская партия (22%), придерживающаяся довольно умеренных взглядов. Но абсолютно все специалисты отметили успех — около 15% голосов против 10 в 1992 г. — радикально настроенной националистической партии «Шинн Фейн» (в переводе с гельского — «мы сами» или «лишь мы»), которая тесно связана с террористической ИРА (Ирландской республиканской армией)[341]. Следует указать, что членство в «Шинн Фейн», как правило, коренится в семейной традиции.

Не следует также представлять североирландский конфликт как сугубо религиозный лишь потому, что основные политические партии Северной Ирландии строятся в относительно четком соответствии с конфессиональным признаком (так, юнионистские партии объединяют протестантов, а националистические — традиционно поддерживаются католиками). Все намного сложнее: за годы конфликт развивался вглубь, охватывая все новые сферы. Сегодня его участников разделяют не только религия (протестанты — католики), история заселения (переселенцы — местное население), политические пристрастия (юнионисты — националисты), но и сложившиеся культура и самоидентификация (британская — ирландская), система образования (государственные школы — католические школы) и т. д. Даже дети протестантов и католиков играют в разные игры, и для многих в Северной Ирландии такое противостояние превратилось уже в семейную традицию[342].

Существуют и субъективные факторы, которые питают регионалистские тенденции на континенте[343]. Не является секретом, что местные колониальные метрополии нередко применяли в свое время ко «внутренним колониям» (Британия — Ирландия, Испания — Страна Басков и пр.) жесткие методы правления. Национальные меньшинства шовинистически угнетались во времена господства диктаторских режимов (Германия, Италия, Испания, Португалия, Греция). Так, в свое время генерал Франко в Испании запретил употребление каталонского и баскского языков, якобы для того, чтобы отомстить за поддержку этими провинциями республиканцев.

Обратный эффект имеет и «интернационализация» образа жизни, моделей потребления, назойливо навязывемых масс–культурой и поп–культурой, вытеснение «международными» языками национальных, а также прочие тенденции, которые объективно побуждают мыслящих людей все чаще обращаться к «истокам». Тем не менее возрождение интереса к национальной истории и культуре трансформируется иногда в своеобразное «агрессивное краеведение» с фетишизацией местного этноса или акцентированием на событиях, могущих спровоцировать этнорелигиозную вражду; например, в Испании ряд провинций требует реституции своих реликвий (в частности «Гернику» П. Пикассо) из столичных музеев[344].

Этнические анклавы особо болезненно отторгают наплыв в Европу иммигрантов, беженцев и перемещенных лиц, общее количество которых уже перевалило за 25 млн. А по прогнозам в ближайшие 25 лет прирост населения в европейском регионе на 75% будет происходить за счет притока иммигрантов — населения с преимущественно другой, неевропейской культурой. Существует и еще одна важная проблема — эмиграция из бывших колоний в европейские метрополии, главным образом в Великобританию и Францию, что, в конечном итоге, приводит к возникновению конфликтогенных ситуаций на этнорасовой почве.

Так, в самой Франции существует во многих отношениях образцовое криминальное антирасистское законодательство. Тем не менее суды неохотно придерживаются закона о преследовании расистов, нередко лишь под прессингом антирасистских организаций. Тем самым, проблема фактического расизма, что обострилась в последние годы и «зацепила» даже начальные школы Франции, может рассматриваться как одно из главных противоречий политической, социальной и культурной жизни страны и как четкий пример официальной французской политики, которая афиширует свое стремление к «интеграции» (Франция на самом деле проявляет готовность принять необходимые меры для подписания и ратификации Конвенции о защите прав всех трудящихся–иммигрантов и членов их семей), но вместе с тем удерживает иммигрантов в положении бесправных.

Годы правления Ф. Миттерана стали «золотой эпохой» для возрождения антииммигрантского «Национального фронта», а крайние правые окрепли, как никогда со времен правительства Виши. Возрастание поддержки расистских идей в политической жизни Франции привело к вспышке беспорядков, которые существенным образом изменили ситуацию в больших городах. Уже третье поколение иммигрантов–неевропейцев, которые по законодательству имеют все права и свободы той страны, где они обитают, живет преимущественно в своего рода гетто и замыкается в себе.

Возрождению антииммигрантских движений частично оказывает содействие демографический фактор — относительно быстрый рост населения в слаборазвитых странах. Вследствие низких темпов экономического развития растет миграция «восточного» населения в западные государства, поэтому иммиграция уже сегодня стала здесь одной из важнейших политических проблем.

Одновременно находясь в поиске выхода из кризиса идентичности, народы Западной Европы стараются акцентировать свою близость с теми, кто имеет подобные им историю, религию, культуру, традиции и ценности, и вместе с тем дистанцироваться от непохожих на них народов, часто воспринимая разные культурные и этнические меньшинства в своих странах как имеющие сравнительно «меньшую ценность».

«Внутриевропейская» волна, которая была поднята вооруженными конфликтами, политической нестабильностью в ряде регионов «старого континента», питается и усиливается волной мигрантов из стран Третьего мира (в широком смысле этого понятия), мира социально–экономической нестабильности. После распада мировой социалистической системы для многих ее бывших граждан Европа стала вдруг близкой и доступной. Осознание правительствами развитых стран потребности оградиться от потоков миграции, способных как усилить энергетику уже имеющихся конфликтов, так и спровоцировать новую социальную напряженность иного характера, подтолкнуло их к практическим шагам по защите государственных, национальных и региональных интересов[345].

Проблемы иммиграции и иммигрантов, равно как и проблемы меньшинств в Европе и во всем мире, характеризуются многоаспектностью. В силу этого пути их решения следует искать во взаимосвязи этнических, политических, правовых, национально–территориальных и геополитических подходов.

Однако вопрос о конституционных гарантиях при решении расовых и межнациональных проблем не был поднят ни единым многонациональным государством Запада (то ли федерация, то ли конфедерация); ни в одной конституции не зафиксировано, например, право на выход из этих государств того или другого этнического сообщества, отличного от титульной нации.

Трагедия Ольстера, длящаяся десятилетиями, конфликт фламандцев и валлонцев в Бельгии, гибель многих людей вследствие межнациональной вражды в Испании, крайняя степень напряженности между греками и турками на Кипре, огромное количество других конфликтов на национальноэтнической и этноконфессиональной почве, которые время от времени вспыхивают на якобы благополучном Западе, угрожают его единству и стабильности. И если, например, в Бельгии эти проблемы хоть как-то «загоняются» в конституционные рамки, то, скажем, в Ольстере кризисная ситуация уже давно переросла в вооруженную борьбу. Ставка на вооруженную силу, на силовое вмешательство (в том числе — извне) в межнациональные конфликты не дает положительного результата. Это ведет к ухудшению положения, а попытки снизить напряженность лишь подчеркивают тот факт, что затронутая сфера общественных отношений очень чувствительна и легко ранима.

Экономическая и общественная модернизация приобрела глобальные масштабы, одновременно состоялось возрождение процессов этнонациональной, культурной и религиозной идентификации и изоляции. Наряду с объективными тенденциями интернационализации общественных отношений действуют сегодня и противоположные, которые рассмотрим дальше подробнее.

Таким образом, в Западной Европе существует одновременно две основные тенденции, лежащие в социально–культурной и политической плоскостях. Одна из них, проанализированная выше, проявляется в обострении социальной и социально–политической напряженности вследствие роста национализма во многих его проявлениях. Однако рядом с этим набирает обороты другая тенденция, направленная на дальнейшую консолидацию европейских национальных государств и все более тесное сотрудничество европейских регионов. «Проводники национального автономизма рассматривают региональную идентичность как альтернативу национально–государственной лояльности, стремясь ко включению в интеграционную Европу или непосредственно, или признавая за национальным государством лишь роль «промежуточного» звена, — пишет А. Сушко. — Итак, этнические движения как база традиционного национализма начинают действовать в пользу интеграции, выполняя изнутри ту же самую миссию — размывание исторических суверенитетов»[346]. Этот парадокс нельзя объяснить без анализа цивилизационных особенностей Западной Европы.

Цивилизационные проблемы западноевропейской интеграции и вопросы национально–государственной идентичности (А. Ю. Полтораков)

Историко–культурный анализ формирования и развития Новоевропейской цивилизации и дальнейшего ее трансформирования в Западноевропейско–Североамериканскую показывает, что «красной нитью» через эти процессы проходит идея европейской интеграции. Почти каждый проект объединения Западной Европы брал за основу идею априорно присутствующего единства, которое базировалось на тех компонентах, которые являлись основополагающими для ее цивилизации (в частности религиозных — на основах западного христианства). Даже расширение Новоевропейской цивилизации и включение в нее американской составляющей имеет определенную христианскую нагрузку — миссионеры из Европы несли «слово Божье» язычникам.

Создание современного единого европейского пространства (в рамках ЕС) также тесно связано с его цивилизационной составляющей, которая является базисом объединения разных национально–культурных единиц. В условиях прекращения блокового противостояния и перенесения угроз безопасности и стабильности с глобального на региональные уровни цивилизационные проблемы в Западной Европе существенно заострились. «Установление новой мировой постбиполярной реальности в начале 1990‑х гг. предоставило возможности современным европейским лидерам для использования интеграционного опыта на качественно другом — политическом уровне развития, — отмечает украинский политолог О. Митрофанова. — Но прежде всего европейским нациям необходимо было самоопределиться по отношению к новой геополитической ситуации и попробовать соединить национальную идентичность с идентичностью общеевропейской, то есть, с идентичностью цивилизационной, чтобы получить возможность сделать шаг к пониманию необходимости или опасности европейской интеграции»[347].

Западноевропейская составляющая Новоевропейско–Североамериканской цивилизации представляет собой динамическую модель взаимодействия наций, государств и структур общеевропейского гражданского общества. Эта модель, будучи уникальной и неповторимой, включает также очень важные универсальные элементы общецивилизационного значения.

Как известно, Европа долго и тяжело шла к интеграции. Лишь после Второй мировой войны национальные государства Европы окончательно выработали принципиально новые механизмы взаимодействия этносов и наций. Специфика этих механизмов, выработанных западноевропейской цивилизацией в процессе ее многовекового развития, состоит в функционировании таких социальных институтов, как право, рынок, разделение ветвей власти и т. п. Эти институты в наибольшей мере оказывают содействие общению в рамках Западной Европы.

По этому поводу европейский ученый У. Бек, анализируя природу и характер Европейского Союза, отмечает: «Многозначность глобализаций в большинстве случаев приводит к тому, что в результате эффекта “маятника” возникают наднациональные и субнациональные регионализмы. Хорошим примером этому служит Европейский Союз. Возникнув как ответ на конкуренцию на мировом рынке с Соединенными Штатами и Японией, самоформируюшаяся институциональная структура Европы обнаруживает уже не просто внутренний рынок. С введением евро не только открывается общее валютное пространство, результатом этого становится также политико–административная необходимость решать проблемы согласования всего, что с этим связано, политическим путем. Таким образом, все еще отгороженные друг от друга страны и культуры — Франция, Германия, Испания и прочие — как бы изнутри раскрываются и принудительно объединяются. Становится зримым то, что когда-то было скрыто: существует не одна Европа, а много европ: Европа держав, Европа регионов, Европа цивилизаций, Европа христианств и т. п.»[348].

Важно подчеркнуть, что наци и-государства в рамках Европейского Союза совсем не исчезают и не «растворяются»: меняются и корректируются их функции, но сами они продолжают существовать и развиваться. Несмотря на возникновение великого множества новых наднациональных структур Европейского Союза, наиболее важные вопросы внутренней и внешней политики, как и раньше, остаются в компетенции национальных государств. Соответственно возникает не один, а несколько видов универсализма (европейская экономическая политика, европейские экологические стандарты, нормы европейского права и т. п.) в соединении с многообразием и национально–цивилизационной спецификой («Европа держав», «Европа регионов», «Европа цивилизаций», «Европа христианств»).

Вместе с тем, Европейский Союз, несмотря на универсальность модели, продолжает оставаться региональным проектом, созданным на цивилизационной почве. В цивилизационном плане он, объединяя страны, которые принадлежат к Западноевропейскому компоненту Новоевропейско–Североамериканской цивилизации, довольно однороден. В этой связи значительным испытанием для Европейского Союза безусловно становится вступление в него новых членов — стран Центрально–Восточной Европы, которые принадлежат к региону, в историческом и культурном плане во многом оторванному от Западной Европы. Таким образом, перед Европой стоит вопрос: является ли модель Европейского Союза действительно современной, способной соединить универсальность и цивилизационную особенность, или она представляет собой одну из многих региональных моделей, построенных почти без учета цивилизационных особенностей национальных государств.

Недостаточный учет цивилизационного фактора может привести к опасному расколу Запада, могущему затронуть военно–политическую сферу. Таким образом, несмотря на огромный пройденный Европой исторический путь, перспективы развития многообещающей и динамичной модели объединения универсализма и цивилизационной специфики в данное время оставляют простор для сомнений и дальнейших исследований. Эти исследования должны носить междисциплинарный характер. В первую очередь следует с политологической точки зрения проанализировать те социально–культурные факторы, которые выступают основами интеграционных процессов. Также следует проанализировать цивилизационные особенности (в частности вопрос европейской идентичности) в проектах политической интеграции. Особого внимания заслуживают вопросы военно–политического характера, ведь именно они таят в себе наиболее острую опасность потенциальных конфликтов по цивилизационным признакам.

Можно с определенной долей гипотетичности отметить, что существуют измерения идентичности, большие чем этнические и национальные, которые могут в отдельных случаях существовать рядом с национальными идентичностями. Так, в частности, российский культуролог Д. Бак указывает, что после разрушения непреодолимых барьеров между культурами Европы (Берлинской стены, советского «железного занавеса» и т. д.) набирает силу процесс формирования новой европейской личностной идентичности.

В качестве примера можно привести существования своего рода «советской идентичности» и формулы «новое историческое и интернациональное сообщество — советский народ». Современные исследователи указывают, что «советский народ» был не только мифом, присутствующим во многих материалах пропагандистского характера, типа «мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз». Сопоставление себя с «советским народом» (иногда презрительно — «совком») было одним из измерений внутренней идентичности многих граждан СССР, и это во многом осталось и до сих пор.

В Западной Европе тоже постепенно закреплялось в сознании — как коллективном, так и индивидуальном — новое понимание идентичности, более широкое, чем национальная. Оно несло нагрузку, которая объединяла территориальные и культурные (этнические, языковые) компоненты. (Можно указать на присутствие здесь цивилизационного компонента.)

В современной мировой литературе трансформация идентичности рассматривается в контексте процессов глобализации, постмодернизма и детрадиционализации общества[349]. Ведь в современном мире такого рода процессы, связанные с вопросами идентичности, следует рассматривать в контексте глобализации, одной из основных тенденций которой «есть необратимый процесс формирования сообществ, объединенных породнением, которые стремятся сохранить оригинальность культур и национальную или местную самобытность»[350]. При этом движение к транснационализации влияет на представление о формах организации сообщества[351].

Вместе с тем речь идет не только о концептуальных сложностях, которые переживают социальные науки и, в частности, наука о международных отношениях как области политологии. Современные формы конституирования национальных, культурных или политических сообществ ставят под сомнение инструментальную ценность преимущественно пространственных параметров их определения, предполагая глубокие структурные трансформации[352].

В связи с этим чрезвычайно трудно сказать, какая страна «более», а какая «менее» европейская. Можно лишь согласиться с британцем Д. Рейнольдсом в том, что «идея явным образом выраженной европейской идентичности проблематична»[353]. Континент никогда не был культурно однородным. Ла–Манш (даже с прорытым туннелем) все еще является значительным психологическим и географическим барьером. В подтверждение можно привести один известный, возможно, немного апокрифический заголовок в одной из лондонских газет: «Туман над Ла–Маншем, Европа отрезана».

Тем не менее, наличие «европейской идентичности» как одной из реалий настоящего признается многими исследователями, в частности такими европейскими специалистами, как Э. Смит[354] или М. Фуше[355], украинским ученым М. В. Поповичем[356] и многими другими.

Большинство исследователей рассматривают феномен «европейской идентичности» в социально–философском, культурологическом и психологическом аспектах. В политическую плоскость «европейскую идентичность» выводят лишь политические деятели, которые не претендуют на научный анализ этого явления. У выступлениях и публикациях представителей политических элит разных стран часто встречается термин «европейская идентичность», однако подавляющее большинство их не уточняют, какое содержание они вкладывают в это понятие, и используют его лишь в сугубо политико–пропагандистских целях.

Так, в Римском (1957 г.) и Маахстрихтском (1997 г.) договорах — основополагающих документах ЕС — констатируется, что «любое европейское государство может стать членом» ЕС, однако официальное толкование термина «европейское государство» не приводится. Так, М. Фуше в связи с этим справедливо указывает, что «в понимании Комиссии... Европа определяется ее содержанием, начиная с географических, исторических, культурных элементов, которые делают вклад в “европейскую идентичность”, идентичность, которая касается большей частью наследства эпохи Просвещения и преимущества западной цивилизации»[357].

Лишь немногие исследователи подвергают феномен «европейской идентичности» научному анализу. Так, в частности, в сборнике «Идентичность Европы: вопросы, позиции, перспективы» его издатель известный немецкий политолог В. Вайденфельд отмечает: «Чтобы существовать, каждое современное общество может очертить свою коллективную идентичность»[358]. В современных условиях, если секуляризация, индивидуализм, социальная мобильность, плюрализм и дифференциация разрушили бывшие возможности коллективной и индивидуальной идентификации, обостряется «ситуация безродности», «сиротства в ориентации», что вызывает человеческие страдания и общественные конфликты. Осознание современной принадлежности к Европе — европейская идентичность — это лишь один из пластов индивидуального и коллективного опыта, который находится между уровнями групповой, государственной и национальной идентичности, с одной стороны, и осознанием принадлежности к мировому сообществу — с другой[359].

Относительно Европы, как считает В. Вайденфельд, три компонента идентичности, связанные с ее прошлым, настоящим и будущим, предусматривают рассмотрение общности происхождения, современной самолокализации европейцев и их общей цели: «Европа находится там, где европейцы ощущают себя европейцами»[360]. И хотя на сегодняшний день найти общую идентичность, которая бы определила четкие европейские географические и смысловые границы — невозможно, В. Вайденфельд, безусловно, имел основание говорить относительно общей цели. Именно она сможет с течением времени выкристаллизовать европейское сообщество в целиком определенное поле в пространственном и смысловом понимании.

Процессы глобализации и интеграции на европейском континенте в конце XX в. создали качественно новые условия существования отдельных индивидов и групп и их отношений с окружающим социумом. По мере приближения XX столетия к концу западный мир столкнулся с особым вызовом: может ли мультиэтническое сообщество, которое все больше расширяется, превратить себя в успешное и действительно мультикультурное общество? — спрашивает западный исследователь К. Коукер. И дальше отмечает: «Сталкиваясь с этим вызовом, западный мир теряет свою предшествующую идентичность»[361].

Благодаря достижениям в сфере науки и техники, тесным экономическим, политическим и социальным связям перед европейцами — гражданами разных стран — по-новому встал вопрос самоидентификации. Условия конкурентной борьбы — и в первую очередь Западной Европы с США и Японией — требовали искать союзников, объединяться и общими усилиями реализовывать экономические и политические цели. Но интеграционные процессы ставили под угрозу размывания традиционных «демаркационных линий» в сознании европейцев. Это особенно ощутимо отразилось на самоидентификации граждан западноевропейских стран. Рассматривая эту проблему, А. Сушко отмечает, что в Западной Европе «постепенно формируется двойная идентичность, когда лишь культурная принадлежность остается за национальным компонентом, а региональный компонент принимает на себя гражданское и политическое сознание»[362].

Процессы глобализации и региональной интеграции, захватывающие не только экономику, но также культуру и идеологию, оказывают содействие реализации политических проектов наднациональной идентичности, в частности европейской. Исследователи, в частности, указывают, что немецкому канцлеру К. Аденауэру удалось связать европейскую идею с идеей воссоединения двух немецких государств таким образом, что в сознании западных немцев успешное развитие европейской интеграции длительное время ассоциировалось с перспективой успешного решения «немецкого вопроса». Более того, по мнению С. Кондратюка, «предполагалось также, что и проблема национальной идентичности граждан западногерманского государства будет преодолена в процессе интеграции ФРГ в европейские структуры. Таким образом, европейское самосознание должно было изменить национальное»[363].

Исходя из этого, возникает вопрос, на каких основаниях создается такая «европейская идентичность», которая заменяет национальную в ее политическом измерении.

Большой вклад в поиск ответа на этот вопрос — идентичности — в рамках теории международных отношений внес представитель «английской школы» международных исследований Хедли Булл. Появление сообщества держав в Европе нашло свое проявление в возникновении новой для того времени концепции международного права. При этом, как считал X. Булл, для появления глобальных гражданских прав необходимо существование транс — и кросспограничной солидарности. Транснациональные идентичности могут формироваться как в рамках общественных групп, так и между государствами. Для их формирования требуется несколько предпосылок.

Во‑первых, необходима общая характеристика, которая может стать основанием для создания транснациональной общественной группы. К примерам такой характеристики можно отнести этничность, религию, форму государства, политическую или экономическую систему, относительный уровень развития.

Во‑вторых, должно существовать исключительное отношение к другим государствам (или общественным группам), которое разделяют общественные группы или государства. Исключительность является важным элементом групповой сплоченности и подчеркивает расхождение между теми, кто разделяет общие характеристики, и теми, кто их не поддерживает.

В‑третьих, должен быть высокий уровень положительной взаимозависимости. Позитивность состоит в том, что взаимозависимость должна быть взаимовыгодной. В противном случае она может привести к конфликту.

Эти факторы являются материальными предпосылками для формирования общей идентичности. Однако сами по себе при отсутствии политического сознания они ее не формируют.

Анализируя концепцию транснациональной идентичности X. Булла, отдельные исследователи указывают, что перечисленные им условия и до сих пор в полной мере не присутствуют в мировой системе[364]. Соглашаясь с этим, следует, однако, признать, что транснационализация как таковая представляет собой одну из ведущих тенденций развития современных обществ. В процессе транснационализации формируются социальные сети и стили жизни, которые пересекают национальные (государственные) границы и объединяют разные общества в транснациональные социальные и культурные поля разных уровней. С социологической точки зрения, формирование новых транснациональных пространств, в процессе которого происходит «связывание структур, культур и институтов», направленное на открытие и поддержку новых транснациональных идентичностей в рамках соответствующих экономических пространств[365].

В связи с этим Европейский Союз демонстрирует пример т. наз. транснационального правительства[366], устанавливающего правила, которые действуют на международном уровне. И если налоговая политика пока что проводится независимо от каждой из стран–членов, расхождения в правовой системе понемногу стираются. По мере развития «транснационального правительства» наблюдается сокращение влияния правительств отдельных стран, но в то же время укрепляется положение регионов. Европейский Союз представляет собой скорее объединение не стран, а именно регионов, в котором национальная идентичность становится менее значимой в сравнении с региональной.

Используя этот подход для анализа политических процессов западноевропейской интеграции, можно утверждать, что в рамках Западной Европы присутствуют все необходимые элементы для формирования европейской транснациональной идентичности.

Прежде всего следует указать на близость политических (на основах демократии) и экономических (на основах капитализма) систем западноевропейских стран. Центральноевропейские страны, ставшие недавно членами ЕС и НАТО, также идут к этому. Дополнительным элементом, который усиливает эту предпосылку (по X. Буллу), является относительно одинаковый уровень развития социально–экономических систем западноевропейских стран. Важнейшим фактором влияния на этот уровень являются надгосударственные учреждения, которые регулируют основные ключевые элементы — уровень инфляции и т. п.

Одновременно в Западной Европе (по меньшей мере, в рамках стран–членов ЕС и, частично, НАТО) существует (в отдельных случаях даже занесено в официальные документы) исключительное отношение к другим государствам или общественным группам (в частности организациям, которые считаются террористическими), которое разделяют европейские государства и которое опирается на поддержку многих общественных групп.

В смысле политики и безопасности это нашло свое отображение в формировании Европейской идентичности в сфере безопасности и обороны НАТО, а также Общей внешней политики и политики безопасности ЕС. На геополитическом уровне она проявляется в общей позиции относительно принципиальных международных проблем (борьбы с терроризмом, нелегальной миграции, торговли наркотиками, оружием и людьми), в отношении к «третьим странам» (ассоциированным членам, странам–кандидатам, «специальным соседям»). В качестве примера также можно привести общие стратегии ЕС относительно России и Украины.

Высокий уровень положительной взаимозависимости в Западной Европе проявился с введением сначала единой денежной единицы экю, а затем единой валюты евро, ставшей фактором унификации валютно–финансовых отношений в Западной Европе.

Таким образом, в Западной Европе существуют все базовые предпосылки для формирования транснациональной идентичности.

В 1990‑е гг. перед Европой особенно остро стал вопрос не только о ее будущем, но и о ее корнях и основах. С одной стороны, радикальная политкорректность несла с собой угрозу уничтожения достояний «классической» евроцентристской культуры. С другой, политические процессы объединения Европы (в особенности европейское братство) встретили довольно вялую поддержку населения больших стран. В публикациях политиков и журналистов закрепились строки «наднациональная Европа», «Европа регионов», но параллельно историки, культурологи и политологи серьезно задумались над вопросом, существуют ли соответствия этим понятиям в жизнеощущении, в духовной практике европейцев. Ведущей проблемой стал поиск ответа на вопрос, есть ли у европейского единства другие основания, кроме экономических (в широком понимании — от политико–экономических к социально–экономическим).

Поэтому на первую половину 1990‑х гг. приходится массовый всплеск публикаций разного рода, которые стараются определить, что стоит в современном культурном сознании за концептами «Европа» и «европейская идентичность», как они соотносятся с понятиями «прошлое», «национальное» и «постмодернизм»[367]. Те, кто отрицает за европейской идентичностью само право на существование, апеллировали к силе национально–политического элемента, полиэтничности, что плохо связывается с единством, и к постмодернистскому умонастроению, которое небезуспешно стремится покончить со всеми метафизическими идеями «европейскости». Европеисты, в свою очередь, апеллировали к историческим аргументам и к футурологическим концепциям. Отдельные исследователи указывали на постепенное возникновение постнационального европейского пространства.

Так, швейцарский исследователь У. Альтерматт считает, что «современные государства могут существовать только в том случае, если они освобождают политическое гражданство от культурной и языковой идентичности»[368]. Философы, историки и политологи уделяли в связи с этим наибольшее внимание европейским источникам. А Г. Кнабе обращается к законам, атмосфере, принципам организации жизни Римской империи: «В живом подсознании истории, у генетической памяти культуры, которое мерцает из ее глубины, самоидентификация Европы есть самоидентификацией с ее антично–римским источником и с традицией, которая из него вышла»[369].

Французский профессор Р. Браг также сводит европейское пространство к римскому, но римское для него означает ощущение своей культуры как заимствованной, которая подлежит освоению и передаче. Европа отличается от других культурных миров особым типом отношений к собственному: она присваивает то, что изначально воспринимается как чужое. Быть римлянином — означает подвергнуть испытанию старое как новое, как то, что обновляется, будучи перенесенным на новую почву[370]. Концепция Р. Брага перекликается с концепциями диалога и плюрализма, авторы которых видят в европейском этническом, географическом и интеллектуальном многообразии источник положительного развития.

Дискуссии продолжаются и поныне, но уже в 1995 г. голландец Р. Седжерс написал очень показательную статью «Европа: когнитивный или эмоциональный концепт?»[371], в которой указал на явный недостаток эмоционального содержания понятия «Европа», на неумение работать с культурной идентичностью и на отсутствие перспектив в сугубо логической конструкции, что не находит душевного отклика у рядовых европейцев, если единым основанием экономического гиганта по имени Европа останется когнитивная интерпретация этого имени, он превратится в слепого великана и закончит свои дни в болоте.

Учитывая изложенное, можно в качестве вывода указать, что в Западной Европе существует несколько политических уровней идентичности (общеевропейский, национальный и региональный). Осознание этого многообразия составляет одну из основ европейской политической культуры. Абсолютизация одного из пластов идентичности нередко приводила Европу на грань катастрофы. Совместимость же этих разных пластов в условиях мультикультурализма во многом будет определять будущее Западной Европы.

Западноевропейские ценности (А. Ю. Полтораков)

Современные исследователи по-разному определяют тот набор компонентов, которые являются ключевыми для европейской идентичности. Но, по мнению большинства исследователей, основным компонентом, на котором зиждется «европейская идентичность», является наличие общих европейских ценностей, а также эти ценности сами по себе. При этом «возможность перенесения западных образцов развития как государства, так и общества (в частности, гражданского), сейчас рассматривается как действенный указатель жизнеспособности западных ценностей, как одно из главных задач западной цивилизации»[372]. Это признают даже те исследователи, которые критически относятся к «европейскости» и перспективам европейской интеграции, в частности, российский ученый С. Кара–Мурза[373]. Действительно, общность ценностей образовывает фундамент любой политической общности. Чем более широкая основа общности, тем сильнее солидарность граждан и чувство общности.

Важность политического анализа межгосударственных интеграционных процессов объясняется, в первую очередь, тем, что анализ ценностей, присущий конкретной политической системе, является необходимой предпосылкой изучения политических проблем, которые существуют в этой социально–политической системе. Современные исследователи специально предостерегают от «изучения политических проблем до того, как изучены ценности и склонности, которые существуют в политической системе», так как это является проявлением стремления «расстроить структуру на антресолях без закладки фундамента»[374].

Важность европейских ценностей подчеркивается также тем, что в процессе глобализации они приобретают универсальное значение и становятся общечеловеческими ценностями. Так, «Объединенная Европа» постоянно провозглашает определенный набор ценностей в качестве своего «символа веры», но из этого еще не следует, что они составляют то специфическое качество, которое делает европейскую интеграцию именно (уникально) европейской. Ведь эти ценности как таковые не формируют никакой локальной идентичности. К. Райс отмечает: «Свобода и уважение к основным свободам человека — это не “сделанные в Америке” ценности. Они ничуть не более “американские”, чем “европейские”. Они и те, и другие — и в то же время ни те, ни другие. Сегодня они становятся все более общими»[375].

Эта мысль находит подтверждение также и в других западных исследователей. В частности, немецкий социолог Р. Дарендорф пишет: «С точки зрения общих ценностей существует такое понятие, как Запад. После событий 11 сентября оно стало более важным, чем когда–либо. Защита ценностей Запада от неприятелей просвещения как внутри, так и за его пределами, возможно, станет наиболее важной задачей в будущем для всех, кто верит в свободу. Достоен сожаления тот факт, что кое-кто в Америке и много кто в Европе, очевидно, забыли, по крайней мере, на время... на что направлены все наши усилия. Европейцы не желают бороться, причем даже за свои основные ценности, а американцы думают, что они борются только как патриоты своей большой страны. Ни один из этих подходов не является достаточно хорошим. Новое открытие Запада и сопутствующих ему институтов власти и их защита, чего бы это ни стоило, является сегодня наипервейшим вопросом в повестке дня свободы»[376].

Не следует отождествлять американские ценности и ценности европейские, хотя, конечно, между ними есть очень тесная историко–культурная связь. В пользу расхождения американских ценностей с европейскими свидетельствует целый ряд факторов. В качестве яркой иллюстрации можно обратиться к исследованию К. Коукера, рассматривающего этот вопрос сквозь философско–политическую и культурно–историческую призмы. Так, в частности, касаясь проблем иммиграции выходцев из Центральной и Восточной Европы в США, которая довольно активно разворачивалась в начале 1900‑х гг., он подчеркивает, что, учитывая то обстоятельство, что такие иммигранты «фактически совсем не знали английского языка и привозили с собой мало денег», «двадцать штатов ввели обязательные курсы изучения английского языка в государственных школах, чтобы оказывать содействие распространению “языка Америки” и насаждать “американские ценности”»[377].

Этот и прочие примеры выделяют определенный «набор» ценностей, присущих именно Европе, хотя любой из компонентов этого набора может быть свойственен не только европейскому обществу. Известный украинский исследователь В. Л. Скуратовский отмечает существование в качестве европейских ценностей, «в которых разворачивается европейское бытие», таких элементов, как «римское право, христианская антропология и, в конце концов, трудовые усилия в разнообразнейших проявлениях»[378]. Дополняя его видение ценностных ориентиров Европы, украинский историк Н. Н. Яковенко уточняет, что под римским правом, которое выступает в качестве европейской ценности, подразумевается «не столько право как система юридических, процессуальных предписаний, сколько право, которое породило феномен частного»[379].

Российский исследователь Б. В. Марков, касаясь рассматриваемой проблемы, также отмечает, что «идеологически–правовое кодирование власти представляет собой большое достижение европейской истории, суть чего сводится к открытию механизма взаимосвязи насилия и духовных ценностей. В раннем христианстве законы не считались формой выражения духовных ценностей, и пути спасения виделись в отказе от царства кесаря ради божьего царства. Благодаря тому, что дискурс истины органически соединял, взаимодополнял и ограничивал силу и справедливость, он выполнял и функции эмансипации. Не столько прямая политическая борьба, сколько теоретическая критика разрешала сформулировать принципы права, которые отвечали «естественному разуму»[380].

При анализе европейских ценностей украинский исследователь В. Рычка указывает на сугубо европейский феномен отделения церкви от государства, который сам по себе является достоянием европейской цивилизации и также составляет ее ценностные основы. По его мнению, «в отличие от православного мира, где церковь повиновалась государству, где государство абсорбировало и подчиняло себе развитие всех учреждений, в Европе церковь и государство составляли два взаимных авторитета»[381].

Таким образом, следует указать на существование определенного набора ценностей, почти каждая из которых становится все более универсальной. Следует также указать, что «европейской ценностью» такую ценность делает несколько факторов. Во‑первых, европейское «происхождение», а Во‑вторых, активная имплементация в практической политике и апелляция к ней как к политической ценности.

Исходя из этого, к европейским ценностям следует отнести такие парадигмы, как:

1.  Индивидуальная свобода выбора во всех сферах жизни

2.  Зашита интересов частного собственника

3.  Верховенство права

4.  Гражданское общество

5.  Рациональность.

Индивидуальная свобода выбора во всех сферах жизни как ценность характеризуется появлением такого типа человека, который в своем развитии находит сознательную способность к самоформированию, к обоснованию из себя (собою) духовного выбора, социального обращения, жизненного пути. В отличие от этого, в России и на Востоке складывалась другая историческая ситуация, то есть, формировался другой тип личности — человек, который вырастает на общинно–корпоративных ценностях.

Выяснить причину, почему именно в Европе появился новый тип личности, позволяет его историко–культурный анализ.

От христианства идет идея внутреннего суверенитета личности. Эта идея опиралась, в первую очередь, на утверждение прямой личной причастности человека смертного и грешного, но такого, который все равно надеется на спасение, к Богу. Кроме того, эта идея зижделась на греческой философии, которая утверждала права человеческого разума. Это также дополнялось римским правом, которое гарантировало человеку определенный фиксированный минимум автономии от «этого мира» — в отношениях политических, экономических и семейных.

Экстраполяция этой ценности на экономическую деятельность привела к тому, что эта ценность дополнилась социально–экономическим компонентом — свободой выбора экономической деятельности, которая привела к развитию частнохозяйственной инициативы и становлению свободного рынка. Именно в Европе состоялось разделение власти и собственности и в результате образовалась ценность — частная собственность. Исходя из этого, С. Кара–Мурза отмечает: «Дух капитализма гнездится не только в буржуазии, но не в меньшей степени и в рабочих. Для устойчивости современного общества это даже важнее чем даже буржуазное сознание самых капиталистов»[382]. Таким образом и те исследователи, которые критически относятся ко многим аспектам европейской интеграции, признают наличие этой ценности, глубоко укорененной в самую систему современного западного (в первую очередь) общества. Ведь ценностью также выступает защита интересов частного собственника — на этом базируется создание развитой системы права, то есть устанавливается диктатура закона.

Однако диктатуру закона Западная Европа была в состоянии ввести в принципиально новый контекст, ведь именно в Европе право политической деятельности сформировало гражданское общество — целую систему независимых от государственного аппарата общественных институтов, организаций, ассоциаций и других формальных и неформальных объединений граждан с целью защиты своих интересов. При этом «общественные организации создают отрицательную обратную связь, которая в целом проявляется как оздоровительный относительно функционирования государственного организма фактор и стимулятор прогресса. Положительная функция общественных организаций прямо вытекает из их независимости, а в ряде случаев и прямой оппозиции государству»[383].

Из этой развитой системы гражданского общества возникает политическая демократия как такова — если понимать под нею систему представительного правления, основанного на принципах выборности и подотчетности носителей власти народа, который их избрал, а также разделение властей (законодательной, исполнительной и судебной), призванных взаимно контролировать и уравновешивать друг друга.

В этой связи следует указать на гражданский контроль над структурами, которые традиционно называются «силовыми» (армия, полиция, спецслужбы). Обеспечение прав и свобод человека и нормальное функционирование социально–политической системы, построенной на основах демократии, невозможно без разработки и внедрения в социальную практику действенного гражданского контроля над системой национальной безопасности страны. Ведь «отсутствие политико–правового обоснования и эффективных механизмов (в том числе и юридических) такого контроля ведет к тому, что ключевые, жизненно важные для государства и нации решения принимаются кулуарно, узким, часто неконституционным кругом представителей исполнительной власти и “закрыты” для широкой общественности, а достаточно часто даже для парламента и его комитетов»[384].

Все это может гарантировать свободу личности от излишнего воздействия внешних факторов — в первую очередь социальных, связанных с государством. Подтверждением того, что гражданское общество является уникальной ценностью, порожденной европейской цивилизацией, служит также то, что современные исследователи высказывают беспокойство относительно «проблемы адекватности и пригодности именно западных парадигм гражданского общества»[385] в странах, которые не принадлежат к западным демократиям и, в частности, в странах СНГ.

Свобода личности тесно связана с особой ролью человеческого разума (рациональностью). В западной либеральной цивилизации утвердился особый тип рациональности, который затем начал распространяться по всему миру. Речь идет о формальной рациональности. Макс Вебер считал, что формальная рациональность — это прежде всего калькулируемость, формально рациональное — это то, что поддается количественному учету, который без остатка исчерпывается количественной характеристикой. Формальная рациональность — это рациональность сама по себе, взятая как самоцель.

По М. Веберу, движение в направлении формальной рационализации — это движение самого исторического процесса. Подобная рациональность, по его мнению, это судьба Европы, а теперь и всего мира. Наиболее четкое воплощение принципа рациональности — наука. Причем научные принципы отнюдь не ограничиваются сферой духа: наука проникает в производство, а потом охватывает и другие сферы — от управления до быта. Воплощением формально–рационального в экономической сфере, по М. Веберу, является капиталистическое рыночное хозяйство (западного образца). Универсализм мирового рынка — это универсализм принципа формальной рациональности.

По мнению многих исследователей, например, Л. Д. Гудкова, рациональность и процесс рационализации — центральная тема всей европейской культуры нового и новейшего времени[386]. Ее развитие шло от идеи нормативности (которой отвечают объективные содержания и обязательные модели поведения человека, разделяемые доминирующей социальной группой) к осознанию легитимности многообразия субъективных содержаний и типов поведения. Дискуссии последнего времени охватывают все пространство между неотрадиционалистскими разработками, с одной стороны, и культурным и методологическим релятивизмом — с другой.

Опираясь на работы М. Вебера и его комментаторов (прежде всего — Ф. Тенбрука), вышеупомянутый профессор Л. Д. Гудков рассмотрел рациональность в качестве структуры сложного (рефлексивного, поворотного) социального действия. Рациональным было названо такое смысловое действие, которое содержит свое собственное объяснение — конвенциональные нормы условий и порядка своей реализации. Тем самым действие становится доступным для воспроизводства и понимания другими.

Таким образом, ценностями европейского, западного в целом, общества выступают: принципы индивидуальной свободы выбора и экономическая самостоятельность индивида, вытекающая из него, развитая правовая структура, верховенство закона, гражданское общество, политическая демократия, представление об универсальных правах человека: терпимость, плюрализм, рациональность. Следует также в этом контексте обратить внимание на то, что весь этот набор ценностей формировался в течение столетий, преимущественно эволюционным путем.

В сравнении с этим все российские реформаторы, начиная с Петра I и заканчивая политикой Советского Союза, выбирали в качестве основного пути модернизацию, но начинали его, опираясь почти исключительно на рациональность, практически игнорируя все прочие европейские ценности.

Европейский опыт свидетельствует в пользу существования определенной нематериальной реальности, выстроенной законом. Тем не менее она не является случайной, если закон отражает реальность. Это тот случай, когда закон сам создает новую реальность, которой все подчиняются, так как все верят в этот закон. Европейское сообщество и общий рынок дали Западной Европе исторический шанс. Одновременно присутствует опасность, вытекающая из того, что движущей силой здесь является «демократия раздумывания». До сих пор ждет решения противоречие между национальными амбициями, которые базируются как на рациональных, так и на иррациональных интересах, и общеевропейской традицией, которая все крепче укореняется в системе ценностей[387].

Таким образом, и для Европы в целом, и для любой европейской страны прошлое и историческая память выступают в качестве базовых, т. е. важнейших составных идентичности. Но они являются также полем манипуляций, постоянно служат ареной борьбы разных национальных и идеологических сил путем использования толкований минувших событий в пользу текущей политической конъюнктуры. Украина и прочие страны бывшего СССР стали в последние десятилетия ярким примером подобных процессов (характерных, конечно, и для Восточной, и для Западной Европы) на уровне как массового исторического сознания, так и профессиональной историографии.

«Европейская идентичность» и «европейские ценности» в политико–правовом поле Европейского Союза (А. Ю. Полтораков)

В Договоре о Европейском Союзе и в Амстердамском договоре вопрос об европейской идентичности представлен в двух ракурсах. Преамбула Договора про ЕС цитирует понятие, которое в статье V включено в список целей Союза. В ней сказано, что подписавшиеся стороны полны решительности осуществлять общую внешнюю политику и политику безопасности, включая разработку согласно обстоятельствам общей оборонительной политики, которая могла бы привести со временем к созданию общих сил обороны, укрепляя с помощью всего этого также и идентичность Европы как единого целого и ее независимость как фактора укрепления мира, безопасности и содействия прогресса в Европе и во всем мире... приняли решение основать Европейский Союз.

Соответственно в статье В Договора о Европейском Союзе эта организация ставит перед собой цель «утверждение своей идентичности на международном уровне, в особенности путем осуществления Общей внешней политики и политики безопасности, включая возможное оформление в дальнейшем общей оборонительной политики, которая могла бы привести со временем к созданию общих сил обороны». Таким образом, в обеих этих статьях понятие идентичность определяется сферой международных отношений.

Во втором ракурсе идентичность определяется относительно отдельных государств. Так, статья F Договора о ЕС отмечает: «Союз уважает идентичность своих держав–членов, чьи системы правления базируются на демократических принципах».

Все приведенные формулировки указывают на то, что понятие идентичности государств, которые входят в сообщество, определяется скорее как внешнеполитическое или собственно государственное самоутверждение, чем как положительное европейское внутреннее самоопределение. Текст Договора о ЕС привязывает европейскую идентичность к общей внешней и оборонительной политике и политике безопасности отдельных государств, которые, в свою очередь, владеют собственной национальной идентичностью.

Кроме того, анализ документов ЕС и его членов, а также выступлений представителей политической элиты Западной Европы показывает, что почти каждый принципиальный шаг ЕС имеет под собой ценностные основания и опирается на «европейскую идентичность».

Так, у введении в оборот общей западноевропейской валюты евро глава представительства Европейской комиссии в России Р. Райт усматривает не только экономическую и политическую, но и психологическую составляющую: общая валюта ЕС «станет символом всех тех ценностей, которые исповедует ЕС: демократии, законности, рыночной экономики, интеграции»[388]. Такие исследователи, как А. Загорский и К. Руссле, также вводят понятия европейских ценностей в политико–экономическую плоскость и отмечают, что «Европейский союз построен на общности ценностей; страны, которые входят в него, имеют приблизительно одинаковый уровень экономического развития, и ни одна из них не занимает господствующего места»[389].

К аксиологической системе Западной Европы, с политико–правовой точки зрения, можно отнести зафиксированные в Маахстрихтском договоре ценности как элементы, которые формируют идентичности. Так, в статье F Договора о ЕС сказано, что Союз уважает национальную идентичность своих государств–членов. Статья F1 Амстердамского договора модифицирует эту мысль и утверждает, что Союз основан на принципах свободы, демократии, уважения к основным правам и свободам человека, а также на принципах правового государства — принципах, общих для всех государств–членов.

Еще более подробно эти ценности фиксируются в Основных положениях о приеме в Европейский Союз новых членов, которые были утверждены на встрече в верхах в Копенгагене в июне 1993 г. Статья О Договора о ЕС называет три критерия для приема: Во‑первых, стабильность демократических институтов и правового государства, защита прав человека и защита меньшинств, Во‑вторых, функционирующую рыночную экономику; В‑третьих, прохождение aquis communautaires, включая обязательства, которые вытекают из целей политического, экономического и валютного союза.

Таким образом, можно утверждать, что «европейская идентичность», которая опирается на «европейские ценности», для Евросоюза является политической реалией, с которой считаются при принятии политических решений. С другой стороны, использование идей «европейской идентичности» и «европейских ценностей» не всегда лишено избыточной политизированности. В отдельных случаях они используются ЕС и НАТО в качестве политического аргумента в диалоге с теми субъектами международных отношений, которые не являются носителями «европейской идентичности» и не разделяют «европейские ценности». Так, в частности, во время визита в Киев генерального секретаря НАТО и представительной делегации послов стран этой организации, состоявшегося в июне 2002 г., представители Североатлантического альянса периодически делали акцент на том, что для Украины вступление в НАТО — это не «стометровка», а скорее, «марафонская дистанция», и что Украина, как и все другие претенденты на членство, должна отвечать пяти нормативным критериям, в том числе, наличию гражданского общества, обеспечению прав человека и свободы СМИ[390].

Западные исследователи, как правило, ставят под сомнение наличие «европейской идентичности» в России как национального государства вообще и в ее граждан в частности. Многие русские мыслители, начиная с П. Я. Чаадаева, также сомневались в этом. С самого начала XIX в., если не раньше, длятся споры между т. наз. западниками и националистами[391]. Первые делают акцент на том, что Россия является неотъемлемой уникальной частью общеевропейской цивилизации, вторые — что Россия есть уникальным цивилизационным образованием, лишь близким к Европе как к цивилизации, во многом родственной с русской.

Следует, однако, указать, что современная культурологическая мысль относит Россию не к Новоевропейско–Североамериканской, а Православно–Славянской цивилизации. Представители европейской социально–политической мысли также преимущественно стоят на позициях того, что с социокультурной и политико–экономической точек зрения Россия едва ли принадлежит к Европе как цивилизационному образованию. Еще герцог Сюлли исключал Московское государство из числа европейских государств. До сих пор европейцы не убеждены в полной мере, что россияне разделяют западные ценности, пишет санкт–петербургский профессор К. Худолей. Споры по этому вопросу, отмечает исследователь, идут уже не одно десятилетие — дискуссии о том, является ли российская элита европейской или только желает казаться такой, шли уже в середине XIX ст.[392]

Правильным ответом на поставленный вопрос является следующая констатация К. Худолея: за годы реформ в России уже появился достаточно большой пласт людей (20–25% населения), которые ориентируются на западные ценности. Пока что этот пласт пассивен политически, но становится все более активным экономически. Это сказывается на отношениях РФ с НАТО и ЕС. Но показательно то, что Россия никогда не поднимала вопрос о своем членстве в НАТО.

Ситуация с Украиной намного более сложная. Если подавляющее большинство исследователей сомневается в особом, незападном цивилизационном статусе России, то относительно Украины такого «консенсуса» не наблюдается. Многие западные исследователи, в частности С. Хантингтон, считают Украину в цивилизационном отношении «расколотой». Это сказывается и на отношении к Украине как отдельных западных стран, так и западных объединений типа НАТО и ЕС.

Так, в частности, опираясь на опросы украинских экспертов, западные исследователи отмечают, что с подписанием в 1997 г. Договора об особом партнерстве с Североатлантическим альянсом Украина нашла оптимальную модель отношений с НАТО, которая... принимает во внимание как внутреннюю ситуацию в Украине, так и условия окружающей среды. Что же касается отношений с Европейским Союзом, то они отмечают, что в то время как внешнеполитическое сообщество вообще обвиняет ЕС за отсутствие прогресса Украины относительно интеграции, официальные лица, которые отвечают за экономические вопросы, более проникаются тем, что проблема, во многом, в самой Украине. В первую очередь, имеются в виду именно политико–экономические аспекты проблемы, но они, без сомнений, базируются на более концептуальных основах европейской идентичности и европейских ценностей. Ведь те же самые исследователи отмечают, что, несмотря на то, что и Россия, и Украина избрали европейскую идентичность, но ни в одной из стран эта идентичность не зафиксирована окончательно.

Такое отношение накладывает отпечаток на будущую судьбу Украины (да и России) в т. наз. Большой Европе. Западные исследователи отмечают, что разделение на членов и нечленов ЕС будет существовать и далее, а Украина и Россия будут и после расширения ЕС и НАТО «аутсайдерами». Аналогичная ситуация наблюдается и относительно Беларуси и Молдовы[393]. Политическим проявлением этого можно считать предоставление Украине, Молдове и Беларуси статуса «специального соседа» расширенного ЕС.

Намного более сложная ситуация сложилась касательно Турции. Географически небольшая часть страны — около 3% ее территории — принадлежит европейскому континенту[394]. Однако о европейскости Турции в цивилизационном плане не может быть и речи. Тем не менее в политических дискурсах вопрос, является ли Турция европейской, постоянно присутствует. Запад как таковой не считает Турцию «своей» и дистанцируется от нее. Ярким проявлением этого является отказ Люксембургской ассамблеи Европейского парламента в декабре 1997 г. положительно решить вопрос о членстве Турции в ЕС. Отказ вызвал в турецких СМИ большое количество резких публикаций и развернул полемику относительно того, что многолетний диалог Запада с Турцией вызван лишь уникальным геополитическим расположением Турции и главным образом имел целью использовать Турцию в качестве «шита» между стабильной Западной Европой и нестабильными регионами Ближнего и Среднего Востока.

На нынешнем этапе развития политической науки даже вопросы международной безопасности рассматриваются западными учеными «с позиций гражданского общества с учетом их сложных и подвижных структур идентичности»[395].

Понятие идентичности означает основные и стойкие черты, которые составляют своеобразие личности или группы, а также психологическое чувство принадлежности к группе, основанное на географической, лингвистической, культурной общности. Осознание общности служит основой для решения социально–экономических и социально–политических проблем. Поэтому в современных процессах европейской политической интеграции фактор культурной идентичности играет огромную роль. Однако, учитывая то, что в Европе, с политологической точки зрения, сосуществует несколько уровней идентичности (национальная, региональная, европейская), может возникнуть опасность того, что европейская идентичность может вступить в конфликт с национальной идентичностью. Политика Евросоюза направлена на то, чтобы разноуровневые идентичности были совместимыми, а европейская политическая интеграция не угрожала растворением национальных идентичностей.

В политике ЕС речь идет о Европе во всем ее разнообразии (культурном, религиозном, языковом, экономическом и политическом). В цивилизационном смысле речь идет о Европе, способной воспринимать другие культуры и вступать в диалог со всеми — и в то же время способной сохранить свои собственные культурно–философские традиции («европейскую идентичность»), опираясь на «европейские ценности» В военно–политическом смысле говорится о Европе, которая налаживает в собственных рамках военнополитическое сотрудничество, опираясь на соответствующие интеграционные идеи и ценности, которые проходят везде сквозь историю европейской цивилизации.

Европейская идея базируется на несомненном культурном и цивилизационном единстве европейцев. Она проходит сквозь всю историю развития европейских народов, так как, несмотря на многочисленные расхождения, их объединяет глубоко укорененное чувство «европейской идентичности», базирующееся на общих историко–культурных и социально–политических ценностях. Именно поэтому последнее расширение Евросоюза (за счет десяти государств) и НАТО (за счет семи государств), с точки зрения цивилизационного подхода, следует расценивать как закономерный этап возвращения прежде отторженных социалистической системой народов этих стран в единую европейскую «семью».

Цивилизационный подход позволяет глубже понять общие особенности региональной политики государств Западной Европы. Так, активную европейскую политику Германии и Франции можно рассматривать сквозь призму идеи «сердечной страны» Новоевропейской цивилизации, а сейчас — европейской компоненты этой цивилизации. С другой стороны, осторожную политику относительно европейской интеграции со стороны Великой Британии и ее особые отношения с США можно объяснить тем, что она, Во‑первых, всегда относилась к определенной периферии Новоевропейской цивилизации (не только географически), а Во‑вторых — служит основным звеном трансатлантических связей в общецивилизационном измерении Новоевропейско–Североамериканской цивилизации.

Относительно же военно–политического сотрудничества в рамках Новоевропейско–Североамериканской цивилизации следует отметить, что НАТО как международную военно–политическую организацию можно считать структурным олицетворением системы, на которую положены функции военно–политического сотрудничества в общецивилизационном измерении, тогда как ЕС выполняет функции ключевого органа всестороннего сотрудничества в рамках европейской составляющей Западной цивилизации.

Несоответствие «европейской идентичности» является одним из важнейших факторов, которые усложняют отношения Турции с ЕС и, частично, с НАТО (ведь принятие Турции в НАТО было обусловлено исключительно реалиями «холодной войны» и блокового противостояния). Подобная ситуация наблюдается и в отношениях России и Украины со странами и организациями Запада. Использование в политическом дискурсе категорий «европейской идентичности» и «европейских ценностей» показывает, что цивилизационный элемент перманентно присутствует в их отношениях с НАТО и ЕС.

Процессы научно–технической интеграции в Европейском Союзе (И. Ю. Гузенко)

Научно–техническая революция (НТР) — один из ведущих факторов глобальной трансформации мировой экономики. Под ее влиянием происходят коренные изменения в структуре современного производства, эволюция разделения труда, формирования новых моделей развития. Соответствующие процессы развернулись одновременно во всех развитых странах, что не привело к значительному разрыву между ними в научно–технической сфере. Однако определенная ограниченность трудовых и финансовых составляющих научно–технических потенциалов отдельных стран Западной Европы, традиционная для послевоенного периода технологическая зависимость от США побудили их искать возможности для общего противодействия растущему могуществу США и Японии.

Процессы интернационализации хозяйства, международного разделения труда, в первую очередь, в сфере науки, техники, технологии и производства, играют сегодня доминирующую роль в развертывании процессов экономической интеграции высокоразвитых стран. С одной стороны, интеграция — это более высокий уровень интернационализации производства, хозяйственных взаимосвязей в масштабах региона, с другой, — это этап регионализации воспроизводственных процессов в группе стран, создание единого хозяйственного комплекса с тесными взаимосвязями национальных экономик, разделением труда, спецификой экономического развития и механизмом регуляции. Такая логическая цепь процесса исторического развития привела к интернационализации хозяйственной жизни, что наиболее полно проявило себя на примере эволюции взаимодействия стран ЕС.

Одной из особенностей интеграционного этапа развития европейских стран в 1970‑е гг. выступает возрастание роли государственного регулирования, в том числе, под воздействием НТР. Усиление государственного вмешательства в экономику западноевропейских стран способствовало концентрации производства, ускорению научно–технического прогресса и соответствующим структурным изменениям в экономиках этих стран. В свою очередь, это привело к росту объемов производства, усилению потребности в расширении внешних рынков сбыта, обострению проблемы обеспеченности внутренними ресурсами и пополнению их за счет внешних источников. Возникли объективные предпосылки к образованию регионального хозяйственного комплекса и, соответственно, усилению взаимозависимости, образованию единого рынка товаров, услуг, капитала, рабочей силы и научно–технических знаний в регионе. Такое развитие процесса интеграции обусловило необходимость формирования единой (наднациональной) системы государственного регулирования, и, соответственно, согласованной экономической и научно–технической политики.

Стимулирование научно–технического прогресса в развитых странах в 80‑е гг. XX в. осуществлялось посредством использования следующих методов и механизмов: прямое финансирование большинства проводимых в системе государственных научно–исследовательских организаций и учебных заведений НИОКР; государственные заказы на осуществление НИОКР частным и неправительственным учреждениям, промышленным корпорациям; финансовая поддержка компаний, производящих исследования по приоритетным, с общенациональной точки зрения, направлениям; льготное кредитование и субсидирование компаний, которые осваивают новейшее технологическое оборудование; налоговое стимулирование и льготное страхование НИОКР.

Важным фактором развития и углубления интеграционных процессов между странами на современном этапе является усиление динамики интернационализации специфических нематериальных активов, объективно влияющей на технологическое развитие. Одним из важнейших теоретических выводов исследований по вопросам ТНК и прямых иностранных инвестиций является признание того факта, что «использование нематериальных активов является главным фактором, который предопределяет иностранные инвестиции»[396]. Именно этим обусловлены процессы интернационализации нематериальных активов в контексте углубления экономической интеграции и современных тенденций международного инвестирования в рамках ЕС.

Значительное развитие межгосударственных интеграционных процессов в научно–технической сфере является наиболее характерным для стран Западной Европы. Координация политики в отрасли НТП началась в 1970‑е гг. из организации Общего исследовательского центра, Европейского научного фонда, Международного центра ядерных исследований. Она была обусловлена, с одной стороны, необходимостью усиления конкурентоспособности западноевропейских стран по отношению к научно–техническому потенциалу США и Японии, с другой — ресурсными ограничениями, которые не позволяют этим странам проводить исследования и разработки одновременно по всему спектру направлений современной науки.

Процессы интернационализации научно–исследовательской и научно–производственной сферы, которые развернулись в последние десятилетия XX в. в Западной Европе, в полной мере отвечают приведенным выше характерным чертам научно–технической интеграции. В то же время, данным процессам присущ собственный генезис и ряд особенностей, которые выделяют их среди других областей интернационализации хозяйственной деятельности. На наш взгляд, доминирующее значение в интернационализации хозяйственной жизни региона интеграционная составляющая приобрела не в 1950–1960‑е гг., что связывалось рядом авторов с началом формирования организационно–правовых основ и механизмов создания Общего рынка, а со 2‑й пол. 1970‑х гг. Именно в этот период начался переход экономик Западной Европы на путь интенсификации. Он сопровождался перестройкой старых структур воспроизводства и связанных с ними пропорций в международном разделении труда, а также постепенным созданием новых.

Радикальные технологические и производственные нововведения, которые имели кластерный характер, объективно требовали все большего углубления специализации и кооперации, последовательно охватывали все стадии инновационного цикла и пересекали национальные границы. Единичное международное разделение труда становилось превалирующим и определяющим по отношению к общему и частному. Тесные производственные и хозяйственные связи стали обязательными условиями воспроизводства в каждой стране.

Таким образом, состоялась не только объективная переориентация интернационализации из сферы обмена в сферу науки, техники и производства, но изменился вектор развития взаимосвязанных процессов международной специализации и кооперации. Подетальная, предметная и технологическая специализация и кооперация, которые зародились на начальных этапах формирования инновационного цикла, в процессе его развертывания начинают все больше определять экономическое развитие. Общая и межотраслевая специализация и кооперация приобретают второстепенное значение. Происходят кардинальные изменения традиционной организации межнациональных и межотраслевых потоков товаров и услуг. Единичные формы международного разделения труда становятся определяющими в процессе развития новых направлений международной специализации и кооперации западных стран.

Развитие процессов микроинтеграции сопровождалось активизацией в Западной Европе межгосударственного научно–технического сотрудничества, ускорением совершенствования его институциональных форм и организационно–правового механизма. Двустороннее сотрудничество постепенно превратилось в многостороннее взаимодействие в этой сфере, что привело к появлению следующих тенденций:

•  расширяется западноевропейское сотрудничество в рамках международных организаций отраслевой ориентации: Европейской организации ядерных исследований (ЦЕРН), Европейского космического агентства (ЕКА) ит. п.;

•  происходит становление институтов многоотраслевой кооперации: Европейского сотрудничества в отрасли научных и технических исследований (КОСТ), Европейского научного фонда (ЕНФ);

•  существенное влияние на формирование процессов западноевропейской научно–технической интеграции оказывают специализированные организации ООН — ЕЕК, ЮНКТАД, Всемирная организация интеллектуальной собственности (ВОИС).

Активное развитие в Западной Европе получает межгосударственное взаимодействие в науке и технике с выделением этой сферы в самостоятельное направление развития экономической интеграции в рамках ЕС. В сущности, с этого периода начинается ускоренное становление институциональных структур и разработка организационно–правового механизма «надгосударственного уровня» западноевропейской научно–технической интеграции.

На развитие этих процессов существенно влияют импульсы, которые идут «снизу», от более углубленной, наполненной качественно новым содержанием интернационализации на микро — и межгосударственном уровне. В 1970‑е гг. она еще не сопровождалась распространением надгосударственного регулирования на западноевропейский регион в целом, поэтому научно–техническая интеграция разворачивается преимущественно в рамках ЕС.

Выход западноевропейской экономики в начале 1980‑х гг. на растущую волну длинного цикла (фаза оживления), начало формирования нового технико–экономического уклада сопровождаются качественными изменениями в развитии научно–технической интеграции в ЕС.

Актуальным становится вопрос о статусе «еврокомпании». Все это объективно требует разработки и внедрения адекватных организационных форм и механизмов наднационального регулирования. Научно–технические факторы выступают, таким образом, главными стимулами не только активизации процессов интеграции в рамках ЕС, но и расширения масштабов интеграционного строительства в пределах всей Западной Европы.

Вступление в ЕС Испании, Португалии, Австрии, Финляндии и Швеции сопровождалось последующим развитием концепции «Европа изменяемой геометрии», которая предусматривала распространение коммунитарной (внутрирегиональной) интеграционной стратегии, в том числе, и на отрасли науки и техники за пределами Союза.

В 1990‑е гг. начинают претворяться в жизнь концепции «Европейского экономического пространства» (в рамках стран–членов ЕС, ассоциируемых стран, стран–членов ЕАВТ), а также «Европейского технологического содружества» и «Европейского научно–исследовательского пространства».

Объективные процессы углубления международного разделения труда в науке и технике ставят все высшие требования к институциональным формам и организационно–правовым механизмам научно–технического взаимодействия на межгосударственном и наднациональном уровнях, не ограниченных коммунитарным пространством. Общим императивом для западноевропейских компаний становится «интеграция в окружающую экономическую среду, которая должна приобрести максимально широкие и глобальные масштабы»[397]. Таким образом, научно–техническая интеграция все более выходит за рамки ЕС. Причем в развертывании этого процесса Евросоюз выступает в качестве ключевого, системообразующего элемента институциональных форм и механизмов всех уровней западноевропейской научно–технической интеграции.

Необходимость приспособления к растущим требованиям современной НТР в условиях обострения международной конкуренции смещает акценты в Западной Европе из рыночной сферы в отрасль производства, науки и техники. Научно–техническая политика становится одним из важных приоритетов ЕС. Политика в отрасли исследований и технологий — одна из самых динамичных составляющих интеграционной политики Евросоюза в целом. Она начала формироваться с момента создания первых интеграционных объединений в Западной Европе и охватывала на начальном этапе те отрасли научных исследований и разработок, которые осуществлялись совместными усилиями западноевропейских стран в рамках Европейского объединения угля и стали (ЕОУС), Европейского Экономического Сообщества (ЕЭС), Европейского сообщества по атомной энергетики (ЕСАЭ) — угледобыча, металлургия, сельское хозяйство, ядерная энергетика.

Цель этой политики в начале 1970‑х гг. заключалась в содействии развитию научно–технического потенциала ЕС в отмеченных отраслях путем организации общих научных исследований и их координации. Ее правовые основы были заложены в 1950‑х гг. договорами о создании ЕОУС (в 1954 г.) и ЕСАЭ (в 1957 г.). Первый договор предусматривал проведение в соответствующих институционных учреждениях стран–членов научных исследований в отрасли производства и использования угля и стали, а также охраны труда в металлургической промышленности. Второй — содействие и осуществление исследований в ядерной энергетике, которые выполнялись на контрактной основе, а также в Совместном научно–исследовательском центре (СНИЦ).

Новый этап формирования научно–технической политики ЕС приходится на 1970‑е гг. — 14 января 1974 г. Совет министров ЕС принял решение о координации отдельных национальных научно–технических политик и об определении мероприятий в области науки и техники, которые представляли общий интерес, и утвердил первую программу НИОКР на 1974–1977 гг. Эта дата считается официальной датой рождения общей научно–технической политики ЕС.

В последующем масштабы и тематический спектр коллективных исследований заметно расширились. Они охватывали, например, вопросы охраны окружающей среды, промышленной политики, обеспеченности сырьем, долгосрочного прогнозирования и т. п. Особое внимание уделялось проектам по созданию научно–технологической инфраструктуры. Но как и в предыдущие годы, главное внимание уделялось тем научным исследованиям, которые долгое время разрабатывались совместными усилиями. По данным 1976 г., непосредственные расходы ЕС на научно–исследовательские разработки составляли 168 млн экю, из которых на энергетические программы было ассигновано 75 млн[398].

В 1980‑е гг. политика Евросоюза все более ориентируется на решение актуальных проблем научно–технического развития. Главное место среди них занимают проблемы структурной перестройки экономик стран–членов ЕС, повышения ее международной конкурентоспособности, перелива капитала в такие новейшие отрасли промышленности, как микроэлектроника, биоинженерия, производство новых материалов и т. п. С середины 1980‑х гг. политика Евросоюза в отраслях науки и технологии выходит за рамки ЕС и начинает охватывать другие интеграционные объединения и европейские страны.

Решающее влияние на концептуальное и правовое оформление современной научно–технической политики Евросоюза оказал меморандум Европейской комиссии «К единому технологическому сообществу» (1985), который был представлен ею на встрече руководителей стран–членов ЕС в Милане. Результаты Миланской встречи относительно общей научно–технической политики были окончательно закреплены в Едином европейском акте (ЕЕА), ратифицированном в 1987 г. Меморандум содержал идею создания Европейского технологического пространства (ЕТП), которое способствовало бы совершенствованию технологического базиса западноевропейской экономики и росту ее международной конкурентоспособности[399].

В соответствии с Маастрихтскими договоренностями, КЕС были поставлены обшиє задачи экономического развития ЕС, определены цели общей европейской научно–технической политики и приоритетные направления научно–технического развития региона. Среди них определялись следующие приоритеты:

•  обеспечение конкурентного будущего Западной Европы в условиях нового этапа НТР, принципиально нового уровня развития науки и технологии, которое начало формироваться в конце XX ст.;

•  всестороннее развитие новых высокотехнологичных отраслей и переход традиционных секторов (отраслей) производства на новую технологическую базу с целью предотвращения ослабления позиций стран ЕС в производстве товаров «хайтекнолоджи–комплекса»;

•  максимальное повышение эффективности использования возможностей научно–технического потенциала международных, государственных и частных исследовательских центров и привлечение к этому процессу западноевропейских университетов;

•  с целью концентрации усилий и ресурсов, а также устранения «параллелизма» в научных исследованиях, существующего в Западной Европе из–за большого количества национально–государственных хозяйственных комплексов, расширить практику осуществления Евросоюзом общих программ НИОКР, привлекая к ним не только страны–участницы ЕС, но и другие западноевропейские государства. Таким образом научно–техническая интеграция распространяется за пределы Евросоюза на западноевропейский регион в целом;

•  способствовать получению информации (странами, исследовательскими центрами, частными фирмами) относительно уже существующих исследований, прав собственности на них и созданию общеевропейской системы научно–технической информации с соответствующими банками данных. С целью использования общего научного потенциала Союза была создана информационная система ЕВРОНЕТ—ДИАН, объединяющая в форме консорциума телекоммуникационные службы 20 западноевропейских стран; эта система насчитывала свыше 300 банков данных;

•  для практического осуществления общих европейских программ использовать не только национальные научно–технические центры (государственные и частные), но и создавать международные исследовательские центры за авангардными направлениями НТП и стимулировать развитие технопарковых структур.

На данном этапе особое место в комплексе мероприятий прямого влияния ЕС на инновационный бизнес занимает стимулирование развития технопарковых структур (своеобразных «инкубаторов» малого инновационного бизнеса). В конце 1980‑х гг. в странах ЕС широкое развитие получили научно–производственные комплексы, научные и технологические парки, инновационные центры, технополисы и т. п. Их главная цель — предоставление услуг и создание наиболее благоприятных условий для инновационных предприятий, ускорение инновационного процесса, практическая реализация перспективных научных открытий и идей.

В последнее время в ЕС широкое распространение также приобрели т. наз. полюса роста, которые постепенно превратились в важный фактор регионального экономического развития. Они играют значительную роль в пространственной концентрации фирм, занимающихся доведением разработок, которые осуществляются университетами и техническими высшими учебными заведениями, а также тех, которые сами разрабатывают новые виды промышленной продукции, пригодные для реализации на рынке. Такие полюса роста проблемных регионов могут постепенно вывести их экономику из состояния депрессии. Поэтому перспективы развития региональной политики в странах ЕС в настоящее время тесно связываются с формированием «бассейнов нововведений», то есть, зон активной научно–технической деятельности.

Кроме того, в странах ЕС все чаще обращаются к практике создания научно–технических (исследовательских, научных) парков. Широко известны: технопарк «София–Антиполис» и Гренобльский научно–технический парк (Франция), Кембриджский научно–технический парк (Великобритания), а также Баден–Вюртенбургский и Штутгартский (Германия) технопарки. Для финансирования таких центров привлекаются средства ЕС, национальных правительств и частных европейских компаний по предварительно согласованным договоренностям относительно права использования результатов исследований каждой из сторон, которые их финансируют. В частности, Кембриджский научно–технический парк выступает сегодня одной из баз, на основе которой формируется крупная агломерация научно–технической деятельности. В настоящее время он насчитывает около 350 фирм, действующих в сфере «высоких технологий», среди которых преобладают мелкие фирмы с количеством занятых не более 30 чел.[400]

Как свидетельствует опыт стран ЕС, активное участие местных органов власти в создании научно–технических парков представляет собой варианты политики регионального саморазвития: возникает импульс для альтернативной политики «снизу»; концепция региональной политики, ориентованная на нововведения, требует сохранения принципа децентрализации в проведении региональных мероприятий; наблюдается реальный процесс усиления территориальных, в том числе и местных, органов власти в системе государственного управления стран ЕС.

На современном этапе в европейских странах распространяется практика создания инновационных центров, которые играют роль «инкубаторов» новых фирм в отрасли высоких технологий. Такие центры являются небольшими по размерам и специализируются на создании новых местных предприятий–инноваторов. Эти фирмы способны внести значительный вклад в дело структурной перестройки промышленности соответствующих регионов. Например, в Германии инновационные центры, в сущности, охватывают все содержание понятия «научно–технический парк».

Таким образом, главное внимание в проведении научно–технической политики ЕС сосредотачивается на трансграничной координации и кооперации, повышении мобильности кадров, поощрении фундаментальных исследований, а также интеграции научно–технического развития в концепцию единого внутреннего рынка, в первую очередь, путем гармонизации технических норм и стандартов, создании единой системы высшего образования и ее интеграции с бизнесом и наукой.

Закономерным результатом расширения в 1990‑е гг. процессов западноевропейской интеграции, повышения в ней роли научно–технического компонента стало формирование в Западной Европе новых структур взаимодействия в отрасли науки и техники, а также качественное усовершенствование его традиционных форм. Развертывание нового этапа НТР выдвигает все возрастающие требования относительно форм и механизмов научно–технического сотрудничества. Они должны быть адекватными объективным законам развития современной науки и техники. Последующее осуществление научно–технических преобразований все в большей степени зависит от умелого использования предпринимательской инициативы, непосредственной связи науки с производством, экономической и технологической гомогенности рынка и ряда других параметров, многим из которых не отвечали организационные формы и механизмы научно–технической политики ЕС, которые формировались «сверху». Именно необходимость устранения этих негативных факторов стала стимулом развертывания новых или качественно обновленных структур взаимодействия в науке и технике в ЕС.

Начиная с 1984 г. научно–техническая политика реализуется, в основном, путем выполнения рамочных программ (РП), в которых сформулированы главные цели, приоритетные направления, установленные объемы финансирования НИОКР и распределены ресурсы по отдельным стадиям их выполнения.

Рамочная программа формируется совместными усилиями главных органов ЕС — Комиссией ЕС (КЕС), Советом министров, Европейским парламентом, Экономическим и социальным комитетом. КЕС, после многосторонних консультаций с представителями науки и деловых кругов, разрабатывает проект программы, который обсуждается в высших органах управления ЕС. Для окончательного решения необходимо единогласное решение Совета министров ЕС.

В 1984 г. в ЕС была принята первая рамочная программа на 1984–1987 гг., которая имела индикативный характер. После появления специального раздела Единого европейского акта вторая (1987–1991), третья (1990–1994), и четвертая (1994–1998) рамочные программы стали основой научно–технической политики ЕС и приобрели обязательный характер. Все РП в определенной мере перекрывают друг друга во времени, обеспечивая таким образом непрерывность развития.

В «докладе Делора-П» значительно повышалась роль общей политики ЕС в области НДДКР. Намеченный в документе значительный рост до 1997 г. расходов ЕС на эти цели с учетом уровня инфляции должен был составить 4,2 млрд экю, что на 2,4 млрд экю превышало показатели 1992 г. и определяло ежегодный прирост в 12%.

Доля финансовых расходов ЕС на НИОКР относительно общих расходов в странах–членах группировки, как и ранее, являлась относительно небольшой. В 1997 г. она составляла 3,4%, в то время как финансовые расходы правительств Германии, Франции, Великобритании, Италии и других стран превышали 70%. Однако темпы роста общих расходов ЕС значительно превышали национальные показатели роста расходов на НДДКР. Так, в 1997 г., сравнительно с 1982 г., средства, которые предоставлялись Комиссией ЕС на проведение научных исследований, номинально выросли в 12 раз, в то время как национальные расходы выросли лишь в 4 раза.

Рост финансовых расходов наблюдался также в ассигнованиях на выполнение рамочных программ. Необходимо отметить, что органы ЕС, повышая конкурентоспособность европейской промышленности посредством проведения совместных научно–технических программ, одновременно увеличивают долю финансирования НДДКР путем привлечения инвестиций и увеличения бюджетных расходов. В настоящее время ЕС значительно увеличил, по сравнению со странами–членами группировки, долю расходов на исследования в отрасли промышленных технологий, новых материалов и биотехнологий, которая составляет около 50%. Удельный вес расходов на исследование природоохранного характера приблизительно равняется такому же показателю в национальных бюджетах. На горизонтальном уровне (в структуре направлений научных исследований) ЕС несет более значительные расходы по отдельным перспективным программам исследований, чем на национальном уровне. 50% от расходов на исследование в отрасли энергетики ЕС направляет на исследование проблем ядерного синтеза. Другие средства направляются в 4 института СНИЦ, прежде всего на исследование по защите атомных реакторов, а также на разработку альтернативных источников энергии.

Выполнение РП можно проследить на примере таких программ, как ЕСПРИТ (исследование в отрасли информационных технологий), БРИТЕ (разработка и внедрение новых технологий в отделочную промышленность), РЕЙС (развитие технологий в отрасли телекоммуникаций, создания интегрированной системы многоканальной связи) и т. п.

Основной задачей программы ЕСПРИТ Комиссия ЕС определяет проведение исследований и разработку эффективных промышленных технологий, прежде всего, создание специальных микроэлектронных элементов, программного обеспечения, а также использования микроэлементов в периферийных приборах, информационно–перерабатывающих системах. После начальной фазы (в 1982 г.) с 1984 г. начался первый пятилетний этап реализации программы ЕСПРИТ-І, на которую были ассигнованы 750 млн экю. Расходы на программу ЕСПРИТ-І1 (1988–1992 гг.) и ЕСПРИТ-Ш (1991–1994 гг.) составляли соответственно 1600 млн и 2300 млн экю[401]. Среднегодовой рост общих бюджетных расходов на программу ЕСПРИТ-Ш составлял 5%. Со временем также увеличивались средства, которые выделялись ЕС на исследование в перспективных отраслях науки и технологии (например, 2-РП содержала свыше 30 специфических программ, 3-РП — более 40 таких программ[402].

В конце 1998‑х гг. Совет ЕС на уровне министров науки и техники одобрил 5‑ю РП научно–технического развития Евросоюза. Особое внимание в ее рамках Евросоюз уделяет программе научных исследований в отрасли телекоммуникаций, в частности разработке новой системы телевидения высокой четкости (ТВВЧ), которая должна занять место трех действующих в мире систем: американской НТСК, немецкой ПАЛ и французской СЕКАМ. ЕС пытается создать не только новую систему телевидения, но и использовать ее возможности для развития других отраслей промышленности, в частности, в производстве ПК (дисплеи), полупроводников (микропроцессоров), медицинского оборудования, средств автоматизации.

Евросоюз также содействует развитию единой европейской энергетической сети (проекты ФУЗИОН, ДЖУЛЕ), европейских гибких производственных систем (проект ФАМОС), информации (ДЕЛЬТА, ДРАЙВЕ), биотехнологии (БРИДЖЕ, ЭКЛЕР, ФЛЕР) и других отраслей, что свидетельствует о достаточно широком охвате органами ЕС различных сфер научных исследований и разработок. Однако, несмотря на это, рост высокотехнологичного сектора в ЕС проходит достаточно медленно по сравнению с американскими и японскими конкурентами.

Общий бюджет 5‑й РП программы составляет 14 960 млн евро, из которых основная часть — 10 843 млн (73%) направляется на финансирование четырех тематических программ, в каждой из которых предусматриваются ключевые действия (собственно научно–технические проекты), общие действия и мероприятия для поддержки научно–технической инфраструктуры. Рамочная программа также содержит три горизонтальные программы общей стоимостью 2118 млн евро. 1260 млн евро ассигновано на исследование под эгидой Евратома, 1020 млн — на НИОКР в Совместном научно–исследовательском центре.

В 1995 г. Комиссия ЕС опубликовала т. наз. Зеленую книгу из инноваций, в которой отмечался «дефицит инноваций» в Европе по сравнению с некоторыми другими регионами мира[403]. Проведенный анализ стал основой специального плана действий в отрасли инноваций, принятом в 1996 г., и предусматривал:

•  создать административную, юридическую и финансовую среду, которая способствовала бы инновационным проектам;

•  поощрять развитие связей между сферами производства нового знания (исследования) и сферами его распространения (образование, мобильность, взаимосвязь с промышленностью), добиваясь того, чтобы больше всего потенциальных пользователей принимали участие в инновационном процессе. Особенно это касается малых и средних предприятий.

Главные события начала XXI ст. были связаны с обсуждением «узких» мест в развитии научно–технической сферы Союза, а также предложений по их устранению и последующему усовершенствованию политики ЕС и членов стран в этой отрасли.

Европейская комиссия одобрила доклад «О продвижении к “Европейскому научно–исследовательскому пространству”», представленный ее членом Филиппом Басквиком и направленный Совету Европы, Европейскому парламенту, Экономическому и социальному комитету и Комитету регионов. В докладе содержится оценка ситуации, сложившейся в научно–технической сфере, указываются ориентиры ее развития на перспективу, дается развернутая характеристика важнейших мероприятий, необходимых для формирования единого научно–технического пространства, и формулируются важнейшие предпосылки для его создания.

Приведенные в документе экспертные оценки свидетельствуют о том, что сохраняется (а по отдельным направлениям увеличивается) отставание европейских стран в научно–технической сфере от США и Японии. В частности, разрыв в объемах финансирования НИОКР между США и странами ЕС увеличился с 12 млрд евро в 1992 г. до 60 млрд в 1998 г. Справедливо отмечается, что в условиях стремительной глобализации хозяйственной жизни это угрожает Западной Европе потерей перспектив экономического роста и ослаблением ее конкурентных позиций.

Доклад дополняет серию официальных документов, где научно–технический прогресс расценивается как основной источник экономического роста, важнейшая составляющая международной конкурентоспособности, фактор увеличения занятости и улучшения качества жизни в странах Западной Европы. Авторы доклада предлагают наращивать и увеличивать инвестиции в НИОКР, используя для этого как прямые, так и косвенные методы. Главное внимание при этом уделяется прямой поддержке фундаментальной науки, созданию более благоприятного инвестиционного климата для частных инвестиций, особенно с целью поддержки малых и средних предприятий, а также формирования фондов рискового капитала и новых компаний в отраслях высоких технологий.

Особенное значение в докладе предоставляется стимулированию научно–технической интеграции. Единое научно–техническое пространство представляется его авторам как «пространство, в рамках которого можно наиболее эффективно использовать научно–исследовательский потенциал и материальные ресурсы стран–членов ЕС, где реализация политики на национальном и коммунитарном уровнях может осуществляться более согласованно и где происходит более свободный обмен человеческими ресурсами и знаниями; это — пространство, формирующееся с учетом общих социальных и этнических ценностей европейцев и привлекательное как для европейских ученых, так и для ведущих ученых из третьих стран»[404].

Для претворения в жизнь концепции стимулирования предлагаются следующие мероприятия: оптимизировать на европейском уровне процессы освоения основных материальных ресурсов и финансовых средств; придерживаться последовательности в использовании государственных ресурсов и инструментов; вовлекать частные инвестиции в НИОКР; формировать общую систему научных и технических стандартов в ходе реализации политических решений; способствовать мобильности трудовых ресурсов, а также созданию динамического «европейского ландшафта», открытого и вызывающего интерес у научных работников, и инвестиций.

Процесс формирования научно–технической политики в ЕС доказывает, что ее приоритетные цели обусловлены необходимостью приспособления к растущим требованиям современного этапа НТР, обострением международной конкуренции в этой сфере. Результаты исследования эволюции целей, правовой основы, а также форм и механизмов научно–технической политики ЕС свидетельствуют о ее растущем вкладе в решение заданий экономического развития и интеграционного строительства в регионе, о превращении ее в ключевой элемент коммунитарной политики.

Цели научно–технической политики ЕС на современном этапе обуславливаются необходимостью активной борьбы за внешние рынки сбыта наукоемких товаров и услуг, обеспечения надлежащего инновационного потенциала европейских компаний. В этих условиях решающую роль играют знания и человеческий капитал. Поэтому на первый план со стороны ЕС выдвигаются другие средства борьбы за рынки: содействие НТП, создание соответствующих правовых, фискальных и других условий для объединения усилий субъектов научно–технологической деятельности всех стран–участниц группировки.

На современном этапе цель этой политики обуславливается необходимостью укрепления научно–технического и технологического базиса европейской промышленности и содействия повышению ее международной конкурентоспособности. Для осуществления этих намерений в рамках ЕС был создан институционно–правовой механизм, который посредством системы соответствующих полномочий институционных органов ЕС осуществляет мероприятия по трансграничной координации и кооперации, повышению мобильности кадров, финансированию общих НИОКР, поощрению фундаментальных исследований, интеграции научно–технического развития стран–членов группировки согласно концепции «Единого европейского научно–технического пространства».

Генеральная стратегия ЕС сориентирована на подготовку перехода к постиндустриальной экономике, прежде всего благодаря усовершенствованию политики в отрасли информатики, а также в сфере НДДКР в целом. Первоочередными мерами на этом пути являются разработки механизмов тесного взаимодействия национальных и коммунитарних научно–исследовательских программ. Внедрение в рамках ЕС европейского внутреннего рынка, экономического и социального союза, успешное формирование единой научно–технической политики дает возможность предусмотреть, что реализация концепций Единого европейского научно–исследовательского пространства, которая разрабатывается на современном этапе, может стать реальной в рамках ЕС в ближайшие годы.

Цивилизационно–культурные особенности Центрально–Восточной и Юго–Восточной Европы (С. Л. Удовик)

Регионы Центрально–Восточной и Юго–Восточной Европы включают в себя преимущественно славянские, как православные (Болгария, Македония, Сербия и Черногория), в том числе и с существенным присутствием греко–католицизма (Западная Украина) и собственно католицизма (Беларусь, Западная Украина), так и католические (Польша, Хорватия, Словения) и католически–протестантские (Чехия, Словакия) страны, а также страны неславянские православные (Греция, Молдова, не считая Приднестровья, населенного преимущественно славянами, Румыния), католическую Литву и католически–протестантскую Венгрию.

Их архе значительным образом отличается от архе западноевропейских стран, прежде всего от тех, в основе которых лежит архе германских племен. Различные архе формируют и различные стереотипы (архетипы), которые заложены более глубоко в ментальной матрице, чем позднее усвоенные религиозные системы, будь то православие, ныне представляющее собой христианскую систему византийского типа, на основной территории своего распространения модифицированную под менталитет славянских племен, или католичество. Следует отметить здесь незначительное влияние «книжников» и ученых–богословов. Основной упор делался на Веру, а не на ментальное усвоение базовых теологических основ христианства. Необходимо подчеркнуть и присущую славянам в целом веротерпимость. В основе религиозных конфликтов у них чаще всего лежали имущественные или статусные факторы. Эту особенность отмечал еще Матвей Краковский в 1145 г. Он писал, что рутены на Востоке, а также в Полонии и Богемии «Христа лишь по имени признают, а по сути в глубине души отрицают»[405].

Эти страны объединяет еше одна характерная особенность. Почти все они были самостоятельными государствами, а некоторые из них в отдельные периоды европейской истории — и весьма мощными и влиятельными, однако не смогли сохранить свою независимость, теряя ее подчас многократно. Все они долгое время находились под властью других стран, тем не менее не ассимилировались и не утратили своей идентичности.

Страны эти опираются на земледельческую культуру и отличаются фемининным типом сознания у населения и элиты, характеризуясь интровертным поведением и в большей или меньшей степени, особенно в период их вхождения в состав обширных империй (Османской, Австрийской и Российской), неполнотой социальной структуры общества. Для их народов приоритетным является жизнь в гармонии с Природой, поэтому наиболее близким их духу является православие, имевшее в раннем Средневековье реальные шансы утвердиться в Чехии, Словакии и Венгрии. Среди населения этих двух регионов значительную роль играют пережиточные языческие воззрения, мистицизм и созерцательность, из чего следует и неумение (а возможно, и внутреннее нежелание) переустраивать Природу под себя, отсутствие холодной практичной рациональности и масштабного делового подхода.

Страны Центрально–Восточной и Юго–Восточной Европы отличались, а в значительной своей части отличаются и теперь, низким (по сравнению с западными стандартами) уровнем жизни коренного населения и массовой эмиграцией. Их представители разбросаны по всему миру, причем их диаспоры не относятся к числу влиятельных в экономическом смысле, но остаются заметными в этнокультурной сфере. Все они находились на политической периферии, а иногда даже на окраине периферии, что способствовало укоренению в сознании населения комплекса неполноценности в отношении «удачливых» западноевропейских стран. В них наблюдались разрывы элит, вызванные династическими кризисами, эмиграцией или инкорпорацией местной элиты в состав элиты господствующей страны с принятием обычаев и религии последней.

Наиболее экономически сильное положение занимает Греция, но это объясняется тем, что она давно интегрировала в западноевропейский рынок и входит в ЕС, хотя и относится там к числу самых бедных стран, ведь ее среднедушевой доход в 2,5–3 раза меньше, чем в развитых странах Западной Европы.

С позиции западноевропейских народов, исторически воспитанных на героических мифах, эти страны являются странами–неудачниками. Многие в первую очередь подумают, что причина этому — православие. Но как мы видим — здесь есть и католические страны, а православная Греция значительно опережает католическую Польшу. Как уже отмечалось, православие как раз и явилось следствием своеобразного восприятия мира народами этих стран. Причина же лежит в другом.

Во‑первых, во всех этих странах значительный сектор экономики занимает низкоэффективное сельскохозяйственное производство. В политической сфере влиятельную роль играет элита, представляющая интересы сельской буржуазии, крестьянства, провинциальной интеллигенции, мелкого духовенства и маргинальных слоев городского населения. Эта элита зачастую несет «земледельческую» или рустикальную (от англ. Rustical — деревенский, селянский) психологию, выражающуюся в консервативности и «растительном» принципе, как это определил X. Ортега–и–Гассет[406].

Страны эти характеризуются относительно низким уровнем урбанизации. Не стоит переоценивать достаточно высокие показатели городского населения в Беларуси и Украине. В определенной мере в этих странах к городам относятся и т. наз. города–села. Следует учитывать и целые районы сельского типа в черте крупных городов. Всемирный банк использует такой важный, с точки зрения Западной цивилизации, показатель, как доступ к канализационным коллекторам. В Украине только 70% городского населения обладают такой возможностью[407].

Во‑вторых, из–за своего периферийного политического положения эти страны в течение долгого времени были отодвинуты от крупной международной торговли, что стимулировало сохранение натурального хозяйства, побуждало население интегрироваться с природой или находить прибежище в религии, в частности, уходить в монашество. И здесь наиболее оптимальной религией оказалось православие со своей оптимистической эсхатологией, жертвенностью и направленностью не на земные, а на небесные сферы, в частности, к Софии — Премудрости Божией.

Католичество Польши является не исключением из правила, а, скорее подтверждением его. Оно помогало полякам сохранить самоидентичность в протестантской Германии и православной России, но отнюдь не подвигло их направить свои усилия на решение жизненных проблем. Славянское неукротимое желание получить все и сразу, чуждые польскому «гоноровому» духу мещанские расчетливость, скрупулезность и последовательная рациональность приводили к бесконечным восстаниям и ничем не оправданным потерям лучших представителей своей элиты.

В Польше длительное время существовали наиболее передовые либеральные порядки в Европе, но она не смогла ими рационально распорядиться, а когда под властью России в 1815 г. у нее оказалась самая либеральная конституция, ей этого оказалось мало, что привело к имевшему для нее катастрофические последствия восстанию 1830–1831 гг. Такое фемининное восприятие действительности опять-таки связано с доминирующей в стране земледельческой культурой[408].

Это отлично подметил Ян Прокоп в статье «Антирусский миф и польские комплексы»: «Наша ментальность застряла на этапе — в сравнении с Западом — “первобытной” стихийности, спонтанности, если хотите, искренности, сердечности, и т. п. Все это особенности, которые поляки разделяют с русскими. Ибо и полякам, и русским не хватает не только твердой школы протестантской, “мелкобуржуазной”, даже мещанской рациональности, холодной деловитости, рассчитанного подхода, но и подхода честного, добросовестного в отношении повседневных обязанностей — то есть не хватает всего того, что с таким беспредельным отвращением описывает Достоевский в “Зимних заметках о летних впечатлениях”. Поляки и русские пока еще находятся в преддверии ментальной “перековки”, которой требует процесс модернизации»[409].

Эта «первобытная» стихийность, спонтанность, инфантильность и непосредственность в мировоззрении характерна для всех народов Центрально–Восточной и Юго–Восточной Европы.

В‑третьих, большинство рассматриваемых нами стран длительное время не вело активной борьбы за свою независимость, полагаясь на волю Всевышнего, выбирая путь адаптации к меняющимся политическим условиям и признания любой власти при условии, что она обеспечит им автономию и будет минимально вмешиваться во внутренние взаимоотношения между различными группами населения. При этом для них было совершенно не важно, что статус их элиты будет намного ниже, чем статус элиты господствующего государства. В результате совершенно очевидного оттока пассионарной элиты, включающейся в господствующую прослойку доминирующего народа, эти страны становились социально неполноценными. Они испытывали дефицит или аристократической элиты (как в Греции и Чехии), или буржуазной (как в Польше и Сербии), или и той, и другой (как в Словакии, Украине и Беларуси). Во всех этих странах наблюдались династические кризисы и разрывы элит.

В отличие от стран Западной Европы или России, которым удавалось преодолеть династические кризисы путем оперативного формирования новых элит, избегая таким образом их разрыва, в рассматриваемых странах разрывы национальной элиты занимали продолжительное время. Место национальной элиты занимала элита страны–завоевательницы, или той страны, куда они инкорпорировались. Поэтому говорить о том, что рассматриваемые страны становились странами–колониями, не совсем корректно. (Ведь нередко их представители занимали самое высокое положение в системе управления стран–патронов.) Скорее наоборот, они нуждались в покровительстве какой-либо сильной и развитой страны с ярко выраженным маскулинным началом, как это видно на примере Греции. Главное, чтобы страна–покровитель компенсировала лакуны, связанные с отсутствием полноценной элиты, но при этом обеспечивала автономию с максимально возможными правами.

Так, одной из наиболее успешной среди бывших стран соцлагеря сейчас является Польша. Но своими успехами на экономическом поприще она обязана не столько собственным усилиям и грамотной экономической политике, а покровительству США, огромным финансовым вливаниям западных стран и последовавшим затем не менее огромному безвозмездному списанию государственного долга (около 16 млрд дол.).

Людям свойственно создавать шаблоны, на которые они опираются в повседневной деятельности. Разделение Г. В. Гегелем народов на «исторические» и «неисторические», разработка геополитической концепции евроцентризма, постулировавшей особый статус западноевропейских ценностей в мировом культурном процессе, и обоснование исключительности Западной цивилизации послужило основанием для идеи о существовании неполноценных рас и народов, сведения всей мировой истории к истории Запада. Редукцию всемирной истории к истории Запада можно объяснить политическими и экономическими причинами.

Как мы видели выше, Запад нельзя отождествлять со всей Европой. В рамках Европы есть более, а есть менее «западные» страны, и не только Восточной, но и Юго–Западной Европы — Испания, Португалия, Юг Италии. В то же время, очевидно, «западными» являются неевропейские страны: США, Канада.

Чтобы понять причины такого расслоения, остановимся подробнее на особенностях западной цивилизации. Прежде всего — это городская цивилизация, в которой родилось гражданское общество.

Обратим внимание, что постиндустриальная идеология — это продукт развития городского, т. е. гражданского общества. Слово «гражданин» происходит от слова «град», т. е., «город». Гражданин — это житель города. Это слово — эквивалент латинскому «civis» — гражданин, откуда происходит «сіvilis» — «гражданский». Отсюда берет начало латинское слово «civitas» — гражданское общество, государство, а также содружество. Под словом «civitas» в Римской империи понимался и город, прежде всего Рим. От слова «civilis» происходит и термин «цивилизация», впервые употребленный маркизом де Мирабо.

Как видим, неотъемлемым атрибутом гражданского общества являются города — именно там сформировалось гражданское общество. Деятельность этих центров человеческой активности усложняла коммуникацию, которая, в свою очередь, стимулировала развитие цивилизации. Это «цивилизованное» или «культурное» пространство противостояло окраине, где находились темные улицы, кладбище, где торжествовало зло. Там начинался хаос. На окраине находился и мир деревенский (рустикальный) — мир традиционный. Развитие этого сложного коммуникационного пространства востребовало к жизни законы, которые обеспечивали бы порядок. Не случайно именно в городе Риме появилось гражданское (римское) право.

Период разрушения традиционного (земледельческого) общества в Западной Европе пришелся на конец XVIII — начало XIX вв. Именно тогда, в эпоху промышленной революции, произошла коренная ломка социальной структуры западного общества. Лидером перемен выступила Англия с известным безжалостным разрушением традиционных крестьянских хозяйств, общины, ремесленного производства и малых городов. Массовая миграция в крупные города вызвала их резкий рост и возникновение качественно новой влиятельной прослойки — буржуазии (от слова «бург» — город) — т. е. предпринимателей, служащих, продавцов, бухгалтеров, административной и профессиональной прослойки над ними. Эта группа людей вместе с семьями составляла в 1870 г. от 35 до 43% населения Лондона и от 40 до 45% — Парижа[410]. Количество городского населения впервые превысило 50% в Англии в 1850 г. Качественно изменилась и функция городов. Резкий рост населения Лондона и Парижа привел к существенным изменениям коммуникационного пространства. Вырабатывалась новая система общения между незнакомыми людьми, поскольку лично знать друг друга как в селе, так и в маленьком местечке было уже невозможно. Кроме того, крупные города стали особыми пространствами — субъектами административной, финансовой и правовой системы международного диапазона. Ускоренная урбанизация представляла собой мощную силу, направленную против традиционного общества, сосредоточенного в селах и провинции. В условиях развития современных средств коммуникации, прежде всего интернета, и глобализации мирового пространства крупные города стали выполнять еще одну важнейшую функцию — узлов сетевых глобальных связей. Промышленная революция и урбанизация вызвали к жизни огромное количество крупных инноваций, которые стали проникать во все слои общества, включая сельское население Западной Европы.

Глобализация — это новый этап развития западной цивилизации, по природе своей урбанистической, а по тенденциям развития — постиндустриальной. В развитых западных странах доля населения, проживающего в городах, составляет 75–90%.

Как отмечает Ю. Хабермас, западные государства формировали «юристы, дипломаты и военные, входившие в штаб короля и создавшие рациональные государственные институты»[411]. «Происходящая с конца XVIII века трансформация “дворянской нации” в “этническую” имеет своим первоначальным условием инспирированное интеллектуалами изменение сознания, которое сначала осуществляется в среде городской, прежде всего академически образованной буржуазии, чтобы затем найти отклик в широких слоях населения и постепенно стать причиной политической мобилизации масс»[412]. Украина же, как и ряд стран Восточной Европы, относится к тем странам, которые в процессе деколонизации «получили суверенитет прежде, чем импортированные формы государственной организации могли укорениться в субстрате нации»[413]. А специалистами госстроительства выступили писатели, поэты и функционеры компартии среднего ранга, вооруженные аграрно–колхозным паттерном мироустройства. Их неспособность сформировать Государство (а не Колхоз) объясняется именно отсутствием у них экзистенциального опыта городской коммуникации и способности к саморазвитию. Деревни являются замкнутыми самодостаточными хозяйствами, которые довольствуются минимальными потребностями и в государстве не нуждаются. На это обращает внимание и известный украинский ученый из Гарварда О. Прицак: «... 1917–19 гг. более просвещенные крестьянские громады,... украинские селяне так и не ощутили необходимости и не нашли путей создания собственного государства»[414].

Причина заключается в том, что Украина, как и ряд других стран Восточной и Южной Европы, жила по законам агро–письменного общества. Остановимся на этом подробнее.

Современная наука рассматривает три фазы развития общества: аграрную, индустриальную и постиндустриальную. При этом аграрная фаза подразумевает общество отсталое, свойственное неразвитым странам, или ранний период развития передовых стран. В действительности же, даже в самой развитой стране присутствуют все типы обществ.

Классическое аграрное общество принято классифицировать по экономическим критериям — уровню развития производственных отношений и использованию соответствующих средств производства, связанных с аграрной культурой.

Современное аграрное общество приобрело ряд новых признаков, поэтому его стали называть агро–письменным обществом. В сравнении с традиционным аграрным обществом оно характеризуется высоким уровнем грамотности населения, использует современную сложную технику и передовые методы обработки почвы, селекции, вплоть до генной инженерии, и другие современные технологии.

Однако психологическая основа аграрного общества — специфическая ментальность населения — остается неизменной.

На индивидуальном уровне его членам присущи следующие особенности:

1.  Привязанность к ограниченному участку земли, отождествляющему Мать–Землю, отсюда культ богинь плодородия и доминирование женского начала (фемининности).

2.  Ограниченность пространственного восприятия, обусловленная пределами обрабатываемой земли или границами владений. Село или поселок — это замкнутый хозяйственный субъект со своими правилами поведения и традициями.

3.  Развитие в пространственном направлении — т. наз. растительный принцип расползания по земле (Ортега–и–Гассет), стремление взять под контроль больше земли, что тождественно большему влиянию.

4.  Ограниченность временного восприятия. Аграрная культура неразрывно связана с циклическим восприятием времени и живет в четырех циклах:

•  суточный (день — ночь): от рассвета до заката;

•  лунный (месячный);

•  сезонный; в соответствии с сезоном определяется, когда пахать, сеять, собирать урожай;

•  годовой — максимальный цикл. С его завершением цикличность сельхозработ заканчивается и начинается новый цикл.

Поэтому максимальным горизонтом восприятия и планирования является календарный год, а стратегическое планирование отсутствует (за ненадобностью).

На Рождество заканчивается один цикл и с празднования Нового года начинается новый, который воспринимается как новая жизнь.

1.  Оседлый, растительный принцип существования способствует формированию консервативного менталитета с хорошо известной агрессивностью ко всему новому, передовому, «городскому».

2.  Деятельность в условиях замкнутого и ограниченного коллектива, где все члены находятся в родственных или дружественных/враждебных отношениях и знакомы с детства, способствует формированию иерархических отношений, в основе которых лежат патернализм и ксенофобия.

На социальном уровне эти ментальные матрицы формируют систему ценностей аграрного и агро–письменного общества, построенную на иерархии и принуждении. Для такого общества самое важное — обладание статусом и привилегиями. Значение человека оценивается по его рангу или положению в обществе, а распределение обязанностей осуществляется в соответствии с его рангом и зависит от родства, землячества и дружеских отношений. Вертикальная мобильность в таком обществе отсутствует. Пространственное восприятие обуславливает необходимость формирования административно–командного стиля управления, который обеспечивает контроль и управление огромными пространствами, а мощные бюрократические структуры сохраняют стабильность агро–письменного общества. Такое общество стремится развиваться вширь, поэтому доминирует экстенсивный способ развития. Стратегия временного развития отсутствует, как и инновации. Инновации, техника и новые технологии разрабатываются в крупных городах — иной среде обитания, где пространственный принцип сменяется временным.

Благосостояние населения мало изменяется на протяжении длительного периода времени, что обусловлено малой рентабельностью аграрного производства. Основные приоритеты такого типа общества — стабильность, неизменность и сохранение своего пространства. Такая среда создает благодатную почву для зарождения и процветания национализма и шовинизма.

Характерные черты агро–письменного общества легко обнаружить в таких развитых странах, как Франция, Австрия, южные районы Италии. Весьма существенное влияние его в Польше. Глобализация разрушает привычные уклады не только в странах с аграрными и племенными отношениями, но и активно вторгается в аграрные регионы развитых стран, вызывая рост национализма и неофашизма. По сути, современный национализм — это реакция аграрной растительной культуры на рациональный универсализм глобализации. Этим объясняется феномен Ле Пена во Франции, Йорка Хайдера в Австрии, «Самообороны» в Польше, а также отмеченная Ф. Фукуямой неспособность населения этих стран создавать гигантские частные корпорации, поскольку здесь традиционно преобладает семейный бизнес и идеализация семейных отношений. Крупные корпорации в таких странах создаются только при поддержке и под давлением государства.

Классическим примером агро–письменного общества являются Украина и Россия. Несмотря на массовую грамотность населения и наличие сегмента высоких технологий, характерные черты российского общества — любовь к авторитарному лидеру, стабильность и сакрализация пространства и границ — формируются массовым сознанием, воспитанном на аграрной культуре. Только в 2003 г. в России численность горожан второго поколения превысила 50% населения. В агро–письменном обществе массовая грамотность необходима для освоения сложной техники, использующейся в аграрной сфере, а высокие технологии в основном сосредоточены в военной сфере и направлены на защиту собственного пространства (в аграрной фазе военная сфера служила для пространственного расширения). В Украине агро–письменное общество проявляется в распространенном непотизме, коррупции, отсутствии инноваций и стратегии развития, пресловутой многовекторности, что усугубляется рустикальностью высших лиц государства.

Сравнительная характеристика постиндустриального и агро–письменного общества сведена в таблицу:

Таблица. Сравнительная характеристика агро–письменного и постиндустриального обществ

Критерий оценки

Агро–письменное общество

Постиндустриальное общество

11

Отношение к природе

Слияние с природой, зависимость от природных циклов. Подчиняется силам природы и зависит от них. Это общество не предполагает интенсивное познание и освоение природы

Стремление изменить природу. Природа является познаваемой системой, что позволяет создавать новые мощные технологии

12

Инновации

Инновации носят случайный характер и не являются частью изыскательской и изобретательной деятельности

Опирается на непрерывную и активную инновационную деятельность

13

Темпы роста

Экономический рост крайне медленный, имеет прерывистый характер, рост сменяется падением

Производительные силы и выпуск продукции возрастают по экспоненте

14

Ценности

Невысокая производительность производства продуктов питания приводят к тому, что ценности в таком обществе в основном связаны с иерархией и принуждением. В этом случае для члена этого общества приоритетным становится обладание статусом и соответствующими полномочиями. Ранг человека оценивается его положением

Ценности такого общества связаны со знанием и способностями. Превыше всего ценится инициативность, ответственность и гибкость. Ранг человека определяется его культурой, способностями и (или) банковским счетом

15

Наличие вертикальной мобильности

Распределение должностей осуществляется в соответствии с однажды присвоенным и неотделимым от личности рангом. Элита формируется на принципах родства, землячества и дружеских отношений. Вертикальная мобильность практически отсутствует

Общество становится принципиально эгалитарным: однажды присвоенный индивиду ранг может впоследствии войти в противоречие с реальной эффективностью его деятельности, в результате ранг пересматривается. Высокая вертикальная мобильность

16

Отношение к грамотности населения

100%-я грамотность необходима для прочтения и безусловного выполнения директивных указаний сверху, изучения и следования инструкциям и т. п.

100%-я грамотность необходима для креативного развития личности

17

Тип общества

Административно–командное с элементами ручного управления. Мощные бюрократические структуры обеспечивают стабильность аграрно–письменного общества. Значение имеет количество работников и физический труд

Самоорганизующееся, самоуправляемое и саморазвивающееся. Рост определяется инновациями и непрерывными преобразованиями структуры рабочих мест. Значение имеет качество работников

18

Стратегии развития

Отсутствие символического уровня общения. Стратегия развития отсутствует. Жизнь сегодняшним днем. Внимание к частностям, общение на местном контексте

Выстраиваются стратегии развития. Общество живет будущим. Общение элит осуществляется на символическом уровне. Внимание направлено на целое

19

Благосостояние населения

Мало изменяется на протяжении длительного периода. Уровень жизни основной массы населения близок к прожиточному минимуму

Непрерывно растет. Средний уровень доходов населения значительно превышает прожиточный минимум

110

Основные признаки

Стабильность и неизменность

Гибкость и восприимчивость к переменам

В 1991 г., в преддверии обретения независимости, среди руководителей политической элиты Украины безусловно доминировали представители агро–письменного общества. Это объясняется, Во‑первых, тем, что на руководящие партийные должности в Украине выдвигались, в первую очередь, представители аграрного общества, а представителей городской политической элиты Украины в основном привлекали на руководящие должности в Москву и другие регионы СССР. Таким образом эффективно предупреждалась опасность выхода Украины из состава СССР в силу указанного выше консерватизма и пространственно–временной ограниченности представителей аграрного общества. Во‑вторых, в результате демократических процессов конца 1980‑х гг. в Украине набрало силу национально–демократическое течение, возглавляемое писателями, поэтами и диссидентами, репрезентирующими аграрную украиноязычную западную часть Украины, и именно эта национально–аграрная элита составила конкуренцию правящей партийно–аграрной и технократической элите. Поэтому не удивительно, что ни одна из элит не была готова к построению государства, отвечающего современным требованиям городской западной цивилизации и постиндустриального общества, и указанные украинские конкурирующие элиты сходились в одном — они строили государство по впитанным ими с детства паттернам агро–письменного общества в его худшем варианте — колхозной модели управления.

Политическая борьба идет за объем властных полномочий (иерархию), а не за распределение ответственности между ветвями власти, что влечет за собой только необходимость перманентного реформирования конституции. В силу доминирования среди руководящей элиты Украины ментальных матриц, заложенных с детства, мы не видим присущий городской культуре командный принцип формирования элит во главе с лидером, а наблюдаем патриархальный принцип функционирования общины во главе с Вождем, Мессией, Сильной рукой, Хозяином. А конкуренцию элит заменяет хаотическое соревнование множества «громад» во главе с местными вождями или хозяевами.

С повтором сельскохозяйственного цикла связан и повтор украинской политической жизни. С завидной цикличностью Украина колеблется между восточным и западным направлениями. Строго по кругу руководящих должностей вот уже 14 лет ходят одни и те же политики с одними и теми же идеями и лозунгами. В начале каждого года мы слышим совершенно убедительные заверения, что к концу года Украина примет налоговый кодекс, вступит в ВТО, справится с преступностью, проведет финансирование науки в соответствии с требованиями законодательства, погасит долги и т. д. В конце года оказывается, что эти намерения не выполнены (либо из–за власти, либо из–за оппозиции, как раз в совокупности и составляющих руководящую элиту). А с началом следующего года (цикла) весь этот процесс повторяется с незначительными модификациями.

Даже такая сила (которая, казалось бы, является продуктом городского либерального общества), как партии, при внимательном рассмотрении оказывается продуктом общинных формирований, не имеющих: 1) идеологии (идеология — продукт развития городского общества); 2) системного партийного строительства, идущего «снизу»; 3) конкретных стратегических экономических разработок и 4) политических команд, способных взять управление страной в свои руки.

Психология агро–письменного общества находит отражение и в создании виртуальных списков и в таком понятии, как «громадянське суспільство». Парадокс заключается в том, что в Украине «громадянське суспільство» уже построено. Словосочетание «громадянське суспільство» буквально означает «общинное общество». Напомним, что слово «громадянське» происходит от «громада». А жить «громадой» — это как раз и означает: жить общиной. В Украине произошла подмена понятий. Ведь словосочетание «гражданское общество» имеет украинский эквивалент «цивільне суспільство». Вспомним хотя бы «цивільний кодекс». Цивільне — это транскрипция латинского слова «civil». Следует не путать также понятие громады — общины (commune) и западное понятие сообщества (community) — т. е., группы индивидуальностей, объединенных общими интересами или живущих в одном микрорайоне и участвующих в его самоуправлении.

Эта колхозно–общинная психология находит проявление и еще в одном чрезвычайно важном аспекте. Как известно, земледельческий менталитет имеет ограниченное временное восприятие — максимум один год. Этим объясняется бесчисленное множество принятых «стратегических программ», которые в принципе не могут быть выполнены, т. к. носят описательный характер, обусловленный фемининной структурой земледельческой культуры, противоречат друг другу, не структурированы по времени, не имеют конкретных расчетов источников финансирования, методов контроля выполнения, технологий коррекции. Они не учитывают динамику и направления развития мирового сообщества, поскольку агро–письменная культура — это замкнутая структура, поэтому она не может учитывать коммуникаций между независимыми субъектами мирового рынка. Эти «стратегические» программы имеют й такой ярко выраженный недостаток, как полное игнорирование цикличности развития экономики. Совершенно очевидно, что при разработке стратегических программ и бюджета необходимо учитывать среднесрочные (3, 7 лет) и долгосрочные (10–12 и 25–30 лет) экономические циклы. Но эти циклы выходят за пределы временного видения земледельческой культуры, ограниченного 1 годом.

Отсутствие понимания смысла слова «стратегия», равно как и «инновация», связано с упомянутой выше ограниченностью временного и пространственного восприятия. Поэтому ни в одной «стратегической» программе не рассмотрено влияние зарубежных стран в их развитии. Зарубежный мир воспринимается статичным, а его изменение — как стихийное бедствие.

Не менее модное слово «инновация» используется в самых неожиданных контекстах. И не удивительно, ведь инновационный процесс отсутствует в земледельческой культуре (см. табл.). Это же касается и слова «стратегия», по природе чуждому крестьянскому менталитету. С этим словом, с точки зрения западной цивилизации, отмечается немало других парадоксов. Например, Индия — 20‑й «стратегический партнер» Украины, или Россия — «самый–самый стратегический партнер Украины» (Л. Кучма).

Но слово «стратегия» настолько полюбилось земледельческому менталитету, что его готовы употреблять в любых контекстах и словосочетаниях. Например, Указ Президента Украины от 15.08.2001 посвящен «Стратегії подолання бідності». В этой стратегии существуют и «стратегічні напрями подолання бідності» и этап «створення передумов для переходу від цієї Стратегії до Стратегії запобігання бідності». (Именно так — с большой буквы!) Постоянные кризисы — бензиновый, сахарный, мясной, газовый — происходят независимо от фамилий президентов и премьеров, поскольку они заложены в ментальной матрице руководящей рустикальной элиты.

Основная же проблема остается нерешенной — 80% населения живет ниже прожиточного минимума (как в колхозе!), а средняя зарплата колеблется в пределах прожиточного минимума работающего (без учета членов семьи), что не создает предпосылок для обретения гражданами Украины частной собственности, а вместе с ней свободы — основы демократических преобразований. Таким образом, структура управления страной сохраняется закрытой, что препятствует либеральным преобразованиям и интеграции Украины в глобальное пространство.

Нации возникли на основе городской культуры и развития национального внутреннего рынка, который нужно было защищать от проникновения промышленно–торгового капитала других наций. Для того чтобы сформировать нацию (а нации, построенной на основе колхоза, быть не может) и успешно интегрироваться в мировое глобальное пространство, необходимо привлечение к управлению страной молодой городской элиты. Как это в свое время сделал П. Скоропадский, который, опираясь на городскую русскоязычную элиту, заложил основу современной украинской науки — основал Академию наук и Библиотеку Академии наук. В Украине же в составе Верховной Рады только 18,6% депутатов по месту и времени (после 1956 г.) рождения потенциально отвечают требованиям, предъявляемым глобальной экономикой, что крайне мало[415]. Более того, они распылены по различным группам и фракциям и не представляют самостоятельной силы. Несмотря на то, что 67% населения Украины проживают в городах, в Верховной Раде отсутствует фракция, выражающая и отстаивающая требования городского постиндустриального общества.

Напротив, в Украине усиленно идеализируется село, оно противопоставляется городу, а его выходцы рассматриваются как люди первого сорта. Достаточно вспомнить, как видная политическая фигура на съезде украинской элиты предложила поднять руки тем, кто из села — лучшим людям Украины. Здесь уместно процитировать Ростислава Александровича Синько, заслуженного деятеля культуры Украины, члена Национального союза кинематографистов Украины с 1967 г., кинорежиссера и скульптора: «Але саме в сіні, не на пухових перинах, народжуються велети. Погляньмо на нашу портретну галерею “Творці незалежності”: від Івана Мазепи до Івана Плюша, від Тараса Шевченка до Івана Драча, від Івана Кавалерідзе до Івана Марчука, обидва наші президенти — селюки. Не сумнівайтеся, і третій проросте з гною, бо на асфальті рідко що родить. Когось ця статистика дратує, інших надихає, але факт: більшість із нас — інтелігенти в першому коліні. ... Національним підгрунтям держави є село»[416].

Эти факторы также хорошо объясняют, почему в Украине не приживаются гарантии прав собственников, права мелких акционеров, нет фондового рынка, отсутствует экзистенциальная потребность в цивильном (т. е. гражданском, а не общинно–громадянском) праве, да и в праве как таковом, нет идеологии, конкуренции, соревновательности, саморазвития и самоорганизации, а есть «именные блоки», подводные течения, борьба за государственную собственность и государственные финансовые потоки.

Вот почему Украина в сфере макроэкономической конкурентоспособности, по оценке Всемирного экономического форума, оказалась в 2004 г. на 86 месте среди 104 стран, а по индексу использования технологий и инноваций — на 83 месте. По индексу экономической свободы, рассчитанной «Heritage Foundation», Украина заняла 137 место. Благодаря доминированию рустикальной элиты, за 14 лет независимого существования Украина полностью пришла в соответствие с основными ценностями агро–письменного общества — «иерархией, принуждением и неизменностью».

В основе западной урбанизированной цивилизации лежит конкуренция. Конкурируют не только фирмы, корпорации и товары. Прежде всего, конкурируют страны. Страну представляют национальные элиты. Поэтому в глобальном мире конкуренция национальных элит усиливается. Наиболее конкурентоспособными оказываются элиты лидирующих стран. Их конкурентоспособность легко определяется по индексу экономической свободы. По месту Украины, России и других стран Восточной Европы на шкале экокомической свободы/несвободы легко догадаться об уровне конкурентоспособности руководящих элит.

Для понимания процессов глобализирующегося пространства крайне важно учитывать человеческий фактор — самый консервативный социальный элемент. Тем более важно изучать социальные и ментальные особенности политико–экономической элиты — т. е. тех, кто несет ответственность за успех развития соответствующих стран.

Реформирование экономических систем посткоммунистических стран Центральной Европы и отечественный опыт (Ю. Н. Пахомов)

Сравнительно с постсоветскими странами СНГ государства Центральной Европы, Восточной Прибалтики и, в большинстве случаев, Балкан после развала «мировой системы социализма» приближались к стандартам Евросоюза легче и быстрее, что и определило уже состоявшееся (Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Словакия, Словения, Чешская республика, Эстония) или предстоящее в скором будущем (Болгария и Румыния, затем, вероятно, и большая часть государств, возникших в результате распада старой Югославии) реформирование экономических систем. В них не было ни глубокого и продолжительного спада производства; ни такого масштабного и разрушительного промышленного «обвала», когда производство замерло на более чем половине предприятий; ни общенационального, по сути — непрерывного ограбления народа; ни целенаправленного разрушения социального интеллекта нации, которая обеспечивает ее научно–технический потенциал; ни многого другого, что отбрасывает мрачную тень на наше сегодняшнее существование и перспективы.

Стартовые условия центральноевропейских стран были существенно другими, чем у России, Украины или Беларуси. В них изначально была в наличии рыночная, пусть и ущербная, по сравнению с развитыми странами Запада, среда и структура экономики, более пригодная для перехода к рыночным отношениям. Там имели место частнособственнический сектор и соответствующий менталитет, высокоразвитая сфера потребления, отсутствовали чрезмерный монополизм и гипертрофированный военно–промышленный комплекс (ВПК). К тому же, и это чрезвычайно важно, эти (как и восточноприбалтийские, входившие в состав СССР) страны Запад считал «своими», в силу их цивилизационной идентичности с ним, что способствовало благосклонному отношению к этим государствам со стороны НАТО и Евросоюза.

Но дело не только в существенном отличии исходных условий, айв том, что правительства центральноевропейских и восточноприбалтийских стран большей частью удачно адаптировали предложенные им Международным валютным фондом (МВФ) и другими западными финансовыми учреждениями программы реформ к своим конкретным условиям и возможностям, не допуская при этом (даже в Польше, где в начале 1990‑х гг. проводилась т. наз. шоковая терапия) обвального падения жизненного уровня населения. Между тем, реализация модели реформирования, предложенной МВФ, в странах, где рыночная среда практически отсутствовала, а ВПК был чрезмерно большим, лишь способствовала углублению социально–экономического кризиса.

Неолиберальная модель МВФ была рассчитана на страны с традициями рыночной экономики, и ее задача состояла не в создании, а в совершенствовании рыночной среды, ее расчистке на конкурентной и жестко монетаристской основе от слабых, неконкурентоспособных фирм и создании условий для прихода в слаборазвитые страны большого иностранного капитала при их параллельном интегрировании в мировое хозяйство. Как известно, все это состоялось в Латинской Америке (имевшей рыночную среду) в 1980‑х гг. и, в целом, не дало положительного эффекта.

Правительства центральноевропейских стран, учитывая этот опыт и ответственно относясь к вопросам реформирования экономических систем своих государств, существеннейшим образом откорректировали предложенные им экспертами МВФ программы. Но в России, Украине или Казахстане, где предпосылок для успеха использования последних было куда меньше, неолибералистский монетаризм стал базовой идеологией реформ.

Такое поведение вызвало удивление у многих авторитетных западных специалистов. Так, в частности, М. Кастельс, подчеркивая положительный пример Бразилии в плане договоренности с главными кредиторами без привлечения к тому МВФ и, соответственно, потери свободы в экономической политике, констатирует, что «странный случай покорности России политике МВФ (в обмен на мизерную помощь), несмотря на ее национальную мощь, показывает, что уверенность правительства в себе есть одним из главных факторов управления процессами в новой глобальной экономике»[417]. Подобное высказывал и профессор А. Ноув из Глазго: «Будущие поколения будут удивлены, что именно в России в тяжелейший для страны переходный период была принята чикагская доктрина, тогда как на Западе уже начался отход от этой идеологии, в т. ч. в самой Америке»[418].

Неолиберальная модель, рассчитанная на старте на решение текущих, сугубо коммерческих задач, была заведомо пагубной для больших, не интегрированных в мировой рынок индустриальных производств непотребительского профиля, для стратегических научно–технических сфер и культурнообразовательной среды. Именно «рыночный шок», когда он растягивается на длительное время, напрочь лишает страну способности развиваться соответственно своим стратегическим интересам. В ней воцаряется всепоглощающая сегодняшняя выгода, не совместимая с развитием науки и культуры, с внедрением высоких технологий и утверждением передового по современным меркам общественного порядка[419]. В особенности губительные последствия это имело у постсоветских государств, в особенности в Украине, России и Казахстане. Но государства Центральной Европы смогли смягчить отрицательные последствия обвальной либерализации.

К моменту ликвидации Варшавского договора и реального обретения независимости (от СССР) центральноевропейские страны имели значительный государственный сектор (который даже в Польше составлял 60%), не готовый к внезапной комерционализаиии. Цены на продукцию не были рыночно уравновешенными и не регулировались колебаниями спроса и предложения. Кроме того, экономика центральноевропейских государств на протяжении десятилетий была изолирована от мировых рынков. Эти и некоторые другие обстоятельства были несовместимыми с внезапной шоковой либерализацией внутренней системы цен и, в особенности, с неподготовленной открытостью внешнеэкономической деятельности. И все–таки, вопреки этим противопоказаниям, в Центральной Европе ожидалось, что положительные стороны реформ быстро проявят себя в такой превосходящей степени, что будут преодолены не только дефициты, расширены границы свободы, но также немедленно высвободятся резервы повышения производительности труда, а затем и экономического роста.

Наделе вначале все обернулось большими потерями[420]. Больше всех пострадали те страны, которые были менее готовы к «шоку» по причине неразвитости предпосылок для перехода к рынку (Болгария, Румыния). Однако значительно большие потери в эти годы испытали экономики постсоветских государств, где рыночная среда к моменту начала проведения реформ была еще менее сформированной, чем в Румынии или Болгарии, а роль наукоемких, не рассчитанных на потребительский спрос, производств неизмеримо выше, чем в них или центральноевропейских государствах. При этом во всех (за исключением Чешской республики) странах Центральной Европы в начале 1990‑х гг. вследствие внедрения реформ существенно возросла безработица и ухудшилась структура потребления. Поэтому «шоковую терапию» в Польше быстро остановили (она осуществлялась в течение всего 3‑х месяцев). Что же касается Венгрии, Чехии, Словакии и ряда других постсоциалистических стран, то они изначально вообще отвергли идею «шока»[421].

Таким образом, в России, как и в Украине, путь «шоковой терапии» был избран в то время, когда отрицательные последствия этого реформаторского приема были уже хорошо видны на примере намного более подготовленных к этой операции центральноевропейских государств. Как признал даже Дж. Сорос, «преждевременное решение о децентрализации» в большой мере оказывало содействие развалу экономик постсоветских государств[422].

В отличие от стран Центральной и Юго–Восточной Европы, в России, Украине или Казахстане на старте напрочь отсутствовали зачатки конкуренции, частной собственности, равновесных (регулированных спросом–предложением) цен и других элементов рыночной среды. Вместе с тем властвовали сплошной монополизм и антирыночные, командно–административные методы. Поэтому заведомо было понятно, что результатом «шоковой» либерализации, то есть, внезапного введения неконтролируемых цен и других рычагов монетарного регулирования, может быть лишь хаос, развал, инфляционное ограбление народа, а затем перетекание богатства к рукам кучки олигархов и в другие страны.

При этом в экономической структуре ведущих республик бывшего СССР решающим образом доминировали ВПК и тяжелая промышленность, главную роль в производстве играла фундаментальная и прикладная наука, то есть, те области, которые не поддаются рыночному регулированию, для которых оно, без уравновешения другими (нерыночными) регуляторами, является губительным. Это увеличивалось чрезмерными структурными диспропорциями и дисбалансами, преодоление которых одними лишь рыночными саморегуляторами было невозможно. В такой ситуации просторные показатели свободных цен искривляют реальную картину экономического положения, а рыночные сигналы искажаются, еще больше затемняя сложившуюся ситуацию в народном хозяйстве.

Этот развал был увеличен и хищнической аморальностью тех, в чьих руках практически бесконтрольно оказались сконцентрированные в государственном масштабе общественные средства. Ведь, как известно (о чем писал ведущий теоретик рыночного хозяйства Ф. Хаек и другие столпы неолиберализма), без моральной традиции нормальное функционирование рыночного механизма невозможно[423]. Не случайно сам «дух капитализма», в особенности на стадии его утверждения, М. Вебер связывал с протестантскими чертами честности, трудолюбия и мирской аскезы[424].

Вконец сознательно осуществленное ограбление народа, Во‑первых, привело к тому, что основная масса населения быстро потеряла веру в полезности для себя реформ, которые проводились, а Во‑вторых, подорвало покупательскую способность населения, которое оказывало содействие параличу производства товаров. И это нельзя было не предусматривать. А общеизвестный опыт экономических реформ, проведенных Л. Ерхардтом в послевоенной Западной Германии, показывает, что там 60%-й рост производства всего лишь за полтора года был связан с возрастанием доходов широких народных масс. Как признавал даже один из ведущих идеологов рыночных реформ времен перестройки Г. Попов: «Шоковой терапии страны Запада у себя не применяли, это рецепт Запада, прежде всего — МВФ, для слаборазвитых стран»[425].

Итогом применения «шока», растянувшегося в неадекватной обстановке на много лет (и уже в силу одного этого утративший всякий смысл), в большинстве постсоветских стран стало беспрецедентное падение производства и превращение последнего в тормоз социально–экономического развития этих государств[426]. Вывод о том, что в России «на практике “шоковая терапия" испытала провал», сделали и американские исследователи[427].

Постсоциалистические государства Центральной и Юго–Восточной Европы своевременно спохватились и откорректировали свой социально–экономический курс. Болезненно пережив «шоковую терапию», они осознали необходимость корректирования рекомендаций МВФ в соответствии с собственными условиями и потребностями. Наиболее успешный из реформаторов экономики Польши, Г. Колодко, объясняет причину «отступничества» от признанной Вашингтонским консенсусом модели МВФ как оптимальной тем, что она с самого начала была сориентирована «на экономики, которые уже являются рыночными. Поэтому страны, которые столкнулись с проблемами переходного периода, никогда не находили в Вашингтонском консенсусе удовлетворительного ответа на свои наиболее злободневные вопросы... Подход оказался упрошенным, и все оказалось не так, как предполагалось»[428]. Легко представить, что если даже в изначально рыночно передовой Польше модель давала сбои, то тем более она была непригодной для «нерыночных» условий России или Украины.

Результатом осознания несоответствия доктрины монетаризма условиям постсоциалистических центральноевропейских стран стало коренное изменение курса реформ. В целом неолиберальные монетаристские подходы были сохранены, однако дополнены другими, втом числе, институциональными, кейнсианскими и социал–демократическими. Чисто рыночная ориентация экономического развития была заменена социально–рыночной, с курсом на построение не архаического рынка времен А. Смита, а смешанной социально–рыночной экономики западноевропейского образца.

Кстати, Комиссия советников российского правительства по социальным проблемам переходного периода, которую возглавлял уже упоминавшийся М. Кастельс и в состав которой входили такие авторитетные лица, как Ф. Э. Кардозу, М. Карноя, С. С. Коэн и А. Турен, еще в 1992 г. в конфиденциальном докладе возглавляемому тогда Е. Гайдаром правительству предостерегала: «Рыночная экономика не работает вне институционального контекста. Ключевая задача продвижения реформ в России сегодня — построить институциональный контекст, чтобы создать условия, необходимые для рыночной экономики. Без таких структур рыночная экономика не может выйти за рамки мелкой спекуляции и одноразового мошенничества. Это означает, что функционирующая или продуктивная рыночная экономика фундаментально отличается от простой задачи перемещения активов от государства и старой номенклатуры к их наследникам... Эта социальная, политическая и институциональная инфраструктура включает много элементов, таких как законы, правила, кодексы и процедуры для решения конфликтов, для определения ответственности, для определения собственности, для очерчивания прав собственности. [Необходимо также] быстро сформировать широко распространенное убеждение, что эти правила являются действительно правилами, которые управляют экономической жизнью, а не просто бумажки. Для того чтобы это состоялось, нужна функционирующая государственная администрация. Рынок не является заменой государства, он есть его дополнением, без государства рынок не может работать»[429].

Коррекции либерально–монетаристских рецептов МВФ, сделанные в середине 1990‑х гг. центральноевропейскими реформаторами, были связаны, в первую очередь, с переосмыслением роли государства в системе переходной экономики. Это способствовало преодолению неолиберального нигилизма относительно значения государственного регулятора, который повсеместно играл чрезвычайно важную, а зачастую и решающую роль в реформировании экономических систем и их научно–технологически–информационной модернизации.

Это не было открытием. Как констатировал Л. Ерхардт, отец преобразований немецкой экономики послевоенных лет, «...немецкое экономическое чудо состоялось без сплошной либерализации, без полной приватизации промышленности, вопреки великому множеству внешнеторговых ограничений»[430]. Этим изменениям была присуща и постепенность, эволюционность, которая давала большие преимущества[431]. Как писал А. Ноув, профессор из Глазго: «...послевоенная перестройка и реконструкция разрушенного хозяйства проходили при регулирующей деятельности государства и в Западной Европе, и в Японии, и на Тайване, и в Южной Корее. В Западной Европе были национализированы ключевые области промышленности, а в Франции и много банков»[432]. Как в связи с этим подчеркивал В. Леонтьев, «чтобы народнохозяйственный корабль набрал скорость и не сбился с курса, нужны как паруса частного предпринимательства, так и штурвал общенациональной экономической стратегии»[433].

В соответствии с такими положениями общего порядка, в постсоциалистических центральноевропейских странах осуществлялась адаптация ряда важных функций государства к решению проблем рыночного преобразования и социальной ориентации экономики. Повышение роли государства в процессе реформирования, как и в хозяйствовании, в Центральной Европе проявлялось и в сфере обеспечения институциональных преобразований, а также в решении социальных проблем, задач консолидации нации и отсечения негативов рыночных трансформаций. Здесь были успешно реализованы новаторские меры по поддержке социальной сферы, социальной защите населения и общей ориентации экономики. Это, в свою очередь (в особенности в Польше и на старте — в Чешской республике), обеспечило реформаторской власти поддержку со стороны населения и массовое участие последнего в создании новых форм экономической жизни.

Итак, в центральноевропейском регионе с середины 1990‑х гг. реализовывалась не столько неолиберальная монетаристская модель, сколько концепция конвергенции. В ключе этой концепции и в прямом противоречии с моделью МВФ в большинстве стран этого региона (в особенности в Чешской республике и Польше) не уменьшалась, а сохранялась существеннейшая роль государства в народнохозяйственной жизни. Поэтому в этих государствах удалось избежать, в отличие от Украины, системного вакуума, когда уже нет плановой экономики и еще нет экономики рыночной.

К тому же, в центральноевропейских странах (в отличие от России, Украины или Казахстана) обусловленный «шоковой терапией» спад имел для производства не только отрицательные, но и положительные последствия. Он содействовал значительным структурным сдвигам в пользу рыночных, экспортно ориентированных сфер производства при постепенной интеграции в мировое, прежде всего, западно–центральноевропейское разделение труда. Экономический рост во многом происходил за счет разрастания именно этих, адаптированных к условиям рынка областей, а также — малого и среднего бизнеса.

Поэтому экономика стран Центральной Европы довольно быстро насыщалась иностранными инвестициями. Так, по привлекательности для инвесторов Чешская республика уже в 1994 г. занимала 40‑е место среди 135 стран мира, Венгрия — 43‑е, тогда как Украина — лишь 111‑е[434]. А в расчете на одного жителя страны в Венгрии в 1994 г. приходилось $ 130, в Чешской республике — $ 75, а в Украине — лишь $ 4 иностранных инвестиций. К середине 1990‑х гг. страны Центральной и, частично, Юго–Восточной Европы в целом оправились от «рыночного шока» и стали наращивать свой потенциал[435]. На этом фоне не плохо (как для стран с переходной экономикой) выглядели и показатели оплаты труда. Так, в 1996 г. в Венгрии средняя заработная плата уже составляла $ 328, в Чехии — $ 303, что, в сравнении со средним показателем того же года в Украине — $ 78, выглядело весомо[436].

В плоскости нового опыта, приобретенного постсоциалистическими центральноевропейскими государствами с середины 1990‑х гг., наиболее интересными и поучительными для постсоветских стран СНГ являются следующие моменты.

1.  Активное проведение (в особенности в Польше после замены либерально–монетаристского курса Л. Бальцеровича социал–демократическим курсом Г. Колодко) политики равенства частного и государственного секторов с целью преодоления «заброшенности» последнего и перевода его в режим функционирования по законам рынка. Это оказывает содействие повышению эффективности работы государственных предприятий, что демонстрирует опыт не только Польши, но и Чешской республики, Словакии и многих других постсоциалистических стран. Это тем более важно, что проведенная приватизация государственных предприятий показала контрпродуктивность этого мероприятия. Эффективными были новосоздаваемые частные, но не приватизированные предприятия. И на сегодня этот факт в Центральной Европе учтен. Ведь, по словам Дж. Гелбрайта, и современная западная экономика выглядит «как социализм для больших фирм и как свободное предпринимательство для мелких»[437], при том, что в зависимости от состояния социально–экономической жизни попеременно возрастает роль то рыночных, то государственных регуляторов.

2.  Высокоэффективное, действующее и многоаспектное регулирование экспортной деятельности путем ее стимулирования, целенаправленной накачки инвестиций в экспортные производства, страхование экспортной деятельности и предоставления государственных гарантий на экспортные кредиты, продвижение отечественных товаров на заграничные рынки, создание специальных экономических зон с соответствующей инфраструктурой. Диктат Запада (такой как в Украине) в этом отношении находит отпор, и практически бесконтрольный ввоз слабооблагаемых налогами иностранных товаров не допускается.

3.  Системная, комплексная разработка и реальное осуществление выработанной социальной политики. Хотя социальная цена рыночных преобразований оказалась в постсоциалистических центральноевропейских странах высокой, это не воспрепятствовало им сконцентрировать усилия не просто на выживании, но на многогранных и очень диверсифицированых социальных решениях. Эти государства целеустремленно двигались курсом формирования социально ориентированной экономики с повышающимся спросом. В большинстве стран были созданы модели социальных гарантий, обеспечивающих стабильное воспроизводство населения и включающих много факторов социальной защиты, которые достались в наследство от социализма. К тому же центральноевропейским государствам удалось обеспечить приемлемую защиту наиболее чувствительных категорий населения через систему социальных амортизаторов[438].

Итак, после «шоковой терапии», отброшенной, или сразу же (как в Польше) прерванной, страны Центральной Европы успешно развивались, избегая радикально–либеральных прыжков и предоставляя преимущество эволюционным изменениям с основательной правовой проработкой каждого нововведения. В результате в них, прежде всего в Польше, Чешской республике, Словакии, Венгрии, Словении, как и в республиках Восточной Прибалтики, было создано надлежащее для дальнейшего продвижения вперед институциональное пространство, без которого нельзя рассчитывать на экономический рост. Все это, как и многое другое, и создало необходимые предпосылки для вступления этих государств в Европейский Союз 1 мая 2004 г.

Успехи стран с переходной экономикой зависят не от того, «быстро» ли «медленно» ли осуществляются рыночные реформы (Япония и Китай — и самые медленные и отнюдь не радикальные), а от качества и силы институтов, в первую очередь — государства. Кстати, именно благодаря сильным институтам успехи в реформах Китая, Южной Кореи и Японии не идут ни в какое сравнение с тем, что достигли лидеры правого либерализма — страны Прибалтики и Польша. Хотя с институтами в этих праволиберальных странах дело обстоит значительно лучше, чем у нас.

Между тем проблема всесторонней интеграции стран Центральной (не говоря уже о Восточной) Европы в Евросоюз является намного более сложной, чем о том может сложиться представление из заявлений большинства политиков. Одним из наиболее сложных вопросов является адаптация отдельных стран, тем более их депрессивных зон, к требованиям ЕС. Инвестиционная привлекательность экономик центральноевропейских стран все еще недостаточно высока, к тому же уровень их капитализации, как и капиталовложений в различные сферы экономики, является крайне неравномерным. Наибольшим в странах Центральной Европы оказывается удельный вес акционерного капитала в сфере связи и телекоммуникаций, где она достигает 32,6%, далее идут банки (16%) и фармацевтическая промышленность (10,4%), нафто–газовая сфера (6%) и электроэнергетика (4,5%), тогда как в области информационных технологий он составляет лишь 2,1%, почти столько, сколько в пивоваренной области (2%) и металлургии (1,9%). Как видим, в сферу информационных технологий центральноевропейских стран капитал почти не поступает, что не дает оснований надеяться на то, что эти страны имеют в недалеком будущем реальные шансы выйти на уровень ведущих информационно развитых стран мир–системного ядра.

Значительно больший, чем в Центральной Европе, удар по экономике нанес неолиберальный эксперимент в большинстве стран СНГ, где власти применяли монетаристские рецепты (в отличие от Польши, Чешской республики или Венгрии), так сказать, в «чистом виде», без сколько-нибудь существенных коррекций. Оказалось, что в этих государствах (в том числе в России и Украине), где изначально рыночная среда и, соответственно, условия для конкуренции, отсутствовали, неолиберальные меры, сравнительно с ожидаемыми, дали результат с точностью «наоборот». Конечно, эти провалы тщательно маскировались, и сам факт прекращения реформ в последние годы президентств Б. Н. Ельцина и Л. Д. Кучмы трактовался лишь как следствие сопротивления левых сил и нерешительности власти.

Фундаментальными причинами реформаторских неудач в большинстве постсоветских стран является не просто бездумное применение рецептов монетаризма в неадекватной им обстановке и не только отсутствие мер по приспособлению индустриального пространства к потребностям использования монетаристских регуляторов, но и отсутствие попыток сформировать многоуровневую систему макроэкономического регулирования, отвечающую критериям и требованиям индустриальной страны. В поисках путей создания макроэкономической архитектоники в России и Украине в начале 1990‑х гг. были напрочь отвергнуты макрорегуляторы советской плановой системы, которые, как надеялись, будут заменены монетаристскими макрорегуляторами, — тогда как не только Китай или Вьетнам, но и такие страны, как Польша, Чешская республика, Словакия, многое из этого инструментария вначале сохранили и использовали.

Взрывная шоковая либерализация, монетарно–стабилизационные ограничители, валютный курс, налоги, таможенные пошлины, а также некоторые другие инструменты должны были, как надеялись, наладить экономику без прямого вмешательства государства. О многоэтажной системе стратегического макроэкономического регулирования воспроизведенных процессов, этому достоянию развитых стран Запада и Востока, вообще никто не говорил. Но главные регуляторы макроэкономического уравновешенного/неуравновешенного (то есть, то центростремительного, то центробежного) маятникового колебания — это рычаги и механизмы влияния на основные контуры кругооборота воспроизводства, а именно: кругооборот ВВП (товарный контур), кругооборот капитала (инвестиционный контур) и кругооборот дохода (зарплата, сбережение и т. д.).

Индикаторами, которые обеспечивают взаимодействие этих составных целостного процесса воспроизводства, являются процентные ставки, которые действуют в каждый данный момент (стимулируя рост, а не только ограничивая его), цены, уровни предельной эффективности инвестиций, соотношение между частями потребления и сбережения (накопления) в доходах и многое другое. Притом само функционирование воспроизведенных контуров и макрорегуляторов невозможно без системного формирования и обслуживания сложной многофункциональной институциональной среды, которая охватывает своим организующим, стимулирующим, или ограничительным влиянием все экономическое пространство страны[439].

Центральноевропейские государства, а также республики Восточной Прибалтики и некоторые страны Юго–Восточной Европы на пути институционального обустройства своих перешедших к рыночным отношениям экономик достигли немалых успехов, что и позволило им вступить или приблизиться, как Болгарии и Румынии, к вступлению в ЕС. Вместе с тем отсутствие в России (как и в Украине) системы контуров макроэкономического равновесного регулирования делает беззащитными не только портфельные, но и прямые инвестиции, лишая страну возможности в условиях «бегства» спекулятивного капитала опираться на долгосрочную финансовоинвестиционную основу. Это, как и огромное множество других причин (институциональная необустроенность народнохозяйственной жизни, тотальная коррупция, криминальное происхождение и мафиозно–олигархический характер местного крупного капитала, отсутствие цивилизационной идентичности с Западом и пр.), не позволяет лидерам Евросоюза обещать Украине или Грузии прием в члены ЕС, определяя их статус (как и России или Алжира) в качестве соседей.

ГЛАВА 4: ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ ПРИРОДА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ (О. В. Головина, Ю. В. Павленко, Н. А. Татаренко)

Североамериканская ментальность и ее истоки (Н. А. Татаренко)

Р. Рейч в книге «Задача народов: приготовиться к капитализму XXI века» доказывает, что новая эпоха — это эпоха капитализма, носителями его станут США, которые на этом пути после Второй мировой войны сделали немало — миллиарды долларов вложили в Западную Европу, в создание международных финансовых институций; их транснациональные компании (ТНК) хозяйничают на всем мировом экономическом пространстве, формируя новые принципы отношений, неся ему новый мировой порядок[440].

Можно утверждать, что на нынешнем этапе развития цивилизаций этот тезис не является бесспорным, поскольку сопротивление все еще глубоко социально и национально структурированного мира продолжается, а с изменением этой страной форм и методов реализации доктрины господства даже растет. Однако трудно не согласиться с тем, что в течение второй половины прошлого века и по сегодня США демонстрировали преимущества, которые обеспечивали им бесспорное экономическое и политическое доминирование, успехи на пути создания однополюсного мира и подчинения его. Природа таких преимуществ коренится в особой американской ментальности, основанной на экспансивности, динамичности, прагматизме, на морали, вне поля которой остается все, что не отвечает требованиям рациональности и прибыльности.

Американцы живут в мире без границ, глобализируемом и создаваемом ими самими. Они фрагментируют мир не по национальному признаку, а по своим особым критериям — рассматривают его как территорию, где действует одна мегакорпорация, владельцами и менеджерами которой являются США, и эта корпорация должна существовать, подчиняясь единственному правилу и единственной цели, определяемыми этим обществом.

В традиционном понимании общественная цель развития имеет несколько измерений. Во‑первых, это стремление доминирования во внешнем мире, что всегда было и остается непременным условием и залогом благосостояния внутри страны; Во‑вторых, обеспечение высоких стандартов жизни в стране, что является обязательным условием ее стабильности и доминирования; В‑третьих, совершенствование политической власти на основе усовершенствования политического сообщества страны — укрепление единства нации, что является непременным условием как первого, так и второго, а также зависимым от них.

Конечно, во всех странах существует стремление синтезировать все эти три направления. Однако объективно страны основывают свою политику на том из них, которое в наибольшей степени способствует достижению общей цели, решению поставленной задачи, вытекает из национальных преимуществ. В основе стратегий приоритетным направлением оказывается то, которое, в конечном счете, обеспечит этой стране доминирование в мировом пространстве. Другими словами — этот процесс либо вытекает из необходимости решения неотложной общественной проблемы, либо базируется на использовании преимуществ, которые имеет в своем распоряжении страна. И именно благодаря этому (выбору опорной цели) общественное развитие приобретает преимущественно автаркическую (эндогенную) или экспансивную (экзогенную) направленность. Концентрация на формировании одного из условий общественного развития неминуемо будет иметь своим следствием эффективное решение остальных проблем.

Для США исторически таким направлением было достижение и поддержание позиций доминирования, которое обеспечивало им, с одной стороны, возможности перераспределения мировых богатств и, следовательно, — их присвоения (как условия достижения высокого уровня жизни), а с другой — решение важной внутренней проблемы — обеспечения единства нации. Отсюда — экспансивность модели развития и истоки ведущей доктрины глобализации, носителями которой они выступают.

Основы абсолютного доминирования США на мировом рынке были заложены еще в 1919 г., когда началось планомерное воплощение в жизнь политики агрессивной экспансии: она нашла свой отпечаток в деятельности Ф. Рузвельта и была направлена прежде всего на Англию, чье политико–экономическое присутствие в мире к тому времени приобрело общепланетарный характер. Американцы выталкивают англичан вместе с их военными базами с Бермудов, Ямайки, Антигуа, Багамских островов, Санта–Лючии и Гвианы и вместо них размещают там свои. Одновременно они утвердились в Исландии и Гренландии, которые также находились в английской зоне влияния; инфильтрировались в Сингапур, на западное побережье Африки, вплоть до Персидского залива (к острову Бахрейн).

В это же время США начинают и финансовую экспансию — предоставляют Англии огромные кредиты (под чрезвычайно высокие проценты) и благодаря этому получают доступ к ключевым финансовым и торговым сферам. Укрепление политического альянса с Канадой позволяет им получить абсолютный контроль над английским капиталом, вложенным в американские и канадские предприятия. Как писал Л. Мишель, известный французский экономист и политик, «дело дошло даже до совсем неслыханного вмешательства в дела суверенного государства — представитель президента Рузвельта Г. Хопкинс присутствовал на закрытых заседаниях английского кабинета министров»[441].

Процесс «деколонизации», во главе которого также стояли США, был в действительности ни чем иным, как путем к установлению американской континентальной гегемонии и эта «деколонизация» прямо вела к неоколониализму.

В 1945 г. главным реальным победителем (в экономическом смысле) во Второй мировой войне стали США. Единственный их конкурент, Советский Союз, вышел из войны обессиленным, ослабленным из–за потерь человеческого ресурса и промышленного потенциала, которые могли бы составить основу восстановления народного хозяйства и формирования конкурентоспособности страны.

Ялтинское соглашение, кроме раздела мира между СССР и США, означало еще и подчинение Америке Западной Европы, «вытеснение» с планетарной политической и экономической арены «европейских союзников»[442]. США получили возможность устанавливать свои правила игры на мировом рынке — и начали они с лоббирования своей валюты в качестве единого мирового денежного эквивалента, с выдвижения особых требований к параметрам национальных экономических моделей, всячески (путем политического и экономического давления) вынуждая страны Европы следовать этим требованиям.

Даже из собственных издержек они смогли извлечь разнообразные выгоды: в 1944 г. все западные либералы предрекали кризис американской экономики, которая за годы войны переориентировалась на производство вооружения, нарастив промышленный потенциал в этой отрасли до небывалых размеров. Однако представитель американского военно–промышленного комплекса вместе с правительством разрабатывают план Маршалла, который позволяет решить сразу несколько задач: под лозунгом помощи пострадавшим в войне европейским странам американцы «инвестировали» в европейскую экономику излишки своего оборудования; поставили их в зависимость как должников; навязали им под этим предлогом политические и экономические модели развития; подготовили себе рынки сбыта товаров; обеспечили доступ к сырью; взяли на себя «обязательство» оградить европейцев от коммунистической угрозы (разумеется, за счет этих стран), учредив на их территориях военные базы.

То есть, так называемое инвестирование восстановительных процессов и свое военное присутствие в Европе США превратили в залог экономической стабильности и процветания своей страны. С этого момента половина мировой прибыли стала принадлежать этой стране, и Америка могла теперь навязывать миру такую экономическую среду, которая была выгодна в первую очередь ей самой. Благодаря «холодной войне» в США не возникало никаких морально–политических проблем с моделированием мировой экономики в соответствии со своей схемой[443].

В настоящее время США являются планетарным жандармом, который навязывает либеральную экономическую модель всем народам и государствам и извлекает из международного разделения труда максимальную финансовую и политическую выгоду. Свобода торговли и открытость, на которых настаивают США и гарантом которых они всегда выступали, в действительности тоже призваны создать условия их прочного доминирования. Геополитическое положение Америки, с одной стороны, и либеральная экономическая теория — с другой, являются единым геоэкономическим проектом «мировой экономики», который называется «мондиализмом». «Свобода» по-американски — это «свобода для американцев», но не в абсолютном понимании, а как путь к определенной цели — доминированию в мировом пространстве ради воспроизводства этого доминирования и собственных выгод. И эта цель находит понимание у всей нации.

Л. Мишель отмечает, что, учитывая современные реалии, не остается сомнений: «глобальный свободный рынок» или мировая экономика есть ни что иное, как сфера влияния и контроля США, которые стали играть такую роль в силу геополитических, исторических и культурных обстоятельств, и смогли самым эффективным способом удовлетворить свои интересы за счет других наций и народов»[444].

Специфическое американское видение направлений развития цивилизации (а потому и глобализационных процессов) предопределяется несколькими детерминирующими обстоятельствами, среди которых основное — особенный путь становления нации, ее этно–национальная фрагментированность. Американская доктрина глобализации мирового пространства является отпечатком и следствием американской модели обеспечения единства нации. Ее основные параметры сводятся к насаждению универсальных культурных, социально–экономических, институционных форм, которые, в конечном счете, сводятся к интегрированному выражению — экономическому индивидуализму, и на этой основе осуществляется фрагментация наций с целью их ассимиляции.

Экономисты, социологи и историки по-разному объясняют этно–национальную природу стремления США к доминированию. В частности, экономисты — особенной индивидуалистской ментальностью, которая усиливалась влиянием природно–экономических условий, способствующих появлению маргинальной экспансионистско–агрессивной его формы, всегда интернациональной, но тяготеющей к национальной самоидентификации; историки — тем, что сформированная в этой стране национальная структура — внеисторическая, то есть данная нация является «неисторической нацией»: она не является естественным сообществом, исторически сложившимся на основе языка, территории, культурной и экономической жизни, ментальности и т. п., а поскольку только индивидуализм и остается «цементирующей основой» единства нации, то индивидуумы ищут такое единство в связях с этнической родиной; социопсихологи уточняют, что такая особенность присуща фрагментированным нациям и вытекает из их синтезированной ментальности, причем указывают на необязательность географической, или языковой «разобщенности» — важно, чтобы в течение существенного отрезка времени они стремились к объединению, пытаясь сообща достичь доминирования, а также распространить добытые преимущества на историческую родину.

В каждом случае идет речь о цивилизационных и ментальных особенностях становления нации, о том, как нация идентифицирует себя относительно мирового пространства.

В свете «национального вопроса» модель общественного развития США действительно приобретает особенную окраску благодаря необходимости решения важной и специфической задачи — обеспечения единства нации, которая фрагментирована по этническим признакам и включает в себя множество этносов, преимущественно вырванных из своего языкового и ментального окружения, оторванных от своей исконной территории, а следовательно, природной среды, органическую часть которой они составляли. Поэтому и решается эта задача своеобразно: особенной чертой процесса достижения общественной цели является то, что осуществляется оно благодаря реализации преимущественно первого условия, то есть за счет диверсификации во внешний мир на основе фрагментации его; и утверждение в мировом как экономическом, так и политическом пространстве, на собственных условиях, причем под лозунгом мессианства. Это позволяет этносам, которые населяют страну, чувствовать себя ассимилирующимися во внешний мир, принадлежать ему и не ощущать себя чужими во всегда чужой и «замкнутой» инородной национальной среде.

Факторы фрагментации этой нации коренным образом отличаются от тех, что обусловили фрагментацию других социумов (как во времени, так и по пространственным признакам). Именно поэтому эта фрагментация не предопределяет острого этнического противостояния, однако одновременно обеспечение единства нации требует поиска «общего врага» и его «разоружения» средством унификации. Дискретность форм проявления, присущих другим нациям (этносам, культурам), рассматривается как база противостояния и как преграда на пути к такой ассимиляции.

Эти процессы развиваются по тройному сценарию, когда «искусственно» объединенные в единую нацию этносы в зависимости от истоков и параметров их ментальности:

•  не пытаются фрагментироваться по этническим признакам;

•  пытаются фрагментироваться по этническим признакам и, стремясь к национальной самоопределенности, не стремятся покорять другие народы;

•  пытаются объединяться и централизировать свои усилия по фрагментации других народов с целью достижения доминирования.

Например, в Германии: народы, которые населяют эту страну, также являются фрагментируемыми и, хотя они более близки по географическим и ментальным характеристикам, чем другие нации, они исторически стремились к единству, а с другой стороны — к фрагментации и национальной инкорпоратизации других народов, воплощая это в экономическом и политическом (прямом) экспансионизме; тогда как, например, чехи, не имея гомогенной национальной структуры, не стремились к внутренней фрагментации; народы Габсбургской империи стремились (и даже делали попытки) фрагментироваться, но эти попытки в реальности не были в достаточной степени последовательными — они проявлялись в стремлении не фрагментации, а подчинения, покорения (намерения фрагментации всегда отображаются в определенных проектах, как это было до 1948 г. с сионизмом и немецким национализмом). Для «неисторических»[445] наций австро–венгерской монархии империя была либо тюрьмой, которую необходимо было разрушить, либо, если они были включены в габсбургский проект — суррогатом ее уязвимости.

Стремление нации к фрагментации тяжело сдерживать, поскольку оно в меньшей мере, чем у индивидуумов, персонифицировано (как, например, ностальгия, хотя и ее можно использовать в политических целях, и она также может быть в этом понимании действенным инструментом), более абстрагировано, объективно, принадлежит к силам саморазвития и пробивает себе дорогу независимо от существующих социальных норм. Такое стремление — это общественно–ментальное явление (незасоренное, не сдерживаемое частными проблемами), поэтому в политическом плане более легко реализуемое. Политическая культура, которая базируется на таких стремлениях, ориентирована на глубинную этническую природу, является активной, а потому — потенциально опасной. Предотвращать эти проявления призваны специальные институции: «старое культурное наследие» может активизировать эти процессы, а общественные институции — их сдерживать или направлять в нужное русло при условии, что в политическом контексте такая цель поставлена.

Но еще более опасным следствием стремления к укреплению единства через доминирование фрагментированной нации является ее попытка подчинять себе другие нации, как это происходит с американской. Эта задача, как геополитический проект, существенно облегчается именно благодаря такой фрагментированности (забегая вперед, можно сказать, что и благодаря фрагментированности на основе маргинализации индивидуализма тоже) — разобщенной нацией легче манипулировать, приписывая ей эти устремления. Особенно — если нация стремится к единству чисто декларативно, потому что доказательств объективности этого процесса в отношении американской нации нет.

Конечно, важным сдерживающим фактором поведения нации в глобальной среде есть также и внешний фактор — т. наз, глобальный контекст, который, как институции и культура, может оказаться критическим в этом понимании. Он играет свою роль и как такой, что противостоит этим попыткам; и как «поле битвы», где экспансивная нация наталкивается на сопротивление; и как «поощряющий», стимулирующий к доминированию; и как выполняющий «воспитательную функцию»; и как предлагающий (навязывающий) свои «сдерживающие институции» и культуру.

Но в условиях, когда фрагментируемые нации уже сами являются «носителями» этого глобального контекста, то есть принимают на себя лидерство в формировании мировой идеологии, как это происходит с американской нацией — он мало срабатывает. В данном случае этот глобальный контекст объективно превращается в дополнительный фактор усиления ее собственной фрагментированности, ведь происходит последующая перманентная реструктуризация нации за счет перераспределения потоков иммиграции. И, соответственно, реакция на него имеет своим истоком особенную национальную ментальность: с одной стороны — усиление привлекательности страны именно благодаря ее доминированию, а с другой, как следствие — микса разнообразных культур и «традиционных институций», что приводит к «раздвоению» стремления — к единству и фрагментации одновременно.

В действительности, культура и институции не так уж далеко расходятся: со всей определенностью можно допустить, что политическая культура является следствием и концентрированным выражением функционирования институций (втом числе и религиозных). Поэтому трудно дифференцировать уровни влияния как институций, так и политической культуры на поведение общества, а следовательно, и на внешнюю или внутреннюю политику страны, однако можно проследить закономерности, которые отражают это влияние.

Как это ни парадоксально, в случае со США, с их «поликультурностью», выделить эти факторы, и даже определить влияние каждого из них — упрощенное задание: и именно потому, что общего культурного наследия для этой фрагментированной нации не существует, что отсутствуют «исторические» институции, а вместо этого существуют искусственно созданные институции на основе единой, абстрактной идеи, которая предшествовала объективному протеканию этих процессов и предопределяла их русло.

Особенное значение приобретает то, что формирование нации здесь происходило преимущественно не на основе присоединения территорий, это подрывало базу классической формы стремления к фрагментации. Поэтому здесь фрагментация базируется на иных основаниях — этнической общинности, которая формируется по этническим и культурно–институциональным признакам. Добровольный характер иммиграции и попытки ассимиляции этносов в США предусматривают гомогенизацию нации, но в действительности «плавильный котел» (базированный на маргинальных индивидуализме и гедонизме) при условии свободы выбора — это всего лишь миф, который старательно поддерживается официальной пропагандой.

Для того чтобы разобраться в этом сложном и противоречивом клубке проблем, необходимо обратиться к генезису Североамериканской цивилизации, к рассмотрению изначального социокультурного состояния английских колонистов, основавших первые поселения на Атлантическом побережье, ибо, как писал А. де Токвиль, «не существует ни одного принципа, ни одной привычки, ни одного закона — я бы даже сказал: ни одного события. — которые нельзя было бы без труда объяснить, зная начальную стадию становления этого общества»[446]. К тому же, как отметил М. Лернер, «дух нации, как и дух отдельного человека, в большой степени складывается из воспоминаний»[447]. А Соединенные Штаты, при всей непродолжительности их истории, тщательно хранят память о своем прошлом, не переставая гордиться своими отцами–основателями и плодами их деятельности: Конституцией и самой архитектоникой Североамериканского союза.

Ментальность ранних американских колонистов, которая определялась пуританской этикой и отвоеванным правом на собственную точку зрения, принято считать базовой для американской нации. Это англосаксонская, северо–, западноевропейская культура, которая была модифицирована условиями — природой, неограниченностью территорий и социальным, этническим и экономическим разнообразием населения — благодаря им она приобретала новые черты. С завоеванием страной независимости для нее стал характерным «дух первопроходца», поскольку богатство можно было создавать, не отбирая его у других (не считая, конечно, захваченных у индейцев земель) при условии достаточной экспансивности и мобильности.

Это определяло новые черты и ценности американской ментальности — динамизм, являющийся, согласно М. Лернеру, сердцевиной всей американской традиции[448]; умение действовать самостоятельно и в собственных интересах; полагаться лишь на себя и самим нести ответственность за все; замкнутость на собственных проблемах; ориентированность на цель и действие; готовность рисковать; настойчивость; инициативность; опора на талантливость; недоверие к власти; агрессивность к чужестранцам; вера в собственную исключительность и исключительность своей страны; но прежде всего — ориентация на будущее доминирование, как личное, так и в составе нации в глобальном контексте. Общепринятым является также тезис, что американское процветание построено на быстром использовании возможностей, на опережении, и эти стандарты навязываются нации: не только как идеал движущей силы развития, но и как кратчайший путь к успеху.

Это именно те черты, которые, с точки зрения Й. Шумпетера, можно оценивать как позитивные, дающие «молодой американской нации» монополистические преимущества, и в то же время отображающие ее менталитет. Именно они, формализованные, задекларированные, отображенные в «штампах» как ментальность нации, трактуемые как результат действия т. наз. плавильного котла — положены в основу современного идеологического оформления цели развития американского общества.

В связи с этим возникает целый пакет вопросов, на которые нельзя получить ответ, не обратившись ко всему кругу характеристик этой неоднородной фрагментированной нации. Очевидно, тогда будет идти речь и о природе двойных стандартов, применяемых этой страной к собственной нации и другим странам; экспансивности и агрессивности политики; об источнике существующих внутренних противоречий, которым нет объяснений с позиции здравого рассудка, и т. п. Поэтому перечень этих черт нуждается в беспристрастном уточнении, которое должно внести ясность в понимание важных негативных аспектов менталитета нации, что находят свой отпечаток также и в экономических институциях, таких, как меркантильность, маргинальный монетаризм, ростовщичество.

Понятно, что приведенные «позитивные» черты используются применительно к пионерам освоения Америки. Особенности их ментальности определяются двоякими факторами: с одной стороны — унаследованной европейской (а в доктринальном виде — англосакской) культурой, привнесенной «этикой», а с другой — данные культурные черты определялись условиями и образом жизни, которые отличались от европейских.

Конечно, сам процесс освоения новых территорий в классическом варианте предусматривал и в известной мере способствовал формированию таких черт характера, как порядочность, взаимовыручка, стремление к стабильности, трудолюбие, настойчивость, инициативность, новаторство, а главное — моноактивность (линейность организации, методичность, пунктуальность и т. п.) и коммунитаризм. С другой же стороны — агрессивность, экспансионизм, освобождение от тех моральных принципов, которые препятствуют продвижению вперед. Эти последние черты со временем приобрели особую выразительность, но на первых этапах, пока не шла речь о необходимости расширения пределов землевладений, не пользовались спросом.

Прежде всего, «позитивные черты» формировались под воздействием цели и вытекали из характера отношений, которые складывались в обществе. Если на «материке» эти отношения были индивидуалистическими, а коммун итарность проявлялась лишь в форме обьединительной политики сильного государства, которое собственно и определяло параметры общества, то на освоенных землях уже индивидуализм стал «государственным явлением», а отношения внутри новообразуемых общин строились на основе коммунитаризма. Именно эти отношения рассматриваются как основа американской «добропорядочности», этика первооткрывателей считается разновидностью аристократизма, а сами первооткрыватели — своеобразным американским «дворянством» и образцом для подражания.

Следует учитывать, что освоение новых земель осуществлялось главным образом тогда, когда в европейских странах происходили восстания против аристократии, что также существенно отражалось на ментальности новой нации: Во‑первых, ряды колонистов пополнялись благодаря беженцам, которые пытались избежать притеснений со стороны аристократов, или которые эти притеснения (и несправедливость) уже испытали; Во‑вторых, потому, что аристократия (как материковая, так и местная) до обретения независимости совершала бесчисленные преступления. Из–за этого в стране отсутствовали традиции классической аристократии, и даже наоборот: воспитывалось отвращение к ней — крайне привлекательный моральный принцип, поскольку его можно было задекларировать, с одной стороны, как основу равенства и свободы самовыражения, а с другой — на его базе упрощались требования к разным по уровню и ментальности слоям населения, в последующем — этносам, тем самым как бы «сближая и уравнивая» их.

Интеллектуализм и утонченность как качества лидера ценились намного меньше, чем в Европе. Вместо этого лидерство предусматривало и обязывало к умению добиваться поставленной цели, улучшению условий жизни, поиску кратчайших путей к процветанию, к умению исключительно для себя «делать деньги». А поскольку статус определялся этими личными качествами, которые обеспечивали непременный успех и жизнеспособность, потому и иерархичность, половые и возрастные признаки постепенно теряли то значение, которое они имели в Европе.

В то же время «чистота» англосакских ментальных форм, которые приписывают себе американцы, уже с первых шагов в огромной степени «искажалась» другими участниками освоения северной Америки, а также и условиями, сопутствующими этим процессам еще задолго до того, как иммиграция стала массовой и микс представителей разных цивилизаций начал оказывать влияние на формирование американской ментальности.

В частности, французские и голландские купцы получали большие доходы, скупая в индейцев товары, которые представляли интерес для «материковых стран». И для этого не было необходимости в создании больших поселений на американских землях, особенно ввиду того, что Америка рассматривалась как товарный источник доходов, тогда как процесс их получения и приумножения денег связывался с Европой. Основное население этих стран — крестьянство и фермеры — крепко держалось своей земли и не намеревалось переселяться в ее поисках за океан, поскольку оно было относительно малочисленным, а основными источниками прибылей для него были торговля и ростовщичество (как необходимое условие развития торговли), поэтому спрос на землю не превышал ее предложения. Как следствие французско–голландская колонизация не стала массовой и решающей, но продемонстрировала преимущества этих форм деятельности относительно производственных и создавала инфраструктуру для их последующего процветания.

Кроме купцов, которые образовывали на новой земле свои фактории, за океан переселялись разного рода авантюристы, или «вытолкнутое» из других европейских стран из–за ограниченности земельных ресурсов и недостаточности рабочих мест избыточное население. Однако оно в силу своей национальной «пестроты» и соответствующей морали не смогло стать определяющим носителем цивилизационных ценностей и основой для создания хозяйственной модели Нового мира, но все же оказало свое влияние на развитие североамериканской.

То обстоятельство, что у новых переселенцев не было средств для пересечения океана и формирования хозяйств на новом месте, способствовало возникновению первых акционерных компаний — организацию колониального хозяйства брали в свои руки специально созданные, как правило, купцами, акционерные общества: крестьяне подписывали соглашение с такой компанией, которым предусматривалась транспортировка их в колонии, предоставление необходимых средств для организации производства, взамен чего крестьяне в течение пяти лет должны были отработать на компанию. От акционерных компаний крестьяне (а также прежние осужденные и сосланные по завершении срока заключения и уплаты судейских расходов) получали свободу, деньги на развитие собственных хозяйств и землю. Акционерные институции и в последующем играли значительную роль в формировании этой особенной формы экономических отношений, способствуя возникновению специфической разновидности коммунитаризма. На начальных этапах традиционный англосакский индивидуализм уступал место общинному коммунитаризму, который базировался на позитивных моральных ценностях. Однако этот коммунитаризм не мог быть положен в основу идеи единства нации, и в настоящее время тоже не может играть такой роли.

Большие продуцирующие землевладельческие колонии англичан зарождаются здесь лишь в XVII в. — из–за активизации процессов «ограждения» земель английские крестьяне начинают искать землю за океаном. Они и составили основную массу английских колонистов, стали базой формирования общих ментальных, культурных, хозяйственных ценностей переселенцев, не уничтожая, однако, «параллельный мир» ростовщичества и торговли, который стал для них мощной основой экономических отношений.

Другую часть переселенцев составляли пуритане — представители религиозного течения, которое не признавало англиканской церкви и поэтому преследовалось в Англии. На американской земле в соответствии со своим учением они также организовывали хозяйства на коллективных началах: все полученное в процессе производства делили поровну. Однако со временем такие колонии распадались на частные хозяйства, поскольку земли было вдоволь. Это обстоятельство определило также бесперспективность аренды земли — данная форма земельных отношений не прижилась. Территория владений английского правительства была настолько большой, что оно не могло контролировать ее в достаточной степени, и это подрывало другой, внешний фактор коммунитаризма — объединительную роль государства.

Именно из–за земледельческих навыков переселенцев и достаточного земельного ресурса освоение Нового мира приобрело аграрную направленность, но особенность формирования своеобразных ментальных ценностей заключалась в том, что они, в отличие от России, базировались не на общинном, а на индивидуалистском принципе, и формировались как фермерские, а не помещицкие хозяйства, тем самым еще в большей степени усиливая тенденции к индивидуализации социально–экономических отношений.

Развитию этих тенденций с оживлением морского соединения между материком и новыми землями содействовали также и изменения в структуре переселенцев: позже их ряды стали пополняться платежеспособными иммигрантами, которые за символическую плату скупали землю у правительства. Однако поселения в этом случае образовывались опять-таки на групповых индивидуалистских (некоммунитарных) основах.

Именно благодаря этому обстоятельству разрушались зачатки коммунитаризма, характерного для первого периода освоения земель Америки — ценности, которые он предлагал, теряли свое значение, а вместо этого индивидуализм получал новые импульсы. Одновременно с этим разрушалась база, объединяющая нацию в единое целое. Собственно, потребности в таком объединении не было — у страны не было общей цели.

Впоследствии английское правительство начало наделять правящие слои населения земельными угодьями согласно принципам, которые действовали в самой Англии, и восточный берег Северной Америки быстро был разделен на страны–графства, где правительственные функции выполняли их владельцы. Они экспортировали и насаждали традиционные англосакские моральные и кодифицируемые ценности, обеспечивая их укоренение на континенте. Эти ценности плохо приживались на почве нового поколения — теперь уже вольнолюбивого и независимого. Новая этика «молодой нации», в значительной мере подкармливаемая духом авантюризма и аморальными принципами бывших преступников, вступает в противоречие с пуританской этикой, а также кодифицируемыми социальными нормами, навязываемыми правительством.

Возражение вызывает целый ряд задекларированных, мифологизованных, таких, которые и до настоящего времени находятся в употреблении, позитивных «коренных (англосакских) качеств» «американской элиты», к которой причисляются первооткрыватели.

На самом деле ментальные особенности, отличающие американцев от англичан, четко просматриваются: прежде всего — это разные горизонты мышления, где такие понятия, как утонченность и сдержанность «невидимы» для многих американцев, а «жесткий разговор» (наследство ковбоев и гангстеров), «штампы», заидеологизованность или определенный набор преувеличений (с целью упростить и сделать мыслительный образ более четким), в определенной мере хвастовство и плебейское высокомерие лишены того смысла для англичан, который они имеют для американцев. Хотя, казалось бы, эти народы объединяет пуританская этика.

Конфронтации на базе ограниченной территории или конфликта интересов не существовало до тех пор, пока колонии переселенцев занимали относительно небольшие территории. Коренное население (индейцы) не противостояло колонистам, наоборот, вступало с ними в меновые отношения. Однако с ростом численности вновь прибывших оно вытеснялось в центральные районы, отдавая за бесценок права собственности. В последующем оно начало оказывать сопротивление, которое переросло в войну за территории, которая велась на полное истребление коренного населения. Это очень четко освещает отдельные параметры ментальности, которая уже у колонистов к тому времени сформировалась.

Североамериканские колонии: социально–религиозные основания их республиканско–демократических учреждений и победа в борьбе за независимость (О. В. Головина, Ю. В. Павленко)

В 1607 г. Англия высадила своих первых поселенцев в составе 120 колонистов на Атлантическом побережье Североамериканского континента. Поселение назвали Вирджинией, что означает «неосвоенные, пустующие земли». В ноябре 1620 г. на северо–восток (штат Массачусетс) прибыла вторая партия переселенцев–пилигримов. Земли северо–востока континента были объявлены собственностью британской короны. Постепенно Северная Америка становилась зоной распространения англосакской культуры и менталитета. С этого момента начался сложный процесс становления американской государственности, нации и культуры. По мере адаптации европейского населения к местным условиям шло формирование нового национального образования, отличного от народов Европы.

На протяжении XVII–XVIII вв. Англия соперничала сначала с Нидерландами, а потом с Францией за господство в Северной Америке. В 1609 г. на территории между Вирджинией и Массачусетсом поселились голландцы. В 1613 г. они основали поселение, названное Новыми Нидерландами. На расположенном по речке Гудзон небольшом острове Манхеттен, купленном у индейиев–ирокезов за символическую цену, в 1626 г. они основали город Новый Амстердам. В 1607 г. Франция основала поселение Квебек (Новая Франция). Потом французы продвинулись дальше за озеро Мичиган к рекам Миссури и Миссисипи, основав в низовьях последней колонию Луизиана.

Между этими тремя государствами, а также владевшей Центральной Америкой и побережьем Мексиканского залива с Флоридой Испанией, шла неутихающая борьба за передел территорий, в ходе которой все более ощутимых успехов добивалась Англия. С 1664 г., после поражения в войне с Англией, Нидерланды начали терять свои колонии. В 1674 г. к англичанам окончательно перешел Новый Амстердам, переименованный затем в Нью–Йорк, в результате чего под властью британской короны оказалась сплошная полоса североамериканского побережья между французским Квебеком и испанской Флоридой, от Массачусетса до Джорджии, основанной английскими переселенцами в 1733 г.

Английская колонизация существенным образом отличалась от французской, испанской и голландской. Сперва, при двух первых Стюартах, Якове 1 и Карле 1, основу переселенцев составляли религиозные диссиденты — пуритане (британская ветвь кальвинистов). При этом процесс обезземеливания крестьян, начавшийся еще в XVI в., интенсифицировался после буржуазной революции 40‑х гг. XVII в. Социально–экономическая дифференциация, бывшая следствием ускоренного развития капиталистических отношений, увеличила число бедных, безземельных и безработных. Это вызвало массовый отток англичан, а затем шотландцев и ирландцев в североамериканские колонии.

Численность голландцев на восточном побережье Северной Америки была незначительной вследствие торгового характера колониальной политики Нидерландов. Население Квебека увеличивалось также медленно из–за сохранения во Франции при последних Бурбонах сильных пережитков феодальных отношений, препятствовавших крестьянам переселяться за океан. Ограниченный характер в XVII–XVIII вв., в отличие от предыдущего столетия, носило и переселение испанцев во Флориду и Мексику (в состав которой входили Техас и весь нынешний юго–запад США с Калифорнией). Господство метрополии здесь укреплялось с помощью смешанных браков колонистов с индейским населением.

Немногочисленность европейских переселенцев в голландских и французских колониях при все нароставшем их притоке с Британских островов стало одной из главных причин побед Англии над своими соперниками. Другой была аграрная природа британской колонизации, при ориентации голландцев и французов прежде всего на торговлю с местным населением. Третьей — сила английского флота, установившего доминирование в Северной Атлантике уже во второй половине XVII в. в ходе трех войн с Нидерландами и обеспечившего захват Лондоном французских владений по реке Св. Лаврентия в начале 60‑х гг. XVIII в.

А. де Токвиль, считающийся в англосаксонских странах одним из крупнейших политических мыслителей[449], на классическое исследование которого с полным правом можно опираться при анализе устройства США первых десятилетий их существования, подчеркивает, что к началу колонизации Северной Америки общинное (коммунальное) устройство, прообраз демократического устройства, прочно вошло в обычаи жителей Альбиона. Местное самоуправление «занимало уже прочное место в английских законах и нравах, а английские эмигранты не только считали его необходимым, но и видели в нем благо, ценность которого они хорошо знали». Они «с самого начала были разделены на множество небольших обществ, существовавших раздельно и не имевших единого центра. Каждое из них было вынуждено самостоятельно заниматься своими делами, поскольку не существовало никакой центральной власти, обязанной и способной заботиться о них»[450].

Поэтому основывавшиеся британцами в Новом свете колонии если и не являли собой пример развитой демократии, то по крайней мере имели ее зачатки. Они, «казалось, были созданы для того, чтобы явить собой пример торжества свободы, но не аристократической свободы их матери–родины, а буржуазно–демократической свободы, полного воплощения которой еще не встречалось в истории человечества». Однако, продолжает цитируемый автор, «ни единого благородного помысла, ни одной возвышенной цели не лежало в основе создаваемых ими поселений»[451] и сразу же после возникновения первой английской колонии в Северной Америке, Виргинии, там было введено рабство.

Уже в первой половине XVII в. были заложены основания дальнейшего, вплоть до окончания Гражданской войны 1861–1864 гг., расхождения путей развития Севера и Юга. Если в южных колониях основой производства стало плантационное рабовладельческое землевладение, то в северных штатах, известных как Новая Англия, изначально возникла иная социальная система, органически связанная с религиозным духом первопоселенцев–пуритан. Его носителям были свойственны чувство порядка и прочная религиозно мотивированная нравственность, а также относительно высокая образованность.

В то время, пишет А. де Токвиль, как другие колонии были основаны безродными авантюристами, пилигримы на своей родине принадлежали к достаточно обеспеченной категории людей. Они переселялись в Новый свет вовсе не с целью улучшения своего материального положения, но во имя утверждения своей религиозно–социальной идеи. Терпя преследования со стороны властей и отвергая распушенные, с их точки зрения, нравы Европы, пуритане искали «для себя такую дикую отдаленную землю, где можно было бы жить сообразно собственным принципам и свободно молиться Богу»[452]. Подобные черты в духе и образе жизни первопоселенцев Новой Англии отмечает и М. Лернер. Британцы явились в Новый свет под знаменем высоких моральных принципов, религиозной свободы и всевластия закона, усмотрев здесь идеальное место для реализации своих идей о религиозно–нравственной жизни, свободе и преуспевании[453].

Важно не упускать из виду британские корни Североамериканской субцивилизации. В XVII–XVIII вв. англичане, исповедовавшие в большинстве своем протестантизм, считавший человека существом низменным, но ориентировавший его на упорный производительный труд, оказались на Восточном побережье Северной Америки в большинстве. Они сыграли решающую роль в эпоху бурного роста колоний и начальной истории республики в тот момент, когда закладывались основы американских государственных институтов и национального мировосприятия.

В результате основой языка складывавшейся североамериканской нации стал английский, а американские законы выросли из традиционного английского права. «Фундаментальные американские государственные институты и политические идеи, включая представительное правительство, ограниченные права государства, право на протест, традиционное уважение к гражданским свободам и неколебимый индивидуализм, — все это в основном было привнесено из Англии и стало органической частью американского сознания... В своем техническом развитии Америка заимствовала принципы и методы у британской промышленной революции до тех пор, пока американцы не превзошли своих учителей. Американцы без колебаний переняли у англичан пиетет перед силой договора и перед частной собственностью. Плюрализм протестантских религиозных сект в Америке, их уважение к индивидуальному пониманию Библии и к свободе веры также вдохновлялись британской традицией. То же можно сказать о структуре мелких городков, о сложном устройстве местного самоуправления, о частных школах, о коледжах, обычаях благотворительности, о густой сети добровольных ассоциаций, корпораций и профсоюзов. Письменная культура пришла в основном из Англии. Это же можно сказать и о печати... Вплоть до конца XIX века, когда набрало силу немецкое влияние, американские ученые поддерживали контакты почти исключительно с британскими коллегами... В живописи, скульптуре, архитектуре британское влияние оставалось преобладающим до тех пор, пока на рубеже XX века не начали ощущаться французские веяния»[454].

Среди источников британского влияния на североамериканские колонии и Соединенные Штаты исследователи особо выделяют пуританство. Пуританизм, будучи религиозным течением, в то же время нес политический дух гражданского равноправия, самоорганизации и общинного самоуправления, категорически отвергавший сословное неравенство. Основывая уже первые колонии на Атлантическом побережье Северной Америки, переселенцы, будучи равными в социальном и весьма близкими в имущественном отношении, утверждали в них принципы, частично унаследованные от староанглийских обычаев, но с новой силой развитые и законодательно закрепленные за океаном: участие народа в общественных делах, свободное голосование по вопросу о налогах, ответственности представителей власти перед народом, личная свобода и суд присяжных.

Прямым голосованием община выбирала всех должностных лиц, регулярно отчитывавшихся перед ней о своей деятельности. Если в Европе политическая жизнь большинства стран начиналась на верху официальной пирамиды и затем постепенно, да и то не в полной мере, охватывала все ячейки общества, то в Америке, «напротив, община была образована раньше, чем округ; округ появился прежде штата, а штат прежде, чем вся конфедерация... Внутри общины кипела истинная и активная политическая жизнь, вполне демократическая и республиканская по своей сути. Колонии пока еше продолжали признавать верховную власть метрополии, штаты по-прежнему управлялись по законам монархии, однако республика уже полнокровно развивалась в рамках общины»[455].

Резюмируя свои наблюдения, А. де Токвиль подчеркивает, что «англосаксонская цивилизация» является результатом действия двух совершенно различных начал, которые часто находятся в противоборстве друг с другом, «но которые в Америке удалось каким-то образом соединить одно с другим и даже превосходно сочетать. Речь идет о приверженности религии и о духе свободы»[456]. Если в основывающейся на строгих религиозных принципах нравственной сфере все упорядочено, согласовано, предусмотрено и решено, то в мире политики все находится в постоянном движении, все оспаривается; «в одном — пассивное, хотя и добровольное подчинение, в другом — независимость... и горячее отрицание любого авторитета»[457].

«Именно религия, — подчеркивает французский мыслитель, — дала жизнь английским колониям на американской земле». В нее, при всем обилии протестантских сект, верили не рассуждая. Она пронизала «все национальные обычаи, став неотделимой частью патриотических чувств». Однако, продолжает он, «сама религия господствует здесь не столько как учение о божественном откровении, сколько как проявление общественного мнения»[458].

Подобные, хотя и выраженные в иной системе понятий, идеи развивает и современный американский ученый А. М. Шлезингер. Он подчеркивает, что с момента возникновения первых колоний в Новой Англии тесно взаимосвязанные традиционализм и контртрадиционализм ведут между собой непрерывную борьбу. При этом истоки обеих этих тем «лежат в нравственных установках кальвинизма»[459], пропитанного убежденностью в коренной порочности человека и, в то же время, верой не только в божественную предрешеность истории, но и в то, что Бог изначально разделил людей на избранных, которым уготовано спасение, и всех остальных, людей второго сорта.

Естественно, пуритане–переселенцы верили в свою богоизбранность и особую, возложенную на них свыше миссию. Эта убежденность перешла от них в ментальные основания североамериканской нации. Выражая этот мессианский дух, уже в середине ХІХ в. писал юный Г. Мелвилл: «Мы, американцы, особые, избранные люди, мы — Израиль нашего времени; мы несем ковчег свободы миру. Бог предопределил, а человечество ожидает, что мы совершим нечто великое; и это великое мы ощущаем в наших душах. Остальные нации должны вскоре остаться позади нас...»[460].

В пуританской, основанной на принципах социального равенства и демократизма Новой Англии «никогда не чувствовалось ни малейшего влияния аристократии», даже при том, что народ здесь привык почитать некоторых знаменитостей, приобретших над ним определенную власть, «как символы просвещения и добродетели»[461]. В противоположность этому в южных штатах утвердилась власть богатых землевладельцев, использовавших на своих обширных плантациях труд негров–рабов. Они образовали высшее сословие, представители которого, впрочем, в отличие от европейской аристократии, по своим вкусам и привычкам мало отличались от основной массы населения. «Именно этот класс и возглавил на Юге восстание: Американская революция обязана ему самыми великими людьми»[462], такими, в частности, как Дж. Вашингтон и Т. Джефферсон.

Такое состояние дел, а главное — ментальность, утвердилось в англо–американских колониях, прежде всего в Новой Англии, к середине XVIII в., в 1756 г., когда в Европе и началась Семилетняя война, проявившаяся в Северной Америке в ожесточенной борьбе англичан и французов за территории. В ходе этой войны как британская, так и французская стороны активно использовали силы индейцев. Индейцы–алгонкини стали на сторону французов, а ирокезы — англичан. По Парижскому мирному договору 1763 г. Франция лишилась Канады. В то же время Англия отторгнула Флориду у Испании, которая была союзницей Франции.

После Семилетней войны стремительно начинает наростать конфликт между Великобританией и ее владениями в Северной Америке. Английское правительство облагало североамериканских колонистов налогами и контролировало их торговлю. Тем не менее, капиталистические отношения в их среде интенсивно развивались. Именно здесь во второй половине XVIII в., еще до того, как Америку затронул промышленный переворот, реализовался «дух капитализма», основанный на непререкаемых постулатах трудовой протестантской этики.

Как отмечает М. Вебер в своем знаменитом исследовании «Протестантская этика и дух капитализма», в Новой Англии, где преобладали ориентировавшаися на пуританскую доктрину мелкая буржуазия, ремесленники и фермеры, капиталистический дух присутствовал еще до начала какого бы то ни было ощутимого капиталистического развития. При этом в соседних колониях, из которых впоследствии образовались южные штаты с их крупными, ориентированными на внешний рынок рабовладельческими плантациями, капиталистический дух был куда менее развит[463].

Рост промышленного производства на северо–востоке, усиление рабовладельческого плантационного хозяйства на юге, стремление фермеров продвигаться на запад, с одной стороны, и политика ограничения производства и торговли путем увеличения налогообложения со стороны британской власти и запрет ею (1763 г.) занимать индейские земли западнее Аллеганских гор — с другой, вступали в открытое противоречие. По мере его обострения жители колоний–штатов все более осознавали себя американцами со своими собственными интересами, отличными от интересов метрополии.

Разрозненные волнения, иногда перероставшие в вооруженные столкновения между колонистами и колониальной администрацией, начались уже в 1767 г. В 1774 г. в Филадельфии собрался I Континентальный конгресс представителей колоний, выдвинувший ряд требований к метрополии (свободный доступ к западным землям, уравнение в политических правах жителей колонии и метрополии, свобода торговли и пр.), однако они были проигнорированы. Ответом стал бойкот английских товаров и стихийное формирование зимой 1774–1775 гг. первых вооруженных отрядов колонистов. В апреле 1775 г. произошли первые бои (у Конкорда и Лансинггона), а 10 мая открылся II Континентальный конгресс, на котором всем штатам было предложено создать взамен колониальных властей собственные выборные правительства и организовать регулярные вооруженные силы, главнокомандующим над которыми стал Дж. Вашингтон.

4  июля 1776 г. конгресс в Филадельфии принял составленную Т. Джефферсоном Декларацию независимости 13-ти восставших североамериканских штатов–колоний (Нью–Хемпшир, Массачусетс, Род–Айленд, Коннектикут, Нью–Йорк, Нью–Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд, Виргиния, Северная Каролина, Южная Каролина и Джорджия). Она была первым в истории государственно–правовым документом, провозглашавшим суверенитет народа. В ней, в частности, говорилось: «Мы считаем самоочевидными истинами то, что все люди сотворены равными, что Создатель наделил их определенными неотъемлимыми правами, и в том числе правом на жизнь, свободу и стремлением к счастью; что для обеспечения этих прав среди людей учреждаются правительства, получающие законные полномочия с согласия управляемых; что когда какая-либо форма правления грозит этим целям гибелью, народ вправе изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основывая его на таких принципах и организуя его полномочия в такой форме, какие покажутся народу наиболее пригодными для обеспечения его безопасности и счастья»[464].

Штаты представляли собой отдельные государства (английское слово state (штат) и означает государство), которые во время борьбы за независимость объединились в единое государство — конфедерацию Соединенных Штатов Америки. Все они имели подобные, преимущественно протестантского корня, религиозные представления, язык, обычаи и нравы, самостоятельные, но весьма подобные законодательства и выборные органы власти, делегируя общие вопросы федеральному правительству во главе с президентом и Конгрессу как общенациональному законодательному органу. Война за единые цели и идеалы сплотила их, но не нарушила принципов внутреннего суверенитета. Первая, принятая конгрессом в 1777 г. и ратифицированная штатами в 1780 г., конституция сохраняла суверенитет штатов в важнейших вопросах их внутреннего устройства, в том числе и относительно рабства.

Новая, более продуманная конституция, принятая в 1789 г. законодательной ассамблеей под председательством Дж. Вашингтона, мало отличалась от первой. В ней сначала со всей тщательностью были определены полномочия федерального правительства, а затем было заявлено, что все те полномочия, которые не вошли в этот перечень, передаются в компетенцию правительств штатов[465]. К исключительным правам центрального правительства относились право заключать мир и объявлять войну, заключать торговые соглашения, формировать армию, создавать и содержать военно–морской флот, а также право взимать федеральные налоги, чеканить монету, регулировать ее ценность и ценность иностранных валют, создавать почтовые службы, прокладывать основные пути сообщения, связующие различные территории страны (Конституция США, разделы VIII, IX, X). Все остальное, в том числе выборное формирование всех уровней (общинного, окружного и штата в целом) и ветвей власти, оставалось в компетенции граждан отдельных штатов.

Провозглашение национальной независимости и непризнания ее метрополией означало объявление войны Великобритании. Война против англичан началась как партизанская. Лишь единицы колонистов, в частности Дж. Вашингтон, были кадровыми офицерами британской армии. Но американская армия была сформирована за короткий срок с помощью военных инструкторов из Пруссии, во главе с бароном Ф. Штейбеном, а также при участии многих видных французов, в частности маркиза М. Ж. Лафайета и А. Сен–Симона, поляков, среди которых примечательна фигура Т. Костюшко. Одновременно был создан и военно–морской флот США, который активно препятствовал прибытию британских кораблей и помогал сухопутной армии.

Этнический состав американской армии, как и жителей колоний в целом, был весьма разношерстным. Большей частью это были колонисты английского, шотландского и ирландского происхождения. К ним присоединились потомки голландских и шведских переселенцев, которые остались в Америке после присоединения нидерландских территорий к английским владениям, а также немецкие и французские переселенцы. Были созданы даже негритянские военные формирования, что способствовало тому, что после победы в северных штатах (Новая Англия), где численность невольников была незначительной, началась постепенная отмена рабства.

Американские войска под командованием Дж. Вашингтона применяли индейские методы боя (т. наз. рассыпная тактика), что с того времени стало национальной особенностью ведения военных действий американской армией. Однако индейцы в своей массе были на стороне англичан, гарантировавших им владение территориями западнее Аллеганских гор. После победы колонистов их опасения подтвердились: по ордонансу 1787 г. земли до Миссисипи, ставшей согласно Версальскому договору 1783 г. западной границей США, были экспроприированы у индейцев в государственную собственность, после чего началось их беспрепятственное освоение переселенцами с Атлантического побережья. Купля–продажа земель для фермеров, скваттеров и других собственников за пределами 13-ти штатов поощрялась федеральным правительством.

После первых успехов, в частности занятия Бостона в марте 1776 г., военное счастье перешло на сторону англичан, которые в августе того же года разбили Дж. Вашингтона при Бруклине и вступили в Нью–Йорк. Реваншем стала победа Дж. Вашингтона в январе 1777 г. у Принстона, но в целом положение повстанческих сил было тяжелым и в сентябре того же года они сдали первую столицу США — Филадельфию.

Вместе с тем, из Европы, в частности через крупного польского банкира Хаема Соломона, поступала существенная финансовая поддержка. Франция, с которой благодаря усилиям направленного в Париж Б. Франклина в 1778 г. был заключен военный союз, снабжала повстанцев оружием и деньгами, а в 1778, 1780 и 1781 гг. направляла им на помощь свой флот. В 1779 г. в войну с Великобританией вступила Испания. Дипломатов североамериканских колоний гостеприимно встречали Нидерланды, Пруссия, Австрия и Россия, отстаивавшие право на свободу торговли нейтральных государств с восставшими штатами и, тем самым, вступая в конфронтацию с Великобританией. Все это, но прежде всего мужественная борьба овладевавших навыками военного дела повстанцев, в 1778 г. привело к победе армии США на севере, в Новой Англии, а затем и на юге. В октябре 1781 г. блокированные армией Дж. Вашингтона с суши и французским флотом с моря остатки английской армии капитулировали в Йорктауне.

По Версальскому мирному договору 1783 г. Великобритания признала независимость США. Значительная часть британских военнопленных, а также лиц из числа немецких и франко–канадских наемников после окончания войны осталась в США. Уцелевшие ирокезы, союзники англичан, бежали в Канаду, которая оставалась владением Великобритании. В Канаду перебирались и лоялисты — консервативно настроенные приверженцы англичан. По этому же договору Великобритания, утратившая свое прежнее влияние в Северной Америке, несмотря на сохранение владений в Канаде, получила ряд островов Вест–Индии (Ямайка, Гренада, Доминика и т. д.) и Южной Америки (Британская Гвиана), но возвратила Флориду Испании, а та, в свою очередь, вернула Франции Луизиану.

В 1783 г. США и Великобритания заключили мирный договор, соответственно которому британское правительство признало независимость Америки. Тем не менее, британские войска не спешили эвакуироваться, всеми силами препятствуя торговле американцев с Вест–Индией и другими колониями. В 1793 г., после победы французской революции 1789 г., началась война между Великобританией и Францией. США заняли нейтральную позицию. Каждая из противоборствующих сторон считала, что США изменяют мирным договорам 1778 г. (с Францией) и 1783 г. (с Великобританией). Американские торговые судна обыскивались на Атлантике как британскими, так и французскими патрулями. Американцы теснили французские торгово–экономические позиции на североамериканском континенте, что было причиной недовольства Франции, чьи позиции в Новом свете были подорваны после потери Гаити. В 1803 г. Наполеон продал Луизиану Соединенным Штатам, в результате чего их территория увеличилась вдвое. Это, кроме всего прочего, открывало американцам путь на запад и в 1804–1807 гг. ими была проведена экспедиция к берегам Тихого океана. В это время отношения США с Великобританией и Францией оставались напряженными, главным образом ввиду проводимой американским правительством политики торгового протекционизма. Однако политическим прорывом стало установление дипломатических отношений с Россией в 1808 г.

В 1810–1813 гг. американские плантаторы с помощью солдат регулярной армии захватили западную часть испанской Флориды, а в 1818 г. этот полуостров был присоединен к США. Испанцы фактически без боя покидали свои позиции, поскольку их куда более беспокоили латиноамериканские колонии, в которых разворачивалась борьба за независимость. Параллельно Великобритания укрепляла свои канадские владения, опасаясь продвижения влияния США на север.

Развитие США на начальных этапах их истории прочно базировалось на принципах демократии, верховенства закона и федеративности. А. де Токвиль полагал, что устойчивость республиканско–демократического строя в этой стране определяется тремя главными обстоятельствами: федеральной структурой, «благодаря которой Союз обладает силой крупной республики и долговечностью малой»; существованием «общинных учреждений, которые, с одной стороны, умеряют деспотизм большинства, а с другой — прививают народу вкус к свободе и учат его жить в условиях свободы; судебная власть, способствующая исправлению ошибок, допускаемых большинством в ходе реализации его демократических прав»[466].

Философские основания североамериканской демократии были разработаны Т. Джефферсоном. Он считал, что равноправие и суверенитет во внутренних делах составляющих союз штатов служат гарантией свободы граждан: «Правительства штатов — бастионы нашей свободы». Но тот же Т. Джефферсон законодательно провел принцип, согласно которому субъекты федерации должны делегировать общие полномочия и решение важных для Союза в целом проблем федеральному правительству.

Опасаясь президентского деспотизма, Т. Джефферсон и другие отцы–основатели юридически сделали все возможное, чтобы избранный народом глава федеральной исполнительной власти, как и правительства штатов, их федеральные судебные органы были подконтрольными обществу. Для того чтобы создать честное и независимое правосудие, Т. Джефферсон рекомендовал самому народу избрание судей с присяжными заседателями и осуществление контроля над ними, так как судейская узурпация обернется деспотизмом.

Этой устойчивости способствовал и специфически американский тип христианства. Основная часть англоязычной Америки была заселена людьми, вышедшими из–под власти Папы, которые ни за кем не признавали права на религиозное верховенство. Поэтому они принесли в Новый свет христианство, которое, по мнению цитируемого французского мыслителя, можно определить как демократическое и республиканское, определяющее то обстоятельство, что в США политика и религия находятся в согласии. Этот дух проник и в североамериканский католицизм, принесенный ирландцами.

«Таким образом, — резюмирует А. де Токвиль, — можно сказать, что в Соединенных Штатах ни одно религиозное учреждение не занимает враждебной позиции по отношению к демократическим и республиканским учреждениям. Духовенство всех церквей придерживается по этому поводу одного мнения, убеждения не противоречат законам, в умах царит согласие»[467] Более того, «если закон позволяет американскому народу делать все, что ему заблагорассудится, то религия ставит заслон многим его замыслам и дерзаниям. Поэтому религию, которая в Соединенных Штатах никогда не вмешивается непосредственно в управление обществом, следует считать первым политическим институтом этой страны»[468].

Отмеченное положение дел имеет глубокие исторические основания, поскольку «Основатели Новой Англии были ревностными сектантами и одновременно восторженными новаторами. С одной стороны, их сдерживали оковы определенных религиозных верований, а с другой — они были совершенно свободны от каких-либо политических предрассудков»[469]. И далее: в США «религия видит в гражданской свободе благородное выражение человеческих способностей, а в политическом мире — поле деятельности, предоставленное человеческому разуму Создателем», тогда как свобода «видит в религии свою союзницу в борьбе и в победах, колыбель своего собственного детства, божественный источник своих прав»[470].

Нарисованная картина разительно отличалась от ситуации в Европе, в частности в современной А. де Токвилю Франции первой половины XIX в., где «религиозность и свободолюбие всегда отделяются друг от друга»[471]. Христианство Старого света позволило втянуть себя в тесный союз с земными властителями и потому, когда их власть начала рушиться, оно «оказалось как бы погребенным под их обломками». «Европейские атеисты рассматривают верующих скорее как политических врагов, нежели как религиозных противников. Религия ненавистна им в значительно большей степени как мировоззрение партии, нежели как неправедная вера. Священника они отвергают скорее не как представителя Бога, а как сторонника власти»[472]. Кардинальное отличие от такого состояния объясняется французским мыслителем тем, что в США изначально и строго, на конституционном уровне, церковь полностью отделена от государства и все конфессии находятся в равном положении.

Особое значение для объяснения специфического общественного устройства Соединенных Штатов А. де Токвиль придает специфическим нравам англо–американцев, во многом связанных с обычаями старой Англии. Он убедительно показывает, что прежде всего благодаря нравам, а не благоприятным природным условиям или даже способствующему их процветанию законодательству и политической организации, жители США, в отличие, скажем, от латиноамериканцев (обитающих в не менее одаренных природными богатствами регионах и часто имеющих не худшую, чем в Северной Америке, законодательную базу), способны жить и процветать в условиях демократии. По его убеждению, географическое положение менее важно, чем законы, а законы менее существенны, чем нравы[473].

Нравы, включающие модифицированные традиции первопоселенцев, практический опыт, привычки и мировоззрение, имеют для жизни общества первостепенное значение. Это положение французский мыслитель убедительно демонстрирует, сопоставляя положение дел в США и Латинской Америке, прежде всего — в Мексике, которая, находясь в столь же благоприятных природных условиях, что и англоамериканские Штаты, заимствовала принципы их политического устройства, однако не смогла утвердить у себя демократию. Мексиканцы, задекларировав в своей конституции 1824 г. принципы федеративного устройства своих северных соседей, практически полностью скопировали его. «Однако перенеся к себе букву закона, они не сумели одновременно перенести и тот дух, который оживлял ее», в результате чего их страна «постоянно переходит от анархии к военному деспотизму и от военного деспотизма к анархии»[474].

Североамериканское законодательство, подчеркивает французский интеллектуал, прекрасно отражает дух народа, которым оно призвано управлять. Природные условия латиноамериканских государств не менее хороши, чем в США, однако их нравы и законы не соответствуют друг другу, из чего вытекает бедственное положение большинства их населения. Ибо «до тех пор пока законы не опираются на нравы, они ненадежны, поскольку нравы — это единственная долговечная и крепкая сила, которой обладает какой-либо народ»[475].

Иначе данное наблюдение можно было бы сформулировать следующим образом: в англоамериканских колониях и США неформальные, но глубоко укорененные в дух народа, прочно базирующиеся на его фундаментальных идейно–ценностно–мотивационных основаниях, институции породили институции формальные, политико–правовые, законодательно оформившие их суть. Поэтому в Северной Америке не наблюдалось противоречий между институциями формальными и неформальными: первые были естественным продолжением вторых.

В противоположность этому добившиеся в начале XIX в. независимости от Испании и Португалии латиномериканские государства с их к тому времени уже устоявшимися ментальностью, нравами и обычаями при конструировании своего политико–правового устройства исходили не из последних, а пытались на собственную почву перенести не отвечающие ее природе принципы североамериканской демократии. Успех не сопутствовал этому эксперименту, поскольку неформальные, базирующиеся на латиноамериканских нравах, институции вступили с формальными, заимствованными извне, в непримиримое противоречие, в котором пребывают с ними до сегодняшнего дня. Подобное явление, причем четырежды (с переходом под власть Польши, России и большевиков, а также после обретения независимости), имело место в Украине; трижды (в Петровские времена, во время установления власти коммунистов и при Б. Ельцине) наблюдалось и в России и т. д.

Менталитет, экономика и общество североамериканцев в первой половине XIX в. (Ю. В. Павленко)

Обстоятельства возникновения англоамериканских колоний на Атлантическом побережье Северной Америки и религиозно–ценностный строй сознания их основателей, характер и нравы людей, переселявшихся из Европы, принятые в колониях, а затем на федеральном уровне законы, богатейшие, до того практически не освоенные местными жителями природные ресурсы страны, непрекращающиеся конфликты с индейскими племенами, пытавшимися противостоять экспансии колонистов и авантюристов (часто с криминальным прошлым) — это и многое другое определило особенности североамериканской ментальности, весьма, а кое в чем и принципиально отличной от европейской.

Обретенная независимость, отмечает А. М. Шлезингер, придала новый статус концепции Америки как «избранной нации» или «нации–искупительницы», которой Всевышний доверил задачу нести свой свет свободы погрязшему в грехах миру. От идеи спасения у себя в стране был один лишь короткий шаг к идее спасения мира, в том числе и насильственными методами, из чего логически вытекала выдвинутая А. Блэкберном идея «империализма правого дела», и восприятие Америки «в качестве предназначенных человечеству судьи, присяжных заседателей и исполнителя приговора в одном лице»[476].

Утверждение в сознании большинства североамериканцев идеи о себе как о избранной нации, нации–спасительницы, ставшей со временем почти официальной верой, происходило в течение всей истории США. Оно имело прочные основания в задавшем вектор североамериканской ментальности кальвинизме, однако со временем приобретало более светский характер и поддерживалось как убежденностью в преимуществах республиканско–демократического строя, так и стремительным ростом экономики и общего благосостояния населения.

Выше уже шла речь о том, что одной из важнейших предпосылок североамериканской ментальности, особенно в Новой Англии, являются ее протестантские, прежде всего пуританские основания, а также связанный с ними изначальный демократизм общин первопоселенцев. Теперь следует специально остановиться на рассмотрении раннего, как его в 30‑х гг. XIX в. зафиксировал А. де Токвиль, состояния североамериканской демократии и связанных с ней основополагающих черт индивидуального и общественного сознания граждан США первых десятилетий существования этого государства.

Основой демократии в США изначально выступали «безраздельная власть большинства»[477] и равенство при высоко ценившейся индивидуальной предприимчивости и глубокой правовой культуре. «Мысль о том, что большинство имеет право управлять обществом в силу своей мудрости была принесена в Соединенные Штаты первыми жителями этой страны ... проникла в народные нравы и проявляется в мельчайших привычках»[478].

Моральная сила большинства основывается на разделяемом всеми в США принципе, согласно которому интересы большинства должны преобладать над интересами небольших групп людей. Все группы населения готовы признать власть большинства, поскольку каждая из них надеется когда-либо воспользоваться им в своих интересах. Поэтому большинство в Соединенных Штатах оказывает решающее воздействие как на дела, так и на мысли людей. Когда оно выступает за что–либо, «никакая сила не в состоянии не только остановить его, но и замедлить его движение и дать ему возможность услышать тех, кого оно походя уничтожает»[479].

К кому, риторически вопрошает французский интеллектуал, «может обратиться в Соединенных Штатах человек или группа людей, ставших жертвами несправедливости? К общественному мнению? Но оно отражает убеждения большинства. К законодательному корпусу? Но он представляет большинство и слепо ему повинуется. К исполнительной власти? Но она назначается большинством и является пассивным инструментом в его руках. К силам порядка? Но сила порядка — это не что иное, как вооруженное большинство. К суду присяжных? Но суд присяжных — это большинство, обладающее правом выносить приговоры. Даже судьи в некоторых штатах избираются большинством. Таким образом, как бы несправедливо или неразумно с вами ни поступили, у вас есть только одна возможность — подчиниться»[480].

Попутно заметим, что при таком положении дел для установления некоей группой своей власти над американским обществом необходимо было научиться манипулировать общественным мнением, исподволь навязывать большинству определенные мысли и убеждения, представляющиеся ему как органически его собственные. Для этого нужны были крупные средства и соответствующие пиар–технологии. То и другое в органической взаимосвязи развилось в США до невиданных в мировом масштабе размеров в течение XX в. и определяет политическую жизнь страны и ее поведение на международной арене сегодня.

Но вернемся к состоянию североамериканского общества второй четверти XIX в., когда в этой стране крупных состояний (если не считать плантаторских владений) и отработанных технологий манипуляции общественным мнением еще практически не было. Негативные явления всесилия власти большинства, приводящего как к деспотизму законодателей, так и к произволу государственных служащих, были заметны уже тогда. В первую очередь они проявлялись в унификации, стандартизации мышления, невиданном в монархической Европе.

Монархи, констатирует А. де Токвиль, даже обладая неограниченной властью, «не могут помешать распространению в своих государствах и даже при своих дворах некоторых враждебных им идей. В Америке же дело обстоит иначе: до тех пор, пока большинство не имеет единого мнения по какому-либо вопросу, он обсуждается. Но как только оно высказывает окончательное суждение, все замолкают и создается впечатление, что все, и сторонники, и противники, разделяют его. Это легко объясняется: не существует монарха, обладающего достаточной властью для того, чтобы объединить все силы общества и побороть любое сопротивление, тогда как большинство, пользующееся правом создавать законы и приводить их в исполнение, легко может это сделать.

Кроме того, монарх обладает лишь материальной силой: он может не допустить каких-либо действий, но не имеет влияния на волю людей. Что касается большинства, то оно располагает как материальной, так и моральной силой, оно не только пресекает какие-либо действия, но, воздействуя на волю, может лишить желания действовать.

Я не знаю ни одной страны, где в целом свобода духа и свобода слова были бы так ограничены, как в Америке»[481].

Всесилие большинства, резюмирует французский интеллектуал, у «которого часто вкусы и наклонности деспота»[482], таит в себе самую большую опасность для североамериканских штатов. «Если когда-либо Америка потеряет свободу, то винить за это надо будет всевластие большинства»[483], манипулируемого, как можно добавить сегодня, крупным капиталом при помощи электронных средств массовой информации и изощреннейших пиар–технологий. Иными словами, североамериканская демократия чревата тиранией, более того, в современной терминологии, тоталитаризмом.

Тем самым А. де Токвиль в своем анализе демократии, понимаемой как власть большинства, приходит к тем же выводам, что и Платон, показавший в VIII книге своего «Государства» как «пустоту души» «акрополя» «демократического человека», в которой нет «ни знаний, ни хороших навыков»[484], так и то, как народ «попадает в услужение к деспотической власти и свою неумеренную свободу меняет на самое тяжелое и горькое рабство»[485].

При этом французский мыслитель тонко подмечает различия между древним и средневековым деспотизмом, с одной стороны, и его изощренной, «демократической» формой, с другой. «В прошлом, — пишет он, — тирания прибегала к грубым орудиям, таким, как цепи и палачи; современная цивилизация усовершенствовала даже деспотизм». И далее: «абсолютные монархи опорочили деспотизм. Будем же осторожны: демократические республики могут его реабилитировать... У самых гордых народов старого мира публиковались книги, описывавшие пороки и смешные стороны современников. Лабрюйер писал свою книгу о вельможах, живя во дворце Людовика XIV, Мольер критиковал двор и разыгрывал свои пьесы перед придворными. Но сила, которая господствует в Соединенных Штатах, вовсе не желает, чтобы ее выставляли на смех. Ее оскорбляет самый мягкий упрек, пугает правда с малейшим оттенком колкости. Все должно восхваляться... Ни один писатель, как бы велика ни была его слава, не свободен от обязанности курить фимиам своим согражданам. Таким образом, большинство живет в самообожании... Инквизиции никогда не удавалось полностью прекратить в Испании распространение книг, противоречащих религии, исповедуемой большинством народа. Власти большинства в Соединенных Штатах удалось достичь большего: она лишила людей самой мысли о возможности их публикации»[486].

Французский интеллектуал не перестает противопоставлять имеющие цивилизационную природу нравы США и Западной Европы. Он подчеркивает, что нет ни одной религиозной или политической доктрины, которой нельзя было бы свободно придерживаться в конституционных государствах Европы и которая оттуда не распространялась бы на другие государства. Объясняет он это тем, что ни в одной европейской стране нет такой политической силы, которая властвовала бы безраздельно. Поэтому человек, который хочет там говорить правду, всегда найдет опору и защиту в случае, если его независимая позиция приведет к опасным для него последствиям.

В Америке же горе тому человеку, который осмелится переступить границы неписаных правил. «Конечно, ему не грозит аутодафе, но он сталкивается с отвращением во всех его видах и с каждодневными преследованиями. Политическая карьера для него закрыта... Ему отказывают во всем, даже в славе... Наконец, под градом ударов он отступает, сдается и замыкается в молчании...»[487].

Равенство и власть большинства взаимообуславливают друг друга. Поскольку «в Соединенных Штатах все равны между собой», пишет А. де Токвиль, у их граждан «нет естественного и постоянного различия в интересах»[488]. Равенство, формальное — политико–правовое, а для большинства, особенно в северных и западных штатах конца XVIII—1‑й пол. XIX в., и материальное, органически сочеталось с приблизительно одинаковым уровнем образованности.

Мыслитель отмечает, что «в Америке люди имеют не только одинаковое состояние; они до известной степени равны и в своем интеллектуальном развитии» и продолжает: «Я не думаю, что где-либо в мире существуют государства, где пропорционально численности населения встречалось бы столь мало полных невежд и столь же мало ученых, как на Североамериканском континенте»[489]. «Идеи общего характера пугают их ум, привыкший к конкретным расчетам, а практике они отдают предпочтение в сравнении с теорией»[490].

В Америке до середины XIX в. было очень мало знаменитых писателей, кроме разве что Дж. Ф. Купера, издавшего свой первый, получивший широкую известность роман «Пионер» в 1823 г. (девять лет спустя он уже был переведен на русский язык), и вовсе не было выдающихся философов, историков и поэтов (за исключением Э. А. По, органически связанного с литературой Англии и Франции, где он длительное время пребывал).

«Американцы, — констатирует в связи с этим А. де Токвиль, — смотрят на литературу в собственном смысле этого слова с некоторым пренебрежением... Американскому уму чужды общие идеи, он совсем не стремится к теоретическим открытиям»[491], однако ему свойственны завидные практицизм и изобретательность. Объясняется это обстоятельство тем, что в Америке все трудятся и сами создают себе состояния, так что на духовное развитие у них попросту нет времени.

Американцы не хотят посвящать себя интеллектуальному труду и не имеют возможности им заниматься. В результате «в Соединенных Штатах установился некий средний уровень знаний, к которому все как-то приблизились: одни — поднимаясь до него, другие — опускаясь». Поэтому здесь можно встретить «огромную массу людей, у которых сложилось почти одинаковое понимание религии, истории, наук, политической экономии, законодательства и управления»[492].

Вместе с тем в «Америке простые люди осознают высокое понятие политических прав, потому что они ими располагают. Они не задевают прав других, потому что не хотят, чтобы нарушали их права»[493]. Такое уважение к правам личности и гражданина органически сочетается с законопослушанием и лояльностью к представителям власти. Если в Европе простые люди не хотят признавать даже верховную власть, то в Америке безропотно подчиняются власти самого мелкого чиновника. Объясняется это тем, что на своих чиновников американцы смотрят как на равных себе людей, как и они, подчиненных власти закона.

От внимательного взгляда французского мыслителя не ускользают и институты, сдерживающие в США тиранию большинства. К ним он относит муниципалитеты и администрации округов, но, главным образом, уважаемую всем обществом законность, объективно выступающую противовесом демократии. В этой связи важно иметь в виду, что из Англии в североамериканские колонии как нечто само собой разумеющееся перешла юридическая система, опирающаяся на прецедентное право, когда законники заимствуют свои суждения в документах, составленных в соответствии с законами отцов, и принимают решения, ссылаясь на эти же документы. Это требует особой выучки и навыков, формирует особый тип британского и североамериканского правоведа, который уважает законы не столько потому, что они хороши, сколько потому, что они старые.

Именно в Англии, пишет французский интеллектуал, родился такой дух законности, безразличный к существу дела, в центре внимания ставящий только букву закона. Его формализм может противоречить здравому смыслу и доводить до абсурда, однако он уравновешивает чрезмерные страсти и блокирует порождаемые ими скороспелые и непродуманные решения. Пристрастие законников к формальности и преувеличенное уважение к старине идет вразрез со склонностью большинства к новому, а их привычка действовать неспешно входит в противоречие с его пылкостью. Поэтому в Соединенных Штатах «сословие законоведов служит самым мощным и, можно даже сказать, единственным противовесом демократии», а «законность своими достоинствами и даже своими недостатками способна нейтрализовать пороки, свойственные народному правлению»[494].

Особо А. де Токвиль выделяет североамериканский патриотизм, в отличие от романтического французского рациональный, но от того не менее стойкий. Такого типа любовь к родине «возникает в результате просвещения, развития с помощью законов, растет по мере пользования правами и в конце концов сливается с личными интересами человека. Люди начинают видеть связь благосостояния страны и их собственного благосостояния, осознают, что закон позволяет им его создавать. У них пробуждается интерес к процветанию страны сначала как к чему–то, приносящему им пользу, а затем как к собственному творению»[495].

Но такого рода патриотизм имеет и обратную, отчасти комичную сторону. Поскольку благодаря демократическим институтам американец так или иначе причастен ко всему, что происходит в стране, он горячо защищает в ней все, что может быть подвергнуто критике. Поэтому: «Нет ничего более неприятного в повседневной жизни, чем этот невыносимый американский патриотизм»[496].

Ошибкой было бы считать, что А. де Токвиль склонен усматривать в демократической власти большинства прежде всего негативные стороны Напротив, он постоянно подчеркивает соответствие демократии духу и нравам американского общества, что делает ее действенной и жизнеспособной, отмечает, что именно демократия раскрепощает скрытые в человеке неограниченные силы и возможности, обеспечивающие благополучие отдельных людей и общества в целом. «В демократической республике, — пишет он, — большие дела вершатся не государственной администрацией, а без нее и помимо нее. Демократия — это не самая искусная форма правления, но только она подчас может вызвать в обществе бурное движение, придать ему энергию и исполинские силы, неизвестные при других формах правления. И эти движения, энергия и силы при мало–мальски благоприятных обстоятельствах способны творить чудеса. Это и есть истинные преимущества демократии»[497].

Более того, при наблюдавшейся в Европе дискредитации всех базовых принципов «старого порядка», авторитета церкви, монархии и аристократии и прозорливо предвидимой французским интеллектуалом альтернативы ее дальнейшего политического развития, не допускающего иного выбора, кроме как между демократией и тиранией (что на практике в XX в. обернулось формами тоталитарных режимов: коммунистического В. Ленина — И. Сталина в СССР, фашистского Б. Муссолини в Италии, национал–социалистического А. Гитлера в Германии или деспотически–авторитарных — Б. Франко в Испании, А. Салазара в Португалии, подобного им А. Пиночета в Чили), он отдает решительное предпочтение демократии.

«Если нам не удастся, — пишет он, — постепенно ввести и укрепить демократические институты и если мы откажемся от мысли о необходимости привить всем гражданам идеи и чувства, которые сначала подготовят их к свободе, а затем позволят ею пользоваться, то никто не будет свободен — ни буржуазия, ни аристократия, ни богатые, ни бедные. Все в равной мере попадут под гнет тирании. И я предвижу, что если со временем мы не сумеем установить мирную власть большинства, то все мы рано или поздно окажемся под неограниченной властью одного человека»[498].

«Если люди, — констатирует А. де Токвиль, — действительно достигли такого порога, за которым либо все они станут свободными, либо превратятся в рабов, либо приобретут равные права, либо будут лишены всех прав», постепенное развитие демократических институтов следует рассматривать «не как наилучшее, а как единственное имеющееся у нас средство для сохранения свободы». И далее: «Слов нет: желания демократии изменчивы, ее представители грубы, законы несовершенны. Однако, если на самом деле вскоре не будет существовать никакой середины между господством демократии и игом одного человека, разве не должны мы всеми силами стремиться к первой, вместо того, чтобы добровольно подчиняться второму? И если в конце концов мы прийдем к полному равенству, разве не лучше быть уравненными свободой, чем деспотизмом?»[499].

Устойчивость Североамериканского Союза при подчеркиваемой слабости федерального правительства самого по себе А. де Токвиль усматривает не только во взаимодополняемости экономик Севера, Юга и Запада, причем обладающий флотом Север выступает торговым посредником между США в целом и остальным миром, но и в общности ценностей, идей и мотиваций граждан всех штатов, т. е., как сказали бы мы сегодня, в их цивилизационном единстве.

«Общество, — справедливо подчеркивает он, — возникает, когда люди имеют одинаковые взгляды и мнения о многих вещах, когда многие события вызывают у них одинаковые впечатления и наводят на сходные мысли»[500]. Именно это наблюдается в США. При том, что у них существует несколько вероисповеданий, американцы едины в своем отношении к религии. У них имеются политические разногласия, но царит полное единство относительно основных принципов управления обществом. У них одинаковые взгляды на демократию, свободу и равенство, прессу и право создавать политические объединения, на суд присяжных и ответственность власти перед народом. То же согласие наблюдается и в жизненных, в частности, моральных убеждениях, которые лежат в основе их поведения и повседневной жизни.

У англоамериканцев, к тому же, есть особое чувство гордости, отличающее их от всех прочих народов. «В течение пятидесяти лет, — констатирует французский интеллектуал, и сегодня, в значительной степени, можно сказать то же самое, — жителям Соединенных Штатов без конца твердят, что они являются единственным религиозным, просвещенным и свободным народом. Тот факт, что до настоящего времени демократические учреждения с успехом функционируют только у них... порождает в них огромное самомнение. Им даже близка мысль о том, что они являются совершенно особыми людьми»[501]. А в качестве основных черт характера англоамериканцев он называет «стремление к благосостоянию и предприимчивость»[502].

Однако было бы ошибочно, как это часто делают, полагать, что бурный экономический рост США в период от завоевания независимости до Гражданской войны определялся сугубо частным предпринимательством. Огромную роль в экономической жизни Северной Америки того времени играло государство. Уже в конце XVIII в. здесь оформились два подхода к вопросу о роли государства в экономической жизни: Т. Джефферсона, отстаивавшего интересы плантаторов и фермеров и полагавшего, что государственное вмешательство должно быть минимальным, и А. Гамильтона, выражавшего интересы поднимавшейся торгово–промышленной буржуазии, нуждавшейся в протекционизме и всемерной поддержке со стороны правительства.

В целом же, отмечает А. М. Шлезингер, отцы–основатели в экономических вопросах стояли на позициях доминировавшей в их время теории меркантилизма, предполагавшей активное участие государства в экономической жизни, и «отнюдь не были рьяными приверженцами нерегулируемого рынка, точно так же, как и неограниченной свободы предпринимательства.

От них мы, скорее, унаследовали сочетание частной инициативы и государственного регулирования, именуемое в наши дни смешанной экономикой»[503].

Государственное регулирование экономики в США с самого начала ставило себе целью содействовать экономическому развитию страны. Этой цели в начале XIX в было подчинено и введение протекционистских тарифов, и финансирование строительства имеющих общенациональное значение портов, каналов и дорог, и разработка с последующим внедрением в жизнь долгосрочных комплексных планов экономического развития. Правомерность государственного вмешательства в экономику никем под сомнение не ставилась, и деловой мир с одобрением воспринимал правительственную поддержку[504].

Это способствовало тому, что в 30–40‑е гг. XIX в. Соединенные Штаты вступили в период экономического бума, источником которого все более становились внутренние ресурсы предпринимателей. «Частный сектор в достаточной степени аккумулировал капитал, а его потребность в общественных средствах резко уменьшилась. Более того, в этот период основная задача экономики заключалась уже не в создании инфраструктуры, а в стимулировании производства и его рационализации. Здесь частное предпринимательство ни в чьей помощи не нуждалось»[505]. Более того, оно стремилось избавиться от жестких рамок государственного регулирования.

К середине XIX в. образование свободного рынка капиталов, создание все новых частных корпораций, растущее недоверие к государственной регуляции экономической жизни радикально изменило условия деятельности предпринимателей, ранее добивавшихся государственного вмешательства в их дела. Участие государства в экономической жизни стало заметно сокращаться. Однако с подъемом промышленности и возникновением частных корпораций правительство стало обретать новые функции, связанные с обеспечением общественного благосостояния[506]. Эта тенденция с особой силой проявилась уже в XX в., особенно в политике «Нового курса» Ф. Рузвельта.

Общую характеристику устройства и нравов США конца XVIII — середины XIX в. следует конкретизировать, анализируя не потерявшие своего значения до нашего времени особенности на Севере, Юге и колонизируемом Западе, не забывая о положении невольников–негров и вытесняемых все далее на запад индейцев.

Еще до завоевания независимости англо–американские колонии Северной Америки разделялись на два региона, резко отличавшихся друг от друга. Так, на севере и северо–востоке развивались промышленность и фермерское хозяйство. На юге земли оставались в руках рабовладельцев–плантаторов. Плантационный Юг в сравнении с индустриальным Севером больше напоминал общество Латинской Америки с присущей последнему латифундистской собственностью, где во многих случаях (Куба, Бразилия) также применялся труд рабов.

Рабовладение наложило свой отпечаток на жизнь обеих рас. «Для немногочисленной элиты — белых плантаторов–южан — это была возможность роскошной, утонченной жизни, мир высоких белых особняков в греческом классическом стиле. ... Однако, с другой стороны, это была жизнь в непрекрашающемся страхе перед восстанием рабов и в изощренных попытках оправдать перед собственой совестью очевиднейшее зло... содержания в рабстве ни в чем не повинных людей»[507].

Крупные рабовладельцы–плантаторы, как правило, получавшие свои состояния в наследство, ощущали себя аристократами. Впрочем, своими вкусами они не очень сильно отличались от прочего свободного населения своих штатов. В то же время на Севере промышленники, банкиры и фермеры происходили из разных социальных слоев населения и даже в первой половине XIX в., не говоря уже о более ранних временах, своему состоянию были обязаны прежде всего самим себе, своему труду, упорству и изобретательности.

Как уже отмечалось ранее, основывавшиеся на северо–востоке современных Соединенных Штатов преимущественно пуританами колонии Новой Англии с момента их возникновения руководствовались строгими религиозными нормами, принципами демократии и прецедентным правом. Со временем в них развилось общее административное устройство, предполагающее на первом, базовом уровне общину, объединяющую несколько общин вокруг и, наконец, отдельный штат. При этом, если в рамках общин действует непосредственная демократия, то на уровне штатов, как и на федеральном уровне, — представительная.

Автаркия североамериканской общины, не находящейся ни под чьей опекой и самостоятельно заботящейся о своих интересах, логически вытекает из самого принципа народовластия, но в Новой Англии условия для ее развития изначально были более благоприятными, чем южнее р. Гудзон. Округа, промежуточное звено между общинами и правительством штата, были созданы исключительно в административных и судебных интересах и их власти располагали весьма ограниченными полномочиями. Штат с его двухпалатной (палата представителей и сенат) законодательной, возглавляемой губернатором исполнительной и представляемой судом штата судебной властями, по крайней мере до Гражданской войны 1861–1865 гг., являлся вполне самодостаточной политической единицей, входящей в Североамериканский союз и подчиненной даже не столько его президенту, мало вмешивавшемуся во внутреннюю жизнь штатов, сколько конституции США, предоставлявшей их правительствам широчайшие полномочия. Подобным образом и губернатор штата, являющийся выборным населением должностным лицом, имеет законодательно строго определенные полномочия и, назначая во многих штатах мировых судей, «не принимает никакого участия в управлении общинами или округами»[508].

А. де Токвиль подчеркивал относительно высокую образованность жителей Новой Англии, где «каждый гражданин овладевает зачатками человеческих знаний, кроме того, его обучают доктрине и доводам его религии, знакомят с историей его родины и с основными положениями конституции, по которой она живет»[509]. Однако, продолжает он, это не относится к США в целом, и чем дальше на Запад или на Юг, тем ниже уровень образования. С этим связана и степень участия людей в общественных делах. Политическая активность граждан штатов Новой Англии чрезвычайно высока, но по мере движения на плантаторский Юг она все более затухает.

При господстве ориентированного на производство главным образом тех культур (хлопок, табак, сахарный тростник и пр.), продукция которых в сыром или переработанном виде экспортировалась в северные штаты и Европу, основой экономики Юга было рабовладельческое плантационное земледелие. При достаточно мягком климате, обеспечивающем дешевизну содержания невольников, и возможности занимать последних (в том числе женщин и детей, использования труда которых при зерновой направленности земледелия ограничены) производительным трудом в течение практически всего года оно южнее р. Гудзон было достаточно рентабельным. Севернее же названного рубежа, при наличии увеличивавшего себестоимость рабского труда более холодного климата, в сельском хозяйстве преобладали зерновые культуры (пшеница и кукуруза), требовавшие сезонного труда. Это определяло наличие здесь фермерского, основанного на свободном труде, хозяйства, при том, что принятые в северных штатах уже в конце XVIII в. законы определяли здесь постепенную отмену рабства.

При правовом равноправии всех свободных граждан Юга крупные землевладельцы образовывали здесь высшее сословие, которому были свойственны некоторые особые вкусы и пристрастия и которое находилось в центре политической жизни общества. Однако, как отмечает А. де Токвиль, это была довольно своеобразная аристократия, мало отличавшаяся своими нравами от основной массы населения, не возбуждавшая у последней ни любви, ни ненависти»[510]. В то же время при наличии сильной и влиятельной рабовладельческой аристократии общины в южных штатах были заметно слабее, чем на Севере. Круг обсуждавшихся на их собраниях вопросов был уже, а их должностные лица располагали меньшими правами и обязанностями.

Все основные отличия между северными и южными штатами, в частности, то обстоятельство, что первые в отличие от вторых имели промышленность, железные дороги, каналы и корабли, А. де Токвиль объясняет существованием во вторых рабства[511]. Рабство развращает даже не имеющих невольников белых, полагающих, что нищета менее позорна, чем труд. «Чем дальше на Юг, тем сильнее ощущается предрассудок, согласно которому уважения достойна лишь праздность. В штатах, соседствующих с тропиками, не работает ни один белый человек»[512].

Французский исследователь не только отмечает антигуманность рабовладения, лишающего невольников человеческих прав и калечащего их нравы, в то же время развращающих и склоняющих к праздности рабовладельцев, но подчеркивает низкую продуктивность рабского труда. Сравнивая расположенные по разным берегам одной реки штаты, рабовладельческий Кентукки и не знающий рабства Огайо, он акцентирует внимание на косности первого и динамическом развитии второго, объясняя последнее порождаемой свободой предприимчивостью его жителей.

А. де Токвиль отмечает, что, при всей общности происхождения большинства жителей США, со временем из–за климата и в еще большей степени из–за наличия рабства, в характере южан появились черты, сильно отличающие их от граждан северных штатов. Рабство не только тормозило экономический рост, но накладывало неизгладимый отпечаток на нравы.

Пропасть, разделяющая белое и чернокожее население Северной Америки, представляется французскому автору в принципе непреодолимой даже при неизбежной в перспективе отмене рабства, поскольку, по его наблюдениям, расовые предрассудки сильнее проявляются в тех местах, где рабство отменено, чем в тех, где оно еще существует. Но наибольшая нетерпимость проявляется там, где рабство никогда не существовало. Здесь закон не запрещает межрасовые браки, но они неосуществимы ввиду того, что считаются для белых позорными. Чернокожие имеют избирательные права, но негр может прийти на избирательный участок лишь с риском для жизни. Даже церкви и кладбища у белых и черных разные. Поэтому, с грустью резюмирует А. де Токвиль, «надеяться на то, что европейцы когда-либо смешаются с неграми, — значит предаваться несбыточным мечтам. Ничто не позволяет мне надеяться на это, реальная действительность свидетельствует о противоположном»[513].

Поскольку материальную сторону жизни на Юге обеспечивал труд рабов, заботы о повседневной жизни мало занимали ум южан, направленный на более возвышенные, но менее определенные вещи. Поэтому они непосредственны, остроумны, открыты, великодушны, интеллектуальны и блестящи; обладают вкусами, предрассудками, слабостями и благородством, присущими аристократам; любят величие, роскошь, славу, шум, удовольствия и особенно праздность.

«На Юге даже самые бедные семьи имеют рабов. С самого раннего детства южанин чувствует себя кем-то вроде домашнего диктатора. Делая первые шаги в жизни, он узнает, что рожден для того, чтобы распоряжаться, и приобретает привычку господствовать, не встречая сопротивления. Из–за такого воспитания южане часто бывают высокомерны, нетерпеливы, раздражительны, вспыльчивы, безудержны в желаниях. Они страстно желают борьбы, но быстро отчаиваются, если победа требует длительных усилий»[514].

В отличие от них северяне, не окруженные с детства рабами и имеющие преимущественно одинаковый достаток, с юных лет вынужденные заботиться о себе сами, проникаются мыслью о своей самостоятельности и рано учатся оценивать естественные пределы своих возможностей. Они терпеливы, рассудительны, активны, образованны, искусны, терпимы, неторопливы в действиях и упорны в достижении поставленных целей; обладают достоинствами и недостатками, свойственными среднему классу; поглощены повседневными заботами, которые так презирают южане. Поскольку все усилия их ума направлены на единственную цель — достижение благосостояния, они неизменно его достигают.

Однако из–за сосредоточенности на обыденных мелочах у жителей северных штатов слабее воображение, они не богаты отвлеченными мыслями, но мыслят практично, ясно и точно; прекрасно умеют использовать природу и людей для производства материальных благ и виртуозно владеют искусством создания в обществе условий, способствующих процветанию каждого его члена, умеют использовать эгоизм индивида для всеобщего процветания. Северяне «обладают не только опытом, но и знаниями, однако наука для них не удовольствие, они видят в ней средство достижения своей цели и неутомимо овладевают теми ее областями, которые имеют практическое применение»[515].

Такого рода человеческий материал составлял основу колонистов–первопроходцев, устремлявшихся на «дикий Запад», в бескрайние леса и прерии Северной Америки, вплоть до ее Тихоокеанского побережья. Туда шли люди, не терпящие никакого гнета, жадно стремящиеся к обогащению и нередко изгнанные из своих родных штатов, не знакомые друг с другом и не склонные повиноваться законам. Ежегодно, констатировал французский исследователь, количество устремляющихся на Запад все возрастало. Люди двигались по всему фронту от озера Верхнее до побережья Мексиканского залива примерно со скоростью 7 лье (31,5 км) в год. Время от времени они встречали на своем пути какое-то препятствие (водный рубеж, индейское племя) и останавливались, скапливаясь на определенной территории, чтобы затем продолжить свое движение на Запад с новой силой.

При этом встреча белых колонистов и аборигенов не приводила к культурному синтезу. Как в связи с этим пишет М. Лернер, трудно представить себе более своенравные и менее склонные к взаимным контактам культуры, чем европейцев и индейцев. С одной стороны мы видим завоевателей, цивилизацию, в которой уже видны ростки будущего индустриального, рационалистического, энергичного и мобильного общества. Ему противостоит символическая, иррациональная, пассивная, построенная на ритуалах культура индейцев. Одна, исполненная движения, должна была либо победить, либо стать побежденной. Другая не имела шансов на первое и не могла вынести второго.

И далее американский исследователь пишет: «Сложим вместе пуританскую веру в праведность своих целей и присущий всем без исключения новым американцам азарт в погоне за наживой, учтем земельный голод первопоселенцев и алчность спекулянтов, добавим неукротимое «стремление империи на Запад» и романтику «великой американской цели» — и, представив все это в совокупности, сразу поймем, что смертный приговор индейской культуре был подписан с самого начала»[516].

Рассматривая начавшуюся с конца XVIII в. колонизацию Запада, прежде всего плодороднейших земель в бассейнах Миссисипи и Миссури и в районах, примыкающих с юга к Великим озерам, А. де Токвиль пишет, что она стала как бы новым открытием Америки. Из ранее заселенных лишь индейцами территорий стали доходить вести о появлении там каких-то новых общин, начинавших объединяться в округа и формировать штаты, вскоре признаваемые в качестве полноправных членов федерации другими штатами и центральным правительством. Причем на западных территориях, заселявшихся преимущественно выходцами из северных штатов, развитие демократии достигло своего наивысшего уровня.

Здесь, при редком и гетерогенном по своему происхождению населении (поначалу люди были едва знакомы друг с другом и никто не знал прошлого своего ближайшего соседа), население избежало не только влияния «знати или крупных богачей, но и так называемой аристократии от природы, то есть людей, своим происхождением связанных с просвещением и добропорядочностью»[517].

Равенство, таким образом, было полным, и власти большинства эффективно не могла противостоять даже уважаемая во всей Северной Америке правовая система. В новых штатах, отмечал А. де Токвиль, население, как правило, «само вершит суд, и убийства там совершаются беспрерывно. Причиной тому очень жестокие нравы местного населения, а также почти полное отсутствие просвещения в этих пустынных местах. Оттого и не ощущают они необходимости в силе закона: судебным процессам они предпочитают дуэли»[518].

В то же время, сохраняя объективность и беспристрастность, исследователь констатирует достаточно высокий уровень образования первопроходцев, чем те выгодно отличаются от крестьян Европы. Их окружает дикая и нетронутая природа, но они «носят городскую одежду, говорят городским языком, знакомы с прошлым, интересуются будущим.., они углубляются в лесные дебри Нового света, неся с собой Библию, топор и газеты»[519].

При этом цитируемый автор развеивает бытующее в умах многих его современников в Европе заблуждение относительно того, что осваивают эти территории прибывающие переселенцы из Старого света. Напротив, эмигранты, как правило, не имея по прибытию в США ни средств, ни связей, оседают в городах северо–восточных штатов, где промышленность нуждается в рабочих руках. Здесь они становятся живущими в достатке рабочими, тогда как их сыновья устремляются на поиски счастья на запад и становятся там богатыми собственниками. Первые накапливают капитал, а вторые пускают его в оборот, «но в нищете не живет ни тот, кто эмигрировал в Америку, ни тот, кто там родился»[520].

В отличие от одухотворенных религиозной верой и убежденностью в свою высокую миссию первопоселенцев–пуритан, осваивающие бескрайние западные просторы Северной Америки колонисты, в своем абсолютном большинстве, были движимы исключительно жаждой обогащения. «Трудно описать ту алчность, с которой американцы бросаются на огромную добычу, дарованную им судьбой. Преследуя ее, они бесстрашно идут на стрелы индейцев, переносят болезни, подстерегающие их в пустыне, не боятся лесного безмолвия, не приходят в смятение при встрече со свирепыми животными. Страсть, которая гонит их вперед, сильнее любви к жизни... Их стремление к благосостоянию превратилось в горячую и беспокойную страсть, которая растет по мере ее удовлетворения»[521].

А. де Токвиль подчеркивает, что развитие и процветание США неразрывно связано с постепенным вытеснением или беспощадным изгнанием с родных мест коренного индейского населения и обстоятельно описывает отработанные и с виду «законные» механизмы этих процессов; констатирует, что в этом деле «к алчности колонистов добавляется еще и тирания правительства»[522].

Сравнивая положение коренного населения в Латинской и Северной Америках, французский интеллектуал не забывает о зверствах испанцев во времена конкисты, однако констатирует, что «в конце концов остатки индейского населения, избежавшие истребления, смешиваются с победителями, принимают их религию, усваивают их нравы». В противоположность этому англоамериканцы всегда стремятся к «соблюдению форм и законности», прямо не вмешиваются во внутренние дела аборигенов и если случается так, что индейцы в силу экспансии колонистов не могут жить больше на своей территории, федеральные власти «протягивают им братскую руку помощи и самолично спроваживают их умирать подальше от страны их предков». В результате, если испаноамериканцы «не сумели ни истребить индейцев, ни помешать им стать равноправными гражданами», то американцам в Соединенных Штатах «удалось достичь и того и другого с удивительной легкостью, спокойно и человеколюбивым путем... Невозможно представить себе более полного соблюдения всех требований гуманности при истреблении людей»[523].

Таким образом, предпринимательская свобода и политическая свобода белых содержит непреодолимые (вплоть до сегодняшнего дня) расовые барьеры и предрассудки, рабство чернокожих на Юге и методическое уничтожение индейцев. При всем этом А. де Токвиль предвидит великое будущее Североамериканских Штатов, точно так же как и России. Ввиду пророческого характера его прозрений относительно судеб этих огромных государств, вполне оправдавшихся в XX в., стоит привести цитату полностью:

«В настоящее время в мире существует два великих народа, которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели. Это русские и англоамериканцы.

Оба этих народа появились на сцене неожиданно. Долгое время их никто не замечал, а затем они сразу вышли на первое место среди народов, и мир почти одновременно узнал об их существовании, об их силе.

Все остальные народы, по-видимому, уже достигли пределов своего количественного роста, им остается лишь сохранять имеющееся; эти же постоянно растут. Развитие остальных народов уже остановилось или требует бесчисленных усилий, они же легко и быстро идут вперед. Американцы одерживают победы с помощью плуга земледельца, а русские — солдатским штыком.

В Америке для достижения целей полагаются на личный интерес и дают полный простор силе и разуму человека.

Что касается России, то можно сказать, что там вся сила общества сосредоточена в руках одного человека.

В Америке в основе деятельности лежит свобода, в России — рабство.

У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провидение втайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира»[524].

Как здесь не вспомнить, что, предрекая восход «русско–сибирского» культурного типа, О. Шпенглер отнесет перелом в Европе от творческого культурного к механическому цивилизационному состоянию к окончанию Наполеоновских войн, а ранее Н. Я. Данилевский, возвещая об исчерпанности творческих возможностей Европы, будет доказывать, что в России они только начинают раскрываться? Но еще более интересен тот факт, что, практически одновременно с молодым А. де Токвилем, стареющий Г. В. Гегель, относивший в своих лекциях по философии истории славян к «неисторическим народам», в частных письмах также предрекал выдающуюся роль в будущем именно России и США.

Территориальное расширение Соединенных Штатов в XIX в. и их модернизация после Гражданской войны 1861–1865 гг. (О. В. Головина, Ю. В. Павленко)

В течение первой половины XIX в. территория Соединенных Штатов неизменно расширялась в западном и юго–западном направлении до тех пор, пока не достигла Тихого океана и не стабилизировала границу с Мексикой по р. Рио–Гранде.

«Активно наступающий экспансионизм, — писал в связи с этим М. Лернер, — являлся постоянным импульсом в истории Америки. Жажда земли, жажда власти, жажда новизны и жажда размаха — все это, как оказалось, были такие импульсы, которые питали сами себя. На раннем этапе американской истории речь шла о том, чтобы проникнуть в глубь материка достаточно далеко от побережья и получить доступ к его природным ресурсам; затем появилась потребность в уничтожении индейцев, чтобы заполучить новые ресурсы, а также в ликвидации — насильственной или за выкуп — остающихся английских, французских и испанских аванпостов, дабы Америка была исключительно вотчиной американцев; затем наступил этап разведывательных войн с Канадой и Мексикой, их вели для того, чтобы удостовериться, что северные и южные соседи легко управляемы и не слишком агрессивны как соперники; потом назрела потребность распространить американское владычество на всю ширь континента и достигнуть территориальных пределов Америки в соответствии с предначертанной ей «исторической судьбой»[525].

При этом уже в начале XIX в. Соединенные Штаты провозгласили себя ответственными за дела, происходящие в Центральной и Южной Америке. 2 декабря 1823 г. президент Дж. Монро в своем послании Конгрессу выложил основные принципы внешней политики США. Данная декларация получила название «доктрина Монро». Ее появление было связано с политикой европейского Священного союза, образованного на Венском конгрессе 1814–1815 гг. и силами французской армии подавившего весной 1823 г. революцию в Испании. Последнее происходило на фоне успехов в борьбе за независимость восставших против пиренейских монархий латиноамериканских колоний. Подавление испанской революции могло быть чревато разворачиванием Священным союзом наступательных действий против повстанцев Латинской Америки и восстановлением доминирования в Новом свете европейских государств. Последнее, естественно, противоречило интересам США.

«Америка для американцев» — таким был принцип регионального патриотизма Дж. Монро. В этом важном документе, в частности, говорилось:

«Американский континент не может служить в дальнейшем объектом колонизации европейских держав;

• воздерживаясь от участия в делах Европы, США намерены рассматривать в качестве враждебных акций любые попытки европейских государств осуществить политическое или иное вмешательство в дела стран американского региона»[526].

Акция президента США была продиктована долгосрочными интересами борьбы за господствующее положение в Западном полушарии. Фактически Дж. Монро объявил его «зоной жизненных интересов и безопасности США». Поэтому доктрина Монро не носила оборонительного характера, а по существу была направлена против Великобритании и других европейских государств, как конкурентов США в этом регионе мира[527].

При этом в своем отношении к молодым латиноамериканским государствам Соединенные Штаты менее всего руководствовались бескорыстными альтруистическими мотивами. Первой североамериканский экспансионизм ощутила Мексика. В 1836 г. с помощью американских переселенцев–плантаторов и фермеров от нее был отторгнут Техас. А в 1846–1848 гг. в результате войны с Мексикой Соединенными Штатами было приобретено более половины ее территории. Одновременно, в 1846 г., США приобрели спорный с британской Канадой Орегон, после чего была окончательно установлена прямая американо–канадская граница. Таким образом, в середине XIX в. США практически завершили свое континентальное расширение.

На присоединенных западных и юго–западных территориях проживали различные племена индейцев, продолжавшие оказывать упорное сопротивление американской экспансии и после поражения Мексики. Договоры, которые укладывались с ними федеральным правительством, носили неравноправный, кабальный характер, а обещания, данные Вашингтоном, как правило, не выполнялись. Ответом были восстания индейских племен, со всей жестокостью подавлявшиеся силами регулярной армии. Политика кнута и пряника относительно индейцев привела к их массовому истреблению и сгоном оставшихся в живых в резервации. При этом «Дикий Запад», несмотря на его освоение фермерами и промышленниками, еще длительное время оставался криминальным регионом Америки.

Едва закрепившись на Тихоокеанском побережье, США обратили свой взгляд на Дальний Восток. В 1842 г., после опиумной войны, Китай вынужден был открыть свои порты для американских судов. В 1844 и 1858 гг. США заключили договоры с Китаем о свободной торговле. Во время тайпинского восстания флот США фактически взял под контроль Шанхай. В 1852–1854 гг. американская морская эскадра впервые вошла в японский порт Нагасаки.

Но главной проблемой Соединенных Штатов в середине XIX в. оставалось рабство негров в южных штатах, стремившихся всеми силами, вплоть до выхода из Союза, сохранить свой традиционный жизненно–хозяйственный уклад вопреки давлению Севера.

Гражданская война 1861–1865 гг. в США была вызвана конфликтом между индустриальным Севером и плантаторским Югом. В 1861 г. на президентских выборах победил противник рабства А. Линкольн. За год до его избрания, в 1860 г., рабовладельческие штаты, объединившись в Конфедеративные Штаты Америки, объявили о своем намерении выйти из Союза. А. Линкольн решительно выступал за сохранение Союза даже путем войны с сепаратистами. Конфедераты старались воспользоваться поддержкой Великобритании и Франции, первая из которых хотела подорвать силы потенциального конкурента, а вторая, руководимая склонным к военным авантюрам Наполеоном III, стремилась восстановить свои былые позиции в Америке. Вернуть утраченные колонии мечтала и Испания.

Для оказания поддержки конфедератам европейские государства намеревались использовать территорию Мексики, однако эта страна в то время была охвачена гражданской войной между либералами и клерикалами. Под лозунгом помощи клерикалам в Мексику в 1862 г. и были введены французские войска, однако спустя пять лет они были вынуждены бесславно покинуть страну. Мексиканцы оказали упорное сопротивление, что не позволило европейцам действенно помочь конфедератам.

Победа Севера над Югом обеспечила сохранение Соединенными Штатами государственного единства и укрепление позиций федерального правительства в его отношениях с отдельными штатами. Страна преодолела социально–экономический дуализм рабовладельческого Юга и капиталистического Севера, что способствовало бурному развитию буржуазных отношений на всей ее территории. Последние препятствия на пути свободного использования колоссальных природных ресурсов страны были устранены. Этому способствовали развитие техники, создание крупных частных капиталов и новая волна массовой эмиграции из Европы. Как констатирует М Лернер, «география, техника, рабочая сила, производительность, капиталовложения и финансы — вот звенья той Великой Цепи, на которой держится американское могущество»[528].

После Гражданской войны свободное предпринимательство одержало окончательную победу и государственная регуляция экономики была сведена к минимуму, ограничиваясь преимущественно поддержанием системы протекционистских тарифов, направленных на зашиту национальных производителей от конкуренции со стороны европейских, прежде всего британских, капиталистов.

Война, как пишет А. М. Шлезингер, сама по себе дала мощный толчок промышленному развитию. Во‑первых, увеличился объем прямых правительственных заказов, Во‑вторых, выпуск государственных банковских билетов и прибыли военных поставщиков способствовали бурному росту рынков капиталов. Вера в исключительно благотворное воздействие ничем не ограниченной внутри страны свободной конкуренции подкреплялась экстраполированной (при посредстве социальной философии Г. Спенсера) на экономическую жизнь теорией Ч. Дарвина. Всеобщим стало убеждение, что выживание наиболее приспособленных и сильных в процессе свободной конкуренции на рынке является гарантией прогресса цивилизации.

Страна вступила в период устойчивого экономического роста на основе частного предпринимательства, предполагавшего, с одной стороны, протекционизм, а с другой — отказ от государственного регулирования деловой активности. К 1894 г. США вышли на первое место в мире по объему выпускаемой промышленной продукции, причем около 70% всей промышленной продукции производилось корпорациями и крупными трестами. Крупнейшими среди монополистических объединений страны в конце XIX в. были нефтяной трест «Стандард ойл оф Нью–Джерси», стальной трест Карнеги, сахарный трест «Американ шугар рифайнинг компани», «Дженерал электрик компани», табачный «Консолидейтед тобакко», медеплавильный «Амалгамейтед компани» и др.

В общественном сознании полностью возобладал ортодоксальный экономический либерализм. «Корпорация и предприниматель стали священными и неприкосновенными субъектами экономической деятельности»[529]. Именно в эти годы укоренился миф об исключительной роли частного предпринимательства в развитии американской экономики. В то же время при периодически повторявшихся кризисах всегда были слышны призывы о помощи бизнеса к государству. Таким образом, американский вариант экономического либерализма допускал государственную помощь, но исключал государственное вмешательство[530].

В результате, отмечает М. Лернер, американский капитализм «повернулся спиной к опыту ранней Америки» и продолжает: «Конечно же, капитализм «развязанных рук» — сравнительно недавняя практика. До Гражданской войны государственное экономическое воздействие было широко распространено и не подвергалось сомнению»[531].

Стремительный экономический взлет Америки в последней трети XIX — начале XX вв. определялся рядом взаимосвязанных и дополняющих друг друга факторов. По мнению М. Лернера, решающую роль здесь сыграла «промышленная и капиталистическая революция, происходившая одновременно с заселением зоны фронтира», а также тесно связанное с этим процессом развитие идеи демократии[532]. Не следует упускать из виду и массовый приток эмигрантов, прежде всего из стран Средиземноморья, Центральной и Восточной Европы, несший в Америку свою энергию, интеллектуальный багаж, производственные и коммерческие навыки.

Важно отметить, что Америка, по словам цитированного выше исследователя, — единственная великая страна нового времени, чья история является историей трех формообразующих сил Западного мира: «индустриализации в плане технологии, капитализма в плане ее организации и демократии как управления тем и другим. Американская традиция, сплетенная из этих трех элементов, вобрала в себя их динамику»[533]. При этом в течение своей истории США, за исключением разве что периода Гражданской войны, демонстрировали редкую стабильность и преемственность развития своей политической системы, а «структура капиталистической власти была изначально включена в образ мысли и законодательство»[534].

Преодолевать свойственные Европе и Азии противоречия между развитием производительных сил и костными социальными отношениями, политико–административными структурами и законодательством (если не считать проблемы рабства) в Северной Америке не требовалось. Поэтому и социально–экономических революций Соединенные Штаты, в отличие от Англии и Франции, России или Китая, не знали. Американская революция конца XVIII в. в сущности была войной за независимость североамериканских колоний, в которых капитализм уже утвердился.

Индустриализация привела к образованию класса крупных капиталистов, владельцев колоссальных личных состояний, воспринимавшихся обществом как угроза для демократии. Процессы концентрации производства и капитала сопровождались консолидацией политической власти в руках складывавшейся финансовой олигархии, внутри которой ведущую роль играли представители буржуазии Севера. После Гражданской войны окончательно оформилась двухпартийная система, при том, что в деятельности как республиканской, так и демократической партий в конце XIX — начале XX вв. решающую роль играл крупный капитал. Только он был способен финансировать избирательные кампании, становившиеся год от года все более дорогостоящими. Обратной стороной медали стало появление многочисленного рабочего класса, вступившего в борьбу за свои права, объединявшегося в профсоюзы и требовавшего от государства социальных гарантий. Это повышало роль государства, которое «медленно, но верно превращалось в инструмент социальной помощи неимущим»[535].

В период с 1890 по 1910 гг. индустриальный капитализм в США достиг своей высшей точки, но еще не перерос в бюрократию корпораций. Тогда на американские берега выплескивались волны иммиграции из Европы и Азии, обогащая страну новыми силами. В условиях ускоренной урбанизации сельский образ мысли активно смешивался с городским образом жизни, создавая характерный для американского среднего класса менталитет. Тогда же «взлет популизма открыл перед американцами новые перспективы, а призывы к “реформе” и “социальной справедливости” вдохнули новую жизнь в принципы эгалитаризма»[536].

Ответственные президенты, в частности Т. Рузвельт в начале XX в., отчетливо осознавали, что всесилие монополий несет угрозу подчинения им федерального правительства и различными способами пытались этому противодействовать. Более того, в условиях финансового кризиса 1907 г. этот президент предпринял решительные государственные меры для стабилизации национальной экономики. Тогда же Г. Кроули завершил книгу «Американская перспектива», посвященную преимуществам государственного вмешательства в экономическую жизнь.

Таким образом, констатирует А. М. Шлезингер, накануне Первой мировой войны уже была детально разработана концепция государственного вмешательства в экономику для повышения устойчивости и эффективности последней. Война лишь укрепила такое понимание. В тот период правительство декретировало расширение промышленного производства, осуществляло контроль за производством и потреблением продуктов питания, регулировало по мере сил частные инвестиции и даже национализировало железные дороги, телеграф и телефонную сеть. Ф. Рузвельт и многие из его помощников, пришедших с ним к власти в 1933 г., получили свои опыт и закалку в области управления национальной экономикой именно в годы Первой мировой войны[537].

Существенно и то, что с середины XIX в., в особенности же после окончания Гражданской войны, в Северную Америку хлынул разноязыкий поток переселенцев из Средиземноморья, Центральной и Восточной Европы, а затем и из Восточной Азии, Ближнего Востока и Латинской Америки. Среди них были ирландцы и евреи, итальянцы и шведы, немцы и поляки, западные украинцы и греки, китайцы и японцы, армяне и филиппинцы. «Американская речь, пишет М. Лернер, — превратилась в смешение языков со всех концов света и каждый из них вносил свою лепту в зарождающийся обший язык американцев. Американские танцы вобрали в себя не только аромат африканских джунглей, но и ритмы Центральной Европы, душу славян, темперамент латиноамериканской пампы. Хоровые союзы и ферейны Центральной Европы приживались на почве городов Среднего Запада. Французская, итальянская, венгерская и шведская кухни вошли в общеамериканское меню. Сицилийская вендета и война китайских тонгов заново развернулись на американских улицах. Политическая ересь эмигрировавших из Германии марксистов и религиозная ересь бесчисленных сект и пророков, призывавших к истинной вере, получили возможность для свободной конкуренции на просторах Среднего Запада. Благодатный политический климат в новых американских городах дал возможность и для выражения политического таланта ирландцев, и для утверждения коммерческой хватки евреев»[538].

Таким образом, резюмирует цитированный автор, неотъемлемой частью североамериканской традиции стало смешение самых разных традиций, хотя в качестве «подлинно американской» обычно рассматривают англосаксонско–протестантскую. «К основным силам, формировавшим американское общество, его взгляды и мысли, стремительно добавлялись все новые и новые влияния. К наследию индейской и негритянской культур, к британским государственным устоям, к греко–римскому и иудео–христианскому духу, к отголоскам Французской революции и немецкого романтизма добавился мир Средиземноморья, мир славянских народов, кельтских католиков, испано–американцев, экзотика арабо–мусульман и пришельцев с Дальнего Востока. Каждая группа иммигрантов добавляла американской культуре те грани, которые та соглашалась принимать, и в свою очередь обогащалась тем, что находила приемлемым в новой для себя жизни»[539].

Окрепнув внутренне, Соединенные Штаты активизировали свою деятельность на международной арене, прежде всего руководствуясь принципами доктрины Монро в Латинской Америке, где они начали вытеснять британское и французское влияние, и в бассейне Тихого океана.

Экспансионизм США в последней трети XIX в. был органически связан с бурным развитием капитализма в этой стране. Развитие промышленного производства на северо–востоке и расширение крупных индустриальных центров — Нью–Йорка, Филадельфии, Бостона, Чикаго требовали необходимой ресурсной базы. Конфискованные земли рабовладельцев приобретались скупщиками и фермерами. Усилилось движение переселенцев на запад, чему способствовало строительство во второй половине 1860‑х гг. Трансконтинентальной железной дороги. Это позитивно влияло на плотное освоение Калифорнии и укрепление позиций США на Тихом океане.

В 1866 г. США направили свой флот в Корею, что стало предвестием неприкрытой военной экспансии в этой стране в 1871–1882 гг. В 1867 г. Российская империя за $ 7,2 млн продала Соединенным Штатам Аляску.

Параллельно в 1867 г. Канада добилась автономии от Великобритании на правах доминиона, что позволило США усилить здесь свое влияние. В 1875 г. США закрепились на Гаваях, основав здесь в 1884 г. порт и военно–морскую базу Перл–Харбор. В 1898 г. Гавайские острова окончательно перешли под власть США, получив в 1959 г. статус отдельного штата.

В апреле 1898 г. США начали военные действия против Испании на Филиппинах, Гуаме, Пуэрто–Рико и Кубе, закончившиеся подписанием Парижского мирного договора в декабре 1898 г. Соединенным Штатам достались Филиппины, острова Гуам и Пуэрто–Рико, а над объявленной независимой Кубой фактически был установлен американский протекторат. В 1899 г. госсекретарь Дж. Хей объявил доктрину открытых дверей, относившуюся к политике США в Китае, где они действовали совместно с Великобританией, Германией, Францией, Италией, Японией и Россией. Доктрина открытых дверей действовала до 1949 г.

США на пути к мировой гегемонии: XX в. (О. В. Головина, Ю. В. Павленко)

Стремительный экономический рост, сочетавшийся с прочным освоением всего пространства между двумя океанами и экспансионистским выходом за пределы Северной Америки в ходе войны с Испанией 1898 г., способствовал росту самооценки граждан США. Страна, все более утверждаясь в вере в предначертанную ей свыше всемирную миссию, быстро преодолевала комплекс культурной зависимости и неполноценности относительно Европы. «Конституция как символ, “американская миссия” как возвышающий миф и американское богатство и процветание как наглядные знаки благоволения Всевышнего» — таковы были американские национальные идеалы[540].

Даже признанные интеллектуалы США писали об американцах как об избранном народе в библейском смысле, то есть как о народе, чьи силы и способности используются некими Высшими силами для достижения неисповедимых целей, поставленных перед человечеством[541]. Это выливалось в своеобразное «отречение Америки от Европы», сравниваемое М. Лернером с бунтом подростка против собственного отца.

Психологически эта тенденция подпитывалась и тем, что новые волны эмигрантов из Европы стремились как можно скорее влиться в общеамериканскую жизнь, всячески подчеркивая свою новую идентичность в противовес прежней европейской. К тому же преобладавшие в США в течение столетия, примерно с 1815 г. до Первой мировой войны, изоляционистские настроения, при достаточно искаженных представлениях о Европе и отмечавшемся уже А. де Токвилем гипертрофированном патриотизме, способствовали развитию у среднего американца склонности в любых напастях искать «европейские» и вообще «иностранные» истоки.

Противопоставление себя Европе стало важным фактором становления североамериканской национально–субцивилизационной идентичности, которая, впрочем, не оставалась неизменной. Как в связи с этим пишет С. Хантингтон: «Во второй половине восемнадцатого столетия жители колоний и штатов выработали совместную американскую идентичность, существовавшую бок о бок с прочими, в основном государственными и местными идентичностями. Сражения с Британией... укрепили в американцах чувство народного единения. После 1815 года угроза национальной безопасности исчезла и значимость национальной идентичности не замедлила уменьшиться. Мгновенно проявившиеся экономические и групповые идентичности разделили страну, что в итоге привело к Гражданской войне. Эта война вновь укрепила национальную идентичность Америки. Когда же Соединенные Штаты вышли на мировую арену, американский национализм стал определяющей чертой их политики, что ярко проявилось в двух мировых войнах и в «холодной войне»[542].

При этом, как подчеркивает М. Лернер, «отношение американцев к Европе резко изменилось за время мировых войн, когда стало ясно, что Старый свет уже не играет роль сурового, требующего подчинения и давящего своим авторитетом отца, а являет собой просто древнюю, попавшую в опасность и нуждающуюся в помощи цивилизацию. Америка отбросила шоры изоляционизма и выступила на защиту Европы в обеих войнах, а потом помогла ей восстановить экономическую мощь. Однако даже тогда американцы не смогли обойтись без идеологического спектакля, рассуждая о борьбе с тиранией и авторитарными режимами»[543].

Примечательно, что американские последователи О. Шпенглера, в частности Э. Ф. Данкин в книге «Современность и история», признавая исчерпанность культурных потенций Европы, провозгласили США в качестве нового Рима, призванного объединить под своей эгидой Западный мир подобно тому, как старый Рим это сделал в Античности. В середине XX в. среди интеллектуалов Соединенных Штатов утвердилось понимание особого цивилизационного статуса Северной Америки как носительницы совершенно самостоятельной культуры с множеством собственных характерных черт, со своей ментальностью и схемой власти, образом действий и шкалой ценностей, внутренне гармонирующими с духом современного мира»[544].

Широко распространилось мнение, что специфика Северной Америки состоит в развитии до полной зрелости зарождавшихся в Европе новых тенденций, не вполне реализовавшихся на старом континенте. Возникнув «как юный побег от старого ствола, как новая форма, которую обрел для дальнейшего развития уже цепенеющий Запад», она в своем оформившемся виде раскрылась как квинтэссенция Запада как такового. Поэтому американец представляется концентрированным человеком Западной цивилизации, а идея американской исключительности и американской включенности, наряду со «старой Европой», в более широкую систему Западной цивилизации — это не взаимоисключающие представления, а два полюса в едином смысловом поле[545].

Впрочем, при значительно большей вовлеченности в планетарные процессы, чем то имело место в XIX в., вплоть до приближения к цели установления мирового господства в конце истекшего столетия, в США наблюдались периодические откаты в сторону изоляционизма.

Американские мыслители, отмечает М. Лернер, долгое время держались в стороне от широкого круга глобальных проблем, интересовавших их европейских современников и формировавших их интеллектуальные системы. Эта замкнутость американской мысли была преодолена только во времена Т. Рузвельта, мыслившего уже в планетарном масштабе и думавшего о создании мировой системы равновесия сил под контролем США. Заявив, что «американская политика — это мировая политика», он утверждал, что залогом безопасности Америки является не сохранение нейтралитета, а содействие установлению выгодного для нее порядка на международной арене[546].

Таким образом президент Т. Рузвельт (1901 —1909), в прошлом участник битвы за Кубу, провозгласил идею о геополитическом доминировании США. Основное внимание он уделял строительству могущественного военно–морского флота. Во время его правления США окончательно утвердили свою непререкаемую гегемонию в Западном полушарии, отодвинув здесь Великобританию на второй план.

В 1903 г. Соединенные Штаты приобрели зону Панамского канала сроком на 99 лет. В годы российско–японской войны 1904–1905 гг. они, стремясь обеспечить равновесие сил на Дальнем Востоке, поддерживали японское правительство, а затем взяли на себя посредническую миссию при заключении мира. Американские войска в 1906 и 1912 гг. занимали территорию Кубы, Никарагуа, а в годы Первой мировой войны — Мексики, Гаити и Доминиканской Республики. В апреле 1917 г., в период президентства В. Вильсона (1913–1921), США объявили войну Германии и направили свои войска за Атлантический океан. Поводом для вступления в войну стало нападение немецких подводных лодок на американские суда. Участие Соединенных Штатов в Первой мировой войне стало первым шагом в деле активизации их политики в Европе. В годы Гражданской войны в России 1918–1920‑х гг. американские войска входили в состав антибольшевистских сил Антанты, хотя активного участия в военных действиях не принимали.

Однако вскоре после окончания Первой мировой войны США вновь вступили в период изоляции. Прежде всего политика изоляционизма была вызвана необходимостью преодоления внутренних трудностей военного и послевоенного периодов. Вторым фактором изоляционизма стало сопротивление латиноамериканских наций неприкрытому североамериканскому гегемонизму. Третьей причиной было настороженное отношение со стороны европейских государств и Японии к участию США в мировых делах, в особенности на европейском континенте. Во время изоляционистского курса 1920‑х гг. США имели ограниченное влияние в Латинской Америке и Тихоокеанском регионе. Их беспокоили преимущественно внутренние дела.

В конце 1920 — начале 30‑х гг. США переживали период депрессии. Для американского общества это стало шоковым явлением. За этот период обанкротилось свыше тысячи банков и более 100 тыс. предприятий. Около 16 млн чел. оказались безработными, что составило 25% трудоспособного населения. Уровень заработной платы упал на 60%. В стране процветала преступность. Этот кризис сделал большинство американцев бедными. Великая депрессия на время еще более усилила позиции приверженцев изоляционизма. Поэтому в период между двумя мировыми войнами США вели себя относительно пассивно на внешней арене.

С приходом к власти провозгласившего «новый курс» Ф. Рузвельта в 1933 г. американское общество начало претерпевать существенные изменения. «Новый курс» был призван вмонтировать в экономику стабилизаторы, предназначенные для того, чтобы защитить ее от последствий депрессии. В противовес концепции рыночной саморегуляции экономики была выдвинута идея «сочетания интересов». «Я имею в виду не всеобъемлющее регулирование и планирование экономической жизни, — пояснял в ходе проведения предвыборной кампании Ф. Рузвельт в 1932 г., — а необходимость властного вмешательства государства в экономическую жизнь во имя истинной общности интересов не только различных регионов и групп населения нашей великой страны, но и между различными отраслями ее народного хозяйства... Каждой социальной группе надлежит осознать себя частью целого, звеном общего плана»[547].

«Новый курс», как подчеркивает А. М. Шлезингер, по существу был возвратом к традиционным идеям отцов–основателей о сочетании частных и общественных интересов в процессе социально–экономического развития страны, о сотрудничестве правительства и бизнеса во имя преодоления общенациональных трудностей. Его центральным звеном на первом этапе стал национальный акт о восстановлении промышленности и закон о регулировании сельского хозяйства при оказании помощи фермерам. Это означало первую в истории США попытку прибегнуть к планированию национальной экономики в мирное время. Она оказалась успешной.

Ф. Рузвельт не считал государственное вмешательство в экономику лишь временной мерой, пригодной при чрезвычайных обстоятельствах. В 1944 г. в «Экономическом билле о правах» он изложил долгосрочную программу действий, целью которой провозглашалось достижение гарантированного права на работу, на заработную плату, достаточную для поддержания уровня жизни достойного человека (питание, одежда, досуг и т. д.), право на жилье, медицинское обслуживание, право на образование, на жизненное обеспечение в случае потери работы, болезни, старости. Эти права должны были гарантироваться государством. В послевоенное время подобные убеждения разделяли президенты от демократической партии: Г. Трумэн, Дж. Кеннеди и Л. Джонсон[548].

А. М. Шлезингер выделяет четыре причины расширения масштабов государственного вмешательства в экономику при президенте Ф. Рузвельте. Первой, по его мнению, была решимость нации придать более гуманный характер американскому обществу, на деле гарантировать права человека по отношению к представителям всех слоев общества.

Второй стало отчетливое понимание того, что демократия не уцелеет, если обладатели огромных состояний сосредоточат в своих руках власть большую, чем власть федерального правительства; убежденность в том, что высшая власть должна принадлежать демократическому государству, ибо если освободить бизнес от контроля государства — значит навязать государству волю бизнеса.

Третьей причиной государственного вмешательства в хозяйственную жизнь его сторонники считали необходимость преодоления хронических трудностей свободной экономики. Периодические кризисы, потрясавшие экономику США примерно каждые 20 лет (1819, 1837, 1857, 1873, 1893, 1907 и 1929 гг.), предотвратить с помощью одного лишь рыночного саморегулирования было невозможно. Государственное вмешательство в экономику и было призвано обезопасить страну от будущих кризисов. В общем плане эта цель была достигнута, и кризисы прежнего масштаба в Северной Америке более не повторялись.

Наконец, четвертой причиной рассматриваемого явления было стремление застраховать общество от возможности революции. Капиталистическая система выжила потому, что признала необходимость заботиться о всех без исключения членах общества, потому, что правительству удалось осуществить определенную гуманизацию производственных отношений, смягчить последствия неограниченной конкуренции, дополнить принцип о всемерном развитии частной инициативы принципом социальной ответственности[549].

Преодоление национальной депрессии означало постепенную активизацию на международной арене. Возрастание военной индустрии в США прямо пропорционально зависело от социально–экономического состояния. При этом Ф. Рузвельт сумел сбалансировать затраты бюджета на экономические и военные потребности США.

Во время Второй мировой войны на начальном этапе США сохраняли нейтралитет. Воспользовавшись их политической нерешительностью, Япония отважилась начать войну с США и нанесла 7 декабря 1941 г. удар с воздуха по американской военно–морской базе Перл–Харбор на Гаваях. США были вынуждены вступить в войну и развернуть активные боевые действия на Тихом океане. Параллельно, в начале ноября 1942 г. американские войска высадились в Северной Африке и совместно с британскими силами освободили ее весной 1943 г. от немцев и итальянцев За этим последовали захват Сицилии в июле и высадка в Южной Италии в сентябре 1943 г. В июне 1944 г. вооруженные силы США совместно с британскими войсками форсировали Ла–Манш и развернули боевые действия во Франции. Открытие «Второго фронта» знаменовало появление США в Западной Европе в качестве ведущего военно–политического игрока.

Победа стран антигитлеровской коалиции не принесла Великобритании больших дивидендов. В ходе войны она утратила четверть национальных богатств, ее большие промышленные города сильно пострадали от налетов немецкой авиации. Франция была опустошена немецкой оккупацией, а Италия, ставшая ареной упорных боев, попросту разрушена. Германия лежала в руинах. Японские города Хиросима и Нагасаки пережили атомную бомбардировку американцев, которой по количеству жертв не уступали удары по Токио. В руинах лежали территории СССР западнее Ленинграда, Москвы и Сталинграда, Польша, Венгрия и другие центральноевропейские государства. На этом фоне США оказались окрепшим государством.

На Крымской конференции в феврале 1945 г. ее участники договорились, что СССР вступит в войну против Японии сразу после победы в Европе. США были в этом очень заинтересованы, поскольку в противном случае, по расчетам их военных, на борьбу с Японией ушло бы еще два года, несмотря на ослабление японских военно–морских и военно–воздушных сил. В США не было значительных сил сухопутной армии для ведения боевых действий на территории Восточной Азии. Более чем миллионная японская квантунская армия представляла грозную силу, с которой могла бороться только опытная советская армия. Со своей стороны СССР, заинтересованный в расширении своего влияния в послевоенный период на Дальневосточном регионе, согласился на вступление в войну с Японией.

За время Второй мировой войны США окрепли как за счет отсутствия разрушительных бомбардировок своих городов, так и за счет накопления прибылей, вырученных в результате военных поставок своим союзникам. В послевоенной перестройке мира Соединенные Штаты могли с уверенностью диктовать свои условия другим странам, не оказавшимся под советским контролем. Мир оказался разделенным на два противостоящих друг другу лагеря, возглавляемых США и СССР. Это определило начало затяжной «холодной войны».

В течение почти всего XX в. американцам приходилось считаться с возможностью того, что «другая мировая держава не только отодвинет их в тень на мировой арене, но и поставит под угрозу стабильность и сохранность их собственной системы у них на родине»[550].

В годы Первой мировой войны опасность исходила от кайзеровской Германии, грозившей перерезать морские коммуникации, соединявшие американскую экономику с мировыми рынками. С 1933 г. соперником стала уже национал–социалистическая Германия, стремившаяся к установлению своего господства над всей Европой и примыкающими к ней регионами Азии и Африки, а следовательно, к умалению планетарной роли Америки вплоть до ее подчинения. После 1945 г. главным противником стал Советский Союз, что было особенно опасным в 1950‑х гг., когда Америке и Западу в целом угрожала коммунистическая ось Москва — Пекин, дополнявшаяся распространением советского влияния на Ближнем и Среднем Востоке при союзнических отношениях Москвы и Каира. Кульминацией противостояния стал последовавший за установлением режима Ф. Кастро на Кубе Карибский кризис начала 1960‑х гг.

Середина XX в. была ознаменована смещением центра могущества в пределах Западной цивилизации и всего Макрохристианского мира, что в ту эпоху означало и мира в целом. Экономическое господство Америки наступило примерно в то же время, когда пошло на спад могущество Великобритании. Тогда же США заменили Англию в роли крупнейшей морской державы мира, подобно тому, как СССР вслед за Францией и Германией занял место сильнейшей европейской (шире — евразийской, мировой) континентальной сухопутной державы. В обоих случаях это сопровождалось энергичной централизацией могущества и разработкой способов организации[551].

Период, наступивший после Второй мировой войны, как подчеркивает М. Лернер, «ознаменовал собой переход к новому этапу в развитии националистического чувства. Оно выражалось в двух главных формах: милитаристском крене во внешней политике и растущей озабоченности “безопасностью”»[552].

Конфронтация с Советским Союзом во многом определяла не только внешнюю, но и внутреннюю политику Соединенных Штатов с конца 1940 по конец 1980‑х гг. Их противоборство имело классический геополитический характер борьбы телурократии, суши, «сердца мира» и талассократии, моря, «мирового острова». Экономическое превосходство США в сочетании с быстрым и эффективным внедрением в производство и военную сферу новейших, в частности информационных, технологий определило их победу над распавшимся в 1991 г. СССР.

Внедрение в экономическую жизнь США в 1930‑х гг. принципов государственной регуляции, дополнявших рыночные механизмы саморегуляции и компенсировавшие их недостатки, обеспечило стабильный рост американской экономики и уровня жизни населения страны на несколько десятилетий. Импульс, данный Соединенным Штатам «новым курсом» Ф. Рузвельта, определил системные преобразования всего американского общества.

В течение 1930 – 50‑х гг. американцы, как констатирует М. Лернер, «до неузнаваемости изменили семейные обычаи, демографическую ситуацию, городские окраины, систему энергоснабжения, промышленность, деятельность корпораций, профсоюзы, классовую стратификацию и средства массовой информации. В эти годы Америка плодила детей и автомобили, развивала атомную энергетику для мирных и военных нужд, строила автоматизированные заводы, формировала новый средний класс, заполняла толпами студентов университетские аудитории, устраивала телевизионные выборы, азартно следила за биржевыми сводками, взвинчивала налоги и купалась в финансовых доходах»[553].

В результате сложилась ситуация, когда столь неразрывно связанный с образом США индивидуализм перестал существовать «в своей классической, предпринимательской форме, однако благополучие индивида остается для большинства критерием того, как функционирует общество. Народ понимает, что средства для достижения цели могут быть коллективными, но результатом должно быть исполнение сугубо индивидуальных желаний»[554]. В традиционных подозрительных по отношению к государству настроениях также произошли перемены. Идея слабого государства была вынуждена уступить место представлениям о таком государстве, которое способно руководить общественным целым в беспокойном, исполненном угроз и вызовов мире.

В такой ситуации государство выступало в качестве ведущей силы национальной консолидации, всячески содействуя экономическому прогрессу, разработке и внедрению новейших, в том числе в послевоенные десятилетия — информационных технологий. Благодаря умелому сочетанию взаимодополняющих друг друга рыночных и государственных регуляторов экономической жизни Северная Америка в послевоенные десятилетия «опровергла марксистскую догму, согласно которой капитализм загнивает в силу своих внутренних противоречий. Ее богачи становились еще богаче, но они позволяли государству отбирать у них большую часть их дохода с помощью налогов, а их собственное потребление составляло лишь крохотную долю в общем национальном продукте. Ее бедняки, вопреки марксистской догме, не становились еще беднее — фактически их условия жизни неуклонно улучшались. В результате в Америке сложилась нация, состоявшая преимущественно из представителей среднего класса, притом ее средний класс имел жизненный уровень, доступный ранее только богачам других наций»[555].

Однако к концу 1970‑х гг. такого рода кейнсианская модель смешанной экономики во многом исчерпала себя. Государственное вмешательство в экономику, порой мелочно регламентирующее поведение предпринимателей, всегда чревато ростом бюрократизма и коррупции при сдерживании частной инициативы. К тому же громоздкие и дорогостоящие социальные программы были далеко не всегда эффективными.

Эти и другие обстоятельства породили в американском обществе в начале 1980‑х гг. сильное неудовольствие государственным вмешательством в экономическую жизнь. Последнее породило феномен Р. Рейгана. Он и его окружение утверждали, что правительство ограничивает свободу предпринимательства и сковывает частную инициативу, что оно неэффективно, коррумпировано, разбазаривает государственные средства. За государством следует, якобы, сохранить лишь функцию охраны правопорядка, ибо в больших масштабах оно вредно и обременительно для общества. Все эти постулаты легли в основу рейганизма[556].

Однако на практике, как констатирует А. М. Шлезингер, рейгановские изменения в экономической политике привели лишь к созданию колоссального бюджетного дефицита за счет повышения оборонных расходов при одновременном снижении налогов. Бюджетный дефицит, в свою очередь, дал ему повод для ограничения функций правительства и приватизации, по сути — распродажи с аукциона движимой и недвижимой собственности государства и его учреждений. Это была, по выражению Г. Макмиллана, политика «распродажи семейного серебра»[557]. Насущных социально–экономических проблем Америки она решить не могла.

Как отмечает Ю. Н. Пахомов, Р. Рейган, будучи сторонником либерально–монетаристской модели М. Фридмена (которая в упрощенном виде и составляет основу экономической модели МВФ), попытался применить соответствующие рецепты на практике. Однако он быстро оценил пагубность этой модели, дополнил монетаристские элементы другими, в том числе кейнсианскими, заменил программу «Рейганомика‑I» на «Рейганомику‑II» и лишь на этой основе добился успеха. Он был осужден самим М. Фридменом, что его, конечно же, не смутило. Ибо главным для него было одобрение его курса избирателями, рядовыми гражданами США, а не маститым экономистом–теоретиком[558].

В целом же в послевоенные десятилетия граждане США выработали вполне определенное понимание собственной идентичности как антитезу идентичностям прочих, в том числе и западноевропейских, наций и культурцивилизационных общностей. Основа американских представлений о мире, согласно М. Лернеру, тогда (а в сущности, и сегодня) состояла в следующем:

«Америка — это Новый свет, тогда как весь остальной мир, помимо Америки, — это Старый свет. Господствующий принцип Старого света — хитрость и коварство на политической арене... Для исправления положения и была основана Америка как составная часть естественного порядка вещей, в отличие от порядка искусственного. Это ставит американцев в исключительное положение людей, верных природе, что может послужить оправданием вмешательству в дела мира, равно как и основанием для изоляции Америки от мира, запутавшегося в безнадежных раздорах. Таким образом, роль Америки как нации–отшельницы и нации–освободительницы является родственными импульсами в американской истории и американском сознании; они неотделимы не только от структуры цивилизации, но и друг от друга. Они представляют собой тезис и антитезис, образующие кажущийся парадокс американского отношения к миру». И далее: «Центральным убеждением американской философии является убеждение в том, что американские институты «естественней» и поэтому лучше институтов других народов»[559].

Истоки такой наивной веры нетрудно усмотреть уже в представлениях первопоселенцев–пуритан об их «богоизбранности» и «правильности» основанного на Библии жизненного уклада. Ведь при всей постмодернистской размытости современной американской идентичности, о чем пойдет речь ниже, Северная Америка, как подчеркивает С. Хантингтон[560], была и остается англо–протестантской страной.

С 1945 г. начался новый период в политической истории США, который называют «холодной войной». В колониальных владениях европейских государств усилилось национально–освободительное движение. Начинался новый геополитический передел сфер влияний в мире. После войны основную экономическую помощь Германии осуществляли США.

Хозяйственно–реставрационная политика проходила под управлением госсекретаря США Дж. Маршалла, в прошлом генерала армии и участника важнейших международных конференций во время Второй мировой войны. Программа восстановления и развития Европы после войны получила название «план Маршалла». Страны Западной Европы, которые, как и Германия, требовали помощи, также присоединились к участию в плане Маршалла.

Для укрепления своих позиций в Европе США выдвинули следующие условия в выполнении этого плана: западноевропейские страны обязывались всячески делать авансы духу предпринимательства, оказывать содействие приходу частных американских инвестиций, экспортировать в США некоторые виды дефицитных товаров, снижать таможенные тарифы, создавать специальные фонды из получения финансовой помощи США для обеспечения финансовой стабилизации и укрепления местных национальных валют, регулярного предоставления отчетов об использовании американской помощи. Реализация плана Маршалла происходила под контролем Администрации экономического сотрудничества, которую возглавили большие американские финансисты и политические деятели. Помощь США осуществлялась в виде субсидий и займов из федерального бюджета, который наполнялся в результате налоговой политики на доходы из военной промышленности. План Маршалла осуществлялся с апреля 1948 по декабрь 1951 года. Из 17 млрд израсходованных долларов 60% получили нынешние европейские лидеры — Германия, Великобритания, Франция и Италия.

Параллельно с планом Маршалла в 1949 г. в Брюсселе была создана Организация Североатлантического договора (НАТО), куда сначала вошли США, Канада, Великобритания, Франция, Италия, Португалия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Дания, Норвегия, Исландия. Позднее присоединились Греция, Турция (1952), Германия (1955), Испания (1982). Франция и Греция выходили из НАТО, соответственно, в 1966 и 1974 гг., оставаясь вместе с тем политическими членами Североатлантического союза.

Место плана Маршалла заступил закон об обеспечении взаимной безопасности, принятый в октябре 1951 г. Конгрессом США. Соответственно этому закону, который стал продолжением плана Маршалла, США обязались предоставлять как экономическую, так и военную помошь странам альянса, становясь, таким образом, лидером НАТО.

Симптомы «холодной войны» проявлялись уже в конце Второй мировой войны. Правительства США и Великобритании еще тогда думали о неминуемой конфронтации с СССР. 5 марта 1946 г. в Фултоне (штат Миссури, США) У. Черчилль, будучи уже бывшим премьер–министром Великобритании, произнес речь об общем противостоянии стран Запада Советскому Союзу. Этот день стал официальной датой начала «холодной войны». К моменту ее начала США были мощнейшим государством, хотя не рисковали вступать в открытый вооруженный конфликт с СССР.

«Холодная война» была «хрупким миром». В политической ситуации биполярности сложившийся миропорядок, при приблизительном военном паритете между СССР и его сателитами, с одной стороны, и западным сообществом во главе с США, с другой стороны, четыре десятилетия обеспечивал сложившийся по результатам Второй мировой войны статус–кво в глобальном масштабе. Биполярное соперничество сопровождалось установлением режимов, которые были подконтрольны или СССР, или США. Велась непрерывная идеологическая и пропагандистская борьба между двумя сверхдержавами.

В период «холодной войны» каждая из соперничающих сверхдержав старалась обойти противостоящую ей сторону, используя для этого систему ООН. Постоянными членами Совета Безопасности ООН были Великобритания, Китай, Франция, СССР и США — государства–победители во Второй мировой войне, к тому же располагавшие ядерным оружием. Общность позиций США и Великобритании, близости к ней Франции, при начавшейся с рубежа 1950–60‑х гг. конфронтации между Китаем и СССР, как и многочисленные непродуманные действия последнего на международной арене (вспомним хотя бы ввод войск в Афганистан), способствовали ряду провалов Советского Союза в последние 15 лет «холодной войны».

После Второй мировой войны задачи американской внешней политики определились под влиянием геополитических идей Ф. Дж. Тернера, Б. Адамса, X. Маккиндера, Н. Спикмена и И. Боумана. Эти задачи нашли свое отображение в главном документе «холодной войны» — Меморандуме Совета национальной безопасности с 1950 г. за номером 68. Он содержал следующие основные положения:

1.  Предотвращение консолидации геополитического пространства Евразии под эгидой какой-либо иной силы, кроме Соединенных Штатов.

2.  Постоянное расчленение этого пространства для предотвращения нежелательной консолидации, которая в будущем может противостоять американской политике «открытых дверей».

3.  Установление постоянного политического и военного присутствия Америки на европейском континенте; расширение сферы американского влияния и действия (периметра) доктрины Монро.

4.  Разрушение и расчленение Советского Союза как государства, которое занимает центральную позицию в сердцевине Евразии.

5.  Установление режима «решительного превосходства сил» США в Евразии, то есть американской гегемонии над всей Европой.

Что касается плана Маршалла, то (как заявил его инициатор — Дж. Маршалл, выступая в 1947 г. в Гарварде) он был «продолжением войны другими средствами — средствами экономики». А создание НАТО стало логическим расширением принципов доктрины Монро. Американская парадигма мирового господства существенным образом отличается от британской. Соединенные Штаты уже во время окончания Первой мировой войны отвергли принцип баланса сил, стремясь установить систему решающего приоритета сил США. Америка не только стремилась предотвратить господство какого-либо континентального государства в Европе и, шире, Евразии, но сама прилагала все усилия для установления там собственного господства.

«Холодная война» началась с разделения Германии. В 1949 г. на территории Западной Германии, которая тогда была зоной оккупации союзников, была провозглашена Федеративная Республика Германия. В Восточной Германии, которая находилась в советской зоне оккупации, денацификация сопровождалась насаждением тоталитаризма советского типа. В то же время Западная Германия, благодаря демилитаризации и сокращению военного производства, а также американским инвестициям, быстро становилась на ноги. В ФРГ и Западном Берлине располагались войска НАТО, большую часть которых составляли американцы. В результате Западная Германия стала ключевым звеном политики и военного базирования Соединенных Штатов в контролируемой ими Западной, Южной и, частично (Дания, Норвегия) Северной Европе, тогда как почти вся Центрально–Восточная Европа (кроме демилитаризованной Австрии) с Восточными Балканами (Болгария) находилась под контролем СССР в рамках образованной в 1955 г. в противовес НАТО Организации Варшавского договора (при том, что в 1949 г. ими был создан СЭВ — Совет экономической взаимопомощи).

Между двумя блоками шла идеологическая, психологическая и пропагандистская война, в ходе которой противостоящие стороны предъявляли друг другу обвинения в инициировании гонки вооружения, захватнических планах и нарушении прав человека. При этом некоторые страны — участники Варшавского договора делали попытки выйти из–под контроля СССР (Венгрия в 1956 г., Чехословакия в 1968 г., Румыния — начиная с 1968 г., объединенный структурами «Солидарности» польский народ в 1980 г.).

Если «холодная война» в Европе имела преимущественно пропагандистский характер, то в других частях мира она нередко приобретала характер вооруженных конфликтов. Начало тому положила Корейская война. В 1950 г. армия Северной Кореи при поддержке СССР вторглась на территорию Южной Кореи, куда США и многонациональные силы с санкции ООН также не замедлили ввести свои войска. Война продолжалась три года. В 1953 г. Корея окончательно разделилась на две части, соответственно подконтрольные СССР и США.

Несколько иную политику США осуществляли по отношению к Китаю. В 1945–1949 гг. они ввели в эту страну свои войска, чтобы не допустить победы коммунистической армии Мао Цзедуна, насаждавшей тоталитарный режим. Однако благодаря поддержке со стороны СССР, вооружившего китайскую армию трофейным японским оружием, американцы вскоре были вынуждены покинуть страну. Ориентированное на Соединенные Штаты правительство Чан Кайши перебралось на Тайвань, где был установлен гоминьдановский режим. В связи с обстрелами территории Тайваня со стороны КНР в 1958 г. США прислали на остров свои войска. Впрочем, конфликт удалось решить мирным путем. Тем не менее, используя конфронтацию между СССР и Китаем, США в 1972 г. осуществили дипломатический прорыв в отношениях с Китаем, благодаря визиту в эту страну президента Р. Никсона и признанием ее коммунистического правительства, после чего КНР занял место Китая в ООН (которого лишился Тайвань, ранее выступавший в этой организации от лица Китая).

В 1948–1953 гг. 100-тысячная американская армия способствовала смене режима на Филиппинах. В 1964 г. правительство Л. Джонсона развернуло военные действия в Индокитае. Одновременно с войной во Вьетнаме американские войска были задействованы в Лаосе и Камбодже. Вьетнам для США стал политическим «болотом», в котором они увязли на десятилетие, потеряв десятки тысяч убитыми и сотни тысяч ранеными. Это вызвало внутри США (не говоря уже о реакции большинства стран мира) мощное антивоенное движение, сопряженное с нараставшими протестами против социальной несправедливости и расовой дискриминации.

Параллельно США усиливали свой контроль и над странами Латинской Америки. В 1947 г. в Парагвае, в 1954 г. в Гватемале, в 1965 г. в Доминиканской Республике, а в начале 1970‑х гг. в Боливии, Чили и Сальвадоре они активно способствовали смене политических режимов. В 1961 г. Соединенные Штаты предприняли попытку уничтожить просоветскую диктатуру Ф. Кастро на Кубе (где к этому времени были размещены советские ракеты с ядерными боеголовками). Организованная ими морская блокада Кубы в 1962 г. поставила мир на грань ядерной войны, но Дж. Кеннеди и Н. Хрущеву удалось договориться о том, что советские ракеты будут вывезены с острова в обмен на предоставленные со стороны США гарантии не вторгаться на Кубу. Тем не менее, экономическая блокада Кубы со стороны США продолжается и до сих пор. В 1983 г. американские войска уничтожили едва установившийся просоветский режим на крохотном острове Гренада (в системе Малых Антильских островов). Таким образом, Латинская Америка и Карибский бассейн, за исключением Кубы и некоторое время Никарагуа (1979–1990), продолжает оставаться в зоне североамериканского влияния.

С окончанием Второй мировой войны в 1945 г. начался распад колониальных империй. На протяжении следующих 20-ти лет появлялись десятки новых независимых стран на африканском и азиатском континентах. США, равно как и СССР, признавали их и вступали в борьбу за установление там своего влияния. Американская гегемония в первую очередь распространялась на бывшие британские колонии и полуколонии (кроме Египта Гамаля Абдель–Насера), тогда как в некоторых странах, ранее подвластных Франции (Алжир, Гвинея и пр.), а также в бывших владениях Португалии, Анголе и Мозамбике, сперва возобладало советское влияние. Впрочем, в большинстве своих бывших колоний Транссахарской Африки Франции удалось сохранить доминирующие позиции. После обретения независимости во многих африканских странах (Конго–Заире, Анголе, Мозамбике, Чаде и пр.) имело место открытое вооруженное противостояние, а за враждующими группировками стояли США и СССР. При этом западные страны официально провозгласили политический бойкот возглавлявшимися расистскими режимами Южной Родезии (ныне — Зимбабве) и Южной Африке, однако, несмотря на это, их экономическое сотрудничество, в частности между США и ЮАР, продолжалось.

На Ближнем Востоке ситуация была еще более нестабильной, и здешние страны, в которых политические режимы, часто менявшиеся в результате военных переворотов, нередко изменяли свое отношение к противостоящим друг другу в «холодной войне» государствам. Государства Аравийского полуострова и Иран (до исламской революции 1979 г.), основные поставщики нефти на западный рынок, находились под патронажем сперва Великобритании, а с 1950‑х гг. — США, тогда как в Ираке и в Сирии в 1963 г. к власти пришли антизападно настроенные партии Арабского социалистического возрождения. Нефтяной кризис 1973 г. заставил Запад еще более считаться с интересами нефтедобывающих стран. Арабские государства постоянно выступали против оказываемой Соединенными Штатами поддержке Израиля. В соответствии с меняющимися обстоятельствами США приходилось прибегать к двойным стандартам ради сохранения своих геостратегических и национальных интересов. Однако расхождения, вызванные прежде всего израильско–палестинским конфликтом, привели к распаду блока США, Великобритании и ряда ведущих стран Ближнего и Среднего Востока — т. наз. Багдадского пакта. Причиной стали расхождения, вызванные палестинским вопросом, а также антизападные по своей сути революции в Ираке (1958) и Иране (1979). В то же время на Ближнем Востоке США получили нового, впрочем не всегда надежного, союзника — Египет, который в результате неблагоприятной политической ситуации, вызванной потерей Синайского полуострова, пошел на соглашение с Израилем и США в Кемп–Девиде в 1979 г.

Сравнительно недолго просуществовала и Организация договора Юго–Восточной Азии (СЕАТО). СЕАТО была созвана в 1954 г. в Маниле и объединила США, Великобританию, Францию, Австралию, Новую Зеландию, Пакистан, Таиланд. В 1974 г. эта организация прекратила свое существование. В отличие от СЕАТО, военно–политический союз Австралии, Новой Зеландии и США, образованный в 1951 г. как союз трех англоязычных стран Тихого океана, действует по сей день.

В то же время Индия, Югославия и ряд других государств инициировали появление в 1961 г. движения неприсоединения. Это движение объединило вокруг себя преимущественно развивающиеся страны третьего мира, стремившиеся занимать нейтральную позицию во времена «холодной войны», развивая при этом экономическое сотрудничество как с Западом, так и с СССР.

«Холодная война» предполагала относительный паритет вооруженных, прежде всего ядерных, сил между США и СССР при опасении нанесения ответного смертельного удара со стороны противника в случае атомной атаки против него. Встречи Л. И. Брежнева с президентами Р. Никсоном в 1972 г. в Москве и Дж. Картером в 1979 г. в Вене закончились подписанием договоров об ограничении ядерных и стратегических наступательных вооружений, однако эти договоры принципиально не снижали уровень глобального противостояния между США и СССР. Советская оккупация Афганистана в декабре 1979 г. его резко усилила. Соединенные Штаты значительно усилили свои перед тем несколько пошатнувшиеся позиции в Пакистане и открыто поддержали афганскую оппозицию, снабжая ее оружием и деньгами.

Внешнеполитические приоритеты Соединенных Штатов и их положение в глобализированном мире (О. В. Головина, Ю. В. Павленко)

27 января 1980 г. была провозглашена доктрина Картера, разработанная советником этого президента по вопросам национальной безопасности З. Бжезинским. Она радикально расширяла зону американских гегемонистских притязаний по сравнению с доктриной Монро. Ее стержнем стало стремление США захватить важнейшие запасы нефти в мире. Дж. Картер тогда говорил, что любая попытка посторонней силы добиться преобладания в регионе Персидского залива будет рассматриваться как атака на жизненные интересы Соединенных Штатов и будет отражена любыми средствами, включая применение военной силы. Несколько забегая вперед, стоит отметить, что, ссылаясь на доктрину Картера, президент Дж. Буш–старший начал в целом оправданную, с точки зрения международного права, санкционированную ООН войну против Ирака в 1991 г. Ее естественным продолжением стала развязанная в 2003 г. Дж. Бушем–младшим вопреки нормам международного права и без санкции ООН вторая Иракская война.

Приход к власти Р. Рейгана в 1980 г. коренным образом изменил стратегию и тактику США. Реалистически оценив состояние экономики и военного потенциала СССР, новая американская администрация осуществила ряд действий, направленных на укрепление позиций Соединенных Штатов в их борьбе с «империей зла». В частности, была задекларирована Стратегическая оборонная инициатива (СОИ), предполагавшая размещение боевых средств в космосе и получившая название «звездные войны». Гонка вооружений достигла своего апогея, и советский военно–промышленный комплекс (ВПК), при значительно меньших, чем американский ВПК, средствах и начавшемся с рубежа 1970–80‑х гг. техническом отставании (прежде всего в сфере электронно–информационных технологий), уже не мог выдерживать конкуренции со США. К тому же СССР увяз в Афганской войне, что дискредитировало советское руководство в глазах населения страны и давало США огромное политическое и пропагандистское преимущество.

С началом объявленной М. С. Горбачевым в 1985 г. «перестройки» появились первые признаки окончания «холодной войны». Встречи советского лидера и Р. Рейгана в Рейкьявике в 1985 г., в Женеве в 1987 г., в Москве в 1988 г. постепенно смягчали отношения между СССР и США, при том, что руководство последних осознавало все более нараставшее ослабление СССР, где позиции Центра заметно покачнулись. Соединенные Штаты получили возможность диктовать условия ослабевающему, разлагающемуся государству. В результате СССР теряет свои позиции в ранее подконтрольных ему странах Центрально–Восточной Европы и третьего мира, что подрывает его международный авторитет.

В октябре 1989 г. пала Берлинская стена, а в декабре этого же года на Мальте состоялась встреча между президентами США и СССР Дж. Бушем–старшим и М. С. Горбачевым, официально поставившая точку в «холодной войне». Одновременно практически во всей Центрально–Восточной Европе изменялись политические режимы. В том же 1989 г. в Чехословакии и в Болгарии произошли «бархатные революции», а в Румынии в ходе революции был сметен диктаторский режим Н. Чаушеску. Польша и Венгрия еще раньше вступили на путь реформ. Изменения не обошли также Албанию и Югославию, которая вскоре распалась и оказалась ввергнутой в кошмар межнациональных конфликтов, а в 1990 г. Немецкая Демократическая Республика объединилась с Федеративной Республикой Германии, фактически вошла в ее состав.

В августе 1990 г. с оккупации Кувейта Ираком началась война в Персидском заливе. Президент Дж. Буш–старший организовал многонациональную коалицию против Ирака (при том, что США и многие другие западные страны незадолго до этого поддерживали режим Саддама Хусейна в его сугубо захватнической по намерениям войне с Ираном). В январе 1991 г. война закончилась победой сил коалиции. США усилили свое присутствие на Ближнем Востоке, окончательно вытеснив оттуда доживавший свои последние месяцы СССР.

Война в Персидском заливе наглядно показала, что США после окончания «холодной войны» оказались единственной сверхдержавой в мире, а НАТО превратилось в организацию, обслуживающую интересы их внешней и внутренней политики. С одной стороны, Североатлантический альянс — это инструмент контроля США над Западной (а после его недавнего расширения и Центральной) Европой, их геополитического экспансионизма и установления контроля над другими, уже вне Западной цивилизации, странами (в том числе и Украиной). С другой — он служит экономическим интересам США, обеспечивая им (прежде всего ВПК) новые рынки и способствуя обогащению страны. Подобным образом Соединенные Штаты действуют и на Дальнем Востоке, сохраняя военно–политический контроль над Южной Кореей, Тайванем и даже таким экономическим гигантом, как Япония.

Президент Б. Клинтон в 1993 г. заявил, что мировая экономика изменилась таким образом, что связи между внутренней и внешней политикой стали нераздельными. А бывший ответственный работник министерства обороны США и один из архитекторов «Нового мирового порядка» З. Хализдад в том же году прямо говорил о том, что американское экономическое процветание требует полного контроля над Восточной Европой. Экономические интересы Соединенных Штатов (а вместе с ними и периметр безопасности) значительно возрастают, так как Восточная Европа предоставляет новые и потенциально широкие рынки для американских товаров, инвестиций и услуг[561]. Более того, приблизительно в то же время сенатор Лугар провозгласил, что во имя безопасности США в будущем необходим абсолютный и безусловный американский контроль над всей Евразией. Эти витавшие в американской политической атмосфере после развала СССР мысли систематически развил в своей книге «Великая шахматная доска» З. Бжезинский[562].

Американскую политику «открытых дверей» сформулировал еще президент Т. Рузвельт в начале XX в., применявший ее как наиболее эффективный метод для возрастания неоколониального гегемонизма США, создания новых рынков и подчинения экономик других стран. Концепция «открытых дверей», в соединении с «пограничным тезисом» Ф. Дж. Тернера и с опорой на традицию, восходящую к доктрине Монро, составляет сущность геополитической доктрины, требующей постоянного расширения гегемонии Соединенных Штатов в планетарном масштабе.

США и их союзники (наиболее надежным среди которых является Великобритания) в период «холодной войны» создали широкую сеть военных баз в бассейнах Атлантического, Индийского и Тихого океанов, а также установили свое экономическое и политическое доминирование во многих странах, особенно тех (преимущественно имевших выход к морям), где размещались их войска. После этого успеха долгосрочной задачей Соединенных Штатов, руководствовавшихся классической геополитической доктриной противостояния «суши» и «моря» (непосредственно выраженной в военной доктрине «Анаконда»), обновленной применительно к реалиям последних десятилетий З. Бжезинским, стало овладение центром Евразии. Это стало принципиально возможным после распада СССР в 1991 г. и в последние годы начинает реализовываться (оккупация силами НАТО жизненных центров Афганистана с имеющей важнейшее в евразийском масштабе базой Баграм вблизи Кабула, создание военной базы в Ханкале на территории Узбекистана и пр.).

В своей статье «Холодная война и ее следствия», опубликованной в 1992 г. в журнале «Форейн Аффайрс», З. Бжезинский утверждал, что в результате победы в «холодной войне» США удалось навязать «версальский порядок» сперва Советскому Союзу, а потом и России. Следуя X. Маккиндеру, Бжезинский рассматривает Евразийский массив — Хартленд — как геополитическое пространство, которое играет решающую роль в мировой истории. Вслед за Н. Спикменом он подчеркивает и значение Римленда — окраинных, прилегающих к морям земель.

Внешняя политика Соединенных Штатов, по мнению З. Бжезинского, должна сосредоточиться на том, чтобы не допустить появления на политической арене соперника, способного властвовать над Евразией. В результате краха СССР США оказались в уникальном положении, став единой сверхдержавой. Вооруженные силы Соединенных Штатов нельзя сравнить в техническом отношении и глобальном охвате с чьими бы то ни было другими. Россия и Китай хотя и владеют мощным военным потенциалом, по ряду причин не способны конкурировать со США.

Военная мощь Соединенных Штатов подкрепляется американским доминированием в сферах валютно–финансовых потоков, глобальных коммуникаций, массовой культуры и пр. Кроме того, под американским контролем находится глобальная сеть транснациональных и наднациональных организаций, в особенности международных финансовых институтов (МВФ, Всемирный банк и пр.), содействующих процветанию США. Тому же служат и базирующиеся преимущественно в США ТНК.

Эти и другие соображения привели З. Бжезинского в его последней книге к следующему, льстящему самолюбие американцев, выводу: «Европе, пожалуй, под силу составить конкуренцию США на экономической ниве, но пройдет немало времени, прежде чем она достигнет той степени единства, которая позволила бы ей вступить в политическое состязание с американским колоссом. Сошла с дистанции Япония, которую одно время прочили на роль следующей сверхдержавы. Китаю, несмотря на все его экономические успехи, похоже, предстоит оставаться относительно бедной страной в течение жизни по крайней мере двух поколений, а тем временем его могут подстеречь серьезные политические осложнения. Россия же — больше не участник забега. Короче говоря, у Америки не имеется и вскоре не появится равного ей противовеса в мире»[563].

Будучи сверхдержавой, США были лидером противостоящих коммунизму государств Запада. Европейских союзников тогда устраивало их лидерство, поскольку в системе НАТО они были защищены от внешнего врага. Подобным образом под защитой США рады были находиться и такие страны Азии как, скажем, Южная Корея или Тайвань. Крах СССР снял эти угрозы (кроме Тайваню со стороны КНР). Однако администрации президентов Б. Клинтона и, тем более, Дж. Буша–младшего воспроизвели напряженность в мировом масштабе. Соединенные Штаты в течение последнего десятилетия повсюду ищут внешнего врага, следствием чего являются и бомбардировки Сербии, захват важнейших в стратегическом отношении центров в Афганистане, наконец, недавняя оккупация Ирака и стремление возродить рейгановскую программу «звездных войн». Все это сулило и сулит ВПК США с транснациональными нефтяными корпорациями и связанными с ними структурами огромные прибыли.

События 11 сентября 2001 г. еше больше объединили американское общество, ставшее более консервативным, подозрительным и закрытым по отношению к внешнему миру. Американцы впервые ощутили отсутствие гарантий безопасности на собственной территории. Дж. Буш заручился единодушной поддержкой Конгресса относительно «достойного» ответа Вашингтона на террористические акты, совершенные (что никем никогда доказано не было) мусульманскими фундаменталистами. Следствием стала оккупация США и их союзниками сперва важнейших в стратегическом отношении центров Афганистана, а потом и чрезвычайно богатым нефтью Ирака под совершенно надуманным и уже опровергнутым предлогом о якобы имеющемся в его распоряжении оружии массового поражения.

Однако такого рода акции только способствуют активизации антиамериканской, в целом антизападной, деятельности мусульманских военизированных группировок. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в 68 странах мира были выявлены следы террористической организации АльКаида, возглавляемой Усамой бен Ладеном. Понятно, что в стратегической перспективе именно за счет своего изначального, пусть и весьма неустойчивого, единства на основе общих веры и ценностей всемирная исламская община — умма — представляет собой колоссальный ресурс противодействия западному гегемонизму.

Вторая Иракская война привела к усилению сопротивления американской политике даже в ведущих странах Европейского Союза, членов НАТО, прежде всего во Франции и Германии, но также в Италии, Испании и многих других странах. Даже в Великобритании общественное мнение не поддерживает гегемонистские намерения США. В то время как официальный Лондон поддерживает идею администрации Дж. Буша–младшего о необходимости развертывания национальной системы противоракетной обороны и отказа США от договора с СССР 1972 г. относительно ядерного вооружения, 70% британцев, согласно проведенным опросам, считают, что намерения нынешней Вашингтонской администрации приведут к новой ядерной гонке.

Окончательное утверждение однополярной мировой системы при неоспоримой гегемонии США — главная цель внешней политики Соединенных Штатов. Америка должна постоянно поддерживать свою мощь и делать все возможное для сдерживания развития других стран, которые имеют потенциальную возможность достижения статуса сверхдержавы. Сегодня это относится в первую очередь к Китаю. США своими действиями демонстрируют, что нет и не может быть международных норм поведения, которые были бы для них обязательными. Вашингтон не раз давал понять, что готов действовать в одностороннем порядке во имя достижения собственных эгоистических целей, не считаясь с интересами других государств. Примером тому может служить отказ Вашингтона ратифицировать Киотский протокол, обязывающий страны, загрязняющие окружающую среду (в этом США являются бесспорным мировым лидером), уменьшить выбросы углекислого газа в атмосферу.

Односторонний геополитический подход, взятый на вооружение администрацией Дж. Буша–младшего, может способствовать образованию коалиции, которая будет стремиться обеспечить противовес гегемонистским устремлениям США. Однако ее потенциальные участники — Китай, Россия, Индия, отчасти даже Франция, Германия и Япония, отягощены наличествующими сегодня (Китай и Индия, Китай и Япония) и могущими раскрыться в будущем (Россия и Китай) противоречиями. Поэтому предполагать создание такого рода коалиции в обозримом будущем не приходится, хотя координация действий между этими и другими сторонами по некоторым вопросам вполне реальна.

В целом же нынешняя внешняя политика США, определяемая как их экономическими интересами, так и политическими амбициями руководства, помноженными на убежденность основной массы американцев во всемирной миссии их страны, чревата для них многочисленными негативными последствиями, тем более на фоне наростающих экономических, политических и этно–национально–расовых проблем внутри страны.

Фрагментированностъ как основа единства «молодой американской нации» (Н. А. Татаренко)

Черты характера нации, трактуемые как частично модифицированное англосакское наследие, уже в период борьбы за независимость и на раннем этапе истории США существенно трансформировались и приобретали новое выражение. Поэтому тезис о том, что власть в стране благодаря маргинальному индивидуализму распределялась (и как бы до сих пор распределяется) и демократично делегируется снизу вверх, должен быть уточнен: ведь речь на самом деле шла (и это справедливо для настоящего времени) о приоритетности индивидуальных интересов правящей верхушки, то есть тех, кто эту власть собственно и представлял. Именно эта верхушка определяла очертания политики приумножения земель за счет уничтожения коренного населения, именно она в Гражданскую войну принимала решения, направленные на истребление собственных соотечественников (известно, например, что армия Шермана руководствовалась приказом о тотальной «зачистке» отвоеванных территорий, уничтожении существующих на них хозяйств, превращении земель в пустыни).

«Демократичность взглядов» заключалась в их общности, которая сводилась к возможности безоговорочно создавать новые условия для наращивания богатства, а «готовность рисковать» подчинялась исключительно этой цели. Уже тогда основным мотивационным фактором существования общества была возможность обогащаться. Что же касается традиционно англосакской ментальности, то она воплощалась в сформированных поселениях и фермерских хозяйствах и тех принципах, что исповедовались и сохранялись в этой среде и весьма отличались от общепринятых в государственном масштабе и на уровне отдельных штатов. (Кстати, такие поселения в США существуют и до сих пор — это поселения эмишей, которые сумели сберечь не только ментальные ценности, но и уклад жизни первых американских колонистов.)

Еще один распространенный американский миф отражается в тезисе: «граждане США свободны в своих действиях». Этот тезис трудно отрицать, если не знать, что свобода граждан США на 90% регламентирована и описана правилами. Ограничительные нормы глубоко проникают в частную жизнь и превращаются в формализированные социальные нормы. Так, в этих правилах скрупулезно описываются нормы поведения в присутственных местах (нельзя курить на улице; нельзя распивать спиртные напитки в неприспособленном специально для этого месте; нельзя неблагоустраивать и оставлять неприбранным приусадебный участок; нельзя взращивать на этом участке недекоративные растения; нельзя держать в квартире животных, или курить в доме, если это не предусмотрено правилами; нельзя оставлять дома без присмотра детей до 18 лет и т. п.). Все эти нормы базируются на одном требовании: поведение индивидуума не должно создавать проблем другим — и предусматривают достаточно жесткие санкции за их невыполнение.

Следствием навязывания обществу универсализованных и кодифицируемых ценностей, равно как и ценностей вестернизации (здесь США могут рассматриваться в качестве особой модели), становится группирование населения страны по этнонациональным признакам, формирование этнонациональных общин, которые в настоящее время дифференцируются по территории, быту, языку, роду деятельности, и даже имущественному и социальному статусу, что приводит к его фрагментации на новой, этнонациональной основе. Это побуждает правительство к поиску путей объединения нации, но этот поиск традиционно завершается усилением экспансии. Успехи универсализации в американском обществе (заодно и реальность «плавильного котла») наблюдались до тех пор, пока страна создавала для всех равные возможности, пока не произошло выделение отдельных преуспевающих общин и их усиления за счет новых иммиграционных потоков.

Проблема обострялась еще и тем, что во второй половине 1960‑х — начале 1970‑х гг. в сфере политических отношений наметились существенные изменения: европейские страны, которые к тому времени отстроили свою экономику, постепенно начали интегрироваться и выталкивать США из Европы; начали налаживаться политический диалог и интеграционные связи с СССР, что привело к возникновению опасности реструктуризации мира. Энергетический же кризис 1970‑х гг. стал для США первым сигналом, предупреждавшим о возможной в обозримом будущем потере их доминирующих экономических позиций в мире.

Угроза экономической безопасности этой диверсифицированной в Европу страны поставила перед ее правительством задачу пересмотреть свои позиции относительно возможностей формирования единой универсализованной на основе кодифицируемых культурных ценностей нации. К тому же усиление иммиграционных тенденций порождало перспективу смещения доминанты в межцивилизационных соревнованиях внутри страны — в сторону полиморфии (с учетом потерь и приобретений) и в сторону полиактивных (латиноамериканских) и реактивных (азиатских) культур (в противовес вестернизаторской моноактивности) внутри этой, к тому времени уже глубоко фрагментированной, нации. Такие тенденции создали угрозу перерождения ценностей и вытеснения на культурную периферию ценностей Западной цивилизации.

Индивидуализм (особенно маргинальный: обогащение ради обогащения, предусматривающее глубинную фрагментацию на уровне индивидуума) и свобода не смогли разрушить этнические общины, которые базируются на экспортированных институциях, главная из которых, как правило, — коммунитаризм. Особенно сейчас, когда иммигранты — это чаще всего выходцы из не только по ментальности, но и по социальному обустройству коммунитарных (а зачастую и тоталитарных) стран. Цивилизационное сближение происходило и происходит, но преимущественно лишь в одном — экономическом — направлении. При этом сформировался суррогат экономической ментальности, который вынужденно отображается в институции свободы: для «внутреннего» (относительно нации в целом) и «внешнего» употребления.

Этому способствовали и религиозные институции. Сравнение особенностей тех институций, которые существовали в мире, позволяют допустить, что исторически религия, как ее обосновал М. Вебер[564], оказала критическое влияние на формулирование общественной цели (общественной мечты) и способов ее этически обоснованного достижения Тем более, что цивилизационные и религиозные принципы, оформляясь в социальные нормы, стали их почвой. Даже когда этнически–национальное государство еще не было создано (или — не перестроено, не реконструировано) — существование единой национальной церкви обеспечивало единство социума: она была (и могла быть) основой унификации общественных устремлений. Культивация этой памяти как более ограниченной политической эмоции могла сыграть свою роль.

Если брать в качестве примеров европейские народы, то их единство, базировавшееся, обычно, на единой религиозной основе, не формировало в них комплекса неполноценности, имеющего своим результатом, как правило, стремление утвердиться в глобальной среде. Их протест носит форму сопротивления притеснению (попытка избавиться от зависимости). Например, ирландцы и поляки, так же, как словаки и крестьяне Литвы или Латвии, имели единую национальную церковь как постоянный, непрерывно действующий, животворный механизм их социокультурной идентичности. Им не нужно было стремиться к отсутствующему компоненту лояльности. Религия помогала им демистифицировать объекты политических устремлений.

Американский конфессионализм приводит к несколько иным результатам: разнообразие религий служило опорой для возникновения аналогичных же иерархических структур, однако не регионов, а общин. Конфессиональные церкви никогда не способствовали формированию единства национальных устремлений. Поэтому американское общество прибегло к идеологии (как религиозной, так и общественной в целом), которая была призвана сформулировать основы этого единства. Такая идеология объективно должна была быть не способствующей формированию нации как олицетворения приближения к разнообразию ценностей мира, а демонстрирующей преимущества, превосходство этой нации в глобальном контексте, как носителя формы особенной (увы, несуществующей) транснациональной духовности.

Такая доктрина была сформулирована, и сегодня американцы рассматривают совокупность религий как единство, олицетворяющее протестантизм как базовый элемент модели единства фрагментированной нации, которую они фактически построили. Чем больше значил протестантизм для общества, тем меньше в нем оставалось стремления к фрагментации.

Американская культура все время отображала такую ментальность: она была насыщенной догмами, которые постоянно всплывали на поверхность: о единстве, об исключительности, об идентичности, об историчности, о свободе, силе духа, живых мирах и рациональности. Она противопоставлялась ментальности других, отображая общее, унифицированное и синтезированное, а потому единственно правильное стремление всех этносов и наций.

И она отражалась также в экономической догме о фрагментации на основе индивидуализма.

Американскую ментальность как формирующий элемент национальной политической культуры можно считать специфической. Но эта культура является продуктом долговременного сосуществования институций, и не только политических, но также религиозных и экономических. Вместе с тем, она бы не могла претендовать на уникальность, если бы не искусственность микса этносов и их ментальностей. Этот микс побуждал к поиску путей их взаимодействия и синтеза. В отличие от других наций, в США основной формой их выражения являются кодифицированные социальные нормы, которые играют здесь более значительную роль, чем в других странах. Они как бы оторваны от своей почвы, формализируются и становятся выражением общенациональной ментальности.

Именно поэтому, очевидно, формализированная ментальность играет в Соединенных Штатах гораздо большую роль, чем естественная ментальность этносов, которая остается «для внутреннего употребления» на уровне общин и является, собственно, содержательным наполнением этой особенной по характеру фрагментации. И именно из–за этого фрагментация перестает быть самоцелью развития, но не теряет своего значения для самоидентификации американской нации в глобальном пространстве, а также отражается на цивилизационных ее чертах.

Разнообразие этнических ментальностей и ставит общество перед необходимостью формирования синтетической, не имеющей ничего общего с реальностью, унифицированной формой проявления единства нации, что находит свое отражение в адекватной и основной институции общества — кодифицируемых социальных нормах. Если взять их конституирующие, то они сводятся к определенным унифицированным требованиям, которые характерны для всех стран: прежде всего, вынуждены учитывать общественно–значимые стимулы деятельности (которые выступают как цели, идеалы, ценности); описывать образцы и правила «нормального» для этого социума поведения, или отмечать его допустимые варианты; фиксировать санкции за уклонение от норм социального поведения. Несмотря на декларирование ориентации на общечеловеческие ценности и близости к мировым социальным нормам, американские социальные правила имеют особенные формы проявления, смещенные акценты, что отображено как в правовых, так и в морально–этических нормах.

Однако природа этих норм научно объясняется на основе представлений об обществе как целостной системе, которая развивается исторически: формирование, закрепление и передача из поколения в поколение — важная сторона его функционирования. В этом понимании первобытной основой формулировки норм есть либо установка на их рассмотрение под углом противопоставления индивиду (тогда они фиксируют некоторые внешние проявления процесса), либо, напротив, снятие этого противопоставления. Это зависит от степени единства общества, от того, является ли оно коммунитарным, или индивидуалистическим.

Уровень фрагментарности американского общества играет в этом смысле не последнюю роль. Такие ведущие институции, как коммунитаризм (подчинение общественных норм общественным интересам) и индивидуализм с его уточненной для отдельных обществ, в частности для американского, формой — гедонизмом (подчинение частным интересам и достижение максимальной степени удовлетворения потребностей), скорректированными «наживой ради наживы», также имеют историческую природу. И, существуя рядом, они «дозированы в разной степени по принципу преобладания» идеологии, в зависимости от того, насколько исторически иерархическим по строению было общество, а следовательно, — какой является «общая национальная ментальность».

Очевидно, что «молодая» американская нация, которая изначально образовывалась по смитианскому принципу — индивидуального обогащения как основы богатства всей нации, в этом понимании должна была стать крайним проявлением, моделью и образцом индивидуализма и гедонизма, которые, в свою очередь, создают фундамент для сохранения особой фрагментированности нации, а на этой основе — ее углубления, как бы имея своей целью диссимиляцию с целью ассимиляции. Поэтому, как это ни парадоксально, индивидуализм в «американском случае» играет противоположную роль — формирует основы общенационального коммунитаризма. Именно благодаря своей фрагментарности американское сообщество как нация может претендовать лишь на особенную форму коммунитаризма: организованного, то есть спущенного сверху, формализованного, кодифицированного, сведенного до идеологического штампа.

На формирование этой институции (социальных норм) имеют влияние и географическое положение, и внешние угрозы (экономические или политические), и ресурсный потенциал (его ограниченность — искусственно организуемая или объективно существующая — может также рассматриваться как угроза), которые способствуют превращению общества в более коммунитарное. Однако эти проблемы не особенно остро стоят перед американским обществом, а следовательно, казалось бы, не вынуждают к мобилизации общих усилий фрагментированной нации для их разрешения.

В качестве яркого примера такой мобилизации (и одновременно, искусственности кодифицированных норм) можно рассматривать официальное обоснование внешней экспансии США на сырьевые рынки, в частности — нефтерынки. Здесь поиск дополнительных источников нефти с целью удешевления энергоресурсов требует активизации этой экспансии. Поэтому в глазах общества агрессия США в отношении Ирака частично оправдана, хотя подобная агрессия со стороны других стран была бы жестко осуждена.

Одновременно содержание американских социальных кодифицированных норм не представляет собой простой отпечаток реального положения вещей. Это отпечаток идеального — оптимальных, учитывая фрагментарность общества, стандартов, которые, если их не придерживаться, будут способствовать исчезновению государства, а поэтому предусматривают применение соответствующих санкций, базирующихся на принципах жесткости и неотвратимости.

В отношении фрагментированной нации кодифицированные стандарты не так многозначительны и вариативны, как в отношении внешней среды, иначе был бы подорван последний оплот, обеспечивающий мнимое единство нации. И применение этих принципов также обусловлено фрагментарностью, поскольку содержание действующей в этом обществе нормативной системы не исчерпывается совокупностью очевидных, зафиксированных в особых идеологических системах (правовых, религиозных, моральных, эстетических и т. п.) правил, официально или фактически признанных.

Особенностью идеологической базы американских нормативных требований, как уже отмечалось, является формулирование заведомо нереальных для отдельных этносов правил, в то время как условия требуют соблюдения общих установок, что находит полное соответствие в американской ментальности.

Одним из аспектов приобщения к социальным стандартам («социализации») является рациональное восприятие этих норм, а другим — интернационализация, то есть превращение «извне» заданных правил во «внутреннюю потребность», норму, привычку. Их освоение индивидуумами — продукт воспитания, и не только идеологического, но и посредством санкций. Примирение противоположных, часто радикальных представлений о природных социальных нормах требует воспитательного, «ломающего» вмешательства. Поэтому санкции за их нарушение и должны быть достаточно жесткими и неотвратимыми, а правовая система справедливой, в американской трактовке — прецедентной.

С другой стороны, часть требований, которые выдвигаются американским обществом к своим членам, у отдельных входящих в него этносов не находят своего признания в качестве естественных. Поэтому общество, идя навстречу этому обстоятельству, оставляет за отдельными штатами, где конфигурация природных социальных норм определяется этническим большинством, право на собственное законодательство, что существенно отличается по уровню жесткости наказания и коммунитарности идеологической базы. Так, в отдельных штатах с учетом существующих общечеловеческих норм применяются очень жесткие, неадекватные преступлению схемы наказания, вплоть до смертного приговора. Тогда как в других — за эти же самые преступления нарушители несут значительно меньшую ответственность.

Очевидно, что применение правовых санкций имеет воспитательную цель, тогда как этой цели будет тяжело достичь, если не ориентировать санкции на конкретные культуры: уровень жестокости наказания по-разному оценивается разными этносами — если для потомков пуритан, выходцев из Европы, в некоторых случаях излишне жестоким будет казаться даже общественное осуждение, то к латиноамериканцам за эту провинность необходимо применять более строгие меры.

«Справедливость» права, в общественном значении этого понятия, обеспечивается за счет его прецедентного характера, природу которого также можно частично объяснить фрагментированностью общества — общность и соразмерность этих правовых норм достигается за счет их конкретизации и персонификации («индивидуализации» — применение к частному, конкретному случаю, происшедшему с конкретным индивидуумом в конкретных обстоятельствах). В то же время такая персонификация права нуждается в разветвленной сети его обслуживания: именно поэтому на 5% мирового населения в США приходится 70% всех законодателей мира; и это также способствует превращению законодательной системы в повседневно необходимый атрибут и в арбитра, который олицетворяет и обеспечивает на деле верховенство этих норм относительно естественных для всех этносов; и именно благодаря этому данное общество, согласно высказыванию Л. Туроу[565], превратилось в «общество взаимных исков», в котором на каждых 10 американцев приходится один иск в год.

Следовательно, в рамках североамериканского общества была сделана попытка унифицировать основные уникальные ценности мировых цивилизаций на основе их фрагментации и ассимиляции Это проявилось в навязывании другим, «не западным» культурам общепринятых социальных норм, которые по этой причине были вынужденно упрощенными, и, естественно, обусловили необходимость существования прецедентного права (дополнялись и уточнялись им), в котором кодифицирован каждый случай их нарушения и определена мера ответственности; причем уровень этой ответственности, как уже было отмечено, отличается в каждом штате, поскольку разные культуры по-разному реагируют на санкции (в отдельных случаях достаточно морального осуждения, тогда как в других — даже излишне жестокие наказания не оказывают воспитательного влияния).

И коммунитаризм в таком обществе может держаться (и держится) лишь на специфической, диктуемой и тоталитарной, по своей природе, идеологии, достаточно универсальной и объединяющей, которая базируется: на специфической фрагментации — фактически универсализации («рынковизации») мирового пространства на основе индивидуализма, противостояния и маргинализации частных интересов — это также способ фрагментировать нацию (и мир), и, превратив ее (и его) в однородную, поляризовать по другим признакам — «богатый–бедный»; и на всегда удобной и никогда не оспариваемой (до тех пор, пока имеются доказательства в ее пользу) доктрине исключительности, которая большинством американцев воспринимается, естественно, на веру, ибо другой им не предлагается.

Рядовой американец свято верит в то, что его образ жизни является наилучшим и единственно верным, таким, который обязательно должен быть предложен другим странам и ими безоговорочно воспринят. И эта идеология, которая для американской нации является единым объединяющим началом, в стране навязывается постоянно, закрепляется у нации на уровне идеологического штампа, формализованной ментальности.

Как в связи с этим пишет М. Лернер, путешествующий за границей американец бывает озадачен, что другие не разделяют его привычек, вкусов и убеждений. Это кажется ему тем более странным потому, что Америка сама является «нацией наций» и включает в себя великое множество культурных традиций. Однако такое положение вещей «лишь усугубляет недоумение американца за границей: поскольку у себя на родине он видел, как люди иностранного происхождения отказываются от своих обычаев и «американизируются», ему непонятно, почему не поступают так же люди в других странах»[566]. И он считает своим долгом способствовать распространению во всем мире вестернизации американского образца, всячески поддерживая в этом плане соответствующие громогласно декларируемые его правительством намерения.

С другой стороны, особенности формирования этой нации (добровольная иммиграция) также способствуют навязыванию ценностей унификации другим странам: народы, которые населяют США, пытаясь сберечь свою культуру, стремятся экспортировать унифицированные формы на свои этнические территории, считая, что именно они обеспечивают высокий жизненный уровень стране, между тем как этот уровень поддерживается благодаря экспансии и доминированию Соединенных Штатов в мировом экономическом пространстве.

Тем более нация болезненно переживает, когда такая идеология (кстати, очень уязвимая, как всякая тоталитарная, которая держится лишь на вере и не имеет ни коммунитарного, ни объективного наполнения) наталкивается на неприятие другими. Это становится для нации настоящей катастрофой, причем по разным причинам: и как доказательство уязвимости самой идеологии; и как реальная угроза благополучию нации; и как разочарование по поводу того, что усилия носителей истины напрасно потрачены и не нашли признания и т. п. Кризис идеологии, связанный со слабостью аргументов в пользу идеологии «национального превосходства», сопровождается настоящими общественными потрясениями, которые проявляются в общественном радикализме и беспорядках, что было продемонстрировано во время войн в Корее или Вьетнаме.

Те же последствия — крах навязываемых догм, которые себя изжили, можно было наблюдать и в преддверии развала СССР, с той лишь разницей, что там идеология строилась на основе противопоставления богатства бедности, в ее основу клалось социальное равенство. Поэтому проблема фрагментарности нации долгое время не осознавалась в качестве существенной. Кстати, идея национального самоопределения на просторах бывшего СССР до сих пор в огромной мере имеет политические корни, и на смену устаревшей модели конфронтации в отношениях наций все еще не предложена более конструктивная, продуктивная — примиряющая, интегративная модель. При этом конфронтация по признаку «богатый–бедный», «общественное–частное» оказалась более живучей и объединяющей, то есть коммунитаристской по своей природе.

Задание «заидеологизирования» (зомбирования) общества упрощено тем, что нация фрагментирована, но такая идеология и уязвима по той же причине.

Особая, кодифицированная форма коммунитаризма не означает, что этносы отказались от природных форм. В сложно организованных, таких как американская, общественных системах развивается и становится нормой дифференциация социальных норм (интересов, способов самосознания и т. п.) и в разных общин формируется иерархическая структура управления поведением через ряд самостоятельных, внутренне организованных подсистем. Как верно подмечал К. Маркс[567], выделение индивидуумов происходит лишь на основе высокого уровня развития общественных связей и предусматривает не только соответствующую интернационализацию общественных норм, но и определенную их «индивидуализацию».

Социально–экономические основы этнофрагментированного общества США (Н. А. Татаренко)

Развитие «индивидуализированных норм» может происходить в пределах общепринятых нормативных стандартов и может осуществлять влияние на всю систему. Принудительный конформизм является характерной чертой всех культур, которые воспроизводят разными способами «тотальное подчинение» человека обществу в условиях неразвитости или разрушения демократических форм социальной организации и социального контроля (наиболее крайним выражением такого разрушения является фашизм).

Хотя и делались попытки соединить пуританской и протестантской этикой моноактивные (линейность организации, методичность, пунктуальность и др.) культуры «коренной» новоевропейской «нации», латиноамериканские полиактивные (неспешность в делах, миоговекторность в деятельности) и азиатские реактивные (иерархичность, осторожность, последовательность, старательность, деятельность в зависимости от контекста) культуры, они не могли увенчаться успехом, потому что в основе такого объединения должна была быть положена коммунитаристская цель. Навязывание этой этики вылилось в формирование наряду с кодифицируемыми социальными нормами двух параллельных миров — природной этики этнонациональных общин и формализированных в виде определенных «штампов» основ идеологии и общения. Эта двойная ментальность не могла не вылиться в двойную мораль и двойные стандарты.

Единственной сферой, где органически соединяются и совпадают природные и кодифицируемые формы самосознания — это мотивы экспансии. Ведь для этносов, населяющих США, абсолютно естественной является инсталляция их нынешней страны в их прежние миры.

Причина такого агрессивно–экспансивного единства коренится в мотивах, природе и стереотипах поведения этой фрагментируемой нации. Причем именно формализированные черты, которые считаются сугубо американскими, играют ведущую роль, тогда как этнокультурные служат дополнительным мотивирующим (и оправдывающим) фактором.

С конца 1970‑х, тем более в начале 1980‑х гг., с приходом в Белый дом Р. Рейгана, США, преодолевая «вьетнамский синдром», перешли к политике реваншизма. В результате этого тема «плавильного котла» закрывается — задача подчинения всего мира не оставляет места для достижения единства нации в традиционном понимании. Это единство приобретает теперь планетарное значение. США используют сложившуюся внутри страны ситуацию в полной мере.

Во‑первых, учитывается, что не потеряна связь этносов с их этническими территориями и семьями (желание «подтягивать» их к своему уровню развития или навязывать им новую модель), что становится подспорьем глобализации, позволяет через этносы диверсифицироваться во внешний мир. Это достаточно эффективный путь, особенно если вспомнить, что у Америки уже был опыт эффективного использования подобного обстоятельства — в послевоенные годы именно итальянская диаспора помогла этой стране сместить прокоммунистическое правительство Италии и обеспечить победу правых сил, которые стали активно сотрудничать с США.

Во‑вторых, с помощью экспансии обеспечивалось единство внутри страны, поскольку она «приближала» этносы, населяющие страну, к их коренным этническим территориям. Следовательно, в трансформируемом виде единство нации теперь для Америки — специфическое понятие, которое благодаря глобализации обеспечивается планетарным этно–национапьноцивилизационным квазиединством. Не случайно считается, что американский гражданин — это гражданин мира, а такие ценности как вытекающие из маргинального индивидуализма «права человека» (которые, кстати, в американских социальных нормах четко регламентированы!) ставятся выше прав национального сообщества, государства. Эта задекларированная догма, как и все другие — не более, чем формапизированный миф для внешнего употребления.

Единственной неизменной основой, которая на самом деле объединяет фрагментированную американскую нацию, является национальная экономика.

Принято считать (и это также является задекларированным мифом), что успехи экономики обеспечивают преобладание США в мировом пространстве, причем благодаря тому, что она базируется на особой либеральной экономической модели. Декларируется, что такая модель из–за доминирования частной формы собственности, отвечает требованиям либерализма и является моделью экономики конкурентного порядка, что между субъектами устанавливаются рыночные отношения и это обеспечивает соответствие требованиям конкурентности и, в то же время, ставит в равные условия всех членов общества.

Декларируется также, что парадигма модели социального строя в США остается неизменной в течение всей истории развития страны и в общем виде может быть идентифицирована как индивидуалистско–гедонистическая, в которой просматривается идеальный тип хозяйства, где индивидуальные интересы являются движущей силой, а вмешательство государства минимизировано и сведено к уровню антимонопольного контроля, мероприятий, направленных против аномалий предложения, коррегирования внешнего влияния и политики перераспределения доходов.

В этом контексте интерес представляет точка зрения Й. Шумпетера[568], который в свое время писал, что такая либерально–капиталистическая модель с самого начала обречена на перерождение. Он был уверен, что развитие капитализма постепенно приводит к отказу от «духа предпринимательства», лежащего в основе буржуазной системы. Происходит «механизация» предпринимательства: от индивидуальной конкуренции общество непременно переходит к соревнованию элит и усилению вмешательства государства в экономику. При этом всегда четко просматривается его ориентированность на создание условий для достижения цели правящими группами, и такая цель всегда будет формулироваться как общественная.

Что касается США, то этот тезис находит свое полное подтверждение в существовании не только транснациональных монополий (это оправдывается необходимостью глобализации, экспансии и доминирования), но и гигантских монополий внутри страны как естественных, так и создаваемых на базе инновационных и стратегических отраслей.

Под лозунгом борьбы с монополизмом и защиты интересов общества в экономическую структуру включена активная функция государства, что делает экономические формы более чувствительными к общественной политике. Однако государственное вмешательство в экономику не ограничивается этой функцией — на всех уровнях управления государство владеет и руководит разнообразными предприятиями. Например, «Администрация долины Теннесси» (АДТ) — крупное государственное предприятие по производству и распределению государственной электрической энергии в юго–восточной части США. В собственности органов государственного управления — местный транспорт, водоснабжение, снабжение горючим и электростанции. Правительство прямо или косвенно контролирует производство и распределение атомной энергии, владеет значительными жилищными и финансово–кредитными активами.

Коррекция внешних эффектов в действительности — это протекционистская деятельность государства, которая подтверждается существованием свыше 200 торговых ограничений (кстати, в годы «рейганомики», то есть на пике либерализации экономики, количество этих ограничений достигало 300).

Принято считать, что дух нации формировался под воздействием стремления к созиданию и новаторству, которые определяют особенную этику — неотделимую от идеала «кредитоспособного добропорядочного гражданина, обязанностью которого является приумножение своего благосостояния». Это, по М. Веберу, характеризует этику капитализма англосакского образца, а не разновидность предпринимательской активности, и фактически совпадает с определением сущности классического индивидуализма.

Однако в применении к американцам этот тезис приобретает особую окраску — на передний план выдвигается погоня за благосостоянием, то есть цель излишне маргинализируется. Для настоящего западноевропейско–североамериканского капитализма прибыль является самоцелью и самоценностью, тогда как во всех других обществах с достаточно развитыми рыночными отношениями, но коммунитарных по своей ментальности (из–за того, что государство является объединяющим началом), она рассматривается прежде всего как инструмент удовлетворения потребностей общества.

Базированный на принципах индивидуализма капитализм, по М. Веберу, отрицает мотовство и высокомерие богатых по отношению к бедным. В США богатство подается как естественное и желаемое преимущество, как цель, к которой следует стремиться. Бедный — это презираемый всеми «лузер», вина которого перед обществом заключается в том, что он не достиг «американской цели». К тому же, богатство рассматривается как основная мотивация экономического развития: так категории равновесного спроса и предложения связываются с доходами самой зажиточной части населения, тогда как в европейских странах — со средним классом.

Такой капитализм выступает не как стадия общечеловеческого прогресса, а как одно из направлений эволюции общества западного типа, или западной линии развития. Его возникновение и временное господство в мире сыграли огромную роль в истории человечества[569].

Экономическое оформление ментальности североамериканской нации отражается в специфических критериях и по особой модели поведения. Основным «измерителем» успеха, целью и одновременно способом ее достижения являются деньги. Монетарный фактор определяет суть американской экономики и истоки этого — в истории формирования нации. Эта экономика является денежной и ее основной продукт — деньги. Кстати, мировая торговля деньгами — самый прибыльный вид деятельности и главная составляющая американской экономики.

Поэтому именно деньги выступают инструментом транснационализации и глобализации, а унификация мирового пространства подчиняется решению основной задачи — уничтожению всех препятствий на их пути, созданию наиболее благоприятных условий для их «самовозрастания». Американцы оценивают социальный статус человека интегрированным показателем, который является удобным, наглядным и может служить основой сопоставления успеха.

Статус американца измеряется его счетом в банке. Деньги стали считаться мерилом прогресса и индикатором достижений как индивидуума, так и нации в целом. Все мотивации сводятся к деньгам, и этот мотив — общий для всех — простой и универсальный, понятный инструмент, который всех уравнивает и соединяет, включая и все этносы. Здесь никогда не были востребованы аристократизм и интеллигентность и даже в отношении лидера страны не выставляются эти особые требования, тогда как, например, идеальное китайское общество, по традиционным представлениям, должно управляться людьми, выделяющимися своей образованностью и высокими моральными качествами. Для американцев основное — это такие качества лидера, как пробивная сила, напористость, к которым применим универсальный измеритель — уровень доходов.

Отсутствие формализма в манерах, еда наспех, «яйцеголовость» как выражение глубокой осведомленности в деле, подменяют другие ценности и измеряются универсально — деньгами. Деньги являются выразителем того, к чему стремятся — богатства и равного доступа ко всем благам. «Умные, практические ценности» имеют денежное измерение. Наиболее точно это отражено в расхожей американской формуле: «время — деньги» (примитивно, но унифицировано).

В американском бизнесе нет места для сантиментов — дело прежде всего Бизнес должен быть обоснованным, пунктуальным, подтвержденным цифрами, прагматическим расчетом и знанием технических деталей, но самое главное — прибыльным.

Формализация и штампы, приобретающие денежное выражение — это прямое следствие и реакция на насильственное навязывание норм, а также средство примирения всех разновидностей общественной морали.

Экономическая модель внутри страны воплощается в высоких и доступных материальных жизненных стандартах, которые также имеют денежноматериальные (а не морально–культурные) измерения. США лидируют в мире по количеству автомобилей, компьютеров, телефонов, телевизоров, холодильников и т. п. Средняя стоимость жилья в стране, которое по степени удобства отличает ее с лучшей стороны среди других стран мира, а по стоимости равняется всего лишь тройному годовому заработку американского рабочего. И все это дает основание считать социально–экономическую систему США самой совершенной в мире.

Одновременно в этой стране каждый пятый гражданин не имеет образования; уровень детской смертности наивысший среди стран большой семерки. В США самый высокий уровень самоубийств, нападений с тяжелыми последствиями, преступлений, связанных с наркотиками. Здесь, по сравнению с другими странами мир–системного ядра, наблюдается наибольший разрыв между богатыми и бедными; при наивысшем уровне расходов на медицину каждый пятый гражданин лишен медицинской опеки. США являются наибольшей страной–должником в мире, а это означает, что проблемы дефицита своего бюджета они переносят на мировое сообщество. Но моральная сторона этих проблем не является предметом анализа или общественной оценки, более того, нисколько не омрачает картину «идеального мира, построенного по особой американской модели».

Очевидно, что механизмы, которые в этом обществе могли бы создать благоприятную среду для появления более сложных и высоких ментальных форм, выступают как мотивирующие, ориентирующие общественное поведение, определяющие параметры самоидентификации — не задействованы, что отмечал уже А. де Токвиль. Они подменены экспансионизмом во всех его проявлениях, поскольку он обеспечивает приток богатств и подпитывает уверенность американцев в идеальности такой модели. Определяющую же роль должен был бы играть фактор коммунитаризма, призванный объединить фрагментированную нацию.

Но, например, реализация экономической программы Р. Рейгана — курс на последующую индивидуализацию экономики, уничтожение остатков коммунитаризма (сворачивание социальных программ и т. п.), который в наше время стремится проводить Дж. Буш–младший — подрывала возможности задействования этих факторов, и тем самым только усиливала процессы фрагментации в направлении формирования этнических общин, причем эти процессы продолжают углубляться, способствуя этнической поляризации и усилению тенденций к реструктуризации общества. И хотя они еще не достигли критического предела, первые признаки расслоения общества уже появились: это, как уже отмечалось, нашло свое проявление в формировании «национальных регионов» страны со своим языком, культурой, ментально–адекватными правовыми и религиозными институциями.

Создание планетарного рыночного пространства как основного инструмента унификации и фрагментации глобальной среды является главной задачей США, решение которой, как декларируется «для внутреннего употребления», позволит достичь двоякой цели: удержаться на позициях экономического доминирования, обеспечивающего высокий материальный уровень жизни, и объединить глубоко фрагментированную нацию.

Поэтому в обществе все-таки происходит смещение акцентов с сугубо экономического индивидуализма в сторону приоритетности системообразующих факторов общественного развития. Так называемая экономическая модель конкурентного типа под давлением политики экспансионизма эволюционирует и перестает быть составляющей структуры институционной среды американского общества. Она уступает место модели глобальной экономики, которая требует задействования иных специфических для США конституирующих. В частности, происходит милитаризация общества, и прямая экспансия становится непременной составляющей (и спутником) этой экономической модели.

Такая модель является продуктом специфического синтеза экономического и национального, как определяющей социальной стабильности и развития. Но самое главное состоит в том, что, несмотря на задекларированные догмы, в американском обществе в современных условиях на смену принципу приоритетности общего, выраженного в маргинальном индивидуализме, приходит принцип личной репрезентации социума, культуры.

Результатом такого рода изменений должен бы быть эффект конвергенции, базирующийся на унификации, и эффект сближения всей совокупности экономических и социальных процессов в масштабах всей планеты, но происходит обратное: глобализация, имея своей целью интеграцию и сближение этносов, наций и государств в планетарном масштабе, вызывает дифференциацию, а с ней — эффект выделения, обособления и конфронтации, противостояния.

Действительно, природа объединительной политики США уже иная — это не попытка объединить нацию в единое целое, навязывая ей единые нормы (сегодня это невозможно — США проиграли эту борьбу, да и необходимость в ней отпала), а инсталлировать нацию во внешний мир. Поэтому политика «заигрывания с другими культурами» перенесена на внешнюю среду: навязывание американских формализированных социальных и ментальных норм осуществляется самыми различными путями, благодаря ранее уже навязанной мифологизированной институции — открытости. А сопротивление этой среды ломается посредством разнообразных экономических санкций, давно апробированных на отдельных странах.

Таким образом, модель консолидации «молодой американской нации» трансформируется в модель глобализации.

Следовательно:

• специфическое «американское видение» направлений развития цивилизации (и поэтому — глобализационных процессов) предопределяется несколькими детерминирующими обстоятельствами, среди которых — особый путь становления нации и ее этнонациональная фрагментированность;

•  универсализация («рынковизация») мирового пространства на началах индивидуализма, противостояние и маргинализация частных интересов — это также способ фрагментировать нацию (и мир) и, превратив ее (его) в однородную, поляризовать по одному универсальному признаку — «богатый–бедный»; хотя возможен и другой путь, который вытекает из цели и экономической логики общечеловеческого развития, основанный на углублении планетарного коммунитаризма, экономической интеграции, международной взаимопомощи, который не обострял бы этнонациональные проблемы;

•  углубление фрагментированности американской нации как в направлении имущественной поляризации, так и этнонациональной, вынуждает общество постоянно искать объединяющие начала, и ими становятся перманентные процессы фрагментации внешнего мира, которые осуществляются под лозунгом его усовершенствования и универсализации;

•  специфические черты «молодой американской нации» отражаются на кодифицируемых социальных нормах общества, которые из–за этого становятся очень упрощенными, приближенными к религиозным нормам. Взаимодействие естественных (многонациональных по происхождению, дискретных) и кодифицируемых (универсальных) социальных норм достигается за счет прецедентного права (часто разного для разных штатов, населенных «преобладающими этносами»);

•  следствием навязывания обществу универсализации и ценностей вестернизации стало выделение этнонациональных общин (закрепление их за определенной территорией, объединенных одним языком, родом деятельности, и даже имущественным и социальным статусом);

•  успехи универсализации в американском обществе (заодно и реальность «плавильного котла») наблюдались до тех пор, пока страна создавала для всех равные возможности, пока не состоялось формирование общин по этнонациональному признаку; усиление иммиграционных тенденций породило перспективы смещения доминанты в межцивилизационных соревнованиях в сторону полиморфии как противовеса вестернизаторской моноактивности, к тому же — в пользу полиактивных и реактивных культур внутри этой фрагментированной нации, что угрожает перерождением уже ставших традиционными ценностей и даже вытеснением представителей западной цивилизации;

•  решение этой проблемы связывается с трансформацией модели консолидации «молодой американской нации» в модель глобализации;

•  для иммигрантов привлекательность США как страны заключается в ее доминировании, подкрепляемом высоким уровнем жизни (что снова-таки является обратной стороной доминирования), и в возможностях фрагментации, относительной обособленности, отсутствии необходимости ассимилироваться; это, опять же, создает новую почву для воспроизводства стремлений к доминированию, которое превращается в цементирующее начало;

• новая экономическая доктрина США базируется на том, что мир — это большая американская корпорация, связанная технологическими связками, призванная воспроизводить американское доминирование и обеспечивать стране высокий уровень благосостояния.

Что касается Украины, которая сегодня втянута в поле разрешения глобальных интересов США, то, поскольку здесь на самом деле отсутствует ментальная почва естественной фрагментации, следует учитывать, что она уже подвергается фрагментации извне как на этнонациональной основе, так и на основе насаждения индивидуализма. Для укрепления единства нации нет необходимости в копировании любой модели фрагментации. Напротив, объединение украинской нации должно происходить на ментально присущих ей основах коммунитаризма (приоритетности общественных интересов относительно индивидуальных). Стратегическими приоритетами Украины на пути к определению ее места в глобальной среде является ее ориентация на собственные национально–институциональные особенности, которые предусматривают опору на собственные силы.

ГЛАВА 5: ФЕНОМЕН ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ И ЕЕ МЕСТО В СИСТЕМЕ МАКРОХРИСТИАНСКОГО МИРА (В. П. Кириченко, А. И. Ковальова, В. Г. Космина, О. Б. Шевчук)

Латиноамериканская цивилизация и ее истоки (В. Г. Космина)

Название «Латинская Америка» отражает общую латинскую основу романских языков (испанского, португальского, французского). Впервые оно было введено в употребление в середине XIX в. французскими географами и политиками для подчеркивания «культурного родства» романоязычных стран региона и их отличия от англосаксонской Америки. Почти все государства региона добились независимости в первой половине XIX в. К ним обычно и относят понятия «Латиноамериканская цивилизация» и «латиноамериканская культура».

Исследование специфического внутреннего содержания Латиноамериканской цивилизации и ее места в современном мире — задача непростая. Ведь если взять любую из восточных цивилизаций — Индийскую, Китайскую, Японскую, Исламскую — то в каждом случае мы в первую очередь обращаем внимание на наличие особой религиозной (философско–религиозной) системы, которая по-своему упорядочивает и скрепляет ключевые элементы общественной структуры, формирует духовный мир и менталитет людей, придает неповторимый смысл всей их жизнедеятельности. Даже в случае Украины, России либо других славяно–православных стран мы имеем дело с особым направлением в христианстве — православием, что уже само по себе (конечно, в сочетании с другими факторами) цивилизационно отличает их от стран Запада.

Иное дело — Латинская Америка. Это регион, где господствует религиозная система католицизма, которая в свое время формировала и культурно–цивилизационный облик Западной Европы. На этом основании некоторые исследователи вообще отрицают существование самостоятельной Латиноамериканской цивилизации, считая регион неотъемлемой частью Запада[570]. Другие авторы, среди которых ряд латиноамериканских ученых и мыслителей, признавая особый статус этой цивилизации, отказывают ей в культурно–исторической самобытности и говорят об «исторической тавтологии», т. е. «воспроизведении» того, что уже имелось в Европе (или хотя бы на Иберийском полуострове)[571].

Надо признать, что подобному «неприятию» Латинской Америки в качестве отдельной цивилизации способствуют по меньшей мере два объективных фактора геополитического и геокультурного свойства. Во‑первых, будущая культура Латинской Америки во многих важнейших аспектах действительно создавалась в свое время конкистадорами и колонистами — переселенцами с Иберийского полуострова, а затем постоянно «подпитывалась» из Европы по культурно–религиозным и культурно–языковым каналам. Во‑вторых, этот регион практически непрерывно находился в орбите безраздельного политического и экономического влияния Запада: Испании и Португалии (XVI–XVIII вв.), Англии (XIX в.), США (XX в.) и не демонстрировал самостоятельной политической роли на мировой арене (антиамериканский пафос в политике касгровской Кубы или в риторике других отдельных лидеров ситуацию принципиально не меняет). Показательно, что З. Бжезинский в своей нашумевшей книге вообще не упоминает о Латинской Америке как «игроке» на «шахматной доске» мировой геополитики[572].

Однако есть немало обстоятельств, заставляющих усомниться в правомерности причисления данного региона к Западу или утверждения о его культурно–исторической «тавтологичности» по отношению к Европе. Так, здесь мы наблюдаем особую, во многом превалирующую роль государства в обеспечении функционирования общественного механизма, проявившуюся и в XIX, и в XX вв. Не ускользнут от нашего внимания широко распространенная склонность к корпоративизму, коллективистским действиям и отрицание ценностей индивидуализма, приоритетности частной собственности и свободного рынка, наблюдаемые отнюдь не только в индейской общине. Уже это делает Латинскую Америку весьма похожей на страны Востока и Россию.

Крайняя неустойчивость институтов демократии, отсутствие стабильной динамики экономического роста, нарастание процессов социального расслоения и обострение проблемы бедности огромной массы населения также сближают Латинскую Америку с большинством стран Азии и Африки, «отдаляя» ее тем самым от Запада. Присуща ей и несвойственная Западу культурно–расовая гетерогенность. Наконец, большим своеобразием отличаются векторы культурного развития региона, которые самими латиноамериканцами оцениваются преимущественно в категориях самобытной и неповторимой цивилизации[573].

В XX в. подобные взгляды получили распространение и в общественной мысли Запада. В частности, С. Хантингтон замечает: «Хотя Латинская Америка и является отпрыском европейской цивилизации, она эволюционировала совершенно другим путем, чем Европа и Северная Америка. Культура там клановая и авторитарная, что в Европе проявилось значительно слабее, а в Северной Америке не проявилось вовсе... Политическая эволюция и экономическое развитие Латинской Америки резко отличаются от моделей, превалирующих в североамериканских странах»[574].

Безусловно, изо всех существующих ныне цивилизаций Латиноамериканская наиболее близка к Западу по ряду важнейших характеристик. Вполне возможно, что, как считают многие ученые, ее цивилизационный «облик» до конца еще не выкристаллизовался[575]. Но мы можем попытаться определить ее внутреннее содержание, исходя не только из ее духовной традиции и системы ценностей, но и из традиций ее политической, социальной и экономической организации. При этом сразу оговоримся, что под цивилизацией мы подразумеваем неравновесную систему взаимосогласуемых политических, экономических, социальных и духовно–моральных средств (институтов, принципов), с помощью которых общество обеспечивает свою жизнедеятельность и устойчивость во времени и пространстве. Цивилизация порождается культурой, но, возникнув, служит для нее механизмом самоограничения и самосохранения. Если же она вырастает из разных культур, то обеспечивает их согласованное, неконфликтное сосуществование.

Политическая, экономическая, социальная, духовная культура общества как смыслосодержащий аспект соответствующих видов деятельности (поведения) людей представляет собой лишь верхний, явный «слой» в функционировании цивилизации. В то же время сохранение ее внутренней целостности и большой устойчивости (даже в периоды кризисных состояний) обусловлено наличием глубинного, неявного «слоя», а именно — менталитета носителей данной цивилизации. Менталитет — это глубинный уровень коллективного и индивидуального сознания, включающий и бессознательное; это совокупность готовностей, установок и предрасположенностей индивида или социальной группы действовать, мыслить, чувствовать и воспринимать мир определенным образом. Он формируется в зависимости от традиций, культуры, социальных структур и всей среды обитания человека и сам, в свою очередь, их формирует, выступая как порождающее сознание, как трудноопределимый исток культурно–исторической динамики[576].

Иными словами, особенности культуры, устойчивые тенденции и структуры общественной жизни людей в данной цивилизации закрепляются в их менталитете как привычные внешние обстоятельства, а практически неизменные принципы взаимодействия с ними обусловливают привычные стереотипы поведения. После этого уже сам менталитет будет оберегать цивилизацию от каких-либо глубоких внутренних изменений, которые потребовали бы от людей изменить собственные привычки сознания, мышления, поведения. Из этого следуют по меньшей мере два важных для нас вывода.

Первый заключается в том, что масса людей, обладающая сходными структурами менталитета (нередко он восходит к общим архетипам «коллективного бессознательного»), даже в коренным образом изменившихся условиях существования будет следовать прежним стереотипам мышления и поведения, внешне приспосабливаясь к новой ситуации, а на деле саму ее «приспосабливая» к собственным привычкам. Второй же состоит в том, что сообщества людей, имеющие разные культуры, но похожие или совместимые стереотипы поведения и мышления, т. е. похожие или совместимые ментальные структуры (менталитет как глубинный уровень сознания и бессознательного не имеет вербального, сугубо внешнего выражения), могут вместе образовать единую и весьма устойчивую цивилизацию. Конечно, возникновение и существование такой цивилизации возможно лишь при определенных обстоятельствах.

Но не является ли рождение Латиноамериканской цивилизации результатом как раз такого необходимого сочетания культурно–исторических условий? Чтобы ответить на данный вопрос, а заодно выявить степень самобытности и главные тенденции развития этой молодой еще цивилизации, нужно проследить саму историю ее становления.

Древние цивилизации на территории современной Латинской Америки возникли задолго до открытия Нового света Христофором Колумбом. Относительно времени заселения Америки людьми у исследователей есть разные мнения: 20, 40, 70 и даже 250 (!) тыс. лет тому назад. Сходятся же они в вопросе о пути переселения из Старого света в Новый: через иногда появлявшийся сухопутный мост в Беринговом проливе и далее из Северной Америки — в Южную. В течение долгих тысячелетий обычным хозяйственным занятием человека здесь были охота и собирательство.

На этом фоне заметным явлением стали прогрессивные изменения в культуре, наблюдавшиеся в Мезоамерике (нынешние Центральная и Южная Мексика, Гватемала, Белиз, западные области Сальвадора и Гондураса) и Андской области (современные Перу, Боливия, Эквадор, часть Колумбии, Чили и Аргентины). В VII–V тыс. до н. э. здесь появляется земледелие, во II — керамика, а в I тыс. до н. э. — I тыс. н. э. — монументальная скульптура и архитектура, раннеклассовые города–государства, письменность, являющиеся признаками цивилизаций.

Но были ли создателями этих великих культур и цивилизаций те древние народы, которые издавна расселились в Америке и с тех пор жили обособленно от Старого света? Ученые обращают внимание на сходство между культурами Америки и культурами Азии и Северной Африки (земледелие, архитектура (в т. ч. феномен пирамид), общественное устройство, содержание литературных памятников, как, например, священная книга майя–киче «Пополь–Вух», и пр.). Индейские предания о народах–завоевателях, прибывавших «из–за моря», изображения людей явно негроидного и европеоидного типа, антропологические находки в Мексике большого числа черепов с негроидными и арменоидными чертами склоняют исследователей к мысли о том, что в Америку через океан (Тихий или Атлантический) неоднократно прибывали группы переселенцев из развитых цивилизаций Востока, причастные, очевидно, и к формированию великих индейских культур[577].

Если эта версия верна, то становятся более понятными истоки заметных совпадений в принципах организации индейских цивилизаций и традиционных обществ Востока. К XVI в., когда началось испанское завоевание, в Америке существовали по меньшей мере три достаточно сформированные цивилизации: майя и ацтеков в Мезоамерике и инков в Андах, а также начавшая формироваться цивилизация чибча–муисков на Боготинском плато (нынешняя Колумбия). Майяская цивилизация, достигнувшая своего расцвета в VII–IX вв., уже находилась в состоянии упадка, но ее города–государства на Юкатане во многом сохранили ее прежние культурные достижения. Ацтеки в Центральной Мексике уверенно наращивали свою силу и влияние в возглавлявшейся ими федерации трех городов–государств. А инки создали в XV в. под своим началом огромнейшую империю Тауантинсуйю («Страна четырех соединенных между собой стран света»), простиравшуюся от южной Колумбии на севере до северо–западной Аргентины и центрального Чили на юге.

Несмотря на видимые различия в политическом устроении этих обществ, они имели ряд общих черт. Прежде всего — патримониальный тип государства, т. е. государства–собственника, интегрирующего и регулирующего отношения самодеятельных, но разрозненных первичных групп (общин), сосредоточивающего в своих руках и перераспределяющего по своему усмотрению прибавочный продукт общества. В сознании массы населения такое государство представало надобщественной, космической силой, а правитель фактически мыслился божеством. Так, Сапа Инка как Сын Солнца призван был осуществлять связь между верхним уровнем Вселенной (проще говоря, небом) и средним (Землей)[578]. «Отцом и матерью» ацтекского правителя — тлатоани — считались Солнце и Земля, а его деятельность по управлению земными делами представлялась неотъемлемой частью всеобщего божественного порядка. Он обязан был, обеспечивая земную жизнь, соблюдать аграрный культ, вызывать дожди, следить за движением Солнца и т. п.[579]. Такое восприятие государства и правителя закрепляло в менталитете массы индейского населения устойчивый стереотип покорности власти и склонности к ее обожествлению.

Другим важнейшим элементом космического порядка считалась территориальная (соседская) община, унаследовавшая от родовой общины, клана тесную связь с витальными силами природы, духами–покровителями, «встроенными», в свою очередь, как и государство, в божественный миропорядок. В общинах практиковалось примерно равное землепользование, широко развитая взаимопомощь, а нередко и коллективный труд. Епископ на Юкатане Диего де Ланда (XVI в.) писал: «Эти индейцы имеют хороший обычай помогать друг другу во всех своих работах. Во время посева те, у кого не хватает своих людей для работы, объединяются по 20 и больше или меньше и работают вместе, сообразно размеру [участка] и количеству работы у всех, и не бросают, пока не покончат со всеми [участками]»[580].

Совместный труд наиболее часто применялся при выполнении повинностей перед государством и храмами. Так, в империи инков около двух третей всего урожая собиралось на землях Инки (т. е. государства) и Солнца (т. е. храмов). На этих землях вся община — айлью — работала коллективно, но лишь после того, как каждая семья предварительно соберет урожай на своем участке. Такой коллективный труд как часть сакрального порядка считался само собой разумеющимся, и каждый трудился в меру своих возможностей[581]. Существовала и принудительная трудовая повинность — мита, когда мужчины в возрасте от 25 до 50 лет направлялись на работу в шахтах, посадку коки, строительство дорог, воинскую службу на срок до 3 месяцев, но лишь в районы, привычные для них по климатическим условиям.

Внутреннее единство и известная сакрализация общин, наличие у них круга столь же сакрализованных обязанностей перед государством и храмами, а через них (точнее, через осуществлявшиеся ими жертвоприношения) — с высшими божественными силами, порождали замкнутость общин и обособленность друг от друга. Иные социальные группы, с другими профессиональными и сакральными обязанностями (жрецы, чиновники, торговцы, ремесленники) тоже были обособлены и имели наследуемый из поколения в поколение общественный статус. В результате этой стратификации возникала иерархическая социальная лестница, в самом низу которой находились большие группы лишенных определенного социального статуса лиц, пребывавших в услужении у общин или отдельных семей, и рабов. Личность растворялась в общности и одновременно все статусные группы были зависимы от государства и его правителя.

Социальная и политическая организация этих обществ достаточно напоминает цивилизации традиционного Востока, причем, как «доосевого», так и «осевого» времени, а экономическая может быть охарактеризована в терминах азиатского (государственного) способа производства. В религиозной культуре, где преобладал солярный культ, не было свойственного «осевым» культурам напряжения между сакральным и мирским порядками. Поэтому общества Нового света были сродни скорее таким древним цивилизациям Востока, как Древнеегипетской, Древнемесопотамской, Индской, Иньской. Но сакрализация природы, ее порядка и циклического ритма, приспособление к ним и подчинение им по своему регламентирующему воздействию на менталитет и поведение людей не столь уж радикально отличались от «картин мира» в «осевых» культурах Востока с их признанием Мирового Закона, которому также следовало подчиниться.

Подчинение человека сразу нескольким «порядкам» (регламентам) — сакральному, государственному и общинному, основанному на древних обычаях, до известной степени ограничивало технический и технологический прогресс индейских обществ, но не настолько, чтобы прекратить его вовсе. Более того, именно эта «упорядоченность» способствовала их высшим культурным достижениям (независимо от того, рождены они были самими этими цивилизациями или привнесены в них извне). Достаточно лишь назвать поражающие наше воображение пирамиды, астрономию, письменность, двадцатеричное исчисление у майя, величественные города и чинампас (плавучие огороды) у ацтеков, замечательные дворцы, дороги, узелковое письмо у инков, ювелирную технику у чибча–муисков. Выращивание кукурузы, картофеля, помидоров, фасоли, тыквы, какао, подсолнечника, табака и др. продуктов после открытия Америки широко распространилось и в Старом свете. Подчинив себе индейские общества, испанцы умело воспользовались в своих целях и бытовавшими в них «порядками», и техническими навыками индейцев.

А с каким же цивилизационным «достоянием» шли в Новый свет сами пиренейские государства? Испания и Португалия принадлежали к Западной цивилизации и одно время даже «задавали тон» в становлении на европейском континенте новой политической культуры. Именно там, например, возникли первые сословно–представительные учреждения (кортесы). Их появление было вызвано стремлением королевской власти заручиться поддержкой дворянства и городов, чья политическая активность значительно возросла в условиях реконкисты — «отвоевания» Пиренейского полуострова у мусульман. Кроме того, длительное (с VIII в.) пребывание под властью арабов и столько же продолжавшаяся реконкиста выработали у этих обществ склонность к терпимости в отношении чужих культур и к заимствованию у них тех или иных достижений — качество, оказавшееся в последующем столь значимым для судеб европейской цивилизации.

Но со временем цивилизационные пути этих стран и остальной Западной Европы заметно разошлись, что отчетливо проявилось в Испании. Та же реконкиста способствовала значительному усилению роли государства, причем особый акцент делался на военной составляющей его деятельности в ущерб другим сферам. Королевская власть занималась и перераспределением собственности на отвоеванных территориях. А с началом колонизации Америки государство сконцентрировало в своих руках все рычаги управления колониями (через королевский Совет по делам Индий) и каналы торгово–экономических связей с ними (через порт и Торговую палату в Севилье). Отдав же приоритет получению доходов от колоний, которые затем направлялись на закупку необходимых товаров и продовольствия в Голландии, Англии и других странах, оно способствовало постепенному упадку производства в самой Испании.

После восстания комунерос (1520 г.) был разрушен уже наметившийся союз абсолютной монархии с городами, который в других странах Европы привел к усилению последних и преобразованию под их влиянием всего общества, превратившегося со временем в индустриальное. Падение роли кортесов и городских муниципалитетов снизило уровень самоорганизации социально активных групп населения и доступа их к власти и собственности, что делало общество все более разобщенным, а использование государственной власти все более бесконтрольным.

Кроме того, католическая церковь, обычно конкурировавшая в Европе со светской властью, в Испании еще в XV в. была подчинена (с согласия Папы) королевской власти. Она являлась мощным идеологическим орудием в руках государства, а введенная тогда же инквизиция — действенным инструментом в борьбе против его реальных или мнимых врагов и всякого инакомыслия. После начала Контрреформации инквизиция, по сути, стала частью государственного аппарата и жестоко преследовала «еретиков» и «иноверцев» — протестантов, морисков, евреев, являвшихся, между прочим, наиболее предприимчивыми элементами населения.

Таким образом, цивилизационное развитие Испании с XVI–XVII вв. имело немало сходств с обществами Востока. Ш. Эйзенштадт прямо указывает на патримониальный характер государства в Испании и Португалии[582]. Подобным образом характеризовал их и К. Маркс, считавший, что «абсолютная монархия в Испании, имеющая лишь чисто внешнее сходство с абсолютными монархиями Европы, должна скорее быть отнесена к азиатским формам правления»[583].

В отличие от других европейских обществ, в испанском и португальском практически не проявила себя тенденция к преобладанию индивидуализма. Государственная политика не давала простора для развития частного предпринимательства. Не подверглись они и воздействию протестантизма: наоборот, католическая церковь посредством инквизиции всячески искореняла его ростки. В результате здесь было законсервировано то, что П. Тиллих называл «средневековым полуколлективизмом» — «мужеством быть частью», но не «мужеством быть собой»[584]. Сохранялись корпоративистские традиции, связанные с опытом коллективного противостояния арабам, со средневековыми общинами, цехами и гильдиями. А их соединение с господствовавшими в католицизме томистскими представлениями об иерархии форм бытия способствовало своеобразной социально–корпоративной стратификации общества.

Следует заметить, что в Испании произошли смещения и в самой системе ценностей католицизма. Реконкиста актуализировала весь его мессианский потенциал. Духовенство и многие миряне были просто одержимы идеей «спасения» всего и вся, и обязательно — под предводительством государства: сперва «католических королей» (Фердинанда и Изабеллы), а затем их преемников. Как следствие, «свобода индивида и его страстное желание добиться минимума безопасности и счастья в этом мире стали восприниматься как противоречащие спасению человека», а испанское государство в XV–XVI вв. изменялось «сообразно определенному типу тоталитарного государства»[585].

Даже сжатая характеристика обществ средневековой Испании и доколумбовой Америки показывает, что они имели ряд сходных черт цивилизационной структуры. Важным представляется наличие в них государств патримониального типа (и соответственного восприятия власти массой населения). Это делало в принципе возможным их структурное соединение.

Колониальная Латинская Америка: формирование основ новой цивилизации (В. Г. Космина)

Весьма символично, что завершение реконкисты и открытие X. Колумбом Америки произошли в один и тот же 1492 г. Конкиста (завоевание) Америки явилась и логическим, и фактическим (в восприятии испанцев) продолжением реконкисты. В духе уже сложившейся традиции X. Колумб взялся подчинить испанской короне «Индию», выторговав для себя и своих наследников титул ее правителя (вице–короля) в обмен на уплату в королевскую казну пятины (пятой части доходов). Он же руководил захватом и колонизацией ряда Антильских островов. Позже, под началом уже других предводителей, испанцы приступили к конкисте Мексики (с 1519 г.) и Перу (с 1531 г.). В 1530 г. начали колонизацию Бразилии португальцы. К 1550‑м годам конкиста в основном завершилась.

Были завоеваны земли, где, по разным оценкам, проживало от 20 до 80 млн индейцев. Общее же число конкистадоров, согласно подсчетам, не превышало 4–5 тыс. человек[586]. Неоднократно совершать походы на тысячи километров в неведомой и опасной природной среде и враждебном человеческом мире, вступать в прямые схватки с вооруженными (пусть и примитивно) индейцами, имевшими иногда тысячекратное численное превосходство и, несмотря ни на что, покорять города и целые государства могли только люди особого склада.

В конкистадорах загадочным образом уживались природный авантюризм, верность военным традициям реконкисты, осознание своей высокой христианской миссии в Новом свете, элементарная страсть к наживе обедневших идальго[587]. Они верили в божественное предначертание своих действий. Они уничтожали «языческое государство», заменяя его власть своею собственной; искореняли «языческую веру», сжигая священные книги, разрушая храмы и другие места поклонения божествам; истребляли десятки тысяч «язычников», скорее, правда, из страха за свою жизнь. Материальные же богатства — изделия из золота и серебра — они беззастенчиво грабили, считая их, как и индейцев–рабов, своей «законной» военной добычей.

Под стать конкистадорам были и колонисты, которых в Америку до конца XVI в. прибыло около 200 тыс. Большинство тех и других покидали родные места и отправлялись в Новый свет не для того, чтобы своим трудом созидать идеальное (в собственном понимании) общество, как это позже делали английские пуритане, а с более «приземленными» целями — легкого обогащения за счет разграбления местных ресурсов и подневольного труда коренного населения. «По своему культурно–психологическому типу это были люди, неспособные вписаться в новую духовно–общественную («буржуазную») ситуацию, складывавшуюся в Европе. Условия жизни, адекватные их внутренним потребностям, возможность для самореализации они искали за пределами европейского социума»[588].

Вследствие конкисты и колонизации Америки древние индейские цивилизации были разрушены, численность коренного населения сократилась в 5–10 раз, особенно из–за болезней, завезенных европейцами. Прежние государства (там, где они уже существовали) заменила власть испанской короны. Но для ее «узаконения» и сакрализации в глазах местного населения требовалась христианизация последнего. Между тем, бывшие конкистадоры, стремившиеся использовать дармовой труд индейцев–рабов в шахтах и на золотых приисках, отказывались признавать в них возможных «единоверцев», настаивали на том, что это «дикари», «нелюди».

Однако заинтересованность короны и церкви в расширении численности, соответственно, подданных и паствы взяла верх. К тому же, Испания XVI в. в некоторой мере сама была продуктом межкультурного синтеза (иберо–арабо–еврейского), поэтому довольно легко приняла идею «спасения» индейцев посредством превращения их в христиан. Ради включения новых народов в «гуманный» испанско–католический миропорядок она соглашалась признать «человеческую природу» всех людей, независимо от расы, оттенка кожи, культуры, языка и т. п., но для насаждения этой «гуманности» готова была применить и силу[589]. Испанские (и португальские) колонизаторы обращали индейцев в христианство посредством убеждения и насилия, «крестом и мечом». В этом заключалось еще одно отличие иберийской колонизации от английской, где колонисты, ничуть не заботясь о «спасении» индейцев и не смешиваясь с ними, просто сгоняли их с их же земель, «расчищая почву» для собственной цивилизации.

В Ибероамерике же в условиях колониального режима начался уникальный для Нового времени процесс становления новой цивилизации. При этом в районах прежних высоких культур происходило весьма своеобразное соединение (слияние) цивилизаций двух типов: «доосевого» и «осевого». Асимметрия такого соединения заключалась еще и в том, что от доколумбовых цивилизаций после конкисты остались лишь «обломки» в виде некоторых традиционных форм хозяйствования и социальной организации, местами сохранявшихся религиозных культов и элементов художественной культуры, а также носитель и наследник этих цивилизаций — индейское население, правда, значительно поредевшее.

В то же время и доминировавший вид цивилизации был перенесен с Пиренеев не в «чистом» виде. Он претерпел (и претерпевал) существенные модификации, в т. ч. и там, где соединения культур не происходило, а европейцы с начала массовой колонизации составляли абсолютное большинство (будущие Аргентина и Уругвай, XVII в.), являясь, согласно классификации Д. Рибейро, «трансплантированными» (переселенными) народами[590].

В формировавшейся цивилизации политическая власть, естественно, носила патримониальный характер, причем более отчетливо выраженный, чем в Испании и Португалии. Во‑первых, со времен конкистадоров, часть которых имела сан священника, наблюдалось тесное переплетение светской и духовной власти, составлявшей, по сути, единый комплекс. Находившиеся под патронатом короны монашеские ордена не только вели миссионерскую деятельность, но и непосредственно участвовали в управлении и хозяйственной жизни колоний (францисканцы в Мексике, доминиканцы в Южной Америке), а иезуиты в XVII в. получили в Парагвае настоящую государственную автономию. Архиепископы нередко исполняли обязанности вице–королей[591]. В свою очередь, вице–короли по представлению архиепископов назначали священников.

Во‑вторых, была создана забюрократизированная структура управления колониями. На вершине этой сверхцентрализованной государственной системы находился Совет по делам Индий, к которому перешли некогда предоставленные X. Колумбу практически неограниченные властные полномочия и который вмешивался в мельчайшие детали управления. А так как его связь с Америкой была затруднена, то всей полнотой власти в колониях (военной, административной, судебной, налоговой) монопольно распоряжались формально подотчетные Совету вице–короли,[592] с которыми, правда, соперничали аудиенсии — территориальные судебные органы, пытавшиеся решать и административные вопросы. Городами и сельскими округами управляли коррехидоры и алькальды.

В‑третьих, в колониях, в отличие от метрополии, даже формально не существовало каких-либо органов политического представительства наподобие кортесов. Никаких местных законов здесь не принималось. Управление осуществлялось на основе законов Кастилии. При этом все важные посты в административном аппарате занимали уроженцы Испании (в Бразилии — уроженцы Португалии). Местные жители, в том числе белые потомки переселенцев в Америку (креолы), не говоря уже об индейцах и других «цветных», такой возможности были лишены и могли рассчитывать на получение лишь второстепенных должностей.

В‑четвертых, эта патримониальная по характеру власть над необъятными территориями не могла быть эффективной и всеохватывающей. В результате органы местного самоуправления (кабильдо), формально до мелочей зависимые от Совета по делам Индий, наделе приобрели небывалую, по сравнению с иберийскими муниципалитетами, самостоятельность. Фактическое отсутствие контроля за их деятельностью приводило к тому, что на местах влиятельные члены кабильдо распределяли земли для создания асьенд (поместий) и крестьян–индейцев для энкомьенды (попечительства — «христианского воспитания» и направления на принудительные работы) в одни и те же руки (что запрещалось), а именно — в свои же руки (что еше строже запрещалось). Так создавались латифундии и формировалась креольская олигархия, полностью подчинившая кабильдо господству своих кланов[593]. Подавляющее большинство колонистов не имело прямого доступа ни к самоуправлению, ни к существенным колониальным ресурсам. Оно экономически зависело от богатой креольской верхушки и нередко искало защиты от нее у испанских властей.

К этому следует добавить, что государство долгое время выступало верховным собственником земли и труда индейцев. Скорее именно по этой причине оно брало на себя заботу о сохранении индейских общин и создавало т. наз. «ресгуардос» (охраняемые территории), на которых индейцы продолжали вести прежний образ жизни, исполняя одновременно те или иные трудовые повинности. Получалось, что от патримониального государства по-своему (по–разному) зависели все категории жителей колоний, тогда как на власть сами они никоим образом повлиять не могли. Соответственно, за 300 лет колониального режима у латиноамериканцев сформировались, точнее закрепились, стойкие стереотипы восприятия власти, ставшие неотъемлемой частью их менталитета.

Социальная структура колониального общества с его иерархичностью и элементами корпоративности вполне согласовывалась с патримониальным характером власти. Соответствовала она и некоторым традициям организации обществ на Иберийском полуострове и в доколумбовых цивилизациях Америки. Принципиально же новым было соединение ее с расовым фактором. Сначала население колоний состояло из белых, индейцев и метисов. А с середины XVI в. в ряде регионов (Вест–Индия, Бразилия, Колумбия) быстро увеличивалась еще и численность негров, которых в качестве рабов стали завозить в Америку после окончательной отмены испанской короной рабства индейцев (1541 г.[594]). Продолжали прибывать и белые колонисты.

Этнорасовая структура общества во многом совпадала с социальной. На вершине общественной «пирамиды» находились испанцы, на которых прямо опиралась корона. Среди них особое место занимали чиновники, духовенство, военные. Ниже стояли креолы. Эта группа тоже была неоднородной. В нее входили как богатые и влиятельные потомки конкистадоров или высокопоставленных чиновников колониальной администрации, так и масса простых торговцев, ремесленников, землевладельцев среднего достатка и просто бедных. Еще ниже располагались и вовсе бесправные «цветные» (от метисов и мулатов до индейцев и негров), статус которых в обществе обычно соответствовал доли в них «белой» крови.

Эта «этнорасовая иерархия» приводила к обособленности социальных групп и появлению в них своеобразной внутренней корпоративности. Индейцы, как и в давние времена, продолжали жить замкнутыми крестьянскими общинами. Колонизаторы не стали полностью разрушать их прежний уклад жизни, а наоборот — использовали его, особенно традиции коллективного труда, в своих интересах. Иезуиты в Парагвае специально создавали общины по образцу существовавших у инков, чтобы в привычной для индейцев обстановке научать их христианской вере и новым трудовым навыкам. Они объясняли это тем, что «индейцев невозможно было вывести из состояния вечного детства и что предоставление им в большей мере индивидуальной свободы только подорвало бы индивидуальное и общее благосостояние»[595].

В колониях особые корпорации представляли собой религиозные ордена. Свои сообщества (цехи и пр.) по примеру европейцев создавали ремесленники и торговцы. А креолы, в целом подвергаясь дискриминации по сравнению с испанцами и в то же время господствуя над «цветными», по сути, превращались в некую наследственную «среднюю касту», после чего черты кастовости приобретали и другие группы населения. Это тоже напоминало традиционные восточные общества. Впрочем, обществам и в доколумбовой Америке, и на Иберийском полуострове также была свойственна если не расово–социальная, то уж, во всяком случае, этно–социальная гетерогенность.

Во многом как следствие соединения хозяйственных традиций Испании и индейских цивилизаций в Ибероамерике возникла и достаточно оригинальная экономическая модель. Земля в колониях изначально находилась в собственности государства и лишь постепенно, в форме пожалований, передавалась отдельным владельцам, часто лишь на время. Государство монополизировало каналы торговых связей колоний, не разрешая им торговать даже друг с другом. Чтобы навязать индейцам «привычные» для них формы труда, колонизаторы восстановили традиционные повинности доколумбовых обществ, максимально увеличив их масштабы. Индейцев заставляли на плантациях, строительстве, в шахтах отбывать миту, которая длилась иногда несколько лет (а не 3 месяца, как прежде у инков), превратившись в геноцид коренного населения. Общинников из «ресгуардос» посредством энкомьенды принуждали коллективно обрабатывать государственные земли, что напоминало общинный труд в древних цивилизациях, хотя значительно превышало его размеры.

Это было сродни азиатскому способу производства. И его элементы действительно были «унаследованы» колонизаторами от предшествовавших обществ (как и плантационное рабство в Бразилии и других колониях). Но это лишь одна из сторон вопроса о колониальной экономике. Ведь существовало и собственно креольское хозяйство. Экономическое поведение креолов и политика короны имели несомненные феодальные черты, перенесенные из Европы. А экономическую политику периода «просвещенного абсолютизма» Карла III (1759–1788) многие исследователи расценивают как внедрение в испанских колониях европейских форм капитализма, поскольку проведенные реформы не только заметно упорядочивали систему управления, но и содействовали росту частного предпринимательства и колониальной торговли[596].

Однако делалось это, как и в прошлые столетия, исключительно с целью увеличения государственных доходов. Экономист Бернардо Вард тогда писал, что колонии необходимо дать возможность расширять производство, сняв препятствия и ограничения для развития промышленности: она должна обогатить себя прежде, чем обогатит метрополию. Для этого он предлагал отдать земли в частную собственность, облегчить торговлю, увеличить население колоний, «открыть Индии» для ввоза из Испании сельскохозяйственных и мануфактурных товаров[597].

Многие реформы и были направлены как раз на то, чтобы перераспределить богатства в колониях в пользу креольской верхушки, а затем посредством «правильной» фискальной политики изъять их для королевской казны[598]. Так, правительство изменило свою политику в отношении индейского общинного землевладения. Проверяли, где крестьяне потеряли документы на землю или задержали уплату налогов, а затем переселяли их в более отдаленные «ресгуардос» или же просто сгоняли индейцев из нескольких «ресгуардос» в один. «Высвободившиеся» земли продавались на торгах[599].

В результате стали ускоренно расти огромные латифундии, а лишавшиеся земли крестьяне–общинники превращались в пеонов (батраков). Одновременно увеличивались суммы и общее количество налогов. В 1770‑е гг. их взималось более 30. Платили налоги все, кроме испанских чиновников, служителей культа и рабов. Индейцы выплачивали один налог — подушную подать, составлявшую около половины годового заработка индейца–митайо[600]. Подобную политику в отношении Бразилии проводила и Португалия.

Как же следует оценивать колониальную политику пиренейских государств? Как восстановление азиатского способа производства при использовании капиталистических форм, или как капитализм с применением азиатских форм? Очевидно, все здесь сложнее. Не следует забывать, что эти государства сами пребывали в экономической зависимости от стран наиболее развитого капитализма, прежде всего Англии. А через метрополии эта зависимость распространялась и на колонии, которые практически со времени своего возникновения оказались прочно привязанными к мировому рынку и его потребностям (через те же метрополии).

Автор теории мир–системного анализа И. Валлерстайн отмечает: «...Так называемый крепостной в Польше или индеец в испанской энкомьенде в Новой Испании в мир–экономики XVI в. работали на землевладельца, который «платил» им (при всей эвфемистичности этого термина) за производство урожая на продажу. Это отношение, в котором рабочая сила выступает в качестве товара (где это может проявляться сильнее, чем при рабстве?), совершенно отличное от отношения феодального серва к своему сеньору в Бургундии XI в., где экономика не была ориентирована на мировой рынок и где рабочая сила (именно из–за этого?) ни в коем смысле не покупалась и не продавалась»[601].

Действительно, испанскую корону изначально интересовало в Америке главным образом золото, которое затем... уплывало в Голландию и Англию. С 1503 по 1660 гг. испанцы вывезли из американских колоний 181 т золота и 17 тыс. т серебра[602]. Да, эти богатства, как считается, послужили первоначальному накоплению капитала, но отнюдь не в самой Испании. В дальнейшем точно так же драгоценные металлы и продукты плантационного хозяйства из колоний (периферии) попадали в Испанию и Португалию (полупериферию), которые извлекали из этого свою выгоду, и оказывались на мировом рынке, контролировавшемся развитыми странами (центром).

Именно потребности мирового рынка диктовали и структуру хозяйства в колониях, и поиск «удобных» форм хозяйствования. Эти формы могли иметь признаки феодализма или капитализма, а реально как структурные элементы (с «местной» спецификой, конечно) были включены в единую мировую систему хозяйства XVI–XVIII вв. — «аграрный капитализм» (по И. Валлерстайну). Соответственно, необходимые, разнообразные, относительно дешевые товары, производившиеся в экономиках центра, проделывали путь в противоположном направлении и попадали в колонии. Например, в конце XVIII в. 90% товаров, ввозившихся в Новую Гранаду, были английского, французского и голландского производства[603].

Но экономические связи американских колоний с Западной Европой обычно осуществлялись не только через метрополии, но и вторым путем — контрабандным. Уже в XVII в. объемы контрабанды сравнялись с объемами официальной торговли, а в XVIII в. — намного их превзошли. Наличие «прямого» (и крайне выгодного как для креольской верхушки, так и для ее европейских контрагентов) канала связей по линии «центр–периферия» делало третье звено в этой цепочке — метрополии, устанавливавшие высокие таможенные пошлины — просто излишним. Грядущая война колоний за независимость должна была устранить его без негативного воздействия на характер и содержание этих взаимосвязей.

Таким образом, утвердившаяся в Ибероамерике экономическая модель вполне согласовывалась с политической и социальной. Над экономической жизнью колоний полностью довлело государство. Причем оно действовало во многом не по своей воле (какой тут абсолютизм!), а согласно логике (объективному закону?) своего включения в самоучреждавшийся европейский и мировой экономический порядок, и в колониях, по сути, выступало его «агентом». С другой стороны, масса населения колоний, независимо от расовой принадлежности, ни по своему менталитету (привычка подчинения небесной и земной власти и предустановленному ходу событий), ни по своей религиозной культуре не была способна противиться порядку, учрежденному «неведомыми силами», а тем более — пытаться изменить его в свою пользу. В этом смысле и обретение ибероамериканскими обществами независимости не могло радикально повлиять на их «судьбу».

Если взаимная сочетаемость и относительное постоянство политической, социальной и экономической структур со временем закреплялись в менталитете и в соответствующих сферах поведения и культуры разных расовосоциальных групп населения колоний, в целом не противореча их давним цивилизационным традициям, то в области собственно духовной культуры (религиозной, художественной и т. д.) такое соединение происходило гораздо тяжелее. Дело в том, что эта культура в ее пространственной и временной протяженности, доходящей до универсальности (безграничности), выходит далеко за рамки наличного (ограниченного) общества, способного порождать определенные стереотипы мышления и поведения уже одним своим постоянством. В пространственном выражении — это сфера высшего, сверхреального, а в религиозном сознании (обычно) — небесного как местонахождения всемогущих божественных сил, непосредственно управляющих судьбами отдельных людей и целых народов (и природой) и представленных (представляемых) в собственных сакральных символах. Во временном выражении — это сфера неразрывности времени, его бесконечности для природы, космоса, божественного и относительной бесконечности для человечества («от сотворения» теми же природой, космосом, божественным), что в коллективной исторической памяти конкретного этноса символически обозначается формулой «с незапамятных времен».

И в одном, и в другом отношении архетипы коллективного сознания у всех трех культурно–расовых групп, участвовавших во «встрече миров», были абсолютно разными. И это неудивительно, если учесть, что они были выходцами из разных континентов — Америки, Европы и Африки, принадлежали к разным культурно–религиозным системам — «осевой» христианской, «доосевой» индейской в зонах развитых цивилизаций Америки, первобытной мифологической у множества индейских племен и привезенных из Африки рабов.

В колониях господствующее положение заняла религия завоевателей — христианство. В своем прозелитистском рвении католическая церковь при поддержке конкистадоров и государства добилась практически полного уничтожения «материальных» символов прежних религиозных культов индейцев — храмов, идолов, сакральных изображений. Эта «смерть богов», разрушавшая коллективное самосознание и подрывавшая этнокультурную самоидентификацию индейцев, не приводила, однако, к «искоренению» старых символов и замене их новыми на уровне архетипа. Они продолжали жить в сознании и подсознании[604]. Хотя индейцы и научились исполнять многие католические обряды и принимали «христианские» имена, церкви все же не удалось превратить их в ревностных католиков и навязать им совершенно новую форму самоидентификации. Мешали этому также память об ужасах конкисты и откровенно униженное положение индейцев в социально–статусной иерархии колониального общества. Индейцы не видели и не чувствовали своего «сородства» с завоевателями и их Богом.

Однако со временем находились способы более глубокой интеграции коренного населения в общекатолическую культуру. Как правило, они основывались на актуализации христианских символов, близких к традиционной индейской символике, или хотя бы внешне «узнаваемых». Одним из них было возведение христианских культовых сооружений на вершинах пирамид, где когда-то стояли индейские храмы. Но наиболее знаменательным событием стало официальное введение церковью почитания Девы Гваделупской в конце XVI в. Случилось это после того, как простому индейцу из Гваделупы Хуану Диего якобы явилась Богородица в образе индеанки и он смог представить архиепископу Новой Испании в качестве «доказательства» отображение ее лика, запечатленное на его пончо[605].

Культ Девы Гваделупской широко распространился и занял центральное место в своеобразном «индейском католицизме», что объясняется его символическим сходством с культами Богини–Матери и Богини–Земли у индейских народов. Легко «узнаваемым» для них оказался и знак креста, напоминавший им традиционный символ Мирового Древа. В то же время Богочеловеческий образ Иисуса Христа и догмат Святой Троицы, не имевшие аналогов в индейских культурах, воспринимались с трудом[606]. Возможно, по этой причине на монументальных крестах и распятиях, устанавливавшихся в колониях повсеместно, иногда под терновым венцом лик Спасителя замещало... зеркало из обсидиана, весьма почитавшегося индейцами, или же имелись какие-либо дополнительные изображения, привлекавшие индейцев[607].

Наряду с подобной внешней «индеанизацией» католицизма предпринимались попытки «приблизить» его и к негритянскому населению, как-то «совместить» с символикой традиционных верований африканцев, что со временем привело к появлению смешанных афрохристианских культов. В обоих случаях полной культурно–религиозной унификации колониальных обществ на христианской основе не получилось, прежде всего, из–за общей несопоставимости внутренних кодов «осевой» и «доосевых» культур. Однако эти действия церкви позволили сблизить три культурно–расовые группы на почве католицизма, даже если каждой из них он интерпретировался по-своему.

Подобные тенденции наблюдались и в области их этнокультурной самоидентификации. Сложность их сближения здесь дополнительно вызывалась несоответствием временного и пространственного выражений их культур. Если в этнической памяти индейских народов история их существования «с незапамятных времен» была связана со все той же Америкой, то для остальных этногрупп — с другими континентами: Европой или Африкой. Особенно трудно осмысление (уяснение) своей собственной идентичности давалось белым жителям Америки, предки которых переселились через океан добровольно и культура которых уходила своими корнями в древнюю историю Иберии. Кто они? Часть Европы, ее «пионеры», покоряющие для нее (и для себя) дикую и опасную природу Америки и столь же диких индейцев (концепция «Ада Америки»)? Или же люди, начавшие новую жизнь в богатой и щедрой природе Америки в соседстве с кроткими индейцами, христианами «по природе» (концепция «Рая Америки»)[608]?

Поначалу «европеистская» точка зрения доминировала абсолютно: этнос не может внезапно возникнуть (даже в «раю») или же вдруг лишиться собственной памяти. Да и вся жизнь колонистов регулировалась прежними европейскими традициями. Лишь по мере «накопления» креольской частью населения собственной американской истории вместе с ее специфическими традициями и ментальными стереотипами у них стало формироваться сознание обособленности от Европы.

Это не был разрыв с Европой, в частности, с Иберией, с которой связывали язык, культура, государственное и экономическое единство, от которой, как от донора, постоянно шла культурная, интеллектуальная, техническая, технологическая подпитка Америки. Просто в цепочке исторической памяти появлялись все новые (а потому актуальные) звенья, связывавшие креолов уже не только с Европой, но, в еще большей мере, с Америкой, ее природой, ее коренными жителями. Не случайно среди креолов, особенно в Новой Испании, стал популярным культ Девы Гваделупской. А распространение среди значительной части индейского населения испанского языка, элементов креольского образа жизни и быта, не говоря уже об «укоренении» католицизма, создавало дополнительные предпосылки для осознания (и осмысления) «общности судеб» всех жителей испанских колоний.

«Встречные» процессы наблюдались и в среде индейской части населения, хотя протекали там медленнее. В этническом сознании коренных народов белые оставались чужаками, пришельцами, но их историческая память уже включала креолов как привычный, неизбежный и даже необходимый фактор их собственного существования. Особое же значение для этнокультурного сближения этих двух групп имело увеличение численности метисного населения, антропологически, а часто — и культурно (нередко трагически) соединявшего в себе две расы. То же самое можно сказать о мулатах, самбо, тройственных расовых конструкциях. Фигура метиса со временем стала символом единой ибероамериканской культуры. А первым ее проявлением в сфере искусства считается американское барокко.

В XVIII в. в живописи, архитектуре приобрело популярность декоративное изображение колорита американской природы, ее традиционной флоры и фауны, а также, что особенно важно, — символов индейской культуры, сохранявшихся с доколумбовых цивилизаций. В европейской по форме литературе стали оживать сцены из далекой и близкой истории Америки. Современные латиноамериканские авторы называют барокко XVIII в. «первой американской конкистой в искусстве» и не без пиетета перед ним заявляют: «Первый американец... — это наш сеньор барокко»[609].

Происшедшее заметное сближение в области духовной культуры, дополнившее комплекс взаимосогласованных политической, социальной и экономической структур, свидетельствовало о том, что к концу колониального периода в Ибероамерике уже были заложены основы новой и жизнестойкой цивилизации, уникальной в мировой истории. Уникальность ее заключается не столько в соединении разных расово–культурных компонентов (наблюдавшихся в цивилизационной истории человечества и ранее), сколько в том, что это происходило в период Нового времени, в условиях быстрого возрастания единства всего мира при отчетливо выраженном доминировании Западной Европы (Запада). Новая цивилизация складывалась на основе соединения в общем незападных иберийских цивилизационных компонентов с цивилизационными компонентами определенно восточного типа. Поэтому с самого начала она по своему содержанию отличалась от Западной Европы (а еще больше — от Северной Америки).

Трудно смоделировать возможную судьбу данной цивилизации в случае, если бы ее развитие стало протекать в относительной изолированности от остального мира или при замедленной эволюции этого мира. Однако в реальном мире, подвергавшемся все большему давлению со стороны Западной Европы, да еще в цивилизации, созданной выходцами из Европы (пусть даже иберийской), европейское (западное) воздействие неизбежно выступало одним из важнейших факторов исторического становления и развития. «Вызовы» Запада и поиски ответов на них вошли составной частью в основание цивилизации, в ее «матрицу». Зримое или незримое присутствие Запада, его постоянное культурное и экономическое воздействие на эту незападную по внутреннему устроению цивилизацию во многом предопределили и общую логику ее развития в XIX–XX вв., и, в сочетании с двойственностью культурной самоидентификации креольских элит, противоречивый характер самого Запада.

Это показала уже Война за независимость испанских колоний. На ее подготовку огромное влияние оказали идеи европейских просветителей, вдохновляющий пример Североамериканской и Французской революций, а еще больше — острое желание креольской олигархии добиться прямых и свободных торгово–экономических связей с Англией и другими западноевропейскими странами, устранив возведенные метрополией административные и таможенные барьеры. Характерно, что в конце XVIII в. лидеры сепаратистских движений само освобождение колоний не мыслили без помощи со стороны западных стран. Венесуэлец Франсиско де Миранда, новогранадец Антонио Нариньо, другие деятели вели на этот счет переговоры с правительствами Англии, Франции, США, тогда как население колоний, несмотря на тяжелый налоговый пресс и множество притеснений со стороны испанских властей, весьма прохладно встречало призывы к восстанию[610].

Латиноамериканский духовно–культурный симбиоз (В. П. Кириченко)

Достижение целей развития и консолидации формирующихся национальных сообществ Латинской Америки, равно как и продвижение их по пути реализации идеала социального равенства, требует обеспечения соответствующих политических условий, преодоления вековых традиций бесправия и насилия. Поэтому большинство вождей Войны за независимость в начале XIX в. придерживались мнения, что политической формой, обеспечивающей оптимальные условия для осуществления процесса модернизации, является представительная демократия западного образца.

Демократический политический режим мог, в свою очередь, обрести прочную основу лишь при условии формирования гражданского общества, возникновения разветвленной системы самодеятельных общественных организаций (партий, профсоюзов, различного рода добровольных ассоциаций, объединяющих людей в соответствии с их интересами), независимых от государственной власти, а также внедрения норм законности и правопорядка, обеспечивающих защиту основных прав человека. Политическая демократия обретала тем самым статус важнейшей самостоятельной ценности модернизации. Наконец, безусловной ценностью такого рода являлась и сама по себе национальная независимость.

Все ценности модернизации взаимосвязаны и взаимообусловлены. Однако, как показал опыт их практической реализации, взаимосвязь эта носит весьма противоречивый характер — одни ценности могут вступать в острое противоречие с другими. Хотя сам набор ценностей модернизации един у всех ее сторонников, их иерархия различна у тех, кто отождествлял модернизацию с вестернизацией, и у тех, кто пытался создать альтернативные модели общественного устройства. Для последних ценности развития и социального равенства оказались приоритетными, в то время как свободе и демократии придавалось второстепенное значение.

Как свидетельствует исторический опыт человечества в XX в., даже попытки создания незападных и антизападных по своим принципам форм общественного устройства по общему правилу были связаны с принятием самого императива модернизации. После 1945 г. мысль о том, что преодолеть отсталость можно только подтянувшись к уровню передовых стран, восприняв так или иначе (хотя бы частично) их опыт, первоначально не ставилась под сомнение даже самыми ярыми антизападниками. С этим было связано повсеместное признание в странах Третьего мира после Второй мировой войны основных ценностей модернизации. В Латинской Америке их записывали в качестве идеальных целей в конституции новых государств с начала XIX в., включали в создаваемые повсеместно планы развития. Самые различные политические партии постоянно подчеркивали важность для соответствующих стран идеалов модернизации. Ее основные лозунги повторялись в речах, передовых статьях газет, школьных и университетских учебниках.

Тем не менее процесс восприятия ценностей модернизации в незападных обществах оказался связанным с серьезнейшими коллизиями. Корень всех проблем следует искать в том, что цивилизация Латинской Америки представляет собой совершенно особый, не похожий на Запад мир, для представителей которого характерен иной, чем для западноевропейцев и североамериканцев, подход к решению коренных проблем человеческого существования.

В данном случае принципиально важно еще раз подчеркнуть, что те ценности модернизации, которые перечислялись выше, впервые возникли в западном социокультурном контексте и генетически неразрывно с ним связаны. Попытки же их внедрения в жизнь народов, принадлежащих к иным цивилизациям, вызывали во многих случаях бурную реакцию отторжения, обусловили крайне болезненную ломку многих традиционных оснований привычного для них мира. Именно поэтому модернизация в «незападных» регионах, в том числе и в Латинской Америке, приобрела характер исторической драмы, а ее ценности усваивались с большим трудом, часто неадекватно их изначальному смыслу.

Учитывая органичность данных ценностей для «фаустовской» цивилизации, следует отметить, что они ни в коей мере не являются универсальными. Они сложились в борьбе с противоположными им ценностными ориентациями, в том числе, ранее всего, в самой Европе. Эта борьба нашла свое продолжение и по другую сторону Атлантики: формирование ценностей модернизации оказалось теснейшим образом связано с коллизиями эпохи конкисты, а затем — с историческим становлением Латинской Америки как особой культурно–исторической общности.

Современная Латинская Америка — результат сложнейшего взаимодействия разнородных цивилизационных пластов. В формировании исторического облика стран региона приняли участие, как известно, представители очень многих народов и культур. Основными же действующими лицами исторической драмы Латинской Америки стали: автохтонные индейские общности, Иберийская Европа, западная цивилизация и африканское начало. Именно их взаимоотношения в решающей степени определили цивилизационную специфику региона.

Доминирующую роль в межцивилизационном взаимодействии в Латинской Америке с момента встречи миров в западном полушарии 500 лет назад и до настоящего времени играло и играет европейское начало. Хотя на исторический облик ряда стран региона наложили некоторый отпечаток выходцы из Индии, Китая и с Арабского Востока, хотя Исламская цивилизация оказала определенное косвенное воздействие на латиноамериканскую культуру посредством Испании и Португалии, все же на практике именно западный универсализм стал определяющим фактором становления латиноамериканской культурно–исторической общности; следы влияния иных субэкумен, иных типов универсализма в Латинской Америке едва заметны.

Исходный пункт развертывания процессов, приведших в итоге к возникновению Латинской Америки в ее современном виде, — историческая «встреча» доколумбовой Америки и Иберийской Европы, Испании и Португалии в ходе открытия и завоевания Америки. Определение специфики взаимодействия цивилизаций в эпоху конкисты имеет ключевое значение для понимания всей последующей истории региона.

Характер взаимоотношений вступивших в контакт миров был обусловлен первоначально качественным отличием способов разрешения фундаментальных противоречий человеческого бытия, характерных, соответственно, для Иберийской Европы и доколумбовой Америки.

К концу XV в., к моменту появления на континенте европейцев, для всех индейских обществ (при весьма существенных различиях между ними во многих других аспектах) были свойственны основные структурные характеристики: практически безраздельное господство мифологического, «доосевого» типа мышления, обусловливающего и соответствующий тип взаимоотношений с миром, предполагающий такие особенности, как: жесткая подчиненность всех этих обществ, включая высокие культуры доколумбовой Америки, природным ритмам, безусловное преобладание тенденций адаптации к среде над попытками приспособить ее к собственным потребностям; вытекающее отсюда полное преобладание природной составляющей над человеческим элементом производительных сил; доминирование естественно сложившейся общности над индивидом, четко выраженная тенденция к растворению в подобной общности личностного начала; господство общинного архетипа как основы и системообразующего принципа доколумбовых обществ; качественное преобладание традиции над инновацией в системном единстве культуры; вытекающая из всех этих характеристик особенность исторической динамики автохтонных цивилизаций — циклическая форма социального движения.

Вторая основная участница встречи культур в Америке — Иберийская Европа — имела особый цивилизационный статус. Испания и Португалия пребывали в «силовом поле» взаимодействия западноевропейской и арабской цивилизаций. Отличительной чертой культур этих стран стало (по крайней мере, вплоть до второй половины XX в.) то сложное, зачастую конфликтное сочетание и взаимодействие двух основных потоков цивилизационного развития человечества, Запада и Востока, которое характеризует «пограничный» цивилизационный тип. Как уже отмечалось, его специфика состоит в том, что ни западное, ни восточное начало не определяет полностью характер цивилизационной системы. Тем не менее, соотношение между ними в общих рамках особого цивилизационного качества «пограничности» может быть различным.

Несмотря на то что арабская культура оказала значительное влияние на испанский и португальский этносы, европейское начало в них в целом преобладало. Исторический облик Испании и Португалии, как и всей остальной Европы, определяло христианство, мировая религия спасения, родившаяся в результате дальнейшего развития основных тенденций «осевого» времени, в том числе — тенденции к преодолению господства мифологического типа мышления и отношения к миру.

Для европейской цивилизации в XVI в., в том числе для иберийских народов, по сравнению с доколумбовыми обществами Нового света было свойственно совершенно иное соотношение между человеком и природой, несравненно более ярко выраженная тенденция к адаптированию — приспособлению внешней среды к человеческим потребностям; гораздо большая роль человеческого элемента и созданных людьми искусственных орудий труда в системе производительных сил; значительно более высокое положение личности по отношению к обществу и власти; гораздо большая роль инновационной стороны культуры, нашедшая одно из главных своих внешних проявлений в широком использовании испанцами и португальцами технических достижений эпохи в области навигации и военной техники. Вытекающий изо всех этих особенностей характер исторической динамики — преобладание в целом в рамках европейского региона (несмотря на сильные обратные движения, в том числе в истории Испании и Португалии) прогрессивной, поступательной формы социального движения.

В то же время следует отметить, что когда речь идет о Европе конца XV–XVI вв., тем более о пиренейских государствах, еще нельзя говорить ни о безусловном доминировании тенденции адаптирования над тенденцией адаптации к природной среде, ни о полном высвобождении личностного начала, во многом скованного средневековыми путами, ни о безусловном преобладании инновации над традицией. Тенденция прогрессивного, поступательного движения пробивала себе дорогу вопреки сильным контртенденциям, которые на различных исторических этапах в тех или иных странах становились преобладающими — как, например, в Испании после подавления восстания «комунерос» в 1521 г.

Перечисленные выше сущностные характеристики, общие для всего ареала христианского Запада, можно выявить лишь в том случае, если мы изберем вполне определенный, макроисторический масштаб для сравнения, т. е. если сопоставляются Европа и доколумбова Америка в целом. Но это отнюдь не означает, что само европейское начало было однородным. Как известно, в формировании латиноамериканских наций приняли участие выходцы из многих стран Европы как Западной, так и Восточной. Однако среди всего многообразия вопросов, касающихся европейского присутствия в Латинской Америке, выделяются два ключевых: проблемы наследия иберийских, испанского и португальского народов и проблема воздействия на становление латиноамериканской исторической макрообщности стран — лидеров западной цивилизации, образующих в совокупности ее ядро и очень существенно отличающихся по многим параметрам от государств Пиренейского полуострова — пограничья Европы.

Встретившиеся пятьсот лет назад по ту сторону Атлантики человеческие миры были чрезвычайно далеки друг от друга, во многих отношениях несовместимы. Приведем лишь один конкретный пример. Доколумбовы культуры, как и любые другие, являли собой завершенные в своих основных чертах целостности. Специфика этих целостностей проявлялась в каждом из составляющих их элементов. Характерные особенности цивилизаций Нового света, в первую очередь месоамериканских, нашли свое наиболее яркое выражение в таком явлении, как человеческие жертвоприношения. Неповторимое своеобразие древних индейских культур с особой силой проявлялось в тот самый момент, когда у живого еще человека вырывали сердце на вершине пирамиды–храма. Разумеется, делалось это во имя великой цели: Солнце должно было получать постоянную пищу — человеческую кровь. Это и только это спасало якобы Вселенную от катастрофы, а все живое от гибели.

Ацтеки и другие месоамериканские культуры не являются здесь чем-то исключительным. Они выступают скорее как типичные представители ряда архаических обществ, в жизни которых жертвоприношения, в том числе и человеческие, играли исключительно важную роль.

Встает вопрос: совместимы ли культура, основанная на парадоксальной идее приобщения человека к Абсолюту через самоумаление этого Абсолюта (крестная мука Христа), на идее самопожертвования Бога во имя искупления человеческих грехов, и культуры, базирующиеся на принципе принесения конкретного живого человека (пусть и замещающего символически в особо важных случаях божество) в жертву с целью умилостивления богов и, тем самым, сохранения космического равновесия, отсрочки гибели Вселенной? Совместимы ли распятие и жертвенный нож?

Очевидно (и это подтверждает вся действительность эпохи конкисты), что столкновение совершенно различных ценностных ориентаций в ходе встречи двух миров было неизбежно. Оно вылилось впоследствии в длительное противостояние доколумбовых культур и европейской цивилизации. Подобное противостояние стало исторически первым типом их устойчивого контакта.

Эту разновидность взаимодействия, основанную на полном отторжении инородной реальности (с которой, тем не менее, постоянно приходится соприкасаться), можно проследить на целом ряде примеров. Достаточно вспомнить в этой связи: восприятие многими деятелями как «военной», так и «духовной» конкисты индейского мира как некоего порождения сатаны, заслуживающего безусловного и полного искоренения; стремление подобного рода деятелей сделать из Америки простое продолжение Европы, полностью стерев с лица земли автохтонные культуры; попытки колониальной администрации в Испанской Америке разделить непроходимыми барьерами испанский и индейский миры в жесткой иерархии различных социально–этнических групп; стремление значительной части автохтонного населения по возможности отгородиться от завоевателей, а впоследствии — от их потомков, обитателей европеизированных городов, замкнувшись в своих общинах; выдвижение лидерами антииспанских движений коренного населения в XVI–XVIII вв. в качестве программной цели полного искоренения всего, что принесли на земли Нового света европейцы; новые попытки полностью разрушить индейский мир, ликвидировав его базовый социальный институт — сельскую общину, предпринятые правящими элитами ряда стран региона в XIX — начале XX вв.; выраженное в соответствующих лозунгах стремление руководителей и участников практически всех восстаний коренного населения Андского региона в XVI — начале XX вв. восстановить империю инков Тауантинсуйю, заново выстроить здание своей культуры в соответствии с общинным архетипом, отринув все западные наслоения, наложившиеся в течение веков на автохтонный цивилизационный пласт.

Принципиально важно отметить, что существование подобного взаимодействия — взаимоотторжения — отнюдь не ограничивается рамками эпохи конкисты. Для сознания определенной, достаточно значительной части населения и в последующие века было характерно такое восприятие действительности, в рамках которого «мир белых» и «мир индейцев» противостояли друг другу как две непримиримо враждебные реальности. Наиболее явно этот феномен прослеживается вплоть до наших дней в Андском регионе, особенно в Перу, где он во многом отражает реально наличествующую ситуацию многовекового противостояния различных культур. Внешним выражением данного противостояния является общеизвестный дуализм Косты и Сьерры.

Своего рода обобщенным символом описываемого типа взаимодействия — взаимоотталкивания может служить известный миф об Инкарри, записанный в 50‑е гг. XX в. перуанским писателем X. М. Аргедасом и до сих пор живущий среди индейских крестьян в горных районах Перу. Подобные мифологические представления питают идеологию экстремистского крыла современного индейского движения. Сторонники этого направления, как известно, выдвигают сегодня лозунг «второго Тауантинсуйю», возврата к порядкам инкской цивилизации.

Господствующее во всех этих случаях абсолютное, тотальное отрицание иных, непохожих на свои собственные формы жизни и духовного опыта, в конечном счете, как показывает история, чревато разрушением культуры и общества. Поэтому любой живой социальный организм закономерным образом вырабатывает «антитела», в той или иной мере нейтрализующие действие вируса разрушительного, нигилистического отрицания.

Реакция (причем с обеих сторон — и с индейской, и с иберийской) на подобного рода отрицание инородной человеческой реальности вызвала к жизни более сложные, чем простое противостояние, типы межцивилизационного взаимодействия. Еще в эпоху конкисты возник и вскоре получил широкое распространение такой вид соединения различных культур, как симбиоз. В его рамках каждая из взаимодействующих сторон остается сама собой, а нового культурного качества не возникает. Однако вошедшие в соприкосновение человеческие реальности уже системно связаны неразрывными нитями.

Если в случае с прямым противостоянием культур связь между ними носит чисто внешний характер, «чужак» не допускается во внутренний мир, то в рамках симбиоза наблюдается другая картина: участники межкультурного контакта соединены также и на внутренней духовной основе, а сам контакт интериоризируется в их сознании. Присутствие инокультурных реальностей в собственной душе воспринимается, по общему правилу, как нечто естественное, само собой разумеющееся. Противоречивость такого сочетания обычно не осознается.

Этой разновидности связи различных культурных элементов соответствует и определенный тип межцивилизационного взаимодействия. Его главная характеристика — противоречивое сочетание тенденций взаимопритяжения и взаимоотталкивания участников контакта. Неустойчивое равновесие этих тенденций является основой существования симбиотических культурных систем.

Сила взаимного тяготения разнородных человеческих реалий в симбиозе достаточна для создания системной связи между ними. Однако при этом каждый из участников взаимодействия воспринимает другого участника все же как нечто до некоторой степени чуждое. Мера отторжения «чужака» (причем сам факт отторжения может не осознаваться) в симбиозе достаточно велика для того, чтобы поставить определенные жесткие пределы сближению разнородных культурных элементов. Сохраняющееся взаимное отталкивание не позволяет им слиться воедино, трансформироваться в нечто качественно новое, отличное от первоначально вступивших в контакт человеческих миров.

Соотношение между находящимися в симбиозе этнокультурными элементами может быть самым различным: от ситуации, характеризующейся преобладанием автохтонного начала (элементы европейской культуры в ее иберийской версии существуют в этом случае на периферии сознания) до положения, при котором осью мировоззрения становится уже европейско–христианская система ценностей. Примером симбиоза с автохтонной доминантой могут служить майяские литературные памятники XVI в., книги «Чилам–Балам», для которых характерно наличие в рамках одного и того же текста преданий майя, относящихся к доколумбову периоду, и своеобразно интерпретированных элементов европейской культурной традиции.

Примером симбиоза с иной, европейско–христианской духовной доминантой может служить тип мировоззрения, одним из наиболее ярких представителей которого является, на наш взгляд, Тесосомок, известный хронист народа науа, видный деятель культуры XVI в. В его сочинениях искренняя приверженность католической религии совмещается с не менее искренней верой в реальность языческих божеств его народа, спонтанно проявляющейся, когда он начинает излагать легенды и мифы науа.

Симбиотический тип взаимодействия автохтонных и европейской культур, возникший в эпоху конкисты, продолжал существовать и в последующие века, вплоть до нашего времени. Так, характерный и очень яркий пример культурного симбиоза являет собой организация уже в современную эпоху постановки драмы народа киче «Рабиналь–ачи». Исполнение этой драмы, уходящей корнями в до колумбовы времена, всегда носило характер священного ритуала. Готовясь к представлению, организованному в 1955 г. в г. Антигуа в Гватемале, его участники совмещали строгое соблюдение традиционных языческих обрядов (воскуривание фимиама «духу гор» пяти горным вершинам, упоминаемым в тексте) с чтением молитв в католическом храме.

Другим примером культурного симбиоза является сосуществование иберо–христианских и индейских элементов в традициях современного сельского населения Бразилии, главным образом Северо–Востока, в частности, у кабокло и сертанежо.

Симбиотический тип взаимосвязи разнородных цивилизационных пластов прослеживается отнюдь не только в сфере духовной культуры. Так, в Испанской Америке в XVI–XVIII вв. сложился симбиоз иберийского колониального строя и индейской общины. Последняя была интегрирована в возникшую после конкисты социально–экономическую систему, а общинный тип социокультурной организации был широко использован при создании социально–политической структуры управления Индиями.

Задача организации аппарата колониального управления и всей системы эксплуатации местного населения неизбежно поставила колонизаторов (по крайней мере, в районах, где уже существовали общества цивилизационного уровня) перед необходимостью искать какие-то точки опоры в уже существовавшем, отлаженном в течение веков механизме осуществления господства. И здесь ортодоксальные защитники католической веры сумели в полной мере использовать те традиции месоамериканских и инкской цивилизаций, которые они могли приспособить для своих целей. Так, они провозгласили, что верховная власть над подданными империй ацтеков и инков переходит от их прежних правителей к испанскому королю, который как бы занимал, таким образом, их место на верхушке властной пирамиды. Подобное наследование испанской монархией деспотической власти государств доколумбовой Америки осуществлялось с вполне определенной целью — использовать стереотипы политического поведения, сформированные в этих государствах, прежде всего традицию беспрекословного подчинения правителям и государственным чиновникам.

Разумеется, нельзя не учитывать качественных различий между этой монархией и индейскими государствами. Тем не менее, налицо определенная преемственность в политической традиции — от доколумбовых деспотий к порядкам испанской колонии. Возможность опоры на некоторые основные традиционные элементы политической культуры доколумбовых государственных образований была связана с определенной тенденцией в развитии испанской монархии, которая вышла на первый план, став ведущей после подавления восстания «комунерос» (1521 г.) и победы сил социальной реакции над теми, кто воплощал прогрессивную тенденцию буржуазного развития. Речь идет о процессе «ориентализации» Испании, деградации ее государственного устройства к формам, напоминающим восточную деспотию. Формально испанская монархия заняла по отношению к индейской общине место прежних правителей государств доколумбовой эпохи. Эта линия нашла отражение во всем «законодательстве Индий». В то же время община вовлекалась в новую систему отношений, обусловливающую разорение индейского крестьянства.

В своей политике испанские колониальные власти опирались на общинную верхушку (с особой ясностью это прослеживается в Перу на примере курак), превратившуюся в самое действенное орудие эксплуатации рядовых общинников и едва ли не самых страшных их притеснителей (правда, находились и отдельные представители общинных властей, отстаивавшие интересы индейцев). Испанцы активно использовали и те особенности общинной организации, которые были связаны с общей психологической атмосферой несвободы личности в коллективе этого типа. Формы труда, бытовавшие там, облегчили внеэкономическое принуждение и подчинение индейцев.

Колониальные власти Перу утилизировали инкскую традицию миты, преобразовав этот институт в централизованную государственную систему снабжения важнейших участков производства колоний рабочей силой, которую черпали из тех же общин, систему, ставшую одним из самых страшных (значительно более жестоких, чем при инках) орудий эксплуатации индейского населения и одновременно крупнейшим тормозом в развитии производительных сил. Колонизаторы поставили себе на службу и иные традиции доколумбова прошлого, например инкский обычай насильственного переселения общинников с одного места на другое в соответствии с потребностями государственной власти (митмак).

В рамках испанского колониального общества возник социальный институт, переживший это общество, — латифундизм, представляющий собой в латиноамериканских условиях специфический феномен сращивания крупной земельной собственности и власти на местах. Латифундизм образовал прочный симбиоз с индейской общиной в тех странах региона, где сохранилось значимое автохтонное наследие. Этот симбиоз, составивший ядро латиноамериканского «традиционного общества», оказался весьма прочным историческим образованием и сохранялся в течение длительного времени.

Симбиотический тип межцивилизационного взаимодействия играл и продолжает играть противоречивую роль. С одной стороны, именно в рамках симбиоза формируются условия для возникновения более сложных и творческих разновидностей культурного контакта, открывающих в перспективе путь к зарождению качественно новой человеческой реальности. Именно в этом ракурсе следует оценивать такое явление, как использование элементов автохтонной культуры (индейские песенно–танцевальные жанры, опыт организации индейского театра и др.) для проповеди христианства в эпоху конкисты и включение их с этой целью в систему доминирующей иберийской культуры.

Однако возможен и другой вариант развития событий: силы взаимного отталкивания культур, не будучи в состоянии разорвать внутреннюю связь между ними, в то же время блокируют перспективу их дальнейшего сближения и возникновения нового качества. В результате симбиотическая форма связи как бы окостеневает, участники межцивилизационного контакта оказываются неспособны к глубинной трансформации и переходу на иной, более высокий уровень взаимодействия, на котором открывается возможность рождения нового человеческого мира. В этом случае импульсы, питающие процесс образования метисной культуры, затухают. Примером реализации именно этой альтернативы в развитии симбиотического взаимодействия могут служить многочисленные случаи длительного сосуществования в рамках единой системы не смешивающихся друг с другом испанских и индейских этнокультурных элементов, которые можно наблюдать прежде всего в Андском регионе (главным образом в Перу и в Эквадоре), а также (в меньшей степени) в некоторых районах Центральной Америки.

Контакт цивилизаций становится фактором образования новой культурной реальности в том случае, если в зоне контакта возникает нечто качественно новое, отличное от первоначально вступивших в соприкосновение друг с другом человеческих миров, — иными словами, если происходит культурный синтез. Проблема культурного синтеза — давний предмет споров отечественных латиноамериканистов, разгоревшихся с особой силой в связи с обсуждением темы 500-летия открытия Америки. Различными авторами в данное понятие вкладывалось разное содержание. Так, достаточно широкое распространение получила трактовка, сторонники которой расценивали всякое соединение, сочетание элементов взаимодействующих обществ и культур как синтез. Мы исходим из иного понимания данной категории.

Есть весьма серьезные основания, опираясь непосредственно на диалектическую, в первую очередь, гегелевскую традицию, рассматривать синтез как процесс создания нового качества, но еще не само это качество. Последнее особенно важно подчеркнуть, поскольку главный довод, к которому прибегают, как правило, противники концепции синтеза, — всяческое подчеркивание того факта, что в эпоху конкисты новое культурно–цивилизационное качество либо вообще еще не возникло, либо не до конца сформировалось. Если же исходить из только что сформулированного понимания синтеза, то становится вполне объяснимым тот факт, что в начале процесса зарождения нового качества самого этого качества еще нет (да и не может быть) в сколько-нибудь цельном виде, оно присутствует лишь в потенции. Необходимой стороной синтеза, понимаемого именно как процесс рождения нового качества, является особый тип межцивилизационного взаимодействия, который может быть охарактеризован как «порождающее взаимодействие».

Историческим итогом встречи Европы и доколумбовых обществ стало появление на карте мира Латинской Америки — новой и очень сложной общности, качественно отличной от обоих первоначальных участников этой встречи. Сам факт ее существования — главный аргумент в пользу того, что синтез культур в этом регионе мира состоялся. Предпосылкой реализации именно этой альтернативы стала та динамика межцивилизационного взаимодействия, которая в конечном счете возобладала в эпоху конкисты: от прямого столкновения произошел постепенный переход к симбиозу как основной форме взаимоотношений культур, в рамках которой наблюдаются первые симптомы «реакции синтеза».

Синтез разнородных человеческих реалий становится возможен в том случае, если удается найти знаковые структуры, приемлемые для обоих участников взаимодействия, способные стать символами их единства. Подобного рода символы К. — Г. Юнг называл «разрешающими»: они заключают в себе возможность преодоления неразрешимых, казалось бы, противоречий, поскольку в их образно–смысловых рамках происходит процесс соединения в новом качестве противоположностей, которые проявляли себя ранее как совершенно несовместимые. По определению К. — Г. Юнга, символ есть тот средний путь, на котором противоположности соединяются для нового движения. Разрешающий символ есть путь, по которому жизнь может двигаться вперед без муки и принуждения. В условиях, которые возникли в результате конкисты, подобную роль могли выполнить только символические системы, которые были в той или иной степени близки как индейцам, там и христианам; лишь такие способы организации духовного опыта иной цивилизации, в которых легче всего было найти параллели с собственным духовным миром.

Для дальнейших судеб латиноамериканской культуры особое значение имело то обстоятельство, что иберийская цивилизация (как и иные христианские цивилизации Европы, в том числе собственно западная) являла собой противоречивое, но тем не менее неразрывное единство мифологического и постмифологического типов ментальности, «осевого» и «доосевого» пластов, соответствующих различным структурным уровням цивилизационной системы. К моменту встречи миров в Новом свете наряду с «осевой» христианской доминантой она включала в себя и мифологическую подпочву. На этом скрытом под поверхностью уровне духовной жизни сохранился (разумеется, в преобразованном виде) ряд мифологических мотивов и символов, в том числе и обнаруживающих прямые параллели с центральными образами индейской мифологии.

В первую очередь бросается в глаза то, что главный символ — символ креста — выполняет аналогичную функциональную роль как в христианстве (фигура распятого Христа), так и в доколумбовых религиях (образ Мирового Древа). При всей колоссальной разнице в содержании, вкладываемом в этот символ в том и другом случаях, в духовном космосе как европейцев, так и индейцев крест обозначал сакральный центр мира, его ось, доминанту, организующую всю пространственно–временную структуру мироздания. С этим были связаны и некоторые общие черты в представлениях о строении Вселенной. Так, с помощью Мирового Древа в мифологической системе мира различались основные пространственные зоны: верхняя (небесное царство), средняя (земля), нижняя (подземное царство).

Эта структура, восходящая в случае с европейскими цивилизациями к представлениям древнейших индоевропейцев V–IV тысячелетий до н. э., пусть и символически переосмысленная, присутствует и в христианстве. В своей основе она аналогична и в индейских мифологиях, хотя в высоких культурах доколумбовой Америки схема базового троичного членения мировой вертикали усложнена: достаточно вспомнить в этой связи тринадцать небес и девять подземных миров в мифологии науа и майя.

Прослеживается несомненная линия исторической преемственности между мифологическими образами Богини–Матери, Матери–Земли и Богоматерью в христианстве. Разумеется, здесь есть не только преемственность, но и разрыв с прежней духовной традицией. Дева Мария — не олицетворение природы как таковой, но некий прообраз преображенной Святым Духом природы. С образом Богородицы соотнесено вовлечение природной жизни в сферу христианской святости. Тем не менее, косвенную связь образа Девы Марии и главных языческих женских божеств, в том числе и соответствующих образов Богини–Матери и Матери–Земли из пантеона аборигенных народов Америки (Пачамама в Андском регионе, Тонацин у ацтеков и т. п.), можно констатировать вполне определенно.

Хорошо известно, какое значение имел культ Солнца в религиозных системах доколумбовой Америки. Но ведь следы солярного культа сохранились и в христианстве: вспомним такие характерные явления, как ориентация храмов и молящихся на восток, празднование большинством христиан, в том числе католиками, Рождества Христова в день зимнего солнцестояния, 25 декабря. В католическом рождественском гимне есть такие слова: «новое солнце восходит». Старинные обряды поклонения солнцу сохранились у христианских народов и в праздновании Иванова дня (Ивана Купала, 6 июля по новому стилю), связанном с летним солнцестоянием.

«Солнечное» происхождение главных христианских праздников было столь очевидным, что отцы церкви (Августин, Григорий Нисский и др.) в эпоху становления христианства потратили немало сил, чтобы доказать, что в новой религии спасения элементы древних солярных ритуалов приобрели совершенно иное символическое значение. И тем не менее, очевидны параллели между следами обрядов поклонения Солнцу в европейской христианской традиции и солнцепоклонничеством доколумбовых культур.

Культ предков в том виде, в каком он наличествовал в первобытности и в древнейших цивилизациях, в христианстве, конечно, отсутствует. Но следы этого культа сохранились в культе святых: ведь все они были когда-то людьми и, что особенно важно, после своего вознесения на небо они продолжают принимать самое активное участие в жизни людей. Здесь прослеживается еще одна черта общности мифологической подпочвы европейской традиции с духовным космосом доколумбовой Америки, в котором культу предков принадлежит, как известно, одно из центральных мест.

В ходе встречи двух миров в западном полушарии полтысячелетия назад мифологический структурный уровень европейско–христианской цивилизации вступил в непосредственный контакт с мифологическим миром индейцев. В этих условиях у самих европейцев имела место актуализация архаического духовного наследия, произошло «всплытие» древних архетипов из глубин их психики.

Именно наличие в иберийском цивилизационном типе архаического структурного уровня стало, по-видимому, непосредственной предпосылкой формирования достаточно устойчивых форм связи европейских и автохтонных этнокультурных элементов. Это касается как симбиоза, так и синтеза. Данный вывод неизбежно приводит к мысли о том, что самой первичной «зоной контакта» встретившихся миров стал тот древнейший вид универсальности. Однако в реальном процессе взаимодействия к нему с самого начала дело не сводилось. С момента первого контакта огромную, в конечном счете, решающую роль играло христианство.

Учитывая, что рыцари как «военной», так и «духовной» конкисты утверждали свою культуру, свою систему ценностей как победители, по общему правилу не допуская первоначально и мысли о сколько-нибудь равноправном участии языческого мира в созидании новой культурной реальности, представляется вполне закономерным, что главными очагами формирования нового культурного качества стали именно те элементы христианской традиции, которые наиболее близки мифологической подпочве самой европейской цивилизации, а тем самым — мифологическому миру индейцев. Решающую роль здесь сыграли такие ключевые христианские образы, как Богоматерь (в очевидной взаимосвязи с образами богини плодородия и Матери–Земли — Тонацин у ацтеков, Пачамамы у инков и др.) и святые (в связи с культом предков).

Именно образы Девы Марии и святых стали основными символическими формами, в рамках которых происходил процесс культурного синтеза. Достаточно вспомнить такие факты, как возникновение и широкое распространение уже упоминавшегося выше культа Девы Гваделупской, огромную популярность многочисленных святых, особенно местных, в «народном католицизме». Очевидно, помимо генетической связи с центральными женскими божествами первобытности, особую роль сыграл сам характер образа Богородицы как «теплой заступницы мира холодного» (по выражению М. Ю. Лермонтова), всепрощающей, милосердной матери.

Что же касается святых, то, помимо параллелей с культом предков, важное значение для облегчения восприятия этих персонажей христианской традиции имело то, что почти все они были тесно связаны с практическими потребностями людей. В католицизме существовала детально разработанная система «разделения труда» между святыми, каждый из которых «отвечал» за определенную, зачастую достаточно узкую область. Среди множества канонизированных католической церковью лиц к числу наиболее известных принадлежат, к примеру, св. Петр, покровитель рыбаков, св. Валентин, покровитель влюбленных, св. Лука, покровитель художников.

Значительно сложнее обстояло дело, как упоминалось выше, с восприятием индейцами образа самого Христа и особенно догмата о Святой Троице. Это и неудивительно: потребовались долгие века головоломной работы самых блестящих мыслителей поздней античности, чтобы выработать парадоксальные представления о Боге, едином в трех лицах, которые одновременно неслиянны и нераздельны. Подобные представления — итог длительной эволюции мошной традиции отвлеченной, втом числе философской, мысли «осевых» народов Восточного Средиземноморья, прежде всего эллинов и иудеев. Но даже для них воспринять центральный символ христианства было сначала чрезвычайно сложно. Вспомним первое послание апостола Павла к коринфянам: «Иудеи требуют чудес и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие» (1 Кор. I, 22–23).

Представителям доколумбовых цивилизаций, не обладавших, несмотря на все свои достижения, столь же мощной традицией отвлеченной мысли, как античные греки и иудеи, воспринять центральный символ христианства было значительно сложнее, чем в свое время эллинам и жителям древней Палестины. И хотя постепенное сближение духовных миров католической Европы и доколумбовой Америки в принципе можно проследить и в этой сфере (здесь, по-видимому, большую помошь индейцам оказывало узнавание в символе распятия хорошо им известного архетипического образа Мирового Древа), все же Богоматерь и святые всегда были значительно ближе сердцам обращенных в христианство представителей коренного населения, чем Христос. Очень большие трудности в восприятии его образа были одним из наиболее существенных объективных препятствий на пути углубления процесса культурного синтеза.

Через образы Богоматери, святых и в какой-то мере Христа представители автохтонных народов подключались к духовному ядру христианского мира, обеспечивающему устойчивость всей системы данной цивилизации. Однако осмысление индейцами в свете собственной традиции центральных символов христианства было основным, но не единственным путем развития культурного синтеза.

Выше уже отмечалось, что многие конкистадоры и католические монахи воспринимали действительность доколумбовой Америки как «царство сатаны». Но парадоксальным образом даже такое восприятие не могло закрыть путь к вхождению элементов автохтонной культуры в структуру европейской в своей изначальной основе цивилизации. Дело в том, что вера в существование дьявола (и, соответственно, его многочисленных подручных — чертей, ведьм, колдунов и т. п.) всегда составляла неотъемлемый элемент христианской религии. Проблема определения сущности этих носителей зла была одной из центральных для христианской мысли — достаточно вспомнить подробную демонологию Оригена и Тертуллиана. Однако, пожалуй, никогда эта сторона духовной жизни человека христианского мира не приобретала столь огромного значения, как в XVI–XVII вв., в эпоху наибольшего размаха «охоты на ведьм», получившей особенно мошный импульс после опубликования в конце XV в. печально знаменитой книги Я. Шпренгера и Г. Инститориса.

Одна из возможных интерпретаций данного феномена — трактовка резкого увеличения роли «нечистой силы» в духовном космосе ренессансной Европы как проявления процесса всплытия архетипа демона (по К. — Г. Юнгу). Демоническое, дьявольское начало было включено в систему христианской цивилизации, но не в качестве части центрального гомеостатического духовного ядра, а в роли отвергаемой, загоняемой в подполье, но тем не менее неотъемлемой составляющей духовного универсума. Поэтому те элементы автохтонных культур, которые были в принципе несовместимы с господствующей католической системой ценностей, вполне могли быть включены в общую суперструктуру европейско–христианской цивилизации в роли еще одного проявления «козней сатаны». Тем самым они могли проникнуть в души укоренившихся на земле Нового света европейцев через «черный ход».

Так, собственно, и произошло. Особенно ясно это видно на примере того, как соединились в Латинской Америке, образовав причудливую амальгаму, европейские, индейские, а позже — африканские представления о различного рода духах. Здесь можно было бы привести множество примеров. В данном случае реалии автохтонного мифологического сознания непосредственно соединились с сохраняющимся языческим пластом европейской культуры.

Идейно–ценностные основания Латиноамериканской цивилизации (В. П. Кириченко)

Хотя в XVI в. тенденция к синтезу отнюдь не являлась еще преобладающей, уже тогда появились отдельные выдающиеся личности, духовный мир которых являл собой зрелые образцы нового культурного качества, возникшего в ходе взаимодействия индейской и испанской традиций. Таковы Инка Гарсиласо де ла Вега и Фернандо де Альба Иштлильшочитль. Синтез начинается и на уровне народной культуры. Ключевое событие здесь — возникновение и развитие уже упоминавшегося культа Девы Гваделупской в Мексике, ставшей со временем своего рода символом нового человеческого мира, возникшего в Латинской Америке.

Как известно, этот культ стремительно распространился в американских владениях испанской короны, а сама Гваделупская Богоматерь приобрела поистине всенародную любовь. Не случайно именно ее лик несли на своих знаменах латиноамериканские патриоты во времена Войны за независимость. В 1910 г. Святая Дева Гваделупская была официально объявлена покровительницей всей Латинской Америки. И сегодня она пользуется такой же всеобщей любовью и популярностью. Ее почитают не только в Испанской Америке, но и в португалоязычной Бразилии.

Здесь можно было бы привести еще немало ярких примеров культурного синтеза. Так, от Гарсиласо и Иштлильшочитля протягивается, по существу, прямая нить преемственности к латиноамериканским писателям и мыслителям нашего времени. Современная латиноамериканская литература — главное духовное выражение процесса синтеза. Творчество Г. Гарсиа Маркеса, X. Л. Борхеса, А. Карпентьера, М. А. Астуриаса, К. Фуэнтеса, М. Варгаса Льосы, О. Паса, А. Роа Бастоса, С. Алегриа, X. М. Аргедаса и многих, многих других совершенно непредставимо вне процесса органического соединения элементов различных культур, среди которых центральное место занимают иберийское и автохтонное начала. Без сплава традиций творцов доколумбовых культур и достижений современных европейских художников была бы невозможна латиноамериканская живопись XX в. Наконец, по свидетельству А. Карпентьера, сферой, особо чувствительной к процессам синтеза, явилась музыка, где наряду с европейскими и индейскими влияниями особенно ярко проявил себя, как известно, негритянский элемент.

Этот список при желании можно было бы продолжать еще очень долго. Казалось бы, приведенные примеры, и прежде всего, сам факт существования Латинской Америки представляют собой достаточно убедительные аргументы для того, чтобы раз и навсегда, перед лицом очевидной реальности, покончить со спорами о том, имел ли место в регионе синтез культур. И тем не менее, споры продолжаются до сих пор и в самой Латинской Америке, и в научном сообществе латиноамериканистов. В связи с 500-летием открытия Америки они приобрели особую остроту и размах. Данное обстоятельство свидетельствует о том, что проблема синтеза в Латинской Америке гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. На страницах этой книги представлено немало материалов, подтверждающих эту мысль. В дальнейшем мы еще вернемся к специфике латиноамериканского синтеза. Сейчас же отметим лишь следующее.

Несмотря на трудности, обнаружившиеся на пути формирования нового культурного качества, латиноамериканский синтез — это, по нашему глубокому убеждению, историческая реальность. В чем причина того, что центростремительные силы культурообразования здесь, тем не менее, возобладали над центробежными силами взаимного отталкивания разнородных человеческих реальностей? Для того чтобы получить ответ на этот вопрос, нужно, прежде всего, проанализировать особенности той культуры, которая определила основу латиноамериканского синтеза.

В подавляющем большинстве случаев общее направление и характер процесса культурного синтеза определило иберийское начало. Разумеется, в немалой степени этому способствовало то обстоятельство, что испанский (в Бразилии, соответственно, португальский) конкистадор утверждал свою культуру, свою систему ценностей как победитель. Однако не это сыграло главную роль. Обобщение опыта взаимодействия различных цивилизаций и культур в разных районах мира подводит к выводу о том, что основу синтеза, по общему правилу, определяет тот из участников контакта, кто оказывается более открыт новому, более способен к творческому усвоению чужого опыта. Наличие же подобного качества прямо зависит от того, насколько сильно выражено в той или иной общности универсальное общечеловеческое начало. Возможность его утверждения в качестве общезначимой ценности, в свою очередь, обусловлено тем, в какой степени данной конкретной культуре или цивилизации удалось преодолеть тормозящее воздействие глубинного центробежного фактора истории — того самого, уходящего корнями в первобытность социально–психологического комплекса «они и мы».

Господство этого комплекса — характерная отличительная черта мифологического типа построения системы отношений с миром, проявляющаяся как на уровне мышления, так и на уровне поведения. Данный тип мироотношения, как уже отмечалось выше, — определяющая характеристика доколумбовых обществ. Что же касается Испании и Португалии, то это страны, глубоко затронутые «осевым» порывом и выработавшие, несмотря на наличие в их собственных социально–культурных организмах мощных противоборствующих тенденций, четкие универсалистские ориентации.

Если, как уже отмечалось, первичной предпосылкой развертывания процесса культурного синтеза был, вопреки воздействию комплекса «они и мы», универсализм мифоструктур, то главной основой данного процесса стал качественно иной вид универсальности — католический универсализм в его специфической иберийской версии. Проповедь католической церкви была обращена ко всем людям, независимо от происхождения, цвета кожи и культурно–этнической принадлежности. В данном случае проявила себя та общехристианская тенденция, которая с лапидарной ясностью выражена в словах апостола Павла из послания к Колоссянам: «...нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. III, 11).

Как справедливо отмечал, в частности, Л. Сеа, особенность иберийского «колонизаторского проекта» заключалась в том, что он предполагал включение в христианскую экумену покоренных народов. По самой своей сути католический порядок был открыт для всех. Это касается и того колониального строя, который был создан испанцами и португальцами в Америке. Думается, что в принципе можно согласиться с той оценкой данного строя, которую дал О. Пас. По его словам, в Испанской Америке было все, что угодно, — разделенные огромной социальной дистанцией верхи и низы общества, белая колонизаторская элита и масса жестоко угнетаемых индейских общинников, господа и рабы; но не было париев, людей, стоящих вне существующего порядка: в рамках его структуры нашлось место (разумеется, при условии крещения) всем, хотя и на разных уровнях социальной пирамиды[611].

Конечно, сохранение определенных элементов индейского мира в Испанской Америке объяснялось тем, что они могли быть утилизированы в системе колониального господства: испанская корона и латифундисты нуждались в рабочей силе для шахт и плантаций. Известны многочисленные примеры жестокой эксплуатации и массовой гибели индейцев от изнурительного труда. В этом смысле нельзя не вспомнить о том, что Латинская Америка с самого начала своего исторического существования познала изнанку европейско–христианского универсализма.

Однако следует подчеркнуть, что участь индейцев могла быть гораздо более печальной, если бы не католические монахи. Широко известна мужественная деятельность многих из них по защите коренного населения от безудержного произвола и жестокости конкистадоров и энкомендеро. Несомненно, на представителях католической церкви лежит прямая ответственность за разрушение множества памятников доколумбовых культур. Но вместе с тем христианские монахи и священники отнюдь не только уничтожали автохтонное наследие, но и были первыми, кто начал изучать это наследие с целью донесения до своей паствы основ собственной веры. При этом они зачастую способствовали сохранению важных элементов индейских культур. Достаточно вспомнить в этой связи деятельность Лас Касаса и его сторонников, Б. де Саагуна, историю спасения рукописи эпоса индейского народа киче Гватемалы «Пополь–Вух» монахом–доминиканцем Ф. Хименесом и др.

В данном случае в историческом облике католической церкви Ибероамерики проявились некоторые обшиє черты, возникшие во всех человеческих сообществах, затронутых «осевым» порывом. Как уже отмечалось, к числу центральных идей «осевой» эпохи относится идея несоответствия между «сущим» и «должным». Одно из главных последствий возникшего в результате переживания подобного несоответствия напряжения между сакральным и мирским порядками бытия заключалось в том, что «смысл человеческого существования стал конструироваться теми деяниями и поступками, которые имели целью преодолеть рассогласованность трансцендентного и земного». Это оказало огромное воздействие на институциональную сферу. Так, произошло выделение в социальном организме институтов, в представителях которых общество усмотрело наиболее адекватных носителей тенденций разрешения коренных противоречий Бытия, преодоления основных бытийственных напряженностей и конфликтов. Речь идет об особых культурных, чаще всего религиозных, общностях. Наибольшего развития данный феномен достиг в рамках «вселенских» церквей, ставших институциональным выражением мировых религий. В роли, так сказать, специалистов по разрешению противоречия (всегда неполному, ибо данное противоречие, разумеется, в рамках «осевой» традиции, неизбежно воспроизводится вновь и вновь) между мирским и сакральным измерениями бытия стали выступать священнослужители и монахи соответствующих конфессий.

Универсалистские ценностные ориентации мировых религий, предполагая апелляцию ко всем людям, независимо от разделяющих их социальных, культурно–этнических и государственных границ, тем самым ставили принадлежность к данным религиям (а следовательно, и к институтам соответствующих церквей) выше этих границ, т. е. выше всех институтов «мира сего», включая главный из них — власть. Отсюда вытекала претензия на определенную автономию культурно–религиозной сферы, на относительную самостоятельность тех, кто призван был нести на себе основной груз противоречия между мирским и сакральным порядками бытия. Причем принципиально важно то, что речь шла об автономии, прежде всего, по отношению к власть предержащим.

Проекция основных идей «осевого времени» в конкретную социальную действительность привела к коренным сдвигам во взаимоотношениях между сферой духа и сферой власти, причем именно в том, что касается определенных ценностных ориентаций. Будучи средоточием отношений от мира сего, политический строй воспринимался как нечто более низкое, нежели трансцендентная реальность, и посему от политических отношений требовалось переоформление в соответствии со священными заповедями и, прежде всего, с теми заповедями, которые требовали преодолеть расхождение между надмирными и земными порядками. И в этих условиях на правителей возлагалась ответственность на надлежащую организацию общественного строя.

В то же время и сама природа власти испытывала существенные внутренние преобразования. Исчезал институт архаических богоцарей, воплощавших в себе понятия о космическом и земном «ладе», на смену ему выдвигался институт мирских правителей, принципиально ответственных пред высшими порядками Бытия. Тем самым формировалось понятие об ответственности власти и общества перед наивысшим авторитетом — Богом, Священным Законом и т. д. Стало быть, появлялось и представление о том, что правитель может быть призван на суд.

Идеи об ответственности и подотчетности власть имущих некоей высшей духовной сфере, стоящей над ними, коренным образом противоречили свойственным мифологическому мышлению стремлениям к неограниченному господству над мирами материальной природы, человеческих отношений и оккультных сил. Эти стремления достигли своего максимального выражения в древнейших архаических деспотиях, в которых личность властителя приобрела статус божества — как в древних Египте и Месопотамии, а также в зоне высоких культур доколумбовой Америки. В числе главных достижений «осевого времени» — отказ от характерного для эпохи древнейших цивилизаций представления о власти как об абсолютной ценности и выдвижение идеи обязательной легитимации власти: последняя признавалась законной лишь в том случае, если могла оправдать свое существование перед лицом высшего порядка бытия.

Закономерным образом задача легитимации властных структур легла на возникшее из потребности разрешения противоречия между мирским и сакральным сословие духовных лиц. Разумеется, власть имущие всячески стремились поставить их под свой контроль. Во многих случаях это удавалось, и церковь превращалась тогда в ревностного защитника социального статус–кво, в консервативную социальную силу. Именно эту картину мы наблюдаем как на Пиренейском полуострове, так и в испанских колониях и в Бразилии, а позднее — во всей Латинской Америке; преобладание консервативной ориентации в иберийском католицизме по меньшей мере вплоть до 1960‑х гг. — факт общеизвестный и достаточно очевидный.

Однако, как справедливо замечает, в частности, Ш. Н. Айзенштадт, поддержка и легитимация власти мирских правителей универсальными церквями отнюдь не были заранее предопределены или даны изначально. Напротив, они были обусловлены принятием со стороны правящих элит определенных ценностей и соответствующих им норм поведения, а также их желанием и умением установить определенный «модус вивенди» с религиозными организациями. В подобной ситуации при реальном распределении властных функций в обществе могли возникнуть и зачастую действительно возникали напряженность в отношениях между мирскими властями и духовенством и даже соперничество между ними. В подобной ситуации религиозные институты могли стать и во многих случаях становились особыми, относительно автономными факторами власти.

Стремление найти пути преодоления противоречия между «сушим» и «должным» нашло свое проявление не только в создании и деятельности религиозных институтов, но и в характерной для «осевых» религий установке на индивидуальную активность в деле спасения погрязшего в грехах мира Подобный «религиозный активизм» по-разному проявлялся у представителей тех или иных «вселенских церквей», неодинаковым было и отношение к человеческой активности в «посюстороннем» мире. Наконец, существовали важные отличия между представителями различных течений и в рамках самих мировых религий, особенно между христианскими вероисповеданиями. Хотя в целом для западного христианства, особенно после кардинальной смены его ценностных ориентаций в XII–XIII вв., было характерно признание (в разной степени на различных исторических этапах) относительной ценности мирской деятельности, место, отводимое этой деятельности в иерархии ценностей, было совершенно различным в католицизме и в протестантизме.

Так или иначе, именно чувство личной ответственности христианина за грехи и несовершенство мира побуждало к индивидуальной активности многих католических священников и монахов в Испанской Америке, в том числе и в политической сфере. Первоначальный толчок к этой активности дало острое переживание разрыва между «должным» для всякого христианина и «сущим» конкисты. Именно попытка осознать и разрешить этот конфликт лежит в основе знаменитой полемики о Новом свете XVI в. Следует отметить, что все основные темы этой полемики были воспроизведены и в аналогичном столкновении различных мнений о конкисте, колонизации и последующих судьбах данного региона в XVIII в., и в последней по времени «полемике о Новом свете XX в.», развернувшейся по обе стороны Атлантики в связи с 500-летием открытия Америки.

Разумеется, степень конфликтности в отношениях между католической церковью и власть предержащими в заморских колониях иберийских монархий не следует переоценивать. Более того, нельзя не сказать о том, что в иберийском католицизме жила и другая, по своей внутренней сути «антиосевая» тенденция: в специфических исторических условиях многовековой реконкисты, когда испанская и португальская культуры утверждали свою неповторимую целостность в процессе размежевания с арабской цивилизацией, католическая церковь на Пиренейском полуострове приобрела характер института, возглавившего духовное противостояние миру ислама.

В подобной ситуации для иберийского католицизма оказался характерен весьма воинственный оттенок и, что особенно важно, сформировалась традиция тесного сотрудничества между католической церковью и мирскими властями христианских государств (что отнюдь не исключало соперничества между ними). Реальностью стал и дух нетерпимости, нашедший свое институциональное выражение в деятельности инквизиции Именно здесь следует искать главные исторические истоки той консервативной линии в иберийском католицизме, о которой говорилось выше. Оказавшаяся весьма характерной для Римской курии в Средние века тенденция к опасному сближению (но при безусловном их различении) «Божьего» и «кесарева» с особой силой проявила себя именно на Пиренейском полуострове, а впоследствии — во владениях иберийских монархий в Новом свете.

Однако все сказанное не означало ни поглощения католической церкви государством, ни ее полного слияния с системой государственной власти. Определенная автономия церковных институтов и монашеских орденов по отношению к мирским органам управления Индиями, тем более к власть имущим на местах — энкомендеро, а позднее владельцам эстансий (в Бразилии — рабовладельческих плантаций), к латифундистам, — очевидная реальность Ибероамерики XVI–XVIII вв.

Сохранение относительной самостоятельности религиозной сферы, постоянно живущее в душах искренне и страстно верующих католиков ощущение личной ответственности за зло и грехи «мира сего», установка на активную позицию в борьбе против зла, за спасение души — все это вместе взятое обусловливало несводимость феномена иберийского католицизма к официальной ортодоксии, создавало возможность появления в его рамках неортодоксальных течений, вплоть до религиозных движений, прямо направленных против власть предержащих, против тех или иных конкретных форм гнета. Здесь можно проследить прямую линию исторической традиции, ведущую от Лас Касаса и его сторонников к М. Идальго и X. М. Морелосу, к той части католического клира, которая выступила на стороне патриотов в эпоху Войны за независимость, а от них — к современным «народной церкви» и «теологии освобождения».

Возможности, которые открывала относительная автономия культурно–религиозной сферы, не сводились к накоплению элементов гетеродоксии и возникновению оппозиционных течений. Она давала определенный простор творческому духу в рамках самих религиозных институтов. Этот дух проявлялся, несмотря на свойственное руководству этих институтов стремление замкнуть религиозную жизнь в жесткие рамки ортодоксии. Пожалуй, самым ярким примером подобного творческого горения может служить Хуана Инес де ла Крус, которую О. Пас с полным на то основанием рассматривает как своего рода символ всего того живого, что имелось в католическом мире Испанской Америки и что служило главным историческим оправданием его существования.

Определенная автономия «сферы духа» по отношению к «сфере власти» — это было нечто совершенно новое для доколумбовой Америки и глубоко чуждое глубинным основаниям ее цивилизационного строя. Следует признать, что именно представители Иберийской Европы принесли в Новый свет представления об ответственности правителей и необходимости легитимации власти. Укоренение этих представлений в социокультурном коде испанской и португальской исторических общностей явилось наиболее глубокой основой развития весьма специфической по формам своего проявления демократической традиции в христианских государствах Пиренейского полуострова. Главными ее составляющими стали: городские и общинные вольности, муниципальное самоуправление, сохранение в течение длительного периода реконкисты личной свободы крестьянства. Символом свободолюбия испанского духа могут служить: та присяга в верности древним законам, которую испанский король должен был давать кортесам (до 1521 г.), а также то заявление, которое сделали депутаты этого органа Карлу I (будущему императору Карлу V): «Государь, вы должны знать, что король является только платным слугой нации».

Хотя после поражения восстания «комунерос» в 1521 г. основная часть средневековых вольностей была ликвидирована, такой элемент их наследия, как кабильдо (аюнтамьенто), т. е. орган городского самоуправления, сохранился и был впоследствии перенесен на почву Нового света. Кабильдо в колониях были очень быстро поставлены под контроль королевской администрации, но они, тем не менее, сыграли роль формы существования демократической испанской традиции, так сказать, в свернутом виде. Традиция муниципального самоуправления оказалась необычайно живучей, и вирус мятежного испанского духа немедленно пробудился к новой жизни, как только возникли первые симптомы кризиса колониального строя. Отнюдь не случайно, что именно кабильдо стали первой институциональной основой движения за независимость в Испанской Америке.

Становление демократических традиций было неотделимо от достаточно высокой степени развития личностного начала в иберийском мире. Впрочем, последнее имело весьма своеобразные формы своего проявления. В ходе реконкисты возник специфический иберийский индивидуализм. Пожалуй, главная его особенность заключалась в том, что личность имела возможность заявить о себе в основном в военной сфере. Прообразом здесь служит, по-видимому, знаменитый Сид Кампеадор (Р. Диас де Вивар). Яркие представители этого типа индивидуализма — испанские идальго, в том числе и те из них, которые хлынули за океан в ходе конкисты.

В принципе, в исторической науке, в том числе и в отечественной, утвердилось понимание конкистадора как переходного исторического типа, в котором самым причудливым образом соединились черты средневековья и наступающей буржуазной эпохи: на наследие реконкисты наложилось влияние Ренессанса. В этом плане весьма типично для многих деятелей конкисты сочетание вполне искренней и горячей веры в свое предназначение как крестоносцев, как орудия осуществления «Божественного Промысла» — цели христианизации язычников, с меркантильными соображениями. Хорошо иллюстрирует эту мысль высказывание одного из рядовых участников конкисты Берналя Диаса дель Кастильо, следующим образом сформулировавшего ее цель: «Служить Богу, его величеству и дать свет тем, кто пребывал во мраке, а также добыть богатства, которые все мы, люди, обычно стремимся обрести».

Здесь прослеживается характерная для иберокатолического мира иерархия ценностей: богатство признается в качестве ценности, но оно должно быть обязательно санкционировано, легитимировано некоей высшей целью, высшей по отношению к собственно меркантильным соображениям.

Для иберийского индивидуализма типично крайне противоречивое отношение как к государственной власти, так и к спонтанной активности личности. С одной стороны, как реконкиста, так и конкиста в значительной мере носили характер частных предприятий: и Сид, и Кортес организовывали свои походы и экспедиции за собственный счет, под свою ответственность и против воли тех местных властей, под юрисдикцией которых находились те территории, где подготавливали свои акции упомянутые деятели. Однако одновременно и тот, и другой действовали во имя короля и во благо испанской монархии. Особенно ясно это видно на примере Кортеса, в конечном счете подчинившегося испанской государственной бюрократической машине. Анархическое своеволие первых конкистадоров самым причудливым образом сочеталось с типичной для подавляющего их большинства лояльностыо по отношению к королевской власти и к быстро поставившей Индии под свой контроль бюрократической колониальной администрации.

Как нетрудно заметить, иберийское начало в Новом свете являло собой нечто в высшей степени противоречивое: с одной стороны, ярко выраженный индивидуализм; с другой — тенденция подчиняться государственной власти; с одной стороны, относительная самостоятельность религиозной сферы, заключавшая в себе мощные потенции дальнейшего развития; с другой — «союз креста и меча», опасное сближение «Божьего» и «кесарева». Наконец, одним из наиболее существенных проявлений этой противоречивости явилось сочетание универсалистской ориентации и духа религиозной нетерпимости в иберийском католицизме.

Для судеб латиноамериканского синтеза огромное значение имело то обстоятельство, что, вопреки этому духу, испанская и португальская культуры сформировались как культуры в целом открытые, основанные на полифонии разных «голосов». К XV–XVI вв. это были становящиеся целостности, характеризующиеся напряженным диалогом различных начал: западнохристианского, арабомусульманского, еврейского.

Иберокатолическая культура эмпирически выработала многообразные богатые формы связи, соединения и взаимодействия с иными культурами, прежде всего с арабской. Те или иные формы такого взаимодействия наиболее зримо воплотились в испанской архитектуре. Укажем в этой связи на два ее образца, позволяющие ярко проиллюстрировать данный тезис. На наш взгляд, одним из наиболее выдающихся примеров синтеза на испано–христианской основе (но с органическим включением в целостность архитектурного ансамбля ряда арабских элементов) является Толедский собор. Ярчайшим символом иного типа взаимосвязи — симбиоза предстает знаменитый архитектурный комплекс, как правило, фигурирующий в различных изданиях под названием «Кордовская мечеть»: он олицетворяет собой неразрывное парадоксальное единство многообразных, относящихся к различным эпохам и культурам компонентов, прежде всего — здания прежней мусульманской мечети и встроенного в него католического храма.

Без опыта взаимодействия цивилизаций на Пиренейском полуострове был бы невозможен и латиноамериканский синтез. Именно качество «открытости», непосредственно основанное на христианском универсализме, а отнюдь не военные победы и факт господствующего социального положения иберийских завоевателей и их потомков в Новом свете, в решающей степени объясняет то, что ибероевропейское начало сыграло ведущую роль в процессе синтеза.

Однако, констатируя это обстоятельство, следует еще раз подчеркнуть, что католическая система ценностей отнюдь не сводилась к универсализму: в ней имелись и противоположные по своему характеру ценностные ориентации, оказавшие весьма значительное влияние на весь иберийский мир. Здесь важно отметить, что подобные ориентации опирались на определенные тенденции в самом европейском христианстве.

Когда родилась эта религия, ее основное содержание пришло в острейшее противоречие с упоминавшейся уже главной центробежной силой истории, социально–психологическим комплексом «они и мы», и многообразными идеологическими надстройками, на нем основанными. Хотя универсализм мировых религий произвел величайший переворот в духовном мире человечества, данный сдвиг не привел к исчезновению упомянутого комплекса: эта унаследованная от первобытности «окаменелость сознания» (за Л. С. Выготским) и поведения оказалась необычайно живучей, способной к воспроизведению на почве самих мировых религий, в том числе и христианства, вступая при этом в противоречие с его общечеловеческим содержанием. Претензия на монопольное владение истиной и основанная на ней нетерпимость оказались главными каналами, через которые дохристианское, мифологическое, в конечном счете — «доосевое» первобытное начало воздействовало на христианский мир.

Во всей истории христианства (как, впрочем, и остальных мировых религий) четко прослеживается борьба двух линий: представители одной из них, прямо опираясь на евангельские тексты, прежде всего — на послания апостола Павла, отстаивали мысль о том, что христианская экумена в принципе открыта всем; для сторонников другой характерно стремление обосновать тезис, в соответствии с которым нехристиане — это либо вообще нелюди (в наиболее экстремистской версии), либо, по меньшей мере, неполноценные люди, «людишки», «гомункулы», как говорил X. Хинес де Сепульведа, основной оппонент Б. де Лас Касаса.

Борьба двух линий в христианстве вспыхнула с новой силой в связи с первой полемикой о Новом свете, развернувшейся после открытия и завоевания Америки. Столкновение с необычной действительностью Нового света (о котором ничего не говорится в священных текстах авраамических религий) и реалиями конкисты привело к кризису сознания мыслящей части испанского общества, оказавшемуся в конечном счете продуктивным. Ломка прежних представлений, огромное расширение горизонтов познания мира и человека — все это привело в итоге к переходу испанской гуманистической традиции на качественно более высокий уровень развития. Этот уровень можно выразить одной фразой Б. де Лас Касаса: «Все нации мира — люди...».

Это был полный и осмысленный разрыв с принципом «они и мы», с этой «окаменелостью» сознания и поведения, в плену которой находились и подавляющее большинство конкистадоров, и идеологи конкисты типа X. Хинеса де Сепульведы. В плане рассматриваемой темы особенно важно отметить, что, прорыв Лас Касаса к идее всечеловеческого единства, осуществленная им реактуализация изначального христианского универсализма стали результатом осмысления конкретных реалий Нового света.

Несмотря на упорную борьбу гуманистических кругов, прежде всего представителей линии Лас Касаса, основные черты иберокатолического начала после поражения восстания «комунерос» в 1521 г. и особенно с наступлением эпохи контрреформации определили наличествовавшие в этом начале консервативные и реакционные тенденции. О некоторых из них уже упоминалось выше: религиозная нетерпимость и фанатизм — изнанка христианского универсализма; опасное сближение «Божьего» и «кесарева», тесная связь государства и католической церкви, нашедшая одно из главных своих проявлений в сотрудничестве государственного аппарата подавления и инквизиции. Формирование подобного альянса духовной и светской власти не могло не привести к чрезмерному усилению государства в ущерб обществу. Именно с этим обстоятельством во многом связана победа реакционной альтернативы развития Испании после 1521 г.

Характерной чертой исторического облика ибероамериканского мира (прежде всего, в испанских колониях) стало огромное разрастание бюрократического аппарата управления. Государство и на Пиренейском полуострове, и в заокеанских колониях иберийских монархий стремилось поставить под свой полный контроль не только политическую, но и экономическую сферу. Достаточно вспомнить в этой связи систему торговых монополий и запретов на производство определенных товаров в Индиях, централизованное распределение чиновничеством трудовых ресурсов (главным образом, через позаимствованную из инкского наследия систему миты) и т. п.

Одной из главных отличительных черт иберийского цивилизационного архетипа явилось вполне определенное соотношение различных подсистем социальной системы: примат политики над экономикой, политических целей (прежде всего цели сохранения существующего строя, его стабильности) над логикой экономической, хозяйственной целесообразности.

Духовная же сфера находилась под полным контролем католической церкви, в рамках которой, как уже отмечалось выше, консервативная линия в целом преобладала. Одним из главных выражений этого явилось крайне недоверчивое, более того — враждебное отношение католической иерархии к любым проявлениям самостоятельной творческой активности человеческого разума. Достаточно вспомнить в этой связи, на какую стену непонимания и настороженности натолкнулись интеллектуальное любопытство и исследовательский дух таких выдающихся представителей иберокатолического мира, как X. Инес де ла Крус и К. де Сигуэнса–и–Гонгора. Что же касается открытых ересей или запрещенных во владениях испанской и португальской монархий «подрывных» идей западного происхождения, то они подавлялись и искоренялись с помощью инквизиции.

Все это дало основание многим как в XIX, так и в XX вв. считать, что отличительной особенностью иберокатолического духа является преобладание авторитета и церковной традиции над разумом, стремление ограничить свободу выбора личности очень жесткими рамками ортодоксального католического миропонимания.

Альянс государства и церкви пытался поставить под свой контроль все стороны жизни подданных пиренейских монархий. С этим оказалась непосредственно связана такая отличительная черта иберийской традиции, как смешение частной и публичной сфер жизни, отсутствие между ними четких границ. Это вело, с одной стороны, к постоянным вторжениям государственных и церковных институтов в область частной жизни, с другой, — к тому, что у представителей иберокатолического мира укоренилась привычка рассматривать публичную сферу как нечто никому в отдельности не принадлежащее, на что, следовательно, имеют право все: первый, кто сумел отхватить какую-то часть этого общего социального пространства (например, какую-то государственную собственность), рассматривал себя в качестве ее законного владельца. По свидетельству ряда исследователей, эта черта стала одной из констант иберийского мира. К примеру, такие ученые, как аргентинец Г. О’Доннелл и бразилец Р. Да Матта, констатируют сохранение только что охарактеризованного соотношения публичной и частной сфер жизни в Бразилии вплоть до наших дней. Причем речь идет отнюдь не о периоде военной диктатуры, а об эпохе конституционного правления конца 1980‑х гг.

Смешение частного и публичного измерений общественной жизни было теснейшим образом связано с относительной (по сравнению с ведущими странами Запада) неразвитостью правовой структуры и со смешением сфер права и власти. Иными словами, иберокатолический мир вплоть до XIX в. не знал принципа разделения властей. Впрочем, здесь необходима оговорка.

Как справедливо отмечали многие исследователи, в том числе латиноамериканские мыслители, отличительная особенность политического строя испанских колоний состояла в том, что он представлял собой сознательно сконструированную испанской короной систему соперничающих центров власти, ни один из которых не обладал всей полнотой властных полномочий. Так, судебные органы, аудиенции, были независимы от вице–королей. В принципе, здесь можно увидеть некую первичную предпосылку движения в направлении признания в будущем принципа разделения властей. Но не более того: нельзя забывать, что и вице–короли, и аудиенции в Индиях были лишь различными представителями одной власти — королевской. На самом высоком уровне принятия решений тот, кто имел власть, устанавливал и законы. Эта колониальная традиция совмещения сферы власти и сферы права воспроизвелась после Войны за независимость в деятельности латиноамериканских каудильо, воплощавших на подвластных им территориях и власть, и закон.

Поскольку закон в подавляющем большинстве случаев прямо и непосредственно служил власть предержащим, а опирающееся на соответствующее громоздкое законодательство бюрократическое регулирование всех сторон жизни связывало человека по рукам и ногам, как-то проявить свою инициативу личность могла лишь в обход официально установленных законов и норм. В связи с этим во многих слоях населения ибероамериканских обществ, прежде всего в социальных низах, укоренилось недоверчивое, отчужденное отношение к законности и праву вообще. Даже в тех случаях, когда люди не шли на прямое столкновение с существующими порядками, установленные официально юридические нормы воспринимались зачастую как нечто, допускающее интерпретацию с «точностью до наоборот».

Так, характерной чертой повседневной жизни в американских колониях Испании стало такое отношение к закону, которое может быть выражено с помощью известной формулы: «Повинуюсь, но не исполняю». Многие исследователи прослеживают сохранение подобного отношения к правовой сфере в латиноамериканских странах вплоть до наших дней. Причем с особой силой этот феномен проявляется в рамках т. наз. неформального сектора.

Слабость сферы права обусловила восприятие его как чего-то сугубо вторичного по сравнению с политическими целями, формулируемыми государством. Эта характеристика иберийской политической культуры, в том числе и в ее колониальном варианте, воспроизвелась и после достижения странами региона независимости. Приведем в этой связи некоторые характерные высказывания выдающегося государственного деятеля Чили Д. Порталеса.

Пожалуй, самая типичная черта его мировоззрения — выдвижение в качестве приоритетной ценности порядка. Демократия признается им лишь постольку, поскольку способна подобный порядок обеспечить. Свободой же, в том числе индивидуальной, как и правовыми гарантиями, можно и нужно жертвовать во имя сохранения стабильности общества. По словам Д. Порталеса, законы законами, а эту дамочку по имени Конституция приходится насиловать, когда обстоятельства к тому вынуждают. Да и какая в том беда, коль скоро в первый же год с этой барышней такое уже не раз приключалось из–за ее полнейшей никчемности. Для Д. Порталеса закон воплощен в правиле: «Судить честно и беспристрастно — вот и весь закон».

Не случайно именно эту сторону мировоззрения Д. Порталеса в первую очередь акцентировали идеологи режима А. Пиночета после сентябрьского переворота 1973 г. При этом они (как, впрочем, и сторонники всех диктатур как XIX, так и XX вв. в странах Ибероамерики) опирались на вполне определенные авторитарные характеристики иберокатолического наследия.

В рамки этой авторитарной традиции вписываются также и очень характерные для иберийского мира корпоративизм и жесткое иерархическое деление общества. Пожалуй, наиболее полное выражение данная тенденция получила в той системе иерархии разных социально–этнических групп, которая была создана в испанских колониях в Америке. Принципом, положенным в основу этой системы, была степень близости к «чистокровным испанцам (португальцам)», занимавшим верхушку общественной пирамиды. При этом учитывались не столько чисто расовые признаки, сколько принадлежность к кругу «старых христиан», ряд поколений предков которых являлись правоверными католиками. В данном случае мы сталкиваемся с классическим примером извращения и, по существу, превращения в собственную противоположность универсалистского импульса христианства.

Хотя жесткая иерархическая система колониального общества была, казалось бы, сметена в ходе революционных движений XIX в., страны Латинской Америки прошли длительный путь демократического развития в XIX–XX вв., черты жесткой иерархичности, противоположные по сути своей правовому эгалитаризму западной традиции, многие исследователи прослеживают и в Испанской Америке, и в Бразилии до настоящего времени.

На традиции (отнюдь не умершие) средневекового иберокатолического корпоративизма, бесспорно, опирались и создатели корпоративно–фашистских режимов XX в. в Испании и Португалии, и те, кто пытался осуществить корпоративистские эксперименты на латиноамериканской почве («Новое государство» Ж. Варгаса в Бразилии, перонистский корпоративизм и корпоративистские эксперименты Онганиа в Аргентине, отчетливо проявившиеся, особенно на ранних стадиях существования военной диктатуры, корпоративистские тенденции пиночетовского режима в Чили и др.), хотя по своему конкретному социальному содержанию все эти исторические разновидности авторитарно–корпоративного порядка, бесспорно, сильно отличались друг от друга. Делая такую оговорку, следует в то же время признать, что главный лозунг правокатолических националистов XX в. «Порядок и иерархия» непосредственно воспроизводит иерархию ценностей колониального периода истории Ибероамерики.

Все только что перечисленные черты иберийского культурно–цивилизационного архетипа (авторитаризм, корпоративизм, неразличение публичной и частной сфер жизни, преобладание государства над обществом, в частности, традиция государственного контроля над экономикой, господство католической ортодоксии в духовной сфере) теснейшим образом взаимосвязаны и взаимообусловлены. В своей совокупности они составляют некое единство, которое может быть условно охарактеризовано как «иберокатолический авторитарный комплекс». Комплекс этот господствовал на протяжении колониального периода, в значительной степени сохранился после завоевания независимости и (в ряде своих основных характеристик) воспроизвелся в политической, социальной, экономической и духовной жизни стран региона в XX в.

Есть, бесспорно, самые серьезные основания говорить о глубокой укорененности основных черт «авторитарного комплекса» в социальном генотипе иберийского мира. Основываясь на этом в принципе вполне справедливом выводе, ряд американских ученых полностью отождествил иберийское начало с охарактеризованным комплексом, и вывел заключение, что именно иберийское наследие является главным препятствием на пути модернизации в Латинской Америке.

Признавая частичную правомерность подобного хода рассуждений, следует в то же время подчеркнуть, что в данном случае мы сталкиваемся с абсолютизацией одной из сторон иберийского феномена. С подобной абсолютизацией нельзя согласиться — прежде всего потому, что содержание пиренейского «социального генотипа» отнюдь не сводится, как это уже было показано, к «авторитарному комплексу». Последний находился и находится в вопиющем противоречии с теми восходящими к «осевой» традиции особенностями иберокатолического начала, которые как раз и позволили ему породить в результате процесса культурного синтеза новый человеческий мир. Хотя о них упоминалось, перечислим эти особенности еще раз, чтобы в полной мере проиллюстрировать противоречивость иберийской составляющей процесса межцивилизационного взаимодействия в Латинской Америке: универсализм, открытость, комплекс представлений об относительности и вторичности ценности власти, о подотчетности правителей высшему, сакральному порядку бытия и необходимости обязательной легитимации их власти, ярко выраженная тенденция к личной независимости индивида и основанная на ней демократическая традиция, пробивавшая себе дорогу вопреки корпоративистским ограничениям, королевскому деспотизму и бюрократическому произволу.

Одним из главных недостатков упомянутых западных теорий, авторы которых рассматривают проблему иберийской традиции в Латинской Америке, — трактовка этой традиции как чего-то застывшего, не подверженного сколько-нибудь существенным изменениям. Между тем, названная традиция — это сложная модифицирующаяся система, на протяжении своего развития вбиравшая в себя достижения других народов.

Уже в эпоху Ренессанса происходило активное заимствование элементов духовного опыта стран Европы. Испанские гуманисты поддерживали, как известно, тесные связи с Эразмом Роттердамским. X. Инес де ла Крус и К. де Сигуэнса–и–Гонгора активно интересовались учением Декарта, а также достижениями экспериментальной физики и астрономии. С наступлением эпохи Просвещения новации западного происхождения стали оказывать все более мощное воздействие на иберийский мир. Главными из этих новаций стали политическая демократия и гражданское общество. В конце XVIII–XIX вв. начался очень сложный и трудный процесс их усвоения латиноамериканской «почвой». Причем, если в начале позапрошлого столетия традиция политической демократии (в ее зрелом виде) еще не была ибероамериканской политической традицией, то на протяжении XIX–XX вв. она (несмотря на все возможные оговорки о слабости институтов представительной демократии и структур гражданского общества в регионе) стала таковой.

С течением времени менялся конкретный социальный облик носителей иберийского начала. Если еще в начале и в середине XIX в. основными социальными типами, воплощавшими это начало, были главным образом помещики–латифундисты (в Бразилии, соответственно, владельцы рабовладельческих плантаций) и традиционные купцы испанского и португальского происхождения, то с конца позапрошлого столетия, в связи с массовой эмиграцией за океан представителей иберийских этносов, значительный вес приобретают (главным образом в «переселенческих» странах) представители «среднего класса» — выходцы с Пиренейского полуострова. Испанские трудящиеся, представители пролетариата, переселившиеся за океан, способствовали возникновению и развитию рабочего движения. Появление рабочих организаций, партий и профсоюзов и деятельность их создателей, в том числе испанцев и португальцев, способствовали обогащению политической культуры стран Латинской Америки, становлению гражданского общества.

В результате развития процесса культурного синтеза в XVIII–XIX вв. сложилась ибероамериканская основа целостности большинства формирующихся латиноамериканских наций, генетически связанных с народами Пиренейского полуострова. То, что подобная основа — историческая реальность, со всей очевидностью выявилось в последней трети XIX — начале XX в., когда она сумела сохраниться в условиях массовой европейской иммиграции. Это нашло свое отражение прежде всего в сохранении в качестве национального испанского (в Бразилии — португальского) языка, а также основных черт духовной культуры и самосознания, сложившихся ранее. Во втором–третьем поколениях иммигранты из Европы в странах Испанской Америки в большинстве случаев ассимилировались испаноязычным этносом.

Хотя этнический процесс в Бразилии пошел несколько более сложным, зигзагообразным путем, в принципе и здесь превалирующей оказалась тенденция к сохранению португалоязычной основы как главной базы формирования целостности бразильской нации. Как справедливо отмечают многие исследователи, и в наши дни испанский (в Бразилии — португальский) язык и католическая в своих наиболее глубоких проявлениях культура — наиболее очевидные повседневные свидетельства жизненности «иберийского присутствия» в Латинской Америке, его глубокой укорененности в странах региона.

Не случайно многие выдающиеся мыслители Латинской Америки конца XIX — начала XX вв. (здесь можно проследить линию преемственности, ведущую от X. Марти и X. Э. Родо к X. Васконселосу, М. Угарте, П. Энрикесу Уренье, А. Рейесу, М. Брисеньо Ирагорри) утверждали значимость иберийского наследия как решающего (или, во всяком случае, одного из решающих) фактора формирования латиноамериканской идентичности. При этом, что особенно характерно, отстаивалась ценность испанской и португальской традиций не самих по себе, взятых изолированно, а именно как важнейших участников процесса синтеза культур. Среди латиноамериканских мыслителей XX в. с наибольшей ясностью и силой эту тенденцию в трактовке «иберийской проблемы» выразили X. Васконселос с его концепцией «космической расы», П. Энрикес Уренья, М. Брисеньо Ирагорри, Л. Сеа.

В XX в. резко обострилась борьба противоположных по своей социальной сути составляющих иберокатолического начала. Пожалуй, кульминационным пунктом этой борьбы явилась гражданская война в Испании в 1930‑е гг. Прогрессивные, демократические силы Латинской Америки активно опирались на демократическую испанскую (главным образом) и португальскую традицию. Главным же ориентиром для наиболее консервативных и реакционных сил региона на долгие годы стали корпоративно–фашистские режимы Франко и Салазара.

Новый этап в развитии иберийского мира начался во второй половине 1970‑х — начале 1980‑х гг. после падения франкистского режима в Испании и ряда правоавторитарных режимов в Латинской Америке, португальской революции и перехода к демократическому правлению как обеих стран Пиренейского полуострова, так и крупнейших государств региона к югу от Рио–Гранде.

В наше время уже никак нельзя утверждать, что единственными постоянными определяющими чертами иберийского начала являются авторитаризм, корпоративизм, консерватизм и т. п. — все то, что было обозначено выше как «иберокатолический авторитарный комплекс». Сами реалии политической и социальной жизни убедительно подтверждают, что демократические ценности укоренились как на Пиренейском полуострове, так и в Латинской Америке. Вместе с тем это отнюдь не означает, что противоположные им ценностные ориентации исчезли: иберийская составляющая цивилизационного кода Латинской Америки и в наше время сохраняет свою противоречивость.

Эта противоречивость проявляется не только в восприятии идей и институтов политической демократии, но и по отношению ко всему комплексу ценностей модернизации. Когда Испания и Португалия, а затем и их колонии в Новом свете познакомились в XVII–XVIII вв. с этими ценностями, последние представляли собой для иберийского мира нововведения западного происхождения, не выросшие органически из его собственной социокультурной почвы и, следовательно, первоначально чуждые ему. Проблема постепенного, крайне сложного восприятия ценностей модернизации Ибероамерикой предстает как проблема ее взаимодействия с собственно западной традицией, сформировавшейся в главных центрах «фаустовской» цивилизации.

Таким образом, цивилизационное лицо Латинской Америки и Карибского бассейна вполне вписывается в общечеловеческую структуру и схему мировой цивилизации, имея при этом свою цивилизационную специфику и оригинальные особенности.

Латиноамериканская цивилизация XIX–XX вв. (В. Г. Космина)

Война за независимость началась в 1810 г., когда Испания была оккупирована наполеоновской Францией, и после неоднократных успехов и поражений сепаратистов завершилась их окончательной победой в 1824 г.[612] Помощь колониям финансами, оружием, снаряжением, а то и солдатами поступала от западных стран, главным образом от Англии.

Воевали против испанских войск многочисленные отряды во главе с разнообразными каудильо (предводителями), преимущественно из числа креольской верхушки. Но главные победы были достигнуты крупными боеспособными армиями, которые удалось создать на севере южноамериканского континента Симону Боливару, а на юге — Хосе де Сан–Мартину. Однако разногласия между двумя лидерами, интересы и амбиции местной креольской олигархии, отсутствие в колониальные времена тесных связей между отдельными регионами (Испания их внешние связи замыкала на себе) не позволили в освободившейся Испанской Америке создать единое независимое государство. Возникло 15 отдельных государств[613], между которыми то и дело разгорались пограничные войны. А внутри многих из них местные олигархические кланы и каудильо вели упорную борьбу за федерализацию, сопровождавшуюся гражданскими войнами.

Итак, с 1820‑х гг. Латинская Америка, как вскоре стали называть этот говорящий на романских языках регион, начала свое самостоятельное существование. Но, как и следовало ожидать, освобождение от испанского колониального владычества не обернулось революционным изменением самого характера власти. Вакуум, образовавшийся после устранения прежней государственной власти патримониального типа, быстро был заполнен такой же по характеру властью креольских кабильдо или «американизированных» управленческих структур бывшей метрополии.

Еще в 1811 г. А. Нариньо в издававшейся им газете «Багатела» с горечью писал: «Мы ничуть не продвинулись вперед, мы сменили хозяев, но не условия. Те же законы, то же правительство с некоторой видимостью свободы, но, в сущности, с теми же пороками; те же преграды и произвол в судейской администрации; те же оковы в торговле, те же трудности с ресурсами, те же титулы, чины, привилегии и донкихотство у власть предержащих. Одним словом, мы завоевали нашу свободу для того, чтобы вернуться к старому»[614]. А современный мексиканский мыслитель О. Пас замечает: «...Наша революция должна рассматриваться не как начало современной эры, а как момент распада испанской империи на части. Первая глава нашей истории — это история расчленения, а не рождения. Наше начало — отрицание, слом, дезинтеграция»[615].

Для придания новой власти «современного», «цивилизованного» вида вводились конституции, законодательство, те или иные государственные институты, которые копировались («имитировались», по Л. Сеа[616]) с демократических систем США и, отчасти, Англии. Были «позаимствованы» посты президентов, двухпалатные парламенты, территориально–административное деление и даже названия государств, например, Мексиканские Соединенные Штаты.

Но в США эти институты действительно были наполнены демократизмом. Он проистекал из политической активности массы индивидов–протестантов, которые, стремясь к максимальному успеху в своей деятельности, воспринимали государственную власть как инструмент по обеспечению условий для этого успеха. А в Латинской Америке, где отношения между патримониальной властью и массой населения традиционно строились на началах патернализма, народ безропотно подчинился новой, «демократической», власти, по привычке уповая на ее «добрую волю». Да и католицизм освящал эту старую–новую иерархическую общественную структуру, в которой каждый человек и социальная группа якобы служат цели высшего, универсального порядка.

Обладание этой неподконтрольной обществу и сохранявшей патримониальный характер властью сулило неограниченный доступ к ресурсам, а потому стало предметом острой схватки разных олигархических групп. Чтобы представить свои претензии в «респектабельном» виде, они активно использовали заимствованные на Западе идеологии.

Старая креольская аристократия из числа крупнейших латифундистов и шахтовладельцев выступала поклонницей консерватизма и свою борьбу за власть, укрепление централизованного государства и даже введение монархии обосновывала необходимостью заботы о «простом народе» и сохранении христианской морали. Группы предпринимателей и коммерсантов, быстро богатевших на торговле с Англией, объявляли себя либералами, защитниками фритредерства, политической свободы и федерализма. Группы военных, сохранявших влияние со времен войны за независимость, обещали объединить общество и «навести порядок», чтобы защитить его свободу. Народ же, отмечают мексиканские авторы, составлял «массу, которая подо всем этим клокотала и готова была подчиниться любому хозяину с любой идеологией, лишь бы только выжить в этом мире, где ее безжалостно душили олигархии, принуждавшие участвовать в их борьбе»[617].

Но в таком случае в Латинской Америке и не могло быть привычной для Запада борьбы идеологий, борьбы за власть социальных групп и их партий. Хотя партии имелись, важнейшим средством формирования политической власти и частичного воздействия на нее снизу являлся каудильизм — традиция объединения групп людей вокруг сильного и влиятельного лидера в надежде обретения его покровительства и продвижения вслед за ним по общественной иерархической лестнице.

Такими каудильо выступали пользовавшиеся неограниченной властью и авторитетом в возглавлявшихся ими группировках руководители вооруженных отрядов, богатые и влиятельные в регионе, партии, государстве политические вожди, обычно выдвиженцы местной олигархии. За них преданно голосовали на выборах, от них надеялись получить материальное вспомоществование. Каудильизм явился важным элементом политической и даже социальной организации общества. Таков был результат «пересадки» западной демократии в общество, где среди населения господствовала наивно–патриархальная вера в заступничество власти и избранных личностей, а в политике традиционно преобладали семейные и земляческие связи.

Да и сама иерархическая социальная структура общества мало изменилась по сравнению с колониальными временами, хотя и были все социальные и расовые группы законодательно уравнены в правах, а рабство везде, кроме Бразилии, запрещено. Разве что в составе высшего привилегированного класса место испанцев заняла креольская верхушка, и в него стали допускаться представители «цветных», в первую очередь метисы. Поэтому социально–политический феномен каудильизма способствовал и сохранению патримониального характера власти, и концентрации в одних руках власти и собственности. В испаноязычных странах и в Бразилии самый широкий доступ к власти имели крупные плантаторы, земле — и шахтовладельцы. Зависимые от них крестьяне и рабочие послушно голосовали на выборах за тех кандидатов, которых для защиты собственных интересов «назначали» их хозяева[618].

Нечто подобное происходило и с индейскими общинами. На их судьбе весьма противоречиво сказались достижение бывшими колониями независимости и введение нового, либерального, законодательства. С одной стороны, индейцы получили равные с белыми права, включая право голоса. Но с другой, — лишились государственной зашиты своих земель (в «ресгуардос»), которые правдами и неправдами стали прибирать к рукам латифундисты (не случайно в годы войны за независимость многие индейцы воевали на стороне испанцев). Теперь эти крестьяне оказались в полной зависимости у новых собственников земли и за небольшие уступки с их стороны на выборах всегда отдавали голоса за их ставленников[619].

В условиях общей слабости государственных структур каудильизм явился и действенным средством решения вопросов собственности. Многие каудильо имевшиеся в их распоряжении вооруженные отряды использовали как для охраны своих земельных владений, так и для силового захвата чужих или изгнания с земли крестьян–обшинников. Одновременно буйным цветом расцвел «бандолеризм» (т. е. разбой). Шайки бандолеро просто терроризировали население грабежами и разбойными нападениями на скотоводческие фермы и поместья, на населенные пункты.

Свою долю во власти–собственности приобретали и весьма самостоятельные в действиях командиры армейских подразделений, которые накапливали богатство и политическое влияние благодаря участию в гражданских войнах и защите поместий от бандолеро и различных каудильо[620]. Этот «милитаризм», равно как бандолеризм и каудильизм, являлся закономерным следствием длительной войны за независимость, когда выросло целое поколение участников освободительных армий и отрядов, умевших только воевать и привыкших жить за счет «военной добычи».

Однако период «неорганичной демократии», как называют его латиноамериканские историки, продолжался лишь до тех пор, пока западные страны, прежде всего Англия, сохраняли (и развивали) традиционные торгово–экономические связи со странами Латинской Америки. Ситуация стала быстро меняться, когда Англия в середине XIX в. завершила промышленный переворот и превратилась в «мастерскую мира». Теперь она нуждалась в огромных по объему поставках сырья для промышленности и одновременно — рынках сбыта этой продукции.

Экономика Латинской Америки стала во всевозрастающих масштабах интегрироваться в мировой капиталистический рынок, где доминировала Англия, а в XX в. — США. При этом производство ускоренно расширялось лишь в отдельных отраслях, связанных с природной спецификой стран, как–то: наиболее высокая урожайность конкретных сельскохозяйственных культур, богатство земельных недр на те или иные полезные ископаемые. На Западе и в Латинской Америке получила распространение доктрина «сравнительных преимуществ». Она сулила успехи в «догоняющем развитии» стран региона благодаря получению повышенного дохода от «природной ренты» и неуклонному росту спроса на сырье в «центре» мировой экономики[621].

Для Латинской Америки ее интеграция в мировой рынок имела те последствия, что тормозилось развитие собственной обрабатывающей промышленности и закреплялся монокультурный характер экономики, поскольку вокруг производства и экспорта одного–двух видов продукции создавалась вся хозяйственная инфраструктура. Так, Аргентина стала крупнейшим экспортером мяса, а затем пшеницы, Уругвай — шерсти и мяса, Куба — сахара, Бразилия и Колумбия — кофе, страны Центральной Америки и Эквадор — цитрусовых.

Монопроизводящий характер экономика приобрела и в странах, богатых на залежи полезных ископаемых. Боливия специализировалась на добыче и экспорте олова, Чили — меди и селитры, Перу — цветных металлов, Венесуэла и Мексика — нефти. Высокодоходные отрасли концентрировались в руках узких групп агро — и горноэкспортной олигархии. Они же контролировали транспортную, финансовую и торговую системы, включая торговлю промышленными товарами, закупавшимися за рубежом на вырученные от экспорта средства. Кроме того, в сырьевые отрасли хлынул поток прямых иностранных инвестиций, в основном английских.

Изменения в экономике не замедлили сказаться на политической жизни латиноамериканских стран. Наступил период т. наз. унифицирующих диктатур. Олигархия и иностранный капитал, за которым стояли западные государства, категорически потребовали «порядка» и безопасности капиталовложений и ради этого не поскупились на помощь центральным правительствам. Президенты–генералы открыто пренебрегали конституциями, прибегали к диктаторским методам управления и кровавым расправам, но решительно подавили бандолеризм, местный каудильизм и федерализм. Главной их опорой стали профессиональные армии, реорганизованные и перевооруженные, обученные с помощью западноевропейских инструкторов[622].

Патримониальные режимы таких общенациональных каудильо, учитывая новые требования мирового рынка, иногда способствовали некоторой модернизации общества, в частности, путем создания системы образования. Но сами они, как, к примеру, диктатура П. Диаса в Мексике, по мнению исследователей, мало отличались от колониальных режимов, а в обществах по-прежнему сохранялись социальная структура и психология, характерные для XVI в.[623] В той же Мексике система власти претерпела изменения лишь в результате революции 1910–1917 гг., свергнувшей диктатуру Диаса.

В ряде стран неоднократно сменяли друг друга диктатуры и либеральные правительства, тоже обычно контролировавшиеся олигархией. С целью ускорить экономическое развитие («по европейскому образцу») Аргентина и Бразилия, в которой в конце XIX в. была провозглашена республика и отменено рабство, стали всемерно поощрять иммиграцию из Европы.

В течение первого столетия независимого развития латиноамериканские государства политически и экономически достаточно окрепли. При этом общества сохранили сформировавшийся ранее собственный цивилизационный комплекс, заключавшийся в особых принципах («родимых чертах») их политической, социальной и экономической организации. Они напрямую и все более прочно интегрировались в мировой рынок, диктовавший свои условия, а потому подвергались неизбежной модернизации. Но модернизировались они, а точнее приспосабливались к «вестернизации» и «европеизации», тоже по-своему — используя старые традиции и принципы, свидетельством чего было широкое распространение каудильизма (в Бразилии — коронелизма[624]).

А как же развивалась в новых условиях духовная культура, являющаяся важнейшей составной частью любого цивилизационного комплекса и специфическим (внешним) выразителем его внутреннего состояния? На мировоззрении белого населения по-прежнему сказывалась двойственность (европейско–американская) его культурной самоидентификации. В соединении с горячим желанием поскорее войти в число «цивилизованных» стран мира она стимулировала тягу к тотальной «европеизации» латиноамериканских обществ. После длительной войны с Испанией речь, естественно, уже не шла о сближении с «материнской» культурой.

Как ни призывал венесуэльский просветитель А. Бельо свято хранить «испанское культурное наследие, которое является также и американским»[625], к мыслителю мало кто прислушивался, за исключением разве что убежденных консерваторов. Восхищенные взоры были обращены к Англии и Франции[626]. Первая привлекала техническим прогрессом и растущей экономической мощью, а вторая — производством предметов роскоши, образом жизни, достижениями в развитии общественной мысли и искусства. Пароходы уже преодолевали Атлантику всего за две недели. И в Америку в огромных количествах доставлялась научная и художественная литература, которой комплектовались огромные библиотеки, а также журналы и газеты, имевшие многочисленных подписчиков. Париж стал настоящей духовной столицей для латиноамериканских интеллектуалов, старавшихся посетить его при первой же возможности. А латиноамериканские газеты пестрели объявлениями о «поступивших только что из Европы» разнообразных товарах: одежде, шляпах, винах, духах, посуде, мебели и т. п.[627]?

В латиноамериканской общественной мысли XIX в. это увлечение «европеизацией» сопровождалось попытками отринуть всю прошлую историю и культуру региона как олицетворение «варварства». Аргентинский писатель Д. Ф. Сармьенто так и сформулировал свое кредо: «Цивилизация против варварства!». Став в 1868 г. президентом страны, он настойчиво внедрял европейскую систему образования, строил школы и библиотеки, положил начало массовому привлечению иммигрантов из Европы и одновременно вел истребительную войну против индейцев, намереваясь отдать занятые ими земли под пастбища.

Надо сказать, что индейцев и их культуру унижали и оскорбляли в книгах и периодической печати во многих странах региона. Их «обвиняли» в неприятии христианства и частной собственности, отсутствии предприимчивости и трудолюбия, обосновывая этим «оправданность» изгнания их с земель. И лишь изредка индейцы поднимали восстания, чтобы защитить свои права. В целом же индейская культура в XIX в. подверглась ударам и маргинализации, сравнимым лишь с первыми веками колониализма[628].

Но означало ли такое «цивилизаторство» и подражание Западу, что латиноамериканская культура оторвалась от своего цивилизационного основания и на самом деле (вслед за экономикой) интегрировалась с культурой Запада? Безусловно, нет. Собственно, попытка «европеизации», как проект на будущее, как раз указывает на признание и осознание этой культурой своей особости, отличительности от европейской культуры, пусть даже обозначавшейся отдельными авторами уничижительным термином «варварство». Тогда еще не делались попытки раскрыть смысл этой «особости», поскольку для этого требуется если не апологетическая, то хотя бы «нейтральная» оценка самой культуры. Однако можно говорить о появлении одного из идефиксов в самоидентификации латиноамериканской культуры. Вместе с государственной консолидацией обществ это свидетельствовало о процессе самоутверждения Латиноамериканской цивилизации. Он заметно ускорился в XX веке.

Включение латиноамериканских стран в мировой рынок на условиях аграрно–сырьевой специализации и монокультурности действительно принесло им немало выгод. Общий ВВП стран региона увеличился с 27,9 млрд долл, в 1870 г. до 121,7 млрд долл, в 1913 г., а в расчете на душу населения — с 698 долл, до 1511 долл, (в Аргентине — до 3797 долл.)[629]. Однако ситуация коренным образом изменилась в период мирового экономического кризиса 1929–1933 гг., когда троекратное падение объемов экспорта оставило латиноамериканские страны и без финансов, и без иностранных промышленных товаров. Было подорвано влияние в обществе практически всех тогдашних режимов — как либеральных, так и диктаторских. Большинство из них в 1930‑е гг. было свергнуто, как правило, с участием пришедших в движение народных масс, преимущественно городских слоев.

Кризис подвел черту под прежним олигархическим этапом в развитии экономики стран континента и соответствующими формами правления. Требовались глубокая переориентация экономической стратегии, преодоление зависимости региона от западных импортеров сырья и продовольствия, переход к самостоятельному производству промышленных товаров. Решение этих задач было не под силу старой олигархии и не отвечало ее интересам. При общей же слабости национальной буржуазии и почти полном отсутствии гражданского общества (несмотря на наличие в ряде стран всеобщего избирательного права, профсоюзного и демократического движений и пр.) патерналистскую заботу об этом должно было взять на себя государство. Активное вмешательство в экономические и социальные вопросы демонстрировали тогда и другие государства — и тоталитарные, и демократические. В его необходимости убеждала и влиятельная в то время теория Дж. М. Кейнса.

В условиях Латинской Америки проводимые преобразования требовали обновления самого государства. Оно должно было искать поддержку одновременно у национальной буржуазии, средних слоев, рабочих, других социальных групп и иметь для этого интегрирующую общество идеологию. Такой идеологией мог стать лишь национализм в той или иной его разновидности. Но в любом варианте он неминуемо противопоставлял латиноамериканские нации внешним силам и этим объективно способствовал сближению разных социально–культурно–расовых групп, а значит — консолидации структурных компонентов Латиноамериканской цивилизации.

В 1930–40‑е гг. многие государства взяли курс на импортозамещающую индустриализацию. В создавшихся условиях лишь он позволял обеспечить «догоняющее развитие». Однако его реализация была крайне осложнена трудностями объективного и субъективного свойства — ограниченностью ресурсов и ростом протестной активности масс, требовавших от патерналистской власти неотложного решения социальных проблем. Поэтому национал–реформ истские правительства надолго удерживались у власти лишь в государствах, имевших большие поступления от экспорта нефти (Мексика, Венесуэла). А в условиях политической нестабильности обычно устанавливала свою диктатуру армия, остававшаяся едва ли не самым устойчивым изо всех государственных институтов. Только за 1945–1970 гг. в регионе произошло 75(!) военных переворотов.

Но также появилась разновидность режимов, способных аккумулировать социально–политическую активность совершенно разных социальных групп. Эти режимы основывались на популизме — идеологии и практике массовых («народных») националистических движений, руководимых общепризнанным вождем и предназначенных для мобилизации населения в поддержку его политической власти. По сути, это было новое издание каудильизма, приспособленного к условиям XX в. Отсутствие у массы людей индивидуалистических ценностей, непосредственность восприятия человеком мира и своего места в нем, господство корпоративистских, патерналистских и авторитаристских традиций делали латиноамериканское общество весьма восприимчивым к популистским призывам быстро покончить с экономической отсталостью и социальной несправедливостью. Сыграл свою роль и пример тоталитарных государств в Европе, также прибегавших к популистским методам.

«Классические» популистские режимы Ж. Варгаса в Бразилии (1930–1945 и 1951–1954) и X. Д. Перона в Аргентине (1946–1955) опирались на поддержку профсоюзов и легко удовлетворяли их требования, пытаясь сочетать решение экономических и социальных проблем. В управлении обществом они применяли издавна известные Латиноамериканской цивилизации методы корпоративизма и «бескомпромиссного патернализма», т. е. прямого диктата. Популизм стал свойственен весьма многим режимам и движениям в Латинской Америке.

Политика импортозамещающей индустриализации позволила несколько повысить темпы роста экономики и увеличить в структуре производства долю обрабатывающей промышленности. Но экономическая зависимость от США и других стран Запада не уменьшилась, а даже увеличилась, переместившись в сферу импорта оборудования для индустрии. Кроме того, США, считавшие Латинскую Америку своей «вотчиной», откровенно поддерживали правые военные диктатуры и олигархические режимы, вводили экономические санкции против национал–реформистских правительств, ограничивавших деятельность американских компаний.

Поэтому нараставший социальный протест и борьба против диктатур неизбежно приобретали антиамериканское («антиимпериалистическое») звучание, что особенно проявилось в революции на Кубе. Ее победа и последующая радикализация (когда популистский режим Ф. Кастро начала поддерживать Москва) дали толчок повстанческим движениям на всем континенте. Ответом на него стало установление в 1960–70‑е гг. правых военных диктатур едва ли не во всех странах региона. Правоавторитарные режимы с помощью жестокого террора подавили очаги партизанской борьбы и забастовочное движение рабочих. Но в экономике лишь военные Бразилии и Чили сумели добиться ощутимых сдвигов. Большинство же стран региона не достигло впечатляющих успехов ни в импортозамещающей, ни в экспорториентированной индустриализации, предпринятой в 1970‑е годы.

Ничуть не уменьшилась и зависимость Латинской Америки от «центра» мировой экономики, представленного США, другими западными странами, крупнейшими международными компаниями и финансовыми организациями. Теперь она остро проявилась в сфере новых технологий и огромнейшей внешней задолженности. Круг замкнулся: вся предыдущая экономическая стратегия, опиравшаяся на общее государственное регулирование и развитие госсектора, натолкнулась на непреодолимые проблемы, порожденные и ею самою, и — еще больше — внешними, неподвластными этим государствам силами и обстоятельствами.

В 1980‑е гг. внешние кредиторы (МВФ, МБРР и др.), надеясь вернуть долги, потребовали полной либерализации экономики и обусловили этим предоставление новых займов. Началось реформирование экономик по неолиберальному сценарию. Сокращались бюджетные расходы на социальные нужды, содержание госсектора и аппарата управления. Приватизировались предприятия госсектора. Государственное вмешательство в экономику было резко ограничено, а иностранному капиталу предоставлены большие льготы. В 1990‑х гг. латиноамериканские страны согласились с предложением международных кредиторов и правительства США значительно ускорить реформирование экономик («Вашингтонский консенсус»), и рыночные реформы приобрели обвальный характер[630].

Ослабление роли государства в экономической жизни общества делало и вмешательство армии в политику излишним. Отошло время военных диктатур. К началу 1990‑х гг. военные повсеместно передали власть гражданским. Последним это сделал в марте 1990 г. чилийский диктатор А. Пиночет.

Период с 1930 до начала 1980‑х гг. был, пожалуй, наиболее плодотворным для Латинской Америки и в социально–экономическом, и в цивилизационном ее развитии. Государство в целом сохраняло свой патримониальный характер, но его активная роль в решении экономических, социальных и культурных проблем позволила заметно сбалансировать развитие общества в этих областях[631]. Несколько выровнялась структура производства, повысился уровень жизни беднейших слоев населения, возросли грамотность населения и общая социальная активность различных этнорасовых групп.

По сравнению с XIX в. заметно изменился общественный статус индейского населения. После Мексиканской революции, в победе которой крестьянские армии сыграли выдающуюся роль, общество хотя бы частично повернулось лицом к его проблемам. В Мексике и ряде других «индейских» стран с 1930‑х гг. проводились аграрные реформы, сопровождавшиеся возвращением индейским общинам части некогда отнятых у них земель. Индейским селениям целенаправленно оказывалась государственная помощь в решении вопросов образования, здравоохранения, сохранения культурного достояния и т. п.

Однако примечательно, что и более высокая степень вовлечения общин в жизнь современного латиноамериканского общества не заставила их отказаться от прежнего образа жизни. Как свидетельствуют результаты социологических и культурологических исследований, в индейских общинах сохраняются старые верования, обычаи, коллективистские традиции, известная обособленность от внешнего мира. Причем индейцам андских стран это свойственно в большей мере, чем индейцам Мексики[632]. Как видим, даже довольно высокая степень взаимной приспособленности индейских общин и инокультурного (по происхождению) государства не породила новой, синтетической, культуры.

Но если на собственно культурном уровне «метисации» не произошло (культурный код не подлежит «частичной» замене другим), то этого нельзя сказать о менталитете, который формируется под влиянием множества устойчивых факторов, включая цвет кожи и связанное с этим самосознание индивида в многорасовом социуме. В этом смысле можно говорить о «метисном» менталитете, по меньшей мере, применительно к значительной части самих метисов. А они составляют большинство населения в Мексике. Относительно же Южной Америки А. Зигфрид пишет: «В андских странах очень трудно найти различие между белым и индейцем, так же как в Бразилии между негром и индейцем, поскольку многие индейцы и негры имеют немного белой крови, и многие белые имеют немного крови индейской или негритянской, не говоря уже о комбинациях самбо». И делает вывод о сформировании в Америке, вследствие метисации, «неопределенного типа, не поддающегося какой-либо классификации»[633].

Новые тенденции в общественно–политическом и цивилизационном развитии стран Латинской Америки в XX в. оказали влияние и на философскую мысль. В противовес «проектам» XIX в. — «консервативному» (А. Бельо) и «цивилизаторскому» (Д. Ф. Сармьенто) получил разностороннее обоснование и приобрел широкую поддержку «проект самообретения». Его разработку начал еще в конце XIX в. кубинский писатель и общественный деятель X. Марти, а продолжили многие видные мыслители: уругваец X. Э. Родо, аргентинец М. Угарте, мексиканцы X. Васконселос и Л. Сеа и др.[634] Приверженцы этой концепции различным образом аргументировали неизбежность особого, самобытного пути исторического развития Латинской Америки и ее культуры, связывая его прежде всего с процессами культурной «метисации».

Идея «самообретения» целиком согласовывалась с реальными тенденциями к возрастанию целостности и самобытности Латиноамериканской цивилизации в XX в. Это проявлялось во всех сферах ее жизни, а особенно ярко — в области художественной культуры. Весь мир заговорил о самобытных латиноамериканских литературе, живописи, кино, музыке и т. д. (Д. Ривера, Д. Сикейрос, X. Борхес, А. Карпентьер, X. Картасар, Ж. Амаду, Г. Маркес, Э. Вилла–Лобас и др.).

В 1990‑е гг. Латинская Америка оказалась в совершенно новой для себя ситуации: отказ от жесткого государственного регулирования экономики совпал по времени с интенсивным продвижением процессов глобализации. Недостаточно конкурентоспособные латиноамериканские экономики оказались «один на один» с весьма агрессивным и высокоорганизованным мировым рынком. Поначалу это принесло положительные результаты, и после «потерянного десятилетия» 1980‑х гг. темпы экономического роста заметно увеличились, быстро развивалась социальная сфера (образование, здравоохранение). Экономисты и политики пребывали в эйфории и предвкушали наступление «экономического чуда», тем более, что ВВП в расчете надушу населения составлял в среднем по Латинской Америке почти треть от уровня развитых стран (хотя распределялся крайне неравномерно среди разных слоев населения).

Но уже на рубеже столетий темпы роста упали до уровня 1980‑х гг., внешняя задолженность превысила в 2003 г. астрономическую сумму в 800 млрд долл[635]., резко увеличился разрыв в доходах богатых и бедных групп населения, обострились социальные проблемы, возросла преступность. Латинскую Америку стали сотрясать социальные взрывы, громко заявили о себе индейские вооруженные движения, общества стали характеризовать апатия и социальная неудовлетворенность.

Такое изменение вектора развития общественных процессов непосредственно касается перспектив Латиноамериканской цивилизации, не имеющей, в отличие от восточных цивилизаций, собственного религиозно–культурного стержня. Настоящими испытаниями для нее становятся возросшая в последнее десятилетие гетерогенность общества и нарастающее воздействие на регион со стороны США (включая намеченное на 2005 г. создание зоны свободной торговли Америк — АЛКА).

Одни исследователи видят в этих процессах прямую угрозу идентичности и целостности Латиноамериканской цивилизационной общности[636]. Другие же считают, что и в условиях глобализации процесс укрепления культурной идентичности Латинской Америки будет продолжаться[637].

Конечно, судьба Латиноамериканской цивилизации во многом будет зависеть от того, как глобализация и процессы экономической интеграции в Западном полушарии отразятся на разрешении ее экономических и социальных проблем. Но ясно, что культурное влияние Запада в этом регионе будет возрастать. Там и сейчас постоянно увеличивается число протестантов (в 1990‑е гг. оно превысило 10% населения). Несомненно и то, что сопротивление чужому цивилизационному давлению также не исчезнет и, возможно, будет усиливаться. Очевидно, есть основания для вывода, который делает В. М. Давыдов: «Под натиском глобализации... латиноамериканская идентичность вряд ли разбредется по “национальным квартирам”. По всей видимости, будут действовать прежние (культурно–языковое родство, сходство периферийной проблематики развития) и новые факторы ее воспроизводства. Но, похоже, «золотой век» ее уже позади»[638]. Быть может, так оно и есть...

Латиноамериканская экономика в эпоху глобализации (О. Б. Шевчук)

Теперь обратим внимание на взаимосвязанные процессы интеграции Латинской Америки в систему мировой экономики, ее экономического развития и информатизации. В течение нескольких десятилетий после Второй мировой войны ее страны стремились обеспечить себе высокие темпы развития, ориентируясь натри модели, которые в определенной мере пересекались.

Первая из них была основана на экспорте сырья и сельскохозяйственной продукции в традиционной структуре мирового неэквивалентного обмена, когда взамен на сырье и товары первой обработки получали промышленную продукцию и технологии из развитых стран мира Вторая основывалась на индустриализации, благодаря которой стремились достичь замещения импортных промышленных изделий товарами собственного производства, рассчитывая на расширение защищенных протекционистскими мерами внутренних рынков. Третья модель была связана со стремлением имитировать экономические успехи азиатских «стран развития» и базировалась на стратегии, направленной на завоевание почетного места на мировом рынке за счет относительно низкой себестоимости промышленных товаров благодаря невысокому уровню оплаты труда[639].

Сначала усилия в соответствующих направлениях давали положительные результаты и к середине 1970‑х гг. темпы экономического роста ведущих стран региона были недалеки от тех, которые наблюдались у Восточной Азии. Но вскоре стала очевидной недостаточность принимаемых мер. Как утверждает М. Кастельс, первая модель деградировала еще в 1960‑х гг., вторая была исчерпана в конце 1970‑х гг., а третья (за некоторым исключением Чили) потерпела неудачу в следующем десятилетии. По мнению ученого, такие неудачи были обусловлены совмещением влияния трансформаций, происходивших в мире в условиях становления глобально–информационной экономики, при институциональной невозможности большинства латиноамериканских стран приспособиться к этим трансформациям[640].

Первая модель, демонстрирующая наиболее традиционную форму экономической зависимости, была исчерпана вследствие структурной трансформации мировой торговли, в которой увеличивалась частица энергетического сырья. В 1970 г. доля неэнергетического сырья в мировой торговле составляла лишь 16%, тогда как в Латинской Америке она превышала 48%. При этом во всех латиноамериканских странах (за исключением Бразилии) к 1980‑м гг. сырьевая продукция составляла более 50% экспорта.

При таких условиях постоянное ухудшение условий торговли сырьем, по сравнению с реализацией на мировом рынке промышленных товаров, рост производительности сельского хозяйства в наиболее развитых странах (что вело к уменьшению спроса и цены на мировом рынке) и технологические сдвиги, которые привели к замене многих традиционных сырьевых товаров новейшими синтетическими материалами, равно как и сокращение потребления металлов благодаря переработке металлолома, ставило страны Латинской Америки, зависимые от экспорта продуктов первичного сектора, в крайне невыгодную позицию в структуре мировой экономики.

Осознавая недостатки и уязвимость сельскохозяйственно–сырьевой ориентированной на экспорт экономики правительства отдельных относительно мощных латиноамериканских стран (Бразилии, Мексики, Аргентины) сделали ставку на стратегию индустриализации, направленную на замещение импорта на защищенных отечественных рынках. Это стало возможным, в особенности в 1960‑х гг., благодаря значительному притоку иностранных, в особенности из США, прямых инвестиций и роста прибыли от экспорта продукции первичных ресурсоемких секторов.

Вопреки высокой инфляции, связанной с проведением соответствующих правительственных программ, те к середине 1970‑х гг. обеспечивали в этих странах стабильное возрастание ВВП в среднем на 6,2% на год в 1965–1974 гг. и промышленного экспорта на 11,9% между 1970 и 1980 гг. По последним показателям, наиболее развитые латиноамериканские страны не намного отставали от «азиатских тигров», которые в тот же период демонстрировали рост промышленного экспорта на 15,95% в год.

Но с середины 1970‑х гг. на фоне технологической и экономической реструктуризации, происходившей в государствах мир–системного ядра, модель импортозамещающей индустриализации начала исчерпывать свои продуктивные возможности. Связано это было с резким повышением иен на энергоносители вследствие двух нефтяных кризисов (1974 и 1979), торможением внутреннего спроса из–за роста инфляции и повышения цен и, как следствие, возрастания социального напряжения и установления во многих странах военных режимов, которые, будучи, как правило, не в силах изменить ситуацию, лишь содействовали росту коррупции, не говоря уже о репрессиях и усилении социально–имущественного неравенства.

Но, наверное, наиболее существенным отрицательным фактором стала устрашающая внешняя задолженность латиноамериканских стран, правительства которых, погрязая в коррупции (как Мексика времен президентства Л. Портильйо), использовали взятые у западных, преимущественно североамериканских, банков средства на закупку вооружения (как то делали военные диктаторы Аргентины) или убыточные государственные проекты (как в Венесуэле или Боливии). На этом фоне лучше выглядела ситуация в Бразилии, где наряду с неоправданными военными затратами и коррупцией определенная часть привлекаемых средств расходовалась на развитие эффективных секторов промышленности и инфраструктуры страны.

В 1980‑х гг. большинство латиноамериканских стран уже не могло обслуживать свои долговые обязательства. Началось это с того, что Мексика в 1982 г. заявила о своей неспособности выплачивать проценты по долгам. Состояние или угроза дефолта вынудили латиноамериканские правительства обращаться за помощью к международным кредитным институтам во главе с МВФ и строго выполнять разработанные им для каждой отдельной страны предписания, что, впрочем, лишь содействовало углублению экономического кризиса[641].

Целью предложенной от лица клуба кредиторов экспертами МВФ программы реструктуризации было провозглашено подтягивание экономики латиноамериканских стран к характеристикам открытой глобальной экономики с рассчетом на то, что свободный приток иностранного капитала и либерализация внешней торговли будут содействовать росту конкурентоспособности национальных экономик, что обеспечит повышение финансовых возможностей соответствующих стран и, как следствие, погашение ими долговых обязательств. Достичь этой цели, исходя из принципов неолиберальной монетаристской экономической доктрины, надеялись, Во‑первых, средствами укрощения инфляции — благодаря резкому сокращению государственных затрат, в особенности на социальные программы, проведению политики жесткой бюджетной экономии, сужение кредита и предложения денег и снижение реальной заработной платы, и Во‑вторых, широкой приватизации предприятий государственного сектора (в особенности его наиболее доходных компаний) путем предложения их на торгах иностранному капиталу.

Как показывает мировой опыт, успешное включение стран современного мира, в частности — латиноамериканских, в глобальную экономику на основах свободной торговли возможно лишь при условиях системной технологической и организационной реструктуризации их экономик на информациональних основаниях[642]. Но технологическая модернизация требовала больших, в частности, государственных инвестиций в новейшие, прежде всего информационные, области, что было невозможно осуществить в условиях призошедшего, вопреки ожиданиям, сокращения иностранных инвестиций и навязанной МВФ политики жесткой экономии и сокращения затрат.

Результатом инициированной МВФ политики реструктуризации для Латинской Америки стали экономическая отсталость и социальный кризис. Вследствие продолжительного экономического кризиса и ухудшения торговой конъюнктуры регион был отброшен назад[643]. В 1980–1991 гг. индекс ВВП в регионе на душу населения демонстрировал отрицательные среднегодовые показатели (0,3%). Как саркастически констатирует М. Кастельс: «Разумеется, во всех странах, за исключением Бразилии, инфляция была поставлена под контроль: мертвые не шевелятся. А экономики наибольших стран Латинской Америки, если судить за показателями в перерасчете на душу населения, в течение 1980‑х годов были почти мертвыми»[644].

Определенное исключение составляли лишь Колумбия и Чили. В первом случае это объясняется тем, что именно в течение 1980‑х гг. эта страна стала центром накопления капиталов от наркоторговли благодаря производству и распространению с ее территории кокаина[645]; во втором — интенсивными иностранными инвестициями в добывающие области при политической стабильности в условиях диктатуры А. Пиночета (1974–1989), делавшей невозможной борьбу трудящихся за повышение заработной платы. И даже при таких условиях среднегодовое возрастание ВВП на душу населения во времена диктатуры не превышало 1,0%, при среднем годовом росте ВВП на 3,0%. И хотя возрастание экспорта в 1970‑х гг. в среднем в год составляло 10,4%, в следующем десятилетии оно упало наполовину (до 5,2% в среднем в год). Последнее было вызвано, прежде всего, сырьево–сельскохозяйственной и низкотехнологически–промышленной природой чилийского экспорта (медь, пищевые, в частности, рыбные продукты, продукция лесной и целлюлозной промышленности и т. п.). При этом часть ВВП, которая шла на заработную плату, упала с 42,7% в 1970 г. до 33% в 1985 г., так что реальные показатели жизненного уровня населения заметно снизились. Вследствие этого в 1987 г. 44,7% населения находилось ниже уровня бедности, а 17%‑в условиях крайней бедности[646].

И хотя благодаря возрастанию экспорта Чили в 1980‑х гг. имела лучшие экономические показатели, диктаторское правительство ничего не сделало для внедрения и развития в стране высоких технологий, которые только и были способны качественно поднять уровень промышленности. К концу правления А. Пиночета чилийская доля мирового экспорта была меньшей, чем во времена С. Альенде в начале 1970‑х гг., норма инвестиций упала ниже 18% ВВП, а инфляция в 1989 г. достигла 30%[647].

Вопреки промышленной стагнации большинства латиноамериканских стран в 1980‑х гг. в трех больших и наиболее развитых странах региона — Бразилии, Мексике и Аргентине — наблюдалось заметное (с начала 1970‑х до конца 1980‑х гг. в среднем потрем странам с 25,6 до 55%) возрастание доли промышленных товаров в структуре экспорта. Но такой рост происходил за счет традиционных ресурсоемких сфер производства и продукции пищевой промышленности с высоким удельным весом физического труда. Вместе с тем латиноамериканская продукция высокотехнологического наукоемкого производства — сектора, демонстрирующего наиболее высокие темпы роста в мировой экономике, не только играла незначительную роль в общей структуре экспорта, но даже уменьшила свою конкурентоспособность.

Такая политика отрицательно сказывалась на экономическом состоянии латиноамериканских стран, подрывала конкурентоспособность их продукции на мировом рынке и блокировала внедрение новейших наукоемких и информационных технологий. Как констатировал, проанализировав бразильский, мексиканский и аргентинский опыт, П. Гаррери, слабая технологическая оснащенность «внесла очень большой вклад в существенное ухудшение долгосрочной конкурентной позиции трех латиноамериканских экономик»[648].

Некомпетентность, безответственность и коррумпированность большинства латиноамериканских правительств, вместе с навязыванием заведомо контрпродуктивной в условиях этих стран монетаристской экономической политики со стороны МВФ, привели в новых индустриальных странах Латинской Америки к заметному сокращению части наукоемкой продукции, специализированной продукции производственного назначения и продукции, требующей значительного масштаба производства в период между 1984 и 1990 гг. Они упали, соответственно, с 1,40 до 0,97%, с 1,32 до 0,92% и с 2,06 до 1,84%. При этом наблюдалось падение процентов экспорта в масштабах мировой торговли почти по всем другим показателям (сельскохозяйственная продукция и товары пищевой промышленности, топливо и т. п.), тогда как общая часть объема латиноамериканской продукции в мировой торговле сократилась с 3,81% в 1984 г. до 2,13% в 1990 г.

Но в разных странах эти показатели существенным образом отличались от среднего по Латинской Америке. Так, если с начала 1970‑х до конца 1980‑х гг. доля Аргентины в мировом экспорте наукоемкой продукции и специализированной продукции производственного назначения упала, соответственно, с 0,130 до 0,073% и с 0,133 до 0,088%, тогда как доля продукции, требующей значительного масштаба производства, почти не изменилась (0,168% : 0,195%). Позиция Чили на мировом рынке по этим показателям почти не изменилась (0,005 : 0,005%; 0,003 до 0,008% и 0,33 до 0,43%), а Бразилия и Мексика даже несколько улучшили свои показатели. Общая доля товаров этих стран в структуре мирового экспорта с конца 1970‑х до конца 1980‑х гг. выросла, соответственно, с 1,023 до 1,135% и с 0,455 до 0,815%, хотя в обоих случаях показатели по этому критерию в 1987–1990 гг. были немного худшими, чем на рубеже 1970–1980‑х гг.

Вместе с тем в рассматриваемый период доля наукоемкой продукции в Мексике выросла более чем вдвое (0,208 до 0,535%), а в Бразилии более чем в 3,5 раза (0,140 до 0,503%). Так же, а кое-где и быстрее, в этих странах росло производство специализированной продукции производственного назначения и продукции, требующей значительного масштаба производства (соответственно, в Мексике — 0,058 до 0,298 и 0,288 до 0,650%; в Бразилии — 0,202 до 0,583% и 0,225 до 1,115%, в последнем случае главным образом за счет развития машиностроения)[649].

Такие данные требуют внимательного подхода к рассмотрению условий и обстоятельств экономических сдвигов в индустриализированных государствах Латинской Америки, прежде всего наибольшей и мощнейшей в демографическом и экономическом отношениях среди них — Бразилии. Ее внешний долг, как и большинства других стран региона, к началу 1990‑х гг. стремительно возрастал, так что при ощутимых экспортных достижениях правительство страны было вынуждено тратить прибыль от внешней торговли в значительной мере на покрытие финансовых обязательств, сокращая при этом импорт и государственные затраты на социальные программы. И это происходило именно тогда, когда международная конкуренция и информационно–технологическая революция требовали модернизации производства.

Между тем ситуация несколько изменилась в начале 1990‑х гг. Ф. Э. Кордозо, тогда министр финансов, в 1993 г. смог достичь договоренности непосредственно с банками–кредиторами, не привлекая к переговорам МВФ и избегая потери свободы в экономической политике. В следующем году бразильскому правительству удалось остановить инфляцию, а в 1995 г. Ф. Э. Кордозо, уже в должности президента Бразилии, начал реализацию своего проекта экономической реструктуризации и социальных реформ, которые оказались довольно успешными. Параллельно осуществлялась техническая модернизация, вследствие чего во второй половине 90‑х гг. XX в. экономика Бразилии заняла заметное место в глобальном разделении труда и по своему объему вышла на десятое место в мире, тогда как сама страна стала экономическим локомотивом развития Южной Америки. Между тем впечатляющие социальное неравенство, недостаток образования значительной части населения, нелегальный экспорт прибылей и прочие недостатки не могут гарантировать дальнейшего беспрепятственного продвижения Бразилии в сторону информационального общества[650].

Не менее интересным является пример Мексики, которая наряду с Бразилией в течение 1990‑х гг., как и сегодня, в особенности после образования (вместе с США и Канадой) Североамериканской зоны свободной торговли (НАФТА) и полной интеграции ее в высокой степени ориентированного на экспорт производства в североамериканскую экономику, демонстрирует высокие темпы развития. Еще до подписания соглашения о создании НАФТА в 1990–1991 гг. Мексика получила свыше 28 млрд долл., а в 1993 г. дополнительно еще 35 млрд долл, иностранных инвестиций, что составляло в то время наибольшую часть того, что инвестировалось в Латинскую Америку.

Это оказывало содействие значительному расширению промышленной базы страны, ориентированной на североамериканский рынок, так как при аналогичных показателях производительности производство промышленных товаров в Мексике требует меньше затрат, чем в США. Экспорт из Мексики в 1992 г. составлял почти четверть ее ВВП. Но такая зависимость от иностранного инвестирования и конъюнктуры на внешнем рынке, вместе с другими обстоятельствами ввергла страну в опустошительный финансовый кризис 1994 г. США предоставили своему слабейшему партнеру существенную финансовую помощь (которая, кстати, отрицательно сказалась на курсе доллара), но с этого времени мексиканская экономика стала неразрывно связанной с экономикой куда более мощного северного соседа и полностью подчиненной ей.

Обильный приток иностранных инвестиций с начала 1990‑х гг. наблюдался не только в Мексике, но и в некоторых других латиноамериканских странах, в особенности в Чили, Бразилии и Аргентине. Правительство Эйлвина, нового, демократически избранного президента Чили, достигло значительных успехов в деле преодоления кризисных явлений предшествующих лет. В 1990–1993 гг. инфляция сократилась до 12% в год (в 1989 г. она достигла 30%), ВВП в среднем возрастал на 7% в год, а доля экспорта по отношению к ВВП повысилась с 32 до 35%.

Но более существенным было увеличение затрат на социальные программы, в частности в сфере строительства жилья, ежегодное возрастание заработной платы в среднем на 4% и увеличение минимальной заработной платы на 24%. Вследствие чего количество людей, находившихся ниже уровня бедности, сократилось с 44,7% в конце правления А. Пиночета до 32,7%. Эти успехи были достигнуты, главным образом, благодаря установлению консенсуса между правительством, бизнесом, профсоюзами и налоговой реформой, направленной на более справедливое распределение национального дохода между разными прослойками населения[651].

Однако вопреки отмеченным положительным сдвигам, экономика Чили, подобно мексиканской, так и осталась ориентированной на экспорт сырья, сельскохозяйственной продукции и товаров секторов с высоким уровнем использования физического труда, тогда как наукоемкие и информационные сферы производства развивались и развиваются крайне медленно. К уровню информациональних обществ мир–системного ядра страна, как и прочие латиноамериканские государства, не приблизилась. Решающая зависимость от экспорта традиционной продукции, даже при увеличении ее вала, не содействует технологически–информационной реструктуризации экономики.

Такой вывод подтверждает и опыт Перу, где в 1994 г., благодаря решительным мерам правительства президента Фукимори (обвиненного впоследствии в коррупции и других противозаконных действиях), а также политической стабилизации и иностранным инвестициям, темпы экономического роста достигли 12% в год. 60% перуанского населения продолжало жить ниже уровня бедности, наукоемкие технологии в производство практически не внедрялись и отставание по показателям информатизации от Северной Америки, Западной Европы и Японии с «азиатскими тиграми» только увеличивалось.

Сказанное тем более относится к Аргентине, которая в 2002 г. оказалась в состоянии глубокого валютно–финансового кризиса и заявила о невозможности платить проценты по долговым обязательствам. При либерализации внешнеэкономической деятельности ее промышленный сектор не испытал технологической модернизации и оказался неконкурентоспособным в условиях глобализации.

Итак, как показывает латиноамериканский опыт, возрастание объемов иностранных инвестиций, ВВП и части в нем экспорта, без технологической реструктуризации и информатизации экономики, сами по себе не обеспечивают продвижения соответствующих стран в направлении к информациональному обществу. Это касается и Мексики как члена НАФТА. Даже в условиях создания Североамериканской зоны свободной торговли в этой стране информационализация не состоялась. Мексика при выразительных темпах экономического роста в течение последнего десятилетия закрепила свою специализацию на экспорте сырья, сельскохозяйственной продукции и товаров секторов с высоким использованием физической работы. Тем более это касается Чили, теснее, чем любая другая страна Южной Америки связанной с экономикой США.

Некоторый, а порой, как в Бразилии и Мексике, заметный промышленный и экспортный рост обеспечивается, согласно Ю. Н. Пахомову, преимущественно благодаря долгосрочному инвестированию в экономики этих стран. Экономика Бразилии, Мексики, Аргентины, Чили и других государств региона давно и прочно освоена иностранным, в первую очередь, североамериканским капиталом. В этих странах рост объемов производства происходит преимущественно за счет прямых иностранных инвестиций, которые обслуживаются финансово–инвестиционным механизмом, включенным в значительно более мощную экономическую систему транснациональных компаний (ТНК), овладевших латиноамериканским рынком, отодвинув на задний план местное, и вдобавок довольно архаическое, производство.

Эти ТНК поддаются регулированию со стороны не национального, в рамках определенной страны, а транснационального капитала. Это обеспечивает неэквивалентный обмен между ТНК и национальными экономиками и оказывает содействие перекачиванию богатства в наиболее развитые страны, прежде всего в США. Поэтому в Бразилии, Мексике или Аргентине даже мощный приток прямых инвестиций, а также периодически наблюдающийся там экономический рост, не сопровождается ни технологическим прогрессом, ни повышением жизненного уровня населения[652].

К мировому финансовому кризису конца 1990‑х гг. страны Латинской Америки после тридцатилетией реформаторской суеты по показателям ВВП достигли в своем большинстве некоторых успехов. Но эти позитивные изменения были получены в решающей степени благодаря освоению местных рынков заграничным (преимущественно — США и базирующихся в них ТНК) капиталом, который не только отодвинул на обочину национальный капитал, но и блокировал возрастание жизненного уровня народа как путем вывоза доходов за границу, так и благодаря заинтересованности ТНК в дешевой рабочей силе. Бедность и безработица, как и раньше, являются уделом латиноамериканских стран. А то, что финансовый кризис 1997–1998 гг. перекинулся из Восточной Азии именно в Латинскую Америку, свидетельствует о хрупкости реформ и неустойчивости успехов[653].

В Латинской Америке, для которой и была разработана монетаристская модель, реформы осуществлялись настолько плохо, что 1980‑е гг. применительно к региону получили название «потерянное десятилетие». А то, что произошло в следующем десятилетии — вплоть до нового обвала в конце и по окончанию его (Бразильский кризис 1998 г., Аргентинский кризис 2002 г.), к монетарной модели имело уже другое отношение: это был всплеск чужого интереса на своем поле, интереса без отдачи для народов региона. Ненормальность, связанная с кабальной (долговой и прочей) зависимостью латиноамериканских стран от Запада проявляется в виде угнетения отечественного производства, снижения (как это ни удивительно на фоне показателей экономического роста) уровня национальных накоплений и инвестиций, а также захвата рынка импортом. Итогом становится деиндустриализация, безработица и бедность[654].

Несоответствие технологического и социального уровней развития США и Канады, с одной стороны, и латиноамериканских стран — с другой, стало одним из факторов, определившим и более сдержанное, чем ранее, отношение американских аналитиков и администрации США к перспективам общеамериканской (совместно со странами Южной Америки) интеграции[655]. На втором панамериканском саммите, который состоялся в Сантьяго (Чили) 18–19 апреля 1998 г., было признано, что общеамериканская интеграция является стратегической целью всех стран региона и в перспективе все субрегиональные объединения, базирующиеся на либеральных основаниях, должны быть объединены на паритетных началах в зону свободной торговли Америк. Но при этом было отмечено, что в панамериканской интеграции роль «социального компонента» будет большей, чем в НАФТА, и что при сохранении нормативной и катализирующей роли НАФТА в такого рода интеграции простое ее распространение на юг не отвечает потребностям настоящего времени.

То есть, учитывая нереальность для стран Латинской Америки в обозримом будущем приблизиться к социальным стандартам США, вероятность панамериканской интеграции на основах свободы, перемещения товаров, капиталов, услуг и рабочей силы в обозримом будущем невелика. Расходовать средства на подтягивание латиноамериканских стран к своему уровню Соединенные Штаты не будут и нынешний уровень их контроля над первыми правящую верхушку США в целом устраивает. Определенное разочарование в Латинской Америке сказалось даже на отношении к Чили, единственной из стран региона, которая не уставала заявлять о своей готовности в любой момент присоединиться к НАФТА. Так что перспективы расширения НАФТА остаются неопределенными[656].

Более того, обратной стороной интеграции экономик стран–членов НАФТА выступает тенденция к свертыванию торговли США и Канады с рядом стран Латинской Америки. Среди аргументов, которые раздаются в США в пользу осторожного отношения к последним, выдвигается и наличие в Латинской Америке большого количества собственных интеграционных группировок. Среди них Андская группа, Центральноамериканский общий рынок, Карибский общий рынок, а также МЕРКОСУР — наибольший и перспективнейший интеграционный блок Южной Америки в составе Аргентины, Бразилии, Уругвая и Парагвая при ассоциированном членстве Чили и Боливии. Именно МЕРКОСУР, являясь инструментом реализации политических и экономических интересов ведущих стран Южной Америки, в частности Бразилии, выступает противовесом и, в то же время, дополнением НАФТА в Западном полушарии.

Проблема осознания государствами Латинской Америки своей идентичности в международном контексте (А. И. Ковалева)

Государство, недостаточно экономически и политически сильное, не обладающее достаточным ресурсным потенциалом и эффективной властью, необходимыми для защиты своих интересов, зачастую оказывается в зависимом положении от более сильных держав. Осознание собственной слабости, незащищенности и уязвимости в международных отношениях вынуждает его обращаться за поддержкой к другим государствам. Одним из наиболее эффективных способов усиления позиции государства на международной арене считается создание интеграционных объединений, или «максимизирующих альянсов» (Г. Моргентау). За счет этого теоретически суммарный потенциал объединившихся позволяет осуществлять задания, выполнение которых невозможно каждым из них в отдельности.

Однако фактически действенность такого альянса зависит, в первую очередь, от его «качественного» состава — степени асимметричности отношений между его членами. Так, часто слабым государством как наиболее привлекательный вариант рассматривается объединение с более сильным — «образцом», «идеалом», уровень и качество жизни которого считаются достойными подражания. Для латиноамериканских стран таким «идеалом–целью» являются, безусловно, США, а также наиболее развитые державы Западной Европы. Но в случае создания подобного объединения возникает угроза установления зависимости от более мощного «союзника» с соответствующими негативными последствиями, не говоря уже о возможности дополнительных осложнений при наличии значительных историко–культурных и языковых отличий. Поэтому наилучшими кандидатами для интеграции оказываются страны, наиболее похожие по условиям и уровню развития, структуре хозяйства, языковым и культурным особенностям и, что очень важно, с подобными проблемами, в наилучшем случае — географически близкие, имеющие схожую историческую судьбу.

При создании подобных объединений определяющим фактором становится осознание интегрирующимися государствами своей идентичности — историко–культурной, языковой, экономической и т. п. Именно осознание идентичности оказывается тем психологическим основанием, которое порождает у одной нации ожидания на понимание, «сочувствие» и помощь именно со стороны других, и содействует заинтересованности в установлении более тесных отношений между ними. Такие факторы, как расположенность в одном регионе, общность языка и религии, исторического прошлого, сходство структуры экономики (что имеет место в случае Латинской Америки) являются, безусловно, достаточными основаниями для осознания нациями своей идентичности и объективными условиями объединения. Но при учете данных факторов обязательно следует принимать во внимание непостоянный характер их влияния, которое может изменяться с течением времени, ослабевать или усиливаться, в разные периоды быть неодинаковым и даже противоположным[657]. Так, неравномерность экономического развития приводит к увеличению «отдаленности» между более и менее развитыми странами региона; даже язык, хотя и остается одним из главных факторов объединения, изменяется, проявляя тенденцию к дифференциации.

Осознание государствами идентичности может осуществляться также в процессе определения приоритетов внешней политики и ее реализации[658]. Так, для возникновения у разных государств желания согласовывать внешнюю политику необходимым условием является совпадение позиций их основных интересов на соответствующей «шкале» внешнеполитических приоритетов. Часто уже само по себе сходное отношение к той или иной проблеме вызывает у государств ощущение сродства., позволяя им разрабатывать общую политику и осуществлять совместные действия с целью ее реализации. Другими словами, осознание руководством нескольких государств их внешнеполитической идентичности способствует активизации политической воли к созданию интеграционных организаций.

С другой стороны, отсутствие осознания идентичности, общности у связанных теми или другими отношениями государств или его недостаточность приводят к потере заинтересованности в активном взаимодействии и, в итоге, к поиску объектов более тесных взаимоотношений за пределами существующих объединений. Результатом становится т. наз. самофрагментация альянсов, то есть их разделение изнутри.

Что касается «Латинской Америки», то в историко–культурном и макрорегиональном понимании само данное понятие отражает не только территориально–географическую совокупность государств, но и определенную общность в социально–историческом и культурно–цивилизационном плане. Но, говоря о единстве этого региона, нельзя забывать и про разнообразие, различие форм общественного и этнического сознания[659] в его пределах. Более того, значительная фрагментированность (т. е. разобщенность) латиноамериканских наций, их социально–культурная гетерогенность не позволяет каждой из них не только идентифицировать себя с остальными, но и самоидентифицироваться в качестве целостного гомогенного образования.

Так, является очевидной неравномерность формирования наций на континенте, связанная с неравномерностью развития самих государств. Одни группы государств существенно продвинулись в направлении создания национальных культур и национальных государств (Мексика, Бразилия, Аргентина); другие, имея общность языка, территории и экономики, в национально–культурном плане ориентируются на «материнские» государства (в зависимости от происхождения иммигрантов) (Уругвай); третьи группы государств разделены границами и экономическими барьерами, но объединены общими чертами в сфере культуры и политики при определяющем влиянии США и подчиненном положении по отношению к этой супердержаве (страны Центральной Америки и Карибского бассейна). Встречаются более интересные случаи — наличие в рамках одной страны двух разных культурных и политических традиций, не успевших полностью нивелироваться в процессе формирования наций (Перу, Боливия, Эквадор). Другими словами, современная политическая карта Латинской Америки не совпадает с ее культурной географией, которая отображает, с одной стороны, более устойчивую идентичность отдельных культурных зон, а с другой — противоречивость и незавершенность общественно–политических процессов на континенте в целом[660].

Тем не менее, трудно отрицать, что существует большое количество общих черт в историко–культурном развитии региона, что, безусловно, содействует его объединению. Нации Америки (Нового света) формировались иначе, чем нации Старого света, что нашло отражение в демографических, этнических и миграционных процессах, имевших место в Западном полушарии, и в значительной степени обусловило ту экономическую, социальную и политическую ситуацию, которая сложилась на данный момент.

Контакты между доколумбовыми цивилизациями, а также последующее общее колониальное прошлое под властью Испании и Португалии безусловно послужили основой для историко–культурной общности региона. В дальнейшем общая специфика исторического и национального развития обусловливалась. с одной стороны, довольно быстрым принятием современной цивилизации[661], а с другой — неполным уничтожением при завоевании коренных индейских традиций (хотя разрывы в развитии местных культур были болезненными и часто губительными для отдельных народов)[662]. В свою очередь, формирование на данной основе национальной культуры и традиций способствовало экономической и политической консолидации[663].

Все это обусловило выделение в качестве главных компонентов «идентичности» наций региона иберийские языки, метисацию (в особенности в больших государствах и в странах Андского субрегиона), католицизм, традиционно уважительное отношение к семье, иберийскую политическую традицию «каудильизма», «маскирование» авторитарных режимов — «имперских» президентств[664] — под республиканские демократические правительства и т. п.

Следует отдельно остановиться на основных культурно–исторических условиях осознания идентичности нациями Латинской Америки.

Общее историческое прошлое является одной из причин психологической мотивации сближения наций региона. Более того, характерно, что латиноамериканский региональный «национализм» основывается, главным образом, не на религиозной или этнической идентичности, а именно на чувстве общего исторического опыта[665].

Большинство стран Латинской Америки в прошлом были колониями Испании и Португалии. Удельный вес владений США, Великобритании, Нидерландов и Франции, сосредоточенных, главным образом, в Карибском бассейне, был незначительным: 2,5% территории и 4,5% населения региона[666].

Войны за независимость испанских колоний (1810–1826 гг.) и провозглашение независимости Бразилии (1822 г.) завершили период колониального доминирования иберийских держав в регионе (за исключением Кубы и Пуэрто–Рико, которые оставались под властью Испании до 1898 г.). Таким образом, большинство латиноамериканских государств являются независимыми уже свыше 150 лет — что намного дольше, чем, например, в случае Ирландии, Индии и Израиля. Кроме того, общим для стран региона являлось то, что везде, за исключением Бразилии, Кубы и Панамы, сразу после получения независимости практически параллельно установилась республиканская форма правления (в Бразилии монархия была ликвидирована в 1889 г.; Куба и Панама присоединились к числу латиноамериканских республик, соответственно, в 1902 и 1903 гг.).

Другой общей чертой истории государств Латинской Америки стали их «близкие» отношения с Соединенными Штатами. Фактически они приобрели форму зависимости от последних. Интервенционистская экспансия США, в особенности по отношению к странам Центральной Америки и Карибского бассейна, начиная с испано–американской войны 1898 г. представляла постоянную угрозу для национальной безопасности и суверенитета государств региона.

Зависимое положение со времени открытия континента было и до сих пор является отличительной чертой развития региона, определяя его внешнеполитическую деятельность и способствуя осознанию его странами своей идентичности в международном контексте. Именно зависимое положение сделало регион подверженным влиянию флуктуаций мировых центров власти.

Более того, обшиє враги стран региона, гегемоны и обшиє «угрозы» также были и остаются стимуляторами объединения и осознания идентичности в международном контексте. В период войн за независимость главным врагом был испанский абсолютизм — не только как военно–административная сила, но и как носитель чуждых региону ценностей и интересов. Соответственно, доминирующим направлением общественной мысли был «антииспанизм». Последние полтора столетия таким фактором сближения наций стало осознание своей зависимости от США и «антиамериканизм», или «антиянкизм» даже в качестве идеологического течения.

Что касается участия региона в международных экономических отношениях, тут общей отличительной особенностью стран является их периферийное положение. Первая фаза вовлечения региона в систему мирового хозяйства была связана с колониальным периодом. Значительное влияние на характер развития оказывала фактическая монополия латифундистов на землю. Ориентированный на экспорт латифундизм способствовал подчинению национальных экономик иностранному капиталу.

Переход стран региона к промышленному капитализму совпал с началом эпохи трестов и синдикатов, с мощной экспансией европейских государств и США. Во второй половине XIX в. Латинская Америка испытала сильное влияние последствий промышленной революции (появились железные дороги, пароходы, телеграфы и т. п.), а также роста спроса на местную продукцию: зерновые, мясо, медь, кофе, сахар, ценные минералы, нитраты. В скором времени регион превратился в активного участника мирового рынка: к 1913 г. латиноамериканский экспорт составлял 8% мирового, а частные инвестиции в регион достигали 20% мировых. Латинская Америка стала активным участником системы международных экономических отношений, однако только как производитель и экспортер первичной продукции. Данная особенность и в дальнейшем не позволила странам региона достичь уровня не только развитых стран, но и некоторых ранее зависимых территорий, создавших в течение XX в. диверсифицированные высокотехнологические структуры.

Процесс модернизации в Латинской Америке носил лишь частичный характер, оставляя вне сферы трансформации и модификации основные сегменты общества. Важную роль в установлении такого порядка сыграли иностранные инвестиции, которые направлялись на развитие отдельных секторов — в добывающую промышленность, на строительство инфраструктуры, в аграрный сектор экономики и также в торговлю, результатом чего стало доминирование в этих сферах иностранного капитала. Тем самым последний способствовал усилению агро — и сырьевой экспортной и монокультурной направленности экономик региона, в определенной степени препятствуя развитию местного производства, углубляя диспропорции в экономической и социальной сферах.

Таким образом, доминирование иностранного капитала в главных областях хозяйства, возрастание внешнеэкономической зависимости от мировых центров и монокультурность ориентированной на экспорт экономики со специализацией на первичных материалах стали общими чертами латиноамериканских стран.

Расово–культурная гетерогенность латиноамериканских наций является именно той специфической чертой, тем признаком их необычайной многоаспектности и многогранности, который позволяет им выделять себя среди остальных расово–этнических конгломератов международного сообщества как социально–культурную общность.

Процессы формирования населения Латинской Америки, имевшие место на протяжении двух–трех столетий после открытия континента, не имели аналогов в мире. Сложная история заселения привела к формированию особых новых наций на основе трех расовых компонентов — европеоидного, негроидного (африканского) и монголоидного.

На момент начала завоевания континента — конкисты — местное население насчитывало около 60 млн чел., а спустя столетие численность его сократилась до 6 млн. Индейцы гибли вследствие прямого насилия со стороны «белых» завоевателей, болезней, завезенных ними, а также из–за разрушения традиционного жизненного уклада и культурно–мировоззренческих систем В связи с этим вскоре после завоевания на континент стали завозить «черных» невольников — африканцев (в XVI–XIX вв. было завезено почти 10 млн чел.), также внесших свой вклад в формирование многих новых американских наций. Но более значительной была иммиграция из Европы. Основной поток составляли переселенцы из Испании, Португалии, Италии, в меньшей степени — Франции, Германии, Австро–Венгрии и т. д. С 1850 по 1930 гг. в Латинскую Америку переселилось 12 млн чел.[667] В начале XX в. в регион были направлены 20% мировых миграционных потоков, наиболее мощные шли в XIX и XX ст. в такие страны региона, как Аргентина, Бразилия и Венесуэла. В последние годы иммиграция из Европы в эти страны заметно сократилась и ее роль в формировании населения значительно уменьшилась.

Отличительной особенностью формирования наций региона является процесс «метисации», то есть смешения аборигенного населения с иммигрантами, проявившийся в Латинской Америке в необычайно активной форме, нехарактерной для остальных регионов мира. В результате оформилось общее ядро формирования новых наций, которым стало испано–индейское метисное население, тяготеющее к культуре европейского типа.

Латиноамериканские нации можно разделить на четыре группы: с доминированием (1) европейского элемента (аргентинцы, уругвайцы, костариканцы, бразильцы); (2) метисного (большинство стран региона, в особенности страны Андского субрегиона), (3) мулатского (доминиканцы, кубинцы) и (4) негроидного элемента (гаитянцы). Однако при этом выделенные расовые группы, являющиеся наибольшими в своих странах, далеко не в каждой из них составляют абсолютное большинство населения. Наряду со странами, где доминирует одна расово–этническая группа — то есть, ее доля составляет более 50–60% населения страны (например, в Бразилии и Колумбии), имеются страны, в которых его доля в населении не превышает 50% (Гайана) и даже 40% (Боливия, Гватемала, Суринам).

Таким образом, фрагментированность населения региона исторически «заложена» на уровне каждой отдельной страны. Другими словами, результатом расово–этнической гетерогенности населения является общая для всего региона проблема социальной конфликтности. Хотя в Латинской Америке взаимоотношения между расами изначально не имели такого конфликтного характера, как, например, в английских колониях Северной Америки, однако, как отмечает М. Мёрнер, «расовая гармония... не перестает от этого быть мифом, миражом, который используют те, кто заинтересован в сохранении “статус–кво”»[668]. Расовые конфликты в латиноамериканских странах все еще существуют. Прежде всего имеется в виду положение индейского и негритянского населения. Почти во всех государствах региона эти две группы существенно уступают другим этническим и расовым группам по материальному положению и степени вовлечения в общественно–политическую жизнь. В некоторых странах имеет место их непосредственная дискриминация.

Так, в регионе неоднократно предпринимались попытки решения «индейского вопроса». Большое влияние, в особенности в 1950‑е гг., в Латинской Америке имела концепция интеграции индейского населения, предложенная в 1920‑е гг. мексиканским ученым М. Гамио. Ее рассматривали как возможный механизм урегулирования внутренней политической нестабильности в странах региона и ликвидации экономической отсталости.

Особенно сложной и противоречивой является трактовка процесса ассимиляции индейского населения. Официальный курс на «испанизацию» индейцев в странах региона осуществляется давно. Но его противники подчеркивают, что такая практика, как правило, имеет насильственный и болезненный характер для потомков коренных жителей континента, чревата существенными нравственно–психологическими «издержками».

В последние годы, несмотря на определенные улучшения, «индейская» ситуация все еще остается сложной. Это служит одной из причин напряженности во многих государствах Латинской Америки, в особенности в тех, где индейцы составляют значительный процент от общей численности населения, и также влияет на отношения между такими государствами.

«Индейский вопрос» неоднократно выносился на рассмотрение международных организаций, симпозиумов и конференций (например, Международной конференции в Женеве в июне 1958 г.). Он и сегодня продолжает оставаться на повестке дня многих комиссий, комитетов и организаций[669]. Так, например, «Индейский парламент Америки» — неправительственная межгосударственная организация, которая защищает интересы индейских народов, высказывается «против уподобления Западному миру» и за предоставление им права на самоопределение и пропорциональное представление в правительствах.

Что касается «негритянской проблемы», негритянское происхождение со времен колониализма в намного большей степени, чем индейское, воспринималось как признак неполноценности. На сегодняшний день негры везде официально пользуются всей полнотой гражданских прав, на основании чего им отказывают в особом статусе объекта фактически существующей в большинстве государств региона расовой дискриминации. Это, в свою очередь, препятствует их политической мобилизации. Негритянская проблема в означенном виде уходит корнями во времена обретения независимости государствами региона. При создании конституций новых государств «индеец» превратился в институциональную единицу, в то время как негры, в большинстве своем — рабы, не были включены в официальную структуру общества. В течение последнего десятилетия данная ситуация претерпела существенные позитивные изменения. Положение негров стало темой общественных дебатов, негритянские общины оказались в поле внимания чиновников и интеллектуалов, негритянские организации начали активно действовать на политической арене, требуя права на культурную автономию, как это с 1960‑х гг. делали индейцы[670].

Другим значимым компонентом осознания нациями региона своей идентичности выступает исторически сложившаяся языковая общность. Восемнадцать из тридцати трех государств региона говорят на одном языке — испанском, что позволяет говорить об общероманском единстве региона. До возникновения независимых арабоязычных стран латиноамериканские колонии были наибольшей территорией в мире, пользовавшейся одним языком[671]. Эта языковая общность является существенным позитивным фактором при установлении тесных союзнических отношений между странами в силу отсутствия необходимости в согласовании официального «общего» языка, что помогает предотвращать конфликтность, по крайней мере, в данном аспекте отношений. Кроме того, благодаря исполнению языком роли одного из важнейших инструментов передачи и распространения культуры, все проявления последней, пропущенные сквозь однородный языковой «трансформатор», приобретают черты общности[672].

Упомянутое общероманское единство региона не нарушается ни активным использованием португальского (20% населения региона) и, отчасти, французского языков, ни присутствием огромного количества индейских языков (согласно некоторым источникам, более 1500, на которых говорит 28 млн чел.). Это объясняется тем, что, в отличие от английских языка и культуры, испанские, португальские и французские оказались достаточно восприимчивыми, «прозрачными» относительно духовного, в том числе, языкового наследия Латинской Америки. Поэтому индейский элемент, переплетаясь с романским и взаимодействуя с ним, не привел к культурной и языковой дезинтеграции[673].

Этнические общности Латинской Америки могут быть разделены на три основные группы: (1) новые этнические образования, которые сложились в этом регионе и по языковому признаку принадлежат к романской и, в гораздо меньшей степени, к германской (ее англосаксонской ветви) группам индоевропейской языковой семьи; (2) аборигенные индейские народы (свыше 500) и (3) группы иммигрантов из разных стран Европы, Азии, Африки, Австралии и Океании (около 100). Так, романская языковая группа представлена испано–, португало — и франкоязычными народами. Как указывалось выше, большинство народов региона говорят на испанском языке — точнее, на его местных территориальных диалектах, которые заметно отличаются, но все же позволяют «достичь взаимопонимания» (мексиканцы, колумбийцы, аргентинцы, венесуэльцы, перуанцы, чилийцы, кубинцы, доминиканцы, эквадорцы, сальвадорцы, гондурасцы, гватемальцы, парагвайцы (большинство из последних двуязычны: вместе с испанским говорят на индейском языке гуарани), никарагуанцы, боливийцы, костариканцы, уругвайцы, панамцы). На местном диалекте португальского языка говорит самый многочисленный народ Латинской Америки — бразильцы. Население республики Гаити и сохраняющей колониальный статус Французской Гвианы является преимущественно франкоязычным. Англоязычными являются большинство жителей бывших английских владений в Карибском бассейне (ямайцы, тринидадо–тобагцы, гайанцы–креолы, барбадосцы, багамцы, суринамцы–креолы, сентлюсийцы, белизцы, сентвинсенцы, гренадцы, антигуанцы и др., а также фолклендцы). На разных креольских языках, которые возникли на основе английского, говорят также «лесные негры» — потомки рабов–беглецов в Суринаме, Французской Гвиане и Гайане. Все креолоязычные этносы в расовом отношении являются негритянско–мулатскими. К новым этническим формированиям на территории Латинской Америки можно отнести три народа, сформировавшиеся из потомков иммигрантов из Южной Азии (индоарийская группа индоевропейской семьи) — это индотринидадцы, индогайанцы и индосуринамцы[674].

В целом латиноамериканский регион в историко–этнографическом отношении традиционно разделяют на три субрегиона: Южную Америку, Месоамерику (Центральную Америку с Мексикой) и Вест–Индию, или Карибский бассейн. Впрочем жителей последнего включать в состав Латинской Америки по историко–культурному и лингвистическому признаку можно лишь достаточно условно, поскольку его население говорит как на романских, так и на германских по происхождению языках (прежде всего, английском) и имеют другую по своему характеру «колониальную историю». Некоторые из них остаются колониями до сих пор или находятся под определяющим влиянием бывших доминионов, что также усложняет ситуацию в субрегионе и отражается на взаимоотношениях между его государствами.

Религиозная общность также выступает одним из важнейших факторов, позволяющих населению региона осознавать свою идентичность. На сегодняшний день можно выделить одно доминирующее направление — католицизм, который исповедует почти 90% населения Латинской Америки. Имеются также другие религиозные направления, однако они значительно уступают католицизму по количеству приверженцев.

Данная ситуация связана с исторически сложившейся доминирующей ролью католической церкви, значимость и неоднозначность влияния которой в Латинской Америке отразились в особенностях социально–политических процессов в регионе. Роль церкви, в особенности католических учебных и культурных учреждений, была и остается очень существенной в деле формирования общественного сознания латиноамериканских наций.

Во времена колониализма католицизм был единственной и обязательной для исповедания религией. Принадлежность к другим вероисповеданиям преследовалась инквизицией. С целью быстрого обращения в свою веру жителей Нового света католические Испания и Португалия даже установили официальные ограничения иммиграции, запретив въезд в колонии лицам, «осужденным за ересь или вероотступничество, их детям и внукам, маврам, новообращенным евреям и их детям, цыганам, их детям и воспитанникам»[675].

Однако приспосабливаясь к условиям региона, католическая церковь не избежала влияния местных индейских верований и традиций. Несмотря на насильственное внедрение католицизма и распространение других религий, традиционные верования коренного населения (земледельческие и прочие культы, шаманство, вера в разных духов и т. п.) не только сохранились, но и в определенной степени абсорбировались католическими традициями и обрядами. Это нашло выражение не только в оформлении храмов, но и в самой литургии[676].

Свобода вероисповедания начала признаваться и конституционно закрепляться лишь после Войны за независимость — с первой четверти XIX ст., когда некоторые страны — Бразилия, Чили, Эквадор и Уругвай — провозгласили отделение церкви от государства. В целом, отношение к церкви в латиноамериканских странах неоднократно менялось[677]. Когда власть оказывалась в руках либеральных партий, имевших в качестве примера для подражания США и Великобританию, правительства часто прибегали к давлению на церковь — ограничивали или вообще отменяли ее монополию в сфере образования, требовали уплаты налогов и частичной или полной конфискации ее земельных владений. И наоборот: если власть получали консерваторы — а это случалось чаще — они восстанавливали экономические привилегии и монопольную духовную диктатуру католической церкви.

В середине XIX ст. в Латинской Америке начал распространяться протестантизм — в особенности в Чили и Бразилии. В течение продолжительного времени он оставался религией немногочисленных групп переселенцев из стран Европы. Быстрое увеличение количества протестантов во второй половине XX в. (сейчас они составляют свыше 5% населения) было связано с активной деятельностью североамериканских миссионеров[678]. Также среди религий, которые исповедуют в Латинской Америке, — православное христианство и греко–католицизм (Аргентина, Уругвай, Бразилия, где присутствует украинская диаспора), а также иудаизм. Кроме того, индуизм исповедуется индейцами, которые входят в состав населения Гайаны. Переселенцами из Азии также исповедуются ислам, буддизм, конфуцианство. С конца XIX в. среди городского населения распространились разные спиритуалистические секты африканского происхождения (в частности, вуду).

Процессы национальной интеграции, связанные с транскультурацией, метисацей и ассимиляцией коренного населения,[679] результатом чего должно было стать создание общенациональной культуры в рамках отдельных государств региона, происходили на протяжении столетий, однако до сих пор так и не завершились. В большинстве стран Латинской Америки, в особенности в Андском и Центральноамериканском субрегионах, в Мексике и Бразилии и сегодня продолжается процесс национальной консолидации — «метисации», однако во многих странах региона он остается еще на начальной стадии[680]. Дальнейшее его развитие зависит от форм и путей социально–экономического развития этих стран, в свою очередь, связанных с субрегиональной и региональной интеграцией[681].

Еще одной общей чертой развития стран региона, в определенном смысле подчеркивающей их «родственность», является гетерогенность культуры также в том, что касается отличия между ее городской и сельской формами. Отсутствие тесных социальных связей между городскими центрами и сельскими районами приводит к формированию как бы двух отдельных культур: «высшей» городской — «европеизированной», которая и определяется как национальная, и «низшей» — сельской, которая игнорируется, отрицается, а если и поддерживается, то лишь декларативно[682]. Со своей стороны, большинство сельского (преимущественно индейского) населения склонно отвергать все, что исходит от городской общины, придерживаясь даже наиболее архаических традиций и атрибутов своего быта.

На основании изложенного можем сделать вывод о том, что обязательным условием эффективности субрегиональной и региональной интеграции является национальная интеграция, то есть консолидация на государственном уровне. До тех пор, пока население отдельного государства не будет сознавать своего единства, принадлежности к единой консолидированной нации — нельзя рассчитывать на возможность такой нации полноценно идентифицировать себя на цивилизационном и мировом уровнях. И все же феномен Латиноамериканской цивилизации, пусть ее становление еше и не завершено, является очевидным фактом.

ГЛАВА 6: ПОСТСОВЕТСКО-ЕВРАЗИЙСКИЙ РЕГИОН: ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ СТРУКТУРА И ПРОБЛЕМЫ ТРАНСФОРМАЦИИ (Ю. Н. Пахомов, Н. С. Бондаренко, В. С. Будкин, Ю. В. Павленко, О. Б. Шевчук, С. А. Удовик, В. А. Шнирельман)

Цивилизационная структура постсоветского пространства (Ю. В. Павленко)

Понимание цивилизационной структуры современного мира и нашей собственной цивилизационной идентичности предполагает постановку вопроса о том, представлял ли СССР отдельную цивилизацию? Ведь трудно оспаривать утверждение, что в рамках Советского Союза действительно была создана некоторая надэтническая общность, обладавшая определенными цивилизационными чертами. Официальная коммунистическая пропаганда представляла ее как «новую историческую общность — советский народ». Однако обе составные этого словосочетания безосновательны.

Во‑первых, нет смысла говорить про «советский народ» как про народ в собственном смысле этого слова, когда отдельными народами оставались эстонцы, грузины, узбеки и др. Аналогичным образом в населении СССР трудно усмотреть и макроэтническую общность: ведь в его составе (по большей части или частично) присутствовали такие макроэтнические общности, как славяне (белорусы, украинцы, русские), балты (латыши и литовцы), финно–угры (эстонцы, карелы, мордовцы и др.), тюрки (казахи, узбеки, татары и др.), монголы (калмыки, буряты) и пр.

Во‑вторых, историческая общность, созданная в рамках распавшегося Союза, не была такой уж «новой». Ее основным признаком была принадлежность к огромному государственному образованию неоимперского (созданного на основе прежней Российской империи) типа, с присутствием у его подданных соответствующей («советской», а в просторечии «совковой») наднациональной идентичности. У «советского народа» была в значительной степени общая экономическая, социальная, политическая, в определенной мере культурная жизнь; ему навязывалась надэтническая коммунистическая идеология и на его территории господствовали единая система образования и практически общепонятный русский язык.

Во многом подобные надэтнические общности история знала и раньше. Отмеченные признаки нетрудно обнаружить в Византии, Арабском халифате, Китае (начиная с династий Цинь и Хань). И в этих случаях мы видим полиэтническое (многонациональное) государство имперского типа, определенный уровень социально–экономической и культурной интеграции, официальную идеологию (опиравшуюся на общую религиозную почву), общую систему образования и господствующий язык, на котором говорила господствующая верхушка и осуществлялось межэтническое общение, составлялись сакральные тексты и официальные документы. Аналогичные тенденции, хотя и в менее выразительной форме из–за господствовавшего политеизма и греко–латинского двуязычия, наблюдаем и в Римской империи. Во многом сходную ситуацию, как о том шла речь выше (см. гл. IV), находим и в США — сверхдержаве с интегрированной политической, социально–экономической и культурной жизнью, полиэтническим и многорасовым составом населения, официальной идеологией (по–своему не менее жесткой, чем советско–коммунистическая) и общепонятным языком.

Поэтому, учитывая стадиальные и социокультурные особенности названных общностей, можно говорить об их типологическом сходстве с надэтнической общностью, созданной в СССР. А поскольку Византия, Арабский халифат и конфуцианская империя Китая с вовлеченными в их силовые поля народами и государствами действительно представляли собою определенные цивилизации, то может создаться впечатление, что и СССР был цивилизационной общностью.

Однако при более глубоком рассмотрении проблемы такой вывод не может быть принят. Дело в том, что, как было показано ранее (см. т. 1, гл. I), собственно цивилизация как надэтническое целое основывается на определенных общецивилизационно–культурных архетипах и базовых ценностях (этических, эстетических, рациональных, сакральных), на собственном, общем и органическом, естественном для ее представителей идейно–ценностномотивационном фундаменте. Именно это, а не военно–политическое могущество сверхдержавы, выражает и поддерживает цивилизационное единство, причем даже тогда, когда имперская система рушится и гибнет (примеров тому в изобилии дает история Мусульманско–Афразийской и Китайско–Восточноазиатской цивилизаций, тогда как для Индийско–Южноазиатской или Западнохристианско–Евроатлантической имперское единство вообще не было характерным, хотя иногда и наблюдалось).

Однако при всех усилиях официальной пропаганды Советский Союз общего духовного, идейно–ценностно–мотивационного основания не имел и иметь не мог. Не мог он их иметь потому, что коммунистическая идеология не давала ответы на главные смысложизненные, экзистенциальные вопросы человеческого бытия. Ее положения не могли предложить действенных идейно–ценностно–мотивационных оснований человеческой жизнедеятельности. В историческом масштабе она была ближе к столь же бездуховной идее «чистой» абсолютной власти Чингисхана, чем, скажем, к религиознополитическому синтезу ислама (реализуя принципы которого арабы создали свой Халифат в столь же короткие сроки, как монголы империю Чингизидов или большевики свой «соцлагерь»).

СССР, как и предшествовавшие ему на просторах Евразии Российская империя, сверхдержава Чингисхана и его ближайших потомков, Тюркский каганат и пр., не был отдельной цивилизацией, поскольку не имел своего идейно–ценностно–мотивационного, религиозно–духовного основания. Он охватывал части разных цивилизационных систем, стремясь нивелировать их естество целенаправленным искоренением смыслообразующих оснований и насаждением официальных квазицивилизационных ценностей. Поэтому СССР с поясом зависимых от него социалистических государств не представлял собою отдельной цивилизации. Его было бы целесообразней определять в качестве квазицивилизации.

Понятие квазицивилизация еще не получило общепризнанного статуса в науке и его содержание не вполне определено. Ранее речь шла уже о квазицивилизациях, создававшихся номадами Евразийских степей в рамках возглавлявшихся ими «кочевых империй». Нечно подобное последним, хотя, разумеется, на совершенно иной стадии общественного развития и в принципиально другой геополитической ситуации, представлял собой Советский Союз, как и они, не имевший, при всей его военно–политической мощи, собственного духовного содержания.

Однако в качестве квазицивилизаций, т. е. распространенных на обширных пространствах полиэтничных социокультурных систем, не имеющих полноты свойств собственно цивилизации как дискретного исторически определенного целого, могут рассматриваться и общности совершенно иного типа: имеющие свое собственное, ярко выраженное и глубоко укорененное в душах их представителей, идейно–ценностное содержание, но не обладающие устойчивыми и обширными внешними государственными формами. В отличие от имперских квазицивилизаций такого рода социокультурные общности можно было бы определить как конфессиональные квазицивилизации. В сущностном отношении эти два типа квазицивилизаций полярны. Первые имеют политическую форму, не обладая духовным основанием. Вторые же имеют духовное содержание, но не обладают соответствующей ему политической формой. Наиболее ярким примером конфессиональных квазицивилизаций выступают иудеи[683].

Феномен квазицивилизаций можно обнаружить уже в истории Древнего Востока. Прежде всего, имеется в виду персидская империя Ахеменидов, поглотившая ряд локальных цивилизаций предшествующих веков (Египет, Вавилонию и пр.). Более типичными квазицивилизационные образования являются именно для евразийского пространства, начиная с гуннского времени. В их ряду мы выделяем Тюркский каганат и империю Чингизидов, тем более — Российскую империю (взятую в ее геополитическом измерении, а не в качестве государства с преобладающим православно–восточнославянским населением).

Наиболее полно квазицивилизационный феномен раскрылся именно в виде СССР как наднациональной, межцивилизационной исторической общности, связанной реальными политическими, экономическими и пр. отношениями, а также фиктивным идеологическим единством, принципиально не способным заменить отсутствовавшую и в державе Чингисхана религиозно–духовную общность людей.

СССР охватывал части различных цивилизационных систем, стремясь нивелировать их путем искоренения имеющихся у них идейно–ценностных оснований и насаждения собственных квазицивилизационных ценностей. В негативной части этот проект в некотором смысле удался. Если духовные основания жизни входящих в его состав народов и не были уничтожены полностью, то по крайней мере понесли значительные потери и претерпели сильнейшие (у русских, украинцев, белорусов, казахов и многих других — необратимые) извращения. Но навязать искусственные ценности коммунистической идеологии не удалось ни одному народу. Коммунизм не только деструктивен по отношению к традиционным цивилизационным ценностям, но и бесплоден в плане создания новых.

Рассмотрим теперь цивилизационную структуру постсоветского (евразийского) пространства с точки зрения конфигурации пересекаемых им цивилизационных миров.

1.  Восточнохристианский, условно говоря — поствизантийско–православный, цивилизационный мир. Первым, кто в ясной форме поставил вопрос о византинизме как цивилизационном принципе и в общих чертах обрисовал собственное его понимание, был К. Н. Леонтьев[684]. Идея восточнохристианской общности сегодня возрождается в контексте современных геополитических реалий, в условиях мировой гегемонии Запада и активизации мусульманских государств.

Основы восточнохристианского культурного круга складывались в восточных, грекоязычных провинциях Римской империи, конституировавшихся после смерти Феодосия I (395 г.) в Восточ но-Римскую (которую принято называть Византийской) империю. V в. ознаменовался грандиозными церковными расколами. В результате от признанной в империи правоверной формы вероисповедания отошли несториане Сирии и монофизиты Армении, Египта и Эфиопии. Ортодоксальное же восточное христианство восприняли некоторые народы Кавказа (грузины, частично абхазцы и осетины), славяне Восточных и Центральных Балкан (болгары, македонцы, сербы), Киевская Русь и восточнороманские этносы Дунайско–Карпатского региона (предки нынешних молдаван и румын).

Уже киевские князья приступили к распространению христианства греческого обряда среди лесных финно–угорских этносов. Тем более данный процесс развернулся в монгольское и, особенно, послемонгольское время в пределах Московского государства. Православными стали предки нынешних мордовцев, марийцев, удмуртов, коми и пр., тюркоязычные чуваши, после чего формально в него были обращены и народы Сибири, в том числе и тюркоязычные — хакасы и якуты, в целом оставшиеся шаманистами. Однако к настоящему времени проблематичным оказалось само существование Восточнохристианской цивилизации.

Во‑первых, к середине прошедшего тысячелетия эта цивилизация сместила свой центр тяжести в восточнославянский регион. Говорить о византинизме как основе даже империи последних Романовых (не говоря уже о нынешней России) можно не более, чем о китаизме современной Японии. Конечно, многое и, возможно, даже главное — духовно–культурный комплекс православия как идеальной основы жизни — было воспринято. Но от этого ни Киевская Русь, ни Московское царство, ни, тем более, Российская империя «византийскими» не стали. А о «византинизме» СССР говорить вообще не приходится.

Во‑вторых, после взятия Константинополя турками Православно–Восточнославянская субцивилизация Восточнохристианского мира, начиная с территорий Украины и Белоруси, почти сразу же начинает втягиваться в орбиту воздействия Западнохристианско–Новоевропейской цивилизационной системы, становясь органической частью Макрохристианского мира Нового времени (с бесспорной западной доминантой в его пределах).

В‑третьих, расширение Московско–Российской державы в XVI–XIX вв. преимущественно в восточном направлении, все более за счет подчинения мусульманско–тюркоязычных народов, определяло двойственную цивилизационную природу империи Романовых. Принадлежа Восточнохристианскому миру, Россия как государство, с одной стороны, внешне все более вестернизировалась, а с другой, все более конституировалась именно как славянско–тюркский мир, в пределах которого православие и ислам сосуществовали относительно мирно. Эта тема обстоятельно разраборана евразийцами (Н. С. Трубецким, П. Н. Савицким, Г. В. Вернадским и др.)[685] и Л. Н Гумилевым[686].

Лишь с учетом этих оговорок может идти речь о восточнохристианско–поствизантийском цивилизационном пространстве последней половины уходящего тысячелетия и нашего времени. Его гетерогенность и слабая духовная сконсолидированность, как и высокая степень вестернизированное — ти (чаще — квазивестернизированности) образованной части общества, очевидна, при том, что большевистская власть нанесла непоправимый удар самим основам данного социокультурного типа. О современных России, Украине, Беларуси и Казахстане (в славянской половине его населения) мы можем говорить как о православно–постсоветском ареале. Однако необходимо помнить, что основной массой его представителей (особенно в городах) органическая связь с восточнохристианской традицией либо полностью утрачена, либо проявляется лишь внешне и фрагментарно уже во втором–третьем поколениях.

2.  Мусульманский мир представлен на постсоветском пространстве преимущественно тюркоязычными (крымские, волжские, сибирские и другие татары, башкиры, казахи, киргизы, узбеки, туркмены, кара–калпаки и пр.) и ираноязычными (таджики и памирские этносы, частично — осетины) народами, а также многочисленными народами северокавказских языковых групп (чеченцами, ингушами, аварцами, лезгинами и т. д.).

В пределах VII–VIII вв. Мусульманская цивилизация, как о том пойдет речь далее, формировалась и конституировалась как собственно арабско–исламская, а этнически близкие арабам и исповедовавшие преимущественно восточнохристианские вероучения неортодоксального толка (несторианство, монофизитство) арамейскоязычные семиты Ближнего Востока быстро арабизировались и исламизировались, тогда как вошедшие в состав Халифата ираноязычные этносы (от Тигра до Сырдарьи), принимая мусульманство, сохраняли свою национально–культурно–языковую идентичность.

Это определило то обстоятельство, что уже в IX–X вв. Мусульманская цивилизация выступает в качестве двуединства своих субцивилизационных структур: арабоязычной (от Магриба и Испании–Андалуса до Ирака, Хузистана и Омана) и ираноязычной (от Курдистана и Нуристана до Ферганы и пуштунского Кафиристана). С того же времени в орбиту Мусульманской цивилизации начинают втягиваться и тюркоязычные народы Евразии — между Поволжьем и Семиречьем. В X в. мусульманскими уже были такие крупные тюркские государства, как Волжская Булгария и держава Караханидов.

Последовавшее на рубеже X–XI вв. завоевание Караханидами ираноязычной державы Саманидов, охватывавшей территории бывшей советской Средней Азии и прилегающих областей Афганистана и Ирана, привело к усилению тюркоязычных элементов в названном регионе. В 30‑х гг. XI в. турки–сельджуки, уже принявшие ислам суннитского толка, захватывают области нынешней Туркмении, Ирана и Ирака, а вскоре под их властью оказывается и Малая Азия.

С этого времени тюркоязычные народы на несколько веков становятся ведущей политической силой на пространствах от Средиземного моря до Памира и Алтая. Из их среды в XIII в. выходят и турки–османы, образующие в скором времени могущественную Османскую империю. Созданная монголами Золотая Орда, чьи тюркоязычные подданные дали начало различным ветвям татарского макроэтноса, со второй половины XIII в. также конституируется в качестве мусульманской державы. Ее наследию мы и обязаны выразительному присутствию Мусульманской цивилизации в Крыму и на Северном Кавказе, а также укреплению позиций ислама в Поволжье (волжские татары) и Предуралье (башкиры).

Поэтому с X в. можно говорить о формировании третьей субцивилизации Мусульманского мира — тюркско–мусульманской. Являясь высокоинтегрированной в языковом отношении, она состоит из нескольких территориально обособленных блоков. Таковыми являются: Во‑первых, тюркско–мусульманские народы Центральной Азии, Во‑вторых, азербайджанцы Закавказья, В‑третьих, турки Анатолии и Балкан, В‑четвертых, крымские татары и, в-пятых, — тюрки–мусульмане Поволжья, главным образом волжские татары и башкиры. Почти все тюрки–мусульмане — сунниты, преимущественно умеренного, ханифитского толка. Исключение составляют только азербайджанцы, среди которых, благодаря влиянию со стороны Ирана, утвердился шиизм.

Таким образом, на постсоветском пространстве в результате сложного исторического симбиоза тюркско–мусульманских и Православно–Восточнославянских элементов образовалась обширная переходная синкретическая зона взаимопроникающих периферий соответствующих цивилизационных миров. Она охватывает Крым, Среднее и, отчасти, Нижнее Поволжье, Предуралье, большую часть Казахстана, отчасти Южную Сибирь и, анклавно, некоторые города Средней Азии.

3.  Особым является вопрос о причастности евразийского пространства Западнохристианскому цивилизационному. То, что Восточная Прибалтика представляет с рубежа XII–XIII вв. крайнюю северо–восточную зону Западнохристианского мира, сомнений не вызывает. Иное дело — те земли Украины и Беларуси, в которых после Брестской унии 1596 г. утвердилось греко–католическое вероисповедание. Здесь, при всей силе аутентичного католицизма, представляемого поляками и литовцами, утверждается униатство как своего рода компромисс между восточнохристианской обрядностью и догматикой католицизма.

Традиционные тесные связи с народами Центральной Европы, длительное пребывание в составе Польши и Австро–Венгрии и многое другое определило особое, промежуточное цивилизационное положение западных украинцев и, отчасти, белорусов между Восточнохристианским и Западнохристианским мирами. Никто, естественно, не станет отрицать мощного влияния западной культуры и на собственно российской территории, тем более в Приднепровской Украине. Однако характер этого влияния был иным. На территории Украины и Беларуси (до Днепра) Западнохристианский мир (и вышедшее из него еврейство) на некоторое время непосредственно наложился на Православно–Восточнославянский, стал фактором обыденной жизни миллионов простых людей, а не только образованной прослойки.

В отличие от этого в России восприятие Запада происходило преимущественно через школы и высшие учебные заведения, чтение литературы, поездки на Запад и пр., а потому охватывало лишь крайне немногочисленную прослойку населения. Последняя (как это подчеркивал уже П. Я. Чаадаев в «Философических письмах»[687]) по своим манерам, представлениям, образу и качеству жизни оказалась совершенно оторванной от собственных национально–цивилизационных корней — и это сыграло свою роковую роль в судьбе пореформенной России и особенно постигшей ее в 1917 г. катастрофе.

Вместе с тем переложенная на русский язык западная образованность, по мере распространения в стране просвещения через гимназии и университеты, со временем воспринималась все большим числом людей. Этот процесс по-своему продолжался и в советское время. Одно из порожденных Западом учений — марксизм (в его русском варианте марксизм–ленинизм) стал основой официальной идеологии, а западнически настроенная интеллигенция и в XIX, и в XX вв. считала себя сторонницей либерализма и демократии.

Все сказанное дает основания включать евразийское пространство распространения русскоязычной по преимуществу образованности в сферу культурного влияния Запада. Однако на постсоветском пространстве Западнохристианско–Новоевропейской цивилизации реально принадлежат лишь три прибалтийских республики, а непосредственно сопричастны ей западные области Украины и Беларуси. Органическое присутствие Западнохристианского мира ощутимо только до Днепра — до того рубежа, за которым власть Речи Посполитой была недолговечной и слабой.

4. Относительно буддийско–ламаистского цивилизационного присутствия важно подчеркнуть его органичность и укорененность на просторах Евразии как субконтинента преимущественно в бывшей зоне советского влияния — в Монголии, а также в среде монголоязычных народов нынешней Российской Федерации — бурят и калмыков, а также тюркоязычных тувинцев. Однако по численности эти народы невелики и серьезного воздействия на общее положение дел в России не оказывают.

Таким образом, цивилизационное членение евразийско–постсоветского пространства оказывается достаточно сложным. На нем доминирует православно–постправославный, преимущественно русский (шире — русскоязычный) компонент, сочетающийся с мусульманско–постмусульманским, главным образом, тюркоязычным, и отчасти, ламаистско–монголоязычным на всем пространстве степной полосы Евразии к востоку от Дона, а также в Крыму. Практически вся эта территория (с угасанием при движении с запада на восток) длительное время находилась и продолжает находиться в орбите западного воздействия. Годы большевистского господства глубоко подорвали здесь собственные цивилизационные основания (и восточнохристианское, и мусульманское, и ламаистское). В последние годы их эрозия усугубляется навязываемой средствами массовой информации квазиамериканизацией, однако сама религиозная жизнь во всех традиционных конфессиях заметно активизировалась.

Из сказанного видно, что такие броские словосочетания, как «Мир России — Евразия» или «Русский узел евразийства»[688] не имеют пока четкого и определенного смысла. Евразия в понимании евразийцев пересекает не только макроэтнические общности, в частности — славянскую и тюркскую, но и устоявшиеся цивилизационные миры. Собственной глубинной идейно–ценностно–мотивационной подосновы она не имеет, что и засвидетельствовано отсутствием в ее пределах религиозной общности. Длительное же доминирование православной традиции (в ее выхолощенной петровско–екатерининской секуляризацией форме) свидетельствует лишь о преобладании здесь русского этноса с его национально–религиозными традициями. Массовое обращение в православие тюркских или монгольских народов не состоялось.

Однако не следует игнорировать реальности Евразии как природно–климатического, экономгеографического и геополитического целого, скрепленного в жестких государственных рамках Старой России и СССР, а теперь (в своей основной части) пребывающего в неопределенном, плохо структурированном симбиозе СНГ и задекларированного ЕЭП. Этот феномен можно было бы определить понятием «квазицивилизация», как о том уже говорилось выше.

Крах Советского Союза в сочетании с резким возрастанием мировой роли транснациональных компаний, манипулирующих спекулятивным капиталом, и многими другими обстоятельствами определил дезорганизацию евразийского пространства с тенденцией к дрейфу его частей к родственным им базовым цивилизациям. Это ярко проявилось в республиках Прибалтики, присуще оно и многим государствам с устойчивой многовековой мусульманской традицией. Однако Россия, Украина, Беларусь, а также Казахстан и Кыргызстан оказались в сложнейшей ситуации. В силу глубинных цивилизационных (кроме всех прочих — экономических, социальных и пр.) отличий три первые государства в принципе не способны интегрироваться в мир Запада. Подобно им и два вторые (как и, скажем, Татарстан или Башкортостан в составе Российской Федерации) не ощущают себя вполне «своими» ни в Мусульманском, ни, тем более, Христианском мирах. Цивилизационная природа этих стран глубоко подорвана и деформирована выпавшими на их долю трагическими экспериментами XX в.

В процессе рассмотрения евразийской проблематики нельзя игнорировать и становящийся все более весомым китайский фактор. Отношение неоевразийцев к Китаю отличается неопределенностью[689]. С одной стороны, он рассматривается как потенциальный союзник в деле противостояния США, но, с другой, его стремительно нарастающая мощь (при очевидной деградации России в конце XX в.) не может не принуждать смотреть на него как на потенциального и, возможно, опаснейшего соперника в самой Евразии.

Современный Китай не менее успешно и едва ли не с большими на то историческими основаниями, чем Россия, может претендовать на доминирующую роль в Центральной Азии, значительная часть которой ему и принадлежит. К середине наступившего века главная ось планетарного противостояния может пройти между США и Китаем при весьма вероятном возобновлении соперничества Китая и России на собственно евразийском пространстве. Запад в лице С. Хантингтона[690] и З. Бжезинского[691] вполне это осознает.

Таким образом, поставленные теоретиками евразийства в 20‑х гг. XX в. проблемы в свете концептуальных разработок и исторического опыта истекшего столетия нуждаются в новом осмыслении. В этом отношении представляется конструктивным рассматривать СССР как квазицивилизационное целое, созданная в пределах которого надэтническая социокультурная общность в определенном смысле продолжает существовать и сегодня.

Прежде всего, сказанное относится к заявившим в 2004 г. об образовании (в пределах СНГ) ЕЭП России, Украине, Беларуси и Казахстану. Близость их определяется не только тесными экономическими и политическими связями, распространенностью понятного практически всем на территориях этих государств русского языка, общностью традиций в образовании, культуре и пр., но и иными факторами, среди которых следует отметить такие. Во‑первых, Казахстан, Российская Федерация и, в меньшей степени, Украина демонстрируют длительный славянско–тюркский исторический синтез и современный симбиоз. Во‑вторых, основная масса населения Беларуси, Украины и России, а также около половины граждан Казахстана органически причастны к Православно–Восточнославянской цивилизационной традиции, что предполагает уяснение процесса формирования и структуры, базовых идейно–ценностно–мотивационных оснований Православно–Восточнославянской цивилизации.

Древнерусская субцивилизация Византийско–Восточнохристианского мира (Ю. В. Павленко)

К моменту приобщения Руси к Восточнохристианскому миру славянство уже прошло длительный и сложный путь социокультурного развития. Поэтому вкратце, опираясь на уже опубликованные исследования[692], посвященные этой проблеме, остановимся на предыстории Руси.

Консолидация праславянской общности протекала в течение III–II тыс. до н. э. на обширных пространствах между Днепровским Левобережьем и Вислой южнее полосы Полесских болот в преимущественно лесостепной зоне на север от Карпат и степей Северного Причерноморья. Сутью этого длительного процесса была постепенная индоевропеизация более древних местных земледельческо–скотоводческих групп. К концу II тыс. до н. э. завершается выделение из аморфной балто–славянекой общности племен собственно праславянской группы в пределах очерченных территорий с ее ведущими центрами в лесостепном Днепровско–Днестровском междуречье.

Сочетание разнообразных внутренних и внешних факторов, среди которых в первую очередь следует назвать переход к железному веку, давление кочевников, стимулировавшее консолидацию на межплеменном уровне, и установление контактов с греками–колонистами, обосновавшимися в Днепровско–Бугском лимане, определило выход лесостепного, преимущественно среднеднепровского славянства на рубежи раннегосударственных отношений в течение второй четверти I тыс. до н. э. Однако данный процесс осложнялся фактом включения лесостепного праславянского ареала в социо–культурную систему Скифского мира, где доминирующая в политическом отношении роль принадлежала ираноязычным кочевникам.

В сложившейся ситуации констатируем известное противоречие (в чем-то вообще характерное для всей последующей истории славянства Восточной Европы) между тенденциями развития экономической и политической сфер. На уровне хозяйственной деятельности индивидуализация производства здесь зашла уже достаточно далеко, как и во всей среднеевропейской полосе того времени от Атлантики до Предкавказья. В социально–экономическом отношении праславянство органически входило в семью древнеевропейских обществ средней полосы Европы, непосредственно примыкающей к античному Среднеземноморью, и в этом плане было ближе к фракийцам, иллирийцам, кельтам или синдам, меотам, колхам, чем, скажем, прабалтам или прагерманцам того времени (которые не имели прямых контактов с древними греками).

Однако политические органы власти и управления неизменно усиливали свой гнет, что усугублялось фактом доминирования скифов–кочевников над земледельческими праславянскими социумами, знать которых ориентировалась на жизненные и культурные стандарты аристократии номадов. Лесостепное праславянство весьма рано, уже с VII в. до н. э., оказалось в мощном силовом поле преимущественно кочевнических ираноязычных народов, непосредственно связанных как с ближайшими к ним номадами более восточных регионов Евразийских степей (вплоть до «красных ди» Монголии и Северного Китая), так и с могущественными ближневосточно–закавказскими и среднеазиатскими державами того времени.

Сказанное в некотором отношении определило уже в эпоху раннежелезного века дилемму «европейской» и «евразийской» идентичности славянства Восточной Европы, не разрешенную до наших дней. По своей внутренней природе праславянское общество было, так сказать, «европейским», в такой же степени как и современные ему кельтское, фракийское или прагерманское. Как и последние, оно воспринимало стимулирующие его развитие античные импульсы, особенно ощутимые в первые века н. э., когда границы Римской империи пролегли Карпатами и вышли к низовьям Днестра и Днепра.

Однако нахождение праславян и древних славян на рубеже с Великой Степью, в случае создания там могущественных кочевых империй (от Великой Скифии до Золотой Орды), способствовало их (как и прочих оседлоземледельческих евразийских этносов степного порубежья от Паннонии до Маньчжурии) подчинению правящим домам воинственных номадов. Последние же в общественно–политическом отношении были ориентированы на нормы деспотических великих держав древнего и средневекового Востока, что прямо или косвенно, в большей (Московское царство) или меньшей степени передавалось и восточноевропейскому славянству, противореча его изначальным хозяйственно–социокультурным интенциям.

В то же время симбиоз с оседавшими на порубежье со степью номадами, со времен раннего Средневековья преимущественно тюркского происхождения, способствовал становлению украинского и российского казачества с его специфическими, военно–демократическими, в прямом значении этого словосочетания, социокультурными и организационно–политическими качествами (Запорожье, Дон и пр.).

Усиление скифского гнета в V–IV вв. до н. э., а позднее сарматские вторжения способствовали оттоку населения в менее обжитые, но зато более безопасные лесные районы. Этот процесс привел к образованию в позднеантичное время в пределах славянского региона двух крупных этнокультурных массивов: среднеднепровско–прикарпатского, преимущественно лесостепного, и лесного, сперва в бассейнах Припяти, Верхнего Днепра и Десны, а затем и на более широких пространствах — в верховьях Оки и Волги, на Волхове и Западной Двине. Возможно, уже к этим временам относится формирование тех фонетических особенностей, которые позволяют объединять в две группы, с одной стороны, украинский, чешский, словацкий и балканские славянские языки, а с другой — русский, белорусский и польский (как известно, по другим критериям выделяются три группы славянских языков: восточная, южная и западная, оформившиеся в своей основе к рубежу 1—II тыс.).

В течение первых трех четвертей I тыс. среднеднепровско–прикарпатский массив был втянут в бурные исторические процессы, связанные с такими событиями, как сарматский прорыв в Среднее Подунавье, римская экспансия в Карпатском ареале, переселение из Прибалтики на юг готов, расколовшее на рубеже II–III вв. славянство на прикарпатский (склавенский) и среднеднепровский (антско–полянский) блоки и пр. За этим следует уже собственно Великое переселение народов: миграции из глубин евразийских степей гуннов, булгар, авар и иных тюркоязычных этносов, сочетавшиеся с крахом Западно–Римской империи и возвышением Византии, которая в VI–VII вв. сама становится объектом славянской агрессии, приведшей к быстрой славянизации Балкан.

Эти и другие обстоятельства создавали ситуацию хронической незавершенности процесса становления основ местной цивилизации в славянской среде юга Восточной Европы. В отличие от лесных групп славян, в Среднем Поднепровье объективные предпосылки становления собственного раннегосударственного образования в целом сложились уже в раннежелезном веке, тем более в первые века н. э. Однако внешние обстоятельства, прежде всего экспансия кочевых народов, постоянно срывали его завершение[693].

Временные успехи на этом пути, относящиеся к периодам господства и постепенной славянизации роксолан в Среднем Поднепровье в I–II вв., социально–экономическому подъему времен Черняховской культуры III–IV вв., консолидации и активизации антско–полянской конфедерации в конце V — середине VI вв., образования военно–политического союза «Русская Земля» в Среднем Поднепровье к VII в., обрывались насилием извне: уже упоминавшаяся готская миграция и последующая антско–готская война конца IV в., разгром антов аварами в третьей четверти VI в. и Среднеднепровской Руси хазаро–алано–булгарами в середине VIII в. И только после этого, в условиях определенной стабилизации ситуации, в оказавшейся под властью хазар южной половине Восточной Европы, появившиеся к рубежу VIII–IX вв. ростки собственной государственности смогли в достаточной степени развиться, породив феномен Киевской Руси времен Аскольда и первых Рюриковичей.

При этом чрезвычайно медленным, но не обрывавшимся внешними силами характером отличалось развитие лесных групп славян Восточной Европы. Низкое плодородие подзолистых почв лесной полосы, невысокая плотность населения, не стимулируемого к сплочению внешней угрозой и не принуждаемого к интенсификации труда широкими возможностями ведения экстенсивных форм хозяйства, отсутствие непосредственных, стимулирующих прогресс связей с цивилизационными центрами — все это определяло застойный характер обществ лесных племенных объединений (дреговичей, кривичей, радимичей, вятичей, ильменских словен) и, в известной степени, обитавших на порубежье лесной и лесостепной зон сиверян и древлян.

В IX в. среднеднепровское славянское государство со столицей в Киеве начинает быстро укрепляться и заявляет о себе дерзкими грабительскими походами в Причерноморье и бассейне Каспия, становясь известным во всем средневековом мире. Постепенно оно вовлекается в орбиты влияния соседних Мусульманской и Византийской цивилизаций при активном участии в ее деловой, а отчасти и религиозно–культурной жизни хазарских и прочих иудеев.

Вопрос о приобщении Киевской Руси к системе Восточнохристианского мира благодаря исследованиям М. Ю. Брайчевского[694] получил принципиально новое освещение, и общий ход связанных с этим событий IX–XI вв. восстанавливается достаточно четко. Князь Аскольд (Осколт), организовавший поход (несколько походов?) на Константинополь и принявший крещение (что следует из сообщений организатора этого акта патриарха Фотия и других источников), сыграл в этом процессе ключевую роль. Со времени правления Аскольда в Киеве уже была своя христианская община с церквями, среди которых известна соборная — Ильинская. Во главе киевских христиан стоял местный епископ. Поддерживались регулярные церковно–культурные связи с Константинополем и христианскими общинами Крыма и Балкан.

Варяжская династия Рюриковичей, представленная сперва Олегом и Игорем, утвердилась в Киеве в конце IX в. на волне языческой реакции, однако в глазах цивилизованного мира Русь официально уже считалась крещеной. В течение X в. Киевская Русь развивается в мощное государство, занимающее одно из ведущих мест в средневековом мире. Ольга, вдова Игоря, приняв крещение, поддерживала тесные контакты с Византией и Германией, а ее сын Святослав сокрушил главного соперника Руси в Восточной Европе — Хазарский каганат. Из разгоревшейся после гибели Святослава борьбе за власть победителем вышел Владимир. Сперва он опирался на языческие круги, однако, утвердившись в Киеве, должен был сам принять крещение и обратить в христианство всю Русь.

Со вступления на престол Владимира Святославича начинается блестящий полуторасотлетний период в истории Древнерусского государства, ставшего к концу X в. органической составной частью Восточнохристианской цивилизации, возглавлявшейся в ту пору Византией с ее богатой, опирающейся на античное наследие и библейскую традицию, христианской культурой.

В отличие от, скажем, Японии, Вьетнама, Кореи, Маньчжурии, с одной стороны, или раннеклассовых обществ Западного и Центрального Судана — с другой, выходившая на цивилизационный уровень развития Русь изначально оказалась в ситуации выбора своих культурных ориентиров, а значит, и включения в одну из уже сложившихся цивилизационных систем. Как в обобщенном виде передано в летописном сказании о «выборе веры» князем Владимиром Святославичем, альтернативами были Мусульманский, Восточнохристианский и Западнохристианский миры, а также квазицивилизационная иудейская система в виде ее хазарской филиации.

Окончательная победа восточнохристианской традиции на Руси к концу X в. была, в сущности, предрешена всем предшествующим развитием среднеднепровского славянства — о чем и свидетельствует факт крещения Владимира, который, разочаровавшись в сперва насаждавшемся им самим язычестве, субьективно готов был и на принятие ислама. Однако сам факт пребывания Руси на стыке силовых полей нескольких цивилизационных систем (даже при том, что у одной из них было заведомо больше шансов восторжествовать) делает условия ее становления как субцивилизационной системы уникальными.

В мировой истории мы находим не так уж много примеров, когда выход некоей этносоциальной общности на цивилизационный уровень был связан с выбором ориентации (тем более сознательно совершаемым правящей элитой) между двумя альтернативными центрами. Этого не было даже в Тибете и Юго–Восточной Азии, где индийское влияние укоренилось заведомо ранее китайского, не говоря уже о Дальнем Востоке или Тропической Африке.

Нечто подобное наблюдается лишь в Среднем Подунавье — в Великоморавском государстве, где восточнохристианская традиция сперва, стараниями равноапостольных Кирилла (Константина) и Мефодия, привилась, однако затем была искоренена Западнохристианским миром, и на Нижней Волге — в Хазарии, где проблема восточнохристианско–мусульманского соперничества была разрешена в пользу выбора иудаизма. Русь же, выбирая греко–православную традицию, дистанциировалась как от Мусульманского, так и, менее явственно (ввиду того, что окончательный церковный разрыв между Римом и Константинополем произошел лишь в 1054 г.), от Западнохристианского миров, равно как и от иудейской квазицивилизации.

Восточнохристианский выбор Руси был определен не только ее традиционными связями с Византией и христианским Крымом, но и огромной религиозно–культурной, просветительской работой, проводившейся среди балкано–дунайских славян Кириллом и Мефодием, а также продолжателями их дела. Преодоление смут иконоборческого периода к середине IX в. прямо сказалось на активизации религиозно–культурной политики восточнохристианской империи в Балкано–Дунайском ареале и южной половине Восточной Европы. Многое было сделано для приобщения среднедунайских славян к восточнохристианской традиции. В результате уже во второй половине IX в. сложился особый Балкано–Придунайский славянский субцивилизационный регион Восточнохристианского мира.

После смерти Кирилла (869), при отсутствии должного внимания к центральноевропейским делам у византийского правительства, Великоморавское государство оказалось в орбите политики Германии, что определило его последующую религиозную переориентацию на Рим. Однако в пределах Болгарского царства православие утвердилось прочно. Впрочем, это не помешало Болгарии в правление Симеона (в конце IX — начале X вв.) значительно расширить свои владения за счет Византии. Под его властью оказались не только территории современной Болгарии, но также земли Сербии и Македонии, придунайской Румынии (Валахия и Добруджа), а также, частично, Боснии и Албании. На многих из них, особенно на захваченных у Византии, христианство имело уже глубокие корни, что способствовало укреплению его позиций в государстве в целом. Вместе с болгарами во второй половине IX в. христианство греческого обряда, но со славянским языком богослужения и церковной письменности, принимают и сербы.

В 925 г. Симеон провозгласил себя «царем и самодержцем всех болгар и греков», а болгарский архиепископ был возведен в степень патриарха, так что его Охридская кафедра стала автокефальной. Однако после Симеона Болгарское царство распадается на Восточно–Болгарское (разгромленное киевским князем Святославом и подчиненное воспользовавшимися его победами византийцами) и Западно–Болгарское (завоеванное византийским императором Василием II в 1018 г., после чего под верховной властью ромейской державы оказались также сербы и боснийцы) государства.

Столь энергично начавшееся развитие славянско–балканской ветви Восточного мира было заторможено. Новый ее подъем относится уже ко временам после IV крестового похода, когда добившиеся независимости еше в 70‑х — 80‑х гг. XII в. Сербия и Болгария образовали сильные, но нередко враждовавшие, государства.

Расцвет культурной жизни православных Балкан приходится на XIV а, однако в условиях бесконечной борьбы между болгарским, сербским и греческим началами уже к концу этого столетия большая часть Балканского полуострова оказывается под властью турок. А с падением Константинополя в 1453 г. весь православный Эгейско–Балканский ареал оказывается в руках мусульман. С этого времени в Балкано–Дунайско–Карпатском регионе православными остаются лишь восточнороманские княжества, окончательно вошедшие в структуру Восточнохристианского мира к началу XIV в. Но и они вскоре оказываются вассалами Османской империи: Валахия в 1476 г., Молдова в 1501 г., а в 1541 г. и Трансильвания с ее смешанным православно–романским и католически–венгерским населением.

Однако важнейшую роль (разумеется, после самой Византии) в жизни средневекового Византийско–Восточнохристианского мира средневековья суждено было сыграть ее Древнерусской или Восточнославянской субцивилизации. Именно благодаря принятию Киевской Русью христианства восточного обряда и сопряженной с ним богатой социокультурной традиции, Восточнохристианская цивилизация не погибла с крахом Византии, а нашла свое продолжение во второй половине II тыс. в истории православных народов Восточной Европы.

Владимир, расширив и укрепив границы Руси, породнившись с византийским императорским домом и утвердив христианство восточного обряда в качестве духовного основания дальнейшего культурного развития восточнославянских народов, поднял достоинство Киевского государства на новую высоту. При его сыне, Ярославе Мудром, в Киеве были завершены грандиозные строительные работы, а Софийский собор превратился в духовно–просветительский центр всей Древнерусской державы. Вокруг столицы стали появляться монастыри, выступавшие в роли центров христианской духовности. Среди них особую роль предстояло сыграть Киево–Печерскому монастырю, с конца XVI в. — лавре.

Сказанное, конечно, не означает, что уже при Владимире Святославиче христианство в полной мере восторжествовало на Руси. В лесной зоне, в частности в Новгородской земле, поворот к христианству встречал глухое, но упорное сопротивление, тогда как вятичи вообще оставались язычниками до середины XII в. До монгольского завоевания вполне языческое сознание преобладало в крестьянских массах, воспринявших новое вероучение вполне традиционалистски и превратив его постепенно в пресловутое русское «обрядоверие».

Важно учитывать то обстоятельство, что взаимодействие (включавшее и открытую конфронтацию, и глубокое взаимопроникновение) христианской и языческой традиций определяет всю социокультурную историю Киевской Руси, причем в течение всей ее государственной истории — со времен Аскольда до Батыева нашествия, а, по сути, и много позднее. Связанный с этим феномен т. наз. двоеверия сопоставим с буддийско–синтоистской двойственностью традиционной японской культуры, как и подобными формами духовного симбиоза в Корее, Вьетнаме и средневековых маньчжурских государствах.

Однако существенное различие состояло в том, что в нашем случае два соответствующих культурных пласта оказываются в состоянии перманентной конфронтации (при том, что «стороны конфликта» в принципе не стремятся к использованию крайних мер борьбы, как это было в эпоху инквизиции на Западе). Это, скорее, напоминает формы симбиоза мусульманства и негритянского язычества в принявшей ислам средневековой Тропической Африке. Еще более близкую параллель дает средневековая Эфиопия, за верхними, христианско–монофизитскими, культурными слоями которой явственно проступало типичное африканское язычество.

Утверждавшееся на Руси восточное христианство к середине XI в. в полной мере определяет «лицевую» сторону древнерусской культуры. Общие духовные интуиции восточного христианства — идеи «софийности мира» и «обожания плоти», «онтологического оптимизма» и «мира как книги» воспринимаются в полной мере и становятся сквозными для восточнославянской духовной культуры последующих веков. Однако явственно просматриваются и местные особенности интерпретации христианского мировосприятия, в целом представляющегося более светлым, оптимистическим и жизнерадостным (и в этом отношении более природно–языческим), чем в Византии или, тем более, в Западной Европе того времени.

Самостоятельность древнерусской социокультурной системы в восприятии византийско–православного наследия особенно ярко проявилась в сохранении прежней (с ее последующими модификациями, обусловленными действием сугубо внутренних причин) концепции и построения политической власти. Византийская идея государственности зиждется на утверждении достоинства сана, а не рода, тогда как древнерусская изначально опирается на представление о «природности» государя, который является таковым в силу принадлежности к княжескому роду.

Особой, существенно отличной от византийской, была на Руси и система отношений светской и церковной власти. Вторая была вполне независимой от первой, имея своим источником Вселенского патриарха Константинополя. Такое положение делало Церковь самостоятельной силой, стремившейся к пресечению княжеских усобиц, к стабилизации и сохранению единства Руси.

Однако с 30‑х гг. XII в., после смерти старшего сына Владимира Мономаха, Мстислава Великого, на Руси разгорается борьба за великокняжеский престол между представителями отдельных ветвей дома Рюриковичей — сперва между Ольговичами и Мономаховичами, а затем и среди самих Мономаховичей (главным образом потомками упомянутого Мстислава) и Юрием Долгоруким с его сыновьями. Борьба, в ходе которой князья часто обращались за помощью к половцам, велась, в первую очередь, за Киев, который вплоть до монгольского нашествия считался столицей Руси и оставался наиболее многолюдным, богатым и культурным городом Восточной Европы. Следствием междоусобной борьбы стало ослабление великокняжеской власти.

Параллельно к середине XII в. окрепли и превратились во вполне самостоятельные государственные образования Новгородская республика с Псковом, Черниговское, Галицкое, Полоцкое, Смоленское, Владимиро–Суздальское и другие большие княжества. Русь стала постепенно превращаться в децентрализованную конфедерацию отдельных земель–княжеств, признававших авторитет Киева в качестве традиционного политического и церковно–духовного центра, но проводивших независимую от него внешнюю политику по отношению к государствам Запада и Востока.

Как любое структурно–целостное цивилизационное образование, Древняя Русь была объединением полиэтничным. При доминирующей роли восточнославянского (изначально далеко не однородного, консолидировавшегося в этом качестве в рамках Киевской державы Рюриковичей) компонента в ее состав в разные периоды были включены те или иные финно–угорские (восточная чудь, весь, водь, меря, мещера, мурома и пр.), балтские (голядь, частично ятвяги), тюркские (торки, берендеи, черные клобуки и пр., окончательно славянизированные уже после татарского нашествия), североиранские (северскодонецкие аланы) этносы, а также многочисленные выходцы из полиэтничной скандинавско–поморскославянско–балтской «варяжской» среды.

В течение всей истории Древнерусской субцивилизации в ней четко прослеживается сложная, но в общих чертах сводимая к двухуровневой схеме, иерархия этноисторических общностей внутри собственно славянского массива (при постепенной ассимиляции им неславянских компонентов)[695]. Эта иерархия сочеталась с сохранением более древнего разделения общеславянского массива Восточной Европы на южный (лесостепной) и северный (лесной) блоки, разделенные болотистым Полесьем. Это в некотором отношении напоминает соотношение двух частей Китая, с той, впрочем, разницей, что в последнем случае цивилизационный центр находился на севере, а колонизируемая им внутренняя, в пределах его границ начиная с эпохи Цинь, периферия простиралась на юге, тогда как в Восточной Европе выходцы из лесостепи до второй половины XII в. колонизировали и «оцивилизовывали» северные лесные области.

Двухъярусная этническая иерархия Древней Руси на первых порах состояла на нижнем уровне из отдельных этно–территориально–культурных общностей, «земельных княжений», предшествующих времен (древляне, волыняне, северяне, радимичи, вятичи и пр.), покоренных среднеднепровскими русичами в течение IX–X вв., и на верхнем — из макроэтносоциальной славяноязычной (с неславянскими вкраплениями) общности Киевской Руси как таковой, которая, сформировавшись вокруг Киева и его правящей достаточно гетерогенной верхушки и окончательно приняв христианство к концу X в., уже со времен Владимира Святославича и, тем более, при Ярославе Мудром, стала быстро превращаться в общность макроэтнокультурную — на общей конфессиональной (восточное христианство), языково–литературной (киевское «койне») и культурно–бытовой (в первую очередь, городской, княжеско–боярско–дружинно–посадский стандарт жизни) основе. Последнему, как показал А. П. Толочко[696], способствовали и постоянные перемещения князей с их дружинами и свитой от одного княжеского стола к другому.

Этот процесс, при параллельном исчезновении старого постплеменного этнотерриториального деления и постепенной консолидации новых земель–княжений во главе с городами–столицами (Галицкая, Черниговская, Полоцкая или Новгородская земли), приводит к тому, что Древнерусская субцивилизация во второй половине XII в. приобретает характер, в первую очередь, макроэтнокультурной общности, состоящей из примерно полутора десятков вполне самостоятельных в общественно–экономическом отношении социальных организмов, приобретающих некоторые этноотличительные черты.

Однако такого рода гетерогенность, как и связи с балкано–дунайскими православными славянами, вплоть до татаро–монгольского нашествия не подрывает древнерусской субцивилизационной (в данном случае, и макроэтнической) идентичности. Последняя сохраняется в силу ряда обстоятельств, среди которых следует назвать и совпадение в ее пределах макроэтноязыковой и конфессиональной общности с рамками макрополитической, скрепленной единством княжеского рода, системы, и наличие по всему периметру ее рубежей четких отличий от соседей по либо конфессиональному (от поляков — католиков), либо этноязыковому (от православных восточных романцев — «волохов»), либо, чаще, по обоим из этих признаков (от финно–угорских и тюркоязычных кочевых языческих этносов, тюркоязычных мусульман — волжских булгар, балтов–язычников или причастных к католицизму народов Балтийского бассейна, венгров и пр.).

К концу XII — началу XIII вв. начинают просматриваться отдельные региональные конгломераты княжеств, в пределах которых военно–политические, экономические, этнокультурные и прочие связи были более тесными и которые были ориентированы в своих внешних связях на различные мировые центры.

С глубочайшей древности прослеживается общность исторической жизни и этническая близость в пределах Среднего Поднепровья — Киевской, Черниговско–Северской и Переяславской земель. Население этого региона было теснейшим образом связано с кочевыми народами Причерноморских степей (мирные торговые отношения с которыми нередко перемежались и кровавыми, но в целом непродолжительными периодами войн), а также с христианскими землями на юге — с Крымом, Дунайско–Балканским регионом, жизненными центрами Византии и Кавказа. В столетия, последовавшие за нашествием полчищ Батыя, именно здесь, на древнем славянском субстрате, с включением отдельных групп степных этносов, сложилось ядро украинского народа.

Вторым, в пределах территории современной Украины, регионом политической и этнической консолидации в XII–XIII вв. становятся западноукраинские земли, объединенные сперва князем Романом Мстиславичем, а затем его сыном Данилом в могущественное Галицко–Волынское княжество (с середины XIII в. — королевство). Хозяйственные, политические и культурные связи этого региона были ориентированы как на Приднепровье, так и на страны Центральной Европы. Здесь сильнее, чем где-либо на Руси, ощущалось и влияние католицизма. Западноукраинские земли меньше, чем Северо–Восточная Русь и Среднее Поднепровье, пострадали от монгольского нашествия и быстрее смогли вернуться к нормальной жизни.

Во второй половине XIII в. Галицко–Волынская Русь выступала в качестве одного из ведущих центральноевропейских государств наряду с Польшей, Чехией и Венгрией. Однако к середине XIV в. в результате внутренней борьбы и захватнической политики соседей это государство было расчленено. Галицкая земля подчинилась Польскому королевству, а Волынь вошла в состав Великого княжества Литовского, вскоре объединившего территории Литвы, Беларуси и большей части Украины.

Автономно в течение всей истории Киевской Руси происходило развитие белорусских земель, по большей части входивших в систему обширного Полоцкого княжества. Его связи были ориентированы на Прибалтику и потому неудивительно, что с середины XIII в. наблюдалось всемерное сближение схожих в хозяйственно–бытовом и этнокультурном отношении предков современных белорусов и литовцев. В результате династических браков и прочих обстоятельств к началу XIV в. под властью великих князей Литвы из дома Гедиминовичей оказались практически все земли современной Беларуси, а их православные жители составили большинство населения нового государства, часто именуемого Русско–Литовским.

Два автономных центра экономического, социально–политического и национально–культурного развития восточных славян складывались в древнерусскую эпоху в пределах нынешней России. С одной стороны, видим Новгородскую республику с прилегающим к ней Псковом, а с другой — Северо–Восточную Русь: обширное Владимиро–Суздальское княжество (в пределах которого в X1Y в. ведущую роль начинает играть Москва) и княжество Рязанское.

Население Северной (Новгородской) и Северо–Восточной Руси формировалось из достаточно разных этнических компонентов и было в своих внешних связях ориентировано в разные направления: на Балтику в одном случае и на Поволжье с Каспием — в другом. Здесь складывались разные политические системы (республиканская и монархическая), типы общественных отношений и пр. В XV–XVI вв. Новгородская земля была подчинена Московским государством и включена в его состав. Однако былое противостояние этих регионов впоследствии всплыло в виде соперничества Петербурга–Ленинграда и Москвы.

Таким образом, в течение последнего периода истории Киевской Руси в ее пределах выделялось пять регионов, на основе которых в принципе могли бы сложиться отдельные восточнославянские народы. Аналогичным образом в те же века две соперничавшие народности существовали на территории современных Франции (провансальская и северо–старофранцузская) и Испании (каталонцы и кастильцы). Еще большей этнической пестротой отличались средневековые Германия и Италия. Однако последующие события определили становление трех восточнославянских народов. Реализовалась, как всегда, одна из нескольких исторических возможностей. В результате на славянской основе бывших княжеств Южной и Юго–Западной Руси при участии некоторых тюркских компонентов сложился украинский народ, на землях Северной и Северо–Восточной Руси при включении финно–угорских и тюркских элементов — русский, и на территории Западной Руси при интеграции с балтскими группами — народ белорусский.

Господство золотоордынских ханов в Среднем Приднепровье продолжалось до 60‑х гг. XIV в., когда Киевская, Переяславская и Черниговская земли признали над собой власть литовских князей из династии Гедиминовичей. Их правление по сравнению с господством золотоордынских ханов было менее обременительным, и население скоро стало воспринимать литовцев, давно породнившихся с природными князьями этих мест и часто исповедовавших православие, как своих законных правителей. В это время Северо–Восточная Русь начала объединяться вокруг Москвы, где правили Рюриковичи.

В результате, при ослаблении Золотой Орды, основная часть древнерусских земель к XV в. оказалась в составе либо Великого княжества Литовского (Беларусь и большая часть Украины), либо — Великого княжества Московского, владыки которого, начиная с Ивана III, стали титуловать себя царями и подчеркнуто ориентироваться на византийские государственные традиции.

В пределах первого происходило постепенное становление украинского и белорусского народов, в рамках второго — русского народа, представители которого назывались тогда «московитами».

В течение XIII–XV вв. весь Византийско–Восточнохристианский мир оказался в состоянии глубочайшего системного кризиса. После завоевания турками Болгарии, Сербии и Киликийского царства (ведущую роль в жизни которого играли армяне), взятия ими Константинополя в 1453 г. и последующего покорения Трапезундской империи, Эпира и горно–крымского княжества Феодоро с дальнейшим подчинением Валахии, Молдавии и Трансильвании единственным (если не считать изолированной Эфиопии) неподвластным мусульманам ареалом Восточнохристианского мира оставались лишь восточнославянские земли в составе великих княжеств Литовского и Московского (при том, что Галиция и Закарпатье уже были включены в состав католических Польши и Венгрии).

Древняя Русь имела свои периоды становления (VII — начало IX вв.), роста (IX–X вв.), расцвета (IX — первая треть XII вв.), дифференциации (между серединами XII и XIII вв.) и последовавшей за татарским нашествием медленной трансформации, когда в ее рамках все более отчетливо начинают просматриваться контуры новых этносоциальных образований (вторая половина XIII–XV вв.). Все сказанное позволяет рассматривать Киевскую Русь в качестве особой суб цивилизации в пределах Византийско–Восточнохристианского мира средневековья, находившейся в ближайшем родстве с Балкано–Придунайским славянским, субцивилизационным регионом Восточнохристианского мира.

Место Киевской Руси в Восточнохристианском мире во многом напоминает положение средневековой Японии в Дальневосточной цивилизационной системе, а также типологически сопоставимо с отношением исламизированного Западного и Центрального Судана к Мусульманскому миру или индуистско–буддийской Юго–Восточной (кроме Вьетнама) Азии в рамках средневековой Индийско–Южноазиатской социокультурной системы. Общее состоит, прежде всего, в том, что Русь, как и Япония или Мали, свободно и добровольно восприняла одну из ведущих в средневековом мире социокультурных традиций. Это обстоятельство определило тот факт, что названные общества (в отличие, скажем, от Кореи или Вьетнама) относились к воспринимаемой традиции достаточно «переборчиво», усваивая то, что им импонировало, и оставляя без внимания многое из того, что для их властвующих сообществ было неприемлемым (особенно в отношении социально–политической и юридически–правовой сфер).

Известная неполнота восприятия заимствуемой традиции была связана с тем, что общества–реципиенты во многом еще не поднялись до необходимого для усвоения всего культурного богатства цивилизаций–доноров. Это, в свою очередь, способствовало длительному сохранению (Русь, Судан в природно–географическом смысле), а то и дальнейшему развитию (сохранившая синтоизм Япония) собственных, изначальных социокультурных форм.

Из этого следует, что если в пределах базовых для некоего региона цивилизаций (Китай, Индия, арабоязычный блок Мусульманского мира, Византия) социокультурная система определяет ведущие оппозиции в себе самой (как конфуцианство и даосизм в Китае), то в складывающихся на их периферии субцивилизационных системах такая альтернативность задается самим фактом наложения воспринимаемой извне традиции, стержнем которой является определенная религиозно–мировоззренческая конструкция, на уже в достаточной степени оформленную (раз она вывела общество на раннеклассовый уровень) собственную социокультурную систему: конфуцианско–буддийского комплекса на синтоизм, православия со следовавшим за ним шлейфом «византинизма» на славянский языческий субстрат, ислама на традиционное африканское или тюркское сознание и пр.

Такого рода восприятие чужого как высшего развивало навыки заимствования передовых достижений соседних цивилизаций и в последующие века, однако на весьма длительное время определяло известную двойственность, даже неорганичность состоящей из двух, весьма медленно притирающихся друг к другу, субстратного и суперстратного блоков, социокультурной системы.

Однако нельзя не видеть и принципиальные отличия в ситуациях, отмечаемых в Киевской Руси и Японии. Среди них, в первую очередь, следует отметить три.

Во‑первых, воспринимавшаяся японцами буддийско–конфуцианская традиция была гораздо более толерантной к местным обрядовым формам и религиозно–мифологическим воззрениям, соединенным в комплексе синтоизма, чем византийское православие к восточнославянскому язычеству. Это во втором случае определяло перманентное состояние внутрикультурного конфликта, сочетавшееся со стремлением различных социальных групп в разные периоды идентифицироваться с той или другой субкультурой. В первом же случае складывались нормы взаимной терпимости и толерантности, что способствовало более органичному синтезу местного и заимствованного наследия в единую, но широко вариативную, национальную социокультурную систему.

Во‑вторых, история Древней Руси может рассматриваться в ключе перманентного противоборства с чуждым ей кочевым миром как постоянной внешней угрозой, в конечном счете, разрешившейся катастрофой Батыевого нашествия, тогда как Япония не знала ничего подобного. Реальную внешнюю опасность она испытала лишь в 1274 и 1281 гг., однако оба раза тайфун помог японцам избежать монгольско–китайского завоевания. Поэтому, если история Японии, при всех происходивших в ней междоусобных распрях, сохраняет историческую последовательность и внутреннюю логику (чему способствовала и сакрализация императора как общенационального символа), то развитие Древней Руси оказалось принципиально деформированным под действием внешних факторов.

В‑третьих, различной была судьба базовых по отношению к Японии и Руси цивилизационных структур — Китая и Византии. Если Китай в принципе сохранял свою монолитность и самоидентичность даже если попадал под власть чужеземных захватчиков (монголов с их династией Юань или маньчжуров — династия Цин), а потому Япония всегда могла обращаться к его живой социокультурной традиции, то Византия, разрушенная крестоносцами в начале XIII в и окончательно поглощенная турками в середине XV в., уже в предтатарский период мало что из своего наследия транслировала на Русь. После взятия Константинополя султаном Мухамедом II она и вовсе превратилась в некий ирреальный символ православной государственности.

Но ошибочно было бы думать, что поздняя Византия все равно ничего не могла бы дать возрождавшемуся в XV–XVI вв. восточнославянскому миру. Оказавшись перед лицом неизбежной гибели, поздневизантийское общество выработало яркую гуманистическую культуру[697], своеобразно сочетавшуюся с высокой религиозной мистикой исихазма[698]. Но раскрыться этому социокультурному феномену в угасавшей Византии уже не было дано. Унижение Флорентийской унии обернулось лишь очередным предательством Запада.

Киевская Русь, таким образом, оказывается ключевым звеном, связывающим Византийско–Восточнохристианскую и Православно–Восточнославянскую цивилизации. С одной стороны, она является автономной субцивилизационной подсистемой в системе первой, образуя в то же время отдельную макроэтническую общность. С другой — является первым этапом развития Православно–Восточнославянской цивилизации, которую (за пределами Украины) обычно называют просто Русской. Такое ее определение является вполне правомерным в том случае, если усматривать в ее основе понятие «Русь» в его предельно широком смысле, включая в него Киевскую Русь с ее среднеднепровским ядром («Русская земля» первоначального летописания), Гали цко-Волы некую Русь так же, как и Владимиро–Суздальскую, Новгород и Полоцк, Русь Московскую, но и Русь Литовскую (православные территории современных Беларуси и Украины в составе Великого княжества Литовского, позднее — Речи Посполитой), а также собственно Украину, Беларусь и Московию–Россию с обширной зоной ее колонизации в лесной полосе Северной Евразии.

Восточнохристианская цивилизационная система и Православно–Восточнославянская цивилизация (Ю. В. Павленко)

А. Дж. Тойнби до конца своих дней колебался, следует ли считать Византию и Русь–Россию единой Восточнохристианской цивилизацией или более правильно разграничивать их, понимая в качестве родственных и преемственно связанных друг с другом. В этом отношении тойнбианский взгляд принципиально отличен от вывода О. Шпенглера, который (явно неправомерно) относил Византию и Мусульманский мир к одной, «магической», культуре и при этом в качестве чего-то совершенно отличного выделял «русско-Сибирский» культурцивилизационный тип, предвидя его раскрытие в будущем.

Иной подход присущ русской национально–почвеннической традиции, наиболее весомо во второй половине XIX в. представленной Н. Я. Данилевским. Этот мыслитель считал возможным говорить об особом славянском культурцивилизационном типе, якобы наиболее полно и адекватно воплощенном в России. С тех пор, а по сути и ранее, со времен споров «славянофилов» с «западниками», в российском общественном сознании присутствует мысль об особой «Славянской цивилизации».

Однако выделять цивилизации по этническому критерию нет оснований, поскольку, Во‑первых, каждая из великих и общепризнанных в таковом статусе цивилизаций полиэтнична (Западнохристианская, впоследствии Новоевропейско–Североамериканская, Мусульманско–Афразийская, Индийско–Южноазиатская, Китайско–Восточноазиатская и пр.) и, Во‑вторых, многие макроэтнические общности распределены между двумя и более цивилизационными мирами. Яркий пример тому дают сами славяне, одна часть которых (русские, болгары, сербы и пр.) относится к восточнохристианской традиции, тогда как другая (поляки, чехи, хорваты и пр.) составляет пусть и периферийную, но неотъемлемую часть Западного мира. При этом среди славян мы знаем и этническую группу, относящуюся к Мусульманской цивилизации (боснийцы), тогда как западные украинцы, свидетельствуя о «пограничности» своего цивилизационного положения, исповедуют христианство в греко–католической (униатской) форме.

Поэтому, в противовес Н. Я. Данилевскому, славянофилам и почвенникам К. Н. Леонтьев имел все основания утверждать: славянство (как и любая другая этническая общность подобного плана) суть нечно аморфное и в цивилизационном (как мы бы сказали) смысле невыразительное единство. В противоположность ему он выдвигал образ «византинизма» как яркого, целостного и самобытного явления культурцивилизационного порядка[699]. Однако говорить об идентичности Византии и Московского царства — Российской империи в каком бы то ни было смысле не решался и он. Относительно же Советского Союза или современной России это выглядело бы вообще нелепостью.

Исторический материал, как и устоявшиеся представления о циклической природе изменений в жизни отдельных цивилизаций, склоняет к выводу о том, что при всей близости духовных основ Византийско–Восточнохристианского и Православно–Восточнославянского миров их следует различать как две преемственно связанные, но все же отдельные цивилизации. При этом их историческую общность можно передавать понятием Восточнохристианская цивилизационная система (мир).

Необходимость четкого различения Византийско–Восточнохристианской и Православно–Восточнославянской цивилизаций обусловливается прежде всего (но не единственно) тем обстоятельством, что к концу Средних веков (особенно в третьей четверти XV в.) первая из них практически прекратила свое самостоятельное существование, тогда как вторая только начала оправляться от катастрофы монгольского завоевания. С 1453 г., когда турки взяли Константинополь, до 1480 г., когда Москва окончательно освободилась от власти золотоордынских ханов, не было ни одного сколько-нибудь значительного православного независимого государства. В XVI в. заметными на карте мира были лишь два независимых государства восточнохристианской традиции, вообще не знавшие о существовании друг друга: Московия в заснеженных хвойных лесах Восточной Европы и зажатая на высокогорье между джунглями и пустынями, отрезанная от моря мусульманами Эфиопия в Восточной Африке.

Конечно, восточнохристианская культурцивилизационная традиция на Балканах, в Эгеиде, Малой Азии и Восточном Средиземноморье, в Закавказье и Крыму сохранялась и под властью турок. Однако ее творческая жизнь там, как и на Африканском роге, прекратилась. В то же время, актуализируя наследие Киевской Руси и отсвечивая последние творческие лучи заходящего солнца христианского Востока — исихазм, духовная и политическая жизнь просыпалась в Православно–Восточнославянском ареале. Этому здесь соответствовала и активизация этноинтеграционных процессов. Результатом стало становление современных восточнославянских народов.

С рубежа XV–XVI вв. Православно–Восточнославянский этнический массив, разделенный между католическими Польшей и Литвой, с одной стороны, и Московией (выступающей в роли наследницы Золотоордынской субевразийской системы) — с другой, начинает все более структурироваться в политическом, религиозно–культурном и национальном отношении. Это определялось, прежде всего, следующими тремя обстоятельствами цивилизационного плана:

1.  Исчезновением Византийско–Восточнохристианской цивилизации как самодостаточного, имеющего независимое (определяющееся самое из себя) основание социокультурного мира. Это имело явно негативное значение. В эпоху Киевской Руси и, тем более, в XIV — начале XV вв., во время второй (связанной с духом исихазма) волны греко–болгарского влияния, восточнославянский мир воспринял византийское (тем более связанное с ним античное) наследие далеко не в полном объеме. Русь видела, прежде всего, церковный лик Византии, но едва прикоснулась ко второму полюсу ее социокультурной основы, непосредственно продолжавшему позднеантичную традицию светской образованности.

2.  Непосредственной угрозой со стороны Мусульманской цивилизации в лице могущественной Османской империи восточному славянству, шире — всей Восточно–Центральной Европе. Чтобы представить масштаб этой опасности, вспомним хотя бы завоевание турками Венгрии в 1526 г., две турецкие осады Вены (в 1529 и 1683 гг.), сожжение крымскими татарами, вассалами турок, Москвы в 1571 г., широкомасштабные упорные сражения между турецко–татарскими и польско–украинскими войсками на Цецорских полях в 1620 г. и под Хотином в 1621 г., наконец Чигиринские походы турок в 1677 и 1678 гг., во время которых под угрозой удара оказался и Киев.

3.  Коренная трансформация Западнохристианской цивилизации в Новоевропейско–Североамериканский цивилизационный мир, связанная с такими явлениями, как Возрождение, Реформация, Великие географические открытия, а также появление капитализма, утверждение абсолютных монархий в ряде европейских государств и становление в приатлантических странах Европы новоевропейских наций. В результате протестантско–католический Запад утверждается в качестве динамического, системообразующего центра опережающего развития в пределах Макрохристианского цивилизационного мира, охватывающего также функционально зависимые в своем развитии от него цивилизационные общности православной Восточной Европы и подвластной испанцам и португальцам Латинской Америки. При этом польский экспансионизм в восточном направлении (апогеем которого стала оккупация Москвы в 1610–1612 гг.) типологически соответствует захватническим акциям испанцев и португальцев в Новом свете, на побережьях Африки и в Мировом океане. Иберийские народы на западе и поляки со шведами на востоке, будучи сами окраинными в утверждающейся Новоевропейско–Атлантической цивилизационной системе, в XV–XVII вв. играли авангардную роль в формировании возглавляемой Западом планетарной системы Макрохристианского мира.

При этом в пределах Польши и Великого княжества Литовского, образовавших в 1569 г. единое федеративное государство — Речь Посполитую, и в рамках Великого княжества Московского, провозгласившего себя при Иване III, а затем вновь при Иване IV, царством, историческое развитие двух соответствующих частей Православно–Восточнославянской цивилизации было весьма отличным[700].

В украинско–белорусских землях цивилизационное развитие в течение второй половины XVI — первой половины XVIII вв. имело социально–культурный характер, тогда как в рамках Московского царства, трансформировавшегося в Российскую империю — характер социально–политический. Социокультурное развитие Беларуси и Украины определялось разносторонним взаимодействием с Западнохристианско–Новоевропейским, уже пережившим Ренессанс и Реформацию, миром; взаимодействием, строившимся по тойнбианской модели «вызов — отклик».

Социально–политический вызов со стороны Польши (ставший особенно жестким после Люблинской унии 1569 г.) определил массовый переход ранее православных княжеских домов и шляхты в католицизм с последующим их включением в правящий класс Речи Посполитой. В то же время он стимулировал ускорение процессов самоорганизации средних слоев украинского и, отчасти, белорусского общества в виде создания городских православных братств, казачьих структур во главе с Запорожской Сечью и активизации церковно–просветительской жизни (деятельность К. К. Острожского, возрождение Киево–Печерской лавры и пр.).

Религиозно–культурный вызов со стороны Ватикана, в частности поднявшая бурю общественного негодования Брестская уния 1596 г., привел к образованию особой, греко–католической (униатской) церкви и на два десятилетия обезглавил украинско–белорусское православие. Однако многолетними упорными усилиями части сохранившего верность православию духовенства, киевских мешан и запорожских казаков во главе с гетманом П. Сагайдачным в 1620 г. была восстановлена Киевская православная митрополия, руководство которой взял на себя И. Борецкий. Установка сменившего его П. Могилы на открытость западным веяниям при неизменной опоре на отечественную, святоотческую традицию оказалась для того времени наиболее продуктивной.

Деятельность П. Могилы определила церковно–просветительское обновление украинского православия, символом которого стала знаменитая Киево–Могилянская академия с плеядой таких выдающихся мыслителей и церковных деятелей, как сам митрополит, а также И. Гизель, Л. Баранович, С. Яворский, Ф. Прокопович и ряд других, вплоть до Г. Сковороды. В результате к концу XVII в. староукраинская культура вполне адаптировала на собственных основаниях достижения народов центральноевропейско–католического круга, выработала собственные философско–теологические основания и художественный стиль, известный под названием «украинского барокко».

Параллельно в течение второй половины XVI — середины XVII вв. в Украине сложились самобытные формы социальной самоорганизации (городские братства в условиях действия в большинстве городов магдебургского права, казачья гетманско–полковая административно–военная система, самобытная церковная организация с элементами выборности и пр.). Данному обстоятельству содействовал и сопутствовал утвердившийся в Киеве со времен П. Могилы дух культурно–конфессиональной толерантности (конечно, относительной, но никак не меньшей, чем в ведущих государствах Европы того времени, где еще гремели последние окрашенные религиозным фанатизмом войны — Тридцатилетняя, и революции — Английская).

Подобные процессы имели место и в Беларуси, причем в первой половине XVI в., во времена Ф. Скорины, здесь они проявлялись даже более выразительно. Однако впоследствии более стабильное состояние белорусского общества в рамках вошедшего (без Украины) в состав Речи Посполитой Великого княжества Литовского определило его относительную инертность. Между тем, входя в состав канонической территории Киевской митрополии, белорусские земли и в XVII–XVIII вв. были органически сопричастны культурному процессу, центром которого был Киев. Ярким примером тому является личность Симеона Полоцкого, сыгравшего выдающуюся роль и в деле просвещения Московского царства.

Результатом работы православных украинско–белорусских, прежде всего киевских, культурно–церковных деятелей конца XVI — начала XVIII вв. стал самобытный синтез западных, в их преимущественно (но не только) католически–центральноевропейских формах, и местных, национальных традиций на прочном фундаменте православия, обновленного и развитого в соответствии с требованиями и духом времени. Этот, без преувеличения, подвиг в культурно–просветительском отношении обеспечил саму возможность дальнейшего развития Православно–Восточнославянской цивилизации как чего-то особенного и самобытного в пределах Макрохристианского мира, где к тому времени, прочно и надолго, ведущую роль взял на себя Запад.

Совершенно иначе, более во взаимодействии и противостоянии с Тюркской (в татарской форме) субцивилизацией Мусульманско–Афразийского мира, чем с собственно Западом, происходило становление и первоначальное развитие Московско–Российской части Православно–Восточнославянской цивилизации. Раннее утверждение единого общепризнанного политического центра в лице Москвы, взаимодействие с достаточно сильными, но в принципе (с конца XV в.) не угрожающими политическому существованию православного царства татарско–мусульманскими государствами, а также отсутствие повседневного контакта с более богатым и интеллектуально изощренным оппонентом (в городах Украины и Беларуси) определили преимущественное развитие государственных институтов московского общества при его подозрительном и предубежденном отношении ко всему иноцивилизационному.

Отстаивание своего духовного наследия строилось не на его модернизации через творческое освоение чужого, в частности западнохристианского, культурного опыта, а путем жесткого, принципиального отторжения всего «не–своего», за исключением разве что достижений в области военной техники. Попытки части образованных московитов при Иване III и в последующие времена перенять элементы Западной цивилизации сталкивались со стеной общественного непонимания и неизменно пресекались.

Московское царство строилось по мобилизационному принципу военного лагеря, находящегося в кольце врагов, с жесткой властной структурой, оборонным сознанием и отношением к инородным идейно–культурным веяниям как к проявлениям вражеской пропаганды. Это способствовало государственно организуемой консолидации (а иногда, как при Минине и Пожарском, и самоорганизации) населения, но препятствовало приобщению к активно разворачивавшемуся на Западе в XV–XVII вв. процессу цивилизационной трансформации, начало которому положили Возрождение, Великие географические открытия и Реформация.

Таким образом, в силу известных обстоятельств, среди которых в первую очередь следует назвать падение Византии, монгольские завоевания и польско–литовскую экспансию на восток, судьбы населения южных и западных земель Руси, с одной стороны, северных и восточных, с другой — заметно разошлись. Не утрачивая черт цивилизационного единства, они образовали отдельные субцивилизации, которые условно можно было бы назвать Западно–Православно–Восточнославянской (украинско–белорусской), во многом тяготеющей к культурно–цивилизационной общности Центральной Европы и Карпатско–Балканского региона, и Восточно–Православно–Восточнославянской (московско–российской).

Первая, украинско–белорусская, при повседневном взаимодействии с периферийными, польско–литовскими, формами Западного мира, выработала оптимальный для своего времени духовно–культурный синтез собственных традиций с западной, преимущественно барокковой культурой католическо–центральноевропейского образца. Ведущая роль в этом принадлежала Киеву с его знаменитой Академией. Художественно это нашло выражение в архитектуре, изобразительном искусстве и литературе украинского барокко, интеллектуально — в украинской религиозно–философской традиции XVII–XVIII вв. Но попытка конституировать себя в форме казацкого государства, при всех достижениях на этом пути в годы гетманства Б. Хмельницкого, в целом потерпела неудачу. В противоположность этому московско–российская субцивилизация, остававшаяся в течение нескольких столетий внутренне чуждой Западу и не склонной воспринимать его культурные достижения (кроме военно–технических), создала мощное государство, простиравшееся с середины XVII в. от Днепра до Тихого океана.

Российский XVI в. прошел под знаком энергичного подъема и стремительного, начавшегося с Ливонской войны и Опричнины, банкротства Московского царства, завершившегося в первом десятилетии следующего столетия катастрофой Смутного времени. Самоуверенно–экспансионистский стиль поведения на международной арене Ивана Грозного, ввязавшегося в войну с чуть ли не всей Северной и Центральной Европой (при незавершенности борьбы с Крымским ханством и его сюзереном — Османской империей), сменился осторожностью времен Михаила и начала правления Алексея Романовых. При всей непоследовательности их политики общей тенденцией стало стремление к интегрированию в состав Московского царства Украины и Беларуси, удавшееся тогда лишь частично.

Однако не менее существенным был и процесс утверждения культурной доминанты образованных киевлян, преимущественно имевших духовные звания, в Москве в течение второй половины XVII в. Западные веяния проникали в Москву не столько через Немецкую слободу или, тем более, Архангельский порт, сколько через Украину и Беларусь в уже православно–адаптированной форме. Так закладывались основы обновленного, пронизанного западным влиянием, синтеза традиций и наработок двух основных компонентов Православно–Восточнославянской цивилизации — западного, украинско–белорусского, и восточного, московско–российского.

К концу XVII в., тем более в течение первой трети XVIII в., на цивилизационном уровне украинско–московский культурно–политический синтез в общих чертах был достигнут. И если Москва, а затем Петербург утверждались в роли «Третьего Рима», то Киеву, «матери городов русских», отводилось почетное место «Второго Иерусалима», а то и «Вторых Афин». Аккумулированный в Киеве культурно–церковный потенциал был направлен на построение Петровской империи — не случайно рядом с царем–реформатором мы видим масштабную фигуру идеолога и проектировщика его преобразований Ф. Прокоповича.

Конечно, построение и возвышение Российской империи осуществлялось за счет и в ущерб интересов Украины и в этом смысле принятое после долгих колебаний решение И. Мазепы выступить в Северной войне на стороне Карла XII нельзя сводить к плоскости сугубо личных мотиваций. Однако не следует забывать, что при Петре I и Екатерине II, действовавших уже в соответствии с принципами западного абсолютизма, вопреки не только украинским казачьим, но и московским государственным и церковным традициям, попрание национальных и региональных прав и свобод осуществлялось на всем пространстве империи. По отношению к Украине оно, в принципе, было не более жестоким, чем относительно традиционных норм и привычного уклада жизни самой России (квинтэссенцией чего было яростно преследуемое старообрядчество).

Украинский народ, по словам Л. Н. Гумилева, «в XVIII в. завоевавший ведущее место в Российской империи»[701], был полноправным участником всех сфер жизни этой державы с первых до последних дней ее существования. Его угнетенные классы подвергались эксплуатации не в большей степени, чем русского или любого другого, входящего в ее состав народа, тогда как представители высших слоев (Скоропадские, Кочубеи, Галаганы, Ханенки и пр.) были полностью включены в состав господствующего сословия империи. Все лично свободные люди украинского (как и русского или белорусского) происхождения через получение образования и государственную службу, творческие достижения, предпринимательскую активность и пр. продвигались по социальной лестнице на равных правах. Играла роль не национальность, а вероисповедание, да и ограничения, в сущности, распространялись лишь на адептов иудаизма.

Сказанное позволяет рассматривать созданную Петром I (при активнейшем участии образованных украинцев вроде С. Яворского или Ф. Прокоповича) империю как явление не столько национального (таким были Московское царство и казачья Украина — Гетманщина), сколько цивилизационного порядка. Господство в ее общественно–культурной жизни русского языка, каким он выступал и в советское время, свидетельствует лишь о том, что в силу вполне понятных исторических обстоятельств он стал общеупотребимым языком общения на имперско–цивилизационном уровне.

При этом не следует забывать, что речь идет о новом, литературном русском языке, разрабатывавшемся в петровские времена образованными украинскими книгочеями на основании старой украинской грамматики М. Смотрицкого с широким внедрением церковнославянской и староукраинской лексики. В своем законченном выражении он отличался от живых русских диалектов, распространенных в пределах бывшего Московского царства, не менее, чем от украинских (особенно среднеднепровско–левобережных) диалектов того времени.

В этом отношении русский литературный (обший для всех образованных восточных славян) язык XVIII в. подобен созданному тысячелетием ранее Кириллом и Мефодием церковнославянскому языку, который также не соответствовал ни одному из существовавших в то время наречий, но, вобрав лексику многих из них, был понятным во всем славянском мире. Подобным образом, на основе различных диалектов Аравии, возник литературно–канонический арабский язык домусульманских поэтов (Имруулькайса и пр.) и Корана.

Как справедливо писал Н. С. Трубецкой, «на рубеже XVII и XVIII веков произошла у к р а и н и з а ц и я в е л и к о р у с с к о й д у х о в н о й к у л ь т у р ы (разр. — Н. Т.). Различие между западнорусской и московской редакциями русской культуры было упразднено путем искоренения московской редакции, и русская культура стала единой». Далее этот выдающийся ученый продолжает: «Эта единая русская культура послепетровского периода была западнорусской — украинской по своему происхождению, но русская государственность была по своему происхождению великорусской, а потому и центр культуры должен был переместиться из Украины в Великороссию. В результате и получилось, что эта культура стала не специфически великорусской, не специфически украинской, а о б щ е р у с с к о й»[702]. О непосредственном и прямом влиянии украинского языка на формирование русского литературного языка и русской культуры писали и многие украинские ученые, в частности И. Огиенко[703] (впоследствии митрополит Илларион).

Общерусской эта культура была, разумеется, в смысле Православно–Восточнославянской, существенно «западнизированной» с петровского времени, т. е. культурой не национального, даже не просто имперского, а цивилизационного плана (что, разумеется, предполагает и ее этническое измерение). Иными словами, общерусская и украинская культуры с обслуживающими их языками соотносятся между собой не столько как две национальные культурно–языковые формы (подобно французской и немецкой или польской и чешской), а как цивилизационная и этнонациональная (как санскритоязычная и развивавшиеся на национальных языках хинди, урду, бенгали и пр. в Индии или латиноязычная и этнонаииональные культуры средневековой Западной Европы).

Такое состояние суть явление не исключительное, а, в широком историческом масштабе, вполне обычное для практически всех цивилизационных миров (Китайско–Восточноазиатского, Индийско–Южноазиатского, Мусульманско–Афразийского, Византийско–Восточнохристианского, Западнохристианского с эпохой Возрождения, а в значительной степени, и Контрреформации) и больших субцивилизационных блоков (Иранского в пределах Мусульманско–Афразийской или Славянского в системе Византийско–Восточнохристианской цивилизаций). Напротив, отсутствие языково–определенного культурцивилизационного пласта — явление уникальное и характерно (да и то не в полной мере, поскольку в Европе до начала XX в. повсеместно еще учили в гимназиях латынь) только для Новоевропейско–Североамериканской цивилизации со времен Французской революции.

Сказанное проясняет состояние действительной и искренней сопричастности к обеим культурно–языковым системам — украинской этнонациональной и российской цивилизационной — большинства общественных и культурных деятелей украинского происхождения, и не только Ф. Прокоповича или Н. В. Гоголя, М. А. Максимовича или В. И. Вернадского, но и Т. Г. Шевченко, писавшего по-русски не только художественную прозу, но и дневники. Украинское как национальное и российское как цивилизационное для большинства людей такого плана в Украине (тем более, с коррекцией на ее национально–культурную специфику, в Беларуси) и сегодня не исключают, а взаимодополняют друг друга.

В то же время иную ситуацию наблюдаем в западноукраинских областях, где национальная культура развивалась в иноцивилизационном контексте, под влиянием польской и, отчасти, немецкой, но в условиях решительной конфронтации с ними, особенно с первой. В отличие от Т. Г. Шевченко, тем более его друга Н. И. Костомарова, которые были вполне «своими» в литературно–художественных и научных кругах Петербурга, И. Я. Франко, будучи прекрасно знаком с польской и немецкой культурами, к ним не принадлежал.

Обобщая сказанное, мы можем констатировать, что на рубеже XVII–XVIII вв. в результате синтеза ранее развивавшихся параллельно украинской культурной и московской политической традиций, при существеннейшей трансформации под воздействием Запада и как бы в тени его цивилизации, по крайней мере на его восточной периферии, институционально (в виде империи) оформилась Православно–Восточнославянская («Русская» в предельно широком смысле этого слова, в том его значении, в каком по-украински понятие «Руська» отличается от «Російська») цивилизация.

Последовавшие за петровскими преобразованиями два века ознаменовались крупными военно–политическими достижениями и культурными успехами Православно–Восточнославянской цивилизации в целом и отдельных, составляющих ее, народов. Однако «Второе Смутное время» начала XX в., при всей его связи с неблагоприятными внешними обстоятельствами (поражение в войне с Японией и истощение в ходе Первой мировой войны) продемонстрировало как изначальные, так сказать, «социогенетические» пороки, заложенные в самом основании как петровской абсолютистской системы, так и в просчетах при ее модернизации во времена «великих реформ» Александра II.

Следует отметить характер внутрикультурной дуальности Православно–Восточнославянской цивилизации, особенно рельефный с эпохи петровских преобразований. Он состоит в достаточно странном, отчасти механическом симбиозе западнических, в значительной мере государственнических, а затем и интеллигентских, социокультурных форм с традиционалистски–народными, православными, содержащими множество языческих элементов, формами.

Болезненное противоречие между ними отмечала вся русская классика, а особенно остро уже упоминавшийся нами П. Я. Чаадаев в своих «Философических письмах». В XX в. об этом писали многие, может быть, наиболее ярко Н. А. Бердяев[704]. Народно–церковное и государсгвенно — (интеллигентско-) — светское начала были гетерогенными по происхождению, «своим», отечественным, и «чужим», западным. Та форма их синтеза, которая была достигнута в Киеве XVII — начала XVIII вв. (на отрезке времени от П. Могилы до И. Мазепы), была органична для украинских условий того времени. Но эксперимент по гибридизации западно–светского и народно–церковного во имя построения великой империи оказался далеко не во всем удачным.

Киево–могилянская, в своей основе латинско–церковнославянская, ученость органично вошла в плоть и кровь староукраинской культуры, преобразив и возвысив ее. Но во всероссийском масштабе подобного не произошло. Западное просвещение не смогло или не успело до начала XX в. укорениться в толще русского народа. Оно лишь разложило духовные основания его мировоззрения и жизнеустройства, что если и не породило, то, по крайней мере, усугубило катастрофу 1917 г.

В петровской, военно–бюрократической и крепостнической, империи человек оказался лишенным свободы в гораздо большей степени по сравнению не только со странами Западной Европы, с Киевской Русью или казачьей Украиной, но и Московским царством. Если Запад в течение столетий развивался за счет раскрепощения личности и ее труда (при правовом оформлении соответствующих изменений), то в Российской империи закрепощение народных масс в течение XVII–XVIII вв. неизменно усиливалось, при наличии с середины XVIII в. и противоположных тенденций по отношению к высшему классу («Указ о вольности дворянства» и пр.). Но и в последнем случае либеральные тенденции (при Елизавете, Екатерине II, Александре I) сменялись противоположными (при Петре III, Павле, Николае I). Новое, уже тотальное порабощение личности мы видим в XX в. в первой, ленински–сталинской половине периода большевистского господства.

Петровская империя (как впоследствии в еще большем масштабе СССР) в своем экономическом развитии была ориентирована не на интенсивную (благодаря раскрытию частной инициативы, изобретательству, стимулированию личных мотиваций к труду и успеху), а экстенсивную модель. Ставка делалась на безжалостную, организуемую или обеспечиваемую государством, эксплуатацию казавшихся неограниченными природных и человеческих ресурсов. Достаточно вспомнить крепостные заводы, а потом сталинские лагеря. При жестком централизованном управлении и заимствовании западной техники это порою обеспечивало успех.

При крепостной системе разгромили Наполеона. Жестко централизованная экономика во многом обеспечила победу в Великой отечественной (как важнейшей составляющей Второй мировой) войне. Но после военных успехов, связанных с сверхнапряжением бесправного народа, наступал кризис, совпадавший с технологическим рывком (переход к паровым машинам, компьютеризация) на Западе. Его следствием стали неожиданные неудачи в Крымской и Афганской войнах. Попытки преодоления кризиса были связаны с малоэффективными реформами (Александра II, перестроечных и постсоветских лет), которые лишь обостряли общественные противоречия, становясь предвестниками краха всей системы.

Закрепощение личности (без чего мощную военно–бюрократическую многонациональную державу в принципе было невозможно создать), давая временный эффект усиления страны, в дальнейшем определяло ее крах. Однако если Российская империя простояла все же три столетия, то гораздо более жестокая и бездушная тоталитарная советско–коммунистическая не просуществовала и века. Немаловажную роль в относительно быстром (по историческим меркам) крахе последней сыграла ее (но, естественно, не общества в лице лучших его представителей) принципиальная воинствующая бездуховность.

«Советский народ» и постсоветская историко–культурная общность (Ю. В. Павленко)

Идея «советского народа» впервые прозвучала в выступлении Н. С. Хрущева на XXII съезде КПСС, в 1961 г., но не получила еще отражения в его итоговых документах. Последнее состоялось на следующем, XXIII съезде, уже при Л. И. Брежневе. Вокруг этого термина партийные идеологи и советские обществоведы (многие из которых теперь рядятся в демократов или националистов: в какой республике что выгоднее) раздули типичную для тех лет пропагандистскую шумиху, однако никакой научной концепции существования данной общности разработано ими так и не было. Последние упоминания этого термина относятся к финальным перестроечным годам, в частности, если брать партийные документы, он, похоже, последний раз встречается в резолюции сентябрьского (1989 г.) пленума ЦК КПСС[705].

Дискуссия о том, «а бьш ли мальчик», развернулась сперва, еще робко, в позднеперестроечных выступлениях[706], а затем уже в российских изданиях после распада СССР[707]. Однако политическая заангажированность практически всех участников ее обсуждения «научности» в решении этого вопроса не прибавила. Правда, одна новая и, как кажется, продуктивная мысль прозвучала: А. С. Барсенков, А. И. Вдовин и В. А. Корецкий выдвинули тезис, что в дореволюционной России уже формировалась такая общность, которую затем «открыли» под именем «советского народа»[708].

Дальнейшие рассуждения в пользу того, что понятие «советский народ» в значении политической нации (пусть и не вполне сформировавшейся) существует, находим в работе С. В. Чешко[709]. Он вполне резонно замечает, что среди факторов, способствовавших формированию надэтнической общности (типа «американской нации») в СССР, следует прежде всего отметить принадлежность к единому государству и достаточно длительную традицию единой государственности — более длительную, чем период существования самого СССР. Далее идет речь о внедрявшейся в годы советской власти в сознание населения общих идей, а тем более — символов и стереотипов. Этому служили не только искусственные идеологемы, но и, реально, общая система образования, профессиональной культуры, урбанизированного (массового со времен индустриализации) образа жизни, обслуживавшаяся преимущественно русским языком. А последнее вело к его массовому распространению среди нерусских народов, благодаря чему в стране существовала единая система коммуникации.

На практике это означало не столько ассимиляцию (русификацию) других народов (судя по статистическим данным, приводимым С. В. Чешко, ей подверглось не более 10% среди большинства народов, кроме малых народов Сибири и Севера, с одной стороны, и малочисленных групп, чьи национальные территории находились за пределами СССР — немцы, греки и пр., — с другой), сколько типичный в современном мире билингвизм.

Такие соображения позволили ученому сделать следующий вывод: «... официальная концепция советского народа была чрезмерно идеологизированной, помпезной, наивно–претенциозной, как и многие другие “концепции” той эпохи. Однако она не была полностью неверной, поскольку существовал сам советский народ как народ–общество, продукт длительного развития единого государства. Степень “советскости” была, наверное, неодинаковой у разных народов, у разных групп этих народов, у отдельных индивидов. Разные типы группового самосознания могли соотноситься по-разному. Но это довольно обычное явление для многих стран. С точки зрения принятых в современном мире понятийных норм следует признать не только реальное существование в СССР “советского народа”, но и признать его в качестве обычной полиэтнической нации».

Описанный процесс имел глубокие исторические корни. Уже Московское царство, тем более неизменно расширявшаяся Российская империя, с достаточной легкостью включало (впрочем, не больше чем Византийская империя или Арабский халифат, Османская империя или империя Великих Моголов, хотя и гораздо легче, чем, скажем, колониальные структуры Англии или Франции) в свой высший, правящий и культурный слой выходцев из других народов. Это относилось уже к переезжавшим на службу в Москву или покоренным ею татарам или выходцам из Великого княжества Литовского (достаточно вспомнить княжеские дома татарского — как Юсуповы, или литовского — как Трубецкие или Куракины, оба рода — из Гедиминовичей, происхождения).

Со второй половины XVII в., в особенности же с начала XVIII в., наблюдается массовая инкорпорация в российскую элиту образованных выходцев из Украины и Беларуси (Ф. Прокопович, С. Яворский, Симеон Полоцкий, Дмитрий Ростовский и пр.), а также немцев. В дальнейшем сюда вливались французы и армяне, поляки и грузины, молдаване и казахи, при Петре I, а затем и позднее — евреи и пр. Так что к концу правления Романовых правящий и культурный слои Российской империи были представлены людьми самых различных национальностей, среди которых наиболее многочисленными (кроме, естественно, русских) были, очевидно, украинцы, затем — прибалтийские немцы, и далее армяне, грузины, поляки, евреи и пр.

При этом в условиях существования империи (как и любого другого централизованного многонационального государства) вполне естественной была организация образования и просвещения, развитие научно–технических дисциплин и пр. на одном государственном и понятном большинству населения языке — русском.

Это, конечно, никоим образом не оправдывает запреты (после подавления Польского восстания 1863–1864 гг.) на преподавание и книгоиздание на украинском, белорусском и литовском языках. Однако в данном случае речь идет не об опенках такого рода дискриминационных действий царского правительства, принесших вред в первую очередь ему же самому, а о констатации реальности вовлечения в образованную и социально активную, в том числе — правящую, среду Российской империи представителей различных населявших ее народов, и не только близких по происхождению, культуре и языку, как украинцев, но и представителей более отдаленных этносов — как, скажем, армян М. Т. Лорис–Меликова и И. К. Айвазовского или казаха Ч. Ч. Валиханова.

Полиэтничная, начавшая формироваться в Российской империи, политическая нация основывалась на единой централизованной государственности (представители ее автономных частей — Царства Польского, Великого княжества Финляндского, Бухарского эмирата и Хивинского ханства — в данный процесс втягивались менее интенсивно), а также общей, русскоязычной, системе образования и культуры. Идеологическое единство декларировалось лишь на уровне верности правящему дому, но не конституировалось даже относительно приверженности государственной религии — православию (при том, что ограничения социального продвижения представителям ряда конфессий, в частности — иудаизма, были).

Несмотря на то, что образование практически повсеместно было русскоязычным, представителям нерусских народов из средних и, тем более, высших социальных слоев дорога к знаниям, званиям и должностям вовсе не была закрыта. Но, избирая ее, молодые люди автоматически интегрировались в формировавшуюся общероссийскую политическую нацию.

Такого рода тенденции с гораздо большей силой проявились в годы советской власти. Общим остались, получив дальнейшее углубление, единая (превратившаяся из авторитарной в тоталитарную) наднациональная государственность (с национально–государственными и этно–автономными образованиями в ее структуре); общая система образования на русском (или с обязательным владением русским) языке, охватившая теперь самые широкие слои практически всех входивших в состав СССР народов; значительно интенсифицировавшиеся личные, культурные, научные, профессиональные и другие контакты между разноэтничными гражданами Советского Союза.

Однако десятилетия большевистского правления внесли и много нового.

Прежде всего следует отметить стремление навязать гражданам СССР идеологическую общность, обратной стороной чего была борьба с традиционными религиями, народными праздниками, обычаями и пр. (с русскими, при этом, не менее чем с украинскими, еврейскими, латышскими или татарскими). В сущности, был взят курс на создание советского полиэтничного цивилизационного единства, что предполагало ликвидацию прежней (восточнохристианской, мусульманской и пр.) цивилизационной идентичности народов, оказавшихся в границах СССР, а также в зоне его прямого влияния (от Чехословакии и ГДР до Монголии и Кубы).

Но на коммунистически–атеистической идейной основе достичь этого было в принципе невозможно, поскольку такая идеология, если и могла сперва искренне увлечь некоторые горячие молодые головы, то вскоре продемонстрировала свою полную неспособность не только обеспечить пристойную материальную жизнь (хотя этого не сделало и православие или, скажем, буддизм), но удовлетворить глубинные духовные запросы людей, дать ответы на вечные мировоззренческие вопросы — о смысле жизни, Боге, бессмертии души и пр. А их решения как раз и лежат в фундаменте великих религиозно–духовных учений, без которых существование той или иной развитой цивилизации немыслимо.

Вторым моментом была насильственная, беспрецедентная сравнительно с прежними временами (потом это по-своему повторялось в Китае, Северной Корее, Кампучии–Камбодже и пр.) по своей бесчеловечности, социально–экономическая трансформация общества. Речь идет даже не об известных массовых репрессиях против интеллигенции, духовенства, самих же партноменклатурщиков и красных военных, а о таких взаимосвязанных явлениях, как коллективизация, индустриализация и промышленная урбанизация.

Массы крестьян различных национальностей (в особенности — русские и украинцы, чьи традиционные жизненный уклад и хозяйственно–бытовая культура были разрушены) оказались на «стройках первых пятилеток». Здесь они образовывали этнически маловыразительную, но пользовавшуюся преимущественно русским языком (не только в собственно России, но и в Украине, Казахстане и пр.), пролетарскую, полуурбанизированную массу, потерявшую прежние (традиционные, народные) ценностно–нормативные установки, но не приобретшие в большинстве своем никаких других.

Далее эти и другие люди разных национальностей оказывались на фронтах Великой отечественной войны, в лагерях и колониях спецпереселенцев, где общим был, естественно, русский язык. Их дети получали среднее и часто высшее образование преимущественно на русском языке, что в те годы большинством воспринималось как нечто совершенно естественное, поскольку свободное владение русским языком открывало путь и к профессиональной карьере, и к переведенным на этот язык сокровищам мировой культуры.

Все это, как и многое другое, дало тот феномен, который официальная идеологическая машина назвала «новой исторической общностью — советским народом», а сами люди, ощущая соответствующую надэтническую реальность, определили словами «совок», «совки». Такое уничижительное самоопределение им, понятно, никто не навязывал.

Более того, чувство «советскости» («совковости») многими гражданами СССР (как русской, так и нерусской национальностей) воспринималось как некое прирожденное клеймо, формируя у некоторых граждан своеобразный комплекс неполноценности. Такие люди начинали стыдиться своей «совковости», что становилось заметным со второй половины 1970‑х гг. И это, очевидно, сыграло немалую роль в позднеперестроечные годы, когда в качестве антитезы «советскости–совковости» национально ориентированные политические и культурные деятели стали активно пропагандировать первостепенность национальной (в смысле этнокультурной, а часто и по «крови и почве») идентичности.

Обвальный крах СССР способствовал процессу переориентации идентичностей в национальную плоскость, а средства массовой информации большинства постсоветских государств сразу же после провозглашения их независимости активно принялись закреплять в массовом сознании ценности этно–государственной идентичности, не понимая, как правило, что современные нации создаются не на основе этноязыковых признаков (что, естественно, тоже немаловажно), а на общегражданском, в пределах государства как социально–политического организма, единстве людей безотносительно к их национальному происхождению.

Но такие пропагандистские усилия (тем более при катастрофическом ухудшении качества жизни абсолютного большинства граждан новых государств в течение первого десятилетия их независимого существования), вполне закономерно с теоретической точки зрения, но неожиданно для национал–радикалов, стали давать (в частности, в Украине) противоположный эффект.

Оказалось, что для основной массы обитателей Украины, восточных и южных, а также в значительной мере, и в центральных областях, ценности и приоритеты советского времени (при этом вовсе не заидеологизированные, как это иногда хотят представить) — минимальная социальная защита, скромный, но гарантированный достаток и пр. куда важнее, чем этнонационально–языковые ценности.

Первостепенная для многих жителей преимущественно западных и, отчасти, центральных областей национально–языковая самоидентификация оказывается далеко не главной в ценностной системе представителей других регионов Украины. Поэтому важно понять, почему в одном случае национально–языковая идентичность исторически столь важна для людей, а в других не является ценностным приоритетом.

Объясняется это вполне определенными историческими, культурцивилизационными причинами.

В Западной Украине, в особенности же в Галичине–Галиции, входившей в качестве периферийной зоны в Западно–Центральноевропейскую общность в течение шести веков, этническая принадлежность была жестко связана с другими статусными позициями индивида и в значительной, если не в решающей, степени определяла жизненные возможности человека. Поляк разговаривал по-польски, был преимущественно «паном» — господином–землевладельцем или представителем свободных, по крайней мере, престижных профессий, в большинстве своем — шляхтичем, неизменно — католиком, пренебрежительно относился к русину (украинцу). Еврей был иудеем, разговаривал на идиш, а также по-польски и, обычно, хуже, по-украински в его западном варианте, был чаще всего откупщиком–арендатором, управляющим в поместье, мелким торговцем–перекупщиком или ростовщиком, а значит, с точки зрения галицкого крестьянина, он также оббирал его. Наконец, русин был в абсолютном большинстве случаев крестьянином, разговаривал на западноукраинском диалекте, исповедовал греко–католицизм. Но незначительная часть русинов, преимущественно из семей священников, получала образование, составляя костяк формировавшейся национальной интеллигенции.

В такой обстановке попытка перейти на другой язык или в другую веру воспринималась как измена, к тому же не имевшая обычно практического смысла: свои такого человека обычно отторгали, а чужие полностью в свой круг никогда не принимали. Немногочисленные представители других народов монархии Габсбургов, проживавшие в западноукраинских областях, прежде всего — австрийские немцы, были связаны с имперской администрацией, занимались бизнесом или являлись представителями свободных профессий. Они стояли как бы над (или вне) этой традиционной для региона трехслойной структурой, исповедуя преимущественно католицизм и общаясь на немецком языке.

Национальность, таким образом, заведомо определяла круг знакомств и профессиональную ориентацию, доступ к той или иной культурной традиции, возможности социального продвижения и т. д., короче — траекторию и допуски жизненного пути. При этом каждая этническая группа занимала определенный общественный ранг, в частности русины — низший, что было тем более оскорбительным, что они, живя на земле своих предков, составляли там большинство населения.

Отсюда — стремление объединиться по национальному признаку и улучшить свое положение, тем более что относительно либеральная, вполне соответствовавшая духу Запада второй половины XIX — начала XX вв. политическая система Австро–Венгрии, с одной стороны, и стремление австрийского правительства поддерживать «паритет сил» между поляками и русинами для игры на их противоречиях с целью прочнее удерживать этот край, с другой, благоприятствовали созданию национальных партий, союзов и товариществ.

Таким образом, жесткая национально–языково–конфессионально–культурно–социальная сегрегация при возможности политической консолидации по национальному признаку создавала тип национально акцентуированного человека, в первую очередь идентифицировавшего себя как личность со своим народом. И это вполне проявилось, когда австрийская власть, после кровавой борьбы западных украинцев с поляками, сменилась и в Галиции, и на Волыни (бывшей до того под властью России) практически оккупационным режимом междувоенной Польши, на смену которому пришли куда более репрессивные режимы — советский, нацистский и опять, в конце Второй мировой войны, советский.

Но здесь, в отличие от уже пережившей коллективизацию и голодомор остальной территории Украины (в составе УССР), массовые конфискации и репрессии встречали вооруженное сопротивление, а само противостояние новой власти и прибираемого ею к рукам населения осмысливалось последним сугубо в национальных категориях: пришли «русские»... И страдания, принесенные «советами», отложились в народной памяти на десятилетия. А зверств в ходе разгоревшейся партизанской войны достаточно совершалось с обеих сторон.

Принципиально иным было положение украинцев в Российской империи. Национальный язык в образовании и печати с 1864 г., еще более жестко с 1876 г., до 1905 г. был запрещен (правда, эти запреты часто нарушались) так же, как и право объединяться в политические партии (тем более по национальному признаку). Царская власть (как и большинство российской интеллигенции того времени) не признавала существование отдельного украинского народа, рассматривая его в качестве малороссийской ветви (наряду с другими — великорусской и белорусской) единого русского народа.

Однако украинское происхождение как таковое, при условии свободного владения русским литературным языком (что при близости языков и организации всего образования на русском языке было несложно) и политической лояльности, никоим образом не являлось препятствием в деле социального продвижения. К тому же, основными официально признанными различиями между людьми в Российской империи были конфессиональные и сословно–имущественные.

В религиозном отношении украинцы (в пределах державы Романовых) были православными, как и русские. Аналогичным образом они вполне были представлены во всех социальных слоях российского общества — от высшей аристократии (Кочубеи, Скоропадские и пр.), через церковных деятелей, учителей–просветителей и, затем, творческую интеллигенцию (среди которых они заняли прочные позиции с петровских времен и даже ранее, еще при Алексее Михайловиче), рядовое дворянство (вспомним И. Котляревского, П. и С. Гулаков–Артемовских, Н. Гулака, Е. Гребинку, гоголевских старосветских помещиков и пр.) и крупную буржуазию (род Терещенко, В. Симиренко и пр.) до мещанства и крестьянства.

Таким образом, национальная принадлежность украинцу (как и белорусу) в пределах Российской империи не ставила препятствий на жизненном пути так же, как и не давала преимуществ (по сравнению с русским). А поэтому она и не имела для большинства особого значения, по крайней мере не становилась основным параметром самоидентификации.

Общность религии и, в высокой степени, надэтнического слоя культуры (наука, искусство и пр.), близость и взаимопонятность языков (при свободном владении образованными украинцами русским литературным языком), принадлежность к одним сословно–имущественным разрядам по всей вертикали их иерархии, совместное проживание (массово — в городах), что в совокупности способствовало повседневным дружеским, брачным, деловым, профессиональным и пр. контактам, сближало и смешивало украинцев и русских на обширных пространствах (особенно в южных регионах Восточной Европы, но также в Петербурге, Москве и т. д.) Российской империи, а позднее СССР. А это исторически определяло иное значение этнонационального фактора в жизни Российской империи (и СССР), чем в условиях Австро–Венгрии или междувоенной Польши.

В пределах преимущественно Православно–Восточнославянского (постправославного) мира, но со значительным присутствием представителей многих других народов (евреев, армян, татар, казахов и пр.) реально сложилась наднациональная, в конечном счете пусть даже советская, общность, принадлежность к которой ощущают и сегодня многие русские, белорусы, украинцы незападных областей, представители иных народов.

Но в пределах той же Украины (как и, скажем, в прибалтийских государствах, бывших независимыми в период между войнами) население западных областей не чувствовало и, тем более сейчас, когда СССР распался, не чувствует своей причастности к этой надэтнической целостности, выполнявшей в некотором смысле функции политической нации, а ныне сохраняющейся в качестве историко–культурной общности. И такой конфликт ценностей и идентичностей находит свое прямое выражение в политической жизни, и не только Украины, но и, в иных формах, России, Беларуси, прибалтийских государств, Казахстана и пр., практически на всем постсоветском пространстве.

Этнический анализ структуры постсоветско–евразийского пространства качественно дополняет проделанный ранее цивилизационный. С учетом же евразийской доктрины и геополитических реалий, а также предложенной ранее концепции Макрохристианского мира мы можем суммировать представления по вопросу об идентичности Восточноевропейско–Евразийского пространства.

В конце XX в. на мировой арене действуют все более не столько отдельные государства (хотя и роль наиболее мощных среди них — прежде всего США, а также Японии, Китая, Индии, России, Бразилии и пр. весьма велика), сколько группы государств, причастных к общей цивилизационной или субцивилизационной традиции. Примером тому служит Европейский Союз. К тому же, но пока с гораздо меньшим успехом, стремятся мусульманские (в особенности арабские) государства, страны Латинской Америки, в некотором отношении имеющие различную цивилизационную идентичность государства Юго–Восточной Азии, Тропической Африки и пр.

Та же тенденция, реализуемая пока что далеко не наилучшим образом, была заложена и в идее СНГ, а позднее в ныне пробуксовывающем проекте Единого Экономического Пространства (ЕЭП) в составе России, Украины, Беларуси и Казахстана. Вопреки громогласным декларациям большинства прежних и нынешних (после президентских выборов 2004 г.) высокопоставленных украинских политиков о скорейшем присоединении к Европейскому Союзу, руководство последнего четко и официально на длительное время определило свое отношение к Украине как к «соседу» (в том же статусе фигурируют Марокко, Алжир, Тунис, Ливан, даже еще не существующая в качестве субъкта международных отношений Палестина и пр.). На Западе нас никто не ждет в силу как разительного несоответствия Украины стандартам ЕС практически по всем основным позициям (кроме, разве что, образовательного уровня населения), так и нашей цивилизационной инородности, более явственной (вне западноукраинских областей), чем в православных Румынии или Болгарии, не говоря уже о Греции. Поэтому игнорировать поиски и перспективы сближения с другими постсоветскими странами было бы преждевременно.

Решение вопроса об историко–культурной идентичности Украины, как и России с Беларусью, возможно лишь при учете ряда факторов, среди которых наиболее существенными является их принадлежность (как и Грузии, Армении, ряда регионов Казахстана) постсоветскому пространству Макрохристианского мира, славянской (собственно — восточнославянской) макроэтнической общности, Восточнохристианскому цивилизационному пространству и, наконец, к преемственно связанным евразийским, старороссийской и советской, а также нынешней СНГовско–постсоветской географически–хозяйственно–политико–культурным системам. Остановимся на характеристике этих моментов.

Неоднократно дискутирующийся вопрос о том, является ли Россия, Украина или, скажем, Грузия «европейскими» или «неевропейскими» державами, целесообразно было бы перенести в плоскость обсуждения их соотношения, Во‑первых, с Макрохристианским миром и, Во‑вторых, с собственно в основе своей романо–германской, протестантско–католической цивилизацией Западнохристианско–Новоевропейско–Атлантического мира. Тогда станет очевидно, что мы, как и Латинская Америка, принадлежим к Макрохристианскому миру, однако в пределах его Восточноевропейско–Евразийский регион (как та же Латинская Америка) суть нечто принципиально иное по сравнению с Западом.

Сказанное определяет ошибочность первостепенной идентификации трех основных восточноевропейских (восточнославянских) народов с макрославянской общностью, хотя и не отменяет реальности и исторической актуальности последней. Общеславянское измерение существенно в языковой, этноисторической и культурно–бытовой (в первую очередь, на уровне крестьянских традиций) плоскости. Однако различные регионы восточно–славянского мира совместно с другими славянскими и отдельными неславянскими народами образуют специфические историко–хозяйственно–культурно–бытовые круги взаимопересекающихся общностей. Достаточно сравнить, например, болгар, чехов и русских.

На цивилизационном же уровне сам славянский мир уже почти тысячелетие достаточно четко разделен между Восточнохристианским и Западнохристианским, а где-то с конца XV–XVI вв. — и Мусульманским (боснийцы) мирами. Это последнее различение практически во всех историко–политических коллизиях (русско–польских, польско–украинских, сербско–хорватско–боснийских) оказывается куда более существенным, чем эфемерная общеславянская солидарность, проявляющаяся главным образом лишь при совпадении этнического и конфессионального моментов (русские и сербы).

Факт религиозной (при всей пониженности конфессионального начала на территориях большинства бывших социалистических государств в период коммунистического господства, за исключением, разве что, Польши) родственности народов является обычно существеннейшим моментом при определении цивилизационной идентичности. Однако он сам по себе, особенно на евразийско–постсоветском пространстве, не может считаться самодостаточным.

В своем большинстве русские, украинцы и белорусы как верующие среди них, так и неверующие, традиционно принадлежат к Восточнохристианскому миру (при всем том, что в западных областях Украины преобладает греко–католическое вероисповедание). В этом смысле восточнославянские народы сопричастны поствизантийско–восточнохристианскому наследию так же, как грузины и армяне, румыны и греки, сербы и болгары, молдаване и македонцы и пр.

Однако едва ли отнесение современных русских и, скажем, греков, не говоря уже об эфиопах, к одной цивилизации было бы оправданным. Относительно сегодняшнего Восточнохристианского мира правомернее было бы вести речь как о постцивилизации, чем как о реально функционирующей цивилизационной системе.

Греция пребывает в Объединенной Европе и в НАТО, а Румыния с Болгарией, являясь членами Североатлантического альянса, в ближайшее время должны войти и в ЕС. Армения, на антиазербайджанско–антитурецкой основе, обманувшись в своих надеждах на помощь со стороны Запада, которому проливы и базы в Турции, как и азербайджанская нефть, оказались дороже древней культуры едва ли не первого христианского народа, ищет сближения с Ираном и опирается на помощь России. Грузия, после ухода с политической арены Г. Шеварднадзе, демонстративно проводит проамериканскую политику, однако ее шансы вступить в НАТО, тем более стать членом ЕС, в обозримом будущем мизерны.

Украина своими двумя головами, западной и восточной, смотрит в прямо противоположные стороны, притом что большая часть ее граждан хотела бы, чтобы страна присоединилась к Европейскому Союзу (что пока маловероятно), но возражает против вступления в НАТО. То же можно сказать и о Беларуси, разве что ее смотрящая на восток голова гораздо больше и сильнее, чем та, что придерживается прозападных настроений.

Существеннейшим фактором цивилизационной идентичности Восточноевропейско–Евразийского пространства следует считать сложившиеся здесь традиционные экономико–географические, политические и культурные, а также межличностные (родственные, дружеские, професионально–коллегиальные) отношения между соседними, входившими в состав царской России и СССР, народами и их отдельными представителями. Это относится и к этническим общностям различной макроязыковой и религиозной принадлежности, как, скажем, к русским и волжским татарам, башкирам или казахам. Особое значение для Украины приобрела проблема поставок и транспортировки через ее территорию нефти и газа преимущественно российского и туркменского, но также казахского, а в перспективе, возможно, и азербайджанского происхождения.

Совершенно очевидно, что большинство наиболее многочисленных народов Восточноевропейско–Евразийского пространства действительно связаны общей судьбой — причем (на уровне их предков) с золотоордынского или даже скифского времени, тем более с первых десятилетий существования державы Романовых. С веками эта связь усиливалась, и в XIX–XX вв. товарообмен по линии «север — юг» (лес — лесостепь — степь — речные дельты, приморья и предгорья), как, тем более, миграционные потоки и распространение европеизированно–русскоязычного образования, был дополнен направлением «запад — восток» (фабричные, заводские и сельскохозяйственные товары, полезные ископаемые, а сегодня энергоносители). Важнейшим интегрирующим моментом было создание в пределах Российской империи — СССР общей для всех системы светской культуры, науки, образования и пр., возвышавшейся над конфессиональными и национальными различиями.

Взаимосочетаемость отмеченных параметров (евразийско–постсоветского, цивилизационно–конфессионального и национального) определяет степень сущностной близости различных народов и регионов постсоветского пространства (с ближайшими к нему и исторически связанными с ним территориями). В широком круге Макрохристианского мира, точнее, его восточной по отношению к Западу зоны, мы видим взаимопересекаюшиеся эллипсы, условно говоря, евразийской, православно–постправославно–постсоветской и восточнославянской идентичности. Пространство их взаимоналожения (охватывающее большинство, без западных, областей Украины, Беларусь, основные, кроме нескольких автономий, регионы Российской Федерации, и в значительной степени Казахстан и Кыргызстан, в особенности их северные части) и образует центральную зону надэтнической и надконфессиональной, имеющей цивилизационные характристики, постсоветско–евразийской общности как восточной составляющей Макрохристианского мира на его современном этапе.

Наличие такой общности определяет вектор объективной потребности и потенциальной, в долгосрочной перспективе, возможности интеграции прежде всего четырех постсоветских республик — Беларуси, Казахстана, Российской Федерации и Украины, о чем уже приходилось писать ранее и что было намечено в 2004 г. намерением этих государств создать ЕЭП. Однако ему препятствуют геополитические амбиции России В. В. Путина и односторонне–прозападная ориентация новой украинской власти, пришедшей к власти в январе 2005 г. В политическом отношении Россия заинтересована в восстановлении, хотя бы частично, своего контроля над постсоветским пространством, а в экономическом — в замыкании на себя экспорта его энергоресурсов, а значит, и участие в их эксплуатации вне собственной территории. Однако то и другое, особенно первое, ей пока плохо удается. К тому же, российскому руководству не может нравиться и вполне самостоятельное поведение Туркменистана и Узбекистана, а также попытки Азербайджана, Грузии, Украины и Молдовы (сперва совместно с Узбекистаном), при поддержке со стороны США, создать в рамках СНГ новую политическую структуру — ГУАМ, пока что не отличающуюся эффективностью.

Наблюдаем парадоксальную ситуацию. С одной стороны, СНГ объективно необходимо для многих составляющих его государств. Более того, как показал проведенный выше анализ, основная масса населения Беларуси, Украины, Российской Федерации и Казахстана в достаточно высокой степени близка друг другу на наднациональном уровне. Это также, но в меньшей степени, относится и к жителям других постсоветских государств.

Однако, с другой стороны, в рамках СНГ, особенно после смен власти в Грузии, Украине и Кыргызстане, усилились процессы взаимоотторжения образующих его государств. Связаны они, кроме их естественного различия в социально–экономической, конфессиональной, языковой и других сферах, также с сугубо политическими и цивилизационными обстоятельствами. Во‑первых, это стремление России к гегемонии, вызывающее оправданные опасения у других членов Содружества, некоторые из которых пытаются заручиться поддержкой со стороны США и ЕС. Во‑вторых, это то, что пространство СНГ перекрывается широким сектором Мусульманско–Афразийской цивилизации в Центральной Азии и Закавказье (как и на территории Российской Федерации — Среднее Поволжье, Предуралье, Северный Кавказ), а также преимущественно в лице Западной Украины сопричастно Западноевропейско–Североамериканской цивилизации (в силу как длительного пребывания в составе центральноевропейских государств, так и наличия многочисленной, происходящей преимущественно из этого региона, украинской диаспоры, активно пополняемой в течение всех лет независимости «заробітчанами», главным образом также западноукраинского происхождения).

Традиции соответствующих цивилизационных миров, пусть даже в их периферийных и синкретических формах, часто (как в Западной Украине) во многих своих базовых принципах несовместимы с российско–евразийскими установками, а потому порою вызывают эмоциональную реакцию отторжения. К тому же, не забыты еще жертвы советского террора, в котором националистическое сознание обвиняет не советско–большевистскую систему как таковую, а именно Россию и русских. Все это, особенно в силу высокой активности малочисленных, но чрезвычайно активных, «пассионарных», выражаясь терминологией Л. Н. Гумилева, националистов, может иметь (а отчасти и имеет) серьезные политические последствия.

Таким образом, учет цивилизационного фактора помогает более адекватно оценить сегодняшние политические реалии не только в глобальном масштабе, но и собственно в рамках СНГ, более того, практически в каждом из его отдельно взятых государств. Социально–экономическая катастрофа, пережитая Украиной в 1990‑х гг., не в последнюю очередь определялась ложностью навязываемых растерявшемуся, деморализованному и все более дезинтегрирующемуся обществу, как и зачастую недостаточно образованным представителям властвующего сообщества, представления о нашей цивилизационной идентичности. Такая опасная тенденция с новой силой проявляет себя с начала 2005 г.

Цивилизационные аспекты экономических реформ на постсоветском геополитическом пространстве (В. С. Будкин)

Цивилизационные системы оказывают многоплановое и комплексное воздействие на экономику, прежде всего по линии адекватности хозяйственного механизма тем общественным (идеологическим, политическим, культурным, традиционным и иным) ценностям, которые соответствуют ментальности населения в рамках данной цивилизационной общности на государственном, региональном или глобальном уровнях.

В этом смысле попытка создать в СССР, а затем в ряде других государств отличную от других цивилизационную систему марксистско–ленинского образца могла быть успешной только в том случае, если бы мировой социализм обеспечил неоспоримые преимущества перед всем остальным миром. Как оказалось, командно–административный принцип организации общественно–экономического устройства, положенный в основу этой системы, смог обеспечить указанные преимущества только на стартовом этапе создания мощных производительных сил, но в силу присущей ему негибкости не был способен воспринять и использовать те новейшие процессы в экономической сфере, которые явственно проявились в конце XX ст.

Существование противостоящей остальным и на определенном этапе конкурентной цивилизационной модели[710] не могло не вызвать многочисленных попыток критической оценки ее сущности зарубежными политологами и экономистами. Необходимо подчеркнуть, что концептуально основой практически всех подобных оценок было сравнение и подчеркивание преимуществ только западной модели общественного развития. Достаточно высокий уровень разработок этой проблемы рядом «советологов»[711] способствовал тому, что подобный «западный» образец реформирования командно–административной экономики стал концептуальной основой трансформационных моделей в большинстве постсоциалистических государств. В целом успешное его использование в странах Центральной Европы и Прибалтики в значительной степени было обусловлено тем, что за послевоенные годы их население ментально не утратило связей с европейским цивилизационным пространством. И наоборот, приоритет иных цивилизационных корней постсоветских реалий во многом определил концептуальные просчеты инициаторов экономических реформ в России, Украине и ряде других новых независимых государств.

Именно многоаспектность воздействия различных цивилизационных систем проявилась в ходе экономических преобразований на постсоветском пространстве наиболее четко и наиболее рельефно по сравнению со странами Центральной Европы, Китаем, Монголией или Вьетнамом.

Для реальной оценки исходных мотивов и специфики экономических преобразований в постсоветских странах необходимо сделать ряд предварительных замечаний. Прежде всего, совершенно неверным будет утверждать, что только на переломе 1980–90‑х гг. на территории СССР произошла взрывная реакция одномоментной смены советской модели. Предпосылки для этого стали нарастать гораздо раньше, причем без их учета и анализа невозможно разобраться в отличительных чертах трансформации общественного уклада в постсоветских государствах сравнительно с подобными процессами в других постсоциалистических странах. Постепенное размывание базисных ценностей советского образа жизни происходило более трех десятилетий.

С идеологической точки зрения эрозия советской общественно–политической модели, существовавшей более тридцати лет в ее жесткой «сталинской «форме, началась после XX сьезда партии в 1956 г., который в СССР и в мире в целом подорвал веру в непогрешимость марксистско–ленинских идей строительства альтернативного капиталистическому (в том числе в сфере экономики — рыночному) укладу. Признаки политической эрозии, проявившиеся во все большем нарастании массового критического восприятия деятельности партийно–советского руководства, постепенно усиливаются в период «геронтократии» времен Л. И. Брежнева. Одновременно становилось все более ясным, что командно–административный механизм хозяйствования, достаточно весомо конкурирующий с рыночной экономикой периода крупной машинной индустрии, не способен в силу своей инерционности адекватно реагировать на те новые условия постиндустриальной эпохи, к которым успешно приспособились наиболее развитые страны Запада.

Тем самым уже в период «эрозионного» развития СССР начали формироваться внутренние идеологические и политические предпосылки для поиска иных, не только директивно–административных моделей организации хозяйственной жизни, к чему подталкивало и ослабление геополитических и геоэкономических (провал экономического соревнования социализма с капитализмом) позиций страны.

Второе предварительное замечание сводится к тому, что именно в период брежневского руководства на территории СССР начала восстанавливаться та тройственная цивилизационная структура общества, которая существовала в царской России (западнохристианская, православная и мусульманская, естественно — со значительными модификациями под влиянием воздействия советской цивилизационной модели). При всей враждебности к религиозным и национально–ментальным основам общественной жизни цивилизационная модель марксистско–ленинского типа, Во‑первых, имела многие базисные библейско–христианские черты, а Во‑вторых, взаимно использовала лояльность православной церкви, канонически тяготевшей к российской, а затем советской «государственности».

Вследствие этого православие идеологически и политически не могло сыграть ту роль активного участника и даже инициатора перестроечных процессов, которую прямо или косвенно выполняли на постсоветском пространстве иные конфессиональные образования. Более того, приоритет сохранения своих позиций на территории распавшегося СССР привел к тому, что РПЦ занимала «миротворческие» позиции при всех коллизиях правления администраций Б. Н. Ельцина и В. В. Путина, причем не только относительно их политики, но и при проведении ущемлявших интересы населения экономических преобразований. Необходимость выживания в других новых независимых государствах привела к пассивности РПЦ при проведении в них политических и экономических реформ (особенно характерно это для Украины с ее пятью только основными христианскими церквями). Исключение составляет лишь Беларусь, где в условиях резкого возрастания активности католической и униатской церквей РПЦ с середины 1990‑х гг. активно поддерживает А. Лукашенко, а тем самым, — курс его экономической политики.

Преобладание католицизма (Литва) и протестантства (Латвия, Эстония) в республиках Прибалтики, наоборот, сыграло весьма значительную (как и в странах Центральной Европы) роль в кардинальном переходе этих государств на «европейский» путь политического и экономического развития. Учитывая полный разрыв этих государств с постсоветским пространством, ограничимся только констатацией факта, приводя в дальнейшем изложении анализ хода реформ в странах–участницах СНГ и совместно в государствах Центральной Европы и Прибалтики.

В то же время в ряде среднеазиатских, кавказских и приволжских республик начиная с семидесятых годов прошлого века массово возрождаются мусульманские цивилизационные элементы, которые почти за полтора тысячелетия своего идеологического господства на их территории стали составной частью национального менталитета населения (например, приоритет семейственных и родово–клановых отношений, повышенный авторитет руководителей–старейшин и т. д.). В экономической сфере это проявилось в восстановлении характерной для исламских государств вертикали хозяйственных связей на основе личной зависимости — фактически еще на базе партийно–советского аппарата (известное «узбекское дело» о массовой коррупции и приписках, раскрытое в начале 1980‑х гг. после смерти первого секретаря ЦК КПУз Ш. Рашидова). В Азербайджане в 1980‑х гг. исламский принцип приоритета родственных связей стал проявляться при подборе директорского корпуса, что способствовало превращению ряда юридически государственных предприятий фактически в частную собственность семейного клана руководителей различного уровня.

Таким образом эрозия советской социально–экономической модели стала фактом уже в 1960–1980‑е гг., однако она не смогла еще в тот период привести к какой-либо четко выраженной концепции ее замены более эффективно функционирующей системой общественного устройства общества.

С точки зрения цивилизационных критериев трудно оценить политику советского руководства периода «перестройки» второй половины 1980‑х гг. в связи с ее хаотичностью и притиворечивостью — от использования наиболее отрицательных элементов «советской» модели подавления массовых выступлений инакомыслящих или даже причисленных к ним в отдельных республиках (события в Баку, Тбилиси, Вильнюсе в 1990–1991 гг.) до попыток встроить в эту модель «западные» цивилизационные элементы («У нас была задача — освободиться от оков КПСС... И освободить и государственную власть. И исполнительную и другие власти от той узды, в которой их держала КПСС», — так сформулировал цели «перестройки» тогдашний Генеральный секретарь ЦК КПСС М. Горбачев в интервью газете «Известия»)[712].

Такая же неопределенность и непоследовательность была характерна и для политики «перестройки» в экономической сфере. Квазиреформы 1986–1991 гг., в том числе важнейший закон этого периода «О государственном предприятии (объединении)», начавший действовать с 1 января 1988 г., пытались встроить элементы конкурентной экономики в социалистический хозяйственный организм. Сохранение в неприкосновенности государственной (т. наз. «общенародной») собственности, на которую приходилось более 90% производства, а также централизованного планирования (формально ограниченного рамками госзаказа) в условиях определенного расширения хозрасчетных прав предприятий привели лишь к окончательному разбалансированию советской экономики, возникновению таких немыслимых ранее для нее явлений, как массовая безработица, резкий рост цен, инфляция и др.

Необходимо подчеркнуть, что эти мероприятия во многом были сходными с югославской экономической системой, которая кроме перечисленных проблем привела к экономической конфронтации между республиками бывшей СФРЮ, что после смерти И Броз Тито, чрезвычайно жестко контролировавшего внутриполитическую ситуацию, стало одной из основных причин распада этого государства.

Оценивая первые результаты экономических реформ, М. С. Горбачев в своем докладе на XIX партийной конференции (июнь 1988 г.) вынужден был констатировать наличие серьезных трудностей при их осуществлении, однако видел их в «сопротивлении инерционных сил», «консервативности аппарата управления», а не в реально возникшем невосприятии старым механизмом хозяйствования чуждых ему элементов[713].

На последнем, XXVIII съезде КПСС в июле 1990 г. был фактически избран путь прямого копирования цивилизационных экономических методов западного образца в виде монетаристских принципов регулирования хозяйственных процессов под лозунгом «Рынок решает все». Правда, от наиболее полного воплощения этой идеи (проект «500 дней» С. Шаталина и Г. Явлинского) М. Горбачеву под давлением других членов высшего руководства страны пришлось отказаться. Правительство попыталось осуществлять более умеренную программу «Основные направления стабилизации народного хозяйства и перехода к рыночной экономике» академика Л. Абалкина и премьера Н. Рыжкова. После отставки последнего в декабре 1990 г. отдельные элементы этой программы использовались правительством В. Павлова, который также был снят с поста в августе 1991 г. как член ГКЧП. Тем самым даже попытки половинчатых усилий по реформированию экономики периода «перестройки» не были воплощены в жизнь.

Вместе с тем необходимо отметить ряд весьма важных моментов в экономической жизни этого периода, которые сыграли решающую роль при переходе к рыночным реформам на постсоветском пространстве.

Прежде всего, стало ясно, что никакая гибридная полусоциалистическая полурыночная модель экономического механизма не имеет перспектив для своего существования[714]. Необходимо было найти более эффективную систему руководства экономическими процессами, причем наиболее простой выбор якобы заключался в прямом переносе в Россию и ряд других новых независимых государств «западных» образцов экономической жизни, что и было сделано без их коррекции в соответствии с реальными условиями и возможностями рыночных реформ в этих странах (цивилизационно противоположный и, как оказалось в дальнейшем, более успешный китайский вариант жесткого поэтапного преобразования экономической системы на постсоветском пространстве не мог приниматься во внимание вследствие ликвидации монопольной роли коммунистической партии и даже ее запрета в России, Украине и других республиках). Упрощенные концептуальные основы проводившихся реформ свидетельствуют, кстати, о том, что их идеологи (Е. Гайдар и Г. Явлинский в России, В. Лановой в Украине и др.) за годы принадлежности к советской экономической науке получили весьма общие представления о зарубежной экономике (на уровне марксовой теории капитализма эпохи свободной конкуренции) и не смогли оценить те новейшие процессы, которые характерны для ее современного развития с целью использования их в практике экономических реформ.

Кроме того, именно в этот период происходило своеобразное «первоначальное накопление капитала» — разрешение индивидуальной хозяйственной деятельности, создания кооперативов, различных фондов и негосударственных организаций позволило будущим частным владельцам получить первые весомые доходы для развертывания своего бизнеса (например, самый богатый до своего ареста российский предприниматель М. Ходорковский начинал свою деятельность в 1987–1989 гг. в качестве директора Центра научно–технического творчества молодежи и Фонда молодежной инициативы, что позволило ему в 1990 г. на их базе создать крупное межбанковское объединение МЕНАТЕП и далее возглавить ряд холдинговых компаний). Параллельно с этим изменения в хозяйственном механизме периода «перестройки» существенно усилили позиции директорского корпуса, что стало в дальнейшем основой для возникновения такой особой формы, как «менеджерская собственность» (в частности, назначенный в 1988 г. генеральным директором «Автоваза» В. Каданников на его базе основал в 1993–1995 гг. такие крупные коммерческие объекты, как «Всероссийский автомобильный альянс», АО «Автомобильная финансовая корпорация», Волжско–Камская финансовая группа и т. д.).

Острая политическая борьба в руководстве СССР периода «перестройки» привела к ослаблению жестко руководимой из Москвы политической вертикали власти, следствием чего стало усиление самостоятельности руководителей большинства республик, а также ослабление централизованного контроля за проводимой ими кадровой, хозяйственной и идеологической политикой. В дальнейшем это повлияло не только на распад СССР, но и на подчинение экономического реформирования интересам избранного этими руководителями узкого круга своих приближенных. Этому способствовало и то, что большинство новых независимых государств возглавили сразу же или через некоторое время (как в Грузии Э. Шеварднадзе или в Азербайджане Г. Алиев) бывшие партийные лидеры этих республик.

Само создание СНГ подвело итог цивилизационного раскола в основном по линии предвоенной государственной границы СССР 1939 г. В результате окончательного ухода Прибалтики на Запад на постсоветском пространстве не осталось наиболее цивилизационных «европейских» стран. Руководство же 11 бывших республик (решение о присоединении к СНГ его 12‑го члена было принято только в 1993 г. вторым президентом Грузии Э. Шеварднадзе) не могло на этом этапе пойти на такой кардинальный шаг, опасаясь не только последствий разрыва взаимных экономических связей, но и негативной реакции населения с его более чем семидесятилетним «советским» менталитетом. Анализ истории возникновения и в дальнейшем малоэффективного развития СНГ представляет собой отдельную проблему вне тематики данного исследования, однако из него можно сделать два важных вывода. Первый из них сводится к свидетельству наличия во всех этих государствах общих цивилизационных (ментальных, политических, идеологических и экономических) основ, заложенных в период существования СССР. С другой стороны, постепенное расхождение геополитических и геоэкономических позиций членов Содружества, нарастание внутренних различий в их политическом и экономическом устройстве позволяет сделать вывод о том, что на эти общие основы с течением времени все больше накладывались специфически отличные цивилизационные ценности, которые не могли не сказаться и на разновариантности процессов хозяйственных преобразований.

Характеризуя общий фон таких преобразований, можно, очевидно, прийти к выводу о погранично–цивилизационной природе исходных мотивов, форм и механизмов перехода от командно–административной к рыночной модели хозяйствования в данных странах. Так, при всех различиях «европейского» и «советского» образов жизни именно через последний в республики СССР с преобладанием мусульманского населения были привнесены многие элементы «европеизма», что позже не могло не сказаться на их отказе от ориентации на создание национальной экономики классического исламского типа. В большинстве этих стран оформился своеобразный цивилизационный симбиоз советско–мусульманско–европейского типа с постепенным усилением исламских ценностей за счет уменьшения «советских» и, в меньшей степени, «европейских» черт.

Это, прежде всего, касается Азербайджана, во многом следующего примеру «светско–мусульманской» государственности Турции. Резко усиливаются элементы мусульманской ментальности в Узбекистане и Кыргызстане, где бывший президент А. Акаев в начале 1990‑х гг. пытался ориентировать страну на чисто «европейский» путь развития. В меньшей степени подобные процессы характерны для Казахстана, где титульная нация только в 1990‑х гг. стала составлять половину населения страны (элементы исламской политической и экономической культуры, как будет показано ниже, использовались президентом Н. Назарбаевым прежде всего в традиционно–родовом преломлении). Наиболее полное использование родово–кланового типа характерно для режима Туркмен–баши, однако особенности этого политического режима не позволяют соотнести его с каким-либо четко выраженным цивилизационным типом (весьма показательно, что при обосновании в книге «Рухнама» основополагающих принципов государственного устройства на базе официальной доктрины «туркменоцентризма» С. Ниязов практически не упоминает не только о «европейских», но и о «советских» и мусульманских цивилизационных ценностях).

Цивилизационно–пограничными были и исходные рубежи экономических реформ в России, Украине и Беларуси[715]. В этих странах на традиционную ментальность населения наложилось особенно сильное воздействие «советской» цивилизационной модели с определенным усилением в последние годы влияния православных (в Украине также греко–католических и иных христианских) и «европейских» элементов. При этом на экономическую сферу в процессе ее реформирования наименьшее влияние оказывали конфессиональные мотивы.

Во всех странах СНГ воздействие традиционных советских методов проявилось, прежде всего, в самой организации работ по проведению экономических реформ. Необходимо подчеркнуть, что важной особеностью их осуществления в Центральной Европе был систематический и жесткий мониторинг со стороны Европейского Союза в соответствии со ст. 6‑й Европейских соглашений про их ассоциацию с ЕС, что способствовало, с одной стороны, соблюдению принципов демократичности и прозрачности реформационного процесса, а с другой — достаточно быстрому сближению основных параметров национальных хозяйственных механизмов с аналогичными западными образцами. В соглашениях о партнерстве и сотрудничестве, заключенных Европейским Союзом в середине 1990‑х гг. с большинством стран СНГ, такое внешнее давление вначале носило скорее рекомендательный характер. Только в последнее время оно стало более целенаправленным — например, в разделе 2.2 «Экономические и социальные реформы и развитие» Плана действий ЕС — Украина 2005 г. жестко перечислены претензии западного партнера относительно незавершенности формирования рыночной экономики[716]. Только такие сдвиги в политике ЕС, равно как и подготовка ко вступлению в Всемирную торговую организацию (ВТО) заставляет постсоветские страны вносить те изменения в национальную экономико–правовую базу, которые ныне приближают их к «цивилизованным» методам хозяйственной деятельности.

В странах Центральной Европы рыночные реформы провели новые политические силы, полностью устранившие от власти прежний партийно–административный аппарат. В большинстве стран СНГ политические и экономические преобразования, наоборот, осуществлены представителями именно такого аппарата. Вследствие этого весь реформационный процесс носил «номенклатурный» характер, во многом с доминантным воздействием старых «советских» методов. Это проявилось, в частности, в различном привлечении населения непосредственно к осуществлению реформ. Концепции В. Клауса (Чешская Республика), Л. Бальцеровича (Польша), Э. Сависаара (Эстония) и других реформаторов данного региона отнюдь не отстраняли государство от процесса преобразований (о чем подробнее пойдет речь в следующих параграфах данной главы), но ориентировались на высокий уровень активности граждан. В странах же СНГ был использован типичный метод «реформ сверху» при отстранении населения от какого-либо влияния на ход и результаты их проведения по чисто «советской» цивилизационной модели.

Своеобразным отображением такой модели стал также клановый характер организации политической и экономической жизни на постсоветском пространстве, предпосылки становления которого были заложены еще при Л. Брежневе и особенно в годы «перестройки». При всеобщем приходе к власти таких кланов практически во всех странах СНГ (исключение составляют Молдова и Армения с их частыми сменами политических лидеров) можно выделить два типа формирования клановых структур.

Влияние мусульманских традиций привело к приоритету родственнокланового принципа в оформлении системы властных структур в Средней Азии, Азербайджане и в ряде республик Российской Федерации. В этих структурах в Азербайджане решительно преобладают представители Нахичевани, перешедшие по «наследству «от Г. Алиева к его сыну — нынешнему президенту И. Алиеву. «Нахичеванцы» занимают ведущие позиции в крупнейшем объекте — международном консорциуме, связанном с «проектом века» по добыче, транспортировке и экспорте нефти, в торговле, строительстве, растущей банковской системе и др. По оценкам «Транспаренси Интернешнл», по уровню коррумпированности государственного аппарата Азербайджан занимает в СНГ первое место, а в мире — третье[717]. В Узбекистане постоянно ведется борьба между возглавляемым президентом И. Каримовым «ташкентским» и «ферганским» кланами за руководство «хакиматами» (местные административные органы) и контроль над экономической деятельностью на их территории. В Казахстане представители «старшего», «среднего» и «младшего» жусов распределили свое влияние на основные хозяйственные объекты страны. Так, в группе владельцев таких крупных компаний, как «Сахарный центр», «Hyp–банк», телецентра «Хабар» и др., преобладают выходцы из «старшего» жуса (в том числе — дочь президента Д. Назарбаева), холдинг «Акцепт» возглавляет Н. Каппаров («средний» жус), а компанию «Казахойл» — выходец из «младшего» жуса Н. Балгимбаев и т. д.[718] В Башкортостане сын президента республики У. Рахимов до последнего времени осуществлял контроль над банковской системой, объединениями «Башкирэнерго» и «Башкирнефть» и т. д.

Клановая система, сложившаяся в России при Б. Ельцине, в Украине — при Л. Кучме, в Беларуси — при А. Лукашенко, в Грузии — при Э. Шеварднадзе, имела иную природу. Здесь при формировании кланов преобладали чисто экономические мотивы, хотя при этом соблюдались и узкие интересы родственников руководителей этих государств (разветвленный бизнес семьи первого президента России, зятя Л. Кучмы — В. Пинчука, родственников бывшего грузинского президента и т. д.). Приближенность к президентским структурам позволила в 1990‑е гг. создать мощную систему экономических связей Б. Березовского, Р. Абрамовича, М. Фридмана и многих других российских олигархов. На чисто экономических основах в Украине были сформированы «днепропетровский» и «донецкий» кланы, которые на определенном этапе смогли посадить в кресло премьера своих представителей П. Лазаренко и В. Януковича. В Беларуси вся полнота политической и экономической власти принадлежит ставленникам нынешнего президента страны.

Клановый характер руководства всей общественно–экономической жизнью страны, несмотря на его «мусульманский» в восточных и «более европейский» оттенки в западных регионах СНГ, христианских республиках Закавказья и территории Российской Федерации, является своеобразным и в то же время логическим преломлением «советской цивилизационной модели». Просто «государство–партия»[719] после краха этой модели было заменено «государством–кланами».

Важнейшим звеном в рыночных преобразованиях во всех постсоциалистических странах является изменение отношений собственности. Коренное различие ее базовых основ при социализме и капитализме заключается в «ассоциированном» или частном характере. «Главная отличительная особенность общенародной собственности состоит в присвоении средств и результатов производства трудящимися, ассоциированными (объединенными) в масштабе всего общества», — подчеркивалось в одном из последних в СССР, изданном уже в заключительный период «перестройки» стандартном учебнике политэкономии[720].

«Ассоциированность» позволяла отдельному лицу лишь теоретически ощутить себя собственником всего национального богатства, а реально же он четко различал грань между полноправным владением, распоряжением и использованием своей личной собственности и отсутствием всего этого по отношению к общенародной собственности, распоряжение и использование которой принадлежало партийно–государственной бюрократии. Противопоставление этих двух разновидностей собственности было тем нагляднее, что в отличие от личной и частной, «ассоциированная» собственность была неперсонифицирована, обезличена, воспринималась, с одной стороны, как нечто общедоступное (как солнечный свет, воздух), а с другой — как противостоящее индивидуальной собственности граждан или, по крайней мере, ограничивающее возможности ее приумножения строго регламентированными рамками уравнительного распределения. Формальная «ассоциированность» была базисным принципом цивилизационной модели общесоциалистического типа как в СССР, так и в других странах «социалистического лагеря».

Естественно, что необходимость ликвидации такой базисной опоры социализма выдвинулась в этих государствах в число первоочередных задач преобразования общественного устройства. Совокупность особенностей общенародной собственности и, прежде всего, ее деперсонификация создали условия для поддержки или хотя бы пассивного непротивления разгосударствлению со стороны массы населения стран Центральной Европы и СССР (в КНР частный сектор создавался параллельно общественному).

Наиболее четко постсоветские особенности приватизации проявились в период ее проведения в Российской Федерации. Украина еще менее последовательно и со значительным отставанием по срокам использовала аналогичную модель. С определенными отличиями проходили процессы разгосударствления в других странах СНГ.

Если оценивать в целом российскую модель приватизации в качестве базовой, то необходимо, прежде всего, указать на ее ярко выраженный имитационный характер. Это касается, в частности, «ваучерного» метода ее проведения, который в целом успешно был использован в Чешской Республике, или метода «шоковой терапии» Л. Бальцеровича в Польше, как своеобразного сколка с политики канцлера ФРГ Л. Эрхарда по послевоенной ускоренной стабилизации германской экономики. Кратковременное «шоковое» потрясение всего хозяйственного организма в Польше, Эстонии, других странах этого региона в дальнейшем заложило необходимую основу для развития их экономики (характерно, что ее кризисное падение в странах СНГ длилось до 1996–1997 гг., а в Украине — даже до 1999 г., тогда как в центральноевропейских странах оно закончилось уже в 1992–1993 гг.).

«Шоковый большой удар», как его определяют западные эксперты, сразу же установил в странах Центральной Европы истинные ценовые параметры национальных экономик, что привело к объективности стоимостных оценок приватизируемых объектов. Долгосрочная же «шоковая терапия» в России, Украине и других странах СНГ имела лишь внешнее подобие такого «европейского» подхода к реформам, а связанная с ней субъективность в оценке приватизируемых объектов стала основой для различного рода махинаций.

Как известно, приватизация в России осуществлялась в два этапа — ваучерный (1992–1994 гг.) и денежный (в основном завершенный в 1995–1997 гг.). После финансового кризиса 1998 г. РФ постепенно втягивается в следующий этап — реструктуризацию собственности, причем «советский» характер этого процесса, связанный с повышенным вмешательством государства, особенно четко проявляется уже при президенте В. Путине.

Ваучерная приватизация по методу А. Чубайса существенно отличалась от ее использования в Центральной Европе. Невысокая цена имущественного сертификата (10 тыс. рублей) не позволила массе населения использовать ваучеры в качестве даже минимального источника первичного сосредоточения средств для основания или выкупа мелких и средних предприятий (как это было, например, в Чешской Республике) или для получения весомой доли в акционерном капитале более крупных хозяйственных объектов. Сама схема трансформации собственности в России (безымянность ваучеров) способствовала переходу в руки других владельцев тех ваучеров и акций, массовая продажа которых стимулировалась отсутствием прибыли (а следовательно — доходности) у большинства предприятий.

Во всех трех вариантах приватизации был предусмотрен высокий уровень участия менеджеров (фактически — бывших советских директоров) в распределении акций (особенно по третьему варианту — до 20% акций с правом голоса). В то же время руководители предприятий — инсайдеры получили возможность постепенного овладения контрольным пакетом акций путем их выкупа у своих работников или за счет привлечения средств аутсайдеров — физических и юридических лиц[721]. Указанные особенности были прямо заложены правительственным постановлением «О порядке введения в действие системы приватизационных чеков в Российской Федерации» (февраль 1992 г.), которое фактически отменило действие «безваучерного» закона 1991 г. «О приватизации государственных и муниципальных предприятий в РСФСР». 31 июня 1994 г. ваучерная приватизация в РФ закончилась. Для денежного этапа трансформации собственности были оставлены наиболее прибыльные объекты цветной металлургии (алюминиевая промышленность, «Североникель»), добычи и переработки нефти и газа, ряд предприятий других отраслей, особенно ориентированных на экспорт. К этому времени новые российские рыночные структуры уже имели необходимые средства для участия в данном процессе (характерно, что в отличие, например, от Венгрии или других стран Центральной Европы, иностранный капитал до этого времени практически не допускался к процессам приватизации российских объектов). Банки на этот момент уже обладали значительными активами, накопленными за счет спекуляций с валютой и кредитными ресурсами в период высокой инфляции. Будущие олигархи также сосредоточили в своих руках необходимые средства, используя различные доверительные общества и трастовые фонды. Б. Березовский, в частности, заложил основы своего финансового могущества на основе привлечения средств населения во Всероссийский альянс «АВВА» по созданию «народного автомобиля» — возврат многократно прокрученых в нем денег был, наконец, официально завершен только после его вынужденного отъезда за границу, т. е. лишь в декабре 2001 г.

После дефолта 1998 г. в России начался этап реструктуризации собственности, вначале преимущественно на основе стихийной конкурентной борьбы в пользу более мощных хозяйственных структур. Правда, этот процесс проходил в рамках «советской», а не «европейской» модели с широким привлечением связей с административными органами, поддержка со стороны которых помогла вытеснить таких олигархов, как Б. Березовский, В. Гусинский, А. Смоленский. Еще более «советскими» стали методы перераспределения собственности при президенте В. Путине, свидетельством чего является прямое административное инициирование судебного преследования М. Ходорковского и других руководителей «Юкоса».

«Советская» цивилизационная модель повлияла и на ряд других существенных отличий процесса осуществления рыночных реформ в РФ. Так, кроме указанного выше неблагоприятного влияния методов «ваучеризации», на недостаточном развитии малого и среднего предпринимательства сказался тот факт, что России (как и другим странам СНГ) досталось в наследство от времен СССР преобладание крупных хозяйственных объектов[722]. Именно на их овладение новыми владельцами — олигархами и было сконцентрировано внимание авторов российской приватизационной модели, в результате чего политика формирования малого бизнеса ограничилась имитационными мероприятиями.

Для современной России характерны слабое воздействие на хозяйственную деятельность конкурентных рычагов и высокий уровень монополизации, который поддерживается с помощью административного ресурса как по отношению к крупнейшему бизнесу («Газпром», приближенные к правительству нефтяные монополии, компании цветной металлургии и т. д.), так и к менее крупным объектам в областях и республиках РФ. В отличие от европейских постсоциалистических стран в РФ распространена квазикооперативная собственность, сохранившая черты советских колхозов в связи с отсутствием частной собственности на землю и не обеспечивающая потребности страны в продукции сельского хозяйства.

Ситуация с рыночными реформами в Украине сравнительно с другими странами СНГ наиболее близка к российской модели. Здесь также были два этапа приватизации, основное внимание в период проведения которых властные структуры уделяли разгосударствлению объектов крупной промышленности при отсутствии целенаправленной политики в отношении малого бизнеса. Отсутствие частной собственности на землю не способствовало формированию фермерского сектора, а те же квазикооперативы и парцеллярные хозяйства не позволяют использовать в полной мере благоприятные условия развития АПК. На протяжении осуществления рыночных реформ широко использовался административный ресурс, прежде всего при «наделении» и перераспределении собственности.

«Советская» цивилизационная модель оказала наибольшее влияние на современный хозяйственный механизм Беларуси. Режим президента А. Лукашенко практически свернул приватизацию, а имеющиеся коммерческие структуры (особенно банковский сектор) поставил под жесткий государственный контроль. Подавляющее количество видов хозяйственной деятельности подчинено лицензированию, что фактически привело к их огосударствлению. Такие чисто «советские» феномены, как уравниловки и дефицит, дополняются высокой инфляцией, причем наращивание денежной массы используется для выплаты зарплаты и стимулирования роста производства. Эксперты характеризуют белорусскую модель в качестве «мобилизационной экономики», которая наряду с обеспечением стабильности консервирует неэффективность национального хозяйственного потенциала.

Своеобразное сочетание «советских» (высокий уровень использования админресурса), «европейских» (массовое функционирование рыночных структур) и не столько исламских, сколько традиционно–патриархальных составляющих, характерно для современной казахстанской экономики. В рамках выдвинутой президентом Н. Назарбаевым программы «Казахстан — 2030» была проведена трансформация собственности, стала работать банковская система, функционируют многочисленные акционерные общества. Вместе с тем все эти структуры находятся под прямым контролем кланов, широко распространена система лоббирования, коррупция государственного аппарата[723]. Все это не позволяет оценить реформы в этой стране как находящиеся в русле общемировых тенденций экономического развития.

Мусульманские цивилизационные ценности наиболее широко были использованы при проведении экономических реформ в Узбекистане, хотя противники режима И. Каримова выступают за еще большее приближение к исламским традициям, прежде всего в политической и религиозной сферах. Для страны с преимущественно сельским населением особое значение имели преобразования в аграрном секторе. Законы «О сельскохозяйственных кооперативах (ширкатах)» и «О дехканском хозяйстве» 1997 г. в определенной мере решили эту проблему. В соответствии с первым из них прежние колхозы на основе имущественных паев были преобразованы в акционерные предприятия — ширкаты. Наряду с этим все же основную часть продукции дает именно дехканский сектор, который базируется на традиционном семейном ведении хозяйства и характеризуется местными исследователями как частное владение[724]. В то же время земля осталась в соответствии с конституцией в общегосударственной собственности, причем это прямо обосновывается именно исламскими традиционными постулатами ее использования. На практике же это ставит дехкан в прямую зависимость от местных администраторов — хакимов.

То же касается сохранения государственой монополии на внешнеэкономическую деятельность — ссылка на практику некоторых мусульманских стран (скорее этот феномен является прямым наследием советского периода) должна оправдывать лишь подчинение всей этой сферы прямому контролю высшего руководства страны. С национальными традициями тесно связано также широкое развитие мелкого и среднего бизнеса, чего нет в славянских странах СНГ.

Специфическими путями проводились рыночные реформы в другой мусульманской республике — Азербайджане. Попытки начала 1990‑х гг. быстрого перехода к рынку («шоковая терапия», либерализация цен и внешней торговли) привели только к полному разбалансированию национальной экономики. Лишь после прихода к власти Г. Алиева в стране начала осуществляться последовательная политика реформирования, причем при значительном влиянии «европейских» моделей. Государственная программа приватизации, принятая Милли меджлисом (парламентом) в сентябре 1995 г., способствовала созданию весомого частного сектора в торговле, строительстве, службе быта и ряде других отраслей в основном на базе малого и среднего бизнеса. Многие крупные предприятия постепенно преобразуются в акционерные общества, однако на практике большинство акций перешли в руки директорского корпуса, что привело к формированию «менеджерской собственности». В то же время структуроопределяющие и наиболее доходные крупные объекты (прежде всего, в ведущей — нефтяной промышленности) остались в госсобственности, а фактически — под контролем правящего клана страны.

Необходимо отметить достаточно успешное осуществление в Азербайджане аграрной реформы, начатой в стране также в середине 1990‑х гг. Передача земли в частную собственность способствовала резкому возрастанию числа индивидуальных крестьянских хозяйств, наряду с которыми функционируют коллективные и арендные предприятия. Создание международного консорциума по разработке каспийского нефтяного шельфа способствовало оживлению хозяйственной конъюнктуры Азербайджана за счет притока иностранных инвестиций. Все эти внешне «европейские» методы реформирования национальной экономики при более тщательном анализе предстают, однако, в традиционном «мусульманском» преломлении, связанном с обеспечением интересов всей вертикальной системы правящей политикохозяйственной элиты страны.

Таким образом, в ходе проведения экономических реформ в странах СНГ наблюдается своеобразный дрейф от чисто «советской» модели хозяйствования к использованию «европейских» (зачастую имитированных) и традиционных (в Средней Азии и Азербайджане — мусульманских) методов экономических преобразований. О невозможности сравнительно, например, со странами Центральной Европы прямого копирования западных моделей в условиях иной цивилизационной основы общества свидетельствует, в частности, провал попыток реформирования по рецептам МВФ, которые были предприняты в Кыргызстане и Грузии при (соответственно) А. Акаеве и Э. Шеварднадзе.

Конгломератная (с наличием «советских», «европейских», традиционных и в ряде стран собственно мусульманских элементов) цивилизационная сущность общественного устройства постсоветских государств является первоосновой менее эффективного осуществления экономических реформ в регионе СНГ, чем в моноцивилизационном Китае или же в четко сориентировавшихся на европейские ценности Центральной Европе и Прибалтике.

В настоящее время достаточно трудно оценить доминанты будущих цивилизационных основ экономических систем в разных странах СНГ. По крайней мере в ряде из них явственно прослеживается сохранение, как в Беларуси, или возрождение, как в России, многих элементов прежней «советской» модели хозяйствования, а в других (новых независимых государствах преобладанием мусульманского населения) — усиление роли традиционных факторов воздействия на общественно–экономические процессы. Определенное значение в перспективе может сыграть усиление внешнего давления на эти страны, связанное с их вступлением во Всемирную торговую организацию и с повышением уровня взаимодействия с Европейским Союзом.

Экономические трансформации в странах СНГ на фоне мировых цивилизационных процессов (Ю. В. Павленко, О. Б. Шевчук)

Коллапс экономики СССР поразил многих, тем более на фоне происходившего в те годы стремительного взлета недавно отсталых стран Восточной и Юго–Восточной Азии, в частности — Китая. Оказалось, что, в отличие от последних, народнохозяйственная система Советского Союза, даже при наличии высокого научно–технического потенциала, так и не смогла приспособиться к новым вызовам.

В противоположность этому, как отмечает Ю. Н. Пахомов, новейшие информационные технологии дали Западу, не говоря уже о Дальнем Востоке, новое дыхание. Оказалось, что компьютеризация, взятая на вооружение, открывает широчайшие горизонты для предпринимательского кругозора. Она сделала одинаково эффективными и мелкие, и большие предприятия, обеспечила очередной ренессанс саморегулирования. Более того, в условиях равного доступа к электронной информации небольшие и средние фирмы оказались более мобильными и способными к необходимым, соответственно требованиям времени трансформациям.

По мере усложнения социально–экономической жизни устойчивое развитие все в большей степени обеспечивается соединением механизмов рынка с регулирующей ролью государства, которое на Западе стало очевидной реальностью после Мирового экономического кризиса и Великой депрессии конца 1920‑х — начала 1930‑х гг. Затем в западной (и, тем более, дальневосточной японского образца) экономике в качестве дополнительного, вошедшего в органический симбиоз с рыночными механизмами, фактора стабильности начинает выступать государство с его колоссальными возможностями воздействия на социально–экономическое развитие страны.

Подобным объединением рыночных и государственных регуляторов Советский Союз не владел. Принцип государственной организации был самодовлеющим. Отсюда — неспособность к трансформации экономики страны. СССР держался, пока экономика была простой, экстенсивной и, соответственно, адекватной грубым командным механизмам. Но когда условия изменились, когда экстенсивный тип воспроизводства должен был уступить интенсивному, а количественные подходы — качественными (как то уже произошло в странах мир–системного ядра), советская экономическая система, оказавшаяся неспособной к эволюции, обанкротилась[725].

Времена «перестройки» были ознаменованы страстным желанием большинства граждан СССР, в особенности их образованной, сосредоточенной в городах части, обновления. В экономической плоскости это означало переход к рынку, а в социальной — демократизацию. Однако, вопреки ожиданиям рубежа 1980‑х — 1990‑х гг., вместо подъема уровня жизни (как это было в Китае вследствие проведения рыночных реформ) с развалом СССР произошло его стремительное падение, невиданный для мирового времени обвал производства, натурализация обмена, тотальное (из–за мафии, коррумпированного чиновничества, налогов, неплатежей и т. д.) блокирование свободного движения капиталов и ресурсов, ослабление регулирующей роли денег.

Предполагавшийся прорыв в сторону Запада информациональных стран мир–системного ядра не состоялось. Более того, вопреки ожиданиям, ценой социально–экономических трансформаций, которые осуществлялись в соответствии с указаниями МВФ и других международных финансовых учреждений, имели место не только катастрофические падение и распад производства, но и тотальное разрушение науки, культуры, систем гуманитарного жизнеобеспечения, включая образование и здравоохранение, интеллектуальная и физическая деградация народов постсоветского пространства.

Россия, Украина и прочие постсоветские государства в начале 1990‑х гг. оказались в состоянии системного кризиса. Он был обусловлен как предшествующим, советским периодом их истории, так и просчетами (не говоря уже про откровенно преступные действия многих представителей постноменклатурных властвующих сообществ) тех, кто взялся реформировать командно–административную экономическую систему соответственно основопологающим принципам неолиберально–монетаристской идеологии. Из отмеченных выше и ранее проанализированных Ю. Н. Пахомовым[726] причин, монетаристская программа реформ привела к краху народнохозяйственных комплексов большинства стран СНГ.

В относительно лучшем состоянии оказались те, кто имел большие запасы пользующихся спросом на мировом рынке природных ресурсов, прежде всего энергоносителей — нефти и газа (Россия, Туркменистан, Азербайджан, Казахстан), но и их ВВП в течение 1990‑х гг. существенно сократился по сравнению с предыдущими временами. К тому же потребление за счет экспорта энергоносителей приближало их экономики к схеме функционирования народнохозяйственных комплексов нефтедобывающих стран (преимущественно таких коррумпированных и плохо обустроенных, как Венесуэла и Нигерия, нежели традиционалистски–авторитарных с высоким уровнем жизни населения — типа Саудовской Аравии, Кувейта и Объединенных Арабских Эмиратов). В модернизацию и информационализацию экономики (при некотором исключении российского ВПК в последние годы) полученные от импорта энергоносителей средства практически не вкладывались. Значительная часть, если не большинство полученных от экспорта средств перетекала за границу на личные счета олигархов.

Глубокий и затяжной экономический кризис конца 1980‑х — первой половины 1990‑х гг., как и валютно–финансовый кризис 1998 г., вместе с политической нестабильностью (достаточно припомнить расстрел российского парламента в октябре 1993 г.), коррумпированностью всех ветвей власти и разворовыванием (преимущественно с дальнейшим вкладыванием в иностранные банки) огромных государственных средств, неприспособленностью законодательства к новым реалиям жизни и бюрократизмом делали Россию, Украину, Казахстан и прочие республики СНГ малопривлекательными для иностранных инвестиций.

Так, совокупный объем прямых иностранных инвестиций в Россию в 1990–1994 гг. составил лишь 3–5 млрд долл, (в зависимости от оценок), тогда как иностранные инвестиции в китайскую экономику только в 1993 г. составили 26 млрд долл., а в мексиканскую в течение 1990–1992 гг. — 63 млрд долл. При этом объем российской внешней торговли, вопреки проведенной либерализации, в начале 1990‑х гг. заметно сократился. В 1993 г. экспорт составлял 86% от уровня 1991, тогда как за то же время импорт упал до 61% от уровня 1991 г. С 1994 г. экспорт и импорт начали постепенно (вопреки колебаниям, вызванным кризисом 1998 г.) возрастать, однако российская экономика стала чрезмерно интернационализированной и уязвимой при изменениях мировой конъюнктуры. В конце 1994 г. экспорт составлял 25% российского ВВП, а импорт — около 17%, что делало долю внешнеторгового сектора ВВП вдвое большей, чем в США[727].

Кризис российской экономики привел к стремительному падению ВВП, приблизительно на 40%[728]. Достаточно напомнить, что инвестиции в сельское хозяйство России с 1991 по 1993 г. упали в 7 раз, доля накопления основных фондов уменьшилась на 33,8% в 1989 г., на 32% в 1992 г. и на 25,8% в 1993 г., а внешний долг страны в 1993 г. составлял 64% ВВП страны и 26,2% ее годового экспорта[729] (при массированном теневом вывозе капиталов за границу).

В середине 1990‑х гг. экспорт начал возрастать, но почти исключительно за счет увеличения поставок на внешний рынок нефти и газа, которые в его структуре составляли уже тогда 50%, и других природных ресурсов и сырья. Основными экспортобеспечивающими регионами России стали Сибирь и Дальний Восток: почти 2/3 ее экспорта поступали из этих регионов. Вместе с тем доля машиностроительной продукции, и без того низкая в 1993 г. (6,7 объема экспорта), в 1994 г. упала еще ниже — до 5,2%. В 1994 г. доля машин в импорте сократилась с 33% до 30%, а доля пищевых продуктов, в частности за счет завозки из США больших партий «ножек Буша», выросла с 23% до 33%. Такие изменения в структуре экспорта и импорта выразительно свидетельствовали об ухудшении ситуации в экономике, все более ориентовавшейся на выживание, а не на развитие[730].

При этом во время ускоренной приватизации 1992–1995 гг. акции русских компаний (главным образом прибыльные, эффективно работавшие), были сильно занижены оставшимися при власти представителями старой номенклатуры, превращавшимися в олигархов новой эпохи[731]. Менеджеры компаний и правительственные аппаратчики, осуществлявшие процессы приватизации, удержали наиболее ценную собственность под своим контролем, но занизили цены акций приватизированных компаний, чтобы предложить существенную прибыль иностранным партнерам в обмен на денежную наличность, которую они получали мгновенно и которая, большей частью, оседала на их банковских счетах за границей.

При условиях правовой неопределенности, бюрократического произвола и отсутствия безопасности, которые были, а в значительной мере и остаются присущими русскому «дикому капитализму», прямые иностранные инвестиции в производство, даже в прибыльный нефтегазовый сектор, были мизерными. В значительной мере это обусловлено и тем, что потенциальным прямым инвесторам надо полагаться на российские рычаги управления добычей и транспортированием нефти и газа, в качестве и надежности которых они не уверены.

Поэтому капиталовложения в российскую экономику были большей частью не прямыми (непосредственно в производство определенного вида продукции), а портфельными (в ценные бумаги, от которых можно легко избавиться). При этом большинство портфельных инвестиций было нацелено скорее на финансовые спекуляции, чем на реструктуризацию российской экономики, а доля иностранного капитала составляла около 80% контрактов на российской фондовой бирже. Иностранный капитал в России стремится к получению доступа к энергетическим и другим природным ресурсам, а также к выгодным финансовым операциям, вместе с тем избегая непосредственного включения в экономику страны и устанавливая в ней собственную операционную инфраструктуру. Это и стало одной из главных причин финансового кризиса в России в августе 1998 г.

Ограниченные связи с международной экономикой, сосредоточенные почти исключительно в Москве, Санкт–Петербурге и нескольких центрах от Нижнего Новгорода через Екатеринбург и Новосибирск до Хабаровска и Владивостока, обеспечивали сверхприбыли для нескольких сотен долларовых миллионеров, тогда как уровень жизни подавляющего большинства населения непрестанно падал, а средняя продолжительность жизни начала заметно сокращаться (на 30% в 1994 г. по сравнению с 1992 г.) и стала меньшей, чем в Египте или Боливии. Эти и прочие неутешительные реалии российской экономики последнего десятилетия XX в. (как и почти всех других народнохозяйственных систем стран СНГ, за исключением, разве что, Беларуси) демонстрируют противоположные тенденции по отношению к потребностям перехода к новейшей информациональной экономике постиндустриальной эпохи[732].

Такие последствия хаотично–необдуманно–своекорыстных экономических преобразований, осуществленных российской номенклатурой в течение первой половины 1990‑х гг., позволили сделать вывод про «явную и, очевидно, окончательную неудачу экономической политики правительства с его односторонним ударением на финансовую стабилизацию, с пренебрежением интересами материального производства, с чрезвычайно упрошенным и политизованным подходом к проблемам рыночного развития и с его примитивным пониманием роли и функций государства в рыночной экономике»[733].

Подобное (разумеется, с собственной национальной спецификой) наблюдалось и в других постсоветских государствах СНГ, в частности, во второй по размерам территории и третьей по численности населения стране — Казахстане. В нем в течение 1‑й пол. 1990‑х гг. ВВП сократился на 39%, а в соседних Таджикистане (охваченном длительное время гражданской войной) — на 62%, в Кыргызстане (послушно выполнявшем рекомендации МВФ) — на 49%, в Туркменистане — на 30%, а в Узбекистане (наименее прислушивавшемся к советам МВФ и открыто заявившем о своей ориентации на китайский образец реформирования) — на 18%[734]. Однако при сохранении многих отрицательных тенденций в последние годы, по сравнению с серединой 1990‑х гг., в Казахстане и всех среднеазиатских государствах были отмечены признаки экономического роста. Уже в 2000 г. годовой прирост ВВП в Казахстане составил 10%, в Туркменистане — 18, в Таджикистане — более 8, в Кыргызстане — 5 и в Узбекистане — 4%.

В целом по постсоветскому Центральноазиатскому региону в последние годы динамика макроэкономических показателей является положительной. Но примечательно, что наибольший рост происходит именно в богатых нефтью и газом Туркменистане и Казахстане, тогда как в Таджикистане, после катастрофического падения, экономический рост объясняется главным образом относительной внутриполитической стабилизацией после прекращения вооруженного конфликта, а менее богатые природными ресурсами, пользующимися повышенным спросом на мировом рынке, Кыргызстан и Узбекистан оказались по темпам экономического развития позади своих соседей. С завершением строительства Каспийского трубопровода появилась возможность транспортирования нефти к порту Новороссийска, что позволило Казахстану увеличить объем экспортных поставок сырой нефти. Потенциально такая перспектива открывается и перед Узбекистаном, где в 2001 г. в нефтегазовый комплекс было направлено 22,9% общего объема инвестиций и кредитов[735].

Итак, как и в России, Нигерии и Венесуэле, в постсоветской Центральной Азии видим становление сырьевой модели экспорта, при которой позитив от прибылей при условиях изменения конъюнктуры на мировом рынке и объемов иностранного инвестирования (непосредственно зависимых от социально–политической стабильности в получающих их странах) в любой момент может обернуться негативом. При условиях сырьевой экспорториентованной экономики непродолжительные периоды быстрого экономического роста могут резко смениться периодами не менее стремительного экономического спада, тем более, что полученные от продажи нефти, газа и других полезных ископаемых средства здесь, как и в России, не столько вкладываются в национальную экономику, сколько оседают на счетах постноменклатурных приватизаторов национального богатства в заграничных банках. Ведь в Казахстане и, в еще большей степени, в постсоветских государствах Средней Азии и Закавказья злоупотребления во время форсированной приватизации наиболее прибыльных сфер экономики были еще более беспардонными, грубыми и откровенными, чем в России и Украине.

Ни в одном из государств СНГ до конца не было осуществлено разделение власти и собственности. Сгруппировавшиеся в конкурирующие кланы и «группы интересов» олигархи провели приватизацию и переориентацию экономики в свою пользу с целью скорейшего получения сверхприбылей. Но сравнительно с Россией или Украиной, не говоря уже о Беларуси, в Центральной Азии и Закавказье этот процесс приобрел более отвратительные формы. Следствием стало утверждение в большинстве случаев авторитарно–коррумпированных режимов, органически связанных с лидерами легального и нелегального (теневого) бизнеса.

Накануне и, тем более, после распада СССР экономика Казахстана требовала коренной структурной перестройки. Но, как и в России или Украине, в основу экономических реформ была положена неолиберальная монетаристская модель перехода к рынку, в соответствии с которой роль государственных рычагов регулирования была сведена к минимуму. Здесь, как и в большинстве других постсоветских стран, рассчитывали, что рыночные механизмы автоматически начнут регулировать ситуацию и обеспечат экономический рост. Но это было невозможно в принципе, тем более в стране с полным преобладанием добывающей промышленности и сельского хозяйства, при низком уровне развития перерабатывающих областей[736].

В постсоветские годы отраслевая структура экономики Казахстана, сложившаяся во времена СССР, еще больше упрочилась. Об этом, кроме прочего, свидетельствует направленность прямых иностранных инвестиций. Наиболее привлекательными для инвесторов являются области Западного Казахстана, где сосредоточены наибольшие месторождения нефти и газа. При этом при возрастании добычи нефти в 2001 г. до 800 000 барелей в день 70% ее экспортируется. Инвесторы также проявляют интерес к месторождениям меди, железа, марганца и угля в Центральном Казахстане, а также золота и полиметаллов в Восточно–Казахстанской области. Соответственно, в 2002 г. инвестиции в добычу углеводородного сырья составляли более 2,1 млрд долл., меди — 206,7 млн, полиметаллов — 185,5, железа и марганца — 110,5, золота — 43,7, хромитов — 38,9, алюминия (бокситы) — 22,7, урана — 25,4 млн долл[737].

При наличии в республике большого количества полезных ископаемых, пользующихся повышенным спросом на мировом рынке, соблазнительной становится жизнь за счет их эксплуатации. Это имеет определенные положительные последствия для текущего потребления обычного гражданина. В долларовом эквиваленте в Казахстане в 1999 г. была наиболее высокая среди стран СНГ среднемесячная зарплата (91,8 долл.), которая в 2001 г. выросладо 100 долл., а в следующем году достигла отметки Ибдолл. При этом уровень зарегистрированной безработицы составлял лишь 3,9%[738]. Но добывающая, с акцентом на нефтегазовый комплекс, экономическая специализация Казахстана, при невнимании к сфере наукоемкого информационального производства, обусловливает увеличение отставания страны от уровня передовых государств мир–системного ядра, закрепляя за ней сырьевой статус.

Такая экономическая политика в Казахстане, как и во многих других государствах СНГ, начиная с России, не в последнюю очередь определяется и поведением «нового класса» национальных компрадоров. Как констатирует Р. Джангужин, впервые за свою историю казахстанское общество столкнулось с элитами, которые отдают предпочтение имитаторской и плагиаторской активности, ориентированной на скорейшее получение сверхприбылей и не берущей на себя никаких обязательств перед собственным народом. Возникший класс (и это относится не только к Казахстану, но в значительной степени и к России, Украине и другим постсоветским государствам) изначально не отождествляет себя со своим народом: он хранит свои капиталы, имеет недвижимость и дает образование своим детям за границей. Соответственно, долгосрочные перспективы своей страны и ее народа остаются за пределами его интересов[739]. Это ведет к стремительному увеличению пропасти, и не только социально–экономической, а и социокультурной, между квазиглобализованной верхушкой, принадлежащей к планетарному сверхклассу богатеев, и общества практически повсюду на пространствах СНГ.

Имеем дело с феноменом отчуждения основной массы работающих от результатов своего труда, которые «глобализируются», перераспределяются через множество спекуляций и используются мировым сверхклассом богатых. Основная же масса населения, в большей или меньшей мере, довольствуется обеспечением своих физиологических потребностей, будучи лишенной возможности удовлетворять потребности высшего, социокультурного плана (которые, впрочем, у большинства ее представителей недостаточно развиты).

Однако, как известно, стремления человека нельзя свести к удовлетворению одних лишь основных материальных нужд. Человеческие потребности весьма разнообразны и распределяются по степеням их приоритетности, отраженных в «пирамиде потребностей» американского социолога А. Маслоу[740]. Ее основание составляют базовые материальные (физические) потребности человека — в пише, воде, одежде, жилье, воспроизведении своего рода. Второй ступенью приоритетности являются потребности в зашите своего рода в целом и любого ее члена в частности (при том, что под защитой или безопасностью понимают не только зашиту от внешних врагов или преступников, но и от бедности, болезней, безработицы и т. п.). Более высокие позиции в этой пирамиде занимают многочисленные социальные потребности — в дружбе, любви, общении с людьми, имеющими близкие интересы и разделяющими сходные ценности. Следующая ступень пирамиды — потребность в уважении со стороны других людей и самоуважении. И венчает «пирамиду» потребность в самореализации, в развитии и активном проявлении в ценимых обществом и творческой личностью формах возможностей и способностей. Понятно, что материальные (физические) потребности являются базовыми и фундаментальными, но именно высшие, социокультурные и творческие потребности и определяют человека как Человека[741].

Уменьшение средней продолжительности жизни, по сравнению с советскими временами, практически во всех странах СНГ при сокращении численности населения в некоторых из них, прежде всего в России и Украине, за счет повышения смертности при уменьшении рождаемости и оттока части наиболее трудоспособного населения за границу, свидетельствует о том, что для многих граждан на постсоветском пространстве не гарантировано удовлетворение даже базовых, физических потребностей. Состоялся регресс к латиноамериканской, а кое-где и африканской модели экономической жизни, распределения и потребления, социальной и культурной стратификации. При таких условиях перспективы становления новой, информациональной экономики, базирующейся на развитии и беспрерывном продуцировании научно–технологических достижений, и соответствующего сетьевому в противоположность прежнему, иерархическому типу общества, никак и ничем не гарантировано.

Такое положние дел, при всем ощутимом различии в уровне средней оплаты труда в различных странах СНГ, делает в целом их шансы прорыва к информациональному типу постиндустриального развития, характерному для стран мир–системного ядра, весьма проблематичными. И в этом отношении перспективы богатых энергоносителями, пользующимися повышенным спросом на мировом рынке, постсоветских государств — России, Туркменистана, Азербайджана, Казахстана и пр. — не выглядят более радужными, чем шансы держав, вынужденных их импортировать (Украины, Беларуси, Грузии, Армении и пр.). Стремительное обогащение накрепко связанных олигархов и высших чиновников за счет эксплуатации природных богатств своих стран (даже если крохи от прибылей достаются и рядовым гражданам) отвлекает их внимание от необходимости обеспечения развития передовых, связанных с новейшими информационными технологиями, областей экономики, что программирует рост отставания от ведущих стран мир–системного ядра. Вместе с тем невозможность столь легкого получения прибылей, тем более при переходе на мировые цены на энергоносители, может (что, впрочем, вовсе не гарантировано) подтолкнуть предпринимателей и властные структуры сосредоточить внимание на «прорывных» сферах народнохозяйственного комплекса.

Последствия применения «шоковой терапии» в странах СНГ и государствах Центральной Европы (Ю. Н. Пахомов)

Сравнение рыночных трансформаций, произошедших в Украине, с аналогичными процессами в странах Центральной Европы, — едва ли не наиболее показательно в части анализа причин и следствий наших реформаторских неудач. Украина, как это было показано в исследованиях авторитетных иностранных экспертов в конце 1980‑х — начале 90‑х гг., имела наилучший шанс для достижения быстрых и впечатляющих успехов. Затем произошел «обвал». Благоприятные перспективы затуманились и поблекли, а вскоре мы и вовсе оказались по сравнению с другими постсоциалистическими государствами на «задворках» в отношении возможностей улучшения социально–экономического состояния.

Уже в 1993 г., по рейтинговым расчетам английского журнала «Euromoney», Украина перешла со 122 места (1992 г.) на 145 из 169 изучавшихся стран мира. К концу 1995 г. по традиционной шкале оценок журнала «Central European Economic Review» (январь 1996 г.) она по показателям экономического движения оказалась на 24 месте среди 26 постсоциалистических стран с переходной экономикой. К концу 1990‑х гг. ситуация не улучшилась и по данным того же журнала к началу 1998 г. среди постсоциалистических стран Европы ниже по тому же критерию находились только истерзанная многолетним конфликтом новая («усеченная») Югославия и пережившая народное восстание, вызванное ограблением народа трастовыми пирамидами, Албания. Ответ на вопрос: почему так получилось? — имеет первостепенное значение не только, и даже не столько для анализа прошлого, сколько для избрания верного пути в будущее.

Может показаться, что сказанное является преувеличением. Ведь нет массовой смертности от голода; дома, по крайней мере, в больших городах, зимой еще (как правило) обогреваются; по улицам ходят в своем большинстве нормально одетые люди. Все это так. Но в том-то и дело, что успех или деградация страны оцениваются в современном мире не по показателям физического выживания, а по причастности к экономическому росту, основанном на научно–техническом прогрессе. Экономический рост у нас наблюдается (с пиком в 2004 г.), однако осуществляется он за счет традиционных, а не новейших, информационных технологий — благодаря оживлению экспорториентированных металлургической (при росте мировых цен на ее продукцию) и химической промышленности. Напомним в этой связи, что в рамках СССР Украина, имевшая менее 20% в составе общесоюзного ВВП, обеспечивала производство почти 40% научно–технической продукции и новых технологий.

Сопоставление судеб реформ в Украине с одной стороны, и в странах Центральной Европы (Польше, Чешской республике, Венгрии) — с другой, позволяет многое в этом отношении понять, а, кроме того, избавиться от некоторых убаюкивающих «идеологем» и либерал–реформаторских мифов. Так, уже поверхностное сравнение этих стран позволяет отбросить расхожий и чрезвычайно популярный в Украине тезис о том, что наши трудности неизбежны, поскольку «через них прошли другие, и мы тоже должны пройти».

Простое сопоставление фактов говорит о легкости (сравнительно с нашими бедами) того рыночного пути, который прошли центральноевропейские страны. В них не было ни столь глубокого и продолжительного спада производства (экономические трудности Польши начала 1980‑х гг. объясняются прежде всего обострившейся с появлением «Солидарности» социально–политической борьбой в стране и к данному вопросу прямого отношения не имеют); ни такого масштабного и разрушительного промышленного «обвала», когда «лежачими» оказалась более половина предприятий; ни общенационального, по сути — непрерывного (со взаимно накладывающимися этапами) ограбления народа; ни целенаправленного разрушения социального интеллекта нации, особенно обеспечивающего ее научно–технический потенциал; ни многого–многого другого, окрашивающего наше существование в хмурые тона.

Мы, таким образом, двигались и продолжаем двигаться не по тому пути, по которому недавно прошли страны Центральной Европы бывшего Варшавского договора, не говоря уже о фактически постсоциалистической Азии в лице Китая.

Сопоставление Украины с центральноевропейскими государствами опровергает и другую, столь выгодную виновникам постигшей нас катастрофы версию — версию о «постсоветском синдроме» в виде антирыночного менталитета, т. е. психологического невосприятия реформ бывшими гражданами СССР, страны с антирыночной, тоталитарной системой.

Сторонники этой оправдательной версии забыли, что рыночные идеи пробивали в СССР себе дорогу уже с середины 1950‑х гг., что пропаганда рыночной идеологии, осуществляемая подлинными властителями дум последних советских десятилетий — лучшими писателями, публицистами и журналистами, а равно и прогрессивными экономистами, — все эти годы существенно опережала реформаторскую (в т. ч. и «хрущевскую», и «косыгинскую») практику. И именно удушливая атмосфера запретов, прижившаяся при Л. И. Брежневе, пробуждала в людей жажду перемен, которые поэтому-то и смогли приобрести почти взрывной характер.

По этим, а равно и другим известным причинам (массированная демонстрация «плодов» западной жизни с кино — и телеэкрана, «перестроечными» журналами и пр.), к моменту вступления Украины на путь реформирования в обществе преобладали именно рыночные, даже частнособственнические настроения и надежды[742]. Люди молодые и среднего возраста в своем большинстве тогда демонстрировали свою готовность к переменам, а левые (коммунисты) в начале независимого существования Украины имели лишь 2% поддержки в обществе. Это служит дополнительной яркой иллюстрацией желания народа покончить с антидемократическим и антирыночным прошлым. И лишь последующие события и процессы, дискредитировавшие реформы, вызвали к жизни у многих людей среднего, тем более старшего возраста психологию протеста и неприятия всего того, что у нас называется «рынком» и «предпринимательством».

Весьма распространенной является версия, что мы идем по пути реформ той же дорогой, что и центральноевропейские страны. Только те продвигаются решительнее, быстрее, а потому успешнее и результативнее. Действительно, эти государства как бы показывают нам пример, а значит «зовут» идти тем же путем быстрее и радикальнее. Даже Румыния и Болгария в последние годы переживают период экономического роста, что открывает им двери в Европейский Союз. Что же касается Польши, Венгрии, Чешской республики и Словакии, уже ставшими членами ЕС, то здесь результаты экономического подъема были весьма ощутимы с середины 1990‑х гг.

Однако, при всей очевидности положительного опыта постсоциалистических государств Центральной Европы, нам в пример его ставить не следует. Там налицо была рыночная среда и рыночно доступная структура экономики. Достаточно сослаться на тот факт, что, к примеру, в Польше в 1980‑е гг. из 18 млн работающих 12 млн хотя бы несколько месяцев в году трудились в рыночных условиях. Кроме того, там имело место наличие частнособственнического сектора и соответствующего менталитета, высокоразвитый потребительский сектор, относительно обновленное производство, отсутствие чрезмерного монополизма, кричащих диспропорций и всепоглощающего ВПК — все это давало определенный шанс на рыночный успех в итоге шоковой либерализации. Имело значение и то немаловажное обстоятельство, что эти страны, в силу их цивилизационной идентичности, Запад считал как бы своими и шел по отношению к ним на многие поблажки, так что ряду стран (например, Польше) были списаны немалые долги.

Но дело не только в существенном отличии исходных условий. Опыт этих государств показал, что, Во‑первых, именно использование модели, аналогичной навязанной нам, сдерживало на старте развитие их экономики и социальной сферы; Во‑вторых, чтобы добиться успеха, данную модель (т. е. модель МВФ) этим странам пришлось существенно откорректировать (чего, напомним, у нас не было сделано); В‑третьих, сам факт полезности корректировки модели МВФ в центральноевропейской, почти что рыночной, среде лишь дополнительно оттеняет пагубность нашего догматического использования МВФовских реформаторских рецептов, поскольку наша среда для этой модели еще менее пригодна.

Напомним, что МВФовская, неолиберальная модель заведомо рассчитана на страны с традициями рыночной экономики. Задача трансформирования экономики на ее основе состояла не в создании, а в совершенствовании рыночной среды, в ее расчистке на конкурентной и жестко монетаристской основе от слабых, неконкурентоспособных фирм, в создании условий для прихода в слаборазвитые страны крупного, прежде всего — иностранного, капитала и их интегрирования в мировое хозяйство.

Но эта модель, рассчитанная на старте на решение сиюминутных, сугубо коммерческих задач, была заведомо губительной для крупных, не интегрированных в мировой рынок индустриальных производств непотребительского профиля, а равно и для стратегических научно–технических сфер и культурно–образовательной среды. Последнее мало сказывалось на слаборазвитых странах Африки и Латинской Америки, которые попросту не имели собственных наукоемких производств и развитой системы народного образования. Но для постсоветских государств их деградация имеет самые плачевные последствия.

И, следует подчеркнуть, что обычно от предлагаемой МВФ модели отказывались страны, желавшие выйти на мировые рынки со своим капиталом, а также те, кто так или иначе в своем движении вперед рассчитывал быть действительно независимым, а значит, хотел опираться на собственный научно–технический и культурно–образовательный потенциал. Поэтому данная модель была отвергнута не только послевоенными Западной Европой и Японией, но и Южной Кореей, Испанией, Турцией, Египтом, Китаем, всеми добившимися впечатляющих успехов странами Азиатско–Тихоокеанского региона.

Вопреки расхожему мнению, не была МВФовская модель в чистом виде применена и в постсоциалистических центральноевропейских государствах. Для реформирования в соответствии с ней тут имелись серьезные противопоказания. И потому, сперва приняв ее, правительства этих стран вскоре спохватились и кардинально ее откорректировали.

К моменту ликвидации Варшавского договора и реального обретения независимости (от СССР) центральноевропейские страны имели значительный госсектор (который даже в Польше составлял 60%), не готовый к внезапной коммерционализации. Цены на продукцию не были рыночно равновесными и не регулировались колебаниями спроса и предложения. Кроме того, экономика центральноевропейских государств в течение десятилетий была изолирована от мировых рынков.

Эти, а равно и некоторые другие обстоятельства, были несовместимы с внезапной шоковой либерализацией внутренней системы цен и, особенно, с неподготовленной открытостью внешнеэкономической деятельности. И все же, вопреки этим противопоказаниям, в Центральной Европе ожидалось, что позитивные стороны реформ быстро проявят себя в такой преобладающей степени, что будут преодолены не только дефициты, расширены границы свободы, но и будут немедленно высвобождены резервы повышения производительности труда, а значит — экономического роста. Но на деле все обернулось крупными первоначальными неудачами, прежде всего масштабным спадом производства в этих странах в начале 1990‑х гг.[743]. И хотя этот спад, по сравнению с Украиной и Россией, был относительно непродолжительным и незначительным, однако все же нанес экономикам центрально–европейских государств ощутимый урон. Больше пострадали те страны, которые к шоку были менее готовы из–за неразвитости предпосылок для перехода к рынку (Болгария, Румыния).

Расхождения между ожиданиями и результатами начала реформ оказались особенно ощутимыми в связи с их непредвиденно высокой социальной ценой. От 1/4 до 1/3 населения стран Центральной и Юго–Восточной Европы внезапно, без всякой психологической адаптации, оказались ниже черты бедности; от 9% до 15% трудоспособного населения (за исключением Чешской республики) стали безработными. О резком падении качества жизни значительной части населения этих стран в первой половине 1990‑х гг. можно судить по негативным сдвигам в структуре питания[744] Трудности и эрозия надежд стали причиной подрыва реформаторских настроений. На этой волне поднялись и вновь заявили о себе левые силы, почва для популярности которых (как и у нас в 1990–1992 гг.) до этого отсутствовала. В большинстве стран на выборах стали побеждать именно они, что сыграло свою роль в разворачивании вектора реформ в иную, социально направленную сторону.

Таким образом, в Украине, как и в России, путь «шоковой терапии» был избран в то время, когда негативные последствия этого реформаторского приема были уже хорошо видны на примере гораздо более подготовленных к этой операции центральноевропейских государств. Деструктивный характер соответствующего направления реформирования был уже осмыслен и теоретически.

Так, среди западных экспертов, согласно проведенному летом 1992 г. опросу, за «шоковую терапию» применительно к странам с переходной экономикой высказалось лишь 28%, а 62% считали единственно приемлемой стратегию постепенных и поэтапных реформ, таких, как в послевоенной Западной Европе, в Китае и т. д.[745].

Известно было и то, что ситуация в постсоветских странах, в отличие от центральноевропейских, превратит «шоковую терапию» в губительное для их экономик средство. Причин для того — множество, однако к ним не следует причислять ту, которой наши горе–реформаторы прежде всего оправдывали собственный провал: дескать, народ не тот, психология «совковая» и пр. Будь у нас на старте не то, что успех — хотя бы просто сносная ситуация, народ обеспечил бы впечатляющий успех. Ведь мы (в СССР) больше других натерпелись от блокирования экономической свободы и всевозможных бессмысленных административных запретов, сильнее других ощущали разрыв между тем, что имеем сами и что имеет Запад.

Причины же недопустимости «шока», преступно проигнорированные нашими реформаторами, по меньшей мере таковы.

Во‑первых, у нас, в отличие от стран Центральной Европы, на старте напрочь отсутствовали даже зачатки конкуренции, частной собственности, равновесных (регулируемых спросом–предложением) цен и других элементов рыночной среды. Реально здесь было нечто противоположное: сплошной монополизм и антирыночные, командно–административные методы. Поэтому было заведомо известно, что результатом «шоковой» либерализации, т. е. внезапного введения неконтролируемых цен и других рычагов монетарного регулирования, может быть лишь хаос, развал, инфляционное ограбление народа, а значит — переток богатства к новым богачам и в другие страны, более того — замена власти государства властью мафии. Последнее вполне осознавали и западные эксперты. Так, авторитетный американский журнал «Us News and World Report» в сентябре 1993 г. писал: «Требовать введения в России чистой рыночной системы — то же самое, что требовать от водолаза всплыть на поверхность без декомпрессии». А профессор Стэндфорского университета Дж. Литуэн еще осенью 1991 г. предупреждал, что если в условиях сверхмонополизма либерализовать цены, то гарантирован полный развал экономики.

Во‑вторых, в стране решающим образом доминировали ВПК, тяжелая промышленность, фундаментальная и прикладная наука, т. е. те отрасли, которые не поддаются рыночному регулированию, для которых оно, не будучи дополненным другими (нерыночными) регуляторами, губительно. Это усугублялось чрезмерными структурными диспропорциями и дисбалансами, совершенно «неподъемными» для рыночных саморегуляторов. Ясно, что в таком утяжеленном и уродливом технологическом пространстве язык свободных цен лжет, рыночные сигналы искажаются, а это еще более умножает перекосы в экономике.

В‑третьих, Украина, по подсчетам экспертов ЕС и по нашим подсчетам, сделанным еще в составе СССР, имела на старте в мировых ценах отрицательный торговый баланс с другими республиками и, особенно, с РСФСР (4,8 млрд дол., или — 4,08 ВНП)[746]. Это обстоятельство само по себе превращало либерализацию внешнеэкономической деятельности, инициативно «вырванную» Украиной у России в апреле 1992 г., в дополнительную «рыночную удавку».

Происходивший в силу названных причин экономический обвал 1990‑х гг. был преумножен и хищнической безнравственностью тех, в чьих руках практически бесконтрольно оказались сконцентрированные в государственном масштабе общественные средства. Ведь, как известно (об этом писал ведущий теоретик рыночного хозяйства Ф. Хайек и другие столпы неолиберализма), без моральной традиции нормальное функционирование рыночного механизма невозможно[747].

Не зря ведь сам «дух капитализма» М. Вебер связывал со строгой, аскетической протестантской этикой честности, трудолюбия и неукоснительного соблюдения долга перед Богом[748]. А А. Смит известен на Западе своей книгой «Теория моральных чувств» не менее, чем обосновывавшим действие «невидимой руки» рыночной саморегуляции трудом «Исследование о природе и причине богатства». По его убеждению, общество, где действует эта «невидимая рука», должно иметь не только свободный рынок, но и обладать определенным морально–этическим духом, социальностью, имеющей значение этичности, в контексте которой индивиды выражают свою моральную сущность, приобретающую характер обычаев и традиций[749].

Далеко идущие последствия имело сознательно учиненное ограбление народа. И дело не только в том, что основная масса населения быстро разуверилась в том, что задекларированные верхами изменения могут хоть в какой-то мере способствовать улучшению жизни простого человека. Ограбление населения подорвало его покупательную способность, что способствовало параличу производства товаров. И это нельзя было не предвидеть. А известный всему миру опыт проведения экономических реформ Л. Эрхардтом в послевоенной Западной Германии показывает, что там 60%-ный рост производства всего лишь за полтора года был, в основном, связан с ростом доходов широких народных масс.

Итогом применения шокового приема, растянувшегося в Украине в неадекватной обстановке на много лет (и уже в силу одного этого утратившего какой-либо смысл), явилось беспрецедентное падение производства и превращение его в тормоз социально–экономического развития страны. Достаточно сказать, что падение ВВП к предыдущему году составляло: в 1992 г. — 16,8%, 1993 г. — 14,2, 1994 г. — 23, 1995 г. — 11,8, 1996 г. — 10%[750]. Это продолжалось до самого конца 1990‑х гг., в результате чего Украина к 2000 г., когда начался рост производства, утратила около 60% своего экономического потенциала. Еще быстрее, сравнительно с развалом производства, у нас происходило падение заработной платы. Если в 1990 г. она составляла по отношению к национальному доходу 36%, то уже в 1995 г. — менее 10%. Но и этого удручающего факта было мало: на народ обрушилась систематическая невыплата заработной платы. В итоге индекс покупательной способности в Украине в 1990‑е гг. стал одним из самых низких в Европе.

Но наиболее опасным для дальнейшей судьбы страны являлось разрушение главного ресурса национального прогресса — интеллектуального потенциала, обеспечивающего в технологически развитых странах 80–90% экономического роста. Эта опасность не так очевидна, но ее долгосрочные последствия ужасающи: мы лишаем себя шансов войти с развитыми странами Европы, Северной Америки и Восточной Азии в постиндустриальное, информациональное, в терминологии М. Кастельса, общество XXI в., обрекая себя на прозябание среди отсталых государств латиноамериканского, если вообще не африканского образца. О каком вступлении в ЕС может тогда идти речь?

Получается, что указанная нам Западом и столь некритически–восторженно принятая нашими «западниками» (как либерал–монетаристскими экономистами, так и национально акцентуированными политиками) стезя не ведет Украину на Запад, а направляет ее на иной, в сущности, латиноамериканско–африканский путь. Она превращается в пространство реализации чужих, прежде всего западных, экономических и политических интересов, что и соответствует той роли, которую уготавливают ей США и МВФ.

Сомнения в оправданности «шоковой терапии» в качестве обязательного средства реформирования в течение вот уже многих лет настолько широки, что руководство МВФ, равно как и другие проводники выгодной Западу (в первую очередь — США) неолиберальной политики, оказались крайне заинтересованными в разных подтасовках. Известен, например, скандал, вызванный попытками МВФ и Всемирного банка приписать себе (своим рецептам) эффект «экономического чуда» в Японии. В этом смысле весьма анекдотически выглядит факт награждения Китая медалью МВФ — при том, что реформы в этой стране проводились во многом и главном вопреки либерально–монетаристской идеологии. Смущают руководство МВФ и множащиеся протесты против проводимой этой организацией политики. Причем протесты исходят не только от скептиков, но даже от наиболее модных идеологов монетаристской стратегии.

Буквально сокрушающим было следующее признание одного из главных адептов МВФ — Дж. Сакса: «Почему МВФ оказался настолько беспомощным? В течение 50 лет он оставался монополистом не хуже ЦК КПСС, окружив свою деятельность густой завесой секретности. Он никогда не подвергает огласке содержание своих политических рекомендаций... И каждый раз, когда очередная программа МВФ терпит неудачу, Министерство финансов США и правительства «Семерки» выстраивают заслон вокруг этой организации[751]. Вывод о том, что «на практике “шоковая терапия” потерпела провал», сделали и американские авторы книги о реформах в России[752], среди которых — несколько лауреатов Нобелевской премии.

Нет сомнения, что опускание нашей экономики в невиданный в мире доселе кризис — «кризис модернизации», есть порождение именно «шоковой терапии». Ибо именно «рыночный шок», если он продолжительный, напрочь лишает страну способности руководствоваться стратегическими интересами. В итоге воцаряется всепоглощающая сиюминутная выгода, не совместимая ни с наукой, ни с культурой, ни с высокими технологиями, ни с созданием передового по современным меркам общественного строя. Дж. Соросу принадлежит фраза: «Можно иметь рыночную экономику, но нельзя иметь рыночное общество». Но мы такое общество, похоже, почти сотворили и пожинаем его плоды. Как констатировал журнал «Economist»: «Украинской партии власти удалось сделать то, что считалось невозможным: создать экономическую систему, еще более неэффективную, чем командная экономика бывшего СССР»[753].

Парадоксально, но наш опыт оказался как бы квинтэссенцией худшего опыта отсталых стран, да еще перевернутым с ног на голову Если в обычной мировой практике с рецептами МВФ вынуждены считаться государства, ввергнутые в глубокий кризис, инфляцию и экономический развал, то в нашем случае, наоборот, при всей неэффективности экономической системы бывшего СССР, мы в решающей степени обеспечили себе все эти «прелести» сами в итоге некритического принятия и бездумного применения якобы спасительных МВФовских рецептов. На этот путь, как отмечалось выше, сперва вступили и постсоциалистические государства Центральной Европы, однако вовремя спохватились и откорректировали свой социально–экономический курс. У нас же такая коррекция проведена не была.

Дискредитации идеи рыночных реформ в Украине 1990‑х гг. (Ю. Н. Пахомов)

При объяснении реформаторских неудач в Украине обычно ссылаются не только на медлительность, но и на крайнюю непоследовательность реформ. Но на деле все не так однозначно Медлительность вплоть до начала 2005 г. (когда она сменилась непродуманной, бессистемной суетливостью) действительно налицо.

Но в первые годы независимости все было не совсем так. Тогда быстро делали как раз то, что отвечает пословице: «быстро котята слепыми родятся». Ведь известно было, что во всех даже по настоящему преуспевших странах, имевших, к тому же, глубокие рыночные традиции, внешнеэкономическая открытость венчала, а не начинала реформы; что рационально и избирательно применяемый протекционизм ослаблялся и отменялся даже в странах послевоенной Западной Европы (не говоря уже о Восточной и Юго–Восточной Азии) лишь по мере того, как отечественная продукция становилась конкурентной. Причем подобные меры вполне укладывались в правила (ГАТТ/ВТО) в части, разработанной именно для переходных и слаборазвитых экономик. Мы же, спеша доказать свою правоверность, поспешно рубили пальцы даже тогда, когда достаточно было стричь ногти.

Неоправданно поспешной была и наша провальная приватизация, хотя уже в последние годы существования СССР и в прессе, и на конференциях неоднократно говорилось о том, что предприватизационная подготовка, имеющая ряд этапов, даже в таких странах, как Англия, длилась 10–15 лет. Можно назвать и другие меры, когда поспешность была неуместной и разрушительной (хаотическая ликвидация многих регулирующих и контролирующих функций государства, колхозов и т. д.).

Но в то же время, как раз там, где меры должны были быть первоочередными и по возможности быстродействующими — ничего не делалось вовсе или же делалось неоправданно мало и медлительно. Это касается и уже упомянутой специфической для Украины потребности предрыночной селективной расчистки индустриального пространства от всего ненужного и архаичного; и адаптации функций государства к задачам создания рыночной среды и социально–рыночного трансформирования; и борьбы с несовместимой с экономическим ростом криминогенности; и формирования сильных институтов, и многого другого.

Анализ показывает, что и неуместная псевдореформаторская поспешность, вновь проявившаяся в 2005 г., и неоправданная медлительность не были случайными. Неотлагательно и быстро делалось то, что было выгодно образовавшим новое, по своей сути неономенклатурное, властвующее сообщество кланам и (наиболее скандальную известность в этом отношении приобрела приватизация «Криворожстали») содействовало приобретению реформаторского имиджа. В то же время игнорировалось все тяжелое, лично невыгодное, неприятное, рискованное и не очень-то рапортоемкое. Если в западных и даже латиноамериканских странах приватизации подлежат убыточные сферы, то у нас, как и во всех других странах СНГ, в частные руки переходили как раз наиболее прибыльные, тогда как неэффективные, дотационные оставались в государственной собственности.

Но, пожалуй, наиболее отрицательно на результатах реформирования сказывалось предельно–догматическое следование инструкциям западных финансовых учреждений даже в случаях, когда от них по всем канонам того же монетаризма (но не МВФовского, а научного и общепризнанного) надо было отступать. Так поступали (а не как мы) центральноевропейские страны, в том числе реформировавшие экономику по программам МВФ, которые проявляли гибкость, самостоятельность, находчивость и благодаря этому с честью выходили из кризиса, наращивали потенциал, получая в итоге похвалу и от МВФ. Известно ведь, что победителей не судят. А побежденных «судят» даже тогда, когда они стараются неукоснительно следовать всем предписаниям.

В основе порочного подхода к стилю (а не только к содержанию) реформ лежит, кроме выслуживания, непонимание самой природы функционирования экономической системы. Властям и их компрадорской обслуге было неведомо, что экономическое развитие не есть некая однонаправленность; что нельзя гнуть систему или отдельные экономические блоки все (или продолжительное) время в одну и ту же сторону. Экономический организм как целостность, а равно и его структурные составляющие, пребывают в состоянии пульсирования. В нем (организме) заложены не механические начала, а скорей аналог начал квантовых. У пульсации имеется своя ритмика, свой маятниковый размах, которые, в свою очередь, дифференцированы по иерархическим уровням. Очевидно, что в такой ситуации важно заранее (это и есть вовремя) намечать вехи поворота в экономической политике, совершать адекватный маневр то ли в целом, то ли в рамках отдельных слагаемых экономической системы. Тут нельзя запаздывать или закрывать глаза на потребность разворота вообще в иную сторону.

Известно, что именно длительное игнорирование в СССР фактора подавленной инфляции, равно как и снижения предельной эффективности капитальных вложений, дало наиболее мощный импульс дискредитации и развалу советской экономики. Напомним, что всего лишь опоздание с включением механизмов торможения инвестиционного бума привело к развертыванию финансового кризиса в Юго–Восточной Азии в 1997–1998 гг. И еще один пример. Дефолта в России, по мнению одного из его «авторов» А. Чубайса, вполне можно было избежать, если бы за два–три месяца до 17 августа 1998 г. была осуществлена планомерно развертываемая, управляемая и компенсируемая противовесами девальвация. МВФ не позволил провести эту акцию, и в итоге вместо спасательной девальвации сработал разрушительный механизм девальвации–обвала.

Разворот экономической политики в ту или иную сторону определяется как исчерпанием эффекта действия определенных механизмов, так и потребностью ускорить переход от одного состояния к другому. Задача перенесения акцентов с одних инструментов на другие, в том числе с дефляции на инфляцию, и на стабилизирующую девальвацию; а равно с заведомо жестких монетарных рестрикций на пониженные процентные ставки и рост монетизации — неизбежно возникает в связи с необходимостью подталкивания экономики к оживлению и росту. И тут важно заранее, еще до начала оживления, менять парадигму использования экономического инструментария.

Конечно, в происходившем у нас в 1990‑е гг. имелся и особый клановый интерес. Акцент на дефляцию, извлекая деньги из реального сектора, содействовал сосредоточению средств в финансово–спекулятивном, прежде всего — в банковском секторе, откуда мафиозным кланам их легче изымать и перегонять на заграничные счета. Но даже в этом случае рубился сук, на котором сидят обозначенные интерсанты. Ведь каждый крен в использовании монетарного инструментария кому-то реально выгоден лишь на коротком расстоянии. Когда же дефляция, а с ней и т. наз. монетарная стабилизация становятся для властных реформаторов «делом всей их жизни», то бумеранг неизбежно срабатывает в сторону благополучную, разрушая то, что, казалось бы, тщательно выхаживалось. Так, разрушения, наносимые реальному сектору, в конце концов обесточивают и финансово–спекулятивную сферу, подрывая ранее преуспевающие банки.

Феномен новоукраинского поведения состоит вовсе не в том, что властно–реформаторские структуры сами по себе не знали, где остановиться и как перевести стрелку на другое направление. Парадокс заключался не столько в невежестве (хотя и это было), сколько в догматически услужливом поведении, в «верности курсу реформ», заданных монетаризмом. Именно по этой причине, — именно там, где нужно было бы попеременно грести то левым веслом, то правым, — гребли одним лишь правым, и загоняли страну в заколдованную спираль неуклонно понижающегося падения. А тут уж, при падении глубоко в яму, властям, что называется, не до реформ. На этом этапе идеологи–реформаторы изжили самих себя до состояния невостребованности. Власти, отказавшись от каких-либо реформ, пустили в ход брутальное администрирование. Нечно подобное наблюдаем и в 2005 г., когда квазиреформаторская псевдорыночная суета обернулась прямым переходом к ручному управлению экономикой страны.

Последнее обстоятельство, однако, не ссорит правительство с МВФ и другими западными хозяевами, поскольку верность по части интересов остается, а блеф и псевдореформаторская риторика продолжаются. К тому же, катастрофический сценарий в Украине не так уж и противоречит интересам ТНК и солидарного с ними Запада.

Заметим, однако, что фиксация подобных фактов еще не дает ответа на вопрос: почему и вследствие каких догматов затягивается однобокое использование того или иного монетаристского инструментария? Что мешает найти в процессе принятия, к примеру, стабилизационных мер, ту временную границу, за которой вводились бы в строй механизмы иного воздействия, нацеленные на оживление, рост и структурные преобразования?

Как оказалось, своевременному маневру препятствует и в этом случае прикладывание к нам все тех же реформаторских рецептов, рассчитанных на экономику слаборазвитых стран. В странах типа Боливии и даже Бразилии и Мексике результаты жесткой стабилизации, а с нею и селекции, проявляются довольно быстро. Жесткие монетарные рестрикции ускоренно выдавливают из экономики все лишнее, и она оказывается пригодной для зарубежной инвестиционной экспансии. Тут-то и происходит, отчасти само собой, переключение монетарных механизмов со стабилизации на обслуживание экономического роста. Соответственно, с уменьшением инфляции снижаются процентные ставки, в экономику идут кредиты, повышается рыночный спрос, хозяйственные артерии орошаются деньгами. Происходит оживление на фондовом рынке, поток инвестиций вводит экономику в фазу структурных перемен и в рост.

Конечно, все это, как отмечалось ранее, в конце концов оказывается нестойким, лишенным высокотехнологического потенциала, оставляющим население нищим из–за утечки барышей за рубежи страны. Но все же развитие происходит. Причем во многих странах, адаптивных для модели МВФ, подъему содействует приглушенная было (на стадии стабилизации) инфляция, подчас даже высокая. И конечно же, рекордов, подобных нашему, по части продолжительности и масштаба «стабилизационных» разрушений, страны Латинской Америки не устанавливают.

В отличие от этих стран в Украине, по ранее названным причинам, инфляция не понижается, а переходит в опасные для экономики скрытые формы; процентные ставки, в том числе и из–за этого, остаются чрезмерно высокими; кредиты в реальный сектор, соответственно, невыгодными; инвестиции — невостребованными, а сами инвесторы, из–за растущего хаоса и произвола — распуганными.

Ситуация, сложившаяся в Украине, не поддается объяснению с позиций догматов монетаризма. Необъяснимо хотя бы то, что происходившее до 2005 г. понижение (формально исчисляемой, а для монетаристов — подлинной) инфляции не оборачивалось «положенным» снижением процентной ставки и выгодами от кредитов и вложения инвестиций. Но для диктующих рекомендации чиновников от МВФ все выглядит предельно просто: если факты не укладываются в их схему, — тем хуже для фактов. Отсюда — упреки в недостаточной решительности и требования потуже затягивать монетаристскую удавку. Задачи оживления, структурных сдвигов и роста отодвигаются снова, причем с еще меньшими шансами на благоприятные перемены в будущем.

Иное видится с позиций недогматических, учитывающих нетрадиционную (по меркам МВФ) мировую практику. Спасение здесь — в широком макроэкономическом маневре, внезапно прерывающем стабилизацию, «досрочно» переводящем стрелку в направлении экономического роста.

Конечно, такой подход является рискованным, поскольку здесь нужно искусство, само собой при этом варианте ничто не получается. Искусство требуется и для выбора рубежа свершения маневра (когда инфляция уже не опасна); и для формирования системы рычагов, противовесов и стимулов, «проталкивающих» еще не дозревшие кредиты в реальный сектор, препятствующих утечке денег через финансовые спекуляции, создающих мотивации для инвесторов.

Позиция, изложенная в данном случае, используется не только в катастрофических, но и в относительно благоприятных ситуациях, когда стабилизация может трансформироваться в рост на почве саморегулирования Не случайно Я. Корнай, один из мировых лидеров монетаризма, писал в отношении Венгрии: «Экономический рост нужно стимулировать не тогда, когда для него сложатся более благоприятные условия и экономика стабилизируется, а прямо сейчас. Последовательность, выбранная (по рекомендации МВФ. — Ю. П.) правительством, — сначала стабилизация, затем рост, — неверна. Эти две задачи необходимо решать одновременно»[754].

От себя скажем: в Украине подобный подход необходим еще в большей (чем в той же Венгрии) степени. В ее убыточной катастрофической экономике реальная финансово–денежная стабилизация вне встроенных в нее механизмов оживления и роста сейчас просто невозможна. Само же задействование таких механизмов предполагает не тупо–однообразное завинчивание гаек в одну и ту же сторону с последующим срывом резьбы, не бесконечное загребание одним веслом с возвратом «на круги своя», а соответствующее ситуации макроэкономическое маневрирование, сопровождаемое применением различного (не только монетаристского) инструментария.

Именно в этом, а не в общепринятом у нас ключе Украине следует освоить и по-своему реализовать реформаторские достижения Польши, Венгрии и других стран, применяющих ту же модель, что и мы.

Начнем с того, что Польша и другие Центрально–Восточноевропейские страны, поначалу тоже (как мы до сих пор) следовали рекомендациям от МВФ как единственно правильным. Но когда, как и мы, обожглись, то (в отличие от нас) тут же стали делать многое по-своему, вносить коррекцию в модель МВФ с учетом стартовых постсоциалистических условий и быстроменяющихся обстоятельств.

Вначале, хотя и весьма деликатно, руководство этих стран упрекали в отступничестве, объясняя неудачи (как и в нашем случае) недостаточной либерально–монетаристской ретивостью. Г. Колодко, к примеру, вспоминает, как Дж. Сакс «пытался все свести к тому, что к его советам не прислушивались. Но все дело в том, — пишет Г. Колодко, — что, к сожалению прислушивались и в Польше в начале 90‑х годов, что привело в свое время к глубокому кризису». Далее тот же Г. Колодко — а именно он был успешным реформатором Польши — объясняет причину отступничества от модели МВФ тем, что «изначально Вашингтонский консенсус (напоминаю — речь о модели МВФ) был ... ориентирован на экономики, уже являющиеся рыночными. Поэтому страны, столкнувшиеся с проблемами переходного периода, никогда не находили в Вашингтонском консенсусе удовлетворительного ответа на свои самые злободневные вопросы... Подход оказался упрощенным, и все оказалось не так, как предполагалось»[755].

Легко представить, что если даже в изначально рыночно продвинутой Польше модель давала сбои, то тем более она была негодной для «нерыночной» Украины. Впрочем, охать и ахать по поводу той же Польши, как это у нас происходит, все же вряд ли стоит. Реформы дали импульс росту и повышению жизненного уровня, но все это — далеко от западных, и даже (по важным для будущего параметрам) от дореформенных достижений. Наука везде в загоне, технологический прогресс противопоказан, т. е. это все же задворки Европы. Да и успехи роста далеки, к примеру, от восточноазиатских.

Отход от монетаристских догматов в стане бывших наших «однолагерников» (особенно в Чешской Республике, затем уже в Польше) имел много аспектов, в том числе и подковерно–дипломатический. Руководство этих стран (не гоняясь, в отличие от наших «отцов реформ», только лишь за реформаторским имиджем и личной выгодой) очень скоро научилось (как учил главный теоретик монетаризма М. Фридмен) «различать то, что люди говорят, от того, что они делают». Изучив мировой опыт, они поняли, что во всех неолиберально ориентированных странах (как, впрочем, и в бывшем СССР) никто не живет в системе, описанной в рекомендациях и в учебниках. Поняли, что нарушение рецептов вполне простительно, надо лишь не жалеть усилий на объяснения и, что еще важнее, — идеологически выдерживать навязываемую МВФ либерально–монетаристскую риторику.

И в общем–то, примиренческое отношение к реформаторским вольностям для организаций типа МВФ и Всемирный банк — дело обычное. К примеру, Китай получает от МВФ обильные кредиты, но руководству этих структур и в голову не приходит упрекнуть эту страну за игнорирование МВФовской модели. Понукают только теми, кто сам этого захотел и, более того, — сознательно и добровольно избрал путь чрезмерной (особенно долговой) зависимости.

Возвращаясь же к наиболее поучительным для нас (в силу нашей похожести) сравнительно успешным реформам в Центрально–восточном регионе Европы, следует отметить, что реализовалась там не столько неолиберальная модель монетаризма, сколько концепция конвергенции. Так, именно в ключе этой концепции, и в прямом противоречии с моделью МВФ в большинстве стран этого региона не снижалась, а сохранялась, а в чем-то усиливалась роль государства[756].

В итоге в большинстве этих стран удалось избежать, в отличие от нас, системного вакуума, когда уже нет плановой экономики, и еше нет экономики рыночной. Далее были успешно реализованы новаторские меры по поддержанию социальной сферы, социальной защите населения и общей социальной ориентации экономики. Это, в свою очередь (особенно в Польше и на старте — в Чешской Республике), обеспечило реформаторским властям безоговорочную поддержку населения и энергичное участие миллионов в создании новых форм экономической жизни.

После шоковой терапии власти успешно развивающихся стран региона избегали радикально–либеральных скачков, предпочитали (в полном соответствии с природой рыночного реформирования) эволюционные изменения с основательной правовой проработкой каждого нововведения. В результате в Польше, Чешской Республике, Венгрии было создано совершенно не предусматриваемое моделью МВФ (и не вписывающееся в реформаторский радикализм) институциональное пространство. А без него рассчитывать на экономический рост не приходится.

Обшиє подходы, концептуальные основы, а равно и институционально–социальные достижения основывались в этих странах на гибком макроэкономическом маневре, причем не только в сугубо монетаристскую, но и в противоположную сторону. И на стремлении брать и использовать в качестве инструментария лишь то, что больше всего подходило для каждого случая.

По этой причине, убедившись в пагубности шока, реформаторы данного региона в постшоковый период уже сами решали, что им на этом этапе делать. В соответствии с классическим учением о циклах, несмотря на наличие послешоковой инфляции, в Польше и других государствах региона не пошли по пути применения одних только удушающе–стабилизационных мер, т. е. только жестких монетаристских рестрикций.

Эти страны избегали, к примеру, и совмещали во времени методы снижения инфляции, и способы укрепления валюты, и остановки кредитования. Польша, к примеру, существенно выиграла оттого, что после шока в 1991 г. глушение инфляции сочеталось со значительным разовым девальвированием злотого и с последующей буквально ежедневной девальвацией по заранее намеченному графику. В итоге инфляцию удалось снизить, а значит, создать условия для кредитования и инвестирования без подрыва конкурентоспособности своего производства[757].

Сомнения нет, и в Украине, по крайней мере в 1994 г., после наступившей, еще более хрупкой, чем в Польше, стабилизации, возможно было совершить аналогичный «антимонетаристский» маневр и дать импульс оживлению.

Наступившая в Польше в те годы стабилизация, пока еще очень хрупкая, позволила совершить следующий маневр, тоже не вполне укладывающийся в монетаристские схемы. Речь идет о том, что вместо рекомендованного МВФ сдерживания покупательного спроса до наступления оживления социал–демократ Г. Колодко, сменивший неолиберала Л. Бальцеровича, стал осторожно форсировать рост спроса и кредитную экспансию, что дало довольно мощный толчок прежде всего малому бизнесу. Выход за рамки монетаризма состоял здесь и в том, что движение происходило не по знакомой нам узкой схеме: «сжатие денежной массы — рост бюджетного дефицита — уменьшение спроса — снижение инфляции» с превращением инфляции в скрытую и отлаженную, а в широких рамках «накопление капитала — повышение спроса — рост производства и занятости — рост бюджетных расходов — уменьшение бюджетного дефицита — снижение инфляции».

Произошедшая в итоге оптимизация денежного оборота позволила, вслед за исчерпанием потенциала малого бизнеса (и снова вопреки монетаризму), осуществить оживляющую промышленную политику, поддержав жизнеспособные предприятия госсектора. В числе же сугубо монетаристских достижений отметим осуществление (хотя и неполное) реального банкротства неконкурентоспособных предприятий. Однако вопреки МВФовским рецептам, с приватизацией здесь не спешили, решили опираться не на приватизационные, а на подлинно (без фальши) частные фирмы и компании[758].

Следует отметить, что и в упоминаемых странах, особенно в Чешской Республике, обожглись на приватизации «по Чубайсу». Но Польша быстрее других учла ошибки. «Процесс быстрого и стихийного раздела был вовремя осознан и остановлен; приватизация введена в спокойное русло и подчинена эффективности». Но и при этом негативном результате в ходе ваучерной приватизации в Польше граждане получали по $1000 (в расчете на человека)[759].

Итоги перемен, особенно в Польше, сравнительно с нами выглядят откровенным укором. Если в начале 1990‑х гг. соотношение ВВП Польши и Украины составляло 3:5 (и, вспомним, товары везли от нас в Польшу), то в конце 1990‑х гг. — соответственно 5:3. Но есть и сугубо реформаторский урок, который наши банкроты–реформаторы выставляют извращенно. В Польше реализованы (по словам Г. Колодко) идеи пост-Вашингтонского консенсуса, что само по себе напрочь отрицает расхожие вымыслы о триумфе в этой стране модели МВФ[760].

Конечно, в Польше, Чешской Республике, Венгрии и других странах Центрально–Восточной Европы все было проще. Там не было такого противоречия между дисбалансированной, нерыночной и многоукладной материально–вещественной структурой, с одной стороны, и простейшими рассчитанными на неразвитость, денежно–финансовыми инструментами, — с другой. Поэтому в пределах экономического пространства там шли более верные рыночные сигналы. Но это лишь свидетельствовало о большей важности именно для нас поиска подходов, не совпадающих (полностью) с монетаристскими.

Значение, конечно же, имело и другое, более благожелательное отношение к упомянутым странам как стартово продвинутым и генетически (сравнительно с Украиной) западным. Не случайно же накануне реформ Польше был списан внешний долг, составляющий 44% ВВП[761]. Не меньшее значение для баланса «сбережения — инвестиции» имела и масштабная скупка ликвидных предприятий Западом, в первую очередь, германскими ТНК. Впрочем это, особенно для жизненного уровня на перспективу, имеет и негативные последствия.

Наряду с успехами (на нашем фоне) ряд стран Центрально–Восточной Европы терпел и неудачи, притом значительные. Но тут тоже была поучительная для нас реформаторская символика. Как оказалось, беды в нередких случаях обрушивались на ту или иную страну именно из–за «приверженности курсу безальтернативных реформ» (если использовать нам знакомую терминологию).

Так, пока в Чешской Республике курс кроны, вопреки рецептам МВФ, был стабильно занижен, имел место нарастающий успех. Затем, на почве реформаторского самоуспокоения и зазнайства, курс был завышен. И, как оценил это М. Берштам (профессор Стэнфордского университета), «рано или поздно спектакль должен был окончиться (ибо несильная страна не может без неприятностей иметь сильную валюту. — Ю. П.): золотые одежды на сцене остались, а люди переоделись в простые платья и отправились в переполненных троллейбусах»[762].

Немалый конфуз, по причинам той же безотчетной приверженности монетаризму, ждал и Румынию. Вначале, пока была по части МВФ осмотрительность, имели место немалые успехи. Так, за 1993–1996 гг. рост составил 12%, безработица снизилась до 6%, уровень жизни поднялся с 50% в 1993 г. (по отношению к 1992 г.) до 70% в 1996 г.

Но победившие правые под диктат МВФ открылись (не имея конкурентной, по западным меркам, продукции) всем мировым ветрам: по полной программе провели либерализацию цен и валютного рынка, а также пошли на внешнеэкономическую открытость. В итоге уже к 1997 г. промышленный спад составил (сравнительно с 1996 г.) 9%, спрос упал на 8,5%, строительство — на 22%. В этих условиях спада и обесценивания недвижимость в большой степени иностранцы скупили за бесценок. Правый кабинет Чорбеа вынужден был отойти от рекомендаций МВФ, изменить курс, но многое было упущено и коридор успеха сужен.

Можно утверждать, что до последнего времени, т. е. до мирового финансового кризиса, страны Латинской Америки, использующие монетаристские приемы, демонстрировали успехи. Ответ — да, с этим надо согласиться. Однако подобные успехи достигнуты после тридцатилетней реформаторской болтанки, в ходе которой короткие взлеты чаще всего следовали за отходом от модели МВФ в сторону других, чаще авторитарных режимов, которые, дав экономике первоначальный импульс, со временем себя исчерпывали и снова сменялись монетаризмом.

Успехи же предкризисных лет (до 1998–1999 гг.) были достигнуты в решающей степени на почве захвата местных рынков зарубежным (чаще — США) капиталом, что не только отбрасывало на обочину национальный капитал, но и, главное, — преграждало пути росту жизненного уровня народа как из–за утечки доходов за рубеж, так и из–за заинтересованности ТНК в дешевой рабочей силе. Нищенство и безработица — по-прежнему удел этих стран. А то, что кризис перекинулся именно в Латинскую Америку, — свидетельство хрупкости реформ и неустойчивости успехов. И не случайно апостолы монетаризма М. Фридмен и Дж. Сакс обвиняют в данном случае во всем именно МВФ.

Постмодернистская мифологизация национальных историй в Российской Федерации (В. А. Шнирельман)

Начиная со второй половины 1980‑х гг. в СССР, а затем и в России наблюдались лавинообразный распад единой национальной идеологии, ее фрагментация и замена ее мозаикой микроидеологий, вырабатываемых самыми разными, прежде всего этническими группами. Это не являлось спецификой нашей страны, а отражало глобальное явление, охватившее мир в последние десятилетия и получившее название постмодернизм.

Дело в том, что по мере упрочения и развития демократии сложность общественной структуры возрастает и на политическую сцену все чаще выступают группы, находившиеся ранее в приниженном, зависимом или угнетенном состоянии и обреченные тем самым на молчание. Лишь демократия позволяет им заговорить своим собственным голосом. Обладая особыми интересами и ведя поиски своего места на общественно–политической палитре современного общества, такие группы культивируют свои собственные идеологии, сильно отличающиеся от тех, которые разделяются или до недавнего прошлого разделялись большинством населения.

Вместе с тем модернизация болезненно переносится и многими из тех, кто относится к доминирующему населению и чувствует определенный дискомфорт в условиях кардинальной ломки прежних устоев. Это также создает почву для появления весьма специфических постмодернистских идеологий, ставящих своей целью восстановить душевный баланс и психологически компенсировать группу за понесенные тяготы и лишения. В результате мир постмодернизма теряет прежнюю идеологическую однородность, он становится необычайно многообразным и заставляет человека искать свою нишу в этом море плюрализма.

Ядро упомянутых идеологий, как правило, составляет историческая версия, придающая данной группе особое место в обществе, устанавливающая ее глубокие исторические корни и приписывающая ей выдающиеся заслуги в развитии человеческой культуры и цивилизации. Поэтому приход постмодернизма отмечен прежде всего битвой за историю. Ведь модернизм как бы навязывает всему населению страны единую унилинейную версию развития мира, отвечающую интересам доминирующей группы и потому не терпящую отклонений. Не удивительно, что эта версия отмечена изрядной долей телеологии.

В свою очередь постмодернизм дерзко порывает с этой традицией и выдвигает свои исторические версии, ставящие под сомнение саму идею причинности и закономерности в развитии человечества. Он исходит из того, что любая версия истории, выработанная учеными, является интерпретацией и конструкцией, которая отражает расстановку сил в обществе и имеет отношение не столько к реальной истории, сколько к структуре властных отношений[763]. На Западе постмодернизм смело бросил перчатку европоцентризму, объявлявшему европейскую культуру высшим достижением человечества, а ее исторический путь — магистральной линией развития для всех остальных неевропейских культур[764]. Постмодернизм начертал на своих знаменах лозунги плюрализма и мультикультурализма, и отрицание им универсалистских принципов фактически означало бунт против доминирования элиты, против социальных или этнических привилегий и дискриминации.

В политическом плане это было выступлением за уважение прав этнических меньшинств, культурам которых угрожала официальная государственная политика унификации и гомогенизации[765]. Тем самым постмодернизм выступил и против классического варианта представительной демократии, отдающей предпочтение мнениям большинства населения и оставляющей без внимания иные взгляды, выражаемые меньшинствами[766]. Однако внешне это движение сплошь и рядом принимало и принимает форму борьбы за право на свою версию локального, этнического или социального прошлого. Кстати, речь идет не только об особых этнических группах, которые ревностно относятся к своей специфической истории, но фактически о любых меньшинствах или группах, чувствующих свою ущемленность в современном мире — сексуальных и религиозных меньшинствах, региональных и культурных группах, женском движении. Феминизм — одно из весьма влиятельных общественно–политических движений на Западе, которое в последние 10–15 лет оказывает существенное влияние на интерпретацию истории, в том числе, первобытной.

Вместе с тем нетрудно заметить, что эта борьба за историю фактически выражает борьбу групповых интересов. Она не только не снижает межгрупповые конфликты, но выводит их на новый виток. Будучи не в состоянии решить противоречия современного мира, постмодернизм пытается перенести их в область психологии, которой придается значительная компенсаторная функция. Поэтому в рассматриваемых исторических версиях, как правило, нет места настоящему. Зато они переполнены рассуждениями о прошлом или будущем, которые густо окрашены в утопические или мессианские тона. Парадокс этой борьбы заключается в том, что, восставая против угнетателей, против расизма и «элитистского мускулинного подхода» к истории[767] и преподнося свою историю в мессианских тонах, данная группа так или иначе культивирует представление о своей исключительности, а это создает новую почву для группового неравенства, которая может реализоваться и иногда реализуется в этнократии.

Иногда постмодернистов упрекают во враждебности к гуманизму науки Нового Времени[768]. Более того, как уже отмечали некоторые авторы, в этом движении имеется опасность авторитаризма, фундаментализма, этнонационализма, даже расизма и фашизма[769]. Впрочем, все это характерно лишь для отдельных направлений постмодернизма, а не для всего движения как такового, ибо постмодернизм весьма разнороден, в нем себя уютно чувствуют самые разные политические течения[770].

Из чего же складывается национальный или этнический образ прошлого? Нетрудно заметить, что в истории каждого народа есть ключевые моменты, с которыми народ отождествляет себя и свою судьбу. Например, для португальцев непреходящее значение имеет эпоха Великих географических открытий, испанцы добавляют к ней реконкисту (XV в.), греки несут в своем сердце образ античности и всегда помнят о походах Александра Македонского, монголы и тюрки с не меньшим энтузиазмом говорят об империи Чингисхана, аналогичным образом арабы чтут пророка Мухаммеда и гордятся арабскими завоеваниями в VII–VIII вв., венгры вечно будут благодарны своим предкам за обретение родины (в 1996 г. по всей Венгрии проходили торжества по случаю тысячелетней годовщины этого события), для грузин «золотой век» связан с царствованием царицы Тамар.

История некоторых народов отягощена трагическими событиями, и тогда историческая версия делает акцент на два момента — расцвет данного народа и катастрофу, приведшую его в упадок. Так, армяне помнят не только об эпохе Тиграна Великого, но и об армянской резне 1915 г.; поляки равным образом выделяют период подъема польского государства (XIV в.) и расчленение Польши в конце XVIII в. Равным образом ключевыми моментами своей истории евреи считают строительство Первого храма (X в. до н. э.), разрушение Второго храма и уничтожение государства Иудея римлянами вів. н. э., Холокост XX века.

Нетрудно заметить, что в центре внимания народов находятся события, связанные, Во‑первых, с обретением родины, Во‑вторых, с формированием и расцветом своей собственной государствености, В‑третьих, с великими завоеваниями, и, В‑четвертых, с ужасной катастрофой, прервавшей поступательное развитие данного народа. Почему особым образом выделяются именно эти моменты? Первый из них легитимизирует право данного народа на территорию, второй позволяет считаться политическим субъектом и дает право на образование своей государственности, наконец, третий и четвертый, несмотря на их полную противоположность, представляются сильными аргументами для того, чтобы занять достойное место в современном сообществе народов. О том, насколько такой исторический образ важен для народа, свидетельствует хотя бы тот факт, что после образования Республики Македония Греция тут же заявила решительный протест против ее названия, усмотрев в этом покушение на сакральный образ своего славного прошлого.

Рассматривая все подобного рода примеры, нетрудно убедиться в том, что речь идет не столько об истории, сколько об этноисторическом мифе, который создается городской интеллигенцией и потребляется основной массой населения через средства массовой информации, художественную литературу и путем школьного образования. В современную эпоху такой миф обретает особый смысл. Дело в том, что в ходе модернизации происходит унификация культуры, и многие народы, живущие в многонациональных государствах, теряют свои традиционные хозяйственные системы, обычаи и социальную организацию, народную культуру и нередко даже родной язык. Основное, а порой и единственное, на чем держится их этническая идентичность, это сказания о великих предках и их славных деяниях, о блестящих достижениях своей культуры в глубоком прошлом. Поэтому такие представления о прошлом тесно связаны с самоидентификацией, и есть основания предполагать, что по мере развития модернизации роль этих представлений будет возрастать.

Следует отметить, что формирование мифологизированного образа прошлого не является только «конструктивным» актом; оно имеет и огромное «инструментальное» значение в борьбе за повышение политического статуса, за доступ к экономическим и финансовым ресурсам, за контроль над территорией и ее природными богатствами, и, наконец, за политический суверенитет. Чем более блестящим представляется народу его прошлое, тем с большей настойчивостью он склонен претендовать на значительную политическую роль в современном мире. Националистическая или этноцентристская историческая версия играет огромную роль в легитимизации политических претензий или уже имеющихся политических прав — и в этом состоит ее глубокий внутренний смысл[771].

Вряд ли надо объяснять принципиальную важность того, как будут складываться взаимоотношения центра и регионов в современной России. Эти взаимоотношения определяются самыми разнообразными факторами, одним из которых является идеология, отражающая борьбу центробежных и центростремительных тенденций. Речь идет о представлениях местных элит о месте данных конкретных регионов в политико–административной структуре современной России и о том, удовлетворяет ли их нынешняя ситуация, каким они видят будущее своих регионов и связывают ли они его по-прежнему с Россией.

Эта идеология далеко не всегда принимает открытую форму. Чаще она носит завуалированный характер и выражается в этноцентрических или региональных версиях прошлого, которые активно вырабатываются интеллектуалами с целью обеспечить своих соплеменников или земляков славными престижными предками, создателями замечательных культурных ценностей (письменность, величественная архитектура и т. д.) и основателями древнейших государств. При этом речь идет не столько об установлении исторической истины, сколько о конструировании исторического прецедента, который стал бы источником вдохновения для народных масс, заразил бы их творческой энергией и помог бы преодолеть нынешний кризис.

Впрочем, желание поднять жизненный тонус — лишь один из побудительных мотивов к созданию этногенетических мифов. Другой, еще более важный мотив связан с этнополитикой. Действительно, обращаясь к истории древнейшей государственности своего народа, а чаще изобретая такую государственность, которой на самом деле никогда не существовало, мифотворцы как бы пытаются опереться на исторический или псевдоисторический прецедент, который призван легитимизировать нынешние претензии на самоопределение или самостоятельную государственность и мобилизовать массы для достижения этой цели. Мало того, крайние образцы такой мифологии отличаются откровенной ксенофобией. Ведь строя миф о происхождении и о славных деяниях предков, его создатели сплошь и рядом обращаются к фольклору или к историческим событиям отдаленного или не столь отделенного прошлого, тем самым возрождая давние предрассудки, подозрения и враждебность по отношению к соседним народам. Самым тревожным в этой деятельности представляется то, что такого рода мифологемы начинают просачиваться в школьные учебники, создавая опасность формирования ксенофобий у подрастающего поколения.

Многие интеллектуалы на местах связывают возрождение народов с выработкой общенациональных идеологий, важнейшим компонентом которых считается поиск славной древней истории. Скажем, именно так понимает свою задачу спикер парламента Ингушетии Р. Плиев, по мнению которого в Республике Ингушетия можно будет добиться процветания, лишь привив народу общенациональную идею. Но «о какой идеологии можно вести речь, если мы не располагаем историей большей части населения республики?», — патетически восклицает он[772].

А вот что пишет активистка якутского национального движения, этнограф У. А. Винокурова: «Если раньше древняя история якутов занимала умы исследователей с этнографических позиций, то теперь прежде всего этот интерес определяется политическими приоритетами. Изучение истории требуется для определения места и роли народа саха в становлении и развитии суверенитета Республики Саха (Якутия), обоснования его статуса как коренного народа, разработки концепции и программы его выживания, сохранения и возрождения»[773].

Вообще политическое значение этнической истории стало осознаваться интеллектуалами на всем пространстве СССР, начиная с эпохи «перестройки». В этом отношении к приведенным выше цитатам можно прибавить еще одну — мнение директора Института истории Азербайджанской ССР И. Г. Алиева, высказанное им в 1988 г.: «Изучение этнической истории любого народа представляет огромный интерес, и не только познавательный, оно важно и с позиций реальной политики»[774]. В принципе, такое политизированное отношение к истории очень часто возникает на волне национального подъема[775].

Эти цитаты могли бы служить эпиграфом к исследованию о том, что сейчас происходит на местах как в исторической науке, так и в сфере исторического образования. Общей тенденцией там является бурная деятельность местной интеллигенции по активной культивации этнического и регионального самосознания, т. е. осознания своей культурной и языковой особости, своего специфического исторического пути, своей особой стратегии выживания в местных природных и социальных условиях. Огромную роль в этом играет миф о прошлом.

Во многих случаях речь идет о кризисе идентичности, когда содержание прежнего этнонима или даже он сам перестают удовлетворять новые этнополитические реалии. Возникает необходимость нагрузить его новым смыслом или, в крайнем случае, даже заменить его, попытки чего наблюдались в 1920‑е гг., скажем, в Беларуси[776] и сейчас наблюдаются у ряда народов, в частности, на Северном Кавказе и в Среднем Поволжье. Здесь-то и помогает обращение к давно забытой древней истории, предоставляющей широкое поле для маневров. Но это еще не все. В центре распространяющихся сейчас этноцентристских этногенетических концепций стоят вопросы об автохтонности предков и о сохранении ими древних исконных языков, что имеет прямое отношение к борьбе за старшинство, за повышение этнополитического статуса, за суверенитет и нередко подспудно содержит идею территориальных претензий.

Интересы центробежных и центростремительных сил и находят выражение в мифах о прошлом, которые нередко принимают крайние формы, отражая высокую степень развития ксенофобии как в центре, так и на местах. Поэтому среди этногенетических мифов следует различать интегрирующие и дезинтегрирующие, а также те, которые содержат зерна откровенной ксенофобии и способствуют нагнетанию межэтнической напряженности.

Интегрирующие мифы создаются и бытуют прежде всего в русской среде, и их задачей является спасение целостности Российского государства или даже восстановление его в границах бывшей Российской империи или СССР. Скажем, в последние два десятилетия на поверхность вновь всплыла «Русская идея», и в последние годы в стране нет, пожалуй, ни одного печатного органа, который бы так или иначе не касался ее При этом множатся и широко тиражируются проекты будущего устройства России, выдержанные в откровенно шовинистических тонах, в частности, открыто призывающие к упразднению национальных автономий. Эта идеология пытается опираться на «исторический» прецедент и для этой цели ее создатели изобретают миф о славных предках, которые якобы еще в глубокой первобытности владели евразийским степным поясом, что как бы должно оправдать и увековечить существование Российской империи под руководством этнических русских или, как вариант, превратить ее в славяно–тюркское единство. Варианты этого мифа широко используются современными русскими националистами (неоевразийцами, неоязычниками, оккультистами и др.)[777].

Конец 1980‑х — 1990‑е гг. показали всплеск популярности псевдонаучных версий этногенеза на территории бывшего СССР. Очень часто, хотя и не всегда, они были связаны с попытками реанимации старых языческих культов, в большинстве своем были проникнуты более или менее откровенно высказываемой неприязнью к соседним народам или тем этническим группам, которые живут среди представителей «титульной» нации определенного государства.

Типичным является и то, что соответствующие фантастические этнопостроения попадали на пространства бывшего СССР преимущественно из эмигрантской среды представителей соответствующих народов. Примеры этого наблюдаем в Армении, Литве, Латвии и т. п., равно как и в Украине Общей является (среди представителей народов индоевропейской общности) также попытка доказать «настоящую арийскость» своего народа. Как и в нацистской идеологии, «арийская» идея в ее русском, украинском, литовском или армянском вариантах неотъемлема от грубого национализма, антисемитизма и, почти всегда, антихристианства.

Понятно, что мифологизацией этнической истории восточнославянских народов занимаются, прежде всего, их собственные представители — главным образом интеллектуальные маргиналы, которые не имеют профессиональных знаний относительно как теории этноса вообще, так и, в частности, собственно этнической истории Евразии. Меньше всего среди восточнославянских народов такой уклон присущий белорусскому обществу. Но и в Беларуси появляются авторы, которые стремятся возродить «культ Святогора» и резко отрицательно относятся к христианству и евреям, обвиняя православную церковь в стремлении искоренить языческое наследство[778]. Как и представители подобных течений в России, Украине, Армении, Латвии или Литве[779], они настойчиво ищут доказательств теснейших связей белорусского языка с санскритом.

Значительно шире этническая квазимифология, представленная в русских псевдонаучных изданиях, в особенности тех, которые стремятся реанимировать язычество и стоят на почве антихристианства и антисемитизма, восстанавливают расистскую идеологию фашиского образца. Так, газета «Русское дело» провозглашает: «Забвение расового чувства — одно из сильнейших преступлений христианства против человечества»[780], а Ф. Разоренов (Ладомир), председатель Московского ведического центра «Коловрат», разделяет мир на отдельные «расовые центры», которые будто бы поочередно возглавляют общечеловеческое развитие. Понятно, что он, как «искренний патриот», через полтора столетия после славянофилов и Н. Я. Данилевского (которым отнюдь нельзя предъявить обвинение в расизме) пророчит переход к эпохе, когда мировое лидерство перейдет к «славяноросам», благородным потомкам ариев, которые будто походят с Русского Севера[781].

Следует отметить, что ничем не обоснованное положение относительно северорусского, где-то с Приполярья, происхождения индоевропейских народов (которые безосновательно отождествляются с «арийцами», хотя собственно арии, языковые предки современных иранских и североиндийских народов, составляют лишь одну из ветвей индоевропейцев наряду с балтами, славянами, германцами и т. п.) есть довольно распространенным в русской квазиэтнологической литературе последнего десятилетия. Понятно, что среди украинских авторов эту версию не разделяет никто. Но общим для русских и украинских дилетантов есть вера в аутентичность «Велесовой книги», давно признанной в научных кругах подделкой. На этом тексте также строят этногенетические версии, пренебрегая подлинными письменными источниками и археологическими данными.

Следует констатировать, что в квазинаучных кругах современной России мы сегодня не видим какой-то самобытной псевдомифологической концепции происхождения восточнославянских народов. Утверждения об их извечном пребывании в лесной зоне России (целиком абсурдное, поскольку там сплошь доминирует финно–угорская гидронимия и до прихода славян в раннем средневековье были распространены археологические культуры, ближайшим образом родственные с уральскими и западносибирскими), про «настоящую арийскость» славян или, как любят высказываться соответствующие авторы, «славяноросов», о расовой чистоте последних, наличие у них высших сакральных знаний, особого «духа», несравнимых по высоте с другими народами культурных достижений, моральных качеств и т. п. есть не более чем адаптация старых нацистских идеологических штампов к спросу определенных кругов российского общества при условии идейного вакуума постсоветской поры.

Поэтому не удивительно, что эти фантазии, объединенные с неоязычеством и антисемитизмом, пропагандируют наиболее радикальные шовинистические группировки наподобие «Русского национального единства» А. Баркашова. Он гордится своими «историческими познаниями» в области происхождения и ранней истории славянства, главным же источником этих познаний есть неоязыческие публикации и книга В. Емельянова «Десионизация»[782].

Впрочем, как показывают недавние события, зерна сепаратизма зреют и в русской среде, что выражается в дезинтегрирующих версиях древней истории, которые вырабатываются в отдельных русских регионах. Там претензии на суверенитет искусно маскируются не столько этнической спецификой, сколько апелляцией к бесценному историческому и даже доисторическому вкладу данного региона в развитие человеческой цивилизации. Например, в Екатеринбурге вышла книга, авторы которой представляют Южный Урал центром мира на том основании, что там якобы сложилась индоиранская («арийская») общность, которая и разнесла цивилизацию по всему Старому Свету[783]. Характерно, что один из авторов этой книги — депутат городской Думы, один из авторов проекта Уральской республики (1993 г.).

В еще большей степени дезинтегрирующие версии истории характерны для нерусских регионов, где региональному прошлому придается особое значение, преисполненное глубокого смысла. Так, казанские татары делают особый акцент на истории Волжской Булгарин или блестящих страницах истории Золотой Орды, сибирские татары столь же любовно возрождают память о Сибирском ханстве, ногайцы связывают свое происхождение с героическим веком Ногайской Орды и т. д. Иногда такие версии приходят в противоречие друг с другом, и это порождает внутренние или межэтнические идеологические конфликты. Например, в Татарстане отмечаются серьезные разногласия в понимании местной истории между татаристами (сторонниками золотоордынского происхождения татар) и булгаристами (сторонниками их булгарского происхождения)[784]. А на Северном Кавказе уже несколько народов (осетины, балкарцы, чеченцы и ингуши) претендуют на то, что именно их предки были создателями и основным населением Аланского царства[785].

Следует отметить, что многие из этих мифов отличаются ксенофобией. Определенную тревогу по поводу дальнейших взаимоотношений русских с тюркскими народами представляет интерпретация истории Золотой Орды, которую русская традиция (за исключением евразийцев и неоевразийцев) рисует исключительно черными красками. Части русских интеллектуалов кажется бесспорным, что тюрки–кочевники не являлись создателями каких-либо заслуживающих внимания культурных ценностей и служили лишь разрушительным фактором в истории. Борьба с ними русских представляется с этих позиций как героическое деяние, направленное на спасение цивилизации.

В особенно негативных тонах русская традиция преподносит историю татарских ханств, возникших после упадка Золотой Орды. Они изображаются исключительно как этакие «разбойничьи гнезда», их покорение (в особенности, взятие Казани, завоевание Сибири) трактуется как справедливый акт возмездия, причем все эти враждебные чувства осознанно или неосознанно переносятся на современных татар, что не может не вызывать у последних вполне понятного чувства тревоги и протеста.

Одновременно в национальных регионах создаются свои мифы, нередко также отличающиеся ксенофобией и, прежде всего, антирусскими настроениями. Они апеллируют к «золотому веку», когда данный народ имел свою государственность или, по крайней мере, славился своими культурными достижениями. В них делаются попытки объяснить причины упадка или затухания прошлой «великой культуры», в чем, как правило, обвиняют каких-либо захватчиков, чаще всего русских. Традиционная для советской науки «теория наименьшего зла» безусловно отбрасывается: татары вменяют русским в вину разрушение Казанского, Крымского и Сибирского ханств, народы Северного Кавказа — опустошения, к которым привела Кавказская война; один кумыкский автор[786] сетует по поводу того, что русские якобы вероломно покорили и русифицировали половцев (куманов); ему вторит марийский археолог[787], упрекающий славян в том, что они будто бы беспощадно погубили некий блестящий финно–угорский «суперэтнос» эпохи бронзового века.

Таким образом, Россия вступила в век постмодернизма, и было бы наивным ожидать в обозримом будущем установления какого-либо баланса сил между центром и регионами, не говоря уже о гармонии их интересов. Хотя определенные конституционные гарантии и приняты, многое будет зависеть от их практической реализации. А тем временем этно — и регионоцентрические исторические версии, которые рассматривались выше, входят в школьные учебники. И именно на их основе идет формирование представлений у нового поколения российских граждан об историческом развитии народов и регионов и их взаимоотношениях с центром. Этим и задаются идеологические векторы будущей политической жизни и политической борьбы в России.

Квазимифологизация истории Украины (Н. С. Бондаренко)

Совершенно очевидна связь национального мифа с национальной идеей. Впервые высказанная лидерами Кирилло–мефодиевского братства — Т. Г. Шевченко, Н. И. Костомаровым и П. А. Кулишом в 1840‑х гг., последняя включала также ряд национальных мифов, восходящих еще к известной анонимной «Истории русов»[788]. В основе ее были исторические аргументы, которые давали научные обоснования для идеологического и политического противопоставления Украины двум главным претендентам на ее территории — Польше и России.

И. Гирич, анализируя проблему противоречия национального мифа исторической правде, отмечает: «польская историография говорила о существовании «исторической Польши», о социальном мире между украинцами и поляками в прошлом, цивилизаторской миссии польской шляхты; российская опиралась на мысль о едином «русском православном народе» от Карпат до Камчатки, о тысячелетней истории украинцев и россиян, о едином языке, «испорченном» лишь в XIV–XVII вв. во время польского господства»[789].

Сутью украинской идеи было опровержение двух противоборствующих версий украинской истории, сформировавшихся в польской и российской историографиях. В противовес им подчеркивалась самобытность культуры, языка, истории народа. Само название «Украина» должно было засвидетельствовать этническое отличие от россиян, хотя исторически украинцы и их предки в IX–XVIII вв., а в западных областях — до XX в. называли себя русичами и русинами.

Отметим: в середине–конце XIX в. украинские историки, в ответ на давление петербургской политической элиты, считали украинским народом, прежде всего, простой народ. Элита в своем большинстве была носительницей польской или российской культур. Таким образом, в Украине, наряду с культом всего национального, утвердился и стал частью национальной идеи тезис о «бесклассовости» украинского общества. В результате это мифологизированное представление нашло отражение в известном сопоставлении В. Б. Антоновича украинцев с их ближайшими соседями, согласно которому полякам свойственен врожденный аристократический, россиянам — автократический, а украинцам — демократический дух.

Украинская историография, сложившаяся к началу XX ст., была основана на культурно–национальной схеме, которая сводила украинство к этническим (в первую очередь — языковым) отличиям, и считавшая отстаивание и пропагандирование этих отличий высшей целью украинского движения. Концепция М. С. Грушевского долго оставалась наиболее влиятельной для последующих поколений национальных историков, втом числе и современных. Как историк–позитивист с уклоном в социологию, объектом исторического исследования М. С. Грушевский считал народ, решающими факторами — территорию и этнос.

В конце 1990‑х гг. возобновилась дискуссия, начатая еще И. Я. Франко, по основным положениям концепции М. С. Грушевского. Она затронула в первую очередь территориальное видение истории Украины (кого считать «украинцами»: представителей украинского этноса или представителей всех этнических групп, живших на территории Украины, что активно обсуждается и в наше время). Под сомнение попал также фундаментальный тезис М. С. Грушевского о народе как единственном герое истории.

В 1920–1980‑х гг. независимая от коммунистической идеологии украинская историография развивалась почти исключительно в эмиграции, в местах компактного расселения украинцев — сперва преимущественно в Польше, Чехии, Германии, Австрии, Франции, а после Второй мировой войны — наиболее плодотворно в США и Канаде. На протяжении 1920–60‑х гг. возникали научно–исследовательские институты в Праге, Варшаве, Берлине, Париже, а со временем в Нью–Йорке, Гарварде, Эдмонтоне и других городах. В большинстве своем их сотрудники были последователями народнического направления М. Грушевского или государственной школы В. Липинского.

Не лишне подчеркнуть, что их взгляды в молодости во многом формировались на основании политических брошюр М. С. Грушевского, введшего в научный обиход несколько мифов, исходя из пропагандистских задач построения национального государства. К примеру, только в пропагандистско–популяризаторских работах он определял антов как «украинские племена» в этническом, а не территориальном смысле, не писал об этом в своем главном научном труде — «Истории Украины–Руси». Формулировки популярных изданий М. С. Грушевского, поддерживающие миф о славянстве (трипольцы — также давние украинцы) перекочевали даже в серьезные исследования диаспоры (А. Оглоблин, И. Лысяк–Рудницкий, Н. Полонская–Василенко).

«С 1920‑х годов, — справедливо отмечает Н. Н. Яковенко, — по обе стороны советской границы жили две историографии Украины, вопреки тематической непохожести очень похожие между собой: националистическая, провозглашавшая примат национального над научным, и марксисгско–ленинская, которая превратила научных работников в бойцов идеологического фронта...»[790]. В рамках первой стали развиваться квазимифологические представления о прошлом Украины, воздействовавшие и на сознание национально акцентуированной украинской (главным образом — представителей литературно–художественной) интеллигенции на территории УССР. С провозглашением независимости такого рода версии национальной истории, не имеющие с научным ее виденим ничего общего, заполонили печатные и электронные СМИ, проникли в учебную литературу, в значительной степени заполнив идеологический вакуум, образовавшийся в общественном сознании населения страны после краха коммунистической доктрины.

Поэтому нет ничего удивительного в факте широкой распространенности сегодня в Украине национального квазимифа. Подобно немецким национал–социалистам или российским шовинистам, только относительно своих предков, наши, далекие от научного видения истории националистические романтики превозносят «праукраинцев», безосновательно удревняя их историю на тысячелетия, в ранг настоящих, истинных «арийцев». В мировоззренческом отношении приверженцам таких взглядов присущи воинствующий волюнтаризм, антиперсонализм, этноцентризм и этнодетермизм. Нация провозглашается высшей ценностью, а отдельная личность чем-то производным от ее функционирования. Утверждается, что поведение каждого человека запрограммировано его национальным происхождением.

Можно констатировать, что квазимиф относительно какого-то древнего народа «укров»[791] вытекает из дилетантской ошибки литераторов–романтиков второй четверти XIX в. М. Надеждина и Т. Чацкого, которые выдали кочевых, финно–угорских в языковом отношении, «угров», действительно прошедших пространствами степей Восточной Европы в IX в., за «укров», будто бы прямых предков украинцев. Никакого научного обоснования эта версия не имеет и ее сохранение к нашему времени можно объяснить лишь необразованностью ее приверженцев.

Другого отношения требует версия относительно происхождения украинства, а значит в определенной мере и славянства в целом, от древнеземледельческой трипольской культуры энеолитических времен. В конце XIX в. последняя была открыта выдающимся киевским археологом В. В. Хвойкой, опиравшемся в своем понимании этногенеза славян на концепцию авторитетного чешского слависта Л. Нидерле, согласно которому славянство где-то на рубеже эр сформировалось как этническая общность между Висло–Одерским междуречьем и Средним Приднепровьем[792].

В. Хвойка на уровне возможностей науки своего времени разработал схему последовательности основных археологических культур Среднего Поднепровья и Лесостепной Украины в целом[793]. Основными из них были трипольская, скифская лесостепная, зарубинецкая и Черняховская. Гипотеза о праславянстве носителей трипольской культуры, датировавшейся в начале XX в. вторым тысячелетием до н. э. и представлявшаяся современницей Микенской Греции и непосредственной подосновой украинских лесостепных культур скифского периода, для того времени была вполне оправданной.

Однако по мере накопления материалов и кардинальном пересмотре датировок археологических культур благодаря использованию радиокарбонного метода трипольская культура была отнесена к IV–III, а теперь уже к концу VI — началу III тыс. до н. э.[794] Работами археологов и лингвистов было доказано, что в своей основе трипольское население Молдовы и Украины имеет малоазийско–балканские истоки, антропологически репрезентует в подавляющем большинстве средиземноморский тип и не может считаться не только праславянским, а и, судя по всему, вообще индоевропейским в этноязыковом отношении. Но эти научные достижения не стали известны и/или не были восприняты далекими от науки авторами, продолжавшими и продолжающими распространять национальные псевдомифы.

Характерной особенностью многих украинских авторов западной диаспоры[795], как и ряда известных современных украинских политиков[796], является непреодолимое желание усматривать в носителях трипольской культуры украинцев, праукраинцев, или, по крайней мере, прямых предков украинского народа. Но если во времена В. Хвойки версия относительно праславянства трипольцев имела право на существование, то в наше время придерживаться ее нет никаких основании[797].

К сожалению, современные научные разработки проблемы трипольской культуры остаются без внимания авторов, стремящихся создать и навязать обществу украинский национальный миф. Их внимание привлекают прежде всего изначально фантастические построения. Их ярким примером выступают произведения основателя украинского неоязычества (РУН-веры, то есть Родной украинской народной веры) Л. Силенко. Свои воззрения, симбиоз фрагментов древнеславянского язычества и индуистской ведической традиции, этот автор изложил в поэме «Мага Врата» (1969) и последовавшем за ней увесистом фолианте «Мага Віра»[798], изданном в 1979 г.

По утверждениям Л. Силенко, трипольская культура (носителями которой он провозглашает украинцев) является древнейшим центром земледелия и первой в мире цивилизацией, давшей импульс к расселению из нее людей, которой мир обязан распространению производящего хозяйства и возникновению других цивилизаций, в частности шумерской. Названия двух из нескольких древнейших городов Нижней Месопотамии, Ура и Урука будто бы должны удостоверять то, что основаны они были «украми». Вместе с тем эти «укры», земледельцы–украинцы трипольских времен, уже тогда назывались и «русью». От них–то, якобы, и пошли этруски, сохранившие в своем этнониме корень «рус». От «украинцев» — трипольцев Л. Силенко ведет родословную и многих других древних народов: киммерийцев, митаннийцев, индо–ариев, персов и т. п. Так «древние украинцы» становятся культуртрегерами мирового значения, локомотивом, который тянул за собою человечество в течение тысячелетий. Причем сами они существовали не просто тысячи, а, как иногда утверждают, десятки тысяч лет[799].

Опровергать эти досужие вымыслы нет смысла. Достаточно лишь припомнить итоговые работы по вопросам возникновения воспроизводящего хозяйства, происхождения цивилизации и этногенеза индоевропейских народов, равно как и обобщающие труды по археологии и древней истории Украины[800]. К сожалению, наши национально акцентуированные неоромантики и неоязычники не спешат с ними знакомиться.

Не вызывает удивления и крайне тенденциозное освещение Л. Силенко соотношения этногенеза, истории и культуры украинского и русского народов. Как то свойственно всем авторам националистического лагеря, все украинское оценивается положительно, а русское («московское») отрицательно. Согласно их представлениям, органически воспринятым рассматриваемым автором, Московская Русь, при ограниченном участии переселенцев с Украины, сложилась на основе местных финно–угров и татаро–монгольской орды, так что жители Московии являются «православными татарами». Он, как и М. Семчишин[801] и многие другие писатели националистического лагеря, подчеркивает, что украинцы (русичи) и «москали» (россияне) — две абсолютно разные общности, которые не сближает даже православное единоверие[802]. Украинцы, по Л. Силенко, сохранили расовую «арийскую» чистоту. Подобное, но относительно русских, утверждают и современные русские неонацисты, равно как до них, по отношению к немцам, нацисты.

Квазимифологическая доктрина Л. Сиденко нашла много приверженцев среди полуобразованных слоев украинской диаспоры в Канаде и США. Во второй половине 1980‑х гг. она начала распространяться среди национально акцентуированной, отвергавшей христианство, читающей публики Украины, постепенно вытесняя популярную в 1970‑х гг. и не манее фантастическую версию И. Билыка о тождестве гуннов и древних славян (украинцев), Аттилы и Кия («Гатилы»), ставки названного гуннского властителя и Киева[803]. Появляется группа энергичных пропагандистов версии Л. Силенко и его РУН-веры, вносящих в нее новые нюансы.

В этой связи следует вспомнить Г. Лозко, Р. Иванченко, С. Плачинду и Ю. Каныгина. Первые две пишут в духе распространенной в националистических кругах веры про непосредственное происхождение украинцев от трипольцев и скифов, а выдержанная в соответствующих тонах книга Р. Иванченко даже получила рекомендацию Министерства образования Украины в качестве учебного пособия для старшеклассников[804].

Значительно «масштабнее» построения С. Плачинды[805]. Украинцев он видит уже в V тыс. до н. э. Трипольская культура, само собой разумеется, оставлена украинцами, как и все последующие культуры — и не только на территории Украины, а от Греции, Италии, Центральной Европы и Скандинавии до Палестины и Индии включительно. Скандинавский бог Один — украинец, а имя его происходит от того, что пришел он туда «один»; этруски — украинцы, так как их вторым названием была «русь», а затем о них говорили «это русские» (непонятно, правда, почему на русском языке — «это»), более того, Иерусалим это, «как известно», древнеукраинский город, а амазонки — украинские девушки: кто же из женщин еще мог быть всадницами и смело идти в бой?! Древними украинцами провозглашаются также пеласги, гиксосы, естественно — индо–арии и многочисленные другие народы древности.

Читая эти и подобные небылицы иногда складывается впечатление, что автор, в общении — человек не без юмора, просто смеется над читателем. Но, как и в случае с книгой Р. Иванченко, это далеко не безобидные шутки, так как молодежь может принять, а кое-где и принимает, эти утверждения на веру, формируя в своем сознании крайне искаженную картину национальной и мировой истории. Подобное, как отмечалось в предыдущем параграфе, имеет место и в Российской Федерации, а также в новых государствах Центральной Азии (особенно в Туркменистане) и Закавказья.

Но, наверное, непревзойденным в жанре псевдоисторических фантазий может считаться Ю. Каныгин. Его «Путь ариев» стал настоящим бестселлером; главы из нее даже читали по Центральному украинскому радио. И, надо отдать должное ее автору, она по-своему действительно написана талантливо.

Во‑первых, в ней собрано в кучу едва ли не все, что заинтересует обычного человека современной Украины. Здесь и крайне (в сторону неудержимого восхваления) мифологизованная история народа, и йоги, и инопланетяне, и Чернобыль, и Шамбала, и еврейская и арийская тематика, и сокровенний смысл Библии, и много чего другого.

Во‑вторых, автор для убедительности и, вместе с тем, снимая из себя ответственность за все изложенные им небылицы, вкладывает последние в уста тибетского «гуру», с которым он будто бы вел продолжительные беседы в Улан–Удэ и других городах СССР в течение 1972–1992 гг. Этот прием напоминает Гомера, который в «Одиссее» разнообразные побасенки передает от лица главного героя (который, как это известно по «Илиаде», способен на любые ухищрения и вранье). В определенной мере такой прием напоминает и построение произведений К. Кастанеды, где авторское мировоззрение (или то, что за это выдается) преподносится от лица Хуана Матуса, мага из индейского племени яки.

В отличие от Л. Силенко или активной участницы неоязыческого движения Г. Лозко[806], Ю. Каныгин эклектично старается соединить «арийское» язычество с христианством, шире — вообще библейским учением. Он также не страдает русофобией и антисемитизмом. Между тем и он, по-своему и, разумеется, без какой-либо аргументации (ведь его «гуру» знает все) утверждает принципиально разное происхождение украинцев и русских, хотя и в общих рамках линии одного из трех сыновей Ноя — Яфета[807].

Украинцы произошли от народа Фувал («тиверцы–галилеяне, земляки Святой Девы и Бого–человека»), представители которого смешались с сарматами, скифами и антами и превратились наконец в русов, которые, будто бы, в Библии фигурируют под названиями «Фирас» (Тирас) и «Рош». Каким-то непонятным образом в Днепро–Днестровском междуречье они создают мощное государство «Трояну», которое выступает наследницей и Трои, и «украинско–арийской» «Орианы–Аратты». Далее мы узнаем, что галичане происходят от жителей древней Галилеи, а значит, выступают ближайшими родственниками Святого Семейства. Русские же происходят от библейских Мешех, будто бы потомков египтян, которые смешались с аборигенами Колхиды, а потом переселились в Волго–Окское междуречье, слились с местными финно–угорскими племенами и образовали народ московитов.

Этногенез украинцев и русских (о белорусах Ю. Каныгин не вспоминает) изображается в полной оторванности один от другого. У них, если не считать библейского Яфета, не имется ни одного общего предка (галилеяне, скифы, сарматы, анты — с одной стороны и египтяне, колхи, финно–угры — с другой). Но несколькими строками ниже автор утверждает, что оба эти народа являются ветвями славянства, а их общими врагами были когда-то готы–тевтоны, потомки «левых» ариев. Как тогда образовалась славянская общность — остается полнейшей загадкой. Так же непонятно, каким образом украинцы, имея выдуманное автором происхождение, вместе с тем были творцами «хлебопашеского государства Аратты», «Украины–Ортании» (якобы оставившей трипольскую культуру).

Взгляды, не вполне вяжущиеся с приведенными соображениями, Ю. Каныгин изложил в соавторстве с З. Ткачуком в книге «Українська мрія» («Украинская мечта»). В ней наблюдаем удивительный симбиоз отрывков эзотеризма, националистической квазиисториософии и библейских генеалогий, обезображенных их авторским толкованием.

Мы узнаем, что «арии пошли от Каина около одного миллиона лет», что они начали «накатываться на наши земли еще до потопа (14–15 тысяч лет тому назад)», создав на просторах Украины первую земледельческую цивилизацию и выполняя функцию «обучения «аборигенов» северного полушария технологии пашенного земледелия с использованием таких орудий труда, как плуг, борона, ярмо (сбруя волов)». Вследствие этого Украина поры трипольской культуры «стала кормилицей послепотопных народов». Тогда же «праотец ариев Рама начал свои проповеди на берегах Борисфена», а в скором времени вывел часть ариев восточнее — к Индии. Тогда уже существовал Киев, который в течение тысячелетий выступал в качестве ведущего мирового города, в том числе и как столица гуннского властителя Аттилы[808]. И т. д., и т. п. ...

Здесь что ни слово, то бессмыслица, рассчитанная на ребенка или абсолютного профана в вопросах истории и археологии. Библейский Каин (который помещен где-то за 995 тысяч лет до сотворения мира по иудео–христианской хронологии) фигурирует рядом с Рамой индийского эпоса в толковании этого образа известным французским писателем–оккультистом Э. Шюре[809], а не собственно древнеиндийской «Рамаяны»; предки ариев живут во времена оледенения где-то у кромки ледникового щита, но переселяясь на территории Украины, создают первую в мире земледельческую культуру (при том что в Восточной Европе не было диких предков зерновых сельскохозяйственных культур)...

Невольно спрашиваешь себя: действительно ли автор, доктор наук, сам во все это может верить? Действительно ли он не владеет самыми элементарными познаниями в области древней истории и археологии, цинично печатая свои тексты на потребу необразованной толпы?

Такого рода вопросы возникают еще и еще раз, когда читаешь следующую книгу Ю. Каныгина: «Вехи священной истории. Русь–Украина» (1999 г.). В ней автор превосходит все свои предыдущие россказни, утверждая, что Иисус Христос, который, как известно, родился в Галилее, гористой местности севернее Иудеи, был по происхождению ни кем иным как... галичанином, а значит — украинцем, так как галилеяне будто бы происходят именно от галичан. По такой логике «двойным украинцем» должен был бы быть Галилео Галилей... А поскольку апостол Андрей, по летописной легенде (возникшей через тысячелетие после его смерти), проповедовал на Киевских горах, то, по парадоксальной логике автора: «украинский этнос — ровесник христианства»[810].

В унисон с названными авторами, но с использованием подведенного под соответствующий «арийско–украинский» круг идей массива археологических данных, выступает Ю. Шилов[811]. В отличие от большинства работ по археологии его книги и статьи написаны живо, интригуют и убеждают читателя, который не является профессиональным археологом или историком. Здесь мы также встречаемся с Аратгой — «Оратанией» — Украиной, страной ариев и пахарей («орачів»), также узнаем о ее великой, первой в мире земледельческой цивилизации, и даже больше — о глубинных познаниях ариев–украинцев в разнообразнейших областях, которые закодированы в символике курганов.

Следует отметить, что при обсуждении докладов и работ Ю. Шилова археологи как Украины, так и России неоднократно констатировали откровенные фальсификации с его стороны при толковании древних памятников. Среди специалистов его интерпретации не разделяет практически никто. Тем более ученые не признают воспринятые Ю. Шиловым, Ю. Каныгиним и другими, менее известными, фальсификаторами фантастические построения в духе Л. Силенко относительно Украины–Орианы–Аратты как опережающего центра мирового цивилизационного развития в течение неолита, энеолита и эпохи бронзы.

Квазимифологические построения древнего прошлого Украины и этногенеза украинцев, разумеется, не исчерпываются работами упомянутых выше авторов. На пропаганде такого рода представлений специализировались определенные издания, например, журналы «Индо–Европа» и «Сварог», которые, подобно аналогичным им по уровню и духу российским журналам, таким, скажем, как «Волхв», в качестве источника по вопросам этногенеза славян, в частности древних русов, и их языческих верований широко используют пресловутую и давно признанную фальсификатом «Велесову книгу».

Рассмотренные выше представления встречают в научной среде здоровый скептицизм. Однако они, как и неоязыческие фантазии, достаточно распространены в кругах украинской литературно–художественной интеллигенции. О последнем, между прочим, красноречиво свидетельствует организация Союзом писателей Украины в 1996 г. вечера, посвященного украинскому язычеству. На нем провозглашался лозунг «Украинцы, вперед к язычеству», предлагалось отказаться от «чужого» христианства и высказывались типичные для приверженцев РУН-веры взгляды относительно существования украинского народа по крайней мере со времен трипольской культуры[812]. Подобное, предваряемое исполнением гимна Дажьбогу, можно было услышать и в «Украинском доме» в ходе проведения конференции «Буття українців» в мае 2005 г. и на многих других массовых мероприятиях.

В квазимифологических построениях национально акцентуированных дилетантов тяжело найти какую-то логику, не говоря уже о корректном использовании научных фактов, которые им большей частью просто неизвестны, а те, что известны, предаются грубой фальсификации ради доказательства украинского «первенства» во всем: в переходе к земледелию, формировании народа, возникновении цивилизации и т. п. Но мифологическое, тем более искусственно сформированное квазимифологическое сознание, и не требует логики и фактов. Поэтому с ним, в сущности, невозможно спорить: ведь аргументы могут быть действенными лишь в плоскости рационального дискурса.

Можно констатировать, что параллельно с эрозией социально–экономической сферы в постсоветско–евразийских государствах, в частности в Украине и России, при общем понижении (в силу падения жизненного уровня и негативных тенденций в системе народного просвещения, особенно среднего) интеллектуально–образовательного уровня деморализованного и идейно опустошенного общества, в массовое сознание проникают квазими–фологические, политизированные, антинаучные идеологемы. Они сеют не согласие и мир, а конфронтацию и раздор между отдельными людьми и целыми народами. Украина в этом отношении не является исключением, но представляет собой яркий пример таких духовно–деструктивных процессов.

Русская православная (Восточнославянско–Православная) цивилизация в прошлом и настоящем (С. Л. Удовик)

После распада Советского Союза бывшие республики оперативно приступили к государственному строительству сверху: создали формальные государственные органы, организовали выборность, приняли конституции и законы, в основном опираясь на опыт государственного строительства, наработанный западной цивилизацией. Но первое десятилетие независимого существования новых государств не оправдало радужных надежд периода «перестройки». Оказалось, что формальные структуры, даже выполненные по лучшим лекалам, сами по себе или плохо работают, или не работают вовсе. Оказалось, что государство — это нечто большее, чем статичные органы, что для его устойчивого и успешного развития необходимо присутствие самой важной субстанции — души народа, которую можно назвать идентичностью, укорененностью, национальной идеей.

Не всем народам удалось создать государство, но это совсем не значит, что они в составе другого государства живут хуже, чем могли бы жить самостоятельно. Г. В. Гегель назвал народы, способные к государственному строительству, историческими. Как отметил Ю. Хабермас, «классические государствообразующие нации Севера и Запада Европы сформировались внутри издавна существовавших территориальных государств»[813]. В авангарде их формирования выступали юристы, дипломаты и военные. Для постсоветских стран характерна другая модель — они в основном формировались под влиянием пропаганды, которую вели писатели, поэты, историки, сделавшие ставку на распространение национального самосознания.

Распад Советского Союза был обусловлен прежде всего экономическими причинами, а не вопросами самоидентификации, которые находились еще в зачаточном состоянии. Но с обретением независимости проблема национального возрождения встала чрезвычайно остро во всех странах не только бывшего СССР, но и Варшавского блока. Появилось множество мнений, взаимных обвинений, псевдоисторических изысков и обоснований своей божественной избранности, исключительности и ответственности ни много ни мало, как за судьбу всего мира.

Одна группа национальных элит процесс самоидентификации начала строить на лозунге — «Прочь от России и всего русского»; другая — на разрушении имперского сознания и восприятия западных либеральных ценностей, третья — на отрицании всего западного, сатанинского и возвращении монархии как идеального мироустройства. Четвертая обратилась к поискам духовности, а пятая уповает на «чудо». Каждый уверен в своей правоте, и никто не намерен даже прислушаться к другому. Путаница в мыслях, подходах и идеях вызвала столько антагонизмов, что они привели не к новым парадигмам развития, а вылились в физические столкновения, вплоть до пролития крови, продуцируя и углубляя тем самым расколы как внутри общества, так и между странами.

Не вызывает сомнения, что для успешного развития обществу и массовому сознанию необходима целостная картина мира. А что делать, если «мир рушится»?

Тогда общество стремится спрятаться в прошлом, которое немедленно мифологизируется и идеализируется. Это стремление укрыться в «стране детства» хорошо изучено в психологии и служит защитой для массового человека. Проблема, однако, в том, что в постсоветских странах очень много моделей прошлого, да и в целом путь регрессии препятствует развитию и ведет к вырождению. Поэтому в такие моменты значительно вырастает роль элиты, которая должна, опираясь на опыт прошлого, предложить новую модель развития, согласованную с ментальностью страны. Для этого необходимо обратиться к своим истокам и заново критически осмыслить путь развития общества и страны.

Заметим, что умозрительные рассуждения о своей исключительности и избранности — признак тщеславия и инфантильности. Традиционно избранным считает себя народ еврейский. Китай — «Срединная империя» — как цивилизация существует почти пять тысяч лет и воспринимает свою избранность как нечто само собой разумеющееся. Избранными считают себя и мусульманские народы в силу того, что пророк Мухаммед появился позднее Иисуса, поэтому он нес миру самые последние вести от Бога. Избранными считают себя США и исходя из этого бомбят Сербию, Афганистан, Ирак...

Новая волна местных апологетов считает избранной Украину, поскольку здесь 7 тыс. лет назад появилась трипольская культура, а, очевидно, еще ранее — первые рисунки в пещерных ходах Каменной могилы и т. д. Они совершенно уверены, что брахманы в Индию пришли из Украины, Иисус Христос был украинцем и вообще украинцы — богоизбранный народ, о чем шла речь в предыдущем параграфе. С ними способны соревноваться только отдельные апологеты идеи богоизбранности России, для которых и «этруски — это русские», и «Россия — родина слонов». Впрочем, у них в запасе множество других «бесспорных» доказательств, включая ссылки на Ветхий Завет.

Если же отнестись к этому вопросу серьезно, то об «избранности» кого-либо известно только Богу. Очевидно, что все народы избранны для выполнения какой-то цели, и не подлежит сомнению, что именно это многообразие создает устойчивость, которая позволяет человечеству развиваться, накапливая позитивный опыт и накладывая табу на опыт деструктивный. Все великие религии опираются на нравственные критерии, ниспосланные Богом, и существуют, ибо угодны Богу.

Для понимания того, «что мы есть» и «что такое русскость», следует обратиться к истории, взглянуть на нее глазами человека XXI века и, используя новые факты, переосмыслить как события, так и нагромождение мифологем.

Заметим, что у интерпретации истории есть два пути. И первый, самый простой — это история, построенная на преданиях или мифах, выполняющая познавательную и дидактическую задачи, история со своей «правдой» и «дорогими сердцу истинами». Ее значение трудно переоценить. Она служит опорой массовому сознанию, компасом в многообразном и сложном мире. В ней человек черпает силу и образцы поведения — на примере святых, героев, подвижников. Но требовать от массового человека ежечасно быть таким, как святой, или таким, как герой — это по меньшей мере несправедливо, а иногда и губительно для рядового человека, о чем свидетельствует опыт «большевизации» России и создания идеального человека коммунистической эпохи. Государство создают не герои и не святые. А если бы каким-то чудом такое государство и было создано, оно вряд ли достигло бы процветания, поскольку процветание — удел мирской, а мир святого обретается в аскетизме.

Поэтому дидактическая история — история в значительной мере вымышленная, хотя в ее основе должна лежать стройная система преданий и мифов, подкрепленных реальными фактами. А осмысление фактов с научных позиций — прерогатива истории академической и критической. Именно она позволяет открывать новые пласты реальности, находить новые взаимосвязи между историческими лицами и государствами и не только в глубокой древности. Но она выполняет и еще одну важную роль — разрушает милые сердцу стереотипы, дает другое видение, другие трактовки событий, из которых создается уже иная история, непривычная для современников.

Критическое осмысление — это удел элиты, которая не должна в переходные эпохи бояться выстраивать новые парадигмы, опираясь, конечно же, на бесценный опыт предшественников — и не только на достижения людей светских, но и на деяния подвижников, труды Отцов церкви, и, конечно же, Библию, поскольку наша история восходит к этим истокам. Разумеется, каждое время требует своих подходов и своего толкования. Так, обращаясь к патристике, мы заново переносимся через века и заново переживаем проблемы, которые волновали Отцов церкви; хотя время изменилось, но многие из этих проблем остаются злободневными и сейчас, на современном этапе жизни человечества. Поэтому попробуем сделать попытку осмыслить нынешнюю ситуацию в русском мире с позиций цивилизационной теории — эффективного инструмента на текущем этапе развития исторической мысли.

В своей известной работе «Столкновение цивилизаций» С. Хантингтон выделяет в современном мире следующие цивилизации: Западную, Русско–Православную, Конфуцианско–Китайскую, Буддистско–Японскую, Исламскую, Индуистскую и, возможно, не окончательно сформированную Латиноамериканскую и потенциально возможную Африканскую. Отметим, что в основе цивилизаций лежат не идеологические различия, а культурные и религиозные системы, а помимо цивилизаций существует множество локальных самобытных культур.

Часто Западную и Русско–Православную цивилизации объединяют в одну — христианскую, но, с другой стороны, ничто не мешает разделить западную на две субцивилизации — Западноевропейскую континентальную и Океаническую. В последнюю входят США, Великобритания, Канада, Австралия и Новая Зеландия. Не удивительно, что сферы влияния современных цивилизаций частично совпадают с границами бывших империй, которые обеспечили развитие т. наз. высокой культуры (в социологическом, а не в оценочном смысле), т. е. сложной системы норм, правил и стандартов поведения и взаимодействия между представителями данной цивилизации. Причем «высокая» культура данной цивилизации органически согласовывалась с соответствующей религиозной системой, или, как в случае с западноевропейской, строилась на вытеснении религии из общественной и политической жизни. Но даже в этом случае не все так просто, поскольку в основе новоевропейской цивилизации лежат христианские символы и христианская теологическая литература, а секуляризация вызвала к жизни появление идеологии (либеральной, социалистической, коммунистической, консервативной и т. д.) — продукта специфически западноевропейского.

Тем не менее, именно на Западе проделана колоссальная работа по осмыслению патристических текстов с теологических позиций, подготовке их публикаций с научными и критическими комментариями, созданы многотомные собрания сочинений Отцов церкви. В этом отношении представители русской православной цивилизации, несмотря на то, что православие считается хранителем традиций, лишены доступа к первоисточникам, среди которых — сирийская и коптская патрология. У нас недостаточно полно представлена как латинская патристика, так и творения восточных Отцов церкви. Отсутствуют, в частности, переводы преподобного Максима Исповедника, святителя Григория Паламы, да и многие дореволюционные переводы нуждаются в существенном обновлении.

Однако православие — это не только религия, но и свод этических правил и мировоззрение, на котором выросла Восточнославянско–Православная цивилизационная культура. Заметим, что нашу цивилизацию на Западе называют не православной, а русско–православной. Почему именно «русскость» (в ее самом широком понимании, синонимичном «восточнославянскости»), оплодотворенная православием, позволила создать новую цивилизацию, и почему это не произошло, например, с греческим или сербским православием?

Что же такое русскость? Формальную характеристику этому понятию дать невозможно, поскольку оно архетипично. Однако большинство легко идентифицирует и отличает русского человека от нерусского. «Русский» — обозначает принадлежность. Многим кажется, что русский — это национальность, или только лишь принадлежность к определенному этносу, но это не так. Не вызывает сомнений, что арап А. С. Пушкин, помор М. Ю. Ломоносов и русский философ–еврей Л. Шестов (Шварцман) были русскими (можно упомянуть также евреев И. А. Ильфа, Е. П. Петрова, С. Я. Маршака и массу других, без сомнения, стопроцентных русских).

Шолом Алейхем в «Тевье–молочнике» говорит: «Я русский еврейской национальности». Немка Екатерина II также воспринимается русской. До революции русскими называли представителей любой национальности — великороссов (россиян), малороссов (украинцев), белорусов, евреев, немцев и т. д. — всех тех, кто крестился по русскому православному обряду. Но можно привести множество примеров, когда некрещеные люди идентифицируют себя как русские, а в Израиле, например, выходцев из СССР называют русскими, как и эмигрантов из СССР в других странах мира.

Русским считал себя и И. Сталин. Светлана Аллилуева в своих воспоминаниях пишет: «Я не знаю ни одного грузина, который настолько бы позабыл свои национальные черты и настолько сильно полюбил бы все русское»[814]. И грузина И. Сталина действительно большинство постсоветского населения воспринимают русским в отличие, например, от М. С. Горбачева, русского по национальности. Поэтому к И. Сталину, виновнику множества человеческих жертв, по некоторым опросам, положительно относятся сейчас 36% населения, а М. С. Горбачева, практически не причастного к кровопролитиям, положительно оценивают 2–3%.

В чем секрет феномена Сталина? Почему многие, даже отсидев в лагерях, считали, что он делает все правильно? Почему он, как и Иван Грозный и Петр I, безусловно считается русским, хотя его безмерная жестокость и сумасбродство явно шли вразрез с глубинными основами Православия?

Слово «русскость» зажило собственной жизнью и отражает принадлежность к цивилизационной культуре со своей особой духовной, ментальной и культурной коммуникацией и своей философией. Автор однажды столкнулся с таким характерным примером. В начале 1990‑х гг., когда кризис проявился особенно остро, одна девушка, преподавательница музыки, весьма далекая от политики, заявила, что мизерную зарплату и плохие условия жизни можно перетерпеть, но от ракет отказываться нельзя, потому что государство должно быть сильным. Терпение ради сильного государства — это, наверное, русскость.

Но откуда тогда дикие бунты и революции, которые подрывали государство? Почему значительно более жесткие условия во время Великой Отечественной войны терпеливо переносились, а 1991 год привел к революции? В то же время порядок и жестокость — явно не те качества, которыми отличается русский характер. Популярность и Петра I, и И. Сталина, и большевиков можно объяснить тем, что все они выступали за сильное государство, т. е. были убежденными государственниками. Как отметил У. Черчилль, И. Сталин «принял Россию с сохой, а оставил ее с атомной бомбой». Аналогичный рывок был осуществлен и Петром I. Но зачем такая сила, замешанная на крови и костях? И почему прощаются Петру I или И. Сталину пренебрежение человеческими жизнями и множество жертв, лежащих на их совести, а Николая II еще при жизни называли Кровавым? Не в том ли состоит критерий русскости, что ради защиты своего государства любые жертвы могут быть оправданы?

И тут мы снова сталкиваемся с противоречием: русские не любят государство как таковое, да и массовое движение (казачество) на окраины империи — это, по сути, бегство от государства, как и эмиграция, и неуплата налогов. Особенно любопытен этот феномен на примере Украины: с одной стороны — несомненное желание государственности, а, с другой — когда государство появилось (как по щучьему велению), начались обратные процессы, «бегство от государства» и неприятие государства как своего.

Секрет, по-видимому, заключается в том, что на уровне массового сознания происходит смещение понятий. Массовое сознание нуждается в государстве как защитнике своего цивилизационного пространства, в котором различные нации и народы могли бы чувствовать себя свободно — то есть свободно самореализовываться и самоидентифицироваться, и в рамках цивилизационной культуры развивать свою собственную культуру у традиции на основе либо местного самоуправления, либо автономии, либо в любой другой приемлемой форме.

В то же время оно не принимает государство как формально–бюрократическую структуру, и именно это привело к падению монархии, которую из–за чрезмерной забюрократизированности и регламентированности назвали «тюрьмой народов». Та же причина привела к падению СССР со всеми последствиями вплоть до конфликтов на этнической почве. По–видимому, массовое русское сознание вкладывает в понятие «сильное государство» отнюдь не тупую фельдфебельскую или бюрократическую силу. Под сильным государством подразумевается умное государство. К этому понятию мы вернемся позднее, сейчас же отметим, что, к сожалению, в русской истории примеры «умного» правления можно пересчитать по пальцам, а вот жестокого, самодурского и русотяпского — множество.

Не следует также путать государство как таковое и цивилизацию. Ради защиты культурно–цивилизационного пространства русский народ готов на самопожертвование и способен к исключительной мобилизации и самоорганизации. Но ради защиты государства как бюрократической машины, независимо от того, кто его возглавляет — царь, президент или император, он палец о палец не ударит, более того, при соответствующих обстоятельствах поддержит бунтовщиков. И это свойство русского народа особенно следует учитывать в таких цивилизационнообразуюших и многонациональных странах, как Россия и Украина.

С цивилизационной точки зрения и россияне (независимо от национальности и вероисповедания), и украинцы, и белорусы — это русские, так их и воспринимают на Западе, да и в других странах с древней цивилизацией — Китае или Японии, например. Русским является и многочисленное «русское зарубежье», хотя оно уже и не имеет российского гражданства.

А вот с позиции Российской Федерации как государства его представитель может выступать и как русский (т. е. в метаэтническом, цивилизационном смысле), и как россиянин, в зависимости от обстоятельств, а на уровне субъекта РФ «русский» понимается уже в узком, этническом смысле слова, в отличие от, например, татарина, исповедующего ислам, бурята–буддиста или якутского шамана.

В строгом смысле слова русского этноса (как и украинского) в средние века не существовало. Летописная версия преданий использует термины «русь» и «дружина» как взаимозаменяемые. Связь первоначального значения названия «русь» с понятием «войско, дружина» объясняет и летописную формулу «пояша по себе всю русь». «До определенного времени употребление слова “русь” в социальном, а не этическом значении не вызывало сомнений. Последние следы этой надплеменной природы военно–дружинной “руси” зафиксированы в начале XI века “Русской Правдой” Ярослава»[815]. Русское цивилизационное пространство формировалось не только из славянских племен, хотя они и послужили его основой, но и из племен финно–угорских (чудь, весь, мещера, мурома), балтских (голядь), тюркских (торки, берендеи, черные клобуки), североиранских (аланы), дружин из варягов, а впоследствии — и представителей поляков, сербов, евреев, хорватов, татар и множества других национальностей.

Поэтому «Русь» и «русские» изначально понимались в метаэтнокультурном смысле, или в современных терминах, протоцивилизационном. Понятия возникли в результате соединения византийской культуры, православного христианства, болгарского свода духовных и государственно–политических текстов, славянского языка и письменности, управленческого опыта варяжских дружин и беспримерной храбрости, доброжелательности и стоицизма славянских племен. В дальнейшем, в XIII–XVII вв., завершение самоидентификации русской православной цивилизации происходило в условиях острых цивилизационных конфликтов.

Первый хорошо задокументированный цивилизационный конфликт в рамках христианской цивилизации произошел в 1204 г., когда крестоносцы с благословения Папы захватили и варварски разграбили Константинополь — опору Византийской православной цивилизации. Католичество разрушило экономическую основу православной цивилизации и, как показывает дальнейшая история, нанесло тем самым значительный вред и себе, и Западному миру.

Второе обострение цивилизационного конфликта между православием и католичеством произошло в конце XVI в., что привело к Берестейской унии и появлению греко–католической церкви. Почему сейчас важно обратить внимание на события тех лет? Можно сказать, что Московское государство пребывало тогда в летаргическом состоянии. Оно отвергало образование, а любого рода ученость воспринималась как ересь, несовместимая со смирением и враждебная спасению. Царили ксенофобия, самоизоляция и подозрительность, что отразилось, к примеру, на судьбе Максима Грека. Распространенным обоснованием борьбы с «земным мудрствованием» являлась часто используемая и поныне ссылка на древних подвижников, которые, якобы, были неграмотны, что не мешало их благочестию, а отсюда и вывод — богословские науки уводят прочь от Бога.

Обскурантизм и изоляционистские тенденции привели к тому, что Московская патриархия оказалась совершенно не готовой к «вызову времени» — наступлению католичества, которое после появления протестантства провело реформы и резко повысило уровень образования своего клира. Православное духовенство же оказалось безоружным в идеологических спорах, что и послужило одной из причин перехода группы епископов Западной Руси под омофор папского престола при условии сохранения православного обряда, в надежде получить доступ к латинскому образованию и финансовую поддержку для создания духовных семинарий и академии на «руськой» почве. Заметим, что тогда православие называли на западе «руськой» верой, а территория современных Украины и Белоруси называлась Русью и входила в состав Польско–Литовского государства на правах достаточно широкой автономии.

В этих условиях местное духовенство, не пожелавшее принять униатство и тщетно ожидавшее помощи от Константинопольского и Московского патриархатов, которые не могли предложить ни адекватного уровня теологического образования, ни финансовой помощи, пошло на радикальные меры. Разделение «руського» народа на две ветви — православных и униатов подтолкнуло к реформам — укреплению церковной дисциплины, унификации правил и моральных норм, внедрению новой системы просвещения. Под предводительством Петра Могилы резко активизируется учебный процесс и повышается качество образования, а в 1632 г. создается Киево–Могилянская академия. Киевские преподаватели в целях расширения образования старались прослушать курсы обучения в западных университетах, а для получения разрешения на обучение в них обращались в униатство, а после возвращения в Киев вновь принимали православие.

В условиях цейтнота не было возможности разрабатывать свою систему образования, поэтому и были заимствованы некоторые элементы латинской системы, творчески пересаженные на славяно–греческую почву. Эти меры очень быстро принесли плоды и уже в 1650‑е гг. путешественники отмечали, что даже крестьяне в Украине умели читать и писать. Именно в это время зародилось и отождествление понятий «руський» и «православный». Казачество от защиты «греческой веры» перешло к защите православия как «руськой веры», после чего уже прочно вошло в обиход, что русская вера и православная — это одно и то же, принадлежность к православию стала знаком русской идентичности, в отличие от «руських» униатов, которые стали восприниматься нерусскими.

Уния (равно как и европейское движение Реформации) оказала сильное давление на Московскую Русь. Политика ксенофобии и самоизоляции явно не оправдала себя. Значительные изменения начались с воцарения в 1645 г. Алексея Михайловича и проведения реформ патриархом Никоном. В 1649 г. по приглашению царя в Россию прибыла группа священников из Киева во главе с Епифанием Славинецким и Арсением Сатановским, что оказало существенное влияние на духовную и интеллектуальную жизнь Москвы и положило начало дальнейшему привлечению эрудированных и образованных священников из Руси–Украины. Тогда же получила распространение идея защиты православия не только на землях Московского государства, но и в других странах, что впоследствии вооружило создаваемую Петром I империю идеологией защиты Вселенского Православия в земном мире.

Заметим, что Московская Русь традиционно строилась на принципах военного лагеря, находящегося в кольце врагов. Отсюда и закрытость к инородным идейно–культурным влияниям, которые рассматривались как «вражеская пропаганда». Развитие Московской Руси шло в социально–политическом направлении. В отличие от нее Западная Русь (Украина и Белорусь) развивались в социально–культурном направлении. Перефразируя Н. С. Трубецкого[816], можно сказать, что соединение украинско–белорусской культуры с великорусской государственностью положило начало общерусской государственности.

При Петре I был разработан и новый литературный язык — русский, призванный обслуживать потребности новой империи–цивилизации. В его основу была положена старая грамматика Мелетия Смотрицкого (1618 г.) с широким внедрением церковнославянской и старославянской лексики. Этот язык существенно отличался как от живых разговорных диалектов бывшей Московии — Московской Руси (что вызывало многочисленные возмущения ее жителей, особенно в Москве), так и от руських (украинских) диалектов того времени. Тем не менее новосозданный русский язык был понятен во всех русских землях и стал носителем новой цивилизационной культуры.

Петр I, сталкиваясь с невежеством московского клира, резко контрастировавшего с образованностью протестантских пасторов и священников Киевской митрополии, пошел на радикальные церковные реформы — ликвидировал Московскую патриархию, а вместо нее для управления церковью создал «Святейший правительственный Синод», подчинявшийся Сенату. После секуляризации церковного землевладения Екатериной II Русская православная церковь (Московский патриархат) окончательно превратилась в составную часть чиновнико–бюрократического аппарата, в своего рода министерство по духовным делам. Так был нарушен характерный для православия баланс между светской и духовной властью (т. наз. симония).

Объединение усилий Руси–Украины и Московской Руси в борьбе против Речи Посполитой, а точнее — в цивилизационной борьбе с католической Западной цивилизацией — принесла плоды: распространение католичества было остановлено, возникла мощная в военном отношении Российская империя, но это сыграло плохую службу православию. Оно, оказавшись в тепличных условиях, перестало отстаивать свою позицию перед светской властью, как это было в допетровские времена. История повторилась во второй половине XIX в.

Как уже отмечалось, русскость и православие неразрывно связаны, хотя и не тождественны друг другу. Митрополит Антоний Сурожский говорит, что русскость может передаваться в самом православии, вне зависимости от языка общения. Русскость — это открытость миру (что значит «жить сердцем»). Это живое, глубокое, честное переживание вещей. Русскость также может передаваться и через культурное пространство, наработанное представителями различных национальностей в течение последних 300 лет, что позволило включать в сферу влияния русской цивилизации и представителей других вероисповеданий (например, ислама, буддизма), тем не менее, русскость по-прежнему опирается на прочный фундамент — православную веру.

В конце XIX — начале XX вв. в России наблюдалось возрождение русской богословской науки и религиозной философии. Труды русских ученых в области патристики, церковной истории, медиевистики, философии стояли на уровне требований западной науки. Но двухсотлетнее пребывание Русской православной церкви в качестве бюрократической организации при царском правительстве способствовало распространению рутины, сугубо уставных отношений и карьеризма в сфере образования, процветанию «палочной» дисциплины и зубрежки.

Обладая огромным, накопленным в течение 900 лет духовно–просветительским потенциалом и мощными финансовыми ресурсами, Русская православная церковь, как пишет епископ Керченский Иларион, «оказалась бессильной перед натиском революционных настроений и воинствующего атеизма. Даже духовные академии и семинарии не только не избежали атеистических влияний, но некоторые из них стали центрами и рассадниками атеистической и нигилистической идеологии. Те самые люди, которые в 1890–1910‑х годах изучали в школах Закон Божий, в 1920–30‑х гг. своими руками бросали иконы в костры, пылавшие по всей России, участвовали в разграблении церквей, в надругательстве над святынями. Необходимо осмыслить причины того почти всеобщего охлаждения по отношению к религии, которое наблюдалось в начале XX века в русском культурном обществе, т. е. в среде аристократии, интеллигенции и студенчества (в том числе и среди студентов духовных академий)»[817].

Свидетель тех событий митрополит Вениамин (Федченков), бывший в годы революции ректором одной из семинарий, пишет: «Духовная жизнь и религиозное горение к тому времени начали падать и слабеть. Вера становилась лишь долгом и традицией, молитва — холодным обрядом по привычке. Огня не было в нас и в окружающих... Нисколько не удивляло меня ни тогда, ни теперь, что мы никого не увлекали за собою: как мы могли зажигать души, когда не горели сами?.. Было общее охлаждение в нас»[818].

Ведущие иерархи и пастыри православной церкви начала XX в. понимали необходимость церковной реформы и радикальных перемен, которые бы вдохнули в нее новую жизнь. Поместный собор 1917–1918 г., восстановивший патриаршество, принял множество важных решений по ключевым вопросам церковной жизни, но время было упущено. Радикального обновления церковной жизни не произошло, собор досрочно был распушен большевиками, а затем начались гонения на служителей церкви. И. Сталин разрешил деятельность православной церкви только как бюрократической организации, подчиненной отделу ЦК КПСС по делам религий.

Впрочем, и нынешний воистину огромный рост числа монастырей и храмов, мощное пополнение рядов священников не снимают вопроса о необходимости качественных преобразований. Не случайно епископ Иларион задается вопросом: «Есть ли среди наших 500 монастырей хотя бы один, который можно было бы с полным правом назвать “подвизалищем ума и науки” и который удовлетворял бы требованиям, предъявляемым к ученому монастырю архимандритом Киприаном? Избавлена ли монашеская среда от гносимахии, обскурантизма, недоверчивого и подозрительного отношения к науке и образованию?»[819].

Прежде всего необходимо возрождение богословской науки, миссионерской и просветительской работы, подготовки книг, которые бы раскрывали догматическое значение православного богослужения и т. д. Перед церковью стоит глобальная задача, которую сформулировал Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II: «Славянский язык не для всех понятен: поэтому многими литургистами нашей Церкви давно уже ставится вопрос о переводе всего круга богослужебных текстов на русский... Проблема непонятности богослужения не исчерпывается только вопросами языка, которые, безусловно, должны ставиться и решаться. Перед нами более глобальная, поистине миссионерская задача — научить людей понимать смысл богослужения»[820].

В православии скрыта огромная сокровищница мудрости, которая мирянам фактически недоступна, и лишь считанное число священников может ее донести. Поэтому не удивительно, что на пространствах Русско–Православной цивилизации наблюдается такой рост влияния различных сект, протестантства, лютеранства и римо–католической церкви. Особенно остро этот процесс проявляется в Украине — исторической зоне цивилизационных конфликтов. 13 601 православному приходу противостоят 3417 католических, более 5800 протестантских. Чрезвычайно быстро происходит расширение влияния различных сект, прежде всего «Церкви Христа», «Нью–Эйдж», «Свидетелей Иеговы» и множества других.

По сути, конфликт цивилизаций вступил в новую фазу — фазу гораздо более опасной для Русско–православной цивилизации борьбы не на поле брани, а в символическом пространстве задуши людей. И здесь надо честно признать, что Православная Церковь не всегда успевает адекватно реагировать и отвечать на вызовы времени.

В этом отношении необходимо обратить внимание на такую важнейшую особенность православия, практически забытую, как софийность. И здесь автор решительно не согласен с уважаемым А. Панариным, который пишет: «Осознание связи ГУЛАГа с модерном ведет Россию от заемных учений к своей собственной великой письменной традиции — к греко–православному Логосу»[821]. Логос как раз лежит в основе Западной цивилизации. Отсюда берут начало различные западные науки — логии и западный рационализм в целом.

Не отрицая значения Логоса, следует обратить внимание на Софию — в переводе с древнегреческого это «премудрость, знание». Отсюда и «философия» — любовь к мудрости. Не с ней ли православные обскуранты жестоко боролись в средние века? Но не утверждают ли их современные последователи, православные фундаменталисты, что «земное мудрствование» уводит от Бога, что нужно верить, а ученость несовместима со смирением? Фундаментализм опасен в любых проявлениях, поскольку жизнь — это развитие. То, что не развивается — отмирает.

София олицетворяет самораскрытие Бога в мире. Восточный богослов начала V века, известный под именем ученика апостола Павла как Дионисий Ареопагит, пишет: «Премудрость воспевается как животворительница, обновительница, совершенствовательница»[822]. Это прямо отражено и в Библии и, в частности, в Книге Премудрости Соломона: премудрость «есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя» [Прем., 7:25].

София отражает женское, творческое начало, в то время как Логос — мужское, рациональное начало (отсюда интеллект) Как подмечает С. Аверинцев, «премудрость в своем отношении к Богу есть Его демиургическая, мироустрояющая воля» [Прем., 7: 21], она описывается как художница всего»[823], созидающая мир по законам божественного ремесла, ограждая его от мира варварского, стихийного, мира хаоса. В Первом послании к Коринфянам сказано: «Иисус Христос как Божия сила и Божия премудрость», а в Послании Иакова: «Мудрость, сходящая свыше, Во‑первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна» [Иак., 3:17].

Русское православие неотделимо от почитания Софии. Обратим внимание на такой символический факт. В честь Софии в Древней Руси было воздвигнуто всего три храма — в Киеве, Новгороде и Полоцке, причем каждый оказался на территории современного независимого славянского государства. Кроме того, в Киевской Софии стена, на которой находится мозаичное изображение Богородицы Оранты, получила название «Нерушимой стены». Это настоящее чудо — уже тысячу лет эта стена стоит нерушимо, не появилось ни трещинки, ни одна мозаичная плитка не отпала с изображения. Она находится в той же девственной частоте, в какой была создана древними мастерами. Почитание Софии в Древней Руси было огромным. Митрополит Илларион в первой половине XI в. описывает крещение Руси как приход «Премудрости Божией», т. е. Софии.

Современное постиндустриальное развитие мира также созвучно софийности — во главу угла сейчас ставится творчество, мастерство, саморазвитие и открытость миру.

Когда русскость и православие соединяются в гармонии, мы получаем сплав сильного характера, самобытного ума, духа державности с творческим началом и сердечностью. И напротив: нарушение гармонии приводит к жестокости, массовому уничтожению людей ради сомнительных высших целей, отрицанию роли знаний и мудрости, насаждению слепой веры.

Но наши народы достойны лучшей участи. Выбор зависит от того, как будут развиваться страны Восточнославянско–Православной цивилизации. Здесь в первую очередь и проявляется значение России — станового хребта русской православной цивилизации (в терминологии С. Хантингтона — стержневого государства). От успешного развития (не только в экономическом, но и в демократическом аспекте) России будет зависеть устойчивость и сила одной из важнейших мировых цивилизаций.

Однако свертывание демократических реформ и темпы роста ВВП 3–5% в год — это малоубедительно, особенно при таких благоприятных ценах на нефть. Такие темпы — это путь к развалу России. И В. Путин совершенно прав, говоря, что России необходимы минимум 8% темпов роста ВВП в год. А такие показатели невозможно объяснить одним административным давлением — необходимо строить открытое инновационное общество. В этом экономическом показателе отражается способность/неспособность страны развиваться и использовать все лучшее из достигнутого другими цивилизациями. Ставка на изоляционизм, догматизм, шовинизм, бюрократизм и фундаментализм приводят к появлению лозунгов типа «Прочь от России», ведь негативные вещи видны сразу, а доверие нарабатывается годами. Доверие — это та субстанция, которую силой не завоюешь.

Заложенный Петром I путь военно–бюрократического государства, направленного на закрепощение личности, в настоящее время себя полностью исчерпал. Экстенсивно–мобилизационная модель развития была перенесена на все сферы деятельности человека. Сейчас настало время «умного государства». Именно такое государство конкурентоспособно в современных условиях.

Умное государство может строиться только на доверии и содружестве как между государством, его субъектами и гражданами, так и во взаимоотношениях между государствами одной цивилизации — Россией, Украиной, Беларусью и «русским зарубежьем».

Эти принципы доверия и стремления понять Другого с присущим последнему экзистенциальным опытом — залог успешного развития русской цивилизации. В социально–политическом плане такой опыт в наших странах отсутствует, а «великодержавные» подходы вызывают отторжение не только у новых государств, но и у субъектов РФ. Зато такой опыт присутствует в православии — ведь оно в свое время расширялось на принципах православного содружества наций — как больших, так и малых, соборности и уважения к местным традициям. Именно этот путь нам и предстоит открывать заново, не мешкая и не повторяя прошлых ошибок.

Показательны в этом плане события «помаранчевой революции». Не касаясь политической стороны вопроса, мы можем отметить, что, Во‑первых, не политики вывели 500–700 тысяч людей на майдан Незалежности, а, наоборот, люди вывели политиков на майдан; Во‑вторых, впервые в рамках Русской цивилизации люди вышли не с требованием хлеба и мира, а в защиту постиндустриальных ценностей — права на мораль, образование, культуру, здравохранение, В‑третьих, огромная масса людей на майдане Незалежности и в палаточном городке на Крещатике проявила великолепные способности к самоорганизации и саморазвитию, в результате чего здесь установилась исключительно позитивная и доброжелательная атмосфера, отмечаемая абсолютно всеми, хоть раз побывавшими там, независимо от политических взглядов и настроений.

Эта способность к масовой самоорганизации — характерная черта постиндустриального общества, а толерантность, доброжелательность и широкий взгляд на мир напрямую коррелирует с изначальными принципами православия. Таким образом, события в Киеве (как и 350 лет назад, когда киевская интеллектуальная элита внедряла новые идеи и концепты в Московское государство, пропитанное ксенофобией и обскурантизмом) порождают новые концепты и направления для построения открытого эффективного общества.

ГЛАВА 7: ЗОНЫ ЦИВИЛИЗАЦИОННЫХ СТЫКОВ: БАЛКАНЫ — ЧЕРНОМОРСКИЙ БАССЕЙН — КАВКАЗ (Н. Н. Ксендзык, В. А. Кузнецов, В. О. Маляров, А. Я. Маначинский, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Черноморский регион как зона цивилизационного стыка и место в нем Крыма (Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Черноморский регион (в широком понимании) охватывает страны Черноморского бассейна, то есть, его географические границы обозначены водоразделами рек, которые впадают в Черное море (Дунай, Днестр, Днепр, Дон, Кубань, Риони, Чорох, Кызылырмак, Сакарья, Середецка, Камчия). Однако в узком понимании регион состоит из стран, расположенных на побережье Черного моря (Украина, южные области европейской части Российской Федерации, Грузия, Турция, Болгария, Румыния и выходящая к низовьям Дуная и Днестра Молдова).

Регион можно представить как впадину, в которую стекаются мощные полноводные реки с Севера. С Востока он ограничен Кавказским горным массивом и водоразделом между реками Риони и Кура, а с Запада — Балканами и Карпатами, между которыми находится Дунайская речная система. С юга ограничен горными массивами Анатолии и проливами в Эгейское море. В этих своих частях Черноморский регион пересекается с Кавказским и Балканским регионами, охватывая западную половину первого и восточную второго. В античные времена вокруг всего Черного моря существовали многочисленные древнегреческие колонии, со стороны Кавказа к нему примыкали Колхидское, а со стороны Балкан и Карпат — Фракийское и Дакийское царства.

Черное море соединяется со Средиземноморьем и мировым океаном протоками Босфор и Дарданеллы. Внутри Черноморской впадины, включающей само Черное и связанное с ним через Керчинский пролив Азовское моря, а также примыкающие к ним низменности Балкано–Дунайского региона, Северного Причерноморья и Колхиды, имеем значительное повышение в виде полуострова Крым, являющегося стратегически важным узловым пунктом всего региона.

Южная часть региона состоит из горных массивов и с пересекающих их долин, благоприятных для земледелия и цивилизационного развития, а также удобной для скотоводства Центральноанатолийской равнины. Здесь обнаружены одни из древнейших в мире памятники древнеземледельческих культур. С конца III тыс. до н. э. тут возникли первые города–государства (Троя, Хаттуса, Канес), а с начала II тыс. до н. э., сменяя друг друга, — высокоразвитые для соответствующих эпох государства: Хеттское, Фригийское и Лидийское царства, державы Ахеменидов, Александра Македонского и Селевкидов, эллинистические царства Пергам, Вифиния, Понти, Армения, Римская и Византийская империи, султанаты турок–сельджуков и турок–османов.

Северная часть региона — степное пространство, расположенное полукругом от Карпат к Кавказу и постепенно переходящее в лесостепи, издревле использовавшиеся в качестве пастбищ. В течение тысячелетий это была зона обитания преимущественно скотоводческих, с конца II тыс. до н. э. до 2‑й пол. XVIII в. — кочевнических племен и народов сначала иранской (очевидно, киммерийцы, явно скифы, сарматы и аланы) а затем, с гуннского времени, тюркской (булгары, хазары, печенеги, торки, половцы), а в IX в. и финно–угорской (мадьяры) этноязыковых общностей. Через широкий коридор Северопричерноморских степей в Центральную Европу время от времени вторгались азиатские кочевники (скифы, сарматы, гунны, авары, мадьяры, татаро–монголы), угрожая существованию Античной и Западнохристианской цивилизаций.

Однако очаги цивилизации в виде греческих колоний и Боспорского царства в районе Керченского пролива к середине I тыс. до н. э. возникают и в Северном Причерноморье. Более того, здесь периодически появлялись возглавлявшиеся кочевыми народами мощные, но недолговечные раннегосударственные образования (Великая Скифия), или же эти земли входили в состав таких политических объединений, как Великая Булгария, Хазарский каганат, Золотая Орда.

С древнейших времен, с эпохи энеолита, археологически фиксируется достаточно тесное взаимодействие между территориями, примыкающими к Черному морю: Малой Азией (Анатолией), Балканами, Северным Причерноморьем и Кавказом. Вместе они в VI–III тыс. до н. э. образовывали т. наз. Циркумпонтийскую зону, в пределах которой поддерживались регулярные торговые контакты сушей и, очевидно, морем (вдоль побережий), распространялись передовые достижения в области земледелия, скотоводства, гончарства, металлургии, транспортных средств. Здесь же происходили массовые перемещения населения.

Сперва осуществлялось преимущественно мирное и постепенное расселение древних земледельцев с территории Малой Азии (где ими уже в VII–VI тыс. до н. э. были созданы блестящие культуры Четал–Гуюка и Хаджилара, в свою очередь связанные с Ближневосточным центром опережающего развития) в Закавказье (при инфильтрации отдельных групп) в районы Северного Кавказа, с одной стороны, и в пределы Эгейского бассейна и Балкан, а далее в Дунайско–Карпатский ареал с выходом к Среднему Поднепровью (Трипольская культура) — с другой. Это была преимущественно мирная колонизация носителей высокого для того времени земледельческо–скотоводческого хозяйственно–культурного типа (пашенное земледелие, крупный рогатый скот, расписная керамика, знакомство с металлургией меди) с последующей ассимиляцией немногочисленного местного населения, отчасти уже знакомого с примитивным земледелием, но ориентированном преимущественно на охоту и рыболовство.

Однако в конце энеолита и особенно в эпоху бронзы, после одомашнивания коня индоевропейскими племенами Северного Причерноморья к IV тыс. до н. э., передвижения племен происходили в процессе завоеваний и массовых миграций, преимущественно из Восточноевропейских степей в Нижнее и Среднее Подунавье, оттуда на Балканы и, где-то в начале III тыс. до н. э. — в Анатолию (хетто–лувийско–палайские племена, образовавшие во II тыс. до н. э. сильное Хеттское царство, боровшееся за господство над Ближним Востоком с Древним Египтом). В результате в течение IV–III тыс. до н. э. происходит языковая индоевропеизация обширных областей Юго–Восточной Европы (где к II тыс. до н. э. формируются фракийская — Восточные Балканы, Нижнее Подунавье и Карпатская котловина, иллирийская — Среднее Подунавье и Западные Балканы, и древнегреческая — юг Балканского полуострова, этноязыковые общности, а также перемещаются в конце II тыс. до н. э., после разрушения ахейцами Трои, в Анатолию и на Армянское нагорье протоармяне и фригийцы) и Малой Азии.

В восточной половине Циркумпонтийского ареала на рубеже III–II тыс. до н. э. видим расселение из Предкавказья в степи юга Восточной Европы носителей катакомбной археологической культуры, однако вслед за этим прослеживается миграционная волна в обратном направлении — по территории Кавказа и Армянского нагорья в Северную Месопотамию и Сирию с созданием там в третьей четверти II тыс. до н. э. могущественного царства Митанни (Ханигальбат). При этом в течение IV–III тыс. до н. э. переселения, преимущественно со стороны Эгеиды и Мраморного моря, вдоль северного побережья Малой Азии в сторону Северо–Западного Кавказа, керчинского пролива и Крыма, осуществлялись и на больших многовесельных ладьях[824].

В результате отмеченных процессов в пределах Циркумпонтийской зоны (с Кавказом и Балканами) сложилась и долгое время существовала полиэтничная хозяйственно–культурная общность. Основными ее составляющими были северокавказско–древнеанатолийские племена Малой Азии, Эгеиды и Кавказа, потомками которых являются многие современные северокавказские народы (абхазцы, адыгейцы, чеченцы, ингуши, лезгины и др.), пракартвелы (отдаленные этноязыковые предки грузин) Западного Закавказья и многочисленные скотоводческие, владевшие конем, а с начала II тыс. до н. э. и конной боевой колесницей, племена индоевропейской языковой семьи, распространявшиеся из степей Восточной Европы на юг и ассимилировавшие более древнее земледельческое население Подунавья, Балкан, Анатолии и Армянского нагорья. В их среде, как показал Н. А. Чмыхов[825], сформировалось представление об универсальном мировом законе круговращения природы и космоса — «риты», как называли его ведические индоарии.

С выходом переднеазиатско–средиземноморских, а затем и причерноморско–закавказско–балканских обществ на уровень цивилизации процесс регионального взаимодействия приобретает новый характер. Он определяется не только достаточно интенсивной торговлей причерноморских этносов с более развитыми восточносредиземноморскими народами, прежде всего древними греками, но и масштабной сельскохозяйственной и торговой колонизацией последними всего побережья Черного моря с образованием многочисленных городов (полисов): Гераклеи, Синопы, Трапезунда, Фасиса, Диоскуриды, Севастиса, Горгипитт, Фанагории, Пантикапея, Никония, Херсонеса, Керкинитиды, Ольвии, Никония, Тиры, Истрии, Одеса, Том, Аполлонии и др.

Через эти центры Античный мир взаимодействовал с варварскими народами, населявшими берега Черного моря. В результате образовалась единая коммуникационная сеть региона, связывавшая его со Средиземноморьем. Развитие торговли, политическое воздействие со стороны древних греков стимулировали возникновение здесь первых государственных образований. Во взаимодействии с этими колониями в Балкано–Карпатском регионе возникают Фракийское и Дакийское, в Северном Причерноморье — Скифское и Крымско–Позднескифское, а в Западном — Колхидское и Иберийское царства.

На территории Малой Азии после падения Хеттской державы доминировали сперва Фригия, а затем Лидия, вошедшая в середине I тыс. до н. э. в состав огромной, простиравшейся от Индии до Греции Персидской империи Ахеменидов, распространившей на некоторое время свою власть и на Македонию и безрезультатно пытавшуюся подчинить скифов (поход царя Дария в 513 г. до н. э.). Понтийские греки признавали верховный авторитет Афин эпохи Перикла, однако войска Александра Македонского потерпели поражение под стенами Ольвии. В течение нескольких десятилетий конца II — 1‑й пол. I вв. до н. э. в Черноморском регионе господствовало Понтийское царство Митридата VI Евпатора, однако вскоре после его разгрома римлянами в середине I в. до н. э. гегемония на многие века перешла к Риму и его правопреемнице Византии.

Таким образом Кавказ, Черноморский бассейн и Балканы оказались зоной цивилизационного стыка и перекрестного воздействия Античной (Древнегреческой, а затем Греко–Римской) и Ирано–Зороастрийской цивилизаций, воздействовавших и стимулировавших выход на раннегосударственный (раннеклассовый) уровень местных обществ. По отношению к названным цивилизациям последние образовывали внешнюю периферию, воспринимающую достижения цивилизационных центров и реагирующую на вызовы с их стороны. Со времен завоеваний Александра Македонского, тем более после включения в состав Римской империи Анатолии, Армении и Колхиды, а также Балкано–Дунайско–Карпатского региона и подчинения ею Северного Причерноморья (Тира, Ольвия, Херсонес, Боспорское царство), западное, античное влияние здесь явно возобладало над восточным, переднеазиатским. Однако постепенно набирали силу и восточные веяния иранского и иудейского происхождения.

С переходом от Древности к Средневековью и образованием христианской Восточноримской (Византийской) империи, как о том уже писалось ранее[826], Малая Азия, Балканы (где вскоре образовываются Болгарское царство и сербское княжество Рашка), Юго–Западный Крым (Херсонес–Херсон, княжество Феодоро) с южным побережьем полуострова и районом Керченского пролива (Боспора), Грузия и Армения, с X в. аланы Северного Кавказа и Киевская Русь, а уже после монгольских завоеваний и восточнороманские княжества Дунайско–Карпатско–Днестровского ареала (Валахия, Молдова, в значительной степени Трансильвания) прочно входят в систему Византийско–Восточнохристианской цивилизации.

Однако в Восточном Закавказье в течение двух первых третей I тыс., до эпохи арабских завоеваний, доминировала Ирано–Зороастрийская цивилизация, а в гористо–прибрежных районах Крыма, в районе Керченского пролива, на Северо–Восточном Кавказе, а затем и на Нижней Волге, куда к середине VIII в. переместился центр Хазарского каганата, явственно просматривалась иудейская квазицивилизация[827]. Поэтому Кавказский, а отчасти и Северопричерноморский регионы остаются зонами цивилизационных стыков.

В середине VII в., в результате арабских завоеваний, под власть Халифата попадает весь Ближний Восток, Иран и Закавказье, оказывающееся на многие века, вплоть до наших дней, в напряженной, конфликтогенной зоне цивилизационного стыка Исламского и Восточнохристианского миров. Ислам принимает сначала, как и в Иране, преимущественно зороастрийское население Восточного Закавказья (территория современной республики Азербайджан), и он постепенно проникает на Северный Кавказ и на Волгу, тогда как армяне и грузины сохраняют верность христианству. В середине XI в., в результате вторжения уже принявших ислам турок–сельджуков, не только Азербайджан и Армянское нагорье, но и большая часть Малой Азии оказываются под властью мусульманских властителей тюркского происхождения, в результате чего устанавливается определенный баланс между Мусульманско–Афразийской и Византийско–Восточнохристианской (с Киевской Русью включительно) силами влияния.

Однако в самом конце XI в. на Балканах, в Анатолии и на Ближнем Востоке активную роль начинают играть представляющие Западнохристианский мир крестоносцы, захватывающие в 1204 г. Константинополь и создающие на руинах Византии т. наз. Латинскую империю с католическим господствующим слоем. Это значительно ослабило сопротивление восточно–христианских народов тюркско–мусульманскому наступлению, которое в XVI–XVII ст. приобретает угрожающие масштабы и для Западной Европы. К тому же, в XIII в. на северных берегах Черного моря закрепляются татаро–монгольские орды, вскоре исламизированные и к концу XV в. признавшие верховенство Османской империи.

Венецианцы и (особенно со 2‑й пол. XIII в.) генуэзцы одновременно проникают в Причерноморье, создавая на его северных берегах, прежде всего в Крыму, свои колонии: Чембало (Балаклава), Солдайя (Судак), Кафа (Феодосия), при сохранении на полуострове таких оплотов православия, как Херсон (Корсунь) и горнокрымское княжество Феодоро. Балканы (еще со времен Карла Великого, с рубежа VIII–IX вв., когда в зону влияния Западнохристианского мира попадают Словения и Хорватия), а затем Анатолия и примыкающее к образовавшейся в степях Восточной Европы в середине XIII в. Золотой Орде южное побережье Крыма оказываются в зоне интенсивного католического влияния, в приморских районах — итальянского, с преобладанием в Причерноморье генуэзцев, а в Эгеиде и Восточном Средиземноморье — венецианцев. Восстановленная под эгидой династии Палеологов в 1261 г. Византия уже не могла играть своей былой первенствующей в цивилизационном отношении роли. Не могли перенять эту роль и бесконечно враждовавшие с Византией и друг с другом православные Болгария и Сербия, не говоря уже о находящейся под властью мусульман Армении и опустошенных монголами Грузии и Руси.

Балканы и Эгеида стали стыком Восточнохристианской и Западнохристианской цивилизаций, Анатолия и Северное Причерноморье (по мере распространения ислама среди преимущественно татарских этносов Золотой Орды) — Восточнохристианской, Мусульманской и Западнохристианской, а Кавказ — Восточнохристианской и Мусульманской, причем здесь ситуация усложнялась еще и противостоянием турок–суннитов и иранцев–шиитов. Последним, в частности, удалось привить ислам шиитского толка населению Азербайджана.

Однако с рубежа XIII–XIV вв. доминирующая роль в Причерноморье и (в политическом отношении) Балкано–Нижнедунайском ареале переходит к придерживающимся ислама суннитского толка туркам–османам, создающим в XIV–XV вв. мощную Османскую (Оттоманскую) империю, охватывающую Малую Азию и Балканы. Ключевым моментом в этом процессе стал захват Мухаммадом II в 1453 г. Константинополя, превратившегося в столицу империи — Стамбул. Зависимыми от нее в 1475 г. признали себя Крымское ханство (при том, что ранее принадлежавшие генуэзцам, Херсону и княжеству Феодоро южнобережно–горные районы полуострова и зона Керченского пролива, а также города–крепости в устьях больших восточноевропейских рек — Аккерман (Белгород–Днестровский), Очаков и Азов, непосредственно входили в состав созданной турками державы), а затем и Валахия с Молдовой.

К началу XVI в., особенно после побед Селима I Грозного над шиитским Ираном, приведшей к распространению его власти почти на все Закавказье до Каспия, и после разгрома Сулейманом II Великолепным Венгрии в 1526 г., приведшего к распространению власти турок на Среднее Подунавье с Закарпатьем и Западными Балканами и протекторату над Трансильванией, османское господство над Балканами, всем Причерноморьем с Приазовьем и большей частью Закавказья, несмотря на активное сопротивление запорожских и донских казаков и отдельные успехи австрийских и русских войск, до перехода под власть Российской империи в эпоху Екатерины II Северного Причерноморья с Крымом и всем Приазовьем, оставалось неизменным.

Однако повсюду на Балканах, в прилегающих со всех сторон к Черному морю областях, в частности в Крыму и на Кавказе, сохранялась мощная восточнохристианская (на западе Балкан — католическая) подоснова в лице христианского словенского, хорватского, венгерского, восточнороманского, сербского, черногорского, македонского, болгарского, греческого, армянского населения, а также многочисленных, сохранявших отеческую веру, невольников–христиан украинского, русского, грузинского и всяческого другого происхождения. Заметно представлены здесь были и иудеи, к которым османские власти относились гораздо более терпимо, чем правители западноевропейских государств.

Поэтому рассматриваемые области в полной мере оставались зонами цивилизационных стыков, при том, что отдельные группы местного, ранее христианского, вероисповедания (аджарцы–грузины и турки–месхетинцы, албанцы, значительная часть населения Боснии и Герцеговины, где до османского завоевания преобладало конфронтировавшее как с православными сербами, так и с католиками хорватами богомильство, в сущности манихейское истолкование христианства) приняли ислам и стали периферийными компонентами Мусульманско–Афразийской цивилизации, органической частью которой уже давно были Восточное Закавказье и внутренние области Анатолии.

При этом, особенно по мере усиления российского давления и традиционной конфронтации с грузинами и терскими, а с конца XVIII в. и с кубанскими казаками, в зону преобладающего распространения ислама (сильно смешанного с традиционными местными культами и несущего отпечаток христианского влияния) вошли и северокавказские народы, многие представители которых к середине XIX в. (вспомним борьбу северокавказских народов против России под главенством иммама Шамиля), а особенно с распадом СССР и началом Чеченского конфликта, стали ярыми мусульманами.

Зоной цивилизационного стыка и периодически обостряющейся этноконфессиональной напряженности является и Крым — важнейший стратегический пункт всего Причерноморья. В древности здесь преобладало влияние непосредственно присутствовавшей на полуострове (города Боспор, Феодосия, Херсонес, Керкинитида) Античной цивилизации в ее ранней, древнегреческой, а также эллинистической и поздней греко–римской формах. Последняя, по мере утверждения христианства в Средиземноморско–Черноморском бассейне, органически переросла в Византийско–Восточнохристианское влияние, сочетавшееся с заметным присутствием иудаизма и господством в степной зоне тюркских племен с их традиционным язычеством.

Со 2‑й пол. XIII в., когда Крым входил в состав Золотой Орды, при сохранении преобладания православия в юго–западной и южной частях полуострова здесь усиливается влияние ислама, становящегося вероисповеданием татарского населения, и принесенного генуэзцами католицизма. Однако в 1475 г. в результате турецкого завоевания католическое присутствие было ликвидировано, а православие лишь анклавно сохранялось в отдельных местах при полном преобладании ислама. Мусульманско–Афразийская цивилизация в ее тюркско–суннитской форме, представленная крымскими татарами и турками, с конца XV в. по конец XVIII в. в Крыму полностью преобладала.

Екатерина II, присоединившая в 1783 г. объявленный десятилетием ранее независимым Крым к Российской империи, под предлогом восстановления исконной христианскости полуострова, развернула бурную деятельность по его христианизации, неразрывно связанной с русификацией. Эту политику продолжали и российские самодержцы в XIX в. В результате православие тут стало доминировать над исламом, а после выселения крымских татар с их родной земли в мае 1944 г. славянское, православно–советско–постправославное преобладание стало здесь непререкаемым. Однако по мере возвращения на полуостров крымских татар при поддержке Турции здесь усиливается роль тюркско–мусульманского фактора и он, при сохранении численного политического и социально–экономического преобладания славянского компонента, снова обретает характер района межцивилизационного взаимодействия.

Продолжительное существование Крымского ханства оказывало содействие этнической консолидации и привело к образованию особого крымскотатарского народа. Но его историческая судьба в пределах Российской империи и особенно СССР сложилась трагически, а его право на самоопределение не было должным образом учтено во время великих потрясений XX в. Рост числа переселенцев с Украины и России, при миграции крымских татар в Турцию в XVIII–XIX вв., при многовековой традиции сосуществования на полуострове представителей многих народов — адептов христианства (понтийские греки, армяне, итальянцы, потом украинцы, россияне, болгары, немцы), иудаизма (караимы, евреи–крымчаки) и ислама (татары, турки), превратили Крым в уникальную зону цивилизационного стыка.

По окончании Гражданской войны появилась возможность образования Крымской автономии на основании наличия здесь крымскотатарского этноса с определенными государственными и культурными традициями. Но характер этой автономии не мог быть сугубо этническим. Она, как прежде, так и теперь, способна существовать только как средство согласования ингересов крымских татар и иноэтнических (сегодня прежде всего русскоязычных славян) пластов населения полуострова. Как только крымские татары были депортированы, потребность в такой автономии отпала, и Крым превращается в обычную область. Но с их возвращением объективная необходимость в автономии снова возникает. Актуализировалась и проблема крымских татар.

Принадлежность Крыма к Украине объективно оказывала содействие смягчению конфликтной напряженности на полуострове. Властные структуры в Киеве, занятые проблемами развития государственности, не были склонны к силовым решениям, а потому, при резких протестах со стороны части украинских национал–радикалов, вынуждены были пойти на создание Крымской автономии, чтобы таким образом локализовать возрастающий внутренний конфликт между местным населением и крымскотатарскими переселенцами. С другой стороны, это была также уступка крымским сепаратистам. Состоялась, так сказать, взаимная нейтрализация противостоящих сил, и конфликт не приобрел серьезных масштабов, тогда как Киев получил стратегический выигрыш, поскольку занял позицию постороннего арбитра, к которому обращаются и с которым считаются обе стороны. И хотя это отнюдь не содействовало решению проблем полуострова, «игра на ожиданиях» сделала свое дело в торможении развития конфликта, благодаря временному фактору.

Полуостров естественным образом хорошо защищен, поскольку окружен морским пространством и лишь на севере соединяется с материком узким перешейком, над которым легко можно установить контроль незначительными военными силами. Поэтому тут длительное время могли существовать такие государства регионального значения, как Позднескифское царство и Крымское ханство, зависимое в течение почти всей своей истории от Османской империи. В Крыму, при всем плодородии его приморских и предгорных долин, естественных ресурсов недостаточно для того, чтобы обеспечить существование мощного государственного образования, способного доминировать над всем регионом. Однако владение полуостровом дает значительные стратегические преимущества такому государству (от Римской империи до СССР, а теперь — независимой Украине), усиливает его военно–политический потенциал.

Поэтому овладение Крымом, прежде всего его юго–западной оконечностью (Херсонес–Херсон–Севастополь), южным и юго–западным побережьем (Харакс, Ялта, Алустон–Алушта, Судейя–Солдайя–Судак, Феодосия–Кафа–Феодосия) и Керчинским проливом (Пантикапей–Боспор–Еникале–Керчь), становится стратегической задачей любой внешней силы, которая старается утвердить свое доминирование в регионе (Римская и Византийская империи, генуэзцы, Османская и Российская империи).

Стратегическое значение Черноморского региона состоит в том, что по его территории проходят важные транспортные коммуникации, которые соединяют развитые цивилизационные центры Европы с богатыми на сырьевые ресурсы странами Среднего Востока и Центральной Азии и ведут к рынкам страны Индийского океана и Азиатско–Тихоокеанского региона. Регион также связывает Северо–Восточную и Центральную Европу со странами Средиземноморского бассейна, формируя общее пространство экономических и политических интересов в Европе и Азии в целом.

Историческая необходимость в формировании этих транспортных коммуникационных сетей нашла отображение в образовании таких важных торговых артерий, как Великий шелковый путь в Европу из стран Востока, а также известный водный «путь из варягов в греки», который объединял страны Северной Европы со Средиземноморьем.

Военно–политические силы, которые контролируют регион, способны легко блокировать связи Европы со странами Азии, что и происходило в определенные исторические периоды, когда Византия, а со временем и Османская империя диктовали свои условия и определяли характер коммуникаций Европы со странами Востока, пока португальцы не нашли обходной путь в Индийский океан вокруг Африки, что имело огромное значение для развития и экспансии Западной цивилизации Нового времени.

Черноморский регион, его геополитический статус и события, которые здесь происходят, имеют незаурядное значение для исторической судьбы европейских народов. Когда доминирующие в Причерноморье силы не блокируют пути из Европы на Восток, регион становится мостом, предоставляющим удобные возможности для развития систем коммуникаций в широтном направлении (что способствует уменьшению значения обходных морских путей). Поэтому европейские страны, в особенности центральноевропейские государства, объективно заинтересованы в отсутствии в этом регионе каких-либо сил, которые блокируют сообщение с Востоком. Это также отвечает интересам Украины, а удержание ею такого важного стратегического пункта, как Крым, имеет важное значение и для Европы в целом.

В геополитическом ракурсе Черноморский регион можно рассматривать как довольно устойчивую конфигурацию интересов разных стран, состоящую из определенного ядра тяготения (страны, прилегающие к Черному морю) и периферийных зон. Целостность региона, его структурированность зависят от того, насколько крепким и влиятельным в геополитическом отношении является главное ядро. Но в исторической ретроспективе можно видеть, что такое ядро фактически не сложилось вследствие продолжительного преобладания в регионе внешних сил.

Черноморский регион находится в юго–восточной части Европы, где исторически формировались (как упоминалось выше) Античная и Византийско–Восточнохристианская цивилизации, обуславливавшие его идентичность в течение многих веков. Но его также можно рассматривать и как северо–западную периферию Мусульманско–Афразийской цивилизации, которая в этой части непосредственно вступала и вступает во взаимодействие с Макрохристианским миром. Еще Геродот описал этот регион как неотъемлемую часть античной Ойкумены, тогда как турецкий путешественник Эвлия Челеби[828] XVII в. это пространство рассматривает в контексте целостного исламско–тюркского мира, населенного народами с общими интересами и единой судьбой. Следует заметить, что обе цивилизационные системы развились на общей древнесредиземноморской цивилизационной основе.

Катастрофическое поражение православно–христианского мира в Юго–Восточной Европе стимулировало поиски новых форм цивилизационного бытия в двух направлениях: первое — образование синтетических моделей на основе унии с католичеством; второе — толерантное сосуществование с исламом в зоне его господства. Тесное взаимодействие православных народов с исламской цивилизацией обусловило обретение ими уникального исторического опыта, который не мог бы появиться при откровенно конфронтационных взаимоотношениях Западноевропейской и Исламской цивилизаций.

Локальные государственные образования региона в существующих исторических условиях не могли стать значительной политической силой, что вынуждало их искать источники внешнего патронажа и приспосабливаться к интересам сильнейших соседних держав — Османской, Российской и Австрийской (Австро–Венгерской) империй, конкурировавших за политическое лидерство в регионе, используя ресурсы местных народов. Важно подчеркнуть, что продолжительное время Рим и Византия, а потом Османская и Российская империи стремились поддерживать определенное политическое и культурное единство большинства стран региона или его частей, прибегая к неприкрытому давлению и религиозно–языково–культурной ассимиляции местного населения.

На протяжении двух тысяч лет специфику региона определяло взаимодействие цивилизованных народов и варварской периферии, но с XIV–XV вв. характерной чертой его жизни становится конфликт между православно–христианскими и тюрко–мусульманскими странами. Их взаимодействие составляет основное содержание исторических процессов в регионе до XIX в., когда на первый план выступают другие факторы, связанные с глубинными процессами трансформации европейских сообществ на основе радикальной модернизации базисных основ их жизни, что лишь опосредованно было связано с конфессиональной принадлежностью. На первый план выступают национальные интересы отдельных стран, стремящихся к независимости и обретающих ее (начиная с Балкан) в течение 2‑й пол. XIX — начала XX вв. Принцип национально–государственного суверенитета приходит на смену их прежнему пребыванию в составе обширных империй и начинает преобладать в регионе. Этот процесс, в целом, завершается с распадом СССР в 1991 г.

Как видим, в Черноморском регионе сложились и взаимодействуют между собою три основные цивилизационные модели. Две из них являются традиционными, построенными на религиозных основах (ислам и православие), а третья, западноевропейского происхождения, презентует модернизованную цивилизационную схему. Каждая из этих моделей связана с определенной системой культурных ценностей и соответствующей конфигурацией политических, экономических и социальных отношений.

Специфическим для Черноморского региона является его причастность к Мусульманско–Афразийской цивилизации. Ислам, как известно, проник в Причерноморье вследствие арабских и тюркских вторжений и окончательно становится здесь ведущей силой на волне османских завоеваний. Мусульманский мир изначально находится в военно–политической конфронтации с христианством, хотя для обеих цивилизаций общим является средиземноморский цивилизационный комплекс, а обе религиозные системы имеют общие источники происхождения.

Продолжительные конфликты на конфессиональной почве происходили и в Европе, скажем, между католиками и протестантами, но это не стало помехой формированию общеевропейского цивилизационного единства и осознанию общности судеб европейских народов. Поэтому значимость исламско–христианского противостояния не следует преувеличивать и делать вывод о неизбежности конфронтации на его почве. Однако согласовать ценности и основанные на них социокультурные формы христианских и мусульманских народов значительно сложнее, чем представителей собственно христианских течений, в частности католицизма и протестантизма, и даже каждого из них с православием.

В XIX–XX вв. в Черноморском регионе происходили процессы социально–политической модернизации, связанные с формированием национальных государств и породившие многочисленные конфликты. Первой мировой войне непосредственно предшествовали две балканские 1912–1913 гг. Обе мировые войны в Европе имели среди своих причин и противоречия на Балканах. Юго–Восточная Европа оказалась одним из основных театров военных действий. Причины, которые порождали локальные конфликты в регионе, актуальны и на сегодня. Вместе с тем, внутренние межэтнические и межконфессиональные противоречия усложняются вмешательством извне.

Преодоление устоявшихся конфронтационных схем отношений в регионе возможно путем приведения уровня развития разных стран к общему знаменателю на основе модернизации европейского образца, с соответствующей трансформацией экономических систем постсоциалистических стран региона. Правда, эти процессы встречают сопротивление как со стороны некоторых пластов исламского населения, ориентированных на традиционные ценности, так и со стороны определенной части населения постсоциалистических стран, которое еще находится под влиянием стереотипов коммунистического прошлого.

С европейской цивилизационной системой связаны две, имевшие место в XX в. схемы модернизаций: первая — западноевропейского образца, построенная на ценностях демократии и рыночной экономики; вторая — тоталитарная модель. Они имеют принципиально разные исходные основания: одна из них ориентирована на закрытость, подавление личностного начала в угоду коллективизму, централизацию, силовые средства преодоления конфликтов, на доминирование в духовной жизни ортодоксальной религиозности и/или социально–политической (коммунистической) идеологии, тогда как другой присуще обратное — открытость, индивидуализм, децентрализация, демократичность, коммуникабельность, рациональность и т. п.

Эти полюса сложно однозначно идентифицировать географически. Речь идет лишь о преобладании тех или иных тенденций. В каждой европейской стране наблюдаем в разные периоды ту или иную конфигурацию, составленную из этих элементов. Наиболее четкие расхождения между ними были во времена «железного занавеса». Основой трансформационных процессов, охвативших постсоциалистическое пространство в течение последнего десятилетия, является разрушение «железного занавеса» и ориентация большинства причерноморских стран на западноевропейские модели модернизации, требующие адаптации на местной почве. Это находится в русле общей тенденции развития человечества в направлении к формированию систем деятельности, связанных с универсальными моделями коммуникации.

Цивилизационная природа Балкано–Дунайского региона и его место в современной международной системе (В. Л. Кузнецов, А. Я. Маначинский, Ю. В. Павленко)

Балкано–Дунайский регион включает Словению, Хорватию, Сербию и Черногорию с номинально входящим в состав первой контролируемым албанцами и войсками НАТО краем Косово, Македонию, Албанию, Грецию, Болгарию, Румынию, а также небольшую территориально, но чрезвычайно важную во всех отношениях европейскую часть Турции со Стамбулом (Константинополем). Греция и Словения входят в состав Евросоюза, к которому в 2007 г. намерены присоединиться Румыния и Болгария. При этом три государства Балкано–Дунайского региона, а именно Румыния, Болгария и Турция, относятся и к Черноморскому региону, так что эти региональные пространства пересекаются.

В древности юг Балканского полуострова с бассейном Эгейского моря был колыбелью одной из древнейших в мире цивилизаций — Крито–Микенской, изначальное, минойское ядро которой сложилось на о. Крит к концу III тыс. до н. э. Спустя несколько веков под минойским влиянием на южной оконечности Балканского полуострова (Пелопоннес) формируются раннецивилизационные центры ахейских греков: Микены, Тиринф, Аргос, Пилос и др., гибнущие по окончании Троянской войны под ударами дорийцев.

Формирование на руинах ахейской социокультурной системы первичного, древнегреческого ядра Античной (вторичной, «дочерней», по А Дж. Тойнби) цивилизации приходится на 1‑ю треть I тыс. до н. э. Завершение этого процесса знаменовалось, кроме прочего, и началом массовой греческой колонизации Средиземноморья и Причерноморья, причем эллинские колонии (Истрия, Томы, Каллатия, Круны, Одесс, Месембрия, Аполлония во Фракии, Византий, Кардия, Маронея, Абдера, Амфиполь, Олинф, Метона, Пидна, Аполлония в Иллирии, Эпидамн) охватили все балканское побережье Черного, Мраморного, Эгейского (его северная часть) и, в значительной степени, Адриатического морей.

В ходе тесных многосторонних контактов с греками во внутренних областях Балканского полуострова с середины I тыс. до н. э. начинают складываться собственные раннегосударственные образования: царства Македония и Фракия (на территории современной Болгарии), небольшие иллирийские и кельтско–иллирийские княжества в западной части Балкан, а к концу указанного тысячелетия — царство Дакия (на территории современной Румынии). С конца III в. до н. э. активным участником балканских событий становится Рим, подчиняющий в течение II–I вв. до н. э. весь полуостров, а в начале II в. — Дакию.

Таким образом Балканы, Нижнее и, отчасти, Среднее Подунавье, а также Карпатская котловина оказываются в составе Римской империи, границы которой приблизительно совпадали с пределами Античной цивилизации. Романоязычность румын и молдаван — свидетельство римской ассимиляции гетов и даков. Албанский язык считается потомком иллирийских диалектов. А на территории современной Греции и, отчасти (прежде всего в Стамбуле) в европейской части Турции сохранился греческий язык.

По мере утверждения христианства Позднеантичная цивилизация в пределах восточной половины Римской империи с рядом связанных с ними стран (Армения, Грузия, Нубия, Аксум и пр.) трансформировалась в Византийско–Восточнохристианскую цивилизацию, при том, что в результате славянских и тюркских (гунны, авары, булгары) завоеваний в раннем Средневековье большая часть Балкан была отторгнута от Византии и освоена славянами, однако основная их масса (предки болгар, славян–македонцев и сербов) в IX в. принимает от нее христианство восточного обряда. В то же время, после разгрома Карлом Великим Аварского каганата на Среднем Дунае, христианство западного обряда постепенно принимают предки словенцев и хорватов, при этом в Далмации, особенно в городах на побережье Адриатики, латинская речь сохраняется до XVII в. Таким образом, уже в раннем Средневековье полиэтничный и разноязычный Балкано–Дунайский регион оказывается на стыке сложившейся Византийско–Восточнохристианской и формировавшейся Западнохристианской цивилизаций.

Османское завоевание Балкано–Дунайско–Карпатского региона, о чем уже шла речь выше, привело к наложению Мусульманской цивилизации на христианскую почву, что привело к застойным явлениям в жизни православных (греки, болгары, сербы, восточные романцы — валахи, молдаване и трансильванцы), и, в меньшей степени, католических (хорваты, в значительном большинстве в XVI–XVII вв. венгры) народов, при том, что албанцы и часть славян (главным образом на территории Боснии и Герцеговины, где до того были сильны позиции богомильства, ветви манихейства) приняли ислам.

Этноязыковая и культурно–цивилизационная чересполосица при слабости государственнических традиций, неопределенности национальных границ и конкуренции за влияние и территориальные приобретения великих держав, прежде всего Османской, Российской и Австрийской (Австро–Венгерской) империй, при участии Англии, Франции, а затем Германской империи (провозглашенной в 1870 г.) и Италии превратили Балканы, как выражались в начале XX в., в «пороховую бочку» Европы. Бедствия, обрушившиеся на регион в ходе двух Балканских и двух мировых войн, как и установление на большей его части коммунистических режимов в результате Второй мировой войны, усугубили имевшиеся и без того трудности и противоречия. В конечном счете здесь, как и на Кавказе, с резким ослаблением в годы «перестройки», последующего распада СССР и «титовской» Югославии реальные социально–экономические и национально–политические противоречия приобрели форму национально–конфессионально–цивилизационной конфронтации, неоднократно (сербско–хорватское, сербско–боснийское, хорватско–боснийское, сербско–албанское в Косово противостояние) выливавшейся в кровавые конфликты.

В представлениях современников Балканский регион чаше всего ассоциируется с распадом Югославской Федерации, гражданской войной, а также с внутренней политической нестабильностью, этническими противоречиями, территориальными претензиями и, как следствие, напряженными международными отношениями. «“Балканизация” — термин, принятый для определения многостороннего конфликта, чаще всего вооруженного, вызванного распадом многонациональных империй, участниками которого выступают бывшая метрополия и ее бывшие колонии»[829]. Но процессы, которые происходят в регионе, не ограничиваются лишь проявлением бесконечных конфликтов и этническим противостоянием.

Во время «холодной войны» на Балканах сформировалась система равновесия, которую можно определить формулой «2+2+2»[830]. Две страны — Греция и Турция — члены НАТО, следующие две — Болгария и Румыния — члены Организации Варшавского договора (ОВД) и последние две — Албания и бывшая Югославия (СФРЮ) — не вошли ни в одну из военно–политических группировок. Сформированный в регионе баланс сил был частичным проявлением общеевропейского противостояния между НАТО и ОВД, которое в свое время в какой-то степени обеспечивало мирное сосуществование государств.

После распада Организации Варшавского договора равновесие сил в регионе сместилось в пользу Евро–Атлантических структур. Стремление большинства из посткоммунистических стран стать полноправными членами западноевропейских политических, экономических и военных институтов стало доминирующим фактором их геополитических устремлений, что расценивалось ими как путь к достижению своих национальных интересов. Активно влияют на процессы в регионе и такие глобальные силы, как США и Российская Федерация.

Страны региона, недостаточно обеспеченные собственными энергоресурсами, имеют неодинаковый уровень зависимости от импорта нефти и газа. Болгария и Румыния — основные страны, по территории которых транзитом поставляется российский газ в Грецию, Македонию, а в перспективе — в Албанию и Италию. Энергетическая зависимость делает государства региона уязвимыми относительно внешних экономических сил, что часто связано и с политическими требованиями со стороны последних.

Региональные взаимоотношения, хотя и находятся на стадии развития, опираются на базовые двусторонние договоры. Двусторонние отношения имеют преимущественно спокойный характер и лишены агрессивных проявлений. Опасения, что все страны региона после развала социалистической системы будут охвачены водоворотом неуправляемых региональных конфликтов (по примеру Югославии), в целом не подтвердились. Балканские государства придерживаются принципов международного права, мирного сосуществования и цивилизованного решения проблем взаимных отношений. Существующая ориентация на европейский путь развития значительно ослабляет остроту внутреннерегиональных отношений и содействует региональной стабильности.

На общую стабильность в регионе отрицательно влияет традиционное, имеющее многовековую историю греко–турецкое, не только национальногосударственное, но, в известной степени, и цивилизационное противостояние. Греция и Турция трижды за последние 25 лет оказывались на грани вооружейного конфликта. После распада социалистической системы они старались склонить на свою сторону государства региона и усилить здесь свое влияние с целью получить статус регионального лидера. Но другие балканские страны не склонны проникаться греко–турецкими проблемами и ориентируются на развитие отношений с обоими государствами, которые все же входят в систему евроатлантической солидарности. В 2004 г. в НАТО вступили также Румыния и Болгария, имеющие достаточно шансов в 2007 г. войти в Европейский Союз.

Румыния придерживается равной дистанции как с Грецией, так и с Турцией. Болгария, правда, имея определенные проблемы в отношениях с Турцией, сначала больше ориентировалась на близкую ей в цивилизационном отношении православную Грецию, но с приходом к власти правоцентристского правительства ее отношения с Турцией улучшились. В целом внутрирегиональные отношения балканских стран отступают на второй план по сравнению с общими для большинства из них членством или ориентацией на вхождение в евро–атлантические структуры — НАТО и ЕС.

В последние годы появились признаки смягчения греко–турецких отношений. Между ними восстановился диалог «по второстепенным политическим вопросам» на уровне экспертов. Обсуждаются проблемы борьбы с организованной преступностью, нелегальной иммиграцией и контрабандой наркотиков. При успешном развитии диалога Афины и Анкара со временем могут сдвинуть с мертвой точки переговоры по ключевым вопросам в греко–турецких отношениях — кипрская проблема и вопрос территориального размежевания в Эгейском море.

Косовский конфликт повысил политическую активность Греции в решении общих балканских проблем. Г. Папандреу, министр иностранных дел Греции, так сформулировал позицию Афин: приоритетом Греции является зашита национальных интересов таким образом, лишь бы не стать частью балканского кризиса, но быть активным элементом усилий, направленных на ее урегулирование. Усилия Греции в первую очередь направлены на решение проблем развития системы общерегиональной безопасности, поддержку процессов демократизации и экономической реконструкции стран региона, защиту прав человека.

В посткоммунистических государствах региона происходят радикальные изменения в политической и экономической сферах. Для многих из них характерна потенциальная нестабильность, связанная с экономической отсталостью, неоднородным этническим составом населения и напряженными межгосударственными отношениями. Экономика посткоммунистических стран региона находится в процессе преобразований, требующих привлечения внешних инвестиций. Основные черты переходной экономики — номенклатурная приватизация (разновидность грабительского капитализма) и коррупция. На протяжении продолжительного времени сохраняется нестабильное внутреннее состояние (этнические раздоры, экономические и политические трансформации).

Характерным для посткоммунистических государств региона было отсутствие в их послевоенной истории опыта проведения свободных выборов — как парламентских, так и президентских. Политическая культура этих стран существенным образом отстает от общих норм западной демократии. Проведение выборов на многопартийной основе, образование первичных структур гражданского общества, утверждение законов, распределяющих полномочия между властями — еще не свидетельствуют о победе демократии в этих странах.

Показательной является смена политической власти в Албании и Болгарии, произошедшая в 1997 г. вследствие массовых политических выступлений населения этих стран. Общество, освобождающееся от тоталитарного контроля, не может иметь успеха на пути демократизации, если его граждане находятся в состоянии дезорганизации и не имеют разветвленной сети общественных структур, способных мобилизовать и четко высказать общую политическую волю[831].

Тоталитарная идеология тормозила полноценное развитие общества в большинстве государств региона. Многочисленные возникавшие здесь социальные проблемы своевременно не решались. Демократизация в странах Юго–Восточной Европы стимулировала рост внутриполитических противоречий. В новых условиях реанимируются взгляды и идеи относительно общественного устройства и государственного строительства, существовавшие в этих странах до социалистического периода. В частности, в государствах региона, имевших монархическое устройство, активно действуют партии и движения, ставящие целью восстановление монархии. Получают распространение экспансионистские взгляды, которые используются политическими элитами этих государств и находят отклик в массовом сознании.

Взгляды, имеющие характер общественной инверсии, целиком закономерны и присущи большинству посткоммунистических государств. Это связано с обрывом в них естественных процессов исторического развития и их общим отставанием от государств Западной и даже Центральной Европы[832]. Но едва ли возврат к прошлому может быть продуктивным в современных условиях.

Политическая культура стран региона формировалась большей частью под влиянием православной цивилизационной системы, в которой религиозные и политические факторы имеют особые взаимоотношения, тесно связанные между собою, в отличие от католической и особенно протестантской традиций, где существует четкое разделение политики и религии. На характер общественного развития значительно повлиял также турецкий гнет во время господства Великой Порты. Структура Оттоманской империи, в соответствии с заповедями ислама, требовала распределения людей по признаку вероисповедания. Отсюда идея, все еще распространенная среди этих народов, о том, что и земли, а не только их жители, принадлежат к «определенной религии»[833].

Исторически сложилось так, что основной формой государственного устройства в балканских странах, как и во многих других государствах Европы в целом, является многонациональное государство, объединяющее титульный этнос и этнические меньшинства. Но, вместе с тем, каждый этнос стремится сохранить собственные культуру, язык и религию и способствовать их развитию. На Балканах существует угроза активизации шовинистических идей со стороны господствующего этноса, а также — усиление сепаратизма со стороны меньшинств. Корни многих этнорелигиозных проблем балканских стран кроются в тяжелом наследии, которое оставили по себе многовековое османское ярмо и продолжительная борьба великих держав за господство в регионе, вследствие чего и произошло столь масштабное смешение населения и религий на полуострове, вызывавшее столкновения близких в историко–культурном и этническом отношениях народов[834].

Вместе с тем, в Болгарии мирным демократическим путем была решена проблема турецкого меньшинства и мусульман болгарского происхождения (вблизи Кирджали и Разграда). В 1980‑х гг. правительство Болгарии проводило принудительное изменение имен среди населения турецкой национальности, т. е., политику «болгаризации» турецкого меньшинства. Хотя кампания проводилась под лозунгом «возрождения», тем не менее вызвала недовольство среди местных турок. В результате около 250 тыс. населения эмигрировало в Турецкую республику. Когда же на смену ассимилирующей политике в 1990‑х гг. пришло более взвешенное отношение к национально–религиозному меньшинству, почти 40% эмигрантов возвратились в Болгарию.

Экономический уровень государства является важным фактором, определяющим ее геополитическое положение в регионе и мире, влияющим на процессы демократизации в переходный период. Возможность руководства государства в условиях социально–экономической модернизации выйти из кризиса и создать нормально функционирующую рыночную систему влияет на темпы вхождения страны в европейские структуры.

В Албании Демократическая партия, которая проводила экономическую модернизацию, была устранена от власти под давлением вооруженных формирований в южных и центральных районах страны. Особое негодование населения этой страны вызвали финансовые трасты, деятельность которых привела к усилению обнищания населения. Анархия в стране, хотя и продолжавшаяся недолго, свела на нет макроэкономические достижения. Требуется время и немалые иностранные инвестиции, чтобы вывести Албанию из экономического коллапса.

В Болгарии уже больше пятнадцати лет длятся реформы, но она все еще находится в сложной экономической ситуации. Основными причинами тому считаются недостаточные темпы приватизации и структурной реформы народного хозяйства. В январе 1997 г. под давлением народных масс, доведенных до грани нищеты, подало в отставку прокоммунистическое правительство и были объявлены досрочные парламентские выборы. Было сформировано ориентирующееся на Запад новое правительство, принято декларацию о национальном согласии, провозглашавшую европейский, евроатлантический выбор Болгарии, ее намерение решительно проводить рыночные реформы. В экономике государства произошли значительные перемены к лучшему, что было отмечено государствами ЕС На декабрьском 1999 г. саммите стран ЕС Болгария получила приглашение начать переговоры относительно ее будущего членства в Европейском Союзе, куда она намерена вступить в 2007 г.

Внешнеэкономическая стратегия Болгарии ориентируется на расширение экономического обмена путем усовершенствования выгодных двусторонних торгово–экономических соглашений, дальнейшее углубление интеграции страны в международные экономические структуры, стимулирование экспорта. Важной формой сотрудничества с другими государствами становится развитие общих транспортных путей, создание транзитных коридоров. Болгария и другие страны Юго–Восточной Европы занимают видное место в планах Европейского Союза относительно создания разветвленной сети транспортных коммуникаций на континенте. Разработана программа создания десяти трансъевропейских транспортных коридоров, из которых пять проходят по болгарской территории. Они должны обеспечить надежную транспортную сеть, связывающую страны Западной Европы с государствами Центрально–Восточной, Юго–Восточной Европы и Российской Федерации, государствами Ближнего и Среднего Востока.

В связи со сложной экологической обстановкой, сложившейся на черноморском побережье, Турция установила более жесткие правила прохода танкеров через проливы Босфор и Дарданеллы. В результате обострилась проблема поиска обходных путей транспортировки каспийской нефти из Черного моря к потребителям в Европе. Прорабатывается строительство трубопровода Бургас — Александруполис (Греция), или Бургас — Вльора (Албания), который пройдет по территории Болгарии, Греции, Македонии и Албании. Согласно проекту, нефть можна доставлять с болгарского черноморского порта по трубопроводу на побережье Эгейского и Адриатического морей, а дальше танкерами — в Южную Европу с дальнейшим ее поступлением в Западную Европу. Таким образом, Болгария имеет возможность постепенно превратиться в важный транспортный перекресток в инфраструктуре европейских хозяйственных связей, а с улучшением экономического состояния в странах Центральной и Юго–Восточной Европы ее значение, как транзитного государства, должно значительно увеличиться.

Обзор политических, экономических и гуманитарных проблем в рассматриваемом регионе свидетельствует о том, что страны, где происходят кардинальные общественные изменения, постепенно решают свои наболевшие вопросы. Государства региона заинтересованы в установлении здесь стабильности и спокойствия. Решение вопросов собственной безопасности они видят, как правило, в общеевропейском контексте, но вместе с тем ищут пути усиления сотрудничества и с постсоветскими странами.

Посткоммунистические государства, освободившиеся от политического диктата СССР и не забывшие о потенциальной военной угрозе с Востока, сразу же по обретении подлинной независимости заявили о своем намерении стать членами НАТО, что в отношении Румынии и Болгарии было осуществлено в 2004 г. Территории последних уже активно используются для переброски военнослужащих и тылового снабжения американских и британских войск, действующих в Ираке и Афганистане.

Особенно сложной и конфликтогенной с начала 1990‑х гг. оказалась ситуация на территории бывшей, «титовской», Югославии, распавшейся на 5 независимых республик: Словению, Хорватию, федерацию Сербии и Черногории, Македонию и ставшую ареной затяжного кровавого конфликта Боснию и Герцеговину. Здесь, в западной части Балканского полуострова, еще острее и болезненнее, чем в Болгарии и бассейне Эгейского моря, ощущается стыковое в цивилизационном отношении положение региона.

Словения и Хорватия — традиционно католические государства западной ориентации, входившие в Средние века в состав Священной Римской империи (первая) и Венгерского королевства (вторая). Затем Хорватия была под властью Османской, а в конце XIX — начале XX вв. обе они принадлежали Австро–Венгерской империи. Для Боснии и Герцеговины, входившей в состав Османской империи, характерно, что при массовом присутствии сербов–православных и хорватов–католиков относительное большинство населения составляли говорившие на общем с первыми двумя сербско–хорватском языке мусульмане — местные славяне, обращенные в ислам в эпоху турецкого владычества. Сербия с Черногорией и Македония — государства православные, причем если Сербия (формально до 1878 г.) и Македония (до 1912 г.) несколько веков находились под османским игом, то крохотной Черногории удавалось отстаивать свою независимость.

Политическая карта Балканского региона не только в Средние века, до включения почти всех его областей (кроме Словении и Черногории) в состав Османской империи, но и (еще более интенсивно) во 2‑й пол. XIX — 1‑й пол. XX вв. и после (территория бывшей СФРЮ) неоднократно и самым существенным образом перекраивалась. За гегемонию тут с XVIII в. боролись теснившие мусульман–турок, но конкурировавшие между собой православная Российская и католическая Австрийская (Австро–Венгерская) империи. Бесчисленные войны, смены политических границ определили этническую и конфессиональную, в сущности цивилизационную неоднородность многих стран региона, входивших прежде в состав прежней, социалистической Югославии.

С распадом Югославской федерации вначале наиболее острым был сербско–хорватский конфликт, в котором Запад поддерживал хорватскую, а Россия (прежде всего русское общество, потому что прозападническое ельцинское руководство в 1‑й пол. 1990‑х гг. в ход дел практически не вмешивалось) — сербскую стороны. Затем центром боевых действий стала территория Боснии и Герцеговины, где друг другу противостояли три силы: славяне–мусульмане, быстро сконсолидировавшиеся в новый народ — боснийцы, сербы и хорваты. При поддержке НАТО эта бывшая союзная республика оформилась в рыхлое, но номинально самостоятельное федеративное государство.

Новый кровавый конфликт на Балканах разгорелся в крае Косово между местными сербами и составляющими большинство местного населения албанцами–мусульманами, изгнавшими оттуда при прямой поддержке НАТО (авиация которого начала систематические бомбардировки Белграда) сербское население. На грани этно–конфессионального конфликта между славянами–православными и албанцами–мусульманами к концу 1990‑х гг. оказалась и Македония, однако после нескольких вооруженных стычек его удалось предотвратить. Естественно, что Албания и Турция в обоих случаях поддерживали своих единосоплеменников и единоверцев. При этом неожиданно возник дипломатический скандал между в целом принадлежащими к одной, православной, общности Грецией и Македонией, вызванный тем, что первая не желала признавать своего новообразованного северного соседа под таким именем.

В случаях греко–турецкого, сербско–хорватского, боснийско–сербско–хорватского, а также сербско–албанского, македонско–албанского и, в меньшей степени, болгарско–турецкого противоборства видны яркие примеры повышенной конфликтогенности Балканского региона, оказавшегося зоной стыка трех религиозно–культурно–цивилизационных миров: православного, католического и мусульманского. Выходит, что национально–государственное противостояние усиливается в случае цивилизационной инородности конфликтующих сторон и может смягчаться при их религиозной идентичности.

В цивилизационной плоскости можно рассматривать и проблему Трансильвании (Карпатская котловина, в славянской традиции — Семиградье), омрачающую отношения Румынии и Венгрии. Здесь столетиями проживают православные (частично принявшие унию с Римским престолом) восточные романцы и венгры (традиционно католики), часть которых перешла в протестантизм кальвинистской формы. После Первой мировой войны Трансильвания, до того входившая в состав Австро–Венгрии (а еще ранее — зависимая от Османской империи) была закреплена за Румынией, однако ныне там проживает 1,6 млн венгров, а в некоторых ее районах они составляют большинство населения[835]. Национально–политические противоречия здесь накладываются на цивилизационную разнородность. При этом Трансильвания, как и Галиция с Закарпатьем, могут рассматриваться в качестве широкой переходной полосы между Восточнохристианским и Западнохристианским мирами.

Периодически возникавшие притязания правых политических сил Румынии на принадлежащие Украине Северную Буковину и Южную Бессарабию, как и стремление радикальных румынских и молдавских националистов присоединить республику Молдова к Румынии, цивилизационной подосновы не имеют, поскольку происходят в пределах православного ареала. Также к цивилизационной проблематике не имеет отношения Приднестровский конфликт, возникший на социально–экономической и национальноязыковой основе.

Одним из ключевых региональных задач является решение проблемы судоходства по реке Дунай. Украинское руководство неоднократно обращало внимание на экономические потери, вызванные экономическими санкциями ООН против Югославии в 1992–1995 гг. и военными действиями стран НАТО в СРЮ.

Дунай как международная торговая магистраль соединяет одиннадцать государств, а через канал Дунай — Рейн, вступивший в действие в 1992 г., — еще несколько стран. Тем не менее, в условиях разделенной Европы на протяжении сорока лет основными пользователями этой транспортной артерии были государства коммунистического блока. В 1948 г., во время формирования принципов действия Дунайской комиссии, СССР блокировал участие в ней США, Великобритании и Франции. Формальным основанием было то, что эти страны не являются прибрежными государствами, несмотря на то, что все они, кроме США, были членами организаций, контролировавших правила навигации на Дунае.

С распадом социалистической системы транспортный коридор № 7 — Дунайский — вошел в перечень европейских коридоров. Однако до сих пор Дунай слабо задействован в общеевропейской торговле, хотя четыре члена Европейского Союза (Германия, Австрия, Словакия и Венгрия) являются придунайскими. В связи с военными действиями на территории бывшей СФРЮ и действующими экономическими санкциями против Сербии западноевропейские государства в течение 1990‑х гг. создали новые пути товаропотоков в обход этой зоны перманентных вооруженных конфликтов. Так, Австрия разработала новый маршрут через Словению, Германия — через Грецию.

Поэтому не следует ожидать понимания и каких-то практических действий со стороны ЕС и финансовых организаций — доноров по восстановлению региона и решению проблемы судоходства на р. Дунай. Если бы аналогичная ситуация сложилась на р. Рейн, реакция западноевропейских государств однозначно была бы противоположной. Скорее всего, дунайская транспортная магистраль полноценно начнет работать только с началом функционирования торгового пути Европа — Кавказ — Центральная Азия.

Балканский конфликт в геополитическом и цивилизационном отношениях (В. Л. Кузнецов, А. Я. Маначинский)

После распада биполярного равновесия в международной системе, в бывших социалистических государствах Юго–Восточной Европы заострились межнациональные конфликты, которые имели в своей основе несоответствие между политическими и этническими границами в этом стыковом в цивилизационном отношении регионе. Последним в ряду уже упомянутых выше кровопролитных конфликтов стал сербско–албанский в автономном крае Косово, номинально и по сей день входящем в состав Сербии.

После решения Берлинского конгресса (1878 г.) передать Черногории города Плав и Гисин (Гусья), а Греции — значительную часть Эпира и всю область Чамерии в европейской политике возник «албанский вопрос». Албанцы под руководством Албанской президентской лиги выступили против этого решения и приложили немало усилий для сохранения в составе их страны населенных преимущественно этническими албанцами земель. В дальнейшем борьба за собирание земель с численным преобладанием албанского населения породила идею «Великой Албании». С этим противоборством пришлось считаться великим державам. В 1912 г. в результате Первой Балканской войны было создано независимое государство Албания. Но значительная часть территории, заселенная албанцами, отошла к Сербии, территориально расширившейся и реорганизованной по окончании Первой мировой войны в Королевство Сербии, Хорватии и Словении под властью сербской династии Карагеоргиевичей. Это были области Косово, Метохия и, частично (западные районы) Македонии.

Наиболее остро проблема этнических албанцев возникла в крае Косово, расположенном на юге Сербии и имевшем с 1946 г. автономию в составе входившей в СФРЮ Сербии. Конституция СФРЮ 1974 г. предоставляет краю Косово статус автономной республики в составе Сербии. В конституции Сербии 1990 г. были закреплены новый статус и название края — автономный округ Косово и Метохия. Скупщина Сербии установила единые законы как для республики, так и для края, что послужило причиной массовых протестов косовских албанцев, принявших в июле 1990 г. Декларацию о независимости Косово. В 1992 г. косоварцы, как называют себя албанцы Косово, формируют собственные представительные структуры власти, избирают парламент и президента.

Периодически в крае происходили стычки между сербской полицией и албанцами. В октябре 1997 г. состоялись первые вооруженные столкновения между радикально настроенными албанцами и сербской полицией. Вооруженные отряды Освободительной армии Косова (ВАК) начинают интенсивно пополняться новыми членами. С весны 1998 г. ситуация значительно обострилась. ВАК, не имея достаточных сил для ведения открытых боевых действий с правительственными войсками, развернула партизанскую войну, а Белград, под предлогом борьбы с повстанцами, стал прибегать к операциям по «зачистке» территорий.

Мировое сообщество выступило с осуждением военных действий югославской власти в Косово. 1 апреля 1998 г. Совет Безопасности (СБ) ООН проголосовал за объявление эмбарго на снабжение вооружений Союзной Республике Югославии «с целью содействия достижению мира и стабильности в Косово». Из 15 постоянных и непостоянных членов Совета соответствующую резолюцию поддержали 14, кроме Китая, который воздержался[836].

Резолюция СБ призывала югославское правительство немедленно принять все необходимые меры по достижению политического решения проблемы Косово путем диалога и выполнения решений Контактной группы, а руководству косовских албанцев предлагалось осудить все террористические акты против сербов и рекомендовалось добиваться выполнения своих требований мирными средствами.

Осенью 1998 г. активизировалась политика США по «косовскому вопросу». Этому способствовал ряд факторов, и, прежде всего, развитие военно–политической ситуации в крае. Еще в середине июля 1998 г. представители ВАК заявляли, что контролируют приблизительно 40% территории Косово, тогда как, согласно американским данным, к этому моменту приблизительно треть территории края или полностью контролировалась повстанцами, или была ареной жестокой вооруженной борьбы. Тем не менее, в августе — сентябре 1998 г. сербским силам безопасности вместе с армейскими подразделениями удалось подавить основные ячейки сопротивления и практически целиком взять под контроль ситуацию в крае. Соответствующей реакцией со стороны Запада во главе со США стала эскалация военно–политического давления на Белград.

23 сентября 1998 г. СБ ООН принял резолюцию под № 1199, требовавшую немедленного прекращения военных действий в Косово, вывода оттуда сербских сил безопасности и возвращения беженцев в родные места. Принятый единодушно (при том, что Китай воздержался при голосовании) документ не давал «добро» на военную операцию. Однако уже 24 сентября в курортном португальском городке Виламоре министры обороны стран НАТО приняли решение о начале подготовки к нанесению ракетно–бомбовых ударов по Сербии. Осуществлялась координация планов военных действий против Белграда и уже 1 октября Госдепартамент США призывал всех американских граждан срочно покинуть территорию СРЮ. 12 октября Б. Клинтон выдвинул ультиматум С. Милошевичу, требуя немедленного выполнения условий резолюции. А на следующий день генеральный секретарь НАТО X. Солана объявил о приведении вооруженных сил альянса в 96-часовую боевую готовность.

Одной из причин давления на Белград было неблагоприятное для США развитие военно–политической обстановки в регионе, которое характеризовалось успешными операциями сербской армии и полиции по подавлению ячеек сепаратизма в Косово, победой на сентябрьских выборах в Боснии национал–радикалов во всех трех боснийских общинах, наибольшими с весны 1997 г. беспорядками в Албании, фактически вылившимися в мятеж оппозиции. Свою роль, безусловно, сыграли и конъюнктурные внутриполитические интересы администрации и лично Б. Клинтона, стремившегося сгладить политические последствия скандала вокруг его личной жизни (связь с Моникой Левински) за счет решительных действий на внешнеполитическом фронте. В то же время представители американской администрации постоянно вказывали в качестве одной из главных причин американского вмешательства на ситуацию с правами человека в Косово и отсутствием демократии как в этом автономном крае, так и в Сербии и СРЮ в целом. При этом заявлялось, что главным препятствием на пути «демократического развития» Сербии является правление социалистов и лично С. Милошевича, противившегося вовлечению стран Центрально–Восточной Европы и Балкан в сферу влияния НАТО. 13 октября 1998 г. Совет Североатлантического альянса принял «акт — ордер» — политическое решение о военной акции против Югославии.

Решение Совета НАТО относительно нанесения ударов по территории Югославии, принятое в обход СБ ООН, создало опасный прецедент безнаказанного нарушения международного законодательства. Мандат на применение военной силы, как известно, может дать только СБ ООН, без чего любые действия государства или коалиции государств против любой суверенной страны квалифицируются не иначе, как военная агрессия со всеми вытекающими отсюда последствиями. Этим решением НАТО впервые вышло за рамки вашингтонского договора, которым было определено, что альянс является сугубо оборонительным блоком с определенной зоной ответственности[837].

Следует подчеркнуть, что положение о запрете применения силы было включено в Устав ООН в 1945 г. как высший принцип. Только Совету Безопасности было предоставлено право прибегать к мерам принуждения. Вмешательство с гуманитарными целями не признается международным правом. Его используют с целью спасения своих подданных за рубежом, но не может быть и речи о нанесении крупномасштабных военных ударов против суверенного государства. Слом устоявшейся общепринятой системы международного права, чреватый началом полного своеволия и беззакония на международной арене, он провоцировал (по принципу прецедента) любые государства принимать подобные решения, самим определяя, вмешиваться ли их войскам на стороне одной группы населения при ее борьбе с другой группой в той или иной стране.

Показательно, что в Косовском кризисе все бывшие союзники по Варшавскому договору единодушно примкнули к НАТО. Лишь Россия и Беларусь заявили о всесторонней поддержке Югославии. В Совете Безопасности против нанесения ударов выступали только представители Китая и Российской Федерации.

25 марта 1999 г. силы альянса нанесли воздушные удары по позициям югославских вооруженных сил, несопоставимых с мошью НАТО. Поэтому исход был предрешен. Против Югославии было задействовано 1259 самолетов. За 78 суток компании авиация альянса осуществила 35219 вылетов. Было сброшено и выпущено свыше 23600 бомб и ракет, при том, что на долю США пришлось 90% запусков крылатых ракет.

Ракетные удары против суверенного государства СРЮ стимулировали активизацию боевых действий нелегальной вооруженной (а значит, по определению ФБР, террористической) ВАК. Ее базы размещались на территории Албании, акции же совершались на территории другого государства — СРЮ, а центры рекрутирования наемников–добровольцев находились в третьих странах (Германии, США, Турции, Австрии, Афганистане, Швеции, Швейцарии и др.), откуда осуществлялось и ее финансирование.

Хотя НАТО и не проводило наземных операций, ВАК использовалась альянсом как первый эшелон войск. Она постоянно получала вооружение и военную технику, для ее подготовки были задействованы военные специалисты некоторых стран Запада. НАТО активно вело переговоры с лидерами ВАК, предоставляя им шанс заработать дивиденды в противостоянии с югославской армией. Все 78 суток операции авиация НАТО и ВАК действовала скоординированно. Более того, после отвода югославских сил из–за натовских порядков в Косово вошли колонны албанских формирований. Причем они были не только не разоружены согласно договоренностям, но получили дополнительное оружие от миротворцев, что разрешило им мгновенно взять власть в свои руки. По нашему мнению, вхождение войск НАТО было нарочно задержано, чтобы снять с миротворцев даже формальную ответственность за происходящее.

После подписания соглашения 9 июня 1999 г. бомбардировки территории СРЮ были прекращены, а Югославия обязалась вывести вооруженные формирования из Косово после разделения края на сектора ответственности (России было отказано в праве иметь собственный сектор), принятия обязательства со стороны НАТО о разоружении ВАК. Согласно резолюции 1244 СБ ООН от 10 июня 1999 г., Косово должно было остаться частью Югославии с предоставлением ему широкой автономии и реального самоуправления на основах развития полиэтнического демократического общества. Однако последнее не было выполнено. Албанские боевики приступили к систематическому террору против сербов, вынужденных в абсолютном большинстве покинуть территорию края. В результате этого Косово вскоре оставили свыше 200 тыс. сербов, а также турок и цыган. Албания же стала предоставлять всем желающим среди косоварцев свое гражданство, тем самым подспудно готовя условия для аннексии этой территории.

НАТО нанесло жестокий удар экономике и инфраструктуре Югославии. Было разрушено 45% передающих теле — и радиостанций, 70% мостов через Дунай, выведено из эксплуатации 35% объектов энергоснабжения. Суммарные убытки Югославии оцениваются приблизительно в 126 млрд долл. Конфликты на территории бывшей СФРЮ и связанные с ними ограничительные санкции со стороны стран альянса и прочих государств привели к сокращению на территории Сербии промышленного производства и резкому снижению покупательной способности населения, уменьшили экспорт из стран Евросоюза в этот регион. Характерный пример: товарооборот Германии с Югославией в 1990 г. составлял свыше 5 млрд марок, а в 1998 г. (со странами, возникшими после ее распада) сократился до 1,7 млрд. К тому же с Балкан в благополучные страны Европы хлынули сотни тысяч беженцев, каждому из которых на начальном этапе нужна была помощь в размере 15–20 тыс. немецких марок. Это усугубило экономические проблемы Запада, не говоря уже о том, что там осложнилась криминогенная ситуация. После прекращения бомбардировок и введения войск НАТО и миротворческих контингентов ООН в Косово ситуация на Балканах все еще остается фактором, дестабилизирующим военно–политическую обстановку в Европе.

Так, среди основных причин Балканских войн последнего десятилетия XX в. мы видим и геополитические стремления, и претензии на региональное лидерство, и элементы этноцивилизационного конфликта, и, безусловно, противоположные экономические интересы. Эта война, наибольшая в Европе после Второй мировой, стала одной из бифуркационных точек в развитии как стран континента, так и всего мира. Война в Югославии и ее последствия во многом изменили геополитическую ситуацию на Балканах и в Европе в целом, заострили немало латентных противоречий внутри и вне региона. Балканы были и остаются ареной соперничества многих заинтересованных государств и их групп, прежде всего НАТО и Российской Федерации.

Косовский кризис подтвердил тенденцию формирования в Европе новой системы безопасности вокруг НАТО. В отличие от ОБСЕ, которое представляет интересы всей Европы, НАТО является военно–политическим инструментом ведущих западных держав во главе со США, при том, что отношения между союзниками не всегда однозначны. Многократное военное преимущество дало возможность НАТО использовать Югославию как полигон для отрабатывания новой стратегической концепции НАТО, объявившего «право» на проведение «операций по реагированию на кризы» за пределами территорий своих членов. Это является прямым подтверждением намерений руководства НАТО более широко использовать военные возможности своей организации в Европе и за ее пределами. Руководствуясь провозглашенным и осуществленным в ходе бомбардировок Сербии принципом, натовские войска во главе со США в 2001 г. вторглись в Афганистан, однако перед началом Второй Иракской войны среди, прежде всего США и Великобританией, с одной стороны, Францией и Германией — с другой, возникли принципиальные противоречия и американцы не смогли начать военную кампанию без поддержки всех членов альянса.

Вместе с тем война на территории Югославии, как и, позже, операции в Ираке, засвидетельствовала, что Соединенные Штаты имеют столь значительное военное превосходство по отношению к западноевропейским и всем прочим государствам, что могут эффективно действовать без союзников. Напрашивается вывод, что в ближайшем будущем военное могущество США все больше будет направлено на обеспечение дипломатических и экономических действий, поддержание выгодного для них инвестиционного климата, беспрепятственный доступ к жизненно важным ресурсам в различных регионах планеты, расширение рынка сбыта своих товаров и заблаговременную нейтрализацию торговых конкурентов.

Война в Югославии нанесла определенный удар по основам коллективной безопасности в Европе и продемонстрировала, насколько европейские союзники политически зависят от Соединенных Штатов. В связи с этим уместно вспомнить откровения З. Бжезинского на конференции в Вене по случаю окончания «холодной войны» о том, что Европа продолжает оставаться протекторатом США и останется им до тех пор, пока не возьмет на себя надлежащую часть ответственности. Европейские институты — Европейский Союз, Европейский парламент и прочие продемонстрировали неспособность противодействовать американскому гегемонизму и осуществлять независимую внешнюю политику.

Война в Югославии удостоверила, что высокие технологии осуществили революцию в военном деле. Они по сути стали основой планетарного военного доминирования США. Эта же война нанесла удар Объединенной Европе, которая благодаря интеграционным процессам последних лет окрепла и стала во многом более независимой от США. События на Балканах способствовали ускорению разработки военно–политической доктрины Европейского Союза, и Вашингтону приходится смириться с тем, что ЕС фактически уже начал процесс создания собственных оборонных сил.

Цивилизационная природа Кавказского региона и его место в современной международной системе (В. О. Маляров, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Кавказский регион имеет древнюю и чрезвычайно сложную этнокультурную и цивилизационную историю, в которой все еще остается достаточно белых пятен. Можно предполагать, что Западное Закавказье с неолитических, а вероятно, и более ранних времен входило в зону становления пракартвельской этноязыковой общности, на основе которой впоследствии сложились такие народы, как современные грузины и ближайшие к ним картвельские этносы.

В свою очередь, Предкавказье, как о том уже писалось ранее[838], с древнейших времен входило в ареал формирования праиндоевропейской общности, располагавшейся в неолетическую эпоху в треугольнике между Северным Кавказом, Северо–Западным Причерноморьем и Северным Прикаспием. При этом в эпоху бронзы и раннежелезного века имели место неоднократные перемещения по Кавказу на юг, в сторону Малой и Передней Азии, индоевропейских племен отчасти индо–арийской (создатели северомесопотамского царства Митанни — Ханигальбат), но преимущественно иранской (языковые предки персов и мидийцев, затем киммерийцы, скифы и, отчасти, аланы) языковой принадлежности.

В неолитические времена в Закавказье, а затем и на Северном Кавказе происходит инфильтрация земледельчески–скотоводческих хаттско–хурритских этносов с районов Армянского нагорья. Они на долгие века осваивают территории современных Армении и Азербайджана, а их потомки и поныне в Дагестане и на Северном Кавказе представлены многочисленными коренными народами (лезгины, аварцы, чеченцы, ингуши, адыгейцы, абхазцы и пр.). Со временем к ним в центральных районах Северного Кавказа присоединяются ираноязычные аланы, предки осетин, а затем отдельные группы тюрок, известные ныне как балкарцы и кумыки.

Закавказье, в особенности Армянское нагорье с берегами оз. Ван и долиной Аракса, относится к древней зоне становления цивилизации, которое происходило здесь, как незадолго до того и в Малой Азии, в течение III–II тыс. до н. э. под воздействием более развитых месопотамских обществ, прежде всего — Ассирии. Восточноанатолийско–Кавказский регион в неолитическое время привлекал торговцев из областей Двуречья своими богатыми запасами обсидиана (вулканического стекла), в эпохи энеолита и бронзы — медью, а в раннежелезном веке — железом, плавкой которого с начала II тыс. до н. э. (если не ранее) занимались обитавшие в Юго–Восточном Причерноморье каски (халибы).

В результате внутреннего саморазвития и действия внешних, месопотамских, а отчасти и центральноанатолийских (со стороны Хеттского царства) импульсов в последней четверти II тыс. до н. э. вокруг оз. Ван образовываются небольшие хурритские города–государства, которые вскоре объединились в конфедерацию, известную под названием «союз Наири». Вероятно, это объединение пострадало в XI в. в ходе перемещения Анатолией на восток (со стороны Балкан) протоармянских в языковом отношении племен, известных как мушки.

Протоармяне, остановленные на северо–западных рубежах Двуречья войсками Ассирии, стали оседать на Армянском нагорье, постепенно смешиваясь с местным хурритским населением, растворяясь в нем антропологически и передавая ему свой язык. Однако в начале I тыс. до н. э. вокруг оз. Ван, где ранее существовал союз Наири, на хурритской этнической основе возникает достаточно мощное царство Урарту, устанавливающее к середине VIII в. до н. э. свою власть над большей частью Армянского нагорья и Закавказья. Однако после поражений, которые ему нанесли войска Саргона II в конце названного века, это царство на несколько десятилетий оказывается в зоне влияния Ассирии, а в VII в. гибнет под ударами вторгшихся в Закавказье киммерийцев и скифов.

С времен царства Урарту можно говорить об утверждении во внутренних районах Закавказья основ цивилизации месопотамского культурного типа с клинописной письменностью. Такая цивилизационная ориентация, в целом, сохранялась и после того, как Армянское нагорье, Центральное и Восточное Закавказье оказались под властью иранских правителей Мидии, а с середины VI в. — персидских Ахеменидов. В религиозном плане среди мидийцев и персов преобладал зороастризм, с которым синкретически считалось почитание ряда других древнеиранских и иных богов, прежде всего Митры и Анахиты. Зороастрийский огнепоклоннический культ надолго утвердился на территории современного Азербайджана и оказал существенное влияние на формирование основ древнеармянской культуры. С середины I тыс. до н. э. армяне уже составляли основную массу населения Армянского нагорья с бассейнами озер Ван и Севан и долиной р. Араке.

Вместе с тем в начале I тыс. до н. э. на картвельской этнической основе в низовьях р. Риони формируется еше одно раннегосударственное образование — Колхида. В конце VIII — середине VI вв. до н. э. по всему восточному побережью Черного моря до расположенной у Керченского пролива Фанагории основываются древнегреческие колонии: Трапзунт, Фасис, Диоскурида, Питиунт и Горгиппия (современные Пицунда и Анапа). В Колхиде, особенно после того, как она оправилась от последствий киммерийского нашествия, с каждым веком все сильнее ощущалось влияние Античной цивилизации, а Таманский полуостров с низовьями Кубани, населенные в древности синдами и меотами, непосредственно вошли в состав Боспорского царства, ведущую роль в котором играли греки.

Таким образом, к середине 1 тыс. до н. э. Закавказье и Армянское нагорье, опираясь на заложенный в урартское время местный периферийно–месопотамский цивилизационный фундамент, оказались на стыке Древнеиранской (Ирано–Зороастрийской) и Античной (в ее древнегреческой форме) цивилизаций. Завоевания Александра Македонского и пребывание в конце IV–III вв. Армянского нагорья и Мидии Атропатены (современного Южного Азербайджана) в составе владений его преемников (диадохов, эпигонов и династов эллинистического времени, среди которых особым могуществом в то время располагали сирийские Селевкиды) способствовали поверхностной эллинизации Закавказья. Однако с разгромом римлянами войск Антиоха III при Магнесии в начале II в. до н. э. от державы Селевкидов отпала Армения, а в середине названного столетия ранее утвердившиеся в Иране парфяне захватили Атропатену Месопотамию. Армяне и парфяне, как и картвелоязычные Колхида и сформировавшееся в последней трети I тыс. до н. э. в среднем течении р. Куры царство Иверия, испытывали сильное античное влияние, однако со II в. до н. э. усиливается и цивилизационное воздействие со стороны Ирана.

В середине I в. в Риме император Нерон короновал царским венцом Армении Тиридата I, брата парфянского царя. Это политически отражало и закрепляло цивилизационный компромисс между Античным, греко–римским и Ирано–Зороастрийским мирами в Закавказье, при том, что здесь (как в армянской, так и в картвельской среде) прочно удерживались местные традиции и самосознание, что определило появление собственной письменности на основе национальных алфавитов. При этом Армения и Грузия были первыми странами, официально принявшими христианство еще в начале IV в., ранее чем Римская империя. Это определило их восточнохристианскую идентичность и последующее органическое вхождение в цивилизационный круг византийского культурного содружества раннего Средневековья.

В середине VII в. арабы завоевали все Закавказье и приморские районы Дагестана с Дербентом. Восточное Закавказье и Прикаспийские районы, ранее подвластные персидским Сасанидам и входившие в состав Ирано–Зороастрийской цивилизации, постепенно исламизировались, однако Армения и Грузия сохраняли верность христианству. По мере ослабления Багдадского халифата к концу IX в. их территории освободились от власти мусульман и здесь возникло несколько небольших армянских и грузинских государственных образований, политически и культурно ориентированных на Византию, в состав которой некоторое время непосредственно входили территории Колхиды и Абхазии.

Новый мусульманский удар по Закавказью пришелся во 2‑й пол. IX в. со стороны турок–сельджуков, захвативших уже к тому времени полностью исламизированный Азербайджан, опустошив и подчинив Армению. В результате население Восточного Закавказья в языковом плане было постепенно тюркизировано, а под влиянием Ирана здесь возобладала шиитская ветвь ислама. Сочетание тюркизма и шиизма определило культурно–цивилизационную специфику Азербайджана. Армяне же массово бежали от сельджукских завоевателей в Грузию и в Крым, а также в сохранявшиеся под властью Византии или завоевываемые крестоносцами районы Малой Азии и Ближнего Востока. В Киликии им даже удалось создать собственное государство.

В то же время в противостоянии сельджукам сконсолидировалось православное Грузинское царство, достигшее своего расцвета и гегемонии в Закавказье на всем пространстве между Черным и Каспийским морями в течение XII в. при Давиде Строителе и царице Тамаре. Внутренние распри и монгольское завоевание в XIII в. сильно ослабили Грузию, оказавшуюся в последующие века ареной борьбы между суннитской Османской империей и шиитским Ираном. Армения же надолго вошла в состав Османской империи, а небольшие государства Азербайджана, как правило, находились в зависимости от Ирана.

Таким образом, со 2‑й пол. VII в. цивилизационная конфигурация Закавказья в обших чертах определилась как стык Византийско–Восточнохристианской (Грузия, Армения) и Мусульманско–Афразийской цивилизаций (Азербайджан) при широком наложении мусульманского пласта на восточнохристианскую (монофизитского толка) основу на территории Армянского нагорья. При этом в раннем Средневековье в западных и центральных районах Северного Кавказа заметно возрастает влияние христианства византийского обряда, которое утверждается на побережье Абхазии и далее продвигается на север до Боспора, при том, что северокавказские аланы в 933 г. официально принимают его. Вместе с тем в Дагестане, Северо–Западном Прикаспии и на Нижней Волге в пределах Хазарского каганата широко распространяются иудаизм и ислам, сохраняющие здесь ограниченное влияние и после разгрома Святославом этого государства.

В позднем Средневековье, с обращением в ислам татар Золотой Орды, при усилении Османской империи и Сефевидского Ирана, ожесточенно боровшихся за власть над Закавказьем, ислам постепенно распространяется по всему Северному Кавказу, повсеместно сочетаясь с местными культами, а в Осетии и Абхазии также с православием. Резкое возрастание его роли относится к концу XVIII–XIX вв. и связано с вооруженным противостоянием горских народов, поддерживаемых Османской империей и Ираном, экспансией России. Борьба с северной империей усиливала чувство мусульманской, в противоположность православию, идентичности принявших ислам народов Кавказа, однако завоевание его царскими войсками способствовало усилению позиций христианства во всем регионе, в особенности же на ранее подвластных Турции и Ирану армянских и, отчасти, грузинских землях.

Противоборство восточнохристианского и мусульманского цивилизационно–культурных начал, умноженное на национальные, социальные и политические противоречия, пронизывает всю историю Кавказа с середины VII в. до наших дней. Однако в Новое время по мере приобщения грузин и армян, а затем абхазцев, осетин и азербайджанцев, частично и других кавказских народов, к светским формам новоевропейской и российской культур, при вовлечении их образованных представителей в сферы военной и государственной службы, предпринимательства и просвещения, среди них начало усиливаться собственно национальное самосознание. Последнее к началу XX в. христианским народам Кавказа, грузинам и армянам было присуще в гораздо большей степени, чем мусульманским, для которых принадлежность к исламу оставалась главным показателем идентичности.

Годы Первой мировой войны ознаменовались резким усилением национально–конфессиональной конфронтации на Армянском нагорье и в Закавказье. Ввиду пророссийских настроений армян и угрозы продвижения русских войск вглубь Анатолии турецкие власти в 1915 г. уничтожили силой оружия или в ходе насильственной департации в пустынные, непригодные для жизни районы Ближнего Востока около 1,5 млн армян. С развалом Российской державы в 1917 г. в Закавказье стали формироваться свои национальные государства, при том, что с территории Ирана в августе 1918 г. Баку захватили англичане, а в следующем месяце подвластные ранее России территории Закавказья почти полностью, но не надолго (до начала ноября того же года) были оккупированы турецкими войсками.

По окончании войны государственность Армении, Грузии и Азербайджана была восстановлена, однако уже в 1922 г. все Закавказье было захвачено большевиками, не замедлившими прибегнуть к массовым репрессиям против духовенства и местной интеллигенции, предпринимателей и знатных семей. Наспех созданная Закавказская советская федеративная социалистическая республика в конце того ж года вошла в состав новообразованного СССР, однако вскоре была разделена на Грузинскую, Армянскую и Азербайджанскую советские социалистические республики. При этом, в условиях этнической чересполосицы во многих областях Закавказья и при высоком удельном весе армян в городах Грузии и Азербайджана здесь, как и на Балканах или в Средней Азии, невозможно было создать моноэтнические государства, что в перспективе, при советско–клановой высококоррумпированной системе власти, вело к скрываемому, но оттого еще более болезненному обострению отношений между закавказскими народами. Так вызревали предпосылки для последующих, конца 1980–1990‑х гг., кровавых погромов (Сумгаит, Баку) и межнациональных, в большей или меньшей степени отражающих и цивилизационное деление конфликтов — Карабахского, Южноосетинского и Абхазского, к которым прямое отношение имеют и внешние силы, в частности Россия, а также, в меньшей степени, Турция, Иран и международный мусульманский фундаментализм.

Национальная (с определенной религиозно–цивилизационной подоплекой) конфронтация охватила и входящий в состав Российской Федерации Северный Кавказ. И если осетино–ингушский конфликт удалось пресечь, то война в Чечне продолжается по сей день, хотя и заметно изменила свои формы. Если в 1990‑х гг. она велась под лозунгами национально–освободительной борьбы, то в последние годы идейной платформой чеченского сопротивления прежде всего является радикальный (ваххабитский) ислам.

Кавказ, бывший в течение многих столетий зоной стыка различных цивилизаций, на рубеже XX–XXI вв. становится также одним из ключевых регионов столкновения глобальных интересов. Тенденции последних лет, явным образом или скрыто набирающие силу на Северном Кавказе, родствены тем, которые в свое время наблюдались на Балканах и привели к масштабным и разрушительным конфликтам. Принципиально новая геополитическая ситуация в Кавказском регионе определяется несколькими обстоятельствами:

1)  формирование новых независимых государств на Южном Кавказе (Закавказье) и сепаратистские тенденции автономных республик — на Северном в рамках официальных границ Российской Федерации;

2)  создание нового Евро–Азиатского транскавказского транспортного коридора; выход на мировой рынок Каспийской нефти и развитие новых систем трубопроводов;

3)  формирование новых схем взаимодействия народов и государств в региональной геополитике, вовлечение в Кавказскую ситуацию внешних сил (Запад, Исламский мир).

Анализ событий, которые разворачиваются в последнее время в Кавказском регионе, демонстрирует одну общую тенденцию: вопрос Кавказа начинает выходить за пределы сугубо региональной политической проблемы и постепенно превращается в проблему более широкого международного измерения.

Азербайджан. В этническом отношении подавляющее большинство населения Азербайджана — тюрки, при том, что почти 90% его граждан — мусульмане шиитского направления. Ортодоксальность ислама в Азербайджане обнаруживается меньше, чем в странах Центральной Азии, но под влиянием фундаменталистской революции 1979 г. в Иране ислам широко пропагандируется, а с 1987 г. мусульман Азербайджана возглавляет иранский мулла. Особый вес религиозный фактор приобрел в контексте Карабахского конфликта, который воспринимается, кроме прочего, не только в качестве национального и территориального, но и религиозного. Радикализм относительно армянского населения привел к значительной консолидации азербайджанцев вокруг «исламской идеи». Во время военных действий азербайджанские вооруженные группы, задействованные в конфликте, выступали под зелеными исламскими флагами и портретами аятоли Хомейни.

С приходом к власти Гейдара Алиева активность радикальных исламских движений в значительной мере была приторможена правящими кругами. Некоторые лидеры проиранской Исламской партии Азербайджана были арестованы в мае 1996 г. В следующем месяце в отставку были отправлены премьер–министр Азербайджана Фауд Гулиев, девять министров и высокопоставленных членов правительства, которых обвинили в коррупции и неурядицах в экономике. Немало политиков из Народного Фронта Азербайджана, приближенных к власти экс–президентом А. Эльчибеем, были заменены более лояльными представителями бывшей партийной номенклатуры. Основной тенденцией в формировании структур исполнительной власти стала концентрация власти в руках президента Г. Алиева, которого на этом посту в 2004 г. сменил его сын Ильхам. Президент Азербайджана придерживается жесткого контроля за деятельностью исполнительной власти, в частности правительства.

В Азербайджанской Республике значительным остается фактор кланово–родового деления общества. Наиболее влиятельным и многочисленным является Нахичеванский клан, возглавлявшийся Гейдаром и ныне возглавляемый Ильхамом Алиевыми. Окружение президента, центральные и местные структуры власти республики на 65–70% состоят из представителей Нахичеванской автономии. Их политической базой является созданная в декабре 1992 г. партия «Ени Азербайджан» («Новый Азербайджан»), численность которой составляет 50–60 тыс. человек. Вторым по финансовому могуществу в республике выступает Подбакинский клан, основу которого составляют мелкие и средние предприниматели, торговцы Баку и населенных пунктов Апшеронского полуострова. Интересы подбакинцев разделяют несколько политических организаций. Наиболее значительными среди них являются «Объединение Баку и поселков» и «Юрд Дажд» («Соотечественник»).

Несмотря на религиозную близость населения Ирана и Азербайджана, отношения между этими двумя странами остаются сложными. Особенно напряженными они стали во время правления А. Эльчибея, который выдвинул лозунг восстановления «Великого Азербайджана», с намерением воссоединить территории северного Ирана, заселенные азербайджанцами, с Республикой Азербайджан. Отношения между Ираном и Азербайджаном немного улучшились с приходом к власти Г. Алиева и в 1994 г. между этими странами была подписана договоренность о сотрудничестве в разработке нефтяных месторождений. Однако в 1995 г. под давлением США эта договоренность была разорвана Азербайджаном, что привело к активизации сотрудничества Ирана с Арменией, враждебно воспринимаемого азербайджанской стороной.

Подписанное в ноябре 1992 г. соглашение о дружбе между Азербайджаном и Грузией долгое время имело преимущественно декларативный характер. Отношения между этими двумя странами некоторое время были весьма сложными ввиду выдвинутого А. Эльчибеем требования относительно возвращения азербайджанцам их этнических территорий в Грузии (г. Марнеули). Не содействовали улучшению отношений и постоянные попытки вмешательства Азербайджана в политику Грузии относительно Армении. Но в последние годы отношения обоих государств нормализовались и получили характер стратегического партнерства. Этому в значительной мере содействовало наличие общих интересов в области транспортировки нефти и развития сети коммуникаций по оси «Европа–Кавказ–Азия».

Приоритетным направлением внешнеэкономической деятельности Азербайджана выступает привлечение иностранных инвестиций, новейших западных технологий, современной научной, инженерной мысли к базовым областям экспортного направления: добычи нефти, нефтепереработке, нефтехимии. Важную роль играет сельское хозяйство и, в особенности, переработка его продукции. Вместе с тем, Азербайджан импортирует 100% потребительского сахара, 90% сливочного масла, свыше 1 млн т зерна на год. Страна возвратилась к государственной монополии на экспортно–импортную деятельность. Определен перечень стратегических товаров (34 наименования), относительно которых осуществляется государственный контроль путем лицензирования: нефть, нефтепродукты, хлопок, продовольствие, химическая продукция, цветные металлы и т. п.

В областях наукоемкого производства начали функционировать завод многослойных электронных плат и предприятие электробытовой техники. С 1992 г. интенсивно развиваются торгово–экономические связи Азербайджана со странами Ближнего и Среднего Востока, прежде всего с Ираном и Турцией. Но по объему товарооборота на первом месте стоят отношения с Россией, а затем с Великобританией и Германией. Прокладка транспортных коммуникаций от нефтегазовых месторождений Каспия в западном направлении делает Южнокавказский регион чрезвычайно привлекательным для Украины. Он также имеет важное значение как рынок сбыта украинской продукции и ее дальнейшей транспортировки на восток. Азербайджан заинтересован в товарах и политической поддержке Украины, в украинском нефтегазовом оборудовании, которое можно было бы получать в обмен на нефтепродукты.

Армения. Для Армении в настоящее время важнейшей задачей является решение проблем, связанных с Карабахским конфликтом, замедлением темпов производства и почти полной экономической блокадой. Не случайно страна возлагает надежды на черноморское экономическое сотрудничество и, кроме укрепления стратегического партнерства с Россией, развивает отношения с Ираном, приобретающим все больший вес в Кавказском и Каспийском регионах.

С начала карабахского конфликта Армения взяла на себя обязательства по предоставлению военной и финансово–экономической помощи самопровозглашенной Нагорно–Карабахской республике. При этом, игнорируя решения международных институтов безопасности, она оказалась в состоянии относительной изоляции, что препятствует ее экономическому развитию, равно как и укреплению сотрудничества и безопасности в регионе в целом. Включение Армении в систему мировой экономики путем участия в масштабных международных экономических и транспортных проектах было приостановлено. На улучшение ситуации не повлияла и некоторая активизация экономического сотрудничества с Ираном, по отношению к которому действуют санкции США, тогда как от своего стратегического партнера — России — Армения отдалена большим расстоянием и не имеет с нею прямых путей сообщения. В поисках выхода из изоляции Ереван значительно расширил спектр дипломатических контактов как в рамках двусторонних отношений с Вашингтоном и Парижем, так и в отношениях с международными европейскими организациями, прежде всего, с Европейским Союзом и Советом Европы. Однако их успех блокируется отсутствием прогресса в деле урегулирования Карабахского конфликта.

Экономика Армении возрождается медленно. Приватизация положительно сказалась на жизни лишь незначительной части населения, в то время как подавляющему большинству приходится бороться с нищетой, усугубляемой экономической блокадой со стороны Азербайджана и Турции. В то же время ситуация в сферах энергоснабжения, обеспечения продовольствием, занятости населения и степени его доверия к правительству в последние годы явно улучшилась. По прогнозам специалистов, темпы экономического роста в стране в ближайшее время будут сохраняться. Этому способствует, кроме прочего, развитие отношений с Западом, прежде всего со США, которые одновременно продолжают прямую экономическую поддержку Азербайджана.

Стремление Армении к проведению активной самостоятельной политики в регионе проявилось в инициативе создания региональной организации в рамках построения системы безопасности в Закавказье с целью мирного урегулирования региональных конфликтов и обеспечения безопасности. В состав такой организации, кроме Армении, могли бы войти Грузия, Азербайджан, а также Россия, Иран и Турция. Предложенный состав участников полностью вписывается в рамки внешнеполитического курса Армении, которая колеблется между желанием сохранить тесное военное сотрудничество с Российской Федерацией и стремлением более активно включиться в западные экономические программы, участие в которых тормозится ввиду откровенной пророссийской политики Армении.

Грузия возлагает значительные надежды на то, что процессы черноморской интеграции повлияют на формирование широкой европейской экономической зоны и будут оказывать содействие созданию атмосферы взаимопонимания, мира и безопасности в регионе. Сегодня Грузия отчасти начинает выходить из того тяжелого экономического и политического кризиса, в котором она оказалась в первые годы независимости. С 1996 г. был остановлен спад производства и наблюдался медленный рост валового внутреннего продукта, что, впрочем, мало отражалось на жизненном уровне основной массы населения, недовольство которого вылилось в «революцию роз» 2004 г., приведшую к власти М. Саакашвили. Перед Грузией сегодня стоят ответственные задачи, основными из которых являются восстановление территориальной целостности, частично решенное после восстановления контроля над Аджарией, решение абхазской и южноосетинской проблем мирным путем, выход из экономического кризиса и создание нормальных условий жизни для рядовых граждан страны. При сохранении напряженности в отношениях с Россией (в связи с ее поддержкой Абхазии и Северной Осетии, а также нежеланием закрыть находящиеся на грузинской земле военные базы) и опоре на поддержку США, ярко продемонстрированную, в частности, в ходе визита Дж. Буша–младшего в Тбилиси в мае 2005 г., страна стремится к развитию взаимовыгодных отношений со странами Черноморского бассейна и укреплению региональной системы сотрудничества и безопасности в рамках ГУАМ, прежде всего (особенно в последнее время) с Украиной. Обе страны, после избрания своих новых президентов, М. Саакашвили и В. Ющенко, откровенно ориентируются на Запад. Однако еще раньше первый президент Грузии Э. Шеварднадзе неоднократно заявлял, что Грузия будет «громко стучать в двери НАТО».

Геополитическое положение Украины и Грузии, их исторические связи, сотрудничество в рамках ГУАМ, зоны Черноморского экономического сотрудничества и СНГ, а также культурно–цивилизационная (на основе глубоких православных традиций и нахождения в составе Российской империи и СССР) близость способствуют укреплению их экономических и политических отношений, побуждают к более широкому сотрудничеству на региональном уровне и в решении международных проблем. Существуют возможности развития отношений в области пищевой промышленности, металлургии, нефтегазового комплекса, транспорта, связи. Активно работает межгосударственная украинско–грузинская комиссия, созданная в августе 1996 г.

По данным социологических опросов, проведенных до «революции роз», в Грузии лишь каждый третий гражданин связывал будущее своей страны с Российской Федерацией, тогда как благосклонное отношение к Украине высказывали две трети опрошенных. Сегодня Грузия выступает важным стратегическим партнером Украины, содействующим продвижению интересов нашего государства не только на Кавказе, но и в более широком Причерноморско–Закавказско–Переднеазиатском контексте. Взгляды руководителей Украины и Грузии на ключевые для этих постсоветских государств проблемы (будущее СНГ, расширение НАТО и Европейского Союза и т. п.) совпадают.

Существует трехстороннее украинско–грузинско–азербайджанское соглашение по созданию транскавказского транспортного коридора, единой транспортной линии для обслуживания пассажиров и грузопотоков, которая свяжет Баку, Тбилиси, Поти, Одессу и Киев. Эта линия станет важным звеном Евро–Азиатского транспортного коридора (проект ТРАСЕКА) между Западной Европой, Центральной Азией и странами Дальнего Востока. В декабре 1996 г. открылась паромная переправа Илличевск (Одесса) — Поти в качестве составного звена Евро–Кавказского транспортного коридора. Чрезвычайно важной для Украины является договоренность с Грузией о транзите каспийских нефти и газа. Высокого уровня развития достигло военное сотрудничество Украины с Грузией.

Конфликты в Кавказском регионе в геополитическом и цивилизационном отношениях (В. О. Маляров, Б. А. Парахонский)

Источником нестабильности на Кавказе являются затяжные, часто имеющие многовековую историю конфликты, мешающие установлению тесного сотрудничества между странами региона и тормозящие их полномасштабное участие в международных структурах, а также создающие большие затруднения в деле развития региональных политических и экономических инфраструктур.

В конфликтах на территории Закавказья (Нагорный Карабах, Абхазия, Северная Осетия) задействованной остается Россия. Политика последней здесь имеет двойственный характер и подчинена стратегической цели — удержать свое присутствие в регионе и (в перспективе) восстановить над ним свой контроль. Подобное имеет место и в других точках постсоветского пространства (Приднестровье, Таджикистан, Крым).

Грузино–абхазский конфликт имеет особое значение в контексте политической ситуации в Закавказье. Как отмечают грузинские политики, первоочередной и стратегически важной проблемой для Грузии является восстановление целостности государства и проблема беженцев. Военное поражение в Абхазии нанесло ощутимый удар по грузинской национальной гордости, что стало причиной обостренного отношения к абхазской проблеме. Грузинская сторона прилагает немалые усилия для восстановления контроля над территорией Абхазии, привлекая к тому как государства СНГ, так и мировое сообщество.

Внешние связи Грузии, ее позиция на международной арене в значительной степени зависят от стабильности и обеспечения единства страны. В то же время ситуация в Абхазии и вокруг нее яляется не только проблемой Грузии. Как источник нестабильности во всем Кавказском регионе она задевает интересы многих этнических и политических групп. В конфликт, кроме Грузии и Абхазии, в большей или меньшей степени вовлечена Россия с ее автономными республиками Северного Кавказа.

Абхазцы продолжительное время были тесно связаны с грузинами. Имея довольно условную (в советские времена) автономию, они, в то же время, сохранили национальную идентичность и в значительной мере «национализировали» местные властные структуры. Большинство ключевых должностей в администрации автономии занимали именно этнические абхазцы.

Для формирования местной власти был характерен, кроме принципа партийности, неприкрытый протекционизм. Это привело к образованию крепкого прокоммунистического аппарата, который еще со времен правления президента З. Гамсахурдия всячески проявлял свою нелояльность по отношению к Грузии. В то время, как большинство грузин стремились к независимости, абхазское руководство, опираясь на поддержку коммунистов бывшего Советского Союза, наладило контакты с представителями вооруженных сил Российской Федерации, вмешательство которой решило конфликт в пользу Абхазии. Невзвешенная национальная политика правительства З. Гамсахурдия привела к взрыву национализма в Абхазии.

Противостояние усугублялось заявлениями и действиями как грузинских правых радикалов, так и абхазских лидеров. Особую остроту оно приобрело с введением грузинских войск в Абхазию. Это послужило причиной цепной реакции регионального масштаба и привело к вооруженной конфронтации. Позиция России стала важным фактором развертывания конфликта. В то время, как Грузия отказывалась вступить в военно–политические структуры СНГ, Абхазия всячески проявляла свою лояльность к России. Поэтому Москва проводила политику сближения с последней. После падения режима З. Гамсахурдии новый лидер Грузии Э. Шеварднадзе, пытаясь спасти страну от гражданской войны, начал прямые переговоры с отделившейся автономией, но пресечь конфликт, в котором уже были задействованы крупные военные силы, не удалось.

Ведущая роль в решении абхазского конфликта принадлежит России, однако в последнее время в отношениях Тбилиси и Москвы заметно нарастала напряженнность. С одной стороны, Тбилиси заинтересован в надежных грузино–российских отношениях, но с другой — в ограничении присутствия и влияния России в регионе. Это поддерживается США, но приводит к стагнации отношений между двумя странами и заставляет Россию более жестко отстаивать собственные интересы. А это, особенно с приходом к власти М. Саакашвили, чревато дальнейшим усилением напряженности.

В последние годы Россия все больше теряет свое влияние в регионе, что связано и с обострением ситуации на Северном Кавказе, автономии которого проводят все более самостоятельную политику на фоне не прекращающегося чеченского сопротивления, становящегося все более исламистским. Оно разворачивается на фоне постоянных этнических конфликтов, угрожающих всему региону, но, прежде всего, целостности Российской Федерации. Это усугубляется тем, что грузинское руководство решительно ставит вопрос о выводе с территории страны всех российских войск и возможном ее выходе из СНГ. При этом оно возлагает надежды на двусторонние отношения со странами Содружества, среди которых Украина представляет для Грузии главный интерес, в первую очередь, в политической сфере.

Несмотря на достигнутую при посредничестве России договоренность между Сухуми и Тбилиси о недопустимости применения силы, опасность возобновления вооруженной конфронтации между грузинской и абхазской сторонами не только сохраняется, но с избранием на президентский пост М. Саакашвили значительно возрастает. Поскольку позиции сторон остаются непримиримыми, реальных возможностей решить конфликт путем переговоров пока что нет.

Отсутствие конструктивных и энергичных политических шагов со стороны России приводит к возрастанию роли северокавказских республик в регионе, которые, в случае ослабления над ними контроля со стороны Москвы, со временем могут образовать стойкий политический союз с Абхазией. Его возникновению благоприятствуют их цивилизационная (на мусульманской основе) и культурно–историческая, а зачастую и этноязыковая близость. Промедление с решением абхазской проблемы свидетельствует об ошибочности политики Москвы в регионе и может послужить одной из причин усиления отчуждения не только Грузии, но и северокавказских республик (за исключением, разве что, Северной Осетии) от России.

Однако Россия стремится продолжить мандат своих миротворческих сил в Абхазии с целью сохранения рычага давления на Грузию и не допустить возрастание роли северокавказских республик. В случае введения в Абхазию международных миротворческих сил, РФ будет стремиться компенсировать потерю своего военного присутствия в этой республике за счет его увеличения на Северном Кавказе. Последний вариант развития событий крайне опасен, поскольку нарушит баланс сил в регионе и повысит вероятность возникновения на Кавказе новых широкомасштабных конфликтов.

Напряженность в Абхазии, как и в зоне других этноконфликтов на территории Грузии, затрагивает национальные интересы Украины, поскольку сегодня Грузия — наиболее перспективный партнер Украины в Закавказье. По территории Грузии проходят стратегически важные для Украины транспортно–энергетические коммуникации. На сегодня Киев не имеет достаточных рычагов политического влияния на конфликтующие стороны. Грузия неоднократно обращалась к Украине с просьбой о введении в зону конфликта украинских миротворческих контингентов, что возможно лишь при наличии соответствующего мандата ООН или ОБСЕ Сознавая значение миротворческой деятельности ООН в Грузии, Украина неоднократно заявляла о готовности активизировать свою роль в усилиях этой организации, направленных на достижение всеохватывающего политического урегулирования грузино–абхазского конфликта. Однако влияние России в Совете Безопасности ООН делает такой поворот событий маловероятным.

Нагорный Карабах. Если грузино–абхазский конфликт имеет прежде всего этнополитическую природу при второстепенной роли цивилизационного фактора (грузины в полной мере, а абхазцы частично причастны к православной традиции, при том, что часть последних, как и основная масса коренного населения Северного Кавказа, исповедует ислам), то карабахский, кроме национально–территориального имеет и цивилизационно–конфессиональную основу. Если армяне представляют восточнохристианскую цивилизационную традицию, то азербайджанцы — мусульманскую. Масштабы конфликта, в который вовлечены фактически поддерживаемые Россией и непосредственно Арменией армяне Карабаха, с одной стороны, и Азербайджан, с другой, выходят далеко за пределы Южного Кавказа.

Геополитическое значение Карабахской проблемы в последнее время значительно возросло в связи с открытием новых значительных залежей углеводородного топлива в Каспийском регионе и перспективами строительства стратегических транспортных магистралей, непосредственно приближенных к зоне конфликта. Украина как потенциальный потребитель и страна — транзитор каспийских энергоресурсов жизненно заинтересована в своем включении в региональные программы развития оптимальных маршрутов для транспортировки ресурсов за пределы региона.

Нагорный Карабах провозгласил независимость в 1991 г. в соответствии с результатами проведенного там референдума, что, однако, не было признано руководством Азербайджана. В результате вооруженного конфликта, продолжавшегося на территории Карабаха и близлежащих районов в течение трех лет, Азербайджан потерял приблизительно 20% территории (сам Нагорный Карабах и семь близлежащих к нему районов — Лачин, Келбаджар, Агдам, Физули, Джебраиль, Губадли и Зангилан). Более 300 тыс. азербайджанцев были изгнаны из мест постоянного жительства. В мае 1994 г., с согласия конфликтующих сторон при посредничестве России было заключено соглашение о прекращении боевых действий. Начавшиеся летом 1997 г. переговоры при посредничестве Минской группы ОБСЕ (РФ, США и Франция) положительных результатов не дали, а с приходом к власти в Армении экс–президента Нагорно–Карабахской республики Р. Кочаряна вообще зашли в тупик.

Азербайджан опирается на стратегическую поддержку со стороны Турции, члена НАТО и ключевого, наряду с Израилем, союзника США на Ближнем Востоке. Он в целом придерживается позиции сохранения территориальной целостности страны в границах 1988 г., но не против предоставления Нагорному Карабаху широких прав автономии. В то же время продолжительная антиармянская политика, которая проводилась официальным Баку, создала ситуацию, при которой отделившаяся бывшая автономная область психологически не готова ни на какие уступки.

Российская Федерация остается традиционным партнером Армении. В Армении (в ее 4‑й армии) расквартировано не менее 20 тыс. российских военнослужащих. Со стороны РФ предоставляется значительная военно–техническая помощь Армении. Вопрос Нагорного Карабаха для РФ приобретает важное региональное значение, поскольку непосредственно касается будущего армяно–русских отношений и перспектив усиления влияния Москвы на Кавказе. Однако, в силу своей традиционной, имеющей глубокие цивилизационно–исторические корни, поддержке армянской стороны, Россия не может оказывать одинаковое влияние на Ереван и Баку. При этом США имеют определенные политические преимущества в Закавказье (по сравнению с РФ), обусловленные большей степенью их экономического влияния. Экономическими интересами объясняется активная роль Вашингтона в переговорном процессе относительно урегулирования карабахского конфликта.

Украина стоит на позиции сохранения территориальной целостности Азербайджана, что сказывается на ее отношениях с Арменией и РФ в вопросе о Нагорном Карабахе. Однако она настаивает и на соблюдении прав этнических меньшинств в Азербайджане, в частности — армянской в границах Нагорно–Карабахской автономии, статус которой может определиться по согласию всех сторон конфликта. На международном уровне Азербайджан в целом может рассчитывать на дипломатическую поддержку Украины в деле восстановления его территориальной целостности.

Северный Кавказ. Анализ событий в регионе показывает, что вопрос Северного Кавказа начинает выходить за пределы сугубо российской внутриполитической проблемы и постепенно приобретает более широкое измерение. Остается достаточно реальной угроза распространения северокавказского конфликта на соседние территории как в Центральной Азии, так и на другие мусульманские регионы России. Кризис в регионе Северного Кавказа в значительной степени является следствием непродуманной политики федерального центра как в годы правления Б. Н. Ельцина, так и после прихода к власти В. В. Путина. Стабилизировать ситуацию исключительно военными методами едва ли удастся. Затягивание кризиса может спровоцировать возрастание сил, которые могут быть втянуты в конфликт, что неминуемо приведет к ослаблению влияния России в регионе.

Опасной тенденцией является то, что разные политические силы РФ склонны преимущественно к силовому варианту решения конфликта, что, к сожалению, находит также широкую поддержку со стороны русской общественности. Последнее в значительной степени определяется фактическим запретом в России на «нерецензированную» информацию о кавказских событиях, прежде всего о войне в Чечне. Кроме того, в течение последних лет как в РФ, как и в США, довольно активно навязывается тезис о возрастании исламской угрозы, наиболее опасным центром которой называется Чечня, где действуют международные исламистские террористические организации. С 2000 г. проблема Северного Кавказа начала рассматриваться правительством В. В. Путина уже не только в качестве локальной внутрироссийской проблемы, а более широко (как вопрос обеспечения национальной безопасности РФ). Акцент на последнем многократно усилился после событий в Нью–Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 г., ставших поводом для провозглашения Дж. Бушем–младшим тотальной борьбы с международным терроризмом в глобальном масштабе с участием в ней многих стран, в том числе и России.

Однако безрезультатные попытки России урегулировать северокавказскую проблему (Абхазия, Чечня, ситуация в Дагестане, Северной Осетии, Ингушетии) свидетельствуют, кроме прочего, о ее неспособности четко сформулировать свою политику относительно Кавказского региона.

Сдержанную позицию США в чеченском вопросе поддерживает Евросоюз и прочие влиятельные международные организации. В принятой странами ЕС декларации по Чечне содержится, с одной стороны, признание имеющей место на ее территории войны внутренним делом России, а с другой, — призыв к соблюдению там прав человека. Отсутствие угроз применения санкций в заключительных документах обусловлено пониманием сложности внутриполитической ситуации в России и объективной невозможности остановить сейчас военные действия, поскольку это может вызвать глубокий внутриполитический кризис, чреватый дестабилизацией страны. В политических кругах России, даже среди немногих сторонников политического варианта решения чеченского вопроса, никто не говорит о возможности проведения переговоров с А. Масхадовым, а после его гибели эта тема автоматически вовсе отпала. В результате, конфликт в Чечне остается неурегулированным, а само чеченское сопротивление все более исламизируется.

Как видим, многочисленные конфликты на Кавказе имеют под собой различные основания. Цивилизационно–конфессиональное деление его народов не всегда, как, например, в случае противостояния православных Грузии и России, играет ключевую роль. Однако в большинстве случаев этноконфликты оказываются наиболее затяжными и кровопролитными, если, как в Карабахе или Чечне, этнополитическая конфронтация соответствует цивилизационно–религиозному размежеванию.

Турция как зона цивилизационного взаимодействия (Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Как уже отмечалось выше, территория современной Турции — Анатолия или Малая Азия, как ее называли в древности, относится к одному из древнейших центров перехода к земледельческому хозяйству и формирования собственной (хоть и при заметном влиянии со стороны Месопотамии) цивилизации. Во II–I тыс. до н. э. здесь существовали могущественные Хеттское, Фригийское и Лидийское царства. Малая Азия входила в состав Персидской империи Ахеменидов и державы Александра Македонского, на ее территории образовывались различные эллинистические царства. К началу новой эры она уже находилась под властью Римской империи, однако эллинистическая культура и греческий язык продолжали доминировать. Ко времени утверждения христианства местное население, не считая армян, было уже почти полностью грекоязычным и считало себя «ромеями» («римлянами»), то есть гражданами Позднеримской, а с 395 г. Восточно–Римской (Византийской) империи.

До последней трети XI в. Анатолия была сердцевиной Византийско–Восточнохристианской цивилизации, а область Черноморских проливов с Константинополем — бесспорным политическим, экономическим и религиознокультурным ее центром. Однако удары завоевавших большую часть Малой Азии турок–сельджуков с востока и захвативших в 1204 г. Константинополь крестоносцев с запада определили статус Малой Азии в конце XI — начале XIV вв. в виде зоны стыка местной Византийско–Восточнохристианской цивилизации с наслоившимися на нее Мусульманской и Западнохристианской.

Стремительное усиление и расширение Османской империи, особенно после захвата турками Константинополя в 1453 г., утвердило в Анатолии и в области проливов мусульманское преобладание. В то же время, при полной исламизации и тюркизации Центральной Анатолии, в приморских городах Малой Азии, в особенности в бассейне Эгейского и Черного морей, прежде всего в самом Константинополе–Стамбуле, а также на Армянском нагорье и в Киликии, Восточнохристианская цивилизация была явственно представлена еще в течение многих следующих веков. Ее носителями были, прежде всего, греки, составляющие значительную часть населения Стамбула и по сей день, а также армяне, большая часть которых на территории Османской империи была уничтожена в ходе массовых депортаций в 1915 г.

Западнохристианская цивилизация с середины XIII в. в течение трех веков неизменно теряла в Анатолии, на Балканах и в Среднем Подунавье свои позиции под давлением Османской империи, раскинувшейся во 2‑й пол. XVI в. от Марокко и Египта в Африке, Венгрии и Молдовы в Европе до Каспия, Ирака и Йемена в Азии. Однако после поражения под Веной в 1683 г. в течение следующего столетия (1783 — присоединение Крымского ханства к России) империя существенно ослабевает и в XIX в., ощущая свое отставание от передовых стран Европы и России, все более оказывается под влиянием Англии и, частично, Франции, а с конца названного века — Германской империи. Во внутренних областях Малой Азии западные веяния практически не ощущались, однако были вполне очевидны в Стамбуле и крупных приморских городах.

По европейскому образцу была реорганизована армия, открывались учебные заведения европейского типа. В 1839 г. молодое поколение патриотически настроенных офицеров и служащих, ориентировавшихся на западные образцы, основало движение за реформы Тазимат. Кульминацией его успехов стало принятие в 1876 г. конституции, которая, однако, уже через два года была отменена султаном Абдул–Хамидом II, пытавшимся по-своему реформировать экономику страны. Впрочем, проводившиеся султаном преобразования лишь усилили зависимость страны от европейских держав, что привело к власти в 1909 г. светски, националистически и пантюркистски настроенных «младотурок». В канун Первой мировой войны их сменили исламистские консерваторы, придерживавшиеся идеологии тюркского национализма. Последняя стала консолидирующей идейной платформой в борьбе турок под руководством Кемаля–паши (с 1934 г. К. Ататюрка) против сил Антанты, приведшей к образованию международно признанной в 1923 г. светской Турецкой республики.

С этих пор в течение ряда десятилетий Турция демонстрирует успешный опыт модернизации восточного общества по западному образцу при сохранении важной политической роли армии как гаранта движения по определенному Ататюрком пути модернизации. Тем не менее, европейцам сложно воспринимать Турцию как часть Европы и потому они не спешат принимать ее в Европейский Союз, хотя в начале 2005, после более чем 40 лет отсрочки, вынуждены были начать с этой страной переговоры о ее вступлении в ЕС. Продолжительность и результат переговоров сегодня предугадать трудно. Включение же Турции в НАТО стало возможным в особых условиях «холодной войны» под давлением на союзников по альянсу со стороны США, ввиду необходимости обеспечить юго–восточный фланг Североатлантического блока, а также важнейшего стратегического значения проливов. Но продолжительная конфронтация с Грецией, неразрешенность кипрской проблемы, особая позиция Турции в Боснийском конфликте, ее дискриминационная и репрессивная политика относительно курдов — все это не способствует продвижению Турции в ЕС. (Вместе с тем, рабочие турецкого и курдского происхождения прочно обосновались в ряде западноевропейских государств, прежде всего в Германии.)

Экономику Турции называют смешанной. Современная индустрия и коммерческие структуры сосуществуют здесь с индивидуально–семейным сельскохозяйственным и ремесленным производствами. В послевоенный период происходит интеграция в европейскую экономическую систему. Долговременная непродуманная финансово–кредитная политика, в результате которой был подорван бюджет страны и значительно возрос государственный долг, в 1994 г. привела к кризису. Правительство разработало и ввело в действие ряд мероприятий по стабилизации финансово–кредитной системы, что позволило получить масштабный займ МВФ. После выборов в декабре 1995 г. новое правоцентристское правительство осуществило ряд жестких экономических мер, что содействовало росту влияния внутренней оппозиции, включая исламистскую. Проведение реформ предполагалось также таможенным соглашением Турции с ЕС, вступившим в действие с 1 января 1996 г., вследствие чего немало отраслей турецкой промышленности оказались не конкурентоспособными.

Турция имеет достаточно развитую систему демократических институтов общественной мысли. Действуют и в значительной мере влияют на политику правительства многочисленные неправительственные организации, общественные ассоциации, пресса, профсоюзы. Конституция определяет Турцию как светское государство, в котором действует принцип свободы вероисповеданий.

С исчезновением коммунистической угрозы с Севера Анкара все активнее выступает региональной силой, оказывающей заметное влияние на соседние и даже не граничащие с ней тюркские страны. В качестве главного направления Турция — член НАТО сохраняет прозападную политику, ориентированную на интеграцию в ЕС. Однако после распада СССР большое значение для нее приобретает политика на Востоке, особенно в странах Кавказа и Центральной Азии. Ранее советское господство в Центральной Азии и в Закавказье препятствовало реализации вызревших еще в османское время турецких амбиций в этих регионах, тогда как турецкий альянс с Израилем и Вашингтоном с времен «холодной войны» омрачал отношения с исламско–арабским Ближним Востоком[839].

Турция традиционно выполняет функцию юго–восточного фланга НАТО и всегда служила опорой стратегии США в регионе. Вследствие этого сформировалась и определенная политическая обособленность Турции на Ближнем и Среднем Востоке. Бывший премьер–министр Турции Т. Озал возобновил использование идеологии пантюркизма для обеспечения экономической и политической экспансии страны в Центральной Азии и на Южном Кавказе.

Турция входит в Черноморский консорциум, Союз тюркских государств, Организацию экономического сотрудничества, что содействует повышению ее регионального статуса. Турецкое влияние на Балканах, в Закавказье и Центральноазиатском регионе быстро возрастает. Образованные здесь новые независимые государства, в первую очередь Азербайджан, стремясь укрепить собственный суверенитет, расширяя внешние связи, стараются сбалансировать отношения с Россией и другими силами за счет развития партнерских отношений с Турцией. С 1991 г. Т. Озал, а позднее С. Демирель нанесли ряд визитов в образованные после распада СССР и СФРЮ государства и подписали многочисленные соглашения, касающиеся политического, культурного и экономического сотрудничества, а также оказания военной помощи.

Развитие отношений между Турцией и молодыми тюркоязычными государствами (Азербайджаном, Узбекистаном, Туркменистаном, Казахстаном, Киргизией) как на двусторонней, так и на многосторонней основе, содействовало формированию новых схем международных отношений на Кавказе и в Центральной Азии, особенно в связи с разработками месторождений каспийской нефти и газа, на чем все больше сосредотачивается внимание ведущих стран мира.

Активизация в целом поддерживаемой США такой турецкой политики встречает сопротивление России, стремящейся ограничить пантюркистские амбиции Анкары. Эта позиция российского правительства прослеживалась при формировании Конвенции курдских организаций СНГ в Москве (октябрь, 1994 г.), на которой 80 делегатов представляли 35 курдских организаций республик бывшего СССР. Две военные кампании в Чечне, при нескрываемых симпатиях турок к силам и лидерам чеченского сопротивления, также не содействовали улучшению турецко–российских отношений.

Новообразованные постсоветские государства, в свою очередь, стараются диверсифицировать свои внешнеполитические ориентации путем развития близких отношений с Турцией, обеспечивая тем самым свои национальные интересы. С другой стороны (учитывая интересы РФ) шаги Турции в сторону южных соседей России были довольно сдержанными и имели в целом, как можно думать, скорее разведывательный характер, чем последовательную стратегическую политику.

Анкара имеет многочисленные проблемы в развитии взаимоотношений с арабами и их соседями. Поскольку Турция связана с интересами США, ее политическое поведение в арабо–израильском конфликте всегда было доброжелательным по отношению к Израилю. В 60–70‑е гг. страна, осуждая советскую угрозу, выступала с позиций НАТО и Запада в целом, тогда как арабы в качестве союзника рассматривали СССР. Союз с Вашингтоном мешал Анкаре надлежащим образом развивать сотрудничество даже с ближайшими восточными соседями — Сирией и Ираком.

Рост исламского фундаментализма, под влиянием успеха Иранской революции 1979 г., ирано–иракский конфликт, наметившийся арабо–израильский мирный процесс оказывали содействие улучшению турецко–арабских отношений и создали почву для пересмотра Т. Озалой позиции своей страны относительно арабских стран. Турция не может отказаться от удобных для нее рынков арабского мира. С 1983 г. свыше 150 тыс. турок работали на Арабском Востоке. Ливия, Саудовская Аравия и Ирак подписали многочисленные контракты с турецкими компаниями. Одной из причин коррекции ориентаций Анкары было разочарование части политической элиты в возможности обретения Турцией статуса члена ЕС, которого она добивается уже больше 30 лет.

В 1993 г. Анкара начала процесс улучшения отношений с Багдадом, что было обусловлено общностью интересов относительно курдской проблемы и возможностью бартера иракской нефти на товары из Турции. Но в войне против Ирака США и их союзников в 2003 г. она, несмотря на массовые протесты внутри страны, предоставила последним военно–воздушные базы на своей территории, хотя и не осмелилась послать в Ирак свой военный контингент.

В связи с острым недостатком воды в арабских странах и Израиле Т. Озал предложил провести два водопровода в Сирию, Ирак и Израиль, а также в Иран и в район Персидского залива[840]. В начале 1990‑х гг. Турция начала реализовывать Южноанатолийский проект (GAP — Guney Dogu Anadolu Projesi), направленный на развитие сельскохозяйственного производства и повышение экономической активности региона. Воплощение в жизнь GAP имело скрытой целью обеспечить экономический контроль Анкары над долинами Тигра и Евфрата, что вызвало обеспокоенность Ирака и Сирии. Но, тем не менее, «мирная водная инициатива» Т. Озала способствовала улучшению отношений между Анкарой и рядом других арабских стран[841].

Структурная перестройка экономики Турции, экспортная ориентация промышленности и сельского хозяйства, политика поощрения иностранных инвестиций способствовали рационализации и динамике экспортно–импортной активности. Расширилось производство и экспорт промышленных товаров многих отрастей, в частности, пищевой, текстильной, обувной, химической, металлургической, машиностроения и т. п. Структуру экспорта формируют: сельскохозяйственное сырье и изделия из него, нефтепродукты, химикаты, минеральные удобрения, резина, ластик, обувь, изделия из кожи, продукция деревообрабатывающей промышленности, текстиль, готовая одежда, стекло, керамика, кирпич, черные и цветные металлы, метизы, продукция машиностроения, транспортные средства и т. п.

Для Украины развитие отношений с Турецкой Республикой является одним из основных приоритетов ее политики на юге. В свое время Турция признала Украинскую Народную Республику (12 января 1918 г.). Между обеими странами были установлены дипломатические отношения. На заре советской власти первым соглашением между УССР и Турцией была Конвенция о репатриации турецких военнопленных и интернированных, которое подписал Ю. Коцюбинский и посол Анкары Ал Фуад–паша. А уже 2 января 1921 г. в Анкаре подписывается широкомасштабный Договор о дружбе и братстве между Украиной и Турцией.

С провозглашением СССР внешнеполитические функции Украины берет на себя центральное правительство в Москве, а связи между Украиной и Турцией имеют большей частью экономический и культурный характер. 1 января 1944 г. Верховный Совет СССР принял закон о предоставлении союзным республикам некоторых полномочий в области внешней политики, что было закреплено Конституцией Украины, однако характер отношений в целом не изменился.

С обретением Украиной независимости в конце 1991 г. Турция признает ее как государство и 2 февраля 1992 г. устанавливает с нею дипломатические отношения. Во все последующие годы между Киевом и Анкарой не возникало никаких недоразумений. В поисках решения вопросов безопасности и стабильности Черноморского региона интересы Турции и Украины во многом совпадают. Усилия обеих стран направляются на решение проблем военной и экологической безопасности в регионе Черного моря.

В Украине не осталась незамеченной последовательная позиция Турции в вопросе сохранения территориальной целостности Украины и незыблемости существующих границ. Украина со своей стороны также считает недопустимыми территориальные претензии к Турции и, в отличие от России, осуждает курдский сепаратизм, полагая, что соответствующая проблема является внутренним делом самой Турции и должна решаться в соответствии с нормами международного права. Ощутимо возрастает товарооборот между обеими странами. Украина экспортирует в Турцию в основном сырье и полуфабрикаты (продукция органической и неорганической химии, сталь, прокат, железо, чугун, метизы и т. п.). Импортирует же продукты питания, цитрусовые, одежду, текстиль и пр. Преобладает продукция сельского хозяйства, пищевой и легкой промышленности. Значительных масштабов в 1990‑е гг. приобрела «челночная» торговля, представленная преимущественно товарами широкого потребления. В Украине насчитываются десятки представительств турецких фирм, значительная часть которых задействована в разнообразных строительных проектах. Турецкие предприниматели особенно интересуются южными, промышленно развитыми регионами Украины и Крымом.

В мае 1994 г. в ходе визита в Украину президента Турции С. Демиреля сторонами был подписан протокол о строительстве нефтепровода, который соединит терминал Джейхан с портом Самсун на черноморском побережье Турции. Его проект разработан Украинским институтом транспорта нефти, а строительство должна была выполнять украинская компания «Укрзакордоннафтогазбуд» и турецкая «Боташ». Как соучредитель–инвестор акционерного общества, которое сооружает нефтепровод, Украина экономически заинтересована в возможной транспортировке нефти из Ближнего Востока по территории Турции. С Самсуна нефть танкерами могла бы переправляться к Одесскому нефтетерминалу. 18 июня 1997 г. в Анкаре подписано межправительственное соглашение об участии Украины в строительстве нефтетранспортной системы Джейхан–Самсун[842]. Однако при ратификации соглашения в Украинском парламенте был снят пункт о гарантиях наполнения нефтепровода со стороны Украины, что привело к фактическому провалу проекта.

На сегодняшний день интенсивность развития отношений Турции и Украины, в особенности в политической, военно–политической и культурной сферах, еще явно не отвечает возможностям и потребностям обеих сторон. Оба государства следует рассматривать в перспективе как звенья единого коммуникационного «коридора» по оси «Север — Юг». В их национальных интересах преобразовать Черноморский регион в зону мира, безопасности и сотрудничества. Украина ищет взаимоприемлемых и взаимовыгодных решений путем согласования национальных интересов стран региона. Исходя из этого, Украине и Турции целесообразно объединить усилия и работать над вопросом формирования в Черноморском регионе зоны стабильности и сотрудничества на основе его демилитаризации. Реализация этой идеи даст возможность установить в бассейне Черного моря режим доверия и взаимопонимания между странами, что особенно важно на фоне обострения противоречий в соседних регионах Балкан, Кавказа и Ближнего Востока.

Турция между Западом и Востоком (Н. Н. Ксендзык)

Современный этап развития международных отношений характеризуется не только тесным взаимодействием многих составляющих современной цивилизации, но и чрезвычайной неравномерностью их развития. Несмотря на общую декларацию высоких гуманистических идеалов и неоднократные призывы к гармонизации межгосударственных отношений, несомненным остается тот факт, что субъекты этих отношений по-разному относятся к направленности и содержанию глобальных преобразований, опираясь на собственные культурно–цивилизационные принципы и исходя из собственных экономических задач. Поэтому неотъемлемой чертой нашего времени является жесткая борьба государств за максимально высокое и стабильное место в мировой системе, сопровождающаяся перегруппировкой сил и интересов, пересмотром концепций национальной безопасности, перестройкой национальных экономик, поиском новых путей и партнеров в интеграционных процессах.

В условиях краха биполярной международной системы, выбора между глобальными и национально–государственными приоритетами, с одной стороны, и обострения противоборства двух цивилизационных, культурно–исторических систем, а именно «атлантической» (западной) и «исламской» (восточной), с другой, — значение Турции как игрока на мировой политической арене качественно возрастает. Объясняется это целым рядом факторов. Прежде всего, следует отметить, что экономический подъем страны начался еще при условии биполярности мира. К концу XX в. турецкое государство уже стало одним из ведущих государств ближневосточного региона и рассчитывало на то, чтобы играть роль в формировании общего экономического и политического климата на Ближнем и Среднем Востоке.

В отличие от многих соседей по региону политическая система Турции достаточно стабильна и страна в целом (даже при нерешенной курдской проблеме) развивается по пути демократии. Об этом свидетельствовали и состояние турецкого общества, и развитие политической системы страны, и программные документы большинства ведущих политических партий. Кроме этого, после 1980 г. военные, не вмешиваясь во внутреннее развитие страны, сохраняли свое влияние в обществе и выполняли роль гаранта не только Конституции, но и главных принципов и завещаний К. Ататюрка, основателя республики.

Как отмечают некоторые турецкие обозреватели, Турция — это страна, корни которой находятся в Азии, а ветви — в Европе. На рубеже тысячелетий особенно выразительно проявилась роль Турции как страны, соединяющей западную и восточную цивилизации, которая сегодня является единственным светским государством, где 90% населения исповедует ислам, но принцип лаицизма закреплен в статье 2 Конституции 1982 г.[843] Образование независимых среднеазиатских республик предоставляло Турции возможность играть возрастающую роль не только в формировании нового политического климата в регионе Центральной и Средней Азии, но и (учитывая их исторические корни) существенно влиять на само развитие этих республик. Однако в этом деле Турция изначально имела серьезных конкурентов в лице Ирана и Пакистана, которые также не скрывали желания выступить в роли «старшего брата» по отношению к молодым постсоветским мусульманским странам.

Таким образом, перед политической элитой Турции вырисовывались следующие приоритеты во внешней политике. Бесспорным и безальтернативным остается традиционный союз с Соединенными Штатами, который приобретал некоторые новые черты. Запад в новой исторической ситуации заинтересован в сотрудничестве с Турцией потому, что страна, оставаясь его союзником в Центральной Азии и на Ближнем Востоке, противостоит фундаменталистскому Ирану и сотрудничает, в том числе в военном отношении, с Израилем. Но наиболее актуальным и острым для современного турецкого общества стал вопрос о вступлении Турции в Европейский Союз. При этом к рубежу столетий страна старалась играть самостоятельную роль лидера в созданной по ее инициативе зоны Черноморского экономического сотрудничества. И, наконец, после краха СССР по-новому стал рассматриваться азиатский вектор внешней политики, направленный, в первую очередь, на усиление роли Турции в Кавказском регионе и на вовлечение в орбиту ее влияния новых мусульманских государств Средней Азии.

Подобная многовекторность внешней политики Турции обуславливалась как интеграционными процессами в мире в целом и в регионе в частности, так и ее уникальным географическим положением на стыке Европы и Азии. Это сочеталось с усилиями политической элиты преодолеть «второсортность» страны в решении многих проблем современности, выйти из тени своего многолетнего стратегического партнера — США, стать самостоятельным игроком, насколько это позволяли ее реальные возможности. Следует подчеркнуть, что при решении поставленных задач для всех, без исключения, политических партий Турции в первом ряду стоят национальные интересы государства. Они были и остаются главным критерием при принятии ответственных решений.

Стратегический курс страны на европеизацию обозначился со времени образования республики в 1920‑х гг., о чем неоднократно заявлял К. Ататюрк. Хотя стратегическим партнером Запада турецкое государство стало только после Второй мировой войны — со вступлением в Североатлантический альянс, с созданием наибольшей в Европе (не считая бывшего СССР и современной России) армии как форпоста на южных границах НАТО. Все это надолго закрепило за Турцией статус одного из важнейших стратегических партнеров США, дававший стране финансовые преимущества. Подписание же в Анкаре 12 сентября 1963 г. Договора об ассоциации с «Общим рынком» положило начало структурированному процессу движения Турции к интеграции с ведущими европейскими государствами. Сам же договор стал базовым документом турецко–европейского сотрудничества.

Турция рассчитывала, прежде всего, на получение экономических преимуществ: разнообразные таможенные льготы, финансовую помощь в рамках ассоциации, более открытый доступ рабочей силы и капиталов на рынки западноевропейских стран[844]. Это был период довольно успешной реализации программ интеграции. Самым большим достижением можно считать установление между Турцией и ЕС режима таможенного союза в торговле промышленными товарами. Соответствующее соглашение было подписано 6 марта 1995 г. и вступило в силу с 1 января 1996 г. Предполагалось устранение любых таможенных пошлин и торговых барьеров, а также приведение турецкого экономического законодательства в соответствие с законодательством, действующим в рамках ЕС.

Таким образом, Турция, еще не являясь членом ЕС, вошла в одну из его структур — Таможенный союз. Это событие имело огромное значение для страны. Во‑первых, достижение таможенного союза с ЕС стало важным этапом на пути к перспективному полноправному членству в Евросоюзе. Во‑вторых, с переходом в режим таможенного союза с ЕС кардинально изменились условия функционирования экономики страны, которая с этого момента уже не была защищена протекционистскими барьерами.

Подписание соглашения о таможенном союзе еще раз продемонстрировало заинтересованность европейцев в развитии отношений с Турцией, прежде всего ради сохранения ею в целом прозападной ориентации. Соглашение с новой силой подняло вопрос о дальнейшем развитии турецко–европейского сотрудничества и о перспективах ее вхождения в ЕС. Следует подчеркнуть, что Турция сегодня — единое из государств, с которым Европейский Союз имеет соглашение об ассоциации и которое образует с ЕС таможенный союз. Сказанное лишний раз подтверждает особый цивилизационный, геоэкономический и геополитический статус этой страны.

Особенно острый характер отношения Турции с ЕС приобрели в конце 1997 г. в связи с планами Евросоюза о начале переговорного процесса о полноправном членстве с Польшей, Чешской Республикой, Венгрией, Словенией, Эстонией и Кипром. В Анкаре довольно болезненно восприняли то обстоятельство, что ни в этом, ни в перспективном списке кандидатов на вступление в ЕС Турция вообще не фигурировала. По сравнению с европейскими странами–кандидатами перед Турцией стояло намного больше нерешенных проблем, относящихся, прежде всего, к соблюдению прав человека и основных демократических свобод. Экономические требования к вступлению в ЕС предусматривают введение механизма свободной рыночной экономики и принципов законности, которые призваны обеспечить равные прозрачные условия для экономической деятельности всех субъектов рынка. Они предполагают структурные трансформации в сфере финансов, сельского хозяйства, энергетики, транспорта, связи, рыболовства, а также реформирование системы судопроизводства, принятие законов о конкуренции и защите интеллектуальной и промышленной собственности.

В 1996–1997 гг. Турция получила в форме грантов помощь от ЕС в размере 367 млн евро, однако после саммита ЕС в Люксембурге в декабре 1997 г. отношения Турции и Евросоюза заметно остыли. Дело в том, что ЕС не разработал четкой и приемлемой для Анкары концепции своих отношений с Турцией. В турецко–европейских отношениях возникла неопределенность по поводу путей выхода из сложившейся патовой ситуации. Лишь в декабре 1999 г. на саммите Евросоюза в Хельсинки страна, в конце концов, официально была включена в список претендентов на членство в ЕС. В связи с этим тогдашний министр иностранных дел Турции, а ныне генеральный председатель Партии новой Турции И. Джем, в одном из своих интервью подчеркивал: «...вопрос о том, будет ли Турция принята в члены Евросоюза или нет, закрыт для обсуждения: есть решение о том, что Турция будет принята в члены ЕС после выполнения ряда требований»[845].

Тем не менее, валютно–финансовый кризис, охвативший страну в 2000 г., привел к тому, что на конференции в Ницце в декабре того же года страны–члены ЕС фактически отодвинули Турцию на последнее место в списке кандидатов на вхождение в Союз. Однако турецкое руководство продолжало считать вступление в ЕС главным приоритетом своей внешней политики, осуществив с этой целью ряд внутренних преобразований, что дало определенные результаты. На встрече на высшем уровне в декабре 2001 г. Евросоюз определил Турцию как «страну, чьи перспективы вхождения в Союз очень велики». На пути в Объединенную Европу ее, кроме ряда европейских государств, активно поддерживают США, настаивающие на том, чтобы ЕС начал переговоры с Турцией о вступлении как можно скорее.

Несмотря на валютно–финансовый кризис на рубеже 2000–2001 гг., сегодня экономика Турции находится в относительно удовлетворительном состоянии, а по некоторым оценкам, в ближайшее десятилетие темпы ее развития вдвое превысят темпы роста экономики стран Европейского Союза. Одной из причин обеспечения высокой динамики экономического роста является развитый частный сектор. Экономические конгломераты Коч, Сабанджи. Доган, Зорлу, Чукурова относятся к числу наибольших холдингов, которые демонстрируют высокие темпы экономического прогресса. По мнению турецких экономистов, благоприятное будущее турецкой экономике могут обеспечить следующие факторы: самый низкий средний возраст населения в Европе; непрерывный рост общего уровня образования; низкая стоимость (по сравнению со многими европейскими странами) рабочей силы; возможность экспортировать товары в государства Евросоюза без уплаты таможенной пошлины, благодаря таможенному соглашению; выгодное стратегическое положение на перекрестке азиатского, европейского и ближневосточного рынков.

Новое правительство страны, сформированное Партией справедливости и развития в конце 2002 г., продолжает курс на модернизаию турецкой экономики. Речь, в частности, идет о банковской реформе и среднесрочной реформе налоговой политики. К положительным моментам развития, которые имели место в последнее время, можно отнести значительное возрастание импорта, однако главную его часть, как и раньше, составляют сырье и полуфабрикаты. При этом финансовое положение Турции остается нестабильным, а инфляция достаточно высокой. В последние годы существенно возросли цены на горючее, что автоматически вызвало рост цен на все товары и услуги. Необходимо отметить также, что производство Турции, несмотря на возрастающую роль машиностроения, слабо воспринимает современные наукоемкие технологии. Поэтому на нынешнем этапе своего развития Турция явно не вписывается в рамки, установленные для страны–члена ЕС, ни по уровню социально–экономического развития, ни с точки зрения показателей эффективности экономики. По мнению как западных, так и турецких аналитиков, стране необходимо преодолеть довольно существенное расстояние на пути к полному членству в ЕС. Однако 3 октября 2005 г. Европейский Союз был вынужден начать с Турцией переговоры о ее членств в этом объединении. Длиться они будут, очевидно, многие годы и сегодня трудно предсказать, каков будет их результат.

Следует подчеркнуть, что далеко не все европейские страны готовы однозначно поддержать Турцию в ее желании как можно быстрее вступить в ЕС на правах полного членства. Довольно неожиданным для турецкой стороны стало заявление бывшего президента Франции, а ныне главы Конвенции о будущем Европы В. Ж. д’Эстена о том, что Турцию нельзя принимать в Евросоюз, поскольку «это важная, близкая к Европе, но не европейская страна. Наши законы и наша система управления привычны для европейцев. Турция же — страна с другой культурой и другим стилем жизни. Принятие такой страны в союз неминуемо приведет к появлению внутренних проблем, а наша задача сейчас — интеграция, а не решение внутренних проблем». Кроме того, в случае вступления Турции в Евросоюз она станет крупнейшим государством объединения, что автоматически предоставит ей больше всего мест в Европарламенте, что может привести к новому противостоянию Востока и Запада. По мнению д’Эстена, вхождение Турции в ЕС будет «концом Европы»[846].

Точку зрения В. д’Эстена поддерживают, например, в политических кругах многих европейских стран, в частности, открыто — в Финляндии и Швеции. Как считают эксперты, во многих сферах Турция еще не отвечает европейским стандартам, что ее руководству необходимо проявлять больше решимости в проведении демократических реформ в обществе. Тем не менее главные аргументы против вступления в ЕС остаются экономические: низкая степень хозяйственной совместимости с членами ЕС по целому ряду экономических параметров, разрыв в уровнях социально–экономического развития, неблагоприятные финансово–экономические показатели Турции по сравнению со странами–членами Евросоюза.

Именно поэтому европейское сообщество не спешило начинать переговорный процесс с Анкарой о полноправном членстве Турции в ЕС. С другой стороны, страна быстро превращается в «прифронтовое государство» по мере усиления террористической деятельности мусульманских экстремистов и всемирной борьбы с нею. Это делает Турцию довольно ненадежным партнером для Европы, которая старается, прежде всего, защитить себя от «угрозы с Юга». Наличие мощного в военном отношении соседа, осуществляющего самостоятельную политику, может изменить геополитическую ситуацию на юго–восточных рубежах Евросоюза в нежелательном для его членов направлении.

Интересно, что некоторые аналитики рассматривают статус «вечного кандидата» в качестве стимулирующего фактора в достижении Турцией определенного достаточно высокого уровня экономического развития по сравнению с другими исламскими странами. Ведь Турция, стараясь выполнить все рекомендации Комиссии ЕС, постоянно совершенствует свою экономику, модернизируя ее и достигая прогресса в различных сферах. В то же время в стране нарастают и консервативные (пока преимущественно в умеренной форме) настроения, о чем свидетельствует победа на парламентских выборах 3 ноября 2002 г. исламистской Партии справедливости и развития (ПСР). Несмотря на свои исламские корни, партия, которая сегодня контролирует две трети турецкого парламента, и сформированное ею правительство первоочередной своей задачей поставили вопрос об европейской интеграции Турции.

Демонстрируя свою проевропейскую ориентацию, лидер партии, премьер–министр Турции Т. Эрдоган свои первые официальные визиты нанес лидерам ведущих европейских государств, уверяя их в том, что ПСР намеревается отстаивать демократические свободы и права человека и не будет навязывать никому исламские нормы жизни. Умеренные исламисты в Турции сохраняют преемственность внешнеполитического курса. «Если вы навяжете новую отсрочку для Турции, которая уже пятнадцать лет ждет возле двери Европы, то история вам этого не простит», — заявил премьер–министр Турции, обращаясь к странам–членам ЕС.[847] Министр иностранных дел, член ПСР А. Гюль подчеркивал: «...присоединение моей страны к ЕС есть национальным проектом, который поддерживает значительное большинство нашего населения и все динамические силы нашего общества. ... Турция это модель, которая объединяет свою идентичность с модернизацией, ислам с лаицистской демократией, социальное государство с силой права. Значение этой модели еще более очевидно в современных международных условиях»[848]. «Наше желание, — отмечает от далее, — состоит в том, чтобы продемонстрировать всему миру, что страна, заселенная мусульманами, может также быть демократической, прозрачной, модерной и может также сотрудничать с иным миром»[849].

По мнению обозревателя влиятельной турецкой газеты «Хюррийет» Дж. Юльсевера, членство в Европейском Союзе есть самым большим проектом Турции в XXI в. Он отмечает также, что большинство европейцев даже не подозревают, что «турки, которые живут в Турции, являются более современными и большими европейцами, чем турки, которые живут в Европе». Касается автор и кипрского вопроса, являющегося на протяжении уже тридцати лет помехой не только добрососедства с Грецией, но и одной из проблем, требующей решения перед вступлением в ЕС[850]. Тем не менее переговоры относительно вступления Кипра в Евросоюз как единого государства потерпели неудачу. На саммите в Афинах в апреле 2003 г. греческий Кипр подписал Договор о присоединении к ЕС в мае 2004 г., что и было осуществлено. Однако, по словам министра иностранных дел Турции А. Гюля, принятие в европейское объединение лишь греческой части острова не означает решения вопроса в целом.

Главным козырем страны в «брачном процессе с Евросоюзом» является, по мнению турецкой политической элиты, уникальность ее геостратегического положения. Ведь страна представляет важность для Западной Европы не только в рамках ЕС, но и как евразийская страна, которая имеет тесные исторические, культурные и экономические связи на Балканах и Кавказе, в постсоветской Центральной Азии и Афганистане и способна политически влиять на процессы, которые там происходят.

В отличие от Евросоюза Соединенные Штаты смело включали и включают Турцию в свои геополитические раскладки. Находясь в НАТО и являясь союзником США, Турция была «обречена» играть особую роль на Ближнем и Среднем Востоке в обеспечении американских интересов. Это касается как поддержки американцев в их военных операциях в Персидском заливе, так и содействия их усилиям в Ираке, Афганистане. Для США и Израиля чрезвычайно важно существование на Ближнем Востоке мусульманской страны, которая активно поддерживает их политику. В обмен на такой союз США и международные организации довольно лояльно относятся к нарушениям прав человека, которые имеют место в Турции, и недостаточным усилиям правительства по развитию демократии в стране.

С учетом стратегически важного положения Турции и, как следствие, ее многолетнего членства в НАТО, при повышении ее роли в системе международной борьбы с терроризмом в рамках стратегии безопасности США, установление более тесных отношений между США и Турцией закономерно и естественно. По мнению бывшего министра иностранных дел Турции И. Джема, США в достаточной степени оценили поддержку, которую предоставила Турция Америке в Афганистане. В настоящее время, в условиях изменения расстановки сил в регионе в результате войны в Ираке и обострения отношений США с Ираном и Сирией, значение Турции для военной политики Соединенных Штатов в Западной и Центральной Азии неуклонно будет возрастать.

К этому необходимо добавить, что Турция находится в непосредственной близости к нефтяным районам Ближнего Востока и Каспийского морского бассейна. Политика Запада относительно мировой торговли нефтью базируется, в первую очередь, на принципах безопасности. Стабильность рынка, а соответственно и путей транспортировки нефти — первоочередная задача, для обеспечения которой Запад готов применять любые политические рычаги и контролировать ситуацию в регионах, от которых зависит судьба мировых рынков нефти. Поэтому именно турецкий проект трубопровода для перекачки каспийской нефти из Казахстана и Азербайджана к средиземноморскому побережью был с самого начала решительно поддержан США.

Азиатский вектор турецкой внешней политики является альтернативой вектору интеграции в Евросоюз. Некоторые аналитики оценивали новый этап среднеазиатской политики турецкого государства как возрождение имперских амбиций. «В Турции снова просыпаются имперские амбиции, — писали они, — и превращение ее в империю (с включением Азербайджана, части Центральной Азии и, возможно, каких-либо балканских территорий) весьма и весьма вероятно»[851]. Основание для таких опасений давало заметное расширение с начала 1990‑х гг. связей тюркоязычных государств Центральной Азии с Турцией, пообещавшей инвестировать в регион около 2 млрд долл. При этом торговый оборот Турции с этими странами возрос за период 1992–1999 гг. с 145 млн до 5,6 млрд долл., при этом в Средней Азии работает более 2500 турецких компаний. Кроме сугубо экономической и финансовой, значительной была и гуманитарная помощь, на которую турецкая политическая элита возлагала большие надежды, ведь это был путь к новому поколению молодых независимых стран, путь ознакомления их с турецкими ценностями, привлечение к турецкой культуре. Из центральноазиатских государств в турецкие высшие учебные заведения были направлены тысячи студентов и аспирантов.

Тем не менее уже к середине 1990‑х гг. в Средней Азии и Казахстане интерес к Турции и ее модели развития начал спадать. Во‑первых, экономические возможности Турции оказались намного ниже, чем ожидалось и на что рассчитывали страны региона. Во‑вторых, ее культурно–цивилизационный (имеется в виду, прежде всего, культурно–образовательный) уровень в целом оказался более низким, чем в бывших республиках Советского Союза. В‑третьих, одной из весомых причин оказалось несоответствие менталитета турок и народов центральноазиатского региона. Конечно, турецкие компании и сегодня активно участвуют во многих центральноазиатских проектах, создают совместные предприятия, развивают торговлю с государствами региона, которые выступают важной транзитной территорией для транспортного коридора, по которому планируется экспорт сырья из Прикаспия в Евpoпy. Но уже сейчас очевидно, что регион не полностью оказался в сфере влияния Турции.

Одним из каналов развития более тесного сотрудничества Турции с новыми центральноазиатскими государствами должна была стать Организация экономического сотрудничества (ОЭС), созданная еще в 1964 г. и возрожденная в 1992 г., когда к ней присоединились Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан. Деятельность ОЭС получила новый импульс в связи с изменениями политической ситуации в Западной и Центральной Азии и повышением роли этого региона в мировой политике. Страны Средней Азии и Закавказья старались как можно быстрее укрепить свою международную легитимность и выйти из–под контроля и влияния России, что способствовало их стремлению к более тесному сотрудничеству с членами названного регионального объединения — Турцией, а также Ираном и Пакистаном.

Таким образом, на сегодня ОЭС объединяет десять государств (кроме перечисленных, Афганистан) с населением более 300 млн человек и площадью 7,2 млн кв. км. По территории и количеству населения она представляет собой второе региональное объединение в мире. Среди приоритетных направлений ее деятельности можно назвать следующие: развитие торговли путем обеспечения свободного доступа на рынки друг друга; сотрудничество в области промышленности путем создания совместных предприятий для удовлетворения потребностей регионального рынка; осуществление общей банковской деятельности; создание единой транспортной инфраструктуры.

Важная роль принадлежит геополитическому фактору, в основе которого лежит не только географическая близость стран, но и наличие общих культурно–духовных ценностей, среди которых важнейшей и центральной выступает ислам. Вот почему именно эту региональную организацию некоторые из ее руководителей рассматривают как основу для исламского общего рынка, своеобразный путь к «исламской интеграции». Однако ведущие государства объединения имеют подчас разные политические и экономические цели. Так, Иран не скрывал своей заинтересованности в том, чтобы превратить ОЭС в организацию по защите региональной безопасности, претендуя на роль лидера в объединении, которое руководство страны рассматривало как один из полюсов новой геополитической системы. А это несовместимо со стремлением США с опорой на Турцию установить свою непререкаемую гегемонию во всей Передней и Центральной Азии. В такой ситуации Турция, с одной стороны, выступает в роли «моста» между Западом и Востоком, прокладывая Европе путь в Центральную Азию, а с другой — сама стремится играть роль региональной супердержавы и возглавить, при случае, новый «Общий рынок» в западной половине Азии.

Тенденция к созданию блока исламских государств не могла не вызвать реакции в западных кругах. Американцев, в первую очередь, взволновал тот факт, что, объединившись, мусульманские страны региона смогут в перспективе монополизировать вывоз нефти и тем самым создать угрозу экономическим и политическим позициям США на Ближнем и Среднем Востоке.

С расширением ОЭС усилились различия во взглядах членов этого регионального объединения на его роль и место в системе межгосударственных отношений. Иран и Пакистан выступили за преобразование ОЭС из экономического регионального союза в политическую организацию, стараясь склонить других его членов к активному участию в решении политических вопросов. Но новые члены ОЭС выступили против ее политизации, за сохранение сугубо экономического характера, поскольку их целью является использование географических, финансовых, технических, промышленных возможностей соседних государств для получения свободного выхода на мировые рынки и подъем экономики собственных стран.

Чрезмерно политизированная и экономически рассредоточенная структура с довольно неопределенной программой хозяйственного взаимодействия способствовала существенному снижению активности центральноазиатских государств в ОЭС. Сегодня ими делается ставка на проекты, к реализации которых можно привлечь международные структуры и финансовые институты. В определенной мере сместились и политические акценты: в настоящее время ОЭС не рассматривается как блок исламских государств, который противостоит Западу. В условиях глобализации и либерализации торговли организация старается найти свое место в мировой экономической системе, чтобы иметь возможность противостоять новым вызовам «путем укрепления национальных и региональных экономик, повышения уровня духовности, развития производства культурной продукции, зашиты суверенитета и независимости государств»[852].

Среди приоритетных направлений сотрудничества членами ОЭС на сегодняшний день определены транспорт, коммуникации, торговля и энергетика. Подобный выбор приоритетов аргументировался тем, что создание транспортной инфраструктуры для большинства членов организации, которые не имеют прямого выхода к морю, является первоочередной задачей как для развития экономики в самом регионе, так и для его интеграции в мировой рынок.

В рамках ОЭС разрабатываются планы объединения энергосистем стран региона и создания единой региональной электросети для передачи электроэнергии в районы, где ее не хватает. Осуществление проектов транспортировки электроэнергии уже начато между Ираном и Турцией. В 1993 г. было утверждено решение о создании Общего банка торговли и развития со штаб–квартирой в Турции.

Десятилетнее развитие уже расширенного объединения ОЭС свидетельствует, что первоочередной проблемой этого формирования продолжает оставаться низкая степень хозяйственной интеграции. На пути расширения и укрепления интеграции есть ряд препятствий как экономического, так политического и социального характера. В экономической области развитие процесса тормозят такие факторы, как большая разница в уровнях экономического развития, отсутствие долгосрочной экономической стратегии в некоторых странах, разный тип экономических структур и слабость рыночных механизмов в экономике большинства держав организации, недостаток финансов для осуществления проектов, неразвитость законодательной базы, регламентирующей деятельность частного, национального и иностранного предпринимательства.

Среди политических и социальных факторов, отрицательно влияющих на укрепление региональной интеграции, можно указать, в первую очередь, следующие: отсутствие политической стабильности в регионе; доминирование национальных интересов над общерегиональными; участие членов ОЭС в других региональных и субрегиональных объединениях; отсутствие необходимого доверия и критериев определения общих интересов. Расширение военного присутствия стран НАТО, прежде всего США, на территориях государств ОЭС в связи с операцией в Афганистане и войне в Ираке, старания России не допустить ее полного вытеснения из Центральной Азии также можно рассматривать как факторы, осложняющие региональную интеграцию и усиливающие степень общей конфронтации в регионе. Необходимость стабилизации обстановки в Афганистане признана всеми государствами ОЭС, однако относительно путей ее достижения у стран региона не существует единой позиции, а Турция, как член НАТО, идет в форватере политики США. Тем более различную неоднозначную оценку членов организации, прежде всего официальной Анкары и Тегерана, получили события в Ираке после американского вторжения.

При этом, принимая участие в деятельности ОЭС, Турция стремится к созданию в ее рамках особого «тюркского общего рынка», что автоматически исключает некоторые ведущие страны ОЭС (Иран и Пакистан, не говоря уже о таких ее «слабых звеньях», как Афганистан и Таджикистан) из переднеазиатского интеграционного процесса, но призвано усилить влияние самой Турции на постсоветские государства Каспийско–Центральноазиатского региона. Таким образом, дальнейшая деятельность Организации экономического сотрудничества во многом зависит от возможности преодоления названных препятствий, а также от индивидуального желания каждой из сторон активизировать ее работу.

Восточный вектор внешних связей Турции нельзя, бесспорно, рассматривать лишь как поиск альтернативы интеграции в Евросоюз. Его следует расценивать в качестве средства экономического выживания в период, когда отношения с ЕС во многом остаются еще не до конца урегулированными, а также как ценное конкурентное преимущество в предполагаемом будущем членстве в Евросоюзе, который будет, очевидно, заинтересован в использовании и расширении наработанных Турцией политических и экономических контактов в восточном направлении.

Сегодня Турция видит себя в роли если не лидера, то гаранта стабильности в регионах Кавказа и Ближнего Востока, Передней и Центральной Азии, и, преследуя такую цель, стремится к укреплению своих взаимоотношений практически со всеми, в особенности тюркскими странами региона, избравшими светский путь развития. В связи с этим в своей внешней политике она активно использует идею пантюркизма. Так, в середине 1990‑х гг. тогдашний турецкий президент С. Демирель, заявив, что его государство не стремится ни к пантюркизму, ни к панисламизму, тут же напомнил о «большом тюркском сообществе, которое протянулось от Адриатики до Китайского моря, ... и которое ни в один период своей истории не существовало как единое государство»[853]. В унисон вышесказанному лидер Партии националистического движения Д. Бахчели подчеркивал: «Если тюркские государства и сообщества возьмутся за руки, они смогут занять подобающее место в новых глобальных структурах, характерных для XXI века», а председатель Партии верного пути Т. Чиллер высказала уверенность, что «у турецкой версии происходящей глобализации нет никаких препятствий. XXI век станет веком тюркского глобализма. Мы должны образовать Совет тюркского мира»[854].

Очевидно, что после распада СССР инициирование такого «братства по крови» нужно, в первую очередь, самой политической элите Турции — в соответствии с националистическими амбициями нового регионального государства, но. и не только Турции. Другим участникам подобного сообщества оно также необходимо, чтобы в случае необходимости обратиться за поддержкой к «новому старшему брату» (члену НАТО), сохраняя должную дистанцию между собой и «бывшим старшим братом». За этими идеями–мифами и устремлениями постсоветских тюркоязычных государств просматривается всем понятный прагматизм, стремление всеми средствами укрепить независимость. Другое дело, что любое «братство по крови» противоречит идее евразийства и само по себе не может быть гарантией единства.

Идея «тюркского глобализма» положительно воспринимается многими турецкими политиками. Так, в книге бывшего посла Турции в НАТО О. Оймена приводятся расчеты, которые дают основания автору утверждать, что Турция имеет право в третьем тысячелетии претендовать на роль одного из мировых лидеров, благодаря фактору прироста населения. Последнее с предполагаемым вступлением страны в ЕС уравняет ее и Германию по числу депутатов в Европарламенте, а затем сделает ее наиболее многочисленным государством Евросоюза. Превратившись в мощную во всех отношениях державу «под зонтиком ЕС», Турция одновременно, но уже «под зонтиком ислама» станет лидером Мусульманского мира. В конце 1990‑х гг. тогдашний министр иностранных дел И. Джем так высказывался по этому поводу: «...Опираясь на историческое и культурное наследие и используя преимущества статуса одновременно и европейского и азиатского государства, Турция способна претендовать на то, чтобы стать центральной силой Евразии... Бывшая роль регионального государства превращается в роль уже государства глобального»[855].

Конечно, подобная концепция внешнеполитического курса Турции противоречит интересам не только России, но и Ирана, который также стремится к расширению влияния в государствах Средней Азии. Но у Турции есть то преимущество, что в силу своего географического положения и своеобразной культурной двойственности, а также благодаря внешней политике, она имеет кредит доверия как западных государств, так и исламских стран. Именно поэтому она может выступать в роли посредника между Западом и Миром ислама.

Очевидно, что по возможности длительное сохранение автономного статуса Турции в регионе в виде своеобразного моста между Европой и Азией будет поддерживаться и Соединенными Штатами. При этом подъем национальной экономики не без помощи и поддержки США, МВФ и Всемирного банка, влияние которых на Турцию за последние годы значительно возросло, будет содействовать преобразованию ее в доминирующую силу регионального масштаба, призванную стать своеобразным «заслоном» распространению влияния ЕС в азиатском направлении. В свою очередь, подобный статус Турции позволяет США использовать ее в качестве экономического и политического «окна» как на Средний Восток, так и на постсоветское пространство Средней Азии.

Выполняя важную роль моста между Европой и Азией, между Западной цивилизацией и Исламским миром, Турция стала инициатором проведения «встречи двух цивилизаций». После начала антитеррористической кампании в Афганистане, в условиях развертывания американской борьбы против стран т. н. оси зла, среди которых на первом месте упоминались мусульманские Иран и Сирия, именно Турецкая Республика решила провести встречу представителей Евросоюза и Организации исламской конференции, чтобы обсудить актуальные проблемы противостояния, никогда ранее не обсуждавшиеся на столь высоком уровне. Показательно, что встреча в Стамбуле 12–13 февраля 2002 г. проходила под названием «Цивилизация и согласие: политическое измерение»[856].

Как видим, Турция реально играет роль моста между Западом и мусульманским Востоком. Вместе с тем не только дает ей очевидные преимущества перед другими государствами Азии, но и определяет двойственность ее положения, как одновременно, члена Организации экономического сотрудничества целого ряда исламских организационных структур, с одной стороны, так и члена НАТО и кандидата на вступление в Евросоюз, — с другой.

Глобальные интересы России, США и Европейского Союза в Черноморском регионе и на Кавказе (Б. А. Парахонский)

Геополитический ландшафт в Черноморском регионе (на прилегающих к нему Балканах и Кавказе) формируется внешнеполитическими ориентациями их стран, взаимоотношениями существующих здесь государств и воздействием глобальных центров сил — США, ЕС и РФ. Борьба между глобальными силами за экономический и политический контроль над регионом может приобрести новые конфронтационные черты и существенно повлиять на стабильность и безопасность в мире.

Геостратегические задачи современной России в Черноморском регионе имеют давние исторические корни. Они связаны еще с военно–политическими задачами Московского царства, поставленными в ходе его борьбы с остатками татаро–монгольской империи — Золотой Орды (Казанское, Астраханское и Крымское ханства, Ногайская орда и т. п.). После покорения в середине XVI в. Казани и Астрахани Москва унаследовала и их локальные интересы в Прикаспии и Приаралье, элементы их социально–политической организации и имперской ментальности, а также вступила в непосредственные отношения с преимущественно мусульманскими народами Среднего Востока и Центральной Азии. В этой борьбе сформировалось русское (донское, терское, яицкое) казачество, выступавшее, как и запорожцы по отношению к основной территории Украины, в качестве заслона центральных областей царства против татарских и иных набегов. В нескончаемых войнах складывалось и особое социально–политическое устройство Московии, как затем и Российской империи.

Овладев Астраханью, Московское царство вышло на Кавказское направление своей экспансии, развиваемое вплоть до присоединения Закавказья в конце XVIII — 1‑й пол. XIX вв. Второй вектор южной экспансии был направлен на Крым и северное побережье Черного моря, владение которыми открывало путь к Черноморско–Эгейским проливам и Средиземному морю. Распространить на них свою власть России удалось уже после включения в ее состав Левобережной Украины с Киевом по Андрусовскому перемирию 1667 г. и «Вечному миру» 1686 г. с Речью Посполитой, в ходе русско–турецких войн 2‑й пол. XVIII в. и аннексии Крымского ханства в 1783 г. Третье направление геостратегических интересов Москвы — Балканское, в целом оформилось в начале XIX в. в результате присоединения Бессарабии (1812 г.), однако интерес к Нижнему Подунавью и Балканам Россия проявляла и во времена Петра I, тем более при Екатерине II.

Присоединив Левобережную Украину, Московское царство (с 1721 г. — Российская империя) получило значительные возможности для экспансии в черноморском направлении. Этот вектор становится одной из доминант русского военно–политического продвижения во 2‑й пол. XVIII — 1‑й трети XIX вв. Северное и Восточное Причерноморье к середине XIX в. входят в состав Российской империи, а православные народы Балканского полуострова пользуются ее патронажем и в течение XIX в., начиная с Греции, постепенно освобождаются от османского господства.

Главной геостратегической задачей России в это время было овладение проливами, связывающими Черное и Средиземное моря, включая и Константинополь. Во время Первой мировой войны достижение этой цели было как никогда близко, однако Революция 1917 г. воспрепятствовала этому. Как когда-то Византия («Второй Рим») вела войны на Западе за овладение римским наследием, так и Москва, возомнившая себя еще со времен Ивана III «Третьим Римом», направила острие своей южной экспансии на Константинополь и дальше — в Восточное Средиземноморье, до Иерусалима, строя планы и по отношению к восточнохристианской в своей цивилизационной основе Эфиопии[857].

Главной целью Московского государства в начале правления Петра I было получение выхода к южным морям. Во имя этой задачи были предприняты два Азовских похода, а затем сведший успех второго из них к нулю неудачный Прутский поход. Но ощутимых экономических выгод морская торговля со странами Средиземноморья предоставить в то время уже не могла, поскольку с открытием Нового света и путей в Индию основные линии мировой торговли переместились на просторы Атлантики. Торгово–экономические цели Москвы более эффективно могли быть реализованы благодаря соответствующим торговым договоренностям с Османской империей.

Черноморские пути сообщения приобрели важное значение для Российской империи значительно позже — в XIX ст., когда ее сельское хозяйство уже было сориентировано на вывоз зерна и другой продукции из центральных губерний и с Украины в страны Западной Европы. Во времена же Петра I для обеспечения экономических интересов новообразовавшейся империи более важным было Балтийское направление как более оптимальный путь коммуникаций с наиболее развитыми европейскими странами: Нидерландами, Англией и северными областями Франции.

Тем не менее, на протяжении XIX в., опираясь на Черноморский флот, Россия вела продолжительные войны с Турцией, утверждаясь в Нижнем Подунавье и повышая свой авторитет среди народов Балкан, которым она помогала освободиться от османского гнета. Однако здесь она долгое время сталкивалась с решительным противодействием Англии и Франции, а также с конкуренцией со стороны Австро–Венгрии, в конечном счете включившей в свой состав области Западных Балкан. Параллельно владения Российской империи расширялись в Закавказье за счет районов Армянского нагорья, населенных преимущественно поддерживавшими ее армянами. Ее влияние вплоть до начала Первой мировой и позже, во время и после Второй мировой войны усиливалось и в Персии.

Болезненный для европейцев «восточный вопрос» получил своеобразное решение вследствие победы государств Антанты в Первой мировой войне. На Балканском полуострове и в самой Турции утвердились западноевропейские влияния, а Россия в виде СССР в 1920‑х гг., активно поддерживавшая боровшегося за независимость страны Кемаль–пашу, затем вынуждена была некоторое время сдерживать свои экспансионистские устремления. Утверждение на Балканах коммунистических режимов после Второй мировой войны означало установление геополитического контроля Москвы почти над всем регионом. Опасаясь подчинения или территориальных притязаний со стороны СССР относительно зоны проливов Турция при поддержке США и Великобритании, также стремившихся обеспечить себе контроль над Босфором и Дарданеллами, вступила в НАТО.

Важно отметить, что, сохраняя свое военно–политическое присутствие в Крыму, Россия преследует не столько интересы обороны «на передовых рубежах», сколько возможность давления на Черноморские государства. Реальной военной угрозы со стороны Черного моря Россия не испытывает. С развалом СССР Российская Федерация сохраняет для себя Черноморский регион, важную сферу своих интересов. Сегодня он является для нее рынком сбыта энергоносителей, а также транзитным путем, связывающим ее с Ближним Востоком и странами Средиземноморья Имея в распоряжении Черноморский флот и пытаясь усилить свое влияние в регионе, Москва стремится обеспечить себе геополитическое доминирование для более эффективной реализации собственных интересов в юго–западном направлении.

Россия имеет свои особые интересы в Кавказском регионе, делая все возможное, чтобы сохранить здесь политическое, экономическое и военное доминирование, максимально согласовать внешнюю политику закавказских государств со своими интересами и не допустить усиления в этом регионе роли третьих стран (США, Турции, Ирана, Великобритании, ФРГ).

Прежде всего, РФ концентрирует усилия на сохранении контроля над нефте — и газопроводами, а также основными грузопотоками по железным дорогам, автострадам и авиалиниям, соединяющим ее с Азербайджаном, Грузией и Арменией. Россия давит на азербайджанскую и другие заинтересованные стороны, требуя от них согласия на то, чтобы именно по ее нефтепроводу и портам в перспективе шла нефть из Каспия. Однако завершение в 2005 г. строительства нефтепровода Баку — Джейхан на территории Грузии и Турции определило движение «черного золота» в сторону Средиземного моря.

Современная российская политика на Северном Кавказе, усиление давления на Грузию и Азербайджан при сохранении преимущественного влияния в Армении, соответствующие шаги относительно государств Центральной Азии, активность в Азиатско–Тихоокеанском регионе — все это требует осмысления под углом зрения более общей российской геостратегии по отношению к странам Азии. Как свидетельствуют события последних лет, В. Путин оказался в этом отношении последовательным продолжателем политики Е. Примакова, который собственно и начал «жесткий курс» российской внешней политики, еще будучи на посту министра иностранных дел РФ.

Политическое и экономическое ослабление России в последнем десятилетии XX в. привело к качественному уменьшению ее роли и влияния в международных делах, нанесло ощутимый удар по позициям Москвы во всех направлениях. Используя данную ситуацию и опираясь на поддержку Соединенных Штатов, ряд постсоветских государств, таких, как Азербайджан и Грузия, Узбекистан и Туркменистан, открыто высказали свое недовольство российской политикой по отношению к Кавказскому и Центральноазиатскому регионам и продемонстрировали готовность реально противодействовать Кремлю в деле защиты собственных интересов.

К тому же, вследствие Косовского кризиса произошел явный «раскол» русского геостратегического пространства из–за отсутствия у России возможности проводить последовательную и системную политику на всех ее внешнеполитических направлениях. Фактически при существующих условиях Россия вынуждена вырабатывать отдельные, отличные от прежних подходы на любом из векторов, и в первую очередь — относительно государств постсоветского пространства, что свидетельствует о принципиальном ослаблении российского влияния на мировой арене.

Сегодня практически все государства СНГ рассматриваются Москвой уже не как прямые объекты внешнеполитического воздействия в пространстве ее прямого влияния, защищенного от конкуренции с чьей-либо стороны, а в контексте соотношения сил в отдельных регионах. Первоочередными задачами России по отношению к Центральной Азии, Кавказу, Причерноморью и, отчасти, Балканам определяются такие:

•  перманентно обеспечивать свое политическое влияние в регионе;

•  всячески противодействовать возрастанию на этом пространстве влияния США и других государств;

•  гарантировать безопасность своих экономических, в частности энергетически–транспортных интересов путем создания в данном регионе соответствующей геополитической ситуации, благоприятной для реализации российского влияния;

•  предотвращать распространение исламского фундаментализма, в частности, расширение его влияния и на территории самой РФ;

•  обеспечить безопасность своих южных границ.

Западные государства исторически были слабо связаны с Черноморским регионом, находившимся на периферии их экономических и политических интересов. В Средние века они поддерживали определенные связи с Византией, Киевской Русью и Болгарией, а также с армянами Восточной Анатолии и Киликии. В 1204 г. крестоносцы, как об этом говорилось ранее, овладели Константинополем и основали Латинскую империю, которая, правда, просуществовала недолго — до 1261 г. Значительно дольше, до 1475 г., в Крыму удерживались генуезцы, однако противостоять войскам Османской империи они не были в состоянии.

Во 2‑й пол. XVIII–XIX вв., по мере ослабления Турции и роста национально–освободительных движений на подвластных ей территориях интерес Запада к Причерноморью снова возрастает. На повестку дня мировой политики ставится т. наз. восточный вопрос — проблема распределения османского наследия между более сильными европейскими государствами; Опасаясь значительного усиления Российской империи, стремившейся овладеть Черноморскими проливами и подчинить своему влиянию весь Кавказ и православные Балканы, Англия и Франция с примкнувшим к ним королевством Сардиния выступают на стороне Турции и начинают Крымскую войну, завершившуюся взятием союзными войсками Севастополя, позже возвращенного России согласно Парижскому мирному договору 1856 г. Однако этот успех двух ведущих западноевропейских держав не был закреплен и в конце концов приобретенные ими в Причерноморье политические преимущества были утрачены.

Особый интерес к Черноморским странам традиционно проявляла Австро–Венгрия, а позднее и ее стратегический союзник — Германская империя, распространившая свое влияние к началу Первой мировой войны на Болгарию и Турцию. Германия строила свою восточную политику путем установления контроля за коммуникациями, ведущими через Балканы и Малую Азию к богатому нефтью Персидскому заливу. Этой задаче было подчинено начатое немцами строительство стратегической железной дороги Берлин — Стамбул — Басра, доведенной к 1914 г. до Багдада.

Однако на Балканах и в районе Черноморских проливов австро–венгерские и немецкие интересы пересекались с русскими, что стало одной из причин начала Первой мировой войны. Россия выступила против Австро–Венгрии в защиту Сербии, Германия поддержала Россию, а Франция, к которой присоединилась и Англия, Австро–Венгрию. Черноморский бассейн стал ареной борьбы России и Турции при явном преобладании, особенно в Закавказье и на Армянском нагорье, первой над второй. Во время Гражданской войны в России западные государства (Антанта) снова делают попытку закрепиться на Черном море. Согласно их планам Украина определялась как зона преимущественно французских, а Крым, Дон и Кавказ — британских интересов. Однако таким намерениям не суждено было сбыться.

К началу Второй мировой войны Венгрия, Румыния и Болгария оказались союзниками Германии и Италии, захватившими при их участии весной 1941 г. Югославию и Грецию (Албания была оккупирована итальянцами в 1939 г.). В послевоенный период Черноморский регион преимущественно находится под контролем СССР. И лишь после его развала Запад снова получил возможность проводить активную экономическую и политическую экспансию в этом районе.

События последних лет в регионе привлекают внимание не только европейских стран, но и тех, кто находится далеко от непосредственной зоны конфликтных противостояний, прежде всего Соединенных Штатов. Стабильность и безопасность в Черноморском регионе в значительной мере зависят от взаимоотношений между наиболее влиятельными геополитическими силами — США, европейскими государствами, РФ, исламскими странами и т. п. Следует ожидать, что в ближайшее время конкуренция этих сил в регионе будет усиливаться.

С момента постановки ведущими европейскими державами «восточного вопроса» основными действующими на Балканах, в Черноморском регионе и на Кавказе факторами стали внешние силы (Россия, Австро–Венгрия, Англия, Франция, Германия, после краха СССР — США). Следует отметить, что глобальные интересы США и Западной Европы по отношению к посткоммунистическим странам региона сегодня в целом совпадают. В своей политике они учитывают результаты процесса «балканизации», связанного со сложностью определения границ между новыми государствами на основании этнополитических факторов. Этот конфликтогенный процесс, начатый еще в XIX ст., не смогли остановить ни мирные договоренности после Балканских войн 1912–1913 гг., ни Версальские соглашения 1919–1920 гг.[858]

Геополитическая стратегия США в посткоммунистических государствах региона является продолжением их политики в Центральной Европе, направленной на подключение соответствующих стран к евроатлантическим военно–политическим структурам. После официального объявления о принятии трех государств Центральной Европы — Польши, Венгрии и Чешской Республики в НАТО со стороны США усиливается внимание к посткоммунистическим государствам Юго–Восточной Европы. Западные страны стремятся сохранить стабильность в регионе путем содействия демократизации по западному образцу политических систем здешних государств, формирования основ рыночной экономики в странах региона с их принятием в НАТО (Турция с 1952 г., Болгария и Румыния с 2004 г.) и перспективой (для Болгарии и Румынии в 2007 г.) вступления в Европейский Союз.

В последнее время интерес Запада к Черноморскому региону значительно увеличился в связи с разработкой месторождений Каспийской нефти и развитием транскавказской сети транспортных и энергетических коммуникаций. Рассматривается возможность экономического объединения стран региона под патронажем США, о чем свидетельствует образование субрегиональной организации под названием «Инициатива по сотрудничеству в Юго–Восточной Европе» (SECI).

Геополитическая ситуация вокруг региона определяется больше ролью национальных интересов ряда региональных и находящихся за пределами региона государств, чем защитой прав человека или громогласно декларируемой борьбой с терроризмом и религиозным экстремизмом. Румыния и Болгария, войдя в НАТО, наряду с Турцией стали важными транзитными пунктами переброски войск и военного снаряжения в Ирак и Афганистан. Речь идет также о борьбе за достижение стратегических преимуществ в Черноморском регионе и Закавказье, как и восточнее — в западной половине Центральной Азии, главных политических игроков — США и РФ. В этом смысле стамбульский саммит ОБСЕ 1999 г. довольно четко проследил расхождение позиций обеих стран в системе современных международных отношений. Призывы стран Запада относительно политического решения чеченского конфликта неизменно встречают отрицательную реакцию правительства РФ.

Накануне саммита ОБСЕ, во время визита в Стамбул, президенты Б. Клинтон и С. Демирель наметили приоритетную сферу сотрудничества обеих стран, которая включает Кавказ и регион Каспийского бассейна. Турция неоднократно высказывала свое отношение к региону, считая его сферой своих жизненно важных стратегических интересов.

Общеевропейская встреча в верхах под эгидой ОБСЕ в Стамбуле не только подтвердила политическую неопределенность как России, так и мирового сообщества относительно программ выхода из кавказского кризиса, но и более точно провела линии противостояния стран Запада с Россией. Можно думать, что главной причиной широкой волны обвинений относительно нарушения прав в Чечне со стороны западных СМИ в адрес России являются, прежде всего, соображения геостратегического характера.

Серьезную поддержку позиции Грузии накануне Стамбульского саммита ОБСЕ оказало принятие Парламентской ассамблеей НАТО резолюции относительно статуса российских военных баз на территориях Грузии и Молдовы. (Правительства обеих стран неоднократно ставили перед РФ вопрос о выводе российских войск с их территорий.) На саммите России было предложено немедленно вывести все войска из Грузии и Молдовы. Показательным является то, что принятый документ содержит прямые обвинения России в поддержке сепаратистских движений в обеих странах.

Особенно резко требования о выводе войск начали звучать со стороны Грузии (опирающейся на поддержку США, НАТО и ЕС) с приходом к власти М. Саакашвили в 2004 г. Ему удалось подчинить вышедшую из–под контроля Тбилиси Аджарию и он не скрывает намерения восстановить, в том числе и силовыми методами, контроль над отколовшимися от Грузии и поддерживаемыми Россией Абхазии и Южной Осетии. Похоже, что отношения России с Грузией постепенно переходят в фазу «холодной войны», а акценты региональной политики Москвы сегодня уверенно сдвигаются в сторону конфронтации с Тбилиси.

О заинтересованности США в повышении роли Грузии в Кавказском регионе убедительно свидетельствует визит Дж. Буша–младшего в Тбилиси в мае 2005 г. после окончания в Москве торжеств, связанных с 60-летием окончания Второй мировой войны. Не следует забывать и о заявлении посла США при НАТО А. Вершбоу, сделанном им во время визита в Москву в начале ноября 2000 г., в котором было высказано о намерениях Альянса предоставить помощь Грузии и Азербайджану в случае, если масштабы конфликта в Чечне выйдут за пределы Российской Федерации.

Следует заметить, что для стран Запада дестабилизация Кавказа (в отличие от конфликтов на Балканах) не представляет прямую угрозу их безопасности, хотя отрицательный ход событий может затронуть, кроме политически нестабильной России и изолированного Ирана, еще и стратегически важную Турцию — ключевую страну юго–восточного фланга НАТО. Именно поэтому Запад не спешит определять свои отношения с Россией, в которой он нуждается в качестве союзника в деле противостояния мусульманскому фундаментализму, как критические.

Подписание в Стамбуле пакета экономических соглашений по транспортировке нефти серьезно ослабил влияние России в Черноморском регионе и усилил и без того значительный вес США (а параллельно и Турции) в региональных делах. Еще больше роль США на Кавказе и в бассейне Черного моря возросла после смены власти в 2004 г. в Грузии и на рубеже 2004–2005 гг. в Украине, с резким охлаждением отношений между Молдовой и Россией и открытием нефтепровода Баку–Джейхан в 2005 г. Выбор турецкого маршрута транспортировки каспийской нефти можно рассматривать в контексте политики изоляции Ирана, ориентированного на развитие отношений с Россией и на проведение более самостоятельной политики относительно Запада. Но важнейшей стороной турецкого варианта прокладки нефтепровода является его очевидная направленность на ослабление экономической, а значит, и политической зависимости государств Закавказья и Средней Азии от политики РФ. При этом ослабленная событиями 1990‑х гг., увязшая в Чеченском конфликте Россия не может себе позволить пойти на широкомасштабную конфронтацию со США или ЕС. Очевидно, что и США, равно как и другие страны Запада, стремятся не допускать открытого противостояния с Россией, продолжающей играть существенную роль в Центральной Азии и Каспийском бассейне, на Кавказе и в Черноморском регионе.

ГЛАВА 8: ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЗИЯ КАК ЗОНА ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО СТЫКА И ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ (А. З. Гончарук, Р. Н. Джангужин, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский, М. Ю. Рубцова, И. В. Ткаченко)

Центральная Азия как географический регион и зона цивилизационного стыка в узловой точке Великого шелкового пути (Р. Н. Джангужин, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

В менталитете каждого народа закреплены стойкие представления о собственном происхождении, генезисе и месте среди других этнических образований. Коллективная память и мифологемы питают национально–патриотические чувства наций и содействуют укреплению их государственности. Но коллективная (порою историческая) память поддерживает и экспансионистские амбиции современных правящих сообществ и несет в себе угрозу социальных и межэтнических конфликтов.

Центральноазиатский регион не является исключением из этого правила. Тот или другой этнос, который проживает на его территории, в определенный период занимал в нем доминирующие позиции, а потому может аппелировать к исторической памяти во имя национального самоутверждения. Так, таджики вспоминают времена династии Саманидов, туркмены — империи Сельджуков, узбеки — государство Тимура, казахи и киргизы обращаются к временам Чингизхана и т. п. Поэтому ссылка на историческое прошлое помогает понять как природу национальных амбиций, так и современную этнополитическую ситуацию в Центральной Азии.

Современное название «Центральная Азия» (что соответствует международной географической номенклатуре) введено в официальный оборот в 1993 г. на встрече глав новых независимых, посткоммунистических государств региона. До этого времени в советских источниках для обозначения этого пространства употреблялось словосочетание «Средняя Азия и Казахстан», понятие «Центральная Азия» относилось к территориям восточнее Памира и Алтая — к Восточному Туркестану (Синьцзян–Уйгурии), Монголии и Тибету.

Хозяйственно–экономический уклад жизни населения в Центральной Азии зависит от рек, искусственных ирригационных сооружений и оазисов с благоприятными условиями для земледелия, на базе которого возникали и развивались древние цивилизационные центры региона. Эти ведущие хозяйственно–культурные центры располагали соответствующими формами общественно–политической организации и культуры, были взаимосвязаны и предусматривали налаженный товарообмен между их представителями. С другой стороны, между населением оазисов и степей зачастую происходили и вооруженные конфликты.

Условия ландшафта не способствовали четкому размежеванию земледельческих и кочевнических зон, как это наблюдалось в других местах евразийского континента (Китай или Русь по отношению к Великой Степи). Степи, полупустыни и пустыни прорезались реками, граничили с благоприятными для земледелия предгорьями, а по их обширным просторам были разбросаны небольшие оазисы. Поэтому для Центральной Азии характерным является скорее сосуществование и взаимопроникновение цивилизаций и культур земледельческо–городских и кочевых обществ, чем их противостояние. Это обстоятельство отразилось на менталитете населения, обусловило ряд особенностей протекания этнополитических процессов и формирования государственных образований в регионе. Ни одна политическая сила не могла продержаться продолжительное время без сохранения определенного равновесия между своими городскими, земледельческими и кочевническими составляющими.

В военно–стратегическом отношении упомянутый выше регион относительно легко доступен с северо–востока, откуда номады (гунны, тюрки, монголы) чаще всего и совершали свои набеги, а также — с северо–запада — севера, со стороны окрепшей в течение XVIII в. и осуществившей покорение Западного Туркестана в течение XIX в. России. С юго–запада регион защищен пустынями, однако со странами Передней Азии его традиционно объединяли торговые пути и интенсивные контакты с этнически родственным и культурно близким населением Иранского плато. Эти связи были настолько устойчивыми, что земледельческие области Западного Туркестана можно с полным правом считать органической составляющей переднеазиатского цивилизационного комплекса (сперва ирано–зороастрийского, а с начала VIII в. мусульманского), а прилегающие, занятые номадами степные и полупустынные пространства — его северо–восточной периферией. Вторжения персов, эллинов, арабов, происходившие в разные исторические периоды, заметно повлияли на историю и характер цивилизационного развития региона.

С востока и юго–востока Центральную Азию защищают мощные горные массивы и потому влияние Индийской и Китайской цивилизаций было не таким интенсивным, хотя в определенные периоды и весьма существенным. Китай в периоды своего наивысшего могущества (в частности, во времена правления династий Хань в древности и Тан в средние века) контролировал южные области Восточного Туркестана, по которым проходила южная трасса восточного участка Великого шелкового пути. Однако вторжения китайских войск дальше на запад, в Ферганскую долину, давали лишь непрочные кратковременные результаты. Со стороны Индии значительного военного давления не было никогда, если не принимать во внимание эпизод британской экспансии в Афганистан. Скорее наоборот — Центральная Азия служила плацдармом для вторжения в Индию индо–арийских или тюрко–монгольских племен, войск Александра Македонского, Махмуда Газневидского, Чингизхана, Тимура, Бабура и других полководцев.

Относительная доступность региона делает его ареной борьбы между соседствующими с ним могущественными державами (например, Арабским халифатом и китайской империей Тан во 2‑й пол. VIII в. или Российской и подчинившей Индию Британской империями во 2‑й пол. XIX в.), тогда как ограниченность ресурсов и эффективных средств самозащиты мешает ему сформировать собственное устойчивое цивилизационное и политическое ядро. Наиболее значительными образованиями местного происхождения здесь были держава Саманидов в X в. и империя Тимура в конце XIV — начале XV вв. Обе они имели большие геополитические амбиции и существенно повлияли на исторический процесс в регионе, но оказались непрочными и быстро распались. В целом же, Центральная Азия преимущественно находилась под властью внешних сил (персов, греко–македонцев, кушан, гуннов, Тюркского каганата, Арабского халифата, монголов, Китая — Восточный и России/СССР — Западный Туркестан), или в состоянии раздробленности при конкуренции небольших государственных образований локального значения.

Особенно тесные связи Западный Туркестан традиционно имел со странами Передней Азии, а восточная часть Центральноазиатского региона — с Китаем. Земледельческо–городскую часть Туркестана вообще можно считать северо–восточной составляющей цивилизационной ойкумены Ближнего и Среднего Востока. Начиная со времен империи Ахеменидов и вплоть до российского завоевания регион находился в зоне ее доминирующего влияния и имел с нею общую судьбу. Со 2‑й пол. VII — 1‑й трети VIII вв., благодаря включению земледельческих территорий западной половины Центральной Азии в общий ареал Мусульманского мира, их связи укрепились.

Разносторонние внешние контакты способствовали обогащению местной культуры, придавая ей в домусульманскую эпоху достаточно синкретический характер. Особенно явственно синкретизм проявлялся тогда в религиозной сфере, демонстрируя переплетение местных культов с традиционными верованиями тюрок — тенгрианством, и монгол — шаманизмом, а также, с классическим (времен Ахеменидов) и поздним (эпохи Сасанидов) зороастризмом, буддизмом (как махаяны, так и хинаяны), христианством (преимущественно в его несторианской и монофизитско–яковитской формах), манхейством, индуизмом, иудаизмом и т. п.

В настоящее время в Центральной Азии проживают преимущественно ираноязычные (таджики, пуштуны, персы) и тюркоязычные (туркмены, узбеки, каракалпаки, казахи, киргизы, уйгуры и т. п.) народы, а также некоторые другие этнические группы (китайцы, русские и пр.).

В пределах входящих в состав Китая Синьцзян–Уйгурии в религиозном отношении традиционным для коренного уйгурского населения также является суннитский ислам, однако широко представлена и Китайско–Восточноазиатская цивилизация во всем разнообразии ее социокультурных форм. Последняя все более явственно инфильтруется в Тибет и Внутреннюю Монголию, для которых традиционным является буддизм махаяны в его ламаистской форме, имеющий свои корни в Индийско–Южноазиатской цивилизации. Буддийско–ламаистская культура в настоящее время возрождается в Республике Монголия, а также в пределах Российской Федерации (Бурятия, Тува, Калмыкия).

Абсолютное большинство местного населения западной половины Центральной Азии традиционно составляют мусульмане–сунниты, при том, что персы придерживаются шиитской ветви ислама. Среди укоренившихся там людей восточнославянского (как правило, русскоязычного и в своем большинстве этнически русского) происхождения распространено православие, а евреи, местные («бухарские») и переселившиеся сюда в советское время, традиционно ориентированы на иудаизм, а в языковом — первые на фарси, а вторые на русский язык. Оставила свой след и продолжавшаяся в течение ряда десятилетий атеистическая пропаганда, демонстрирующая высокую степень религиозной индифферентности некоторых (в Узбекистане, Таджикистане и Туркменистане главным образом некоренных) групп населения.

В определенном смысле можно говорить и о том, что по основным признакам и характеристикам положение этих стран вполне корректно будет сравнивать с современным состоянием Украины. В первую очередь, по причине общего для всех этих постсоветских стран политического и производственно–экономического дискурса, позиционирующего их состояние как переходное (транзитное) от плановой к рыночной экономике и в плане становления гражданского общества, ориентирующегося (по крайней мере, на уровне политической риторики) на либерально–демократические ценности евроатлантической цивилизации.

Последнее обстоятельство дает возможность рассматривать производственно–экономический ресурс этой группы стран в контексте практического использования его потенциала, могущего реализовать совместные и взаимовыгодные корпоративные проекты, которые недопустимо слабо (и к взаимному и весьма существенному ущербу для всех их) используются.

Последнее десятилетие XX в. определило глобальную реструктуризацию всего комплекса межгосударственных отношений. Это было вызвано, прежде всего, следующими обстоятельствами:

1.  Стремительным развитием стран АТР и в особенности Китая, превращающегося на наших глазах в мирового гиганта.

2.  Распадом СССР, относительной слабостью России и отсутствием согласия между странами СНГ, выступающими на международной арене часто в качестве конкурентов.

3.  Резким возростанием роли сухопутных и воздушных трансъевразийских коммуникаций и товаропотоков по сравнению с доминировавшими с времен Великих географических открытий морскими.

4.  Перспективой дальнейшей разработки богатейших запасов нефти и газа в Прикаспии.

5.  Широким притоком иностранных инвестиций (преимущественно транснациональных компаний) в добывающие отрасли (особенно нефте–газовую) государств Каспийско–Центральноазиатского региона; возрастанием мировой роли этого региона в геополитическом и экономическом отношениях.

Все это создает новую диспозицию на пространствах Евразии в ее широком понимании: между Атлантическим, Индийским, Тихим и Ледовитым океанами. В пределах Евразийского континента — причем на его противоположных (западном и восточном) полюсах — выразительно определились два центра опережающего экономического развития: Западноевропейский и Дальневосточный. В роли более слабых, но также значительных центров на континенте выступают Россия и Индия, где в самое последнее время происходит заметное экономическое оживление.

Таким образом, на пространствах Евразии вырисовывается своего рода структура вытянутого вширь ромба, западный и восточный углы которого создают между собой некое силовое поле — оно же и пространство интенсивных транспортных коммуникаций, в котором оказывается Центральноазиатский регион. В последнем:

а) сосредоточены огромные запасы энергоресурсов, а также широкая номенклатура других ценных полезных ископаемых (полиметаллические руды, драгоценные камни);

б) с древнейших времен пересекаются трансъевразийские корридоры сухопутных, а теперь и воздушных транспортных коммуникаций;

в) ощущается геополитический вакуум при стремлении ведущих мировых сил (России, Китая, США и Запада в целом, также Ирана, Турции и пр.) заполнить его своим присутствием.

Таким образом Центральноазиатский регион приобретает все более важное значение, сопоставимое с тем, которое он имел в Средние века — до того, как, начиная с XVI в., Запад стал утверждаться в качестве ведущей силы, локомотива развития, перенеся основной объем мировых транспортных коммуникаций на просторы морей и океанов.

С одной стороны, Центральноазиатский регион становится узловым звеном транспортных коммуникаций между Европой и Дальним Востоком, а также (особенно после стабилизации в Афганистане, которая когда-нибудь все же наступит) Европой с Россиею и Индостанским субконтинентом. В этом смысле речь идет о восстановлении, но уже на принципиально новом техническом уровне, сети транспортных коммуникаций, отработанных человечеством приблизительно к началу Средневековья и условно называемых трассами Великого шелкового пути. (Здесь имеются в виду не караванные, а железнодорожные и шоссейные пути, в целом прокладываемые по издревле разведанным торговцами маршрутам.)

Чрезвычайно важную роль в историческом развитии обществ Центральной Азии с рубежа эр играла система трансазиатских торговых коммуникаций по трассам Великого шелкового пути[859]. В его обслуживании принимали участие как населения оазисов, так и кочевники. Большинство караванов двигалось с востока на запад и в обратном направлении, притом что из Центральной Азии отдельные трассы ответвлялись на Юг — к Индии, на Север — к Сибири и Уралу, на Северо–Запад — в Европу.

Задолго до нашей эры в пределах Западной (Передней и Средней), Южной и Восточной Азии, а также евразийского степного коридора (от Дуная и Карпат до Хуанхэ и Хингана) сложились региональные системы транспортных коммуникаций. Около рубежа эр в районе современных Узбекистана — Таджикистана — Северного Афганистана они сомкнулись, что привело к становлению основной оси трансъевразийских товаропотоков I — 1‑й пол II тысячелетий между Ближним Востоком, Индией и Дальним Востоком.

На рынках региона полностью доминировали товары китайского производства, двигавшиеся на запад: шелк, фарфор, чай, пряности и пр. Их путь начинался в бассейне Хуанхэ, от китайских столиц Лояна, Чанани или Пекина, затем шел на запад до мощного города–крепости Даньхуан у южной границы пустыни Гоби и далее раздваивался, огибая пустыню Такла–Макан с юга, северными предгорьями Тибета — Куньлуня, через оазисы Хотана и Яркенда — до Ферганы (Ходжент), и с севера, вдоль южных склонов Тянь–Шаня, через оазисы Турфана и Куча до Баласагуна (в районе современных Алматы — Бишкека) и далее — до Чача (Ташкента), смыкаясь в Самарканде.

В то же время трассы торговых путей в направлении Центральной Азии тянулись со стороны Ближнего Востока и Малой Азии. Начинались они от Константинополя, средиземноморских (Антиохия) и причерноморских (Трапезунд) портов и, пересекая Приевфратскую Сирию (Эдесса, Нисибин), Ирак (Мосул, Багдад) или Армянское нагорье (Двин), сходились с юго–запада (через Хамадан) или с северо–запада (Тебриз) в Рее (южное предместье современного Тегерана). Далее караванный путь вел на восток через Нишапур и Мерв к Бухаре.

Таким образом, в бассейне реки Зеравшан, у Самарканда и Бухары, смыкались трассы, которые шли сюда от Средиземного моря и Китая. Отсюда, в свою очередь, выходили торговые пути в сторону Индии и Восточной Европы.

Путь в Южную Азию, выходя из Бухары или Самарканда, вел к Термезу и дальше по Кабулу, Хайберскому перевалу и Пешавару выводил в долину р. Инд, где и раздваивался. Одна ветка шла прямо на юг, вдоль этой реки до Индийского океана (района современного Карачи), куда подходил и менее удобный маршрут со стороны Герата и Кандагара. Другая же по Пенджабу и Индрапрастху (Дели) вела в долину Ганга — до Бенареса, Паталипутры и дельты этой реки, в район современной Калкутты.

Дорога в Восточную Европу из глубин Азии также начиналась в торговом узле Бухара — Самарканд. От них — вниз по течению Амударьи — издревле шел путь на северо–запад к Хорезму, который располагался в дельте этой реки у Аральского моря. От Хорезма уже в античные времена одна дорога вела к Каспийскому морю вдоль русла ныне пересохшего Узбоя в район Красноводска (ныне Туркменбаши), откуда товары переправлялись в Баку и дальше через Южный Кавказ попадали в Причерноморье и Малую Азию. Тогда же функционировал и второй маршрут: из Приаралья в обход Каспия с севера, по Нижней Волге к устьям Дона (древний Танаис) и Днепра (Ольвия), а также к транспортному узлу в районе Керчинского пролива (древний Боспор, древнерусская Тмутаракань).

В эпоху раннего Средневековья, по мере становления государств в средней полосе Европы и в Балтийском бассейне, северо–западная система ответвлений Великого шелкового пути, начинаясь от Самарканда и Бухары и продолжаясь до Хорезма, значительно расширилась. С образованием Хазарин на Нижней Волге через ее столицу Итиль начал развиваться торговый путь в направлении Среднего Приднепровья и далее — Западную Европу. От низовий Волги он шел к месту ее сближения с Доном (где в 830‑х гг. был построен город–крепость Саркел, древнерусская Белая Вежа), и далее — не только к Азовскому морю, но и через Донецкие степи в район Харькова (где стоял алано–булгарский город–крепость, известный как Салтовское городище), потом — к Киеву, где издревле была переправа через Днепр. Дальнейший путь лежал через Прикарпатье — Краков — Прагу — Регенсбург к Прирейнским землям и Парижу, расходясь в сторону Северного и Средиземного морей.

Разгром Хазарии Святославом в середине 960‑х гг. привел к тому, что степи Восточной Европы были заняты печенегами, затем торками и половцами, что делало их небезопасными для купеческих караванов. Торговый путь прежних времен продолжал функционировать, однако более надежным становился обходной маршрут: из Центральной Азии, от низовий Сырдарьи или Амударьи, по Южному Уралу на Среднюю Волгу, где с IX в. усиливается Волжская Булгария, прообраз будущего Казанского ханства. Она связывает Центральную Азию со странами Балтийского бассейна.

С падением Хазарии северо–западный отрезок трансъевразийских магистралей функционирует преимущественно по дуге Киев — Булгар (в районе Казани) — Хорезм — Самарканд, при том, что такой широкомыслящий политик, как князь Владимир Святославич, прилагает все усилия для его безопасности. При этом торговля с востоком продолжается и через Донетчину на Северный Кавказ и Нижнюю Волгу, и во времена Владимира Мономаха Киевская Русь укрепляется на этом направлении, овладевая аланско–булгарскими городами (Балин, Шурукань и пр.) в районе Харькова.

Учитывая трехтысячелетний опыт развития торговых трасс Евразии между Восточной Европой и Центральной Азией, можно глубже осознать перспективность участия Украины в транснациональном консорциуме евразийских государств по созданию современной системы транспортных коммуникаций (железных и шоссейных дорог, трубопроводов, авиалиний и пр.). Украина может стать воротами Европы в Центральную Азию и далее — в сторону Китая, а в перспективе (когда урегулируется обстановка в Афганистане) и Индии. В этом плане перспективным выглядит сотрудничество не только с государствами группы ГУАМ, но и (не менее) с Казахстаном и Ираном, также с Россией, Китаем и с заинтересованными в проекте трансазиатских коммуникаций Японии и Кореи с одной стороны, Турции и Сирии — с другой.

Каспийско–Центральноазиатский регион приобретает особое положение в мире в связи с его энергетическими, прежде всего нефте–газовыми, ресурсами. Их транспортировка к потребителям предполагает развернутое строительство сети трубопроводов и дорог.

Традиционная этноцивилизационная структура Центральноазиатско–Туркестанского региона и воздействие на нее внешних сил до начала XX в. (Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский, И. В. Ткаченко)

Важнейшей предпосылкой выхода на цивилизационный уровень развития было становление оседло–земледельческого хозяйства, начавшееся примерно в Х тыс. до н. э. на Ближнем Востоке. В VIII–VII тыс. до н. э. он охватил обширные пространства Эгеиды, Малой Азии, Закавказья и Иранского плато, в результате чего в VII–VI тыс. до н. э. первые земледельческие поселения (Джейтунская культура) стали появляться в предгорьях Копет–Дага на юге Туркмении. В следующие тысячелетия их цепочка по Мервскому оазису протянулась в сторону нынешних Афганистана и южных областей Узбекистана.

Одновременно на рубеже IV–III тыс. до н. э. в Месопотамии, а чуть позднее в соседнем Эламе (современный Хузистан на юго–западе Ирана) и в долине Инда возникают древнейшие (наряду с Египетской) цивилизации: появляются первые города, строятся большие дворцы и храмы, создаются ранние государственные образования. Позднепервобытное население областей, примыкающих к этим образованиям, все более ощущает влияние с их стороны. Так, на юге Туркмении к началу II тыс. до н. э. сложилась раннецивилизационная система, известная по раскопкам Алтын–Депе и Намазги, связанная с Ближневосточным и Индийским центрами опережающего развития.

Становление первых цивилизаций Центральноазиатского региона происходило еще до прихода сюда скотоводческих индоевропейских племен. Древнейшими очагами цивилизации здесь были предгорья Копет–Дага (Южная Туркмения) — цивилизация Алтын–Депе[860] и прилегающие к Амударье области Северного Афганистана, Таджикистана и Южного Узбекистана между Гиссарским хребтом и Гиндукушем — Протобактрийская цивилизация[861]. Проникновение сюда с севера индо–ирано–арийских племен относится ко II тыс. до н. э. Они уже владели конем и боевой колесницей, что давало им немалые преимущества над местным населением. После переселения индо–ариев в Индостан во 2‑й трети II тыс. до н. э. ираноязычные племена становятся в Западном Туркестане ведущей силой. Постепенно они разделились на две основные ветви: западноиранскую (древние персы, мидийцы, парфянины и т. п.) и восточноиранскую (согдийцы, бактрийцы, хорезмийцы, скифы и т. п.), в свою очередь представленную оседло–земледельческими (бактрийцы, согдийцы, хорезмийцы) и кочевыми (саки, массагеты, скифы, сарматы, аланы) народами.

На рубеже II–I тыс. до н. э., с переходом индоевропейских скотоводческих племен к оседло–земледельческому быту, в регионе формируются основы Бактрийско–Согдийско–Хорезмийской цивилизации. Возникают первые города раннежелезного века — Мерв, Самарканд (Мараканда), Бактры и пр. раннегосударственные ираноязычные объединения. По уровню развития южные области западной половины Центральной Азии были близки к Ирану и Афганистану, а также северо–западным районам Индостана. В 1‑й четверти I тыс. до н. э. здесь зарождается одна из двух первых в мире (наряду с иудаизмом) религия высшего типа — зороастризм.

В то же время эти богатые жизненными ресурсами цивилизационные центры на перекрестке важных трансазиатских торговых путей, откуда можно было совершать вторжения в Западную, Южную и Восточную Азию, были чрезвычайно заманчивыми для завоевателей. В VI в. до н. э. они оказываются вовлеченными в политические процессы, разворачивавшиеся в Передней Азии и на Ближнем Востоке, связанные с историей Индийского государства, а потом и Персии. Кир Великий, создавший в 3‑й четверти VI в. до н. э. могущественную персидскую империю Ахеменидов, подчинил и территории современных Афганистана, Туркменистана, Узбекистана и Таджикистана и погиб в полупустынях турана в борьбе с кочевниками–саками.

Торговые трассы Великого шелкового пути, как о том уже шла речь выше, в полном объеме складываются на рубеже эр в результате соединения в районах Согдины, Бактрии, Ферганской долины и Семиречья торговых путей, шедших на восток со стороны Средиземноморья, на запад от границ Китая и на север из Индии.

На восточном отрезке центральноазиатской части Великого шелкового пути, в пределах современной Синьцзян–Уйгурии, во 2‑й пол. I тыс. до н. э. появляются такие города–государства, как Хотан, Яркенд и Кашгар. Регулярную торговлю шелком с западными соседями, подчиненными китайской династией Хань во II в. до н. э. и находившимися под властью Китая вплоть до ее падения в конце II в. н. э., Китай начинает в середине I тыс. до н. э. В городе–крепости Дуньхуан, расположеном на крайнем западе собственно китайских территорий на рубеже с пустыней Гоби, китайцы выменивали у кочевников–юэчжей свой шелк на нефрит, лазурит и продукцию скотоводства; дальше ценная ткань при посредничестве юэчжей попадала в Хотан, оттуда через Бактрию или Фергану и Согдину в Иран и Месопотамию, откуда (из Экбатан и Вавилона) по Царской дороге достигала малоазийских Сард и портовых городов Ионии — Эфеса и Милета. Сначала китайский шелк распространился в Перси и в долине Инда. Здесь, как о том можно судить по сообщениям Геродота и Ксенофонта, китайский шелк был хорошо известен уже в V в. до н. э.

В конце I тыс. до н. э. в торговых городах–оазисах нынешней Синьцзян–Уйгурии распространяется китайское культурное влияние, а со стороны Индии — буддизм. На протяжении 1‑й половины–середины I тыс. н. э. последний укрепляет здесь свои позиции, о чем свидетельствуют руины многочисленных монастырей его адептов и найденные там буддийские тексты, но наряду с этим заметное распространение с рубежа эр получает зороастризм, затем, со 2‑й пол. III в., манихейство и христианство (главным образом, в его выделившейся в середине V в. несторианской форме). В середине VII в. сюда проникает ислам, становясь тут ведущей религией в 1‑й пол. VIII ст., при сохранении местных традиционных верований и влиянии китайских учений — конфуцианства и даосизма, усилившемся в период правления династии Тан в VIII–IX вв. В то же время скотоводы восточной половины Центральной Азии (гунны и тюрки) во 2‑й пол. I тыс., «имели собственную идеологическую систему, которую они четко противопоставляли китайской. А после падения Второго каганата, когда в Азии наступила эпоха смены веры, кочевники перенимали культуру и мировоззрение с запада, а вовсе не из Китая. Из Ирана уйгуры восприняли манихейство, из Сирии кочевники приняли несторианство, из Аравии — ислам, с Тибета — теистический буддизм»[862].

Культурно–конфессиональное разнообразие восточной части Центральной Азии, решающим образом определившее ее как зону цивилизационного стыка, сложилось, прежде всего, благодаря наличию трансконтинентальных торговых путей, связывающих бесчисленные страны и народы, придерживающиеся конфуцианства и даосизма, буддизма и христианства, манихейства и ислама. Такая практика показала, что при наличии общих экономических и политических интересов (в частности, бесперебойного и эффективного использования торговых путей) адепты разных вероисповеданий и носители мало в чем сходных культурно–цивилизационных начал могут в течение столетий мирно сосуществовать друг с другом.

В целом же в восточной части Центральной Азии с конца I тыс., особенно же с XI в., начинают преобладать две традиции — мусульманская — у тюркоязычных этносов, и прежде всего перешедших из манихейства в ислам уйгуров, и буддийская — у тибетцев, а затем и среди монголоязычных этносов. Юг Восточного Туркестана (Кашгария, Турфан) вошел в цивилизационное поле ислама, тогда как его северные области (Джунгария) вместе с Монголией, бурятским Забайкальем и после перебазирования калмыков в XVII в. в Прикаспийские степи Нижним Поволжьем оказались в сфере периферийного, центральноазиатского, тибетско–буддийского ответвления Индийско–Южноазиатской цивилизации.

В результате завоеваний Средней Азии войсками Александра Македонского Парфия, Бактрия и Согдина оказываются в зоне влияния эллинской культуры. После смерти Александра эти области, будучи составной частью эллинистического мира, оказываются в составе западноазиатского государства Селевкидов, от которого на рубеже III–II вв. до н. э. отделяется Греко–Бактрийское царство.

С образованием единой трансазиатской системы коммуникаций интерес к западной части Центральной Азии со стороны ее соседей возрастает. Во II в. до н. э. власть могущественной китайской империи Хань достигла предгорий Памира и Тянь–Шаня, а ее армия вторгается в Ферганскую долину. Однако к концу II в. до н. э. Согдину, Хорезм, Фергану и Бактрию, а затем и Северо–Западную Индию завоевывают уже упоминавшиеся юэчжи, известные в античной традиции как кушаны, царство которых просуществовало до IV в. В этот период в Центральной Азии усиливается влияние Индийской цивилизации. Широко распространяется буддизм, прокладывающий отсюда себе путь в Китай, однако популярными становятся и некоторые индуистские культы. Постепенно, при возрождении ирано–зороастрийской традиции и усилении ближневосточно–христианского, китайского и индийского влияний, эллинистическое наследие растворяется в местных традициях. Такого рода религиозно–культурный синкретизм был характерен для областей Центральной Азии (в пределах бывших советских республик Средней Азии и Афганистана) до их завоевания арабами.

После падения Кушанского царства под ударами войск, властвовавших над Ираном Сасанидов и гуннов вплоть до арабского завоевания (в пределах бывших советских республик) Средней Азии, существовало несколько небольших государств с центрами вдоль торговых трасс. Благодаря собственным ресурсам (ирригационному земледелию, запасам серебра и драгоценных камней) и пересечению линий коммуникаций, местная экономика достигла высокого уровня развития, и такие города, как Самарканд, Бухара, Хорезм, Мевр, Ходжент, Балх, Кабул, Герат и т. п., достигли высот могущества и расцвета. Однако эти государства–города, в силу целого ряда причин, так и не смогли создать новое крупное, аналогичное Кушанскому, политическое образование.

В середине VII — 1‑й трети VIII в. Западную часть Центральной Азии завоевывают арабы, в армиях которых преобладали выходцы их восточных областей Ирана. Однако пострадавшие в ходе боевых действий города, расположенные в оазисах вдоль торговых трасс, быстро восстановили свой потенциал и экономическое значение. Создание единого Халифата на огромных пространствах Западной Азии и Северной Африки, при параллельном восстановлении династией Тан китайского контроля над Восточным Туркестаном, в военно–политическом плане обеспечивало расцвет трансъевразийской торговли раннего Средневековья.

При этом на протяжении VIII–X вв. в пределах Мусульманско–Афразийской цивилизации формируются два субцивилизационных блока: арабоязычный (ближневосточно–средиземноморский) и ираноязычный (средневосточно–центральноазиатский). Органической составляющей последнего становятся: Хорасан (Северо–Восточный Иран с Южной Туркменией), Мавераннахр (среднеазиатское междуречье Амударьи и Сырдарьи), Хорезм, Афганистан, Фергана и Чач, а также Семиречье с его смешанным в этноязыковом отношении, преимущественно тюркоязычным населением. Здесь, в отличие от шиитских Ирана, Азербайджана и Южного Ирака, прочно утвердился суннизм ханифитского толка, относительно либерального по отношению к иноверцам и древним народным обычаям.

Со времен арабского завоевания середины VII — 1‑й трети VIII вв. западная часть земледельческой Центральной Азии приобретает выразительную мусульманскую цивилизационную идентичность. В середине VII в. арабы завоевывают территорию персидского государства Сасанидов, и северо–восточной границей их владений становится Амударья. Позднее они присоединяют Мавераннахр (междуречье Амударьи и Сырдарьи), Чач (район Ташкента), Фергану и юг Семиречья (юго–восточные районы Казахстана).

Мусульманское завоевание Центральной Азии встречало стойкое сопротивление со стороны местного населения и сопровождалось опустошением больших городов. Но с установлением власти Халифата, благодаря богатым местным ресурсам (месторождения драгоценных металлов, серебра, ценного камня и т. п.) и восстановлению традиционных путей товарообмена между Западной и Восточной Азией старые города (Балх, Самарканд, Бухара, Ходжент и пр.) возрождаются.

Однако ключевые позиции в названных выше городах занимают уже не потомки бактрийцев и согдийцев, а выходцы с Хорасана — фарсиязычные мусульмане–прототаджики, которые составляли основную массу воинов в гарнизонах и становились элитной прослойкой городского населения, прибирая к своим рукам администрацию, военное дело и контроль над международной караванной торговлей. Они же выступали и основными проводниками ислама среди подчиненного местного населения.

Расцвету региона способствовал приход к власти в халифатк в 750 г. ориентированных на иранские традиции Аббасидов, столицей которых становится Багдад. Победа Аббасидов над Омейядами была обеспечена оказанной им поддержке со стороны иранцев Хорасана, требовавших равноправия для всех мусульман независимо от этнического происхождения (шайюбийская доктрина). Последнее было обеспечено политическим курсом новой династии и способствовало возрождению литературного и официально–делового иранского языка (в варианте фарси–даре).

Все это происходило на фоне усиления религиозно–политической борьбы и ослабления с середины IX в. власти багдадских халифов при возвышении западноиранской шиитской династии Бундов (935–1055 гг.) и восточноиранского, охватившего южную часть западной половины Центральной Азии, суннитского государства Саманидов (875–999 гг.) со столицей в Бухаре. В эпоху Саманидов происходит консолидация старотаджикского этнического массива в качестве макроэтнической общности субцивилизационного порядка. В IX–X вв. основная часть населения городов Мавераннахра и соседних областей переходит на старотаджикский язык фарси–дари. Этому способствовало то, что последний стал языком придворного общения, делопроизводства, художественной и частично научной и философской литературы, средством общения между этносами на огромных пространствах Среднего Востока от Месопотамии до Кавказа, Семиречья и Индии. В то же время в эпоху Саманидов усиливается начавшаяся ранее инфильтрация тюркских этнических групп на юг, в области Среднего Востока между Каспием и Тянь–Шанем.

Как справедливо отмечает Б. С. Ерасов, «восточные религии представляют собой социокультурный комплекс, который совмещает в себе не только собственно сакральные представления, верование и ритуалы, но и нормативную мораль, право, эстетику, социальные учения, и вместе с тем и соответствующие институты разной степени сакрализации, регулирующие отношения между верующими относительно духовных факторов»[863]. В полной мере это относится к мусульманскому Востоку.

Идея единства религии и политики в исламе вытекает из убежденности в том, что верховным сувереном является Аллах, а халиф — его наместник, призванный осуществлять Божью волю на земле. Теоретически халифы — это те, кому поручено следить за исполнением уже данными Аллахом посредством Корана законами. Однако при связанных с древнеиранскими традициями Аббасидах во 2‑й пол. VIII в. произошла сакрализация их власти, в результате чего сунниты (в отличие от шиитов, не признававших законность ни Омейядской, ни Аббасидской династий) начали рассматривать халифов в качестве наместников Бога — «тенью Аллаха на земле». По мере ослабления политической власти халифов, тем более, по пресечении династии Аббасидов после монгольского разорения Багдада, сакрализации начинает подвергаться власть региональных мусульманских правителей — эмиров, ханов и султанов. Нередко тому способствовали местные традиции.

Рассматривая мусульманский фактор в жизни политических систем народов Туркестана, следует обратить внимание на то, что мусульманские теологи постоянно указывали на единство религии и политики, подчеркивая, что Мухамед был не только проповедником, но и непосредственным организатором сообщества мусульман — уммы. Предписания Корана содержат, кроме положений религиозного характера, нормы поведения для простых граждан, принципы социального и политического устройства общества[864]. Следует также отметить, что до наших дней в новых независимых государствах Центральной Азии, у т. наз. титульных этносов сохранился своеобразный «народный (бытовой) ислам» со своей национальной спецификой в каждой стране региона. Такая версия официального ислама повсеместно переплетена с древними, уходящими в языческие и зороастрийские времена традициями и ценностными представлениями[865].

Этногенез народов Центральной Азии на протяжении второго тысячелетия нашей эры определялся взаимодействием двух больших этноязыковых массивов: ираноязычного — население европеоидного антропологического типа и тюркоязычного, смешанного монголоидно–европеоидного облика. Их взаимодействие в той или иной степени определяло формирование практически всех народов западной половины Центральной Азии. Этногенез осуществлялся в ходе ирано–тюркского синтеза в рамках отдельных компактных территорий, большей частью подчиненных той или иной династии, в условиях постоянного действия мусульманского (суннитского, ханифитского) фактора. С одной стороны, ислам препятствовал этническому смешиванию мусульман и иноверцев, а с другой, — принадлежность к мусульманскому сообществу облегчала контакты между этносами (в частности браки), представителями далеких друг от друга в языковом отношении национальных групп, в частности ирано–таджиков и тюрок.

Таким образом, принятие тюркскими народами ислама и распространение власти их правителей на ираноязычные области интенсифицировали этноинтеграционный процесс, вследствие которого образовались современные народы западной половины Центральной Азии. Сегодня на этой территории преобладает тюркоязычное население (туркмены, каракалпаки, узбеки, казахи, киргизы, уйгуры). Ираноязычные народы (таджики, пуштуни, персы) сосредоточены лишь в южной части региона. Дальнейшее становление тюркских народов Туркестана происходило в пределах тюркско–монгольских государств XI–XV вв. С начала XI до XIX ст. здесь при власти находились почти исключительно тюркские, а после Чингизхана — монгольские и тюркско–монгольские династии. Постепенное оседание тюркоязычных скотоводов и их переход к земледелию при языковой ассимиляции ими сельского, а потом и городского населения обеспечило преобладание тюркского элемента в общем этническом массиве региона. Но базовые основы местной цивилизации остались почти неизменными. Поэтому регион не сменил своей цивилизационной, мусульманско–афразийской, идентичности.

После монгольского нашествия основные города Западного Туркестана лежали в руинах, однако во 2‑й пол. XIII в. в большинстве из них, расположенных преимущественно в оазисах вдоль трасс Великого шелкового пути, традиционная жизнь была восстановлена. Во времена Тимура, в конце XIV — начале XV вв., Мавераннахр с его главными городами Самаркандом и Бухарой переживает недолгий расцвет, сменяющийся (при ближайших потомках великого завоевателя) постепенным упадком и сплошной стагнацией, с XVI в. он был завоеван Шейбанидами. В значительной мере это было связано с переходом мировой торговли с караванных трансъевразийских трасс на просторы Мирового океана.

В период восстановления китайской власти над Уйгурией и накануне российского завоевания Западного Туркестана мусульманские государства Центральной Азии — города–оазисы бассейна р. Тарим, Хивинское и Кокандское ханства, Бухарский эмират с зависимым от него Гиссарским бекством находились в состоянии полного застоя, как и соседние с ними кочевнические объединения казахов, киргизов, туркмен и каракалпаков. Отсутствие политического и экономического единства, как и местно–династически–родовой партикуляризм препятствовали этнической и государственной консолидации народов.

Упадок Центральной Азии в конце Средневековья был связан не только с монгольскими завоеваниями и опустошительными походами Тимура, но и в еще большей степени с перемещением основных торговых связей планетарного значения на просторы Мирового океана. С начала XVI в. упадок трансъевразийских торговых трасс и стагнация расположенных вдоль них городов становятся еще более заметными. В XIX в. внутренние районы Азии в хозяйственном плане были в совершеннейшем разорении. Так, в своем «Путешествии в Арзруму» А. С. Пушкин писал: «... не знаю выражения, которое было бы более бессмысленным чем слова: азиатская роскошь ... Теперь можно сказать: азиатская бедность». В. Бартольд, комментируя эти слова поэта, писал: «В Средней Азии, где, даже, двор бухарского эмира и хивинского хана мало отвечал воображению о блеске придворной жизни, бросалась в глаза только азиатская бедность — бедность отсталой страны, которая утратила свое бывшее место в мировой торговле»[866].

Ко времени начала российской экспансии в 1‑й пол. XIX в. Центральноазиатский регион уже окончательно распался на отдельные анклавные сферы сугубо регионального значения. Тем не менее, еще в XVIII и в начале XIX вв. существовали проекты восстановления торгового пути между Западом и Востоком по территории России и Центральной Азии. У молодого Александра I были грандиозные планы относительно перехода мировых торговых путей от океанов на Евразийский материк. Он хотел проложить маршрут от Аляски через Японию, Китай и Кабул. Однако этим намерениям не суждено было сбыться еще и ввиду их экономической нерентабельности. Ведь, например, доставка чая из Китая в Великобританию морем обходилась в пятнадцать — двадцать раз дешевле, чем караванным путем в Москву.

Китайское военно–политическое присутствие в восточной части Центральной Азии или, по крайней мере, стремление держать под контролем соответствующие территории прослеживается с момента создания Ханьской империи (конец III в. до н. э.) и до настоящего времени. В зависимости от хода исторических событий Восточный Туркестан то освобождался, то снова попадал в зависимость от Китая.

Можно назвать несколько причин, которые предопределяли активность Китая в западном направлении: Во‑первых, постоянная угроза кочевников с запада и севера, Во‑вторых, торгово–экономические интересы, В‑третьих, существенными были также политически–мифологические моменты, требующие некоторых пояснений. Китай исходил из постулата, что все народы должны признавать верховенство «Сына неба» — китайского императора, чего не принимали кочевники, а потому их требовалось принуждать к покорности. С другой стороны, согласно древнекитайским верованиям, именно на западе находилась волшебная, сказочная страна счастья (сюда, по легенде, на склоне жизни отправился мудрец Лао–цзы).

Китайские империи Хань в древности и Тан в раннем Средневековье распространяли свою власть на запад до Памира и Ферганы вдоль трасс Великого шелкового пути. Новое мощное наступление Китая в восточной части Центральной Азии началось с утверждения в Пекине маньчжурской династии Цин (1644–1911 гг.). Светскую верховную власть маньчжуро–китайских императоров с середины XVII в. признают далай–ламы Тибета, а с конца XVIII ст. надзор цинского правительства за этой страной усиливается. В зависимости от Китая в ту пору оказались также уйгуры и монголы.

Первое масштабное антикитайское уйгурско–мусульманское восстание вспыхнуло в Уч–Турфане (Западная Уйгурия, вблизи современной киргизско–китайской границы) в 1826 г., но было быстро подавлено, а все население города–оазиса вырезано. Это вызвало общее негодование и усилило антикитайские настроения, в особенности энергичными выразителями которых стали мусульманские ахуды. Восстание вспыхнуло с новой силой, но к 1828 г. было подавлено. Антикитайские выступления во всем бассейне Тарима не прекращались на протяжении 1830–1857 гг., но неизменно жестоко подавлялись. К 1858 г. вся Западная Уйгурия была опустошена. Однако уже в 1862 г. против китайцев восстали мусульмане–дунгане (как считают, китаизированные в языковом отношении потомки хунну) провинций Шеньси и Ганьсу, к которым в 1863 г. присоединились и ближайшие к ним уйгуры Кучи, а затем и Курли, Карашара, Турфана и прочих местностей. Параллельно начались выступления в Кашгаре, Яркенде и Хотане. В 1864 г. китайская власть была упразднена во всем Восточном Туркестане, но в 1877 г. цинские войска, жестоко подавив сопротивление местных жителей, очередной раз овладели им.

С завоеванием Россией Кокандского ханства в 1876 г. между нею и Китаем возникла проблема демаркации границы и распределения подданства кочевых кыргызских родов. Памирские киргизы признали над собою власть России, а киргизы Кашгарии — Китая, что и было закреплено соответствующими российско–китайскими пограничными договоренностями в начале 90‑х гг. XIX в. Но по Петербургскому договору 1881 г. между Россией и Китаем юрисдикция последнего распространялась на населенный казахами верхний бассейн р. Или, а Россия получала определенные торговые привилегии в торговле со Срединной империей.

Продвижение на восток, в глубины Азии, было одним из главных направлений московско–российской политики на протяжении столетий, с времен завоевания Ермаком Западной Сибири. Покорение огромных евразийских пространств было бы невозможным без создания мобильных казацких отрядов. Ими были освоены пространства Сибири в XVII в. до северных рубежей Китая и Охотского моря, а после присоединения казахских степей в течение XVIII — 1‑й пол. XIX вв. русские вплотную подошли к границам центральноазиатских государств и империи Цин. В Центральной Азии они встретили слабо консолидированные и технически отсталые народы, нестойкие государственные и квазигосударственные образования, которые вели между собою беспрерывную борьбу. Это облегчало проведение экспансии в юго–восточном направлении, но главные жизненные центры региона с народами, которые имели древнюю культуру и продолжительную государственную традицию, Россия подчинила лишь во 2‑й пол. XIX в.

В 1824 г. Средний и Младший жузы в виде политических образований были упразднены, а соответствующие казахские родоплеменные объединения перешли под непосредственную юрисдикцию России, сохраняя при этом внутреннюю автономию и власть местной знати. Установление русского господства привело к образованию здесь российских административных центров. Россияне (чиновники, военные, торговцы и т. п.) начали селиться в укрепленных пунктах среди казахских степей. Дети казахской знати начали приобщаться к русской культуре и переходить на службу империи. В 1845 г. в русское подданство окончательно переходит и Старший жуз, а в 1854 г. в предгорьях Заилийского Алатау возводится форт Верный (Алматы).

Большинство казахов и киргизов занимались кочевым и отгонным скотоводством, но на юге, в предгорьях, практиковали также поливное земледелие, выращивая бахчевые культуры, виноград, фрукты. Среди казахов и киргизов были развиты разные промыслы, кустарные ремесла. Их земли считались государственными и использовались в соответствии с обычным правом. Тогдашние этнографы отмечают выдержку этих народов, их замечательное зрение и слух, гостеприимство, уважение к старшим, любовь к поэзии, индифферентность к религии. Шариат почти не отразился на правовых отношениях, и женщины пользовались значительной свободой. Муллы, в обязанность которых входило и образование детей, были преимущественно из волжских татар. Среди самих казахов и киргизов была отдельная социальная группа ходжей, которые находились вне родовой организации. Они, имея арабские корни, считались потомками Магомета, а потому пользовались значительным авторитетом и уважением.

Царское правительство содействовало переселению в пригодные для земледелия районы Казахстана крестьян–колонистов русского и украинского происхождения. У казахов они покупали продукты скотоводства, поставляя им зерно. Развивалась торговля с другими регионами Российской империи, в особенности после сооружения Транссиба (1891–1904 гг.). В крае начали появляться и немецкие колонисты, которые обзаводились образцовым хозяйством, занимались ремеслами, работали инженерами, управляющими и т. п.

В середине XIX в. Россия прочно закрепилась в Семиречье, на нижней Сырдарье и на полуострове Мангышлак. На юге ей противостояли три мусульманских государства: Кокандское ханство с ядром в Ферганской долине, Бухарский эмират с основными жизненными центрами в бассейне р. Зерафшан и Хивинское ханство в нижнем течении Амударьи, поход против которого (1839–1840 гг.), закончился неудачей для русских.

Тем не менее, и центральноазиатские государства, сохраняя средневековое общественное устройство, не имели промышленности и современного огнестрельного оружия. Кроме того, между ними, особенно Кокандом и Бухарой, существовали давние распри. Неспокойно было и на границе с Афганистаном, где из–под власти Бухары стремились освободиться беки Гиссара. Еще более напряженной была ситуация в Кокандском ханстве, правящие круги которого стремились не только сохранить независимость от Бухары и удержать за собой Ташкент и Чимкент, но и распространить свою власть на киргизов и казахов, которые в борьбе против этих посягательств ориентировались на помощь со стороны России и часто принимали русское подданство. В свою очередь из–под власти Хивы стремились выйти каракалпаки и соседствующие с ними туркмены.

В 1858 г. в ответ на разрушение русскими войсками укреплений Пишпек и Токмак кокандский хан объявил России священную войну (газават) и в октябре 1860 г. двинул на город Верный. Однако его войска были разбиты русской армией, после чего под власть империи перешло все Семиречье, а в 1863 г. и прежде зависимые от Коканда киргизские земли севернее Тянь–Шаня. Летом 1864 г. русские захватили Чимкент, а в мае 1865 г. — Ташкент. Бухарский эмир, противодействуя Петербургу, посадил в Коканде своего ставленника, но сам был разбит русскими войсками, после чего Россия в 1866 г. заняла Ходжент, Ура–Тюбе и Джизак, тем самым отрезав Коканд (который был вынужден заключить с империей кабальный договор) от Бухары.

В 1868 г. войска бухарского эмира были снова разбиты, после чего русские овладели Самаркандом и крепостью Катта–Курган. После следующего поражения эмир был вынужден согласиться на мирный договор, по которому часть его земель переходила к России, а сам он признавал себя вассалом царя, предоставляя россиянам свободу предпринимательской деятельности в границах своих владений.

Покорение Бухарского эмирата сделало Российскую империю господствующей силой во всем Западном Туркестане. Но независимость еще сохраняла Хива, установить контроль над которой Россия пыталась еще со времен Петра I. К началу 70‑х гг. XIX в. владения империи окружали Хивинское ханство с трех сторон. Весной 1873 г. русские войска под командованием К. Кауфмана начали наступление на Хиву, и 29 мая город капитулировал. По мирному соглашению от 12 августа 1873 г. хивинский хан признал себя вассалом российского императора, отказался от самостоятельной внешней политики, обязался выплатить контрибуцию, передал России свои владения на правом берегу Амударьи и предоставил русским предпринимателям право свободно вести дела на подвластных ему территориях.

Вместе с тем обострялось недовольство зависимостью от России и усилением налогового давления в Коканде. В 1873 г. против хана восстали киргизы Ферганы и предгорий Памира, жители кишлаков и аулов, которых поддержали мусульманское духовенство и оппозиционная часть знати. Несмотря на действия правительственных войск восстание распространилось по всему государству и 1875 г. хан бежал, а русские войска заняли Фергану и в сентябре 1875 г. вошли в Коканд. Оказывавшие им сопротивление повстанцы были разбиты. 19 февраля 1876 г. Кокандское ханство было официально упразднено, а на его землях создано Ферганскую область в составе Туркестанского генерал–губернаторства. Под юрисдикцию России перешли и ранее подвластные Коканду киргизские племена и роды, жившие в Ферганской долине и на Памире.

Покорение Хивы и присоединения Ферганы предоставило России возможность сосредоточить усилия на завоевании Закаспийской территории, заселенной туркменами. В 1881 г. русские войска овладели Геок–Тепе и Ашгабатом. В том же году была организована Закаспийская область в составе Кавказского наместничества. В 1884 г. к ней присоединены занятые русскими войсками Мервский и Тедженский оазисы, а в 1885 г., после победы над афганцами на Кушке — и Пендинский оазис. Все это, а в особенности взятие Мерва, поставило Россию на грань войны с Британской империей, которую беспокоила возможность дальнейшего наступления россиян в сторону Индии, но дело удалось решить дипломатическими путями, и новые границы Российской империи были признаны Великобританией и Афганистаном. Демаркация границы завершилась в 1887 г. Таким образом, к концу XIX в. под власть России перешла вся территория западной части Центральной Азии до границ с Ираном и Афганистаном на юге.

В 1865 г. на захваченных землях создана Туркестанская область, реорганизованная затем в Туркестанское генерал–губернаторство с центром в Ташкенте. В его состав входили Самаркандская, Семиреченская, Сырдарьинская и Ферганская области, которые возглавляли военные губернаторы. Области были разделены на уезды, управление которыми сосредоточивалось в руках уездного начальника, при котором было два помощника: старший (из россиян) и младший (из местного населения). Уезды делились на волости с волосными начальниками, а волости — на аулы с аульными старостами. Эти начальники и старосты избирались из местного населения, как и судьи, которые разбирали внутренние дела по обычному праву. Под контролем генерал–губернатора фактически находились также Бухарский эмират и Хивинское ханство, где сохранялось прежнее административное деление и традиционное право.

Во время организации Туркестанского генерал–губернаторства и его областей национальный фактор практически не учитывался. В Самаркандской и Ферганской областях основными народами были узбеки и таджики, притом что таджики составляли большинство населения таких значительных городов, как Бухара, Самарканд и Ходжент. В городах возрастало количество восточных славян, армян, евреев, немцев, а в Ферганской области — в значительном количестве жили киргизы. В Сырдарьинской области основными народами были узбеки и казахи, в Семиреченской — казахи и киргизы при большем, чем в других областях генерал–губернаторства, проценте русских и украинцев (преимущественно колонистов–казаков и крестьян). Такими же пестрыми в этническом отношении были Бухарский эмират (основная масса жителей — узбеки и таджики) и Хивинское ханство (узбеки, каракалпаки, туркмены).

Основная масса населения Туркестана прочно стояла на позициях ислама. Однако российское господство в западной части Центральной Азии, кроме прочего, способствовало зарождению в общественном сознании народов региона светского, внеконфессионального мировоззрения, враждебного по отношению как к традиционной системе ценностей, так и к колониальному правлению. Объективно это способствовало актуализации национального сознания — с его дальнейшей конкуренцией с конфессиональными, сословными и земляческими формами самоидентификации.

Это, в частности, было характерно для казахов, для которых, в отличие от узбеков или таджиков, мусульманская самоидентичность не была столь важной, а национально–этническая составляющая самоидентификации могла опираться на традиционное родоплеменное деление. Но реально национально–демократическое движение охватывало лишь просвещенную, количественно незначительную часть казахского общества. Иные формы демократическое движение приобрело в среде узбеков и таджиков. Восприятие импульсов со стороны русской народнической традиции и знакомство с европейскими ценностями способствовало распространению здесь новых идейных течений.

В целом же, накануне потрясений 1917–1920 гг. подчиненные России народы Центральной Азии еще не имели сколько-нибудь выразительных национально–государственных идеологических течений и направлений. В их среде распространялись, с одной стороны, антиколониальные настроения (общемусульманского и, отчасти, пантюркистского характера), а с другой, но в гораздо меньшем масштабе, — демократическо–народнические взгляды, оппозиционные по отношению к традиционалистско–клерикальному местному общественному порядку. Как первые, так и вторые в значительной мере стимулировались давлением со стороны Российской империи. Но если первые были реакцией на русское господство, то вторые, наоборот, формировались под решающим влиянием русской демократическо–народническо–социалистической интеллигенции, на идейный уровень которой и ориентировались местные демократы. Все это обусловило раскол среди социально активной части представителей народов Центральной Азии в последующие годы.

Таким образом, Туркестан уже более двенадцати столетий в цивилизационном отношении представляет собой гомогенный мусульманско–суннитский, ирано–тюркский в этноязыковом отношении регион. Исламская идентичность была для местного населения первичной, гораздо более важной, чем этноязыковая. Поэтому не удивительно, что с оживлением культурной жизни в начале XX в. население западной части Центральной Азии консолидировалось не по этноязыковым или классовым признакам, а именно согласно мусульманской идентичности. После провозглашения царского манифеста от 17 октября 1905 г. активизировалась работа относительно формирования в России общемусульманских политических структур, и в конце того же года состоялся 1 Общероссийский съезд мусульманских народов России. На нем была создана первая объединенная политическая партия русских мусульман — «Иттифак» во главе с лидером крымских татар И. Гаспринским. О солидарности народов ислама в рамках Российской империи говорит и тот факт, что в составе всех четырех государственных дум существовала мусульманская фракция, в которую входили все депутаты–мусульмане независимо от национальности.

Мусульманско–тюркская идентичность являлась наднациональным фактором, хотя некоторое распространение в регионе пантюркистских идей под влиянием турецкой пропаганды накануне и во время Первой мировой войны способствовало некоторому обособлению от основной тюрко–исламской массы таджиков, последствия чего сказались в 1920‑х гг.

Становление национально–государственных образований Средней Азии и Казахстана в советский период (Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Февральская революция 1917 г. для населения туркестанских и казахстанских областей была полной неожиданностью, хотя неструктурированные политические силы разных направлений уже начали консолидироваться. Первой местной партией стала созданная в марте 1917 г. в Ташкенте Шур–и–Ислам (Исламский совет). В ней объединились преимущественно представители мусульманской интеллигенции либерального направления, а также местные предприниматели, землевладельцы, представители исламского духовенства. Уже в конце марта филиалы этой организации были созданы в большинстве городов Западного Туркестана.

Шур–и–Ислам поддерживала Временное правительство, выступая за автономию и самоуправление Туркестана в составе России. В скором времени возникли и начали быстро обостряться разногласия между умеренно–исламистским, либерально–демократическим крылом джадидов и клерикалами–консерваторами, представлявшими большую часть духовенства и феодально–байскую аристократию. Последние вышли из состава Шур–и–Ислам в июне 1917 г. и создали собственную панисламистскую организацию Шура–и–Улем (Совет духовенства). Ее руководители взяли курс на провозглашение полной независимости Туркестана в виде отдельного мусульманского государства под эгидой Турции, о чем было заявлено на съезде в сентябре 1917 г. Шура–и–Улем идейно ориентировалась на доктрину панисламизма. Среди значительной части ее представителей, главным образом узбеков, начинал приобретать популярность и пантюркизм, неприемлемый для таджиков. Ни Шур–и–Ислам, ни Шура–и–Улем не считали себя национальными организациями и на самом деле таковыми не были.

На IV Чрезвычайном краевом съезде мусульман 26–29 ноября (9–12 декабря) 1917 г. в Коканде был создан Туркестанский временный совет и Временное правительство Туркестанского края (Кокандская автономия). Совет не признал власти большевистских советов и вошел в контакты с правительствами Бухары и Хивы, а также с уральским казацким атаманом А. Дутовым. Началось формирование вооруженных отрядов, позднее ставших основой местного движения сопротивления (басмачество — от тюрк, басмак — атаковать, неожиданно нападать). Создание Кокандской автономии мотивировалось не национальными соображениями, а стремлениями мусульман противостоять большевистской власти.

Вместе с тем консолидировались и силы просоветской ориентации, которые опирались почти исключительно на русскоязычное население края. В Туркестане, кроме нескольких тысяч чиновников, офицеров, инженеров, врачей, учителей и предпринимателей, оно состояло приблизительно из 20 тыс. промышленных рабочих (преимущественно на фабриках по переработке хлопка) и 40 тыс. работников железной дороги. Кроме того, в крае были размещены русские войска, рядовой и унтер–офицерский состав которых был склонен к восприятию большевистской пропаганды, в особенности антивоенных лозунгов.

В ноябре 1917 г. власть в Ташкенте перешла к местному совету рабочих и солдатских депутатов, а III Краевой съезд советов провозгласил установление советской власти на всей территории Туркестана и избрал Туркестанский совнарком. Преодолевая сопротивление исламистов весной 1918 г. власть большевиков была установлена во всех областях Туркестана (впрочем, в Закаспийской она была вскоре ликвидирована) и V съезд Советов Туркестанского края 30 апреля 1918 г. провозгласил создание Туркестанской АССР в составе РСФСР.

Но сопротивление местного населения набирало силу, и осенью 1919 г. под контролем мусульманских отрядов оказалась практически вся территория Ферганы. В то же время красным войскам Туркестанского фронта удалось прорвать блокаду и по железной дороге Оренбург — Ташкент соединиться с силами Туркестанской советской республики, взяв под свой контроль большую часть Семиречья. В апреле–июле 1919 г. части Красной армии перешли в наступление с востока в сторону Каспия и в мае завладели Мервом, в июле — Ашгабатом, а 6 февраля 1920 г. вошли в Красноводск, установив таким образом полный контроль над Закаспийской областью. После этих побед М. Фрунзе сосредоточил силы против повстанцев Ферганской долины и весной 1920 г. занял большую ее часть, завладев всеми основными городами.

После Февральской революции политические процессы активизировались и в Казахстане. В июле 1917 г. на I Всекиргизском (казахском) съезде была образована партия Алаш мусульманского и пантюркистского направления, выдвинувшая лозунг автономии Казахстана в составе обновленной России. В декабре 1917 г. в Оренбурге собрался II Всекиргизский съезд, который создал собственное правительство — Алаш–орду во главе с А. Букейхановим. Это правительство организовало свои филиалы в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях, создало собственные вооруженные формирования, состоявшие из этнических казахов, и установило теснейшие контакты с Кокандским правительством. Во время гражданской войны алашордынские силы совместно с белыми частями А. Колчака и казаками А. Дутова сражались против красноармейских частей, но потерпели поражение. В марте 1920 г. алашордынское правительство было ликвидировано. Но идея национальной государственности на протяжении 1917–1919 гг. вошла в сознание казахов. 4–12 октября 1920 г. на съезде Советов в Оренбурге была провозглашена Киргизская (с 1925 г. Казахская) АССР в составе РСФСР.

После установления большевистской власти в туркестанских и казахстанских областях на очереди стало покорение Хивы и Бухары. Первым пала Хива, которой красные овладели 2 февраля 1920 г. 26 апреля того же года на ее основе была провозглашена Хорезмская народная советская республика. Фактически же был установлен оккупационный русско–большевистский режим, подписавший 13 сентября с РСФСР союзный договор.

За Хивой наступила очередь Бухары. 2 сентября 1920 г., после шквального обстрела, Бухара была взята, а последний эмир бежал в Афганистан. 8 октября 1920 г. была провозглашена Бухарская народная советская республика, а 4 марта 1921 г. между нею и РСФСР был заключен союзный договор. Так было завершено второе завоевание Восточного Туркестана россиянами, на этот раз — большевиками. Однако во многих, преимущественно гористых областях партизанское (басмаческое) движение не прекращалось до конца 30‑х гг. Терпя поражения от численно превосходящих и куда лучше вооруженных сил красноармейцев повстанческие отряды отходили на территории Синьцзян–Уйгурии, Афганистана и Ирана, чтобы, оправившись, вновь нападать на подконтрольные большевикам территории. Продолжительное сопротивление чужой власти сформировало в местном населении соответствующие традиции исторической памяти и ценностные ориентации. Это, в частности, проявилось в ходе таджикского конфликта 1990‑х гг.

Советская власть сначала заняла относительно мусульманских народов довольно лояльную позицию. Подчеркивалось уважение к традициям, осуждался царский колониализм, декларировалось право мусульманских народов на свободное исповедание их веры и сохранение привычного уклада жизни. Мусульманам возвращались конфискованные царским правительством культовые сооружения. Более того, большевики старались убедить население, что коммунизм и шариат не противоречат друг другу, поскольку обоим учениям присущи лозунги социальной справедливости и взаимопомощи. И эти шаги имели определенный успех: даже часть не очень просвещенных, но демократически настроенных мулл выдвинула лозунг: «За советскую власть, за шариат!».

Решением ЦК от 18 мая и Среднеазиатского бюро ЦК РКП (б) от 20 мая 1922 г. были восстановлены упраздненные накануне суды шариата, возвращены конфискованное вакуфное имущество и мечети. В Ташкенте из представителей духовенства было создано Духовное управление (Махкам–и–Шария) мусульман Туркестана, возглавленное известными деятелями ислама (обратной стороной этой акции было установление большевистского контроля над религиозной жизнью Туркестана). А в декабре 1923 г. было проведено совещание местных коммунистических деятелей и мусульманского духовенства под лозунгом: «Советская власть не противоречит исламу».

О том, что большевики с самого начала рассматривали мусульман как гомогенное социально–политическое целое свидетельствует тот факт, что созданный при Наркомнаце мусульманский комиссариат, в отличие от западных комиссариатов, формировавшихся по национальному признаку (литовский, белорусский, польский и т. п.), был создан по конфессиональному принципу и ориентировался на работу среди мусульман как таковых.

К моменту провозглашения СССР подконтрольная большевикам Центральная Азия состояла из Киргизской (Казахской) АССР и Туркестанской АССР, входивших в состав РСФСР, а также Хорезмской и Бухарской народных советских республик, которые имели с РСФСР союзно–договорные отношения. Границы этих образований в целом совпадали с дореволюционным территориальным делением. Политические соображения и необходимость экономического планирования обусловили создание в 1922 г. Среднеазиатского бюро ЦК РКП (б), призванного отвечать за проведение преобразований в регионе. Проблема административной реорганизации региона состояла, прежде всего, в определении базовых принципов ее осуществления — исламско–тюркского и этнонационального.

Первый подход исходил из имевшегося в пределах Туркестана этноконфессионального и социокультурного единства населения, которое было в большинстве своем (кроме таджиков) тюркоязычным. До 1920‑х гг. между таджиками и узбеками, которые, особенно в больших городах, традиционно проживали вместе, трений на национальной почве практически не происходило, а среди тюркоязычных народов границы между этносами были вообще довольно условными. Преобладало осознание конфессионального, макроэтнического и территориального единства. За единство выступали и мусульманские лидеры, и местные политические авторитеты: большевики и лояльные к новой власти вожди.

Общетуркестанский вариант административного устройства с дальнейшим областным делением имел основания и при определенных условиях мог быть реализован. Тем не менее, руководство в Москве и местных автономий избрало второй подход — национально–государственное размежевание. Такое решение не имело достаточного социально–экономического обоснования и исходило из политических соображений. Опыт гражданской войны и борьбы с басмаческим движением показал, сколь сильным может быть сопротивление местного населения при условии его консолидации на основе общемусульманской идентичности. Поэтому большевики были заинтересованы в расщеплении местных сил методом не только классового, но и этнонационального деления.

Создание республик по национальному критерию и частичная передача власти представителям местных, поддерживавших большевиков территориально–клановых группировок, с одной стороны, должно было спровоцировать конкуренцию между республиками, споры между которыми могла решать только Москва, а с другой — содействовать выдвижению на первый план этнонациональной идентичности в качестве альтернативы доминирующей, конфессиональной, общей для всего местного населения — мусульманской.

При совместном проживании на обширных территориях представителей различных народов территориальное деление по принципу численного преобладания одного из них должно было повсеместно создавать проблемы во взаимоотношениях между представителями титульной нации и национальными меньшинствами. Кроме того, разрушение старых административных границ, с которыми традиционно были связаны соответствующие конфессиональные и родовые структуры, схемы межличностных и межклановых отношений (в особенности в Хорезмской и Бухарской республиках) расчищало путь к утверждению новых, большевистско–советских структур и принципов власти и управления.

Большевистский Центр и его представители на местах могли использовать трения между представителями титульного народа, допущенными к управлению республикой, с меньшинствами по принципу «разделяй и властвуй». Разрушение конфессиональной идентичности входило в обший стратегический курс на раскол общемусульманского и пантюркистского движений, вообще — на подрыв и последующее искоренение религиозного сознания. Но, как показали последующие события, национальное сознание, укреплению которого в 1920‑х гг. способствовали сами большевики, оказалось прочнее формально принятой советской идентичности.

12 июня 1924 г. ЦК РКП(б) принял постановление «Относительно национального размежевания народов Средней Азии». На местах развернулись агитационная работа, имевшая целью убедить население в целесообразности осуществляемых мероприятий, и борьба между этнически различными местными кланами за сферы будущего контроля. Политические (большей частью клановые) группы, представители которых уже успели инкорпорироваться в структуры местной власти, консолидировались теперь именно по этническому признаку, что провоцировало обострение межэтнических отношений в регионе, особенно между таджиками и узбеками, в силу как их явного языкового различия, так и, еще более, по причине того, что разграничить узбекские и таджикские земли на значительных территориях бассейна р. Зеравшан, Ферганской долины и т. п. было практически невозможно. Там, где сельское население составляли преимущественно узбеки, большинство жителей городов (в частности, Самарканда и Бухары) были таджиками.

В сентябре 1924 г. подготовительную работу по национально–государственному размежеванию среднеазиатских республик было завершено. 14 октября 1924 г. II сессия ЦИК СССР принимает решение об отделении от Туркестанской АССР ее автономных единиц — Таджикской АССР и Кара–Киргизской АО (с 1926 г. — Киргизская АССР). Постановлением сессии ЦИК СССР 27 октября 1924 г. были созданы Узбекская ССР и Туркменская ССР. В поледующие годы было осуществлено преобразование Таджикской (в 1929 г.), Казахской и Киргизской (1936 г.) автономных республик в союзные, а Каракалпакской АО в автономную республику (1932 г., с 1936 г. — в составе Узбекской ССР). В 1936 г. границы советских республик Средней Азии приобрели почти современные контуры, претерпев незначительные изменения в 50‑х гг.

Завершение национально–государственного размежевания открывало новые возможности для наступления на традиционную культуру и духовенство. Был взят курс на систематическое искоренение ислама, сопровождавшийся физическим уничтожением местного духовенства и интеллигенции, ориентированной на мусульманские ценности и традиционную культуру, массовым закрытием и, часто, уничтожением мечетей. С конца 1920‑х гг. в печати было запрещено употреблять понятие «мусульманские народы», а в партийных рядах начались «чистки», направленные, прежде всего, против тех коммунистов местного происхождения, которые не порывали с традициями ислама.

Арабский шрифт был заменен сперва латинским, а в 1938 г. кирилицей. Образование на всех уровнях, в том числе в начальной школе, стало крайне заидеологизированным, направленным на отвращение людей от традиционной духовной основы при замещении его суррогатной смесью вульгарного марксизма и партийных лозунгов. Но массовое распространение образования имело и положительное значение: молодежь приобщалась к знаниям, а владение русским языком, обязательным в средней школе, открывало перед ней более широкие возможности для знакомства с достижениями российской и мировой культуры.

Процесс становления и развития национальных культур в советских республиках Центральной Азии имел двойственный характер. Развитию региона способствовало распространение образования, создание библиотек, национальных академий наук, театров, музеев, литературы и т. п. Это содействовало формированию национального самосознания в республиках, подъему экономической и культурной жизни. С другой стороны, в 20–30‑х гг. в значительной степени были подорваны глубинные мусульманские духовные основы местной жизни, нарушена духовно–культурная, в частности литературная, преемственность развития. Культура, построенная по принципу «национальная по форме, социалистическая по содержанию» была в своей основе суррогатной и не могла удовлетворить духовных потребностей общества.

Кроме обострения отношений «титульной» нации с национальными меньшинствами и территориальных споров, возникавших при размежевании республик Средней Азии, оказались налицо и другие отрицательные последствия. Среди нерусских народов Туркестана появился комплекс национально–культурной неполноценности, второсортности. Доминирование русской культуры, обязательное использование русского языка в управленческой среде, в армии и пр. содействовало расширению сферы его употребления. И хотя это и не приводило к заметной русификации населения республик Средней Азии, местные языки, вполне сохраняя свои позиции на уровне бытового общения, теряли престиж в правящих кругах.

Особенно угрожающие масштабы эти процессы приняли в Казахстане, где вследствие массового уничтожения населения во время голодомора в начале 1930‑х гг., распада традиционной кочевнической системы хозяйствования, оседания коренных жителей в городах и селах, где уже преобладало русскоязычное население, широкого переселения в северные и восточные области республики в 50–60‑х гг. иноэтничной, преимущественно русской и украинской молодежи, посылаемой осваивать целину, казахи в конце 80‑х гг. составляли уже меньшинство населения своей страны (28%) и были значительно русифицированы даже на бытовом уровне.

Стремясь создать в среднеазиатских республиках «национальный фасад», Москва ставила на руководящие должности, как правило, выходцев из местной среды — «национальные кадры». Но, не испытывая к ним полного доверия, она назначала их заместителями и помощниками, в особенности в партийно–номенклатурных структурах, преимущественно выходцев из славянской среды. В сталинские времена в национальных республиках был введен институт вторых секретарей партии и первых заместителей глав правительств, которых назначали непосредственно из Центра. Существовала практика, согласно которой первого секретаря партии, глав республиканских правительств и верховных советов назначали из представителей титульной нации (это правило нарушалось лишь по отношению к Украине и Беларуси), но рядом с ними всегда были вторые секретари и первые заместители неместного происхождения.

Вторые секретари руководили двумя наиболее ответственными секторами партийной работы: подбором и расстановкой номенклатурных кадров и «интернационализацией» (то есть русификацией) республик. Они фактически контролировали работу первых секретарей и докладывали об общем состоянии в республиках непосредственно высшим руководящим органам партии. Без их санкции в республиках не принималось ни одно ответственное решение. Давление Москвы осуществлялось и применительно к республиканским административным и хозяйственным органам. Непосредственно из Центра назначались первые заместители глав правительств и президиумов верховных советов, командующие военными округами, а часто «силовики» (руководители местных органов госбезопасности и внутренних дел) и директора предприятий общесоюзного значения.

Таким образом, в сфере партийно–государственного руководства наметились две противоречивые тенденции. С одной стороны, партийная номенклатура республики имела национальный характер, поскольку в своей основной массе пополнялась выходцами из местной среды, а с другой — на протяжении нескольких десятилетий, в особенности в 30–60‑х гг., эта номенклатура, находясь под контролем назначенных непосредственно из Москвы лиц, имела ограниченные возможности реально управлять своими республиками. Массовые репрессии 30‑х гг. в значительной мере зацепили и представителей национальной номенклатуры, прежде всего тех, кто имел собственное мнение и занимал более–менее самостоятельную позицию. Это также существенным образом повлияло на характер национального управления республиками.

Процесс формирования национально–государственной идентичности народов Центральной Азии начался во 2‑й пол. XIX в. и к концу XX в. был еще далеким от завершения. Относительно 1920‑х гг. можно выделить несколько иерархических уровней идентичности местного населения, причем на некоторых из них наблюдается сложное скрещение и взаимоналожение разных форм.

Высший уровень представлен мусульманской (в суннитской форме) идентичностью, общей для всего автохтонного населения Туркестана, которая определяет его органическую принадлежность к Мусульманско–Афразийской цивилизации, но своеобразно корректируется соответственно макроэтнической и хозяйственно–культурной структуре населения региона.

В макроэтническом отношении население региона, за исключением отдельных малочисленных анклавных групп, из древнейших времен, как о том уже шла речь выше, состоит из представителей иранского и тюркоязычного этносов. Первая представлена собственно иранцами (персами), таджиками, пуштунами и другими, преимущественно малочисленными этносами. Между таджиками и персами существует конфессиональный барьер: первые — сунниты, вторые — шииты. Между таджиками, по большей части земледельцами, ремесленниками и торговцами, жителями городов и оазисов, и пуштунами — скотоводами–кочевниками, издревле существуют хозяйственно–культурные различия. Тюркская общность состоит из казахов, киргизов, каракалпаков, туркменов, узбеков и уйгуров. Все они — сунниты, но роль ислама в их быту традиционно разная: для оседлых жителей оазисов и городов, в частности для узбеков и таджиков, она чрезвычайно велика, а для традиционно кочевых этносов, как для большинства казахов и киргизов, роль ислама достаточно низкая.

Народы с более или менее развитым национальным самосознанием и созданными ими государственными образованиями, при условии типичного для региона несовпадения ареалов их расселения и межгосударственных границ, с XVII–XIX вв. обладают собственно этническими формами идентичности. Узбеки были представлены в трех государствах, власть в которых находилась в руках их династий. Но в Бухарском эмирате и в значительной мере в Кокандском ханстве они сосуществовали с таджиками и другими народами (в Бухаре — с туркменами, в Коканде — с киргизами), а в Хивинском — с большими группами каракалпаков и туркмен. Казахи подразделялись на три жуза во главе с собственными ханами и руководящими надплеменными органами. Подобным образом на несколько племенных групп с зачаточными государственными структурами делились туркмены, киргизы и каракалпаки.

Низший, таксономический, уровень представлен местными земляческими общностями, которые часто имели разветвленную родоплеменную структуру. В них сильно развито чувство земляческой идентичности. Именно принадлежность к ней (наряду с мусульманской идентичностью) играла первоочередную роль в реальной, повседневной жизни обычного человека, тогда как принадлежность к определенному народу и даже государственное подданство имели до советского периода второстепенное значение.

На такую этнокультурную основу наклалась власть Российской империи с ее территориально–административным устройством. Границы генерал–губернаторств и областей не учитывали этническую структуру населения, что тормозило процессы национальной консолидации. Шок от столкновения разных цивилизаций — отчасти европеизированной Православной и Исламской — актуализировал не столько этническую, сколько религиозно–культурную идентичность. Относительно русских и представителей других народов, приехавших из европейских губерний России, местное население ощущало свое единство (как и русскоязычные относительно местного населения). Более того, у первого актуализировалось Ощущение родственности с другими мусульманскими народами Российской империи.

Но, как отмечалось выше, большевики избрали этнонациональный подход при своем проектировании дальнейшего развития региона и решили судьбу его народов путем распределения их территорий по национальному принципу. В регионах сложилась система национальных образовательных, научных и культурных учреждений, национальные пресса, радиовещание и телевидение. Национальные культуры приобрели современные, довольно разветвленные формы, представители местных народов оказались практически во всех сферах и на всех уровнях хозяйственной, общественно–политической и культурной жизни. Это содействовало развитию национального самосознания.

Но с получением среднеазиатскими республиками статуса независимых государств актуализировалось несоответствие между требованиями государственной жизни и национальной структурой соответствующих стран, точнее — формами национального существования, которые сложились в конце 1980‑х гг.

Социально–экономическое развитие новых независимых государств Центральной Азии и формирование приоритетов их международного сотрудничества (Р. Н. Джангужин, Б. А. Парахонский, М. Ю. Рубцова)

В период брежневского правления местные первые секретари центрально–азиатских республик — Д. Кунаев (в Казахстане, 1960–1962 гг., 1964–1986 гг.), Ш. Рашидов (в Узбекистане, 1959–1984 гг.) и др. начали ощущать себя настоящими, хотя и вассальными, властителями. Опираясь на местную номенклатуру, руководители республик удовлетворяли ее запросы, не забывая и о собственных интересах. Считая себя вождями своих народов, они демонстрировали и определенные национально–республиканские амбиции. Последние сперва проявлялись в форме соперничества между лидерами соседних республик (борьба Д. Кунаева и Ш. Рашидова за региональное лидерство), а потом, с начала 1980‑х гг., и в противостоянии Москве. Это вызвало беспокойство Центра, начавшего искать пути для установления более жесткого контроля над ситуацией.

В 1984 г., после смерти Ш. Рашидова, всплывает «хлопковое дело». Выявленные центральной прокуратурой масштабные приписки и злоупотребления послужили причиной рада арестов среди высшего партийно–хозяйственного руководства, включая преемника Ш. Рашидова И. Усманходжаева. Смерть Ю. Андропова, который санкционировал подобные «чистки», спасла местную партноменклатуру от окончательного разгрома. Назначенный на должность первого секретаря Узбекской ССР Р. Нишанов послушно внедрял политику Москвы, все время ощущая глухое сопротивление местной верхушки. В июне 1989 г. в Ферганской долине произошли погромы турок–месхетинцев, что определило смещение узбекского лидера с занимаемой должности.

В декабре 1986 г. Политбюро ЦК КПСС, во главе с М. Горбачовым, устранило от власти в Казахстане Д. Кунаева и назначило на его место Г. Колбина. Но это спровоцировало массовые национальные выступления в Алма–Ате (Алматы) 17–18 декабря 1986 г., жестоко подавленные войсками. Постановления ЦК КПСС «Относительно работы Казахстанской республиканской партийной организации по интернациональному воспитанию трудящихся» от 16 июля 1987 г. и «Относительно неудовлетворительного использования природно–экономического потенциала аграрно–промышленного комплекса в Узбекской ССР, Таджикской ССР и Туркменской ССР» от 20 июня 1987 г. обострили национальные проблемы региона. Г. Колбина заменили более приемлемым для местной верхушки Н. Назарбаевым. В Узбекистане к власти приходит И. Каримов, первый секретарь Кашкадарьинекого обкома, компромиссная фигура, не имевшая значительной поддержки ни со стороны Москвы, ни со стороны местной номенклатуры.

По мере ослабления власти Центра в годы «перестройки» правители советских центральноазиатских республик все больше дистанцировались от Москвы, что готовило почву для последующего получения государственной независимости. Сам по себе этот процесс мог длиться два–три десятилетия, а в Казахстане, учитывая доминирование русскоязычного населения, не реализоваться вообще. Более того, обретение независимости требовало продолжительного подготовительного переходного периода системной реорганизации экономической и общественно–политической жизни, что местные руководители, в частности Н. Назарбаев, хорошо сознавали. К тому же усиление национально–демократической оппозиции, объединенной в движение «Эрк» и «Бирлик» (в Узбекистане) или «Народный фронт» (в Таджикистане), «Азатлык» (в Казахстане) противоречило их интересам и они всячески старались предотвратить распространение перестроечных веяний демократизации.

С распадом СССР бывшие советские республики региона неожиданно для себя получили независимость и были вынуждены вступить на путь самостоятельного развития, не будучи к тому подготовленными. Первой реакцией их лидеров была определенная растерянность и стремление восстановить единое государство под другим названием. Но поскольку эти стремления не осуществились, местные лидеры занялись укреплением своей власти и государственного суверенитета. Главной регулятивной парадигмой деятельности власти при новых условиях становятся национальные интересы, которые содержат такие основные компоненты: суверенитет и территориальная целостность, определение и осуществление независимой внешней и внутренней политики, утверждение национальной языково–культурной идентичности, жесткий контроль над процессами преобразований в экономической, социальной и политической сферах, их регуляция, а то и непосредственное проведение.

В условиях Центральной Азии это предполагало эволюцию от тоталитаризма к авторитарной власти, ориентированной в государствах постсоветской Средней Азии на умеренный ислам. Это происходило путем преобразования власти бывших первых секретарей в форму президентского правления без смены республиканских лидеров и их окружения. Проявления оппозиционности были подвержены репрессиям, а элементы демократии и ислам допускались лишь при их подконтрольности властям. Общность интересов правящих местных номенклатурных сообществ сложилась еще в советские времена в условиях централизованной власти, единой идеологии и при формальном характере институтов демократии. Консолидированность верхушки, с одной стороны, способствовала установлению на определенное время относительной политической стабильности (за исключением пережившего в 1990‑х гг. гражданскую войну Таджикистана), но с другой — препятствовала демократизации общества и проведению необходимых реформ. Результатом стало утверждение трагикомического диктаторского режима С. Ниязова в Туркменистане; не такого одиозного, но не менее жесткого авторитарного правления И. Каримова в Узбекистане, провоцирующего рост влияния и активизацию фундаменталистской исламской оппозиции (сумевшей даже поднять народное восстание в Андижане в мае 2005 г.); умеренно авторитарных коррумпированных режимов в Казахстане и Кыргызстане (последний пал в ходе массовых выступлений оппозиционных сил в апреле 2005 г.) и наступившего после нескольких лет гражданской войны компромисса между противоборствующими кланами в Таджикистане при сохранении власти в руках И. Рахманова.

В целом процессы модернизации общества в республиках Центральной Азии пошли по т. наз. китайскому пути. То есть, при сохранении авторитарной жестко централизованной системы власти и торможении процессов как демократизации общества, так и его фундаменталистской исламизации (притом, что последняя дает о себе знать в различных формах, в том числе и в виде вооруженного противостояния). Авторитарный характер власти облегчает контроль над исламским духовенством, которое может стать значительной политической силой, составив конкуренцию нынешнему властвующему сообществу, сформировавшемуся еще в советские времена.

Понятно, что такое положение дел никоим образом не отвечает принципам демократии европейского образца. Но возможна ли вообще какая-то реальная альтернатива авторитарному обеспечению политической стабильности в современных центральноазиатских условиях? Известно, что слабость авторитарных структур определила возможность гражданской войны в Таджикистане. Этот горький опыт убеждает в утопичности надежд на быстрый скачек из традиционной тоталитарной несвободы к демократии в азиатских условиях. К примеру, победа оппозиции в Кыргызстане сопровождалась массовыми погромами и беспорядками и не дала надежных гарантий на то, что новая власть не приобретет со временем не менее жесткие, чем в годы правления А. Акаева, формы. Призывы к ускоренной демократизации (часто под мусульманскими флагами) в условиях неготовности к тому общества могут вызвать обратный эффект и привести к полной дестабилизации и саморазрушению социума с последующим вмешательством внешних сил, имеющих в регионе собственные интересы.

Учитывая значительное влияние ислама на общественную жизнь, правящие режимы всячески стремятся использовать религиозный фактор для консолидации общества вокруг властных структур. В этом смысле представляется вполне логичным, что деятельность религиозных организаций и назначения на главные духовные должности находятся под контролем правительства, а радикальные религиозно–политические группировки — под запретом. Несмотря на это, можно ожидать, что с течением времени, со сменой поколений и по мере пополнения старого властвующего сообщества политически влиятельными представителями исламского движения, центральноазиатский авторитаризм может приобрести исламские черты. Такая ситуация должна быть выгодна правящим слоям, поскольку, с одной стороны, она будет способствовать сближению их с собственными народами с их культурными и политическими традициями, а с другой — будет предоставлять больше возможностей налаживать сотрудничество с мусульманскими странами и влиятельными исламскими международными организациями. Однако на сегодня властвующие сообщества рассматриваемого региона склонны сохранять светский характер государственности и развитие сотрудничества со всеми странами мира, независимо от их идеологического направления.

Наряду с повышением влияния исламистских сил в странах Центральной Азии (и не только постсоветской, но и той ее части, которая входит в состав Китая — в Синьцзян–Уйгурии), важное значение в регионе имеет также русскоязычный фактор. Это особенно заметно в Казахстане, где русскоязычные жители (в том числе и из числа этнических казахов) составляют большинство граждан страны. Феномен русскоязычного населения характерен для всего постсоветского пространства. Эта часть населения во многих новых независимых государствах находится в состоянии неопределенности относительно собственной идентичности и поэтому может при смене политической обстановки вести себя неоднозначно.

Это имеет особое значение, если учитывать официально провозглашенную правительством РФ политику защиты прав русскоязычного населения на территории бывшего СССР и ее готовность принять на своей территории эту часть населения, с возможным вмешательством РФ во внутренние дела бывших советских республик. Тем более, что речь идет не только об этнических русских, поскольку термин «русскоязычное население» является довольно расплывчатым. С такой опасностью должны считаться лидеры постсоветских государств. При данных обстоятельствах Россия, со своей стороны, имеет весомый рычаг влияния на политику новых независимых государств Центральной Азии.

Авторитарный режим правления при определенных условиях может благоприятствовать проведению жесткого курса реструктуризации экономических систем молодых государств и обеспечения относительной их стабильности. Как свидетельствует опыт Сингапура, Южной Кореи, Тайваня, а теперь и континентального Китая, такой путь модернизации может обеспечить значительные успехи. Но не всегда, так как по мере проведения рыночных преобразований и укрепления позиций «среднего класса» расширяется социальная база демократии, в силу чего возрастает вероятность усиления конфронтации между обществом и авторитарной властью, что, например, в Грузии и Украине в 2004 г., а в Кыргызстане весной 2005 г. способствовало массовым выступлениям и смене правящих элит.

Наиболее существенными факторами возможной дестабилизации следует считать нерешенность вопросов перспективы развития общества, национально–государственной консолидации и легитимации власти, формирования правового пространства, ликвидации последствий советско–коммунистического господства, трансформации общественно–экономической системы, урегулирования межэтнических проблем и т. п. Несмотря на приблизительно одинаковые условия существования во времена СССР, социально–экономические системы стран региона (после получения независимости) развивались разными темпами и в разных направлениях. Сегодня все они приобрели достаточно устойчивые специфические черты и ищут собственные пути преобразований.

Казахстан, обладая значительным промышленным и сельскохозяйственным потенциалом и сырьевыми ресурсами, богатыми и разнообразными полезными ископаемыми, развитой транспортной сетью и т. д., в начале 1990‑х гг. имел неплохие возможности модернизовать свою экономическую систему. Его индустриальный сектор специализируется на первичной переработке сырьевых ресурсов, а также на машиностроении (строительное оборудование, тракторостроение, сельскохозяйственное машиностроение). Однако эти возможности не были надлежащим образом использованы на старте и вскоре произошел резкий спад промышленного производства (в 1996 г. ВВП сократился на 50% по сравнению с 1991 г.). К концу 90‑х гг. 85–90% предприятий прекратило работу, другие работали не на полную мощность. Жизненный уровень населения значительно понизился, возросла безработица. Экономический кризис, конечно, не оказывал содействия и политической стабильности общества: дважды распускался парламент (1993 г., 1995 г.), возрастала социальная напряженность, наблюдался значительный отток русскоязычного населения, то есть, квалифицированной рабочей силы.

Кроме просчетов руководства, причиной всему этому была крайне неудовлетворительная структура промышленности, работавшей в советское время преимущественно на военно–промышленный комплекс. В результате остро встала проблема структурной перестройки экономики, характерная вообще для всех постсоветских стран. А ее решение невозможно без значительных финансовых ресурсов, которые можно найти лишь на мировом рынке, о чем специально речь пойдет ниже.

Экономика Казахстана не является самодостаточной — ее дальнейшее развитие в значительной мере связано с возможностью страны оперативно включиться в мировую экономическую систему. Но особенностью центральноазиатских государств является отсутствие прямых выходов к Мировому океану. Поэтому их вовлечение в мировую экономику, главным образом, зависит от стабильности отношений со странами, омываемыми океанами и связанными с ними морями (прежде всего с РФ, Китаем, странами исламского Юга) и безопасности соединяющих с ними путей. Внешняя политика Казахстана относительно этих государств по определению должна быть гибкой, взвешенной, построенной на компромиссах и учете интересов всех сторон.

Власть в стране полностью принадлежит президенту Н. Назарбаеву, пролонгировавшему в декабре 2005 г. свои полномочия еще на семь лет. В парламенте доминируют пропрезидентские партии и группы, а оппозиционные движения (например, Ак–Жол и ДВК) не в состоянии создать влиятельную оппозицию. Н. Назарбаев известен как довольно гибкий политик. Риторика «интеграционизма» в рамках СНГ с опорой на идеологию обновленного «евразийства» сочетается у него с проектами центральноазиатского альянса или казахско–кавказского сближения. Эти разнонаправленные инициативы вызваны потребностью успокоить широкие пласты русскоязычного населения и дезориентировать Москву при обеспечении реализации собственных перспективных проектов.

В 1995–1996 гг. с принятием соответствующей правительственной программы темп экономического реформирования ускорился и был сформирован значительный частный сектор. Руководство страны взяло курс на привлечение иностранных инвестиций в нефтегазовую отрасль, надеясь получить необходимые финансовые средства для подъема жизненного уровня населения. С 1997 г. наметился некоторый подъем производства в черной металлургии, нефтегазовой и некоторых других областях. Но в целом расчеты на инвестиции оказались напрасными, поскольку нефтяные кампании имели главной целью закрепиться на казахстанском нефтяном рынке на отдаленную перспективу и не были готовы вложить в экономику страны значительные средства.

После 1991 г. ускорился процесс формирования самоидентичности казахского общества. Общность интересов правящих кругов и достаточно высокий уровень их консолидации, сложившийся еще в советские времена, способствовали установлению относительной политической стабильности в стране, управляемой на принципах авторитаризма при полном доминировании государства над обществом. Однако сохраняющиеся угрозы побуждают власть уделять все больше внимания укреплению силовых структур. В конце 1990‑х гг. в Казахстане была принята новая военная доктрина, направленная на усиление и модернизацию вооруженных сил, а также всей системы надзорных и репрессивных органов страны.

Ситуацию в Туркменистане определяют: небольшое количество населения, ландшафтные особенности (фактически страна состоит из четырех оазисов, окруженных песками), отдаленность от цивилизационных центров опережающего развития и наличие больших запасов газа, по уровню добычи которого страна занимает четвертое место в мире и второе — по объему его экспорта. Туркменистан в значительной мере отсталая страна, в которой преобладает традиционное скотоводство и интенсивное земледелие. Половина орошаемых земель используется для выращивания хлопка.

Благодаря высоким мировым ценам на нефть и газ в 1990‑х гг. экономика Туркменистана находилась в лучшем состоянии по сравнению с большинством других бывших советских республик, однако периодически также испытывала большие трудности. В 1996 г. авторитарное руководство государства, персонифицированное в лице С. Ниязова («Туркмен–баши»), сохраняя полный контроль над народнохозяйственным комплексом, разработало стабилизационную программу, направленную на развитие рыночных механизмов экономики: предоставление кредитов на аукционных основах, установление четких границ бюджетного дефицита и т. п. В ограниченном объеме была проведена приватизация, плодами которой воспользовалась, главным образом, номенклатурно–клановая верхушка страны во главе с президентом. Туркменистан рассматривает новые пути поставок газа на мировой рынок через Иран, Турцию и даже, в случае стабилизации положения в этой стране, Афганистан. Однако, учитывая нестабильность в этой части региона. реализация таких проектов — дело отдаленного будущего.

Туркменистан способен получать около 80 млрд куб. м природного газа ежегодно, из которых экспортировать 70 млрд. Запасы его голубого топлива оцениваются от 3 до 21 трлн куб. м. Вместе с нефтяными запасами (около 6 млрд т) это составляет 20% от общих нефтегазовых ресурсов арабских стран. Данное обстоятельство вызвало огромный интерес к природным богатствам Туркменистана со стороны ведущих нефтегазовых корпораций мира: «Unocal», «Exxon», «Mobil», «Chevron», «Delta ОН», «Газпром» Статус нейтральной страны разрешает Туркменистану успешно сотрудничать со странами разного геополитического направления.

Но активная внешнеэкономическая позиция государства почти не влияет на общий невысокий уровень жизни его населения. Среднемесячная заработная плата составляет всего около $ 20. Поскольку большая часть территории страны непригодна для земледелия, продукты питания ей нужно закупать за границей, что создает трудности в снабжении ими рядовых граждан. Высокие цены на промышленные товары делают их недоступными для широких слоев населения, однако на предметы первой необходимости власти поддерживают заниженные цены, а бытовой газ и электричество отпускается населению бесплатно.

По причине предельно жесткого, авторитарного характера посткоммунистического режима и родоплеменного построения социальной системы многопартийность в Туркменистане не сложилась, а существовавшая на заре независимости единственная альтернативная партия самораспустилась. Вся система власти в Туркменистане построена по территориально–клановому принципу, который базируется на традиционном распределении сфер влияния между пятью доминирующими племенами. Но хотя президент С. Ниязов идентифицировал себя с наиболее авторитетным в стране кланом Теке, он не имел со стороны последнего достаточной поддержки, поскольку не принадлежал к клановой элите. Вследствие этого «Туркмен–баши» стремился учитывать интересы и других кланов, проводя умеренную националистическую политику и поддерживая в полной мере зависимое от руководства страны мусульманское духовенство.

Узбекистан, являясь засушливой страной, имеет лишь 10% территории, пригодной для земледелия в орошаемых долинах рек и немногочисленных оазисах. Он был одной из беднейших республик бывшего Советского Союза, более 60% населения которого работало в специализировавшихся на выращивании хлопка колхозах и совхозах Ныне Узбекистан является третьим в мире экспортером хлопка, добывает золото, полиметаллы, газ, в большом объеме производит химические вещества и в региональном масштабе лидирует в области машиностроения.

Узбекистан получил в наследство многочисленные проблемы, связанные с усилением влияния исламистов в Ферганской долине, что особенно ярко продемонстрировали имевшие там место в 2005 г. кровавые события. Высокая плотность быстрорастущего населения при хлопководческой, доставшейся в наследство от советских времен, специализации сельского хозяйства, создает трудности в плане обеспечения граждан продовольствием.

Раньше нефть и зерно поставлялись из РФ. После обретения независимости руководство государства сначала пыталось поддерживать выпуск товаров первой необходимости с помощью дотаций и жесткого государственного контроля над работой предприятий и ценами. Но ввиду высокого уровня инфляции правительство И. Каримова взяло курс на осуществление ограниченных реформ, соединяя монетарную политику с процессом приватизации.

В результате проведенных реформ к концу 1990‑х гг. роль государства в экономике несколько снизилась и улучшились условия для работы иностранных инвесторов. Вскоре Узбекистан достиг энергетической и зерновой стабильности, не допустив масштабного спада производства, осуществил реорганизацию сельского хозяйства и при этом сохранил прежний уровень выращивания хлопка — 4 млн т ежегодно. Модель экономики Узбекистана ориентирована на производство собственных товаров потребления, и с 1995 г. страна постоянно наращивает объемы их производства. План дальнейших реформ предусматривает развитие ведущих сфер производства с целью создания устойчивой экономической системы при условии одновременного функционирования программы социальной защиты населения.

Специфику политического устройства в центральноазиатских республиках узбекский президент И. Каримов определил как «восточную демократию», подчеркивая при этом приоритетность авторитаризма и политической стабильности относительно западных методов реформирования общества. Хотя в Узбекистане официально существует многопартийная система, реальные оппозиционные политические силы, часть которых стоит на платформе мусульманского фундаментализма, находятся под запретом. Однако в последние годы деятельность радикальных исламистских группировок, особенно в имеющей наиболее низкий в стране жизненный уровень Ферганской долине, заметно активизируется. Яркий тому пример — жестоко подавленное правительственными войсками восстание в Андижане в мае 2005 г.

Ввиду важного в геополитическом отношении местоположения страны, США провозгласили Узбекистан своим стратегическим союзником и создали на юге страны свою военно–воздушную базу — Ханкала. Узбекистан можно считать главным фактором центральноазиатской интеграции. Его руководство скептически относится к перспективам СНГ, однако страна претендует на роль регионального лидера, проводит вполне независимую от России политику и играет важную роль в урегулировании конфликтов в Таджикистане и, отчасти, Афганистане. Сперва она входила в подозрительно относящееся к Москве объединение ГУУАМ, но со временем потеряла к нему интерес и в 2005 г. из него вышла.

Однако после майских событий 2005 г., когда западные страны решительно осудили чрезмерные репрессивные меры правительства по подавлению народных волнений, власти Узбекистана радикально изменили внешнеполитические приоритеты. В одностороннем порядке был денансирован договор об аренде военно–воздушных баз западного альянса на территории страны и изгнаны международные фонды. Вместо них в Узбекистан были приглашены военные и экономические структуры России и Китая, для которых антидемократические действия узбекских властей представляются вполне приемлемыми.

Кыргызстан — небольшая и сравнительно бедная природными ресурсами страна, расположенная в горной местности. Здесь доминирует аграрный сектор экономики, построенный на производстве хлопка, шерсти, мяса. Эта продукция составляет традиционные статьи экспорта республики. Промышленный экспорт включает золото и редкие металлы.

От других стран Центральной Азии Кыргызстан отличает то, что он с самого начала перестройки решительно заявил о выборе западной модели политического и экономического развития, а бывший президент А. Акаев видел его в будущем как «азиатскую Швейцарию». Эта риторика содействовала принятию страны в ВТО и получению иностранных инвестиций. На протяжении 1993–1996 гг. Кыргызстан получил надушу населения кредитов больше, чем любое другое государство СНГ. На поддержку национальной валюты — сома — ежегодно предоставлялась помощь в размере $ 100 млн. В 1996 г. МВФ предоставил Кыргызстану режим наибольшего содействия и увеличил объем помощи. Благодаря осуществлению стабилизационной программы уровень инфляции упал с 88 (в 1994 г.) до 32% (1996 г.). Большинство государственных предприятий при этом было приватизировано.

Однако эти меры мало способствовали улучшению жизни обычных граждан. Внешние кредиты использовались большей частью для освоения ресурсов страны и создания инфраструктуры для вывоза сырья. Низкий уровень платежеспособного спроса, отсутствие материальных и финансовых ресурсов, рост внешней задолженности, неконкурентоспособность производства неуклонно подрывали экономику страны, приводя к резкому возрастанию имущественного неравенства между богатыми и бедными слоями населения.

Властвующее сообщество Кыргызстана разделено на два основных клана — северный и южный, между которыми поначалу наблюдалось относительное равновесие. После перераспределения собственности в 1992–1995 гг. северный клан приобрел значительное преимущество, сосредоточив в своих руках основные рычаги власти и контроля над ресурсами страны. Но ситуация на юге страны была слабо контролируемой. Город Ош превратился на своеобразную региональную столицу наркотрафика. В южных горных местностях находят приют афганские, таджикские и узбекские боевики.

Обострение борьбы между оттесненным от власти в столице южным и доминировавшим в политической жизни страны северным кланами на фоне неприкрытой коррупции и неизменного падения жизненного уровня, вероятно, не без помощи извне привело к взрыву народного негодования и падению режима А. Акаева в апреле 2005 г. Будет ли это способствовать демократизации и повышению уровня жизни рядовых граждан или социально–экономическая структура страны придет к краху, покажет уже ближайшее будущее.

Таджикистан, возможно, является наиболее проблемной страной региона. Во времена СССР он имел наиболее низкий уровень ВВП и наивысший уровень прироста населения. В стране сохраняется крайне низкий жизненный уровень наряду с высоким уровнем инфляции. В экономике доминирует аграрный сектор, основанный преимущественно на производстве хлопка–сырца. В недрах страны имеются запасы ценных металлов — серебра, золота, алюминия, урана и вольфрама, но разрабатываются они в минимальных объемах по причине отсутствия небходимых капиталовложений. Промышленность состоит из крупного алюминиевого завода и значительного количества небольших предприятий легкой и пищевой промышленности с устаревшими технологиями, которые ориентированы на местные рынки.

Таджикская экономика ослаблена четырехлетней гражданской войной со множеством человеческих жертв и беженцев, а также потерей традиционных рынков сбыта своей продукции и дотаций из Москвы. Таджикистан в значительной мере зависит от России и Узбекистана и нуждается в международной гуманитарной помощи. Политические неурядицы способствовали ослаблению контроля правительства над рядом районов страны, а пребывание у власти клановых лидеров усложняет осуществление экономических реформ.

Однако при сохранении многих отрицательных тенденций в последние годы, по сравнению с серединой 1990‑х гг., в Казахстане и во всех среднеазиатских государствах были отмечены признаки экономического роста. Уже в 2000 г. годовой прирост ВВП в Казахстане составил 10%, в Туркменистане — 18%, Таджикистане — более 8%, Кыргызстане — 5% и Узбекистане — 4%. Однако истинность многих макропоказателей вызывает сомнение в независимых экспертов. Тем не менее, в целом, по постсоветскому Центральноазиатскому региону в последние годы динамику макроэкономических показателей можно оценивать положительно.

Примечательно, что наибольший рост показателей происходит именно в богатых нефтью и газом Туркменистане и Казахстане, в Таджикистане (после катастрофического падения экономики) он объясняется, главным образом, относительной внутриполитической стабилизацией после прекращения вооруженного конфликта, в то время как менее богатые природными ресурсами, пользующимися повышенным спросом на мировом рынке, Кыргызстан и Узбекистан оказались по темпам экономического развития позади своих соседей. С завершением строительства Каспийского трубопровода появилась возможность транспортировки нефти к порту Новороссийска (КТК), а также поставки ее для трубопровода Баку–Джейхан, что позволило Казахстану значительно увеличить объем экспортных поставок сырой нефти. Потенциально такая перспектива открывается и перед Узбекистаном, где в 2001 г. в нефтегазовый комплекс было направлено 22,9% общего объема инвестиций и кредитов[867].

Итак, как и в России (или Нигерии и Венесуэле), в постсоветской Центральной Азии можно наблюдать становление сырьевой модели экспорта, при которой позитив от прибылей, при условии изменения конъюнктуры на мировом рынке и объемов иностранного инвестирования (непосредственно зависимых от социально–политической стабильности в получающих их странах), в любой момент может обернуться негативом.

Мировой опыт говорит о том, что в условиях сырьевой экспортно ориентированной экономики непродолжительные периоды быстрого экономического роста могут резко смениться периодами не менее стремительного экономического спада. Тем более, что полученные дивиденды от продажи нефти, газа и других полезных ископаемых здесь, как и в России, не столько вкладываются в национальную экономику, сколько оседают на счетах постноменклатурных приватизаторов национального богатства в оффшорных зонах и в зарубежных банках. Ведь в Казахстане и в еще большей степени в постсоветских государствах Средней Азии и Южного Кавказа злоупотребления во время форсированной приватизации наиболее прибыльных сфер экономики были еще более беспардонными, грубыми и откровенными, чем в России и в Украине.

Ни в одном из государств СНГ не было до конца осуществлено разделение власти и собственности. Сгруппировавшиеся в конкурирующие кланы и «группы интересов» олигархи провели приватизацию и переориентацию экономики в свою пользу с целью скорейшего получения сверхприбылей. Но по сравнению с Россией или Украиной, не говоря уже о Беларуси, в Центральной Азии и на Южном Кавказе этот процесс приобрел более негативные формы. И как результат — укрепление в большинстве случаев авторитарно–коррумпированных режимов, органически связанных с лидерами легального и нелегального (теневого) бизнеса.

Накануне и, тем более, после распада СССР экономика Казахстана требовала коренной структурной перестройки. Но, как и в России или Украине, в основу экономических реформ была положена неолиберальная монетаристская модель перехода к рынку, в соответствии с которой роль государственных рычагов регулирования была сведена к минимуму. Здесь, как и в большинстве других постсоветских странах, рассчитывали, что рыночные механизмы автоматически начнут регулировать ситуацию и обеспечат экономический рост. Но это было невозможно в принципе, тем более в странах с полным преобладанием добывающей промышленности и сельского хозяйства, при низком уровне развития перерабатывающих отраслей[868].

В постсоветские годы отраслевая структура экономики Казахстана, сложившаяся во времена СССР, еще больше упрочилась. Об этом, кроме прочего, свидетельствует направленность прямых иностранных инвестиций. Наиболее привлекательными для инвесторов являются области Западного Казахстана, где сосредоточены наибольшие месторождения углеводородного сырья. При этом, при возрастании добычи нефти в 2001 г. до 800 000 барелей в день 70% ее экспортируется. Инвесторы также проявляют интерес к месторождениям меди, железа, марганца и угля в Центральном Казахстане, а также золота и полиметаллов в Восточно–Казахстанской области. Соответственно, в 2002 г. инвестиции в добычу углеводородного сырья составляли более $ 2,1 млрд, меди — $ 206,7 млн, полиметаллов — $ 185,5 млн, железа и марганца — $ 110,5 млн, золота — $ 43,7 млн, хромитов — $ 38,9 млн, алюминия (бокситы) — $ 22,7 млн, урана — $ 25,4 млн[869].

При наличии в республике большого количества полезных ископаемых, пользующихся повышенным спросом на мировом рынке, соблазнительной становится жизнь за счет их эксплуатации. Это имеет определенные положительные последствия для текущего потребления обычного гражданина. В долларовом эквиваленте в Казахстане в 1999 г. была наиболее высокая среди стран СНГ среднемесячная зарплата ($ 91,8), которая в 2001 г. выросла до $ 100, а в 2002 г. достигла отметки $ 116. При этом уровень зарегистрированной безработицы составлял лишь 3,9%[870]. Но добывающая (с акцентом на нефтегазовый комплекс) экономическая специализация Казахстана, при игнорировании сферы наукоемкого информированного производства, обуславливает увеличение отставания страны от уровня передовых государств мир–системного ядра, закрепляет за ней сырьевой статус.

Такая экономическая политика в Казахстане, как и во многих других государствах СНГ начиная с России, не в последнюю очередь определяется и поведением «нового класса» национальных компрадоров. Впервые за свою историю казахстанское общество столкнулось с элитами, которые отдают предпочтение имитаторской и плагиаторской активности, ориентированной на скорейшее получение сверхприбылей и не берущей на себя никаких обязательств перед собственным народом. Возникший класс (и это относится не только к Казахстану, но в значительной степени и к России, Украине и другим постсоветским государствам) изначально не отождествляет себя со своим народом: он хранит свои капиталы, имеет недвижимость и дает образование своим детям за границей. Соответственно, долгосрочные перспективы своей страны и ее народа остаются за пределами его интересов[871]. Это ведет к стремительному увеличению пропасти, и не только социально–экономической, но и социокультурной, между квазиглобализованной верхушкой, принадлежащей к планетарному сверхклассу богатеев, и обществом практически повсюду на пространствах СНГ, но едва ли не наиболее выразительно — в государствах Центральной Азии.

На первом этапе своего экономического развития в качестве независимых государств попытка искусственной переориентации центральноазиатских республик на рынки за пределами СНГ привела к закреплению неэффективной структуры их экономик с преобладанием ресурсодобывающих отраслей. Как показывает мировой опыт, интеграционный потенциал таких экономик незначителен. Поэтому на переходном этапе, чтобы сохранить экономический и технический потенциал, свою инфраструктуру, республики ЦА оказались перед необходимостью продолжить экономическое взаимодействие между собой и (не все из них) с Россией и Беларусью в рамках ЦАС (Центрально–азиатское экономическое сотрудничество) и ЕврАазЭс (Таможенный союз России, Беларуси, Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана).

Побудительным мотивом к образованию этих региональных объединений выступили, в первую очередь, экономический интерес и вопрос коллективной безопасности. Однако результативность действия этих союзов пока еще невелика, что объясняется слабостью институциональной и правовой структуры центральноазиатских государств, а также несогласованностью их экономической стратегии в области интеграции и выборе оптимальных направлений реформирования экономик.

При этом важность встречных торговых связей для новых независимых государств ЦА неодинаковая. Так, торговое сотрудничество с региональными партнерами в рамках ЦАС для Казахстана не имеет принципиального значения. Зато внутрирегиональные связи остаются важными для Кыргызстана и Таджикистана в плане поставок энергоносителей из Казахстана и Узбекистана. Кроме того, Кыргызстан привязан к рынкам Казахстана и Узбекистана и по части экспорта продукции своей пищевой и текстильной промышленности, Таджикистан — к рынку Узбекистана по вывозу необработанного алюминия и электроэнергии. В то время, как для Узбекистана внутрирегиональная торговля (в чисто экономическом плане) имеет второстепенную роль, являясь эффективным рычагом влияния на своих соседей по региону.

Центральноазиатские государства стараются расширить свою нишу в глобальном рынке и интегрироваться в мирохозяйственную систему, однако их интересы зачастую не совпадают, а внешнеэкономические курсы порою противоречат друг другу. Это касается, в частности, разного выбора приоритетов стратегического партнерства этими республиками, что, в свою очередь, приводит к несогласованности в делах тарифного и нетарифного регулирования, унификации налогового законодательства, устранения бюрократических барьеров на пути свободного перемещения товаров и услуг, капиталов и населения.

В республиках ЦА наблюдается разный уровень либерализации экономик. Более слабые в рыночном отношении республики боятся конкуренции на международном рынке и часто используют методы административного регулирования (квотирование, лицензирование, другие ограничения), что приводит к неконкурентоспособности их товаров при либерализации внешнеэкономических связей. Поэтому при заключении межгосударственных договоров возникает много разногласий в деле снижения или отмены торговых барьеров, что усложняет торговое сотрудничество республик и связи с внешними стратегическими партнерами.

Примером этому служит вступление Кыргызстана во Всемирную торговую организацию (ВТО). Устав последней требует от членов организации устранения протекционистских ограничений, что находится в противоречии с торговыми режимами других участников региональных группировок, в которые входит эта страна. Остается надеяться на то, что в дальнейшем остальные государства ЦА и ЕврАзЭс тоже будут интегрироваться во ВТО и общая цель — создание единого экономического пространства — приведет к гармонизации отношений и унификации режимов.

На данном этапе регулирования интеграционными процессами на центральноазиатском пространстве важно было бы выяснить общее и различное в экономических интересах соответствующих стран, и «точки пересечения» интересов закрепить институционально. Такими точками могут быть: транспортно–коммуникационные коридоры, единая энергетическая система, система коллективной безопасности, согласованность в выборе стратегического партнерства (например, Китай и Россия в границах Шанхайской группы сотрудничества).

Определенные стимулы для развития тенденций относительно объединения интересов создает скоординированное участие стран ЦА в Специальной программе ООН для экономик ЦА. Каждая центральноазиатская республика является координатором в определенной сфере: Казахстан — в развитии транспортной инфраструктуры и в упрощении процедур пересечения государственных границ; Кыргызстан и Таджикистан — в рациональном использовании водно–энергетических ресурсов; Узбекистан — в вопросах развития промышленной сферы с целью создания региональных конкурентоспособных предприятий и т. п.

Если для наиболее мощных государств мира и Евросоюза региональная политика — это политика инфраструктурной или культурной экспансии, то для других — это политика регионального подчинения. Региональный выбор стран ЦА это не выбор экспансии, а выбор региональной подчиненности: евразийской, пророссийской или проамериканской.

С изменением геополитической и экономической ситуации в Центральноазиатском регионе изменился также характер и конфигурация международных отношений между странами Азии. Первоначальные активные попытки Турции, Ирана, Пакистана и Индии задавать тон и определять геополитическую картину в регионе натолкнулись на стратегически более прочные позиции России и Китая, имеющие со странами ЦА традиционные исторические связи. В настоящее время свои стратегические интересы в регионе с переменным успехом пытаются обеспечить Соединенные Штаты и ЕС.

Турция на современном этапе развития сотрудничества с республиками ЦА не имеет приоритетного значения ни в политическом, ни в экономическом отношении. Центральноазиатские республики стараются, прежде всего, опереться на такие более влиятельные государства мира, как США, Россия и Китай. По доле инвестиций в экономику региона Турция занимает одно из предпоследних мест. В то же время строительство нефтепровода Баку–Тбилиси–Джейхан потенциально содействует росту ее влияния в ЦА и реанимации здесь идей пантюркизма.

Следует отметить также влияние Ирана на республики региона, особенно на те, что имеют выход к Каспию (Казахстан, Туркменистан). Тегеран пытался заключить соглашение об общем использовании ресурсов Каспия прибрежными государствами и таким образом стать ключевой фигурой на прикаспийско–центральноазиатском пространстве, однако это ему не удалось. В то же время стратегический альянс между Россией и Ираном дает последнему политические и экономические преимущества перед Турцией и выступает сдерживающим фактором относительно политики США.

В последнее время, наряду с усилением российско–китайских отношений, наблюдается активизация сотрудничества некоторых стран ЦА с Китаем. Развитие киргизской, узбекской и туркменской, прежде всего экономической и военной, дипломатии в китайском направлении свидетельствует об усилении экономического и военного присутствия КНР в этих странах. Это определяет необходимость политического и экономического сбалансирования европейского и азиатского компонентов их внешней политики.

За последние годы странам Центральной Азии удалось приступить к созданию комплексной региональной инфраструктуры, включающей железнодорожные, шоссейные и воздушные коммуникации, что содействует довольно активному росту оборота торговли, интенсификации прямых связей между предприятиями, научно–техническому и культурному обмену между сторонами. По показателям объемов внешней торговли КНР со странами СНГ, центральноазиатские страны, после России и Украины, занимают ведущие места. Однако характер торгово–экономического сотрудничества между ними, в основном, остается бартерным, осуществляется по линии приграничной торговли и не носит программно–отраслевого характера.

Существующий уровень торгово–экономического сотрудничества обусловлен не только внутренними проблемами и трудностями центральноазиатских стран, но и несовершенством региональной инфраструктуры транспорта и связи, отсутствием цивилизованных форм взаиморасчетов. Методы и формы, например, киргизско–китайского взаимного сотрудничества, выраженные, в основном, бартерным характером пограничной торговли из СУАР (Синьцзян–Уйгурский автономный район Китая), уже исчерпали себя. Внешнеторговые сделки, которые не выходят за рамки торговли с экономическими структурами СУАР, не отвечают намерениям сторон интенсифицировать и диверсифицировать торговые отношения с Китаем, а, в дальнейшем, также с Юго–Восточной Азией и с другими государствами Азиатско–Тихоокеанского региона (АТР). Вероятность китайского давления на весь комплекс сотрудничества со странами Центральной Азии обусловлена намерениями Китая монополизировать транспортировку каспийской нефти на гигантский рынок АТР.

Рассматривая развитие сотрудничества стран Центральной Азии с Китаем следует отметить, что в последнее время Китай сменил выжидательную политику относительно республик на более активную. Это обусловлено не только расширившимся рынком сбыта его товаров и возможностью перенесения своих производств в государства региона, но и заинтересованностью в укреплении военно–технического сотрудничества с целью ослабления роли американского и российского факторов в регионе. Китайское руководство положительно оценивает известную позицию центральноазиатских стран в вопросе о Синьцзян–Уйгурской автономной области, которая является достаточным условием сохранения существующего политического равновесия в регионе. Вместе с тем, новый этап китайской политики означает трансформацию политических интересов в Центральной Азии в конкретные экономические цели. Можно прогнозировать, что уже в среднесрочной перспективе Китай может значительно укрепить здесь свои позиции, успешно конкурируя с Россией, США, Ираном, Турцией и другими странами.

Следует отметить многосторонний механизм региональной безопасности и экономического сотрудничества государств ЦА в рамках Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Создаваясь на экономической платформе, организация приобрела заметные признаки антитеррористической структуры в регионе, что позволяет укреплять сотрудничество стран — участниц ШОС в целом, и стран Центральной Азии в частности в сфере безопасности, развивать региональные механизмы борьбы с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом, а также с наркобизнесом, незаконной торговлей вооружением и т. п. Следует, однако, отметить, что в пределах ШОС пока еще наблюдается очень медленное развитие экономического сотрудничества.

Россия, которая занимает центральные позиции в региональных группировках ЕврАзЭс и ШОС и на сегодня имеет значительное экономическое и политическое влияние на республики Центральной Азии. Общность экономических интересов России со странами региона связана с взаимозависимостью базовых отраслей их национальных экономик. Так, товарооборот России в рамках ЕврАзЭС с входящими в него центральноазиатскими государствами составлял 49,1% в 2001 г.

В политическом плане Россия в последние годы несколько уступала в регионе США. Однако основные усилия Вашингтона в Центральной Азии направлены, прежде всего, на достижение глобальных целей — осуществление «стратегии переламывания» и закрепление Брюссельско–Вашингтонского мироустройства. США стремятся закрепиться в Центральной Азии под лозунгами распространения либерально–демократических ценностей и борьбы с международным терроризмом. В то же время Соединенные Штаты не способны полностью контролировать региональную ситуацию. А военные базы в Средней Азии имеют не только они, но и Россия (в Таджикистане и Кыргызстане). К тому же, как говорилось выше, осуждение странами Евроатлантического сообщества жестокого подавления выступления оппозиции в Фергане весной 2005 г., повлекшего гибель сотен мирных жителей, определило резкую переориентацию правительства И. Каримова на Россию.

Обостренный интерес к Центральноазиатскому региону связан не только с его запасами энергоресурсов, но и с его ключевым положением в геополитическом пространстве на стыке силовых полей мировых конкурирующих сил в контексте взаимоисключающих влияний «атлантизма», «евразизма» и «исламизма».

В этой связи следует упомянуть о восстановлении товарооборота по трассам давнего Великого шелкового пути от Дальнего Востока до Западной Европы с разветвлениями в сторону Индии, Ближнего Востока и России. В его восстановлении существенную роль сыграл Европейский Союз. Конечным пунктом этого маршрута на Востоке, наряду с Китаем, становятся Япония и Южная Корея. Как финансовая сверхдержава «Страна восходящего солнца» выступает донором по отношению к государствам, принимающим участие в развитии центральноазиатской инфраструктуры, и действует в соответствии с программой, принятой Кабинетом министров страны в январе 1998 г. Токио стремится открыть для себя выход в Центральную Азию, на Кавказ, в Иран и в Турцию, а также к европейским государствам, а потому финансирует ряд проектов, в том числе и строительство транспортно–коммуникационных инфраструктур. Один из проектов — транзитная железная дорога Азия — Европа, которая выйдет из Китая и пройдет по Казахстану, России, Беларуси, Польше и Германии в Голландию. Другой проект — Трансазиатская магистраль, которая связывает Китай, Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Иран и Турцию.

За счет использования энергоресурсов Центральной Азии, главным образом Казахстана и Туркменистана, Япония надеется уменьшить зависимость своей экономики от импорта из нестабильных стран зоны Персидского залива и Ближнего Востока. Заглядывая в будущее, Япония принимает участие в программах по разведыванию и разработке нефтяных и газовых месторождений, а также добыче цветных и редкоземельных металлов в Туркменистане, Узбекистане, Казахстане, Кыргызстане и Таджикистане.

В частности, наряду с Китаем и США, она проявляет готовность принимать участие в финансировании проекта гигантского газопровода Туркменистан — Узбекистан — Казахстан — Китай — Южная Корея — Япония.

На Востоке заинтересованность в восстановлении Великого шелкового пути, наряду с Китаем, Японией и Южной Кореей, проявляют Таиланд, Малайзия и другие государства. Малайзия является организатором и координатором проектов присоединения стран Юго–Восточной Азии к трансъевразийским транспортно–коммуникационным коридорам. Один из этих проектов предполагает сооружение трансконтинентальной магистрали Сингапур — Европа, которая пересечет Центральноазиатский регион.

Индия традиционно делает акцент на развитие отношений с Ираном. Она стремится использовать транспортные возможности этого государства и стран Центральной Азии для развития своего рынка. Такой возможностью может стать сооружение газопровода Иран — Пакистан — Индия с дальнейшим подключением к нему Туркменистана и Казахстана. Не желает оставаться в стороне и Пакистан. Он, в частности, финансирует проекты строительства некоторых газопроводов и высказывает готовность предоставить свою территорию для прокладки трубопроводов к Индийскому океану и в Индию. Заинтересованность в развитии транспортных коммуникаций по направлению Север — Юг проявляют и многие страны Ближнего Востока.

Восстановление трансъевразийского товарооборота древними трассами Великого шелкового пути будет содействовать ускорению интеграционных процессов между ЕС и АТР при посредничестве транзитных регионов Восточной Европы, Кавказа, Ближнего Востока и Центральной Азии, что неизбежно повысит экономическое и геостратегическое значение центральноазиатских государств.

Центральная Азия как зона столкновения интересов конкурирующих государств (И. В. Ткаченко)

Согласно теории Г. Макиндера[872], для любого государства самым выгодным географическим положением является «срединное». С планетарной точки зрения, центр мира — это Евразийский континент, в ядре которого, в свою очередь, находится «сердце мира» — «хартленд», концентрация континентальной массы Евразии, ключевая геостратегическая территория Афро–Евразийского Мирового острова. По «хартленду» проходит гипотетическая «географическая ось истории» («осевой ареал»). В общих чертах она соответствует Центральноазиатскому региону, прежде всего его западной половине, включающей Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Узбекистан, Туркменистан и северные провинции Афганистана с районом Кабула, которые занимают чрезвычайно важное геостратегическое положение и вместе с регионом Каспия обладают огромными природными, прежде всего энергетическими, ресурсами.

Концентрическая модель–структура Мирового острова включает в себя окаймляющий Евразию внутренний, или окраинный, полумесяц «римленд», геополитический пояс, совпадающий, в общем и целом, с береговыми зонами Евразийского континента, в которых исторически наиболее интенсивно развивалась цивилизация, так или иначе связанная со стыками водных (океанических, морских, речных) и континентальных пространств. За пределами «хартленда» и «римленда» находится внешний (островной) полумесяц, внешняя в географическом и культурно–цивилизационном отношении зона мира. В соответствии с теорией Г. Макиндера, «тот кто доминирует над «хартлендом», доминирует над Мировым островом, тот кто доминирует над Мировым островом, доминирует над всем миром»[873].

Специфика политической жизни новых центральноазиатских государств определяется рядом особенностей. Несмотря на то, что записано в их конституциях, все они, в большей (Туркменистан) или меньшей (Казахстан) степени, являются недемократическими и не имеют устойчивых, эффективно взаимодействующих государственных и общественных институтов. Их (за исключением Кыргызстана, где в ходе массовых выступлений в апреле 2005 г. был свергнут режим А. Акаева) возглавляют те же лидеры, что были при власти в последние годы коммунистического режима.

Центральноазиатские страны связывают между собой Европу и Азию, гранича с динамично развивающимся Китаем, нестабильным Афганистаном и антиамерикански настроенной Исламской республикой Иран. Здесь взаимодействуют изрядно выхолощенные коммунистически–атеистической пропагандой советского времени христианство и ислам, определяя стыковый в цивилизационном отношении характер региона.

Ввиду огромных запасов энергоносителей к Центральноазиатско–Каспийскому региону наблюдается повышенный интерес со стороны мировых нефтяных монополий, прежде всего американских ТНК и их российских конкурентов, борющихся за контроль над местными нефтяными и газовыми месторождениями и транспортировкой энергоносителей на мировые рынки. Еще одним обстоятельством, определяющим пристальное внимание великих государств к центральноазиатскому региону, является то, что Иран и Ирак на данном этапе почти что закрыты для мирового нефтяного бизнеса. Ряд западных исследователей, среди которых можно выделить А. Коена[874], считает, что нефтегазовые богатства бывших советских республик Каспийско–Центральноазиатского региона станут решающими для обеспечения потребностей мировой экономики на протяжении следующих ста лет. Они оцениваются в 30–50 млрд бар. Контроль над этими энергетическими ресурсами и экспортными путями из Евразии быстро перевоплощается в одну из центральных проблем периода мировой политики, наступившего после окончания «холодной войны».

Поэтому «Центральная Азия превратилась из стратегической заводи в тигель международной дипломатии. США быстро утверждают свое военное присутствие в регионе.... Военно–воздушные силы США закрепили присутствие на афганских базах в Ваграме и Кандагаре, равно как и в Ханабаде в Узбекистане и Манасе в Кыргызстане. Эти преимущества помогут американским военным достичь воздушного господства по всей Центральной Азии и даже на Ближнем Востоке. Расширенное и углубленное американское присутствие в Центральной Азии влечет за собой интенсификацию конкуренции и соперничества с Россией, Китаем и Ираном в так называемой новой «Большой игре»[875].

Свободный доступ США и стран Запада к нефтяным и газовым месторождениям ЦА может вызвать ослабление Российской Федерации на международной арене, с одной стороны, и содействовать некоторой модернизации экономических систем, а отчасти и политических режимов стран региона, — с другой. Для достижения последнего важно заинтересовать страны Центральной Азии в развитии сотрудничества, главным образом, по линии Организации экономического сотрудничества — за пределами СНГ или созданного в октябре 2000 г. несколькими его членами во главе с Россией Евразийского Экономического Сообщества[876].

В связи с развертыванием активной военной кампании США в Ираке, а также с объявлением президентом США «оси зла», в которую был включен и Иран, имеющий давние традиции отношений со странами Центральноазиатского региона, последним были брошены новые политические вызовы. Так, по словам председателя Международного консультативного совета по безопасности Великобритании генерала Г. Джонсона, произнесенные им во время афганской кампании, «... внешнеполитическая стратегия США в дальнейшем будет направлена на развитие демократических институтов в странах исламского мира, в том числе Ближнего и Среднего Востока. При этом сотрудничество центральноазиатских государств с Вашингтоном будет складываться в зависимости от следующих условий: модернизации политических режимов стран региона, а также укрепления и развития регионального сотрудничества стран Центральной Азии на основе реальной конкуренции, которая не переходит в конфронтацию»[877].

Такая постановка вопроса не вызвала критики со стороны представителей верховной власти в государствах Центральной Азии, однако они приложили все усилия, вопреки России, чтобы американские войска воспользовались их территорией и военными базами. Некоторые эксперты полагали, что военно–политическое присутствие Запада в Центральной Азии должно оказывать содействие демократизации политических режимов. Тем не менее подобные изменения не состоялись, если не считать свержение А. Акаева в Кыргызстане соперничуюшими кланами в условиях системного кризиса на волне массового недовольства. Однако то, в какой степени смена властной вертикали будет способствовать демократизации страны, покажет будущее.

Понимая современные проблемы политической модернизации. Запад заинтересован в том, чтобы центральноазиатские государства, сохраняя свою независимость, остались секуляризированными и прозападными. Для достижения этих целей США действуют совместно с Турцией. Однако американское вмешательство в процессы, происходящие в центральноазиатских государствах с целью их подключения к геополитическому курсу США, может (как то уже имело место в Иране в 1970‑х гг.) вызвать противоположный эффект и способствовать контрмодернизации, росту общественного сопротивления вестернизации и, как следствие, политической дестабилизации в регионе.

Одним из наиболее слабых игроков в ЦАР выступает Европейский Союз. «Сначала европейцы попробовали не отставать от американцев в новой «Большой игре». В Парижской хартии ЕС 1990 г. был отмечен Каспийский регион как зона «общих европейских интересов». Тем не менее, в дальнейшем ЕС отказался от собственных «геополитических амбиций» на Кавказе и в Центральной Азии.

Еще 8 ноября 2001 г. Федеральный канцлер ФРГ Г. Шредер требовал от немецкого бундестага большего привлечения Европы к делам Центральной Азии. С целью реализации этого проекта была разработана новая Центральноазиатская политическая концепция федерального правительства ФРГ, «концентровавшаяся исключительно на экономическом и общественном восстановлении в Каспийском регионе»[878]. Тем не менее, на сегодняшний день как ФРГ, так и ЕС в целом более целесообразным считают представлять свои интересы в регионе с помощью посредников — ТНК или Российской Федерации.

По мнению узбекских исследователей, сегодня и Россия, учитывая свои снизившиеся возможности, предпочитает действовать в регионе чужими руками и становится главным энергетическим партнером стран Запада, будучи уверенной, что при любом повороте событий исторически близкая ей Центральная Азия будет нуждаться в ее политической и экономической поддержке. Кто бы (США, Китай) не стал в регионе ведущим, каждое центральноазиатское государство будет заинтересовано в Москве для обеспечения баланса сил и стабильности[879]. Таким образом, Российская Федерация, несмотря на военное присутствие США в регионе, еще не проиграла стратегическое соперничество с Западом в Центральной Азии.

Фундаментальная проблема богатых энергоносителями центральноазиатских государств состоит в том, что все трубопроводы, предназначенные для экспорта энергетических ресурсов из этого, лишенного доступа к мировым рынкам и к морю региона, идут с юга на север[880]. Российские предприятия до недавнего времени имели монопольный контроль над транспортировкой каспийских ресурсов. Поэтому правительство Соединенных Штатов поддержало концепцию создания многосторонних трубопроводов с целью лишить Россию такого контроля.

Реализацией плана стало строительство пушенных в действие в 2005 г. двух больших трубопроводов: Баку–Тбилиси–Джейхан, доставившего азербайджанскую нефть в глубоководный средиземноморский порт Джейхан, и газопровод Шах Дениз, подключивший азербайджанский газ к турецкой газовой сети. Поэтому важное место в центральноазиатских делах занимает Турция. Но ее политика в рассматриваемом регионе носит несколько противоречивый характер. С одной стороны, она является оператором стратегии Запада в регионе, а с другой, как полагают некоторые эксперты, — направлена на реализацию собственных пантюркистских амбиций в этих странах, хотя последнее утверждение наталкивается на то, что в самой Турции идеи пантюркизма преследуются в уголовном порядке. К примеру, запрещена партия Боз Курти (Серые волки).

В целом же турецко–центральноазиатские отношения строятся на взаимовыгодном сотрудничестве. Все стороны преследуют, прежде всего, собственные интересы, а участие Турции в развитии рыночной инфраструктуры в регионе носит не миссионерский характер, а основано на прагматическом подходе. Например, выделяя кредиты странам Центральной Азии, она укрепляет с ними выгодный для себя режим и условия торговых отношений и таким образом создает емкие рынки сбыта для своих товаров. Помогая разрабатывать нормативно–правовую базу бизнеса и развивать банковскую систему, Турция обеспечивает благоприятные условия для работы в ЦА собственных фирм. Обучая студентов из региона в турецких вузах и открывая учебные заведения в странах региона, она знакомит людей со своей культурой, содействуя сближению тюркских народов и формируя прослойку знаюших и адекватно воспринимающих ее людей[881]. По мнению турецких исследователей, Запад должен смотреть на Турцию не только как на союзника, но и как на фактор стабильности в регионе, противодействующий фундаменталистской пропаганде Ирана в Центральной Азии и Азербайджане[882].

Свою выгоду в Центральной Азии определяет и Китай, заинтересованный в обеспечении доступа к богатейшим запасам углеводородного сырья и гидроресурсам региона. Пекин принимает участие в освоении Актюбинского и Мангышлакского нефтяных месторождений и строительстве нефтепровода Казахстан–Синьцзян. Достигнута договоренность об участии китайских энергетиков в завершении строительства Рогунской и Нуренской ГЭС в Таджикистане. Прорабатывается вопрос относительно строительства газопровода Туркменистан–Китай и железнодорожной магистрали Китай–Кыргызстан–Узбекистан к порту Торугарт[883]. Непосредственное соседство со странами региона и повышение уровня экономического сотрудничества КНР с большинством центральноазиатских стран являются важными факторами такого сотрудничества.

Сегодня распространяет свое влияние в Центральной Азии и Индия. Ей, по словам министра иностранных дел страны, «исторические связи ... с Центральной Азией обеспечивают условия для создания эффективных взаимоотношений со странами этого региона, вместе с которыми мы изучаем новые возможности сотрудничества и прокладываем новые торговые пути по земле, воздуху и морю. Индия была одной из первых стран, которые установили дипломатическое отношение с государствами Центральной Азии. С самого начала Индия принимала участие в Конференции по взаимодействию и созданию доверия в Азии. Мы также заинтересованы в участии в Шанхайской организации сотрудничества»[884]. Индия, темпы экономического развития которой сейчас являются одними из наибольших в мире, все активнее выступает игроком на центральноазиатском пространстве и, по мере роста своего экономического потенциала, будет увеличивать влияние на страны Центральной Азии.

К числу региональных игроков в Центральной Азии можно отнести также Пакистан и Иран. Международное политическое влияние первого является более высоким, чем реальные геополитические и военные возможности Тегерана. В этом отличие Пакистана от Ирана, который некоторое время безуспешно пытался играть доминирующую роль в Центральной Азии и прикаспийских государствах. Именно через понимание обострившегося соперничества с Пакистаном, в котором последний выполняет функции оператора политики США, необходимо толковать характер отношений между Ираном и Центральной Азией.

Заслуживающим внимания является и японский фактор. Активизация японского капитала в Азербайджане, в странах Центральной Азии и в Приаспии проходит в русле новой внешнеполитической стратегии Японии, известной как «евразийская дипломатия». Поддержка республик Центральной Азии и Закавказья в процессе их государственного строительства имеет большое значение для развития отношений Японии не только с этими новыми независимыми государствами, но и с их соседями — Россией, Китаем и исламскими странами, что способствует расширению ее влияния на всем Евразийском континенте и в мире в целом[885]. Еще в январе 1998 г. Кабинетом министров Японии была принята программа, предусматривающая предоставление кредитов странам, по которым пройдет воскрешаемый Великий шелковый путь, на реконструкцию и строительство автомобильных и железных дорог, аэропортов, трубопроводов, на развитие современных телекоммуникаций и расширение инфраструктуры.

Центральноазиатские региональные конфликты в международном контексте (А. З. Гончарук, Р. Н. Джангужин, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Политическая ситуация в Центральной Азии сегодня весьма нестабильна, что обусловлено общим низким уровнем жизни и ущемлением элементарных прав основной части местного населения, распространением на этой почве протестных настроений с опорой на мусульманский фундаментализм, столкновением интересов внерегиональных держав, недовольством установившимися здесь в 1990‑х гг. авторитарными режимами, неустойчивостью спонтанно формирующегося модуля национальной идентичности стран региона, земляческо–клановым противоборством, обострением социально–экономических противоречий между разными общественными пластами и многим другим. Независимыми экспертами особо подчеркивается распространение панисламизма и пантюркизма, чреватое пандемией конфликтных зон, и на территорию России.

В Центральной Азии формируется особый тип общества, в котором авторитарный характер власти сосуществует с зачаточными, преимущественно внешними проявлениями демократии, традиционными нормами, местными обычаями и пережитками коммунистического порядка. На пути модернизации социально–политического устройства стоят большие трудности, преодоление которых связано с усугублением социальных и национальных конфликтов. Возрастание социально–экономического и имущественного неравенства сопровождается обострением общественных отношений как по вертикали, так и по горизонтали (между разными кланово–этническими и территориально–земляческими группировками, каждое из которых стремится занять достойное место в системе власти).

Оппозиционные группы образуются не столько вследствие консолидации вокруг конкретной идеологической системы, сколько в результате вытеснения определенных социальных групп на периферию властно–распределительных отношений. Правительства применяют все возможности репрессивных структур для подавления инакомыслия и проявлений общественного протеста, что ярко продемонстрировали события в Андижане в мае 2005 г., отказываясь легализировать существующую оппозицию.

Келейные механизмы принятия решений приводят ко все большей потере связи между властной верхушкой и массами населения, обществом в целом. Возникает необходимость постоянного ритуального подтверждения прочности связи между лидером и народом. При этом верхушка вовсе не заинтересована в развитии системы горизонтальных социальных связей и механизмов самоуправления, поскольку она укрепляет гражданское общество и противоречит авторитарному характеру власти. Таким образом, сама ситуация в сфере властных отношений, не говоря уже о бедности основной массы населения, провоцирует конфликты, способные подорвать основы общества и ввергнуть его в хаос.

Исторически Центральная Азия никогда не была зоной этноконфликтов, несмотря на то, что на ее территории издревле взаимодействовали крупные этнические массивы — иранский и тюркский, а также монгольский и тибетский. С середины XIX в. все более заметную роль здесь начинает играть русское и русскоязычное население, но и это не порождало этноконфликтов. Этническая конфронтация возникает только в условиях национально–территориального размежевания в 1920‑х гг., когда принадлежавшие к определенной национальной группе влиятельные кланы, интегрировавшиеся в советскую политическую систему соответственно своей этнической принадлежности, делились властью и контролем над ресурсами определенных территорий с ближайшими к ним в этническом отношении родами. В их интересах было осуществлять политику этнически–языковой ассимиляции национальных меньшинств, которые жили в границах соответствующих административных единиц. Последствия такой политики и стали причиной межэтнических потрясений в регионе.

С ослаблением центральной власти в СССР уже в 1990 г. в Ферганской долине под Ошем происходили спровоцированные неурегулированными земельными отношениями жестокие столкновения между киргизами и узбеками. Кровавые погромы турок–месхетинцев на фоне общего обострения социально–экономической и политической ситуации в Ферганской долине, как и беспорядки в Душанбе и прикаспийском городе Казахстана Новом Узене, имели место в последние два года существования Советского Союза. За ними также стояли свои социально–экономические причины, но формальным признаком деления на «своих» и «чужих» выступал национальный фактор.

Важной причиной роста напряженности в регионе является укрепляющий в последние годы свои позиции радикальный исламизм. Ираноязычные и тюркоязычные народы Центральной Азии, как о том уже говорилось выше, традиционно исповедуют ислам, а такие города, как Бухара, Самарканд, Хорезм, Герат, уже в раннем Средневековье превратились в крупные центры мусульманской культуры. Очевидно, что народы Центральной Азии имеют право обратиться к попранным коммунистами своим исконным ценностям, создавать исламские центры и институты. Однако представители политических сил, твердящие о возможности построения исламского государства в этом регионе, выдают желаемое за действительное. Объективные условия для построения такого рода государственного порядка, по крайней мере на данный момент, отсутствуют[886].

Известно, что любая институциональная религия — это, кроме всего (и прежде всего), еше и культура, требующая определенных нормативных привычек и безусловного наследования нравственно–эстетических императивов. Тем не менее, наследственность культурных традиций за годы советской власти была обезображена и отторгнута от широких слоев населения. Заменителем социальной культуры для народов региона стали абстрактные декларации коммунистической идеологии, так и не воспринятой обществом. Поэтому большинством населения новых государств Центральной Азии, отчужденном от культуры и, в частности, от собственных национальных традиций, сегодня едва ли могут быть правильно поняты и беспрекословно восприняты исламские ценности и жесткие принципы исламской жизни. Для их усвоения и воплощения в жизнь необходимо иметь социально организованное и политически структурированное общество, готовое принять их как безусловную данность. А такого общества сегодня в этом регионе пока что нет.

К тому же, для подготовки общественного сознания к восприятию институционного ислама необходимы усилия тысяч ученых–исламоведов из среды местного населения. Когда-то такие люди здесь действительно были, и потому именно их стремились уничтожить в первую очередь как советская, так и китайская власти. Если даже предположить, что в Центральной Азии все же возникнет новое исламское государство, то нельзя не учитывать резко отрицательного отношения к нему со стороны ближайших соседей — России и Китая.

Духовное управление мусульманами (казиат) является общим для стран ЦА, а узбеки и таджики связаны многочисленными родственными и религиозными связями. В таких условиях исламская угроза оказалась общей опасностью для властвующих сообществ обоих государств. Борьба исламистов против «коммунистического рабства» выполняла консолидирующую роль и, вполне естественно, получала значительную поддержку извне.

Лидеры исламских вооруженных формирований, в большинстве своем выходцы из Ферганской долины, знают настроения населения региона не из официальных газетных статей и готовы со всей решимостью «выполнить социальные ожидания», которые существуют среди части населения. Однако массы рядовых граждан находятся в неведении относительно своей дальнейшей судьбы, которая, в случае победы радикальных лидеров, может стать еще более плачевной, скатиться в полное мракобесие благодаря темным и некультурным силам, имеющим такое же представление об исламских ценностях, как их предшественники, коммунистические ставленники Кремля, о марксизме, в частности, и об универсальных ценностях общечеловеческой культуры в целом.

Важным конфликтогенным фактором в Центральной Азии выступает в значительной мере контролируемый исламистами наркобизнес. Издавна предгорья Иссыккульской впадины славились лучшим в мире опиумным маком. А экономика Афганистана в течение последних десятилетий вообще ориентирована на его выращивание как единственную макокультуру, обеспечивающую жизнесуществование большинства населения. История региона преисполнена кровавыми столкновениями между наркодельцами. Не случайно последние отряды среднеазиатского басмачества оставались здесь вплоть до 1940 г. В дальнейшем эти маршруты перешли под контроль советских спецслужб и вся информация о посевах опиумного мака подпадала под гриф «совершенно секретно».

Согласно косвенным свидетельствам турок–месхетинцев (репрессированных и этапированных сталинским режимом из Грузии на территорию Средней Азии, в частности в Ферганскую долину, в 1944 г.), пострадавших во время событий 1989 г., их община специализировалась на контроле всей инфраструктуры, связанной с наркотрафиком и представляла собою не социальный слой, а строго закрытую «производственную группу». Ее материальное положение выгодно отличалось от имущественного состояния других жителей долины. А в Афганистане сама жизнь племенной верхушки, вооруженных формирований и даже рядовых земледелъцев–декхан непосредственно зависит от наркоторговли, контролируемой преимущественно исламистскими группами.

Ислам, несмотря на продолжительный период его притеснений в советское время, прочно закрепился в менталитете местных этносов, олицетворяя собою тысячелетнюю культурную и государственно–политическую традицию. При отсутствии демократической оппозиции и независимой печати, слабого распространения национально–демократических идей именно мечеть аккумулирует массовое общественное недовольство. При этом активизация ислама создала значительную угрозу интересам партийно–номенклатурной элиты, воспитанной в духе советского атеизма. Ее непродуманные и избыточно жестокие меры, примером чего является расстрел демонстрации гражданского населения в Андижане (Ферганская долина) в мае 2005 г. и тотальные репрессии узбекских властей против оппозиционо настроенных граждан, не скрывающих своей мусульманской идентичности, лишь способствуют росту исламистских антиправительственных настроений.

Наиболее острая ситуация на рубеже 80–90‑х гг. XX в. сложилась в Таджикистане, где в советское время национально консолидированное общество так и не сформировалось, а границы страны, учитывая способ их образования, остаются довольно искусственными. В 20‑х гг. всех, кто говорил на фарси, определяли как таджиков, хотя представляется очевидным, что такой способ определения этнической идентичности весьма сомнителен. Центры таких очагов фарсиязычной культуры, как Самарканд и Бухара, окруженные узбекскими поселениями, в течение последнего тысячелетия (после падения государства Саманидов) находились под управлением тюркских династий. В условиях нарастания антибольшевистских восстаний, с целью расщепления сил сопротивления, в 1924 г. территория компактного проживания фарсиязычного населения была выделена в автономную республику Таджикистан в составе Узбекистана. Лишь в 1929 г., когда басмаческое движение пошло на убыль, он получил статус союзной республики.

Таджикистан был беднейшей республикой СССР, субсидированной больше чем на 40% (1991 г.) в условиях большого торгового дефицита (в 1989–1990 гг. преимущество импорта из других республик региона над экспортом составляло 50%). Потеря дотаций из Центра после распада СССР заставила посткоммунистическое правительство республики искать новые источники поддержки, в частности, в местном регионализме, патриархальноклановых связях и т. п.

Детонатором к развертыванию конфликта в Таджикистане послужили два взаимосвязанных события: распад СССР в августе 1991 г. и крах правительства Наджибуллы в Афганистане в апреле 1992 г. Первое привело к почти полной политической дезориентации правящих кругов страны, а второе, обусловив обострение гражданской войны в Афганистане, усилило напряженность на южных границах Таджикистана.

В 1991 г. консервативные лидеры страны не колеблясь поддержали попытку государственного переворота 19 августа, но после его краха, 9 сентября 1991 г., провозгласили независимость. В конце 1991 г. Таджикистан присоединился к СНГ, в январе 1992 г. — к ОБСЕ, в марте 1992 г. вступил в ООН.

Таджикистан получил независимость, не имея четкой национальной идентичности, надлежащей экономической и налоговой базы, надежных структур национальной безопасности. При таких условиях ликвидация советско–коммунистической системы и противоречивые попытки демократизации страны привели лишь к разрушению социальных учреждений и росту опасности для жизни населения, вынужденного прибегать к самообороне. Последнее способствовало разгоранию вооруженной борьбы между территориально–кланово–субэтническими группами.

Противостояние партийно–номенклатурной элиты и политиков «новой волны», вообще характерное для постсоветского пространства, в условиях Таджикистана (при отсутствии должного уровня политической культуры) привело к затяжной гражданской войне. Идеи исламского радикализма сделали ее особенно жестокой. Ситуация осложнялась вмешательством Москвы и Ташкента. Россия стремилась сохранить контроль над военными и военно–космическими объектами в Таджикистане, его урановыми и золотосодержащими рудниками, а также мощным алюминиевым комбинатом. Для Узбекистана целостность и стабильность Таджикистана является чрезвычайно важной, ввиду возможности бегства на его территорию таджикских узбеков, а значит, усиления там исламистских настроений.

Внешние силы юридически оформили свое право вмешательства в дела Таджикистана подписанием в мае 1992 г. Ташкентского пакта о коллективной обороне стран постсоветских центральноазиастских государств и России. 3 сентября 1992 г. президенты Узбекистана, РФ и Кыргызстана решили, что таджикский конфликт угрожает безопасности СНГ. Было определено, что, поскольку Таджикистан не в состоянии остановить наступление исламистов и локализовать расширение зоны вооруженной конфронтации, эта проблема становится общей для властных структур всех стран региона.

Внутренний гражданский конфликт в Таджикистане был осложнен и традиционным узбекско–таджикским противостоянием. И хотя последнее обстоятельство нельзя считать первостепенным фактором развития событий, однако оно все же было способно существенно повлиять на распространение зоны вооруженного конфликта. Можно прогнозировать, что и в дальнейшем узбекско–таджикские взаимоотношения будут приобретать особую остроту в населенных преимущественно таджиками Бухаре и Самарканде, являющимися старинными центрами фарсиязычной культуры и занимающими видное место в определении таджикской идентичности. Ведь именно с ними связана деятельность таких гениев мировой истории, как Рудаки, Ибн Сино (Авиценна), Аль–Бируни и многих других поэтов и ученых, которых таджикские историки идентифицируют со средневековым этапом развития таджикского народа. Вопрос исторической наследственности имеет положительное значение для развития молодых независимых государств.

Но он же в условиях политизации может стать одной из причин межгосударственных споров и конфликтов.

Особое беспокойство всех сторон, заинтересованных в региональной стабилизации, вызвала активизация афганских талибов, захвативших осенью 1996 г. Кабул, а затем и север Афганистана. На саммите в Алматы 4 октября 1996 г. президенты Казахстана, Кыргызстана, Узбекистана, Таджикистана и тогдашний премьер–министр России Е. Примаков решили принять меры относительно недопущения распространения военных действий с афганской стороны на территорию стран СНГ. Опасность альянса таджикских исламистов и талибов сделала правительство Душанбе более уступчивым. Благодаря совместной дипломатической активности Тегерана, Ташкента и Москвы, к концу 1996 г. в целом удалось найти пути урегулирования таджикского конфликта. В начале 1997 г. был достигнут компромисс между И. Рахмоновым и оппозицией, предусматривавший участие последней в управлении страной. Отношения с Узбекистаном были нормализованы, а в начале 1998 г. Таджикистан присоединился к Экономическому союзу центральноазиатских стран.

Гражданская война привела к разрушению экономики страны, массовому бегству людей в Афганистан и страны СНГ, в особенности в Россию. Но распад Таджикистана удалось предотвратить, найдя приемлемый вариант распределения власти между противоборствующими сторонами.

Однако наиболее кровавым, затяжным и дестабилизирующим положением в Центральной Азии является афганский конфликт. Афганистан стал последней горячей точкой военно–политического противостояния в биполярном мире. В терминах «дугинской» геополитики он определяется как момент в борьбе евразийского государства суши, СССР и морских держав Западного мира, прежде всего США, которые взяли на вооружение «стратегию Анаконды», суть которой состоит в сужении сферы влияния и контроля евразийского хартленда, то есть России.

Во 2‑й пол. XIX — 1‑й трети XX вв. борьба за контроль над Афганистаном разворачивалась между Российской (советской) и Британской империями. Позднее в качестве глобальной сверхдержавы в борьбу включаются США. Если стратегической целью России было обеспечение выхода к южным морям, то задача Великобритании состояла в противодействии распространению сферы доминирования России на Среднем Востоке. Ныне геополитическая борьба вокруг Афганистана приобретает более сложные формы в связи с усилением радикальных исламистских тенденций во всем мусульманском мире, с активизацией в международной политике Китая, Пакистана и Ирана, появлением новых независимых центральноазиатских государств и дезинтеграционными процессами в некоторых из них. Сам же Афганистан и до и, тем более, после вывода оттуда советских войск, находится в состоянии политического хаоса, который проамериканское правительство X. Карзая пытается камуфлировать, но не способно ликвидировать даже при помощи военных контингентов НАТО.

После 2‑й англо–афганской войны по договору 1879 г. Афганистан оказался под протекторатом Британской империи, что определило ее выход к центральноазиатским областям, находившимся под контролем России.

Противостояние двух государств обострилось в связи с присоединением к России Мерва в 1884 г. Но ситуацию удалось уладить дипломатическим путем. В 1885 г. была установлена линия размежевания между Россией и Афганистаном, а в 1895 г., по англо–российскому соглашению, проведена также граница на Памире. Эта разграничительная линия сохраняется и ныне в качестве границы между Афганистаном и его северными соседями.

В 1919 г. Афганистан фактически избавляется английской опеки, в 1921 г. подписывает дружеский договор с Советской Россией, а в 1926 г. — договор с СССР о нейтралитете и взаимном ненападении. Последнее соглашение предусматривало взаимную поддержку в случае нападения на одну из сторон третьего государства. Во Второй мировой войне Афганистан сохранял нейтралитет, которого стремился придерживаться и в послевоенном противостоянии СССР и США, однако все более подпадал под влияние первого.

В 1950–1980‑х гг. Афганистан все больше экономически подключается к центральноазиатскому региону в пределах СССР. Размещение главных производственных объектов на севере Афганистана облегчало интеграцию экономики страны в единый комплекс. Его основным элементом становится разработка месторождений природного газа возле Шибиргана в провинции Джуджан, откуда в 80‑х гг. ежегодно шло примерно 3 млрд куб. м газа в советскую часть региона. Южнотаджикский территориально–производственный комплекс имел и афганскую ветвь: в Мазари–Шарифе был построен завод азотных удобрений, а в 1982 г. завершено строительство железнодорожно–автотранспортного моста через Амударью (Хайратан–Термез), который соединил железнодорожные сети СССР и Афганистана.

Афганская армия получала оружие из СССР, а подготовка кадров осуществлялась под руководством советских инструкторов, что существенно повлияло на события 1978 г. В 1973 г. последний король Афганистана Мухаммед Закир–шах (1933–1973 гг.) был устранен от власти своим бывшим министром Мухаммедом Даудом, которого поддержала афганская компартия (НДПА). В годы его авторитарного правления (1973–1978 гг.) значительно усилилось влияние СССР, хотя, начиная с 1977 г., внешнеполитические ориентации М. Дауда изменяются в сторону сотрудничества с Западом и исламскими странами.

Политические репрессии правительства против НДПА спровоцировали осуществленный военными прокоммунистический переворот в конце апреля 1978 г. Афганистан был провозглашен демократической республикой, которую возглавил лидер НДПА Н. Тараки. В декабре того же года он подписал Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве с СССР. С помощью советских специалистов и советников в стране начинается ускоренное строительство социализма в его советской версии. Однако непродуманные скороспелые реформы вызвали сопротивление населения и его массовый исход в Пакистан (в 1980 г. — около 1 млн, весной 1983 г. — 3 млн чел.). Исламское духовенство провозгласило священную войну (джихад) против неверных, и фундаменталисты во главе с Б. Раббани и Г. Хекматьяром встали на путь вооруженного восстания, подняв мятеж в Джелалабаде в апреле 1979 г. Службы США, в соответствии со стратегическим планом З. Бжезинского, оказали значительную материальную и политическую поддержку силам афганской оппозиции.

Вместе с тем, в НДПА началась борьба фракций за власть («хальк» — Н. Тараки‑X. Амина и «парчам» — Б. Кармаля). 14 сентября 1979 г. президент Н. Тараки был убит, а новое правительство X. Амина попробовало переориентировать страну на Пакистан и США. В конце декабря 1979 г. спецчасти советского Главного разведывательного управления (ГРУ) захватили президентский дворец и ликвидировали X. Амина. В Кабульском аэропорту высадился советский десант, взявший под контроль столицу страны. Одновременно происходило масштабное вторжение советских войск с севера. Вследствие этих событий был установлен марионеточный режим Б. Кармаля.

18 января 1980 г. Генеральная Ассамблея ООН квалифицировала советское вторжение как акт агрессии и решительно его осудила. Из близлежащих государств лишь Индия положительно отнеслась к введению советских войск в Афганистан и признала Кабульский режим. Пакистан же решительно поддержал афганскую оппозицию и предоставил свою территорию для подготовки ее вооруженных группировок. С ним был солидарен Китай. Иран, вовлеченный в войну с Ираком, высказывал моральное осуждение агрессии и развернул масштабную исламистскую пропаганду с призывами к афганцам свергнуть власть советских оккупантов.

С момента оккупации в Афганистане с каждым годом наростало исламистское сопротивление советским войскам и режиму Б. Кармаля, которые все более утрачивали контроль над ситуацией в стране. В ноябре 1986 г. дискредитированный Б. Кармаль был отстранен от власти и к руководству страной пришел более умеренный Н. Наджибулла. К этому времени (в связи с перестроечными процессами в СССР) международная ситуация вокруг Афганистана принципиально изменилась, и 15 мая 1988 г. из страны начался вывод советских войск, завершенный 15 февраля 1989 г.

Однако уход советских войск способствовал усилению борьбы между группировками в самом Афганистане, все более утрачивавшего единство во время войны. В 1992–1994 гг. в Афганистане сформировалось несколько территориально–политических единиц: центральное правительство в Кабуле (президент Б. Раббани), северная, в этническом отношении преимущественно узбекская, группа в Мазари–Шарифе (генерал Дустум), северо–восточная таджикская группа (Ахмад Шах Масуд), пуштунские группировки на востоке и юге (Г. Хекматьяр), пуштуны–дуррани в Кандагаре, западная группа Исмаил–хана и шииты–хазарейцы в Хазараджате. На юге страны заявило о себе крайне фундаменталистское движение Талибан. Все они, так или иначе, поддерживались извне, со стороны Пакистана, Ирана, России, Узбекистана, Саудовской Аравии, США и пр.

Сложившийся балланс сил сохранялся до активизации осенью 1994 г. отрядов талибов, которые, при поддержке Пакистана, быстро установили контроль над большей частью территории страны и осенью 1996 г. овладели Кабулом. Наступлению талибов предшествовала поездка в контролируемые ими районы пакистанского министра внутренних дел и посла США в Исламабаде. С установлением диктатуры талибов в Афганистане начались насаждение исламского фундаментализма и соответствующая представлениям его адептов о порядке тотальная принудительная архаизация социально–экономической жизни, что вызвало неприятие со стороны мировой общественности. Правительство талибов было официально признано лишь Пакистаном, Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами, но Запад, прежде всего США, постсоветские центральноазиатские государства во главе с Россией и шиитский Иран, заняли по отношению к талибам враждебную позицию, опасаясь фрустрации в регионе и мире в целом радикального суннизма.

Террористические нападения на Нью–Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 г., в которых без каких-либо доказательств была обвинена радикальная исламистская организация Аль–Каида, ранее производившая атаки на американские объекты в Азии и Африке, стали прекрасным поводом для вторжения возглавляемых США сил НАТО в Афганистан и свержения режима талибов. В Кабуле было поставлено полностью зависимое от Соединенных Штатов правительство X. Карзая (которого в 2004 г. Запад признал законно избранным президентом страны). Но его власть и сегодня реально присутствует лишь там, где располагаются американские войска — собственно в столице и в некоторых близлежащих к ней местностях. На 9/10 территории фактически властвуют, но не правят, местные кланово–племенные предводители, основной статьей доходов которых является наркоторговля. Тем не менее, американцы достигли своей главной цели: овладели чрезвычайно важной в геостратегическом отношении базой Барам в горах над Кабулом, откуда при помощи ракет средней дальности и стратегической авиации можно контролировать большую часть территорий Центральной Азии, Ирана (с зоной Персидского залива) и Индостана.

Страны Центральной Азии заинтересованы в установлении прочного мира в Афганистане, поскольку по его территории традиционно проходят пути, связывающие их с Индостаном и портами на побережье Индийского океана (прежде всего, Карачи). Особенно в афганском умиротворении заинтересован Туркменистан, подписавший в 1995 г. соглашение с американской нефтяной компанией «Юнокап» о сооружении газового трубопровода через Герат и Кандагар к Карачи. В случае его реализации должна произойти существенная переориентация экономики Центральной Азии в южном направлении. При установлении в Афганистане прочного мира был бы восстановлен и древний торговый маршрут (южное ответвление Великого шелкового пути) от Бухары и Самарканда через Термез и Кабул в Пакистан и Индию, что содействовало бы экономическому развитию Южного Узбекистана, Западного Таджикистана и Северного Афганистана.

Однако на сегодняшний день Афганистан остается расщепленным и как государство существует лишь номинально, поскольку и после поражения талибов их отряды полностью не ликвидированы, а Аль–Каида продолжает действовать во всем мире. Поэтому угроза распространения исламского радикализма на территории Таджикистана, Узбекистана, Пенджаба и Кашмира, а также в китайской Синьцзян–Уйгурии, где уже было зафиксировано появление талибских эмиссаров, остается реальной. В частности, в Синьцзяне в среде коренного уйгурского мусульманского населения имеются для этого вполне определенные предпосылки.

В конце XIX ст. население Синъцзян–Уйгурии составляли в основном тюркоязычные мусульмане–сунниты — уйгуры, казахи, узбеки, таджики, киргизы, а также китайцы (большей частью солдаты, чиновники, ремесленники, торговцы), мусульмане–дунгане, ламаисты монголы–тюркюты (потомки тех калмыков, которые во 2‑й пол. XVIII в. возвратились в Джунгарию с Нижней Волги), исповедующие суннитский ислам.

Во время Синьхайской революции в Китае (1911–1913) одновременно с обособлением от Пекина Внешней Монголии и Тибета начались уйгурские волнения в Восточном Туркестане. Но китайцам удалось удержать его под своим контролем и после падения династии Цин. Внутренняя борьба в Китае привела к новой революции 1925–1927 гг. Ее базой стал Южный Китай, куда прибыли советские военные советники. СССР поддерживал повстанцев–коммунистов, а западные страны — силы гоминдана, лидер которого Чан Кайши в 1927 г. подавил леворадикальное движение. Следствием этого стало установление в Синьцзяне еще более жесткого китайского режима Цзинь Шуженя (в 1928 г.).

Национально–религиозные притеснения со стороны китайских военных, как и надежда обрести независимость в условиях общего развала Китайского государства, привели в 1931 г. к ряду уйгурско–мусульманских восстаний. В апреле 1933 г. в городе Урумчи (центре провинции) к власти пришло коалиционное местное правительство во главе с китайским авантюристом Шен Шицаем, который избрал курс на либерализацию и установление этнического равноправия. В это время в самом Китае ситуация радикально изменялась. Под ударами гоминдановских войск падали советские районы, и коммунистические силы в 1934 г. были вынуждены начать отступление на северо–запад, где в 1936 г. на стыке провинций Шеньси и Ганьсу ими было создано минигосударство, в котором с 1935 г. ведущую роль начинает играть Мао Цзедун.

Синьцзян–Уйгурия таким образом оказалась в окружении коммунистических сил — СССР, Монголии и китайских красных. Понятно, что в создавшейся ситуации местное синьцзян–уйгурское правительство проводило если не прокоммунистическую, то, по крайней мере, в значительной степени ориентированную на СССР политику, развивало с ним экономические и культурные связи. Советское влияние росло и в контролируемых китайскими коммунистами провинциях Шеньси и Ганьсу — т. наз. особом районе Китая.

Однако в 1941 г., когда СССР был поглощен войной с Германией, а гоминдановские силы, отступая под давлением японцев, окружали коммунистические районы, политика Шен Шицая приобрела откровенно гоминдановское направление. Это обострило ситуацию в Синьцзяне, тем более, что с 1943 г. советское правительство, уже уверенное в грядущей победе над Германией, снова стало уделять внимание азиатским делам. Против Шен Шицая начались выступления в районе Верхней Или, где преобладало казахское население, и на юге Синьцзяна среди мусульман–уйгуров. Предполагается, что за этими событиями стоял СССР, хотя он к тому времени и признавал правительство Чан Кайши.

В сентябре 1945 г. в северных районах Синьцзяна (Восточная Джунгария) власть прогоминдановских сил была упразднена, а в январе 1946 г. к власти в провинции пришло коалиционное правительство, состоявшее из представителей всех основных этнических групп и политических сил края. С окончательной победой коммунистов в Китае потребность в таком правительстве отпала, и Синьцзян–Уйгурия отошла непосредственно под юрисдикцию Пекинской власти.

На протяжении 1950‑х гг., благодаря политической стабилизации и проведению преобразований, направленных на развитие региона, в нем происходили некоторые положительные изменения. Провинция в 1955 г. была превращена в Синьцзян–Уйгурский автономный район (СУАР), с декларацией национальных прав уйгуров и других национальных меньшинств. Но с провозглашением Мао Цзедуном курса «большого скачка» и тем более во время «культурной революции» 60‑х гг. здесь усиливаются репрессии против уйгурской интеллигенции, зачастую переходившие в кровавые погромы и резню некитайцев. Поэтому уйгурское, казахское и прочее тюркоязычное население искало спасения, переходя советскую границу, что вызвало напряженность в советско–китайских взаимоотношениях. Вместе с тем, из основных районов Китая в Синьцзян–Уйгурию направлялись китайские переселенцы, в том числе ссыльные, сначала жертвы «культурной революции», а потом и ее активисты — бывшие хунвейбины.

Провозглашение независимости странами постсоветской Центральной Азии обеспокоило Пекин, остерегающийся возможности распространения подобных процессов на Синьцзян. В частности, уйгурские национальные активисты выдвинули лозунг улучшения социально–бытовых условий жизни населения, причем в ходе разворачивавшейся «всенародной» борьбы за лучшую жизнь стали выдвигаться и политические требования, в том числе и о предоставлении независимости. В связи с этим деятельность таких организаций, как «Восточный Туркестан», вызвало повышенную тревогу китайских властей.

Главной движущей силой, борющейся за независимость автономного района, являются уйгуры. Остальные населяющие его народы, хотя и поддерживают последних в их борьбе против давления со стороны Пекина, но солидаризируются с ними только в вопросах улучшения благосостояния. Уйгуров в Китае около 8,5 млн (всего в мире приблизительно 12 млн) и они составляют немногим более 0,5% от общего населения страны. Поэтому едва ли их борьба за независимость (притом что неизвестно, какая часть уйгурского общества эту идею в самом деле поддерживает) в недалеком будущем принесет ощутимые плоды. Обретение уйгурами независимости возможно лишь в случае, если Китай испытает катастрофу, подобную той, что привела к краху СССР. Однако оснований для предположений о таком направлении развития событий явно недостаточно.

Сегодня Синьцзян, наряду с другими районами Китая, находится в состоянии экономического подъема. По темпам экономических преобразований столица автономного района Урумчи не уступает другим провинциальным центрам. Объем иностранного капитала, привлекаемого в Синьцзян–Уйгурский автономный район, все более увеличивается. Тем не менее, экономический бум пока еще не столь положительно отразился на жизненном уровне рядового населения автономного района, особенно его коренных народов, как в приморских провинциях «Поднебесной». Власть и предпринимательство находятся в основном в руках этнических китайцев (ханьцев). Высокий уровень инфляции и приток переселенцев с востока, поощряемый на государственном уровне, задевает интересы местного населения. Последнее обстоятельство способствует активизации террористической деятельности исламистских боевиков; причем не только в Урумчи, Кашгаре, Карамае или Турфане, но и в самой столице страны — Пекине (как, например, 7 марта 1997 г.).

Учитывая ослабление в Центральной Азии позиций России, а также экономическую, военную и политическую слабость новых независимых государств региона, в особенности Кыргызстана и Таджикистана, на фоне общей трансазиатской интенсификации товарообмена и строительства скоростной железной дороги, стратегическое и транзитное значение Синьцзян–Уйгурии для Китая и мирового сообщества в целом будет все более возрастать.

Развитие региональной системы коллективной безопасности в Центральной Азии находится еще на начальной стадии. 9 октября 1992 г. в Бишкеке постсоветскими странами региона (за исключением Туркменистана) была принята Концепция военной безопасности, а 8 июля 1994 г. президентами Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана было подписано соглашение о военно–техническом сотрудничестве. В рамках Экономического союза государств Центральной Азии создан Совет министров обороны, рассматривающий конкретные предложения по военному сотрудничеству в регионе.

Перспективным в деле улаживания имеющихся и предотвращение новых конфликтов в регионе может стать уже упоминавшийся выше «Шанхайский форум». 26 апреля 1996 г. в Шанхае главы пяти государств — Казахстана, Кыргызстана, Китая, России и Таджикистана — подписали соглашение об укреплении доверия в военной сфере в районе границ стран СНГ и Китая. Через год, в апреле 1997 г., в Москве руководителями указанных стран был подписан договор о взаимном сокращении вооруженных сил у их общих границ. Эти два соглашения впервые в Азии начертали новую систему многосторонних мероприятий, направленных на формирование системы коллективной безопасности.

Необходимо отметить, что перспективы расширения участия КНР в делах новых государств Центральной Азии беспокоит Россию, тем более, что сегодня Китай с его огромным экономическим потенциалом и гибкой политикой является наиболее удобным партнером для стран региона. Кроме того, привлечение Пекина к участию в региональных процессах обусловлено попыткой центральноазиатских стран уравновесить политическое влияние Москвы. Однако наличие проблем, представляющих взаимный интерес для стран региона и России, обуславливает то, что последняя и в дальнейшем будет иметь существенное влияние в Центральной Азии.

Заинтересованность своим участием в работе «шанхайской группы» проявляют также Индия, Пакистан и, по некоторым данным, Иран и Монголия. Поэтому можно допускать в перспективе создание довольно влиятельного политического объединения, способного воздействовать на ситуацию в макрорегионе.

Амбивалентность геополитической ситуации в центральноазиатском регионе и его стыковая в цивилизационном отношении природа делают возможным, с одной стороны, проникновение в него влиятельных государств, а с другой — выбор рассматриваемыми странами направления собственной активности. Если активность будет направляться в разные стороны, регион будет терять целостность и перспективу общего развития. Ситуация расхождения интересов может углубляться также вследствие межэтнической и межгосударственной конфронтации, которая, в худшем случае, приведет к фрагментации региона, кое-где до уровня отдельных областей. В таком случае следует ожидать возникновения более острых и масштабных, чем это было и имеет место теперь, конфликтов. Если же политика центральноазиатских государств будет согласованной, то не исключено преобразование региона во влиятельный геополитический фактор, с которым должны будут считаться на международной арене. Поэтому консолидация центральноазиатских государств окзывается одним из необходимых условий обеспечения безопасности и стабильности в регионе.

Проблема безопасности новых государств Центральной Азии в контексте геополитических отношений (Р. Н. Джангужин)

Появившиеся в результате распада бывшего Советского Союза новые независимые государства Центральной Азии хотя бы внешне, юридически, но стали равноправными субъектами международных отношений. Их появление на мировой арене совпало по времени с качественно новой фазой развития человечества — с тотальной глобализацией всей системы товарно–денежных отношений и с возникновением единого информационно–коммуникационного пространства. Разумеется, что эти процессы не могли не повлиять на характер интеграции этих стран в международную жизнь и определения ими собственной внешней политики.

После того, как в 1991 г. распавшийся СССР вышел из большой геополитической игры и система межгосударственных отношений перестала носить биполярный характер, США остались единственной сверхдержавой. Они лидируют в области научно–технического прогресса и новых технологий, контролируют львиную долю мирового капитала, а также обладают самыми мощными вооруженными силами. Однако важное значение имеет и присутствие в этой системе других государств или межгосударственных объединений (ООН, Европейский Союз, группа государств Юго–Восточной Азии — АСЕАН), которые также могут сегодня считаться «центрами силовых полей», поскольку способны оказывать существенное влияние на экономическое и политическое развитие других стран. К группе «стран–абсорбентов», которые выступают в качестве «центров силового притяжения», относятся, в частности, и такие страны, как Китай и Россия, а также Япония. Есть основание прогнозировать, что к странам–абсорбентам, в краткосрочной перспективе, присоединится и Индия. Существование таких центров дает основание говорить о формировании многополюсной конфигурации международных отношений.

В системе современных международных отношений сегодня действует множество активных субъектов, выросших из различных международных организаций, как правительственных, так и неправительственных. Разница между этими организациями состоит, прежде всего, в том, что правительственные действуют в легитимном политико–правовом пространстве и реализуют свои программные действия от имени своих государств. Их деятельность регулируется международными правовыми документами.

Что же касается неправительственных организаций, то они не представляют непосредственного интереса того или иного государства или группы государств, а следовательно, ими, как правило, не финансируются. Они могут действовать как легально, так и нелегально, дислоцируясь на территории не одной, а многих стран, причем как с согласия, так и без согласия правительств стран их базирования. Эти организации реализуют программные цели и установки идеологических, политических, религиозных, финансовых и иных групп, а также отдельных лиц, выходя за пределы национально–государственных границ. Большая часть неправительственных организаций неукоснительно соблюдает законы стран, на территории которых они действуют, а также нормы международного права. Но среди них имеются и такие, которые не считают для себя необходимым следовать ни международному законодательству, ни правовым нормам государств, на территории которых они осуществляют свою деятельность.

Действующие в новых независимых государствах Центральной Азии западные, преимущественно американские, фонды и институты финансируются или из государственных источников, или крупнейшими корпорациями и финансовыми институтами, которые в силу их экономических ресурсов и влияния трудно отнести к частным. Свои программы реализуют и в значительной мере контролируемые правительствами Запада влиятельнейшие международные организации — НАТО, ОБСЕ, Европейский Союз и др. В начале 1990‑х гг. наибольшую активность в государствах постсоветской Центральной Азии проявляли западные центры, связанные с вопросами безопасности. Они ставили перед собой задачу выработать тактическую линию Запада (стратегия в общих чертах уже была ясна) в отношении новых независимых центральноазиатских государств с целью установления тесных контактов с лицами, от которых зависело принятие решений в сфере безопасности или которые в перспективе могли бы оказаться в этой области, осуществления различных PR-акций.

В эти годы в США при некоторых университетах начинают открываться различные центры, ориентированные на изучение Центральной Азии. Такой всплеск конъюнктурного интереса к новым независимым государствам региона был вызван усилившимся геостратегическим значением региона. Однако качественную аналитическую информацию о последнем могли поставлять лишь единичные центры, имевшие необходимый опыт и связи на местах. От США старались не отставать и их европейские союзники. Евросоюз финансировал это направление посредством различных программ, самая известная из которых — ТАСИС. Благодаря их деятельности правительства ведущих европейских государств, прежде всего Германии, смогли получить важную информацию о ситуации в центральноазиатских странах и перспективах их развития. Существует мнение, что обшая координация западной стратегией осуществляется такими крупными наднациональными аналитическими центрами Запада, как Римский клуб, Трехсторонняя комиссия, Бергельдорфский клуб и др.

Полномасштабную деятельность в области изучения общего положения страны и его отдельных аспектов осуществляют и международные организации, такие как: Всемирный банк, ПРООН, ЮНЕСКО и др. Общей тенденцией при реализации различных исследовательских проектов международными донорскими агентствами является их меньшая ангажированность, по сравнению с иностранными и частными структурами, но при этом сравнительно низкая эффективность, связанная с проблемой плохого менеджмента, характерного для всех международных организаций, работающих на постсоветском пространстве.

Со временем круг задач этих центров и фондов стал эволюционировать от аналитических в сторону расширения политического влияния, поскольку западные государства смогли осуществлять отслеживание и анализ ситуации на местах за счет собственных посольств и через спецслужбы. Перед фондами ставилась более перспективная цель — содействие формированию в центральноазиатских и шире — в постсоветских обществах новой элиты, тесно связанной с Западом, получившей западное образование и ориентированной на западные ценности.

Таким образом, за последние десять–пятнадцать лет в западном научном сообществе сформировалась широкая прослойка специалистов по центральноазиатскому региону, или лиц, считающих себя таковыми. Однако серьезных полевых исследований в соответствующих государствах не проводилось. Поэтому на Западе утвердились шаблонные представления о центральноазиатских реалиях, связанные с убежденностью в необходимости механического перенесения в страны региона собственного опыта. Однако механистические рецепции не дают жизнеспособных ростков в среде с иными политико–административными традициями и социокультурным дискурсом. Очевидно, что успешная имплементация идей, концепций, подходов, технологий невозможна без опоры на «принцип дополнительности» (Н. Бор) — иначе говоря, без учета реалий местной жизни и существеннейшей коррекции избираемых моделей преобразований.

Еще более порочная методика сбора информации относится к организациям, которые ставят своей целью, по сути, насильственное свержение существующего в той или иной стране государственного и общественного устройства и построение в ней властных институтов, которые соответствовали бы их финансово–экономическим, идеологическим, религиозно–конфессиональным и иным целям и задачам. Методами этих организаций являются прямой террор и дестабилизация социальной и экономической жизни. С этой целью они создают военизированные группы, предназначенные для террористической деятельности. В ряде случаев они получают негласную идеологическую и материальную поддержку (вооружение, укрытие и т. д.) со стороны государств, использующих их в качестве средства для решения своих политических задач; гораздо чаще — от транснациональных финансово–промышленных групп, выступающих анонимными донорами, обеспечивающими PR-информационное сопровождение в оплату за реализацию их кратко — и долгосрочных интересов.

Появление в системе международных отношений таких институализированных и политизированных сил, действующих в автономном и латентном режиме, в значительной мере ущемляет монополию государств, основных агентов, на мировой арене. Причем, даже в отношении таких сугубо государственных в недалеком прошлом функций, каковыми выступают ведение военных действий или объявление войн. Это обстоятельство существенно ограничивает политическую роль государства, главного участника международных отношений. Однако, несмотря на явное ослабление геополитической и военно–экономической роли государств на авансцене современного мира, они продолжают оставаться главными и единственно легитимными субъектами современных международных отношений.

Новые государства Центральной Азии вышли на мировую арену в период коренной реконструкции всей многоуровневой архитектоники системы международных отношений. По причине своего крайне скромного экономического, материально–технического и военного потенциала ни одно из них не может претендовать на сколько-нибудь значительную роль на «большой шахматной доске» (З. Бжезинский) мировой политики. Напротив, под действием условий своего геополитического расположения, они, по определению, оказались в сфере притяжения внешних силовых центров, прежде всего России и Китая, а также США.

Однако это обстоятельство отнюдь не означает, что новым государствам Центральной Азии отведена исключительно пассивная роль в международных отношениях. История знает многочисленные примеры того, как в силу противоречивого сочетания различных политических, географических, религиозных и иных факторов даже небольшие государства, не обладающие достаточным экономическим или военным потенциалом, в отдельные моменты своего исторического развития выдвигаются на передний план политических событий. Поэтому, может статься, что в обозримом будущем странам центральноазиатского региона суждено сыграть весьма важную роль.

Действительно, в силу сложившейся ситуации борьбы США и стран западного альянса с силами международного терроризма, многое сегодня зависит от той позиции, которую займут страны Центральной Азии. Если исходить из уже ставшей популярной концепции С. Хантингтона о противостоянии цивилизаций как главном противоречии XXI в., то надо признать, что на современном историческом этапе странам Центральной Азии уготована особая роль. Нынешний виток истории определил этот регион в качестве эпицентра мирового цивилизационного противостояния.

В самих странах Центральной Азии имеется достаточно много сторонников цивилизационного развития, основанного на западных либерально–демократических принципах. Есть, однако, и немало сторонников традиционного развития, основанного на исламском фундаментализме. В ряде случаев, как, например, в Казахстане, имеются и достаточно сильные и влиятельные группы, ориентированные на Россию. И от того, какое направление в конечном счете одержит верх в странах региона, говоря иначе, какую позицию в глобальном цивилизационном конфликте займут страны Центральной Азии, во многом будет зависеть и обший вектор мирового развития[887].

Вступив на мировую арену в качестве независимых государств и самостоятельных субъектов международных отношений, Казахстан и бывшие советские республики Средней Азии столкнулись с серьезными проблемами выбора внешнеполитических ориентиров. С одной стороны, все они за десятилетия пребывания в составе СССР обросли столь тесными многосторонними связями с Россией и друг с другом, что это, казалось, должно было однозначно диктовать ориентацию этих стран на Москву в плане приоритетного развития отношений со своим бывшим сувереном. Особенно в политической, экономической и военно–стратегической сферах. При этом географическая близость России, ее непосредственное физическое присутствие в лице русскоязычного населения в этих странах, а также ее огромный военно–промышленный потенциал и продолжающаяся экспансия на информационно–коммуникационное пространство региона являлись серьезным аргументом в пользу неизбежности ориентации на прежнего гегемона.

Но центральноазиатские страны столкнулись с тем, что ельцинская Россия, увлеченная западническими настроениями, поначалу не проявляла большой заинтересованности в укреплении тесных и многосторонних связей с бывшими советскими республиками. Она, прежде всего, стремилась к установлению более тесных отношений с Соединенными Штатами, а также с другими странами Запада. Причем доверие к России было подорвано уже в самом начале новой постсоветской эры, когда ее руководители вместе со своими коллегами из Украины и Беларуси приняли в Беловежской Пуше решение о ликвидации СССР, предварительно даже не поставив в известность об этом руководителей Казахстана и республик Средней Азии.

Следует подчеркнуть, что уже в самые первые дни своего независимого существования руководители республик Центральной Азии проявили подлинно государственную и стратегически верную позицию. Они продемонстрировали не только глубокое понимание всей серьезности политического момента, но и большую ответственность за судьбы и безопасность народов своего региона. На специальном совещании в Ашхабаде (12–13 декабря 1991 г.) они приняли корпоративное решение обратиться к «славянскому союзу» с просьбой о вхождении в состав провозглашенного в Беловежской Пуще Содружества Независимых Государств. Тем самым народы бывшего СССР были спасены от опасности внутреннего раскола бывших советских республик по этноконфессиональному принципу, что было чревато опасностью возникновения серьезного противостояния между славянскими и мусульманскими республиками, а также фрагментированию по конфессиональному принципу самой России с непредсказуемыми для всех участников разворачивавшейся драмы последствиями.

С первых же дней своего независимого существования государства региона должны были принять принципиальное решение относительно путей обеспечения внешней безопасности. Естественно, что в первый момент они искали решение этой проблемы в рамках только что созданного СНГ. Казахстан, например, выступал за создание объединенных вооруженных сил СНГ Однако позиции других стран Содружества по вопросу коллективной безопасности, в том числе и позиция России, были иными. Так, 1 апреля 1992 г. Верховный Совет Российской Федерации объявил о том, что защита территориальной целостности и суверенитета — прежде всего «личное дело каждого государства». Такой шаг российского парламента недвусмысленно свидетельствовал о том, что Москва больше не намерена обременять себя защитой своих вчерашних «младших братьев». Отказ России выступать куратором коллективной системы безопасности сдетонировал развал единых вооруженных сил бывшего СССР и инициировал создание национальных армий во всех постсоветских республиках В том числе и в обретших неожиданную независимость, а по существу, брошенных на ухабе истории государствах Центральной Азии.

Надо отметить, что в первые месяцы после распада СССР независимые республики региона подписали с Россией и другими странами СНГ ряд документов, направленных на обеспечение своей безопасности. Наиболее важные из них — это Договор о стратегических вооружениях, подписанный в Минске в конце декабря 1991 г., и Договор о коллективной безопасности, одобренный в Ташкенте 14 мая 1992 г. всеми новыми центральноазиатскими государствами, кроме Туркменистана. Подписавшие его страны обязались не вступать в военные союзы и группировки, направленные против других государств, а также не участвовать ни в каких действиях, направленных против других стран — участниц договора. Статья четвертая договора предполагает взаимопомощь, включая военную, в случае агрессии против хотя бы одного из государств–подписантов.

Явный парадокс, однако, состоял в том, что два члена этого оборонительного союза, Азербайджан и Армения, фактически находились в состоянии войны между собой. Вскоре среди участников договора наметились и другие разногласия. В апреле 1999 г., когда истек пятилетний срок договора, Узбекистан, Грузия и Азербайджан не подписали протокол о его пролонгации. Таким образом, на сегодняшний день только три из пяти стран региона — Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан — остаются участниками Договора о коллективной безопасности.

21 апреля 2000 г. четыре страны региона — Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан и Таджикистан — подписали в Ташкенте Договор о совместных действиях по борьбе с терроризмом, политическим и религиозным экстремизмом, транснациональной организованной преступностью и иными угрозами стабильности и национальной безопасности, который казахский президент Н. Назарбаев назвал «оборонным союзом между государствами Центральной Азии».

После получения независимости новые центральноазиатские государства должны были вписаться в уже существующую систему планетарной ядерной безопасности. У четырех из пяти новых государств региона (Узбекистана, Кыргызстана, Туркменистана и Таджикистана), не имевших в советское время на своей территории ядерных вооружений, не было иной альтернативы, как присоединиться к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве неядерных стран. Однако Казахстан, как Украина и Беларусь, стал самостоятельным субъектом международных отношений, имея на своей территории ядерное оружие. Таким образом, де–факто эти бывшие советские республики оказались независимыми ядерными государствами и имели формальное право настаивать на получении ими статуса ядерных держав на том основании, что они оказались владельцами ядерного оружия, не нарушив ни одного из пунктов Договора о нераспространении ядерного оружия. Они его не производили, не покупали, не получили его в дар или на хранение от других стран, но просто имели. Под сильнейшим давлением со стороны мирового сообщества Казахстан, Украина и Беларусь отказались от статуса ядерных держав и передали соответствующее вооружение Российской Федерации, получив со стороны членов «ядерного клуба» гарантии безопасности и территориальной целостности.

В странах Центральной Азии осознают происшедшие в мире перемены. Здесь хорошо понимают, что хотя формально НАТО не обладает какими-то особыми правами в международных отношениях по сравнению с другими организациями, призванными осуществлять военно–политический порядок в мире и поддерживать международную безопасность, именно Североатлантический союз обладает реальными возможностями (военными, материальными, финансовыми), чтобы добиваться реализации принятых блоком решений, и не останавливается в достижении своих целей перед нарушением общепризнанных норм международного права. События последнего десятилетия в Югославии, Афганистане и Ираке (где задействованы силы многих государств — членов НАТО во главе со США), являются блестящим тому подтверждением. Поэтому перед лицом угрозы со стороны радикального ислама государства Центральной Азии сотрудничают с НАТО в рамках программы «Партнерство ради мира».

Страны региона осознают, сколь важными для обеспечения их безопасности, а также гарантии нерушимости их границ, являются их отношения с Китаем и Россией. В апреле 1996 г. руководители России, Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана — стран, имеющих общую границу с Китаем, подписали в Шанхае вместе с руководителями КНР «Соглашение об укреплении доверия в военной области». Так было положено начало сотрудничеству пяти стран в деле обеспечения безопасности в зоне их общей границы В июле 2000 г., во время очередной встречи лидеров этих стран в Душанбе, в качестве наблюдателя принимал участие президент Узбекистана И. Каримов, что фактически означало присоединение его страны к сотрудничеству в рамках Шанхайского соглашения. В подписанной в Душанбе декларации стороны выразили готовность «совместно бороться с международным терроризмом, религиозным экстремизмом и национальным сепаратизмом», так как в этом они видят «главную угрозу региональной безопасности, стабильности и развитию»[888].

Интеграционная политика новых независимых государств Центральноазиатского и Кавказского регионов и их участие в международных организациях (Р. Н. Джангужин)

В условиях динамично развивающихся процессов глобализации мировой экономики особое значение для стран Центральноазиатского региона приобретает интеграционная политика. Сегодня совершенно ясно, что глобализация несет в себе серьезные негативные последствия для экономически слабо развитых государств. По мнению некоторых руководителей стран региона, например, президента Казахстана Н. Назарбаева, экономическая интеграция постсоветских государств могла бы нейтрализовать или, по крайней мере, ослабить эти негативные последствия путем создания экономических союзов и открытия друг другу своих рынков[889].

Еще в 1994 г. президент Казахстана выдвинул идею создания на просторах СНГ Евразийского Союза (ЕАС), который бы базировался на тех же принципах, на которых функционирует и процветает Европейский Союз. Действительно, в то время существовали все необходимые предпосылки для создания такого союза постсоветских государств (в их числе — сохранившиеся еще с советских времен такие позитивные факторы совместного пребывания в бывшем СССР, как экономическое разделение труда между республиками, единая транспортно–коммуникационная система, единая система статистической отчетности, единый язык общения (русский) и др.).

Проект Н. Назарбаева определял ЕАС как — «союз равноправных независимых государств», направленный на реализацию национально–государственных интересов каждой страны–участницы и имеющегося совокупного интеграционного потенциала. ЕАС является формой интеграции суверенных государств с целью укрепления стабильности и безопасности, социально–экономической модернизации в постсоветском пространстве[890]. Однако идея создания ЕАС не была поддержана в Москве, где оказавшаяся у власти новая политическая элита рассматривала бывшие советские республики в качестве балласта, который будет только мешать России двигаться вперед, «к светлому капиталистическому будущему».

Горячим сторонником идеи создания ЕАС в регионе был только тогдашний президент Кыргызстана А. Акаев. Президенты Узбекистана и Туркменистана не нашли в этой идее для себя ничего позитивного. Как представляется, именно по этой причине перспективы для экономической интеграции постсоветского пространства на новой основе были упущены и, похоже, несмотря на декларативное провозглашение в 2004 г. создания Единого экономического пространства (ЕЭП), навсегда.

Практически параллельно с безрезультатными усилиями Н. Назарбаева интегрировать постсоветские республики в рамках единого Евразийского Союза была предпринята попытка создания и более скромного союза — в формате регионального объединения. 30 апреля 1994 г. Казахстан, Узбекистан и Кыргызстан заключили между собой Договор о создании ЕЭП. 26 марта 1998 г. к договору присоединился и Таджикистан.

Таким образом, было создано Центральноазиатское экономическое сообщество («четверку», куда вошли все страны региона за исключением Туркменистана). В рамках договора в июле 1994 г. были созданы наднациональные органы: Межгосударственный совет и его исполнительный комитет, а несколько позже — Центральноазиатский банк развития и сотрудничества. Была разработана Программа экономической интеграции государств–участников на 1995–2000 гг.[891]. Однако многие рабочие проекты сообщества выходят за рамки чисто экономического сотрудничества и охватывают самые различные сферы, включая сферу национальной и региональной безопасности, а также политические, гуманитарные, информационные и другие проблемы.

20 января 1995 г. было подписано соглашение о Таможенном союзе между Российской Федерацией, Республикой Беларусь и Республикой Казахстан, которое фактически явилось расширением созданного за две недели до этого Таможенного союза России и Беларуси. Одновременно с подписанием соглашения о Таможенном союзе трех стран между ними был подписан и Договор об углублении интеграции в экономической и гуманитарной областях. 26 февраля 1999 г. оба эти документа подписал и Таджикистан, став, таким образом, полноправным членом регионального Таможенного союза. Спустя полтора года (10 октября 2000 г.) страны — члены Таможенного союза подписали договор об учреждении Евразийского экономического сообщества.

В рамках СНГ функционирует еще одно экономическое объединение постсоветских республик, куда до недавнего времени входило одно центральноазиатское государство, а именно, Узбекистан. В апреле 1999 г. Узбекистан присоединился к уже существовавшему с октября 1997 г. экономическому альянсу бывших советских республик Грузии, Украины, Азербайджана и Молдовы (ГУАМ), после чего названная четверка государств была преобразована в «пятерку» (ГУУАМ). 24 апреля 1999 г. в Вашингтоне президенты пяти государств подписали первый официальный документ объединения — «Вашингтонскую декларацию», в которой в краткой форме были изложены основные цели создания объединения. Однако вскоре президент Узбекистана И. Каримов потерял интерес к этому объединению, перестал участвовать во встречах глав образовывающих его государств, а весной 2005 г. и вовсе объявил о выходе своей страны из этой организации, превратившейся опять в «четверку».

Сегодня ГУАМ представляет собой межгосударственный координационный орган, который призван способствовать реализации, прежде всего, общих экономических интересов входящих в него государств[892]. В рамках созданного альянса исследуются возможности создания и функционирования альтернативных маршрутов транспортировки каспийской нефти, создания Евроазиатского транспортного коридора, который связал бы Европу посредством Южного Кавказа со странами Центральной Азии и Азиатско–Тихоокеанского региона. В практическом плане речь, прежде всего, идет о претворении в жизнь проектов транспортировки азербайджанской, а в перспективе и казахстанской нефти по маршруту Баку — Супса — Одесса — Броды — Адамова Застава — Гданьск (Польша). Альянс исследует также возможности углубления многостороннего сотрудничества своих стран в рамках различных международных организаций.

Со сменой власти в Грузии и Украине в течение 2004 г., при заметном охлаждении отношений между Азербайджаном, Грузией, Молдовой и Украиной, с одной стороны, и Россией, с другой, контакты по линии ГУАМ в последнее время заметно активизировались. Их укреплению способствуют как прозападные внешнеполитические устремления, так и заинтересованность в транспортировке каспийских, а в перспективе, возможно, и центральноазиатских энергоносителей в страны Европейского Союза по Южному Кавказу, Черному морю и Украине, которая в очередной раз пострадала от своей односторонней зависимости от поставок российских энергоносителей в связи с охватившими ее в 2004–2005 гг. бензиновыми кризисами. Однако к данному проекту страны ЕС пока не проявляют достаточного инвестиционного интереса.

Таким образом можно отметить, что после создания СНГ произошла регионализация его экономического пространства, на котором появилось четыре региональных объединения государств (кроме названных, двусторонний союз Россия–Беларусь). Страны Центральной Азии, за исключением Туркменистана и Узбекистана, входят в три из них. Туркменистан не является участником ни одного из региональных межгосударственных союзов в рамках СНГ, а Узбекистан, не имея отношения к российско–белорусскому альянсу, отказался, как было сказано, еще и от своего номинального членства в ГУАМ.

Объединения постсоветских государств развиваются различными темпами, что свидетельствует об ослаблении целостности общего экономического пространства СНГ. В то же время заметно возросла экономическая взаимозависимость большинства государств Центральной Азии и Южного Кавказа, притом что значительно ослабли их связи с Россией.

Интеграционное воздействие региональных объединений в рамках СНГ, в которых активно участвуют новые независимые государства Центральной Азии, пусть слабо, но все же противостоит общим дезинтеграционным тенденциям, причины которых проистекают из самого характера современного мирового рынка. Это позволяет ослабить деформацию воспроизводственного процесса в странах региона и смягчить для них негативные экономические и социальные последствия такой деформации[893].

Уже с первых месяцев своего независимого существования страны Центральной Азии начали проводить политику экономической интеграции и за пределами пространства СНГ. В 1992 г. Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан и Туркменистан стали участниками форума тюркоязычных стран. Инициатором его проведения была Турция, которая стремилась занять место России в регионе. Бывший в то время премьер–министром Турции С. Димирель во время своего визита в страны региона заявил: «Советская империя развалилась, оставив независимые республики под властью рубля. Мы попытаемся создать новый мир для этих людей»[894]. Помимо четырех названных постсоветских государств в новую организацию вошли сама Турция и Азербайджан.

С начала 1990‑х гг. Анкара, по-видимому, намеревалась превратить организацию тюркоязычных государств в удобный инструмент для усиления своего политического влияния в Каспийско–Центральноазиатском регионе, который всегда представлял для нее особый интерес, а также для глубокого экономического проникновения в расположенные здесь богатые природными ресурсами страны. Поначалу казалось, что Турции представилась уникальная возможность реализовать в сложившейся ситуации давнюю свою идею пантюркизма, сплотить вокруг себя группу государств на основе языковой, этнической и, в некоторой степени, культурно–религиозной общности, в которой Турция, бесспорно, играла бы лидирующую роль в политическом, экономическом и военном отношениях.

Страны региона, в свою очередь, видели в турецкой модели развития образец для подражания. Несомненные успехи Турции в области экономики в 80‑е гг. сделали для них эту модель весьма привлекательной. Помимо всего прочего, они также надеялись и на финансовую помощь «братской Турции». Азербайджан, Узбекистан и Туркменистан приняли решение о восстановлении письменности на основе латинского алфавита, что должно было еще больше сблизить их с Турцией.

Однако очень скоро увлечение турецкой моделью прошло. Оказалось, что постсоветские республики Центральной Азии весьма существенно отличаются от дореформенной Турции, которая никогда не знала характерной для бывшего СССР высочайшей степени централизации управления экономикой. Поэтому турецкий опыт для центральноазиатских государств и Азербайджана имел весьма ограниченные возможности использования и опосредованную ценность. К тому же оказалось, что экономические и, прежде всего, инвестиционные возможности Турции не были настолько достаточными, чтобы оказать существенное влияние на реформирование экономики столь огромного региона. Вследствие этих причин интерес к Турции начал быстро угасать, а после поразившего ее в конце 90‑х гг. тяжелого финансового кризиса надежды на турецкую помощь практически окончательно исчезли.

Тем не менее, краткосрочный альянс Турции со странами Центральной Азии нельзя назвать абсолютно бесплодным. Турецкие фирмы развернули здесь свою активность посредством создания множества совместных предприятий. По сообщениям узбекской прессы, к началу 1997 г. Турция инвестировала в экономику Узбекистана около 1 млрд долл. К тому времени около 10% всех предприятий этой страны, в которых в той или иной форме был задействован иностранный капитал, были основаны или функционировали при содействии Турции[895].

В ноябре 1992 г. страны Центральной Азии присоединились к Организации экономического сотрудничества (англ, аббревиатура ЭКО), которая была основана Турцией, Ираном и Пакистаном (Тегеран, ноябрь 1992 г.). После присоединения к этой организации пяти центральноазиатских государств, а также Азербайджана и Афганистана, все десять ее участников подписали 14 сентября 1996 г. в Измире обновленный Измирский договор. Тогда же был принят план реорганизации и обновления ЭКО. Страны Центральноазиатского региона стали активными участниками ЭКО. Достаточно вспомнить, что ежегодные совещания высших руководителей участников ЭКО уже несколько раз проводились в их столицах (в 1996 и 1997 гг. — в Ашхабаде, в 1998 г. — в Алматы)[896].

Основная цель деятельности ЭКО как межправительственной региональной организации заключается в выявлении общих интересов стран–членов в различных областях экономического сотрудничества, их всестороннем согласовании, принятии решений и доведении их до исполнения.

Страны — учредительницы ЭКО, были весьма заинтересованы в дополнительных рынках сбыта своих товаров, и с этой точки зрения сотрудничество с постсоветскими республиками представлялось им перспективным. Кроме того, Турция и Пакистан нуждаются в решении своих энергетических проблем, и поэтому сотрудничество с центральноазиатскими государствами и Азербайджаном также представляет для них немалый интерес. Приоритетными в ЭКО являются такие сферы сотрудничества, как транспорт и коммуникации, торговля и энергетика.

Необходимо отметить, что не все страны Центральной Азии демонстрируют одинаковую заинтересованность в работе ЭКО. Казахстан и Туркменистан проявляют большую активность, поскольку ориентируются на разработку и реализацию совместных проектов по энергетике и транспорту. После ослабления внутриполитической напряженности в Азербайджане и Таджикистане деятельность этих стран в ЭКО также стала более заметной, в то время как Узбекистан и Кыргызстан не проявляют большой активности в работе организации[897].

В 1992 г. новые независимые государства Южного Кавказа и Центральноазиатского региона вступили в Организацию Объединенных Наций и стали ее равноправными членами. Сам факт вступления в ООН имел для них важное политическое значение, поскольку являлся юридически легитимным признанием их независимости не только со стороны отдельных государств, но и мирового сообщества в целом. Иными словами, эти страны получили полную международную легитимизацию своего политического суверенитета.

Формально членство в ООН, с одной стороны, давало возможность более активно влиять на мировую политику, главным образом посредством голосования в этой организации по различным вопросам. С другой стороны, они могут рассчитывать на помощь ООН при решении тех проблем, в которых они заинтересованы и, прежде всего, при обеспечении их внешней безопасности. Через специализированные профильные структуры ООН государства региона получили доступ к помощи в таких областях, как связь и информация, здравоохранение и образование, защита материнства и детства, экология и т. д. Однако следует отметить, что вступление новых независимых государств Южного Кавказа и Центральной Азии в ООН пришлось на тот период существования этой организации, когда ее авторитет и влияние в мире стали значительно снижаться.

В постсоветское время США и их западные союзники стали принимать важные решения по международным проблемам глобального характера, в том числе и в отношении применения вооруженных сил, в обход ООН. Гораздо больше внимания они уделяют в этом плане НАТО, что, в частности, ущемляет права других стран, в том числе и России, в принятии ответственных решений. Примером тому могут служить действия НАТО или группы его ведущих членов (США, Великобритания) в Югославии, Афганистане и Ираке, как и создание после трагических событий в Нью–Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 г. широкой международной «антитеррористической коалиции», действующей вне рамок ООН.

Вступив в ООН, страны Южного Кавказа и Центральной Азии стремятся не занимать позиций пассивного наблюдателя. Они уже выступили с рядом интересных инициатив. Так, Казахстан предложил созвать Совещание по безопасности и сотрудничеству в Азии, аналогичное тому, которое было созвано в Хельсинки еще летом 1975 г., после которого была создана организация — ОБСЕ, функционирующая на постоянной основе вот уже около трех десятков лет. Эта инициатива нашла поддержку многих государств континента, включая Израиль. В целях ее реализации уже было проведено несколько рабочих встреч представителей заинтересованных стран. В свою очередь, Узбекистан предложил создать в регионе безъядерную зону. Туркменистан не только объявил о своем полном нейтралитете, но и добился признания со стороны ООН своего особого нейтрального статуса. К слову, ни одна другая страна в ООН такого статуса не имеет.

Однако все эти инициативы имеют весьма ограниченную практическую ценность. И главная причина этого состоит в следующем. Реальность современного мира такова, что США, страны Западной Европы, Япония и Канада, на долю которых приходится сегодня 75,5% всей мировой торговли, 77% производства мирового ВНП и 96% прямых инвестиций в мировую экономику, предпочитают принимать согласованные решения по важнейшим вопросам мирового развития вне рамок ООН[898]. Особо важную роль приобрели в последние десятилетия совещания семи ведущих держав мира, то есть, «большой семерки», на которых обсуждаются важнейшие международные экономические и политические проблемы. С недавних пор, после включения в нее и России, «большая семерка» превратилась в «восьмерку».

В связи с этим можно обратить внимание на сам факт обсуждения важнейших мировых проблем на совещании «восьмерки», где мнения остальных членов международного сообщества не озвучены, что является свидетельством отхода мирового сообщества от важнейших принципов ООН и дополнительным доказательством неравноправия государств в системе современных международных отношений. Вполне очевидно, что поскольку новые страны Южного Кавказа и региона Центральной Азии не имеют никаких шансов в ближайшие годы пополнить группу высокоразвитых стран, постольку они в реальной практике имеют весьма ограниченные возможности влиять на принятие решений на глобальном уровне. Однако это не означает, что они не могут активно участвовать в решении проблем в их собственном регионе и в прилегающей зоне даже тогда, когда эти решения принимаются вне рамок ООН. Этот факт наглядно демонстрируют недавние события, связанные с борьбой с международным терроризмом и событиями вокруг Афганистана.

Страны Центральной Азии и Азербайджан вступили в Организацию исламской конференции (ОИК) уже в первые годы своей государственной независимости. Участие в ОИК для них означает не только солидарность с исламским миром, от которого они были фактически оторваны на протяжении многих десятилетий, но и возможность получения финансовой помощи от Исламского банка развития, а также выгодных инвестиций от богатых нефтедобывающих стран Арабского Востока.

После обретения независимости государства Южного Кавказа и Центральной Азии стали членами Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). Расположенные вне пределов Европы, они видели в самом факте своего членства в этой организации дополнительные свидетельства международного признания их суверенитета. Кроме того, вступление в эту организацию открывало для них перспективу установления и развития многосторонних отношений с развитыми странами Западной Европы, что явно соответствовало политическим планам новых независимых государств. Правда, своеобразной платой за такое вступление являлось признание новыми странами Центральной Азии и Южного Кавказа европейских стандартов в области гуманитарных проблем и, в частности, в области прав человека.

Надо сказать, что, вступая в ОБСЕ, политическое руководство стран Центральной Азии и Южного Кавказа, воспитанное на советских стандартах «прав человека», не придавало серьезного значения многочисленным документам ОБСЕ по гуманитарным проблемам. Оно считало их декоративными приложениями к «более серьезным» политическим документам и не было настроено строго следовать «духу и букве» документов хельсинкской гуманитарной корзины. В свою очередь, европейские страны, соглашаясь на прием в ОБСЕ постсоветских стран, рассчитывали на то, что это, Во‑первых, будет способствовать расширению влияния высокоразвитых стран Европы в южной зоне постсоветского пространства, а Во‑вторых, будет стимулировать развитие процессов либерализации и демократизации в этих странах с их постепенным перемещением в «западном направлении».

Следует отметить, что западные страны не учитывают политических реалий и традиций региона и подходят к странам Центральной Азии с европейскими мерками демократии. В частности, они требуют форсированного введения в государствах региона международных электоральных стандартов, что в настоящее время, по причине эмбриональной стадии развития гражданского общества в этих странах, нереально. Даже на Западе многие исследователи региона весьма скептически расценивают попытку «клонировать» американскую модель демократии в Центральной Азии.

Несмотря на то, что ОБСЕ постоянно предъявляет претензии к странам региона из–за того, что последние не выполняют принятых на себя обязательств в отношении процесса демократизации, несмотря на специальную «Центральноазиатскую» резолюцию Конгресса США (за № 397 от 02.11. 2000 г.), осуждающую недемократические режимы Центральной Азии, надо признать, что участие этих стран в ОБСЕ позитивно влияет на развитие в них демократических тенденций[899].

Если в современном мире роль многих международно–политических организаций, в том числе, важнейшей из них — ООН — ослабевает, то роль крупнейших международных и торговых организаций — МВФ, Мирового банка, ОЭСР, ВТО — существенно возрастает. Это является следствием происходящего интенсивного процесса экономизации международных отношений, в которых на передний план выдвигается экономический компонент, притом что с прекращением военно–политического противостояния двух систем и созданием в отдельных регионах планеты систем коллективной безопасности, в мире уменьшилась угроза территориальных захватов и нарушения территориальной целостности государств.

Сегодня границы экономических интересов государств очень часто не совпадают с их территориальными границами. По этой причине территориальные захваты утратили свой прежний смысл. В современном мире новые рынки завоевываются уже не силой оружия, а медиальными и торгово–экономическими средствами, о чем наглядно свидетельствуют примеры развитых стран. Поэтому государства сегодня в равной степени озабочены проблемами обеспечения своей военной безопасности и защитой своего «экономического пространства». То есть, защитой своих экономических интересов.

В настоящее время на мировой арене идет процесс перераспределения властных полномочий в пользу международных экономических организаций, и это явление имеет очевидно негативные последствия для развивающихся стран. То неравноправие между высокоразвитыми и развивающимися странами, которое, хотя и в завуалированной форме, проявляется даже в ООН, в международных финансовых организациях выступает вполне открыто и откровенно.

В финансовом мире принцип «одна страна — один голос» уступает место принципу «один доллар — один голос», что в недалеком будущем закрепит зависимое положение бедных стран от небольшой группы высокоразвитых государств. Фактически речь идет о новой форме господства богатых стран над бедными, где орудием такого господства выступают финансовые ресурсы. При этом посредником между богатыми и бедными странами являются международные, а фактически обслуживающие интересы наиболее богатых держав мир–системного ядра финансовые организации — МВФ, Всемирный банк, ВТО и др.

После получения независимости все страны Южного Кавказа и Центральной Азии стали членами МВФ и Всемирного банка, рассчитывая на финансовую и экономическую помощь этих организаций, на их займы и кредиты, на значительные финансовые инвестиции и преференции. Однако получаемая финансовая помощь от этих организаций обуславливается такими требованиями, как либерализация экспорта и импорта, девальвация местной валюты, сбалансированный государственный бюджет, что на практике, чаще всего, означает существенное сокращение социальных расходов, и т. д. В отношении стран — получателей финансовой помощи фактически проводится политика жесткого экономического диктата. Требования к бедным странам со стороны международных финансовых организаций носят, как правило, универсальный характер и не учитывают существующей специфики отдельных стран, что нередко наносит этим странам серьезный ущерб.

Бывший премьер–министр Индии И. К. Гуджрал отмечал: «обратите внимание на три инструмента процесса в мировой экономике, называемого глобализацией, — МВФ, Всемирный банк, Всемирная торговая организация... Мы видим, как с их помощью можно манипулировать ситуацией в любой стране третьего мира»[900]. И не следует забывать, что требования международных экономических организаций имеют своей целью, прежде всего, обеспечение возврата займов и кредитов, которые они предоставляют бедным странам, а также облегчение работы последних в ТНК.

В 1998 г. Кыргызстан первым из постсоветских государств вступил во Всемирную торговую организацию. Столь высокий аванс со стороны Запада был выдан ему по политическому, а отнюдь не экономическому критерию. На тот момент, со времени получения независимости, эта республика, если и не реально, то, по крайней мере, на уровне деклараций, придерживалась неолиберальных принципов, что предопределило принятие ее в ВТО в предельно короткие сроки. Для того чтобы вступить в эту организацию, Бишкеку пришлось пойти на серьезные уступки. В частности, в 1992–1998 гг. он принял или оптимизировал около 150 законов, указов президента и постановлений правительства, относящихся к сфере внешнеторгового урегулирования. За два месяца до рассмотрения вопроса о членстве республики в ВТО предстояло в срочном порядке подготовить последние 15 недостающих законов, в разработке которых принимали участие 15 американских юристов[901]. Однако представляется более чем сомнительным, что в таких условиях подготовки к вступлению республики в ВТО ее собственные интересы были учтены должным образом.

В итоге Кыргызстан не получил даже тех льгот, которые полагаются развивающимся странам и фактически присоединился к ВТО на условиях развитой страны, что, безусловно, не соответствовало уровню его развития и нанесло ему серьезный ущерб. Более того, на Кыргызстан был наложен ряд таких обязательств, от которых было освобождено подавляющее большинство стран — участниц ВТО. Например, Кыргызстан обязался не вводить экспортные субсидии в сельское хозяйство, установить нулевую ставку ввозных пошлин на фармацевтическую продукцию, строительное и медицинское оборудование, сталь, пиво, мебель и некоторые другие товары[902].

Разумеется, в игнорировании интересов страны нельзя во всем винить одних только штабистов ВТО. Во многом были виноваты и сами киргизские эксперты и чиновники, которые недостаточно профессионально вели переговоры с ВТО и готовили необходимые документы. Из–за отсутствия опыта и в спешке они не проявили намерения «торговаться» относительно условий присоединения к ВТО даже в тех случаях, когда такой торг был более чем уместен. Между тем, имеется еще одно важное обстоятельство негативного свойства. Дело втом, что вступление Кыргызстана в ВТО чревато серьезным ущербом для других членов Таможенного союза, поскольку он открыл свои рынки другим участникам ВТО, предоставив им более льготные условия экспорта в свою страну, нежели участникам названного союза.

Тем не менее, необходимо подчеркнуть, что присоединение Кыргызстана к ВТО дает стране и значительные преимущества. В частности, отпала необходимость вести переговоры о режиме наибольшего благоприятствования с каждой отдельной страной. Свободный доступ к рынкам стран–участниц практически обеспечен, за исключением, пожалуй, США (поскольку даже после вступления в ВТО на Кыргызстан, как и на другие постсоветские государства, распространяется пресловутая поправка Джексона–Вэнника). Благодаря членству в ВТО, республике теперь обеспечена возможность пользоваться недискриминационными транзитными тарифами, что для нее очень важно, так как страна не имеет выхода к морю. Кыргызстан также получил доступ к существующему в ВТО механизму разрешения споров и поэтому будет свободен от угрозы дискриминации, которая, как правило, проводится развитыми странами в отношении стран с переходной экономикой.

Суммируя позитивные и негативные моменты сотрудничества Кыргызстана с международными финансовыми и торговыми организациями, академик Национальной академии наук Кыргызстана Т. Койчуев отмечает: «Кыргызстан попал в сильную зависимость от экономики Запада. Получая поддержку на проведение реформы от Международного валютного фонда, от Всемирного банка, от США, Германии, Англии, Японии, Кыргызстан вынужден делать любой шаг вперед с оглядкой на их требования. В сложившейся ситуации бывает трудно учитывать реальное положение дел в стране, менталитет народа, искать собственную экономическую модель».

И тем не менее, по мнению киргизского ученого, «глобализация приносит Кыргызстану определенную пользу. Это связано с вовлечением Кыргызстана в международное разделение труда, получением новой технологии, знаний, кредитов, образованием населения. Идет обмен культурными ценностями и обогащение ими. Само вовлечение страны в процессы глобализации «подтягивает» страну, побуждает ее энергичнее действовать, искать свое достойное место в мировой экономике, прилагать больше усилий в интересах собственного развития»[903].

Однако совершенно ясно, что вступление в ВТО не способствовало росту благосостояния рядовых граждан Кыргызстана. В обстановке снижения жизненного уровня населения и клановой борьбы в результате массовых выступлений усиливающийся год от года авторитарный режим А. Акаева в апреле 2005 г. пал, а сам он вынужден был бежать в Россию.

Мировой опыт, как и опыт постсоветских государств, показывает, что выполнение требований международных финансовых и торговых организаций, контролируемых ведущими западными державами и ТНК, ведет к тому, что богатые страны получают возможность свободно, без ограничений и без конкуренции со стороны местных производителей, сбывать свою продукцию в бедных странах. Чтобы покрывать импорт, состоящий в основном из готовой продукции и устаревших технологий, а также выплачивать долги и проценты по ним, развивающиеся страны вынуждены увеличивать вывоз своих сырьевых ресурсов. Это влечет за собой сокращение номенклатуры собственного производства, увеличение безработицы, сокращение социальных выплат и уменьшение денежных доходов населения. В итоге — резкое падение жизненного уровня населения. Сегодня для большинства постсоветских государств это такая же реальность, как и для стран почти всей Транссахарской Африки и многих государств Латинской Америки.

Стратегия регионального развития как «воспоминание о будущем» (Р. Н. Джангужин)

20 декабря 1991 г. по приглашению Президента Казахстана Н. Назарбаева в столице Казахстана Алматы собрались лидеры одиннадцати суверенных государств, которые подписали окончательный, де–юре, приговор уже фактически распавшемуся СССР. Родившийся на его месте конгломерат государств, провозгласивших свою независимость (как подтвердил в дальнейшем противоречивый характер их взаимодействий и крайне низкая эффективность многочисленных соглашений и документов), явился неким временным, переходным заменителем исчезнувшего СССР с «прозрачными», по выражению Б. Ельцина, границами. В отличие от Маастрихта, где речь шла о браке, пусть по расчету, но все же и по любви, в Алматы стороны оговаривали условия, так сказать, цивилизованного и как можно менее болезненного для всех, но все же развода.

В этот же период состоялась еше одна знаменательная встреча. На происшедшей в Дакаре Исламской конференции в число ее постоянных членов вошел Азербайджан, первым из республик бывшего СССР самостоятельно вступивший в международную организацию, не связанную с «социалистическим интернационалом» какого-либо призыва. Дакарская конференция недвусмысленно намекнула остальным мусульманским республикам Центральной Азии, что «будет приветствовать и всячески поощрять их желание вступить в ОИК». Тогдашнее руководство Пакистана обратилось к новообразованным центральноазиатским государствам с предложением о создании своей, независимой ни от кого, «системе коллективной безопасности», которая может в ближайшей перспективе перерасти в военно–оборонительный блок...

Все эти события стали концом одной и началом другой исторической эпохи, радикально изменившей геополитические контуры Евразийского субконтинента, внутри которого (правда, пока еще не столь отчетливо, однако все же довольно ощутимо) стали проступать очертания нового межгосударственного образования — Туркестана. Попытки создания Туркестанской Федерации, предпринимавшиеся в 1920‑е гг., были жестоко подавлены на корню большевистским руководством Кремля. Однако идея внутрирегионального содружества никогда не умирала окончательно. Она, что называется, «витала в воздухе», питая романтические грезы национальной, по преимуществу гуманитарной интеллигенции тюркоязычных народов.

Сегодня идея о создании Туркестанской Федерации (при всей своей внешней привлекательности) представляется мало осуществимой. В советское время в центральноазиатских республиках сформировались достаточно влиятельные политические структуры и правящие группы, существенно повлиявшие на формировавшиеся автономно от соседей поведенческие стереотипы своих народов и их национальную самоидентификацию, в прошлом не столь дифференциированную. Нельзя не учитывать и личных амбиций лидеров возникших государств, которые, ощутив вкус единоличной власти, не хотят ею делиться ни с кем. Если, к тому же, принять в расчет разноскоростные для каждой из стран региона характер и динамику демографического воспроизводства населения, а также относительную условность и небесспорность межгосударственных границ, очерченных в советские времена без учета реального соотношения этнических групп, то можно предполагать здесь усиление межгосударственной напряженности, подогреваемой извне.

И все же нельзя забывать, что некоторые усилия в направлении внутрирегиональной интеграции были в те годы осуществлены. Первые обнадеживающие шаги в этом направлении были предприняты Н. Назарбаевым в 1990 г., когда в Алматы собрались лидеры пяти республик Средней Азии и Казахстана. Кстати, буквально в эти же дни в казахской столице состоялась трехсторонняя встреча руководителей народных движений Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана, на которой велись поиски путей примирения между киргизами и узбеками в связи с «ошским конфликтом» (июнь 1990 г.). На второй встрече глав центральноазиатского региона в Ташкенте летом 1991 г. в качестве наблюдателя присутствовал и представитель Азербайджана.

На обеих этих встречах идея создания Туркестанской Федерации (либо конфедерации) не затрагивалась. Стороны ограничились лишь подписанием ряда важных межгосударственных соглашений экономического и культурного характера. Однако остается фактом и то, что тезис о создании межгосударственного объединения тюркоязычных народов Центральной Азии, прозвучавший в призыве Ассоциации тюркских народов, которая провела в Алматы (декабрь 1991 г.) свою конференцию, встретил в кругах национальных интеллигенций региона горячую поддержку.

Но сложившаяся в те годы реальность не способствовала актуализации такого рода устремлений. Во‑первых, вследствие уже упомянутого выше «субъективного фактора» — набиравшего ускорение расхождения интересов у правящих в центральноазиатских странах политических группировок. Во‑вторых, наличием «объективных обстоятельств», состоявших в том, что за событиями в регионе пристально следили достаточно могущественные соседи: с севера — Россия, с востока — Китай, с юга — исламский мир. Они были преисполнены решимости всячески противоборствовать возможным тенденциям в направлении внутрирегиональной интеграции (Россия и Китай), или принять участие в этом процессе, навязывая при этом новообразованным государствам свои ценности и интересы (исламский мир, ведущие государства которого жестко конкурируют между собой за лидерство в нем).

Подтверждением сказанному может служить то, что три ближайших южных соседа — Турция, Иран и Пакистан — начали активное проникновение на чрезвычайно перспективные и емкие, хотя и не сложившиеся в стройную систему, рынки центральноазиатского региона. Каждая из этих стран понимала, что, предложив свою помощь «собратьям, вышедшим на свободу из советского плена», они смогут уже в самое ближайшее время рассчитывать на приоритетные позиции при разработке и последующем совместном владении значительными сырьевыми ресурсами, содержащимися в недрах региона, войти в качестве «законодателей мод» в перспективные рынки товаров и услуг, лоббируя при этом свои интересы на всех уровнях руководства новообразованных стран. Именно по этим причинам они приняли самое активное участие в реализации предложенного Н. Назарбаевым масштабного проекта о создании скоростной Трансазиатской железной дороги и автомагистралей, повторяющих древние трассы Великого шелкового пути.

«Если бы нам удалось объединить наши капиталы и технологии с вашими ресурсами, то к чему тогда нам Европа» — высказывались многие предприниматели из соседних региону динамично развивающихся южных стран. Но под первой частью этого утверждения охотно подписались бы не только ближайшие соседи, но также и представители деловых кругов из гораздо более состоятельных стран вне пределов региона, положивших глаз на «невест, хотя и с сомнительным прошлым, однако и с богатым приданным», каковыми предстали перед всем миром молодые центральноазиатские государства.

Не потому ли, спустя короткое время, регион посетили с официальными и просто дружескими визитами М. Тетчер, Дж. Бейкер, Т. Озал, Али Акбар Вилаети, а за ними и другие лидеры международного сообщества. Заметно активизировался и Китай. С одной стороны, он, и небезосновательно, опасался «дурного влияния» нового региона на тюркоязычное население Восточного Туркестана, с другой — остаться «в хвосте очереди» накануне распределения пакета выгодных экономических соглашений со странами «центральноазиатского кландайка», сулящих, к тому же, немалые политические дивиденды.

На всей этой «ярмарке спроса и предложений» нельзя было не заметить и все еще не утратившей былой внушительности фигуры России, которая, осознавая малую перспективность «славянского союза» и очевидную несостоятельность своих устремлений в Европу, не хотела терять контроль над своими бывшими колониями — могущими стать для нее к тому же и транзитной территорией в «хождении за три моря», или, в соответствии с гораздо более вульгарным, хотя и вполне соответствующим действительным интересам России, выражением «российского ястреба» В. Жириновского, «броском на Юг». Тем более, что в этом регионе она сохранила значительную долю своих людских ресурсов и развитую экономическую и коммуникационно–информационную инфраструктуру.

Для стран центральноазиатского региона фактор присутствия России может выступить противовесом потенциальной опасности экспансии как со стороны Китая, так и со стороны братьев–мусульман. Внутри же региона в союзе с Россией заинтересован, прежде всего, Таджикистан, не без основания опасающийся территориальных притязаний со стороны становящегося все более перенаселенным Узбекистана. Что же касается Казахстана, этнический состав которого почти наполовину состоит из русскоязычного населения, то он просто обязан строить с Россией компромисно–комплиментарную политику.

Словом, учитывая стяжение разнонаправленных политических и экономических сил и интересов самых разных участников «центральноазиатской интриги», можно утверждать то, что существующее на сегодня хрупкое динамическое равновесие почти наверняка нарушится и что версия Зб. Бжезинского, назвавшего регион «центральноазиатскими Балканами», может стать трагической реальностью уже в самое ближайшее время.

Однако, вопреки прогнозу Зб. Бжезинского, представляется все же, что события в регионе будут развиваться по другим сценариям. Либо регион войдет в пространство новых глобальных рынков с последующей реструктуризацией младогосударственных социально–экономических систем и с передачей не умеющими за себя постоять государствами реальной политической власти в руки крупных транснациональных финансово–промышленных групп, либо пойдет по пути изыскания собственных социально–политических ресурсов с целью создания (реконструкции) устойчивой геостратегической транснациональной целостности.

Первый сценарий даст населению региона реальное (хотя и не столь сильное, как бы ему хотелось) ощущение благосостояния и социальную стабильность, хотя при этом оно превратится в достаточно пассивный объект, испытывающий на себе политическое и экономическое давление (а еще точнее — диктат), связанное с интересами крупных финансово–промышленных групп. К этому надо добавить, что при подобном развитии событий со стремлениями к возрождению национальных языков и культурного наследия в качестве неотъемлемых составляющих национальной самоидентификации этих народов необходимо будет расстаться. Конъюнктура глобального рынка, по определению, предполагает культурную и языковую унификацию как единственную форму коммуникационных связей и информационно–конвенционального взаимообеспечения его субъектов. Это же правило распространяется и на корпус рабочих, ИТР и иных производственных структур, обслуживающих производство и реализацию товарных потоков и услуг.

Таким образом, по мере вхождения стран центральноазиатского региона в глобальные рынки на условиях сырьевых и потребительско–обслуживающих зон, они будут попросту утрачивать перспективу собственного исторического и национально–культурного развития. И это — реальность, которая стоит перед новообразовавшимися государствами не как виртуальное, но как вполне реальное будущее.

Что же касается сценария, связанного с созданием новой геостратегической целостности, то его реализация означала бы выбор диаметрально противоположного вышеизложенному пути национально–государственного развития.

Провозглашение в бывших республиках Советского Востока национально–государственных суверенитетов и начавшийся процесс мучительного отмирания экономических связей и некогда общего для всех информационного пространства означает, на самом деле, не поляризацию межнациональных связей между новыми национально–государственными образованиями. Он скорее иллюстрирует крушение скомпрометировавшей себя в глазах истории большевистской идеи о «пролетариате, не имеющем ни родины, ни нации» и эксплицитно вытекающей из нее ленинской национальной политики.

В тюркоязычном мире бывшего СССР всегда и с пристрастием следили за малейшими изменениями, происходящими в ареале расселения единокровных тюркских народов. Испокон века проживающее на пространстве Пояса Великих Степей, протянувшегося от Саяно–Алтайского нагорья до Северного Кавказа и Крыма, среднего течения Днепра и Нижнего Дуная, тюркоязычное население скорее подсознательно, нежели актуально, ощущало свои интересы при разделе бывшего единого государства. Вот здесь и всплывает силуэт еще одного геополитического образования — Большого Турана.

Археология свидетельствует о сходстве на этих огромных территориях материальных останков эпохи бронзы, скифско–сарматского периода и конца евразийской политической системы Чингизидов. Общеизвестно обилие иранизмов в тюркских и тюркизмов в славянских языках, потому что в течение последних двух веков русский язык оказывал мощное влияние на тюркские и иранские этнические группы, проживающие в рамках бывшего СССР, и потому, что при помощи русского языка большинство коренных народов Центральной Азии (кроме находящихся в подданстве Китая уйгуров, дунган и тибетцев) широко воспринимало международную лексику. Глубокое родство фольклорного и этнографического наследия на территории Евразии также очевидно и показано в ряде непредвзятых исследований, к примеру в «Исторической поэтике» А. Н. Веселовского. Об этом убедительно свидетельствуют также работы кумыка М. Аджи, многообещающие разработки в области евроислама татарина Р. Хакимова, труды казахских авторов — поэта и культуролога О. Сулейменова, социолингвиста Е. Хасенова и историософа А. Акишева, историко–культурологические эссе узбека X. Исмаилова и пр. Наиболее последовательную проработку вопросы славянско–тюркской историко–культурной, а в определенные периоды, частично, политической и экономической общности получили у представителей российской школы евразийства, а также в трудах последнего ее представителя Л. Н. Гумилева.

Упомянутые историко–культурологические исследования объективно выполняют роль катализатора в процессе интеграции дискретных этнокультурных сегментов евразийского региона в возможное целостное социально–политическое образование. К слову, население Большого Турана в разные исторические периоды было, как правило, билингвами и трилингвами, и это обстоятельство не составляло для этнических групп, входящих в его состав, сколько-нибудь непреодолимых для взаимопонимания проблем, как не составляет проблемы и поликонфессиональность тюркоязычных народов всего Евразийского субконтинента. Если же учесть этническую историю последнего, то обращает на себя внимание то обстоятельство, что он сложился и существовал как процесс активного и взаимообусловленного взаимодействия внутри сложносоставного конгломерата племен и народов, проживающих в регионе, полностью или частично объединенного в рамках обширного государства имперского типа, каковыми были Тюркский каганат, держава Чингисхана или Золотая Орда, ее политический правопреемник Российская империя, а в последующем СССР. Что же касается выбора языка межэтнического общения, то он также не имел решающего значения.

Скажем, «Слово о полку Игореве» изобилует тюркизмами[904], а по своему содержанию и поэтике является неким славяно–тюркским историко–культурным феноменом. В этом контексте версия О. Сулейменова, высказанная им в скандально известной «книге доброжелательного читателя» — «АЗ и Я» о совместных тюрко–славянских корнях «Слова...», звучит гораздо более убедительно, нежели контраргументы его оппонентов. К этому же ряду примеров можно отнести и тот, никем из литовских национал–радикалов не отрицаемый факт, что государственным языком Великого княжества Литовского был древнерусский язык. Это обстоятельство подтверждает высказанное Л. Н. Гумилевым предположение об определенной, хотя и отнюдь не всегда, но часто наблюдаемой нейтральности языка по отношению как к этнопсихологическому стереотипу отдельного человека, так и к идее национальногосударственного единства определенного полиэтнического государственного образования.

В контексте сказанного по-иному видится и содержание категории «нация» в применении ее ко всем национальным образованиям, проживающим в евразийском ареале, в том числе (и прежде всего), к русским. Что бы ни говорили на этот счет нынешние национал–радикалы, факты свидетельствуют в пользу того, что доминантой русского народа всегда выступали не этнопсихологические признаки, а, прежде всего, державная идеология. Это подтверждается хотя бы тем, что в периоды ослабления власти Кремля в провинциях тут же усиливались сепаратистские настроения. Возникновение (хотя бы и эфемерно, в голове) идей о Дальневосточной или Сибирской Республиках с атрибутами собственной идеологии, а еще в большей степени — с этно– и историко–культурными концепциями (Потанин, Ядринцев, периодика Дальнего Востока и Южной Сибири в период конца XIX — начала XX вв.) — неопровержимое тому свидетельство А вот факт из области курьезов. Как свидетельствуют социологи, последний «демографический взрыв» у народов Крайнего Севера произошел на излете СССР по причине добровольной (!!!) замены записи о своей национальной принадлежности в документах некоторой частью русских из–за незначительных социальных благ, направленных правительством страны в помощь представителям малочисленных народов региона...

Таким образом, можно с полным на то основанием утверждать, что характер и направление центробежных сил в бывшем СССР был во многом спровоцирован малопривлекательной в их глазах большевистской идеологией, ведущей к культурной энтропии буквально всех этнических образований страны. Именно это обстоятельство инициировало республики Балтии, Южного Кавказа, Беларусь, Украину и Молдову на «побег» из некогда единого для всех пространства социалистического сообщества. Это же обстоятельство создало объективные предпосылки для выхода из СССР и республик Центральной Азии (хотя, если уж быть до конца точным, их оттуда вытолкнули прозападно ориентированные российские политики и экономисты). В последующие годы энергия распада по «закону домино» распространилась на национальные окраины России: Чечня, отчасти Дагестан, Татарстан и Башкортостан. Подобные настроения ощущаются в Бурятии, Саха–Якутии, Калмыкии, Туве, а также в некоторых крупных, богатых ценными на мировом рынке природными ресурсами административно–хозяйственных регионах некогда «единой и неделимой».

Значит ли это, что начавшийся на просторах СССР на рубеже 1980–1990 гг. центробежный процесс стал необратимым?..

Этого варианта развития событий нельзя отрицать. Однако не следует исключать и возможности того, что огромная биосоциальная масса проживающих в этом суперрегионе этнически не самоидентифицированных народов (включая и тех, кто называет себя именем прилагательным «русский»), находится сегодня в состоянии временной растерянности перед альтернативой: либо консолидироваться в единую политическую нацию, либо стать объектом финансово–экономических интересов между участниками глобальных рынков, либо все же найти в себе силы для межэтнического объединения. Объективные предпосылки и интеллектуальные ресурсы для развития процессов в направлении создания единой политической нации, могущей выстоять перед натиском глобальных рынков, несущих неизбежную этническую унификацию, пока еще далеко не исчерпаны. Выходит, что выбор исторического пути развития для народов, населяющих евразийский субконтинент, расположен в диапазоне, который можно определить как иллюзию реальности или же — как реальность иллюзии, выступающей в качестве превращенной формы качественно нового контекста будущего.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: Общественный контекст глобальных перемен: отклики на вызовы (Ю. Н. Пахомов)

Принято считать, что фактором радикального преобразования экономических и — шире — общественных отношений выступает в современных условиях информационная революция. Что она, в отличие от научно–технических революций прошлого, имеет объектом своего преобразования уже не столько материальное производство, сколько сознание. Это, конечно, правда, но правда не вся. Революционный характер носят также, по меньшей мере, преобразования, Во‑первых, в сфере финансов[905] и, Во‑вторых, в организации производства, обмена и распределения, что наиболее полно проявилось в деятельности ТНК и в процессах замены вертикальных связей горизонтально–сетевыми.

Вполне возможно, что радикальные общественные перемены, произошедшие под влиянием глобализации, являются следствием всех трех революций, а не только (а иногда — не столько) революции научно–технологической. И многие перемены, особенно негативные, а тем более, катастрофические, производим в наименьшей степени от информационной революции как таковой. Кстати, наличие вполне осознанного неолиберального реформаторского проектирования (особенно под давлением МВФ, ВТО и т. д.), продуцирующего (как в Украине и России) социальные бедствия и риски, чаще всего к научно–техническим переменам как таковым непосредственного отношения не имеют. И именно по этой причине они вполне устранимы. Те же перемены, которые происходят под непосредственным влиянием технологического прогресса, корректировать, по-видимому, сложнее всего. Причем эта сложность особенно нарастает, когда венцом трансформаций, идущих от научно–технологического прогресса, оказываются сами по себе общественные отношения и, тем более, сфера человеческого сознания: индивидуального, коллективного, планетарного.

Важнейшей чертой постиндустриализма является то, что фактор информационной революции, лежащий в основе остальных перемен, воздействует на сознание не только опосредованно, но и непосредственно. Хотя и остальные составляющие революционных перемен «не отстают» в своем влиянии на многообразие процессов эволюции человеческого сознания.

Конечной ступенью воздействия глобальных факторов на общественное сознание является система социальных связей индивида, подвергшаяся под влиянием глобализации за короткий срок глубочайшей трансформации. Хотя основное направление этих перемен — раскрепощение личности, детерминированное использованием информационных технологий, однако здесь не все однозначно. Поскольку сам процесс формирования технических принципов и потребительских стандартов, диктуемый информатизацией, провоцирует одновременно и появление поведенческих стандартов, что само по себе противоречит движению к свободе.

Известно, что основой (хотя и завуалированной) многообразия общественных изменений являются перемены в сфере труда. Причем имеются в виду не только собственно трудовые отношения, складывающиеся в реальной экономике, но и общественная форма труда, рассматриваемая в широком контексте.

Если исходить из того, что информатизация — источник свободы, то следует признать, что без адекватного состояния труда (раскованности, одухотворенности и интеллектуализации) общественный прогресс достигнут быть не может. В труде, его характере и качестве, заложены главные истоки формирования личности; а личность — это один из двух (наряду с обществом как целостностью) полюсов и, вместе с тем, генерирующих источников формирования системы экономических и — шире — общественных отношений. Поэтому изменения в общественных отношениях, обусловленные глобализацией, необходимо начать рассматривать с перемен в общественной форме труда. Тем более, что объектом не только опосредованного, но и непосредственного влияния со стороны научно–технологического прогресса является в условиях глобализации сознание индивидов.

Ключевым фактором фундаментальных трансформаций в общественной форме труда в условиях постиндустриализма является изменение механизма восприятия человеком мира под влиянием информационных технологий, что связано, прежде всего, с влиянием глобальных коммуникаций. Под этим воздействием человек ощутил себя чем-то большим, чем просто индивидуум, он стал воспринимать себя как и частица, и участник глобального целого. Ведь если еще недавно глобальное сообщество ограничивалось элитарными группами в лице дипломатов, чиновников международных организаций, крупных политиков и ряда других лиц узких профессий, то ныне в процессы глобализации включаются огромные массы населения.

К тому же, наряду с воздействием со стороны глобального целого, в том самом направлении на личность, включенную в коммуникационные сети, влияет производственно–технологическая эмпирия. Трудовая деятельность в этой сфере становится не только источником дохода фирмы и способом получения работником средств к существованию. Человек труда оказывается так же носителем новых социальных связей в виде информационного обмена в пространстве глобального рынка, а также, при желании, — субъектом межкультурного обмена в планетарных масштабах. В сфере непосредственной трудовой деятельности на поприще новой экономики на формирование личности влияют и убыстряющиеся технологические перевороты, и гибкая организация труда за счет виртуального предпринимательства в киберпространстве, и возможности установления прямых контактов с потребителями продукции благодаря Интернету, и многое другое.

Новый мир труда обеспечивает работнику и иную перспективу, в том числе благодаря появившейся возможности планирования деловой карьеры на основе систем переучивания и повышения квалификации, чему содействует преобладание (для тех, кто в новом амплуа преуспел) стабильных экономических условий, наличие твердой фиксации стоимости квалифицированной рабочей силы и гарантий защищенности. Причем все это происходит при возрастающей востребованности новой экономикой интеллектуалов–новаторов и профессионалов, а также при наличии мощных (не обязательно материальных) стимулов самосовершенствования. В итоге процессы обогащения и совершенствования человеческой личности и межличностных взаимоотношений оказываются главной линией перемен в сфере труда. Доказательством этого, в числе прочего, является введение в рамках ООН специального критерия международных сопоставлений, выражающего качество труда в виде «индекса развития человеческого потенциала».

Обозначенные и иные прогрессивные перемены наиболее полное воплощение получают в крупнейших транснациональных корпорациях, которые и сами по себе есть порождение глобализации. Именно здесь, поскольку усвоенные знания быстро устаревают, особо значимы интеллект, новаторство, гибкое мышление, способность к быстрому переучиванию. Особую ценность приобретают также обучение и образование, обеспечивающие максимальное использование личностных талантов менеджеров и служащих среднего звена, развитие умений поиска самостоятельных решений сложных, часто нестандартных проблем, способности отвечать на вызовы быстроменяющихся ситуаций в разных сферах. Немаловажное значение имеет и направленность процесса обучения и переучивания на социализацию работника, что предполагает умение встраивания индивида в систему отношений разных уровней. Кроме прочего, на почве социализации работников корпораций, работающих по найму, достигается самоуправляемость коллективов, что, конечно же, предполагает консолидированность интересов наемных работников и нанимателей–собственников, или же высших менеджеров. В условиях самоуправляемости, содействующей свободному развитию индивидов, появляются такие позитивные элементы, содействующие раскованности, как постоянное улучшение условий труда, повышение степени взаимного доверия и коллективное представительство занятых, что плодотворно влияет как на личность, так и на организацию. В том же направлении влияют способы управления человеческими ресурсами, выражающиеся в повышении привлекательности труда, переподготовке занятых и усилении мотивации к труду, в овладении наилучшими моделями управления, включающими психологическую поддержку, методы формирования социального согласия.

Развитие самоуправления и самоорганизации, соединяемых с другими отмеченными особенностями труда, все чаще меняет характер трудовых мотиваций: интерес к делу, жажда знаний, обретение умений и дружественность отношений с коллегами и начальством часто оттесняют материальный интерес на задний план, поскольку духовно–нравственный стимул оказывается часто решающим. В такой ситуации граница между капиталистом и наемным работником высокой квалификации размывается. Наемный работник втягивается в осуществление деятельности, традиционно свойственной капиталисту, поскольку он ощущает себя членом корпоративной иерархии.

Таковы сдвиги в трудовых отношениях, так сказать, в идеале. Признаки, обозначенные в упомянутых контекстах, действительно получили распространение, хотя не повсеместно, но, по меньшей мере, в исследовательских подразделениях, в управлениях и штаб–квартирах и других элитных подразделениях. Однако в условиях глобализации, и не только по причине ее неразвитости, к позитивам дело не сводится. По–иному, а часто и прямо противоположно выглядит ситуация в разветвленных по планете, в том числе в развивающихся странах, низовых подразделениях гигантских транснациональных корпораций. Да и в самих элитных подразделениях корпораций ситуация оказывается парадоксальной, поскольку явный прогресс, т. е. «добро», зачастую оборачивается «злом». А кроме того, само благополучие оказывается подчас иллюзорным; с помощью изощренных и утонченных приемов вживания работников в корпоративный организм умело маскируется его (организма) порабощающие свойства. И отличие между порабощающей властью станка, и такой же властью сетевой корпоративности сводится лишь к тому, что в первом случае это очевидно, а во втором замаскировано «коллективным разумом» и безадресностью сил угнетения. Негативы обусловлены тем, что корпоративный капитал представляет собой как бы миниатюрную «административно–командную систему» со многими присущими ей каналами власти/подчинения. Попавший в нее работник становится на первый взгляд свободным наемником, а на самом деле членом закрытого сообщества, дающего определенные привилегии и гарантии, защищающего от некоторых внешних воздействий ит. п., но вместе с тем требующего и определенных «жертв», и обязательств по отношению к системе. Ведь корпорация строится в виде сложной иерархической системы, подчиняющей личность человека некоему безликому механизму — невидимой власти. Такой характер власти обособляет ее от низов, и реально властвующий механизм таким образом маскирует господство и экспансию безликой машины. Здесь довлеет фетишизм формы. Корпоративная структура остается по сути бюрократической системой, основанной на отчуждении управления от труда.

Умело воссоздаваемая идеализация внутрикорпоративных трудовых отношений маскирует то обстоятельство, что работник подчиняется капиталу, как «винтик» бюрократической системы; так что работники, которых относят к слою «профессионалов», превращаются в слуг корпорации, причем речь идет даже не столько о конкретной корпорации, сколько о корпоративном капитале как всеобщем содержании этого явления. Симптоматично то, что и при этом работник становится трудоголиком, склонным к самоэксплуатации именно вследствие своего подчинения этому капиталу–функции, благодаря иллюзии превращения в ничтожно малого «частичного капиталиста», т. е. квазикапиталиста.

Корпоративная система в своем воздействии на личность работника использует социальные, юридические, психологические, идеологические и т. п. механизмы подчинения. Причем подчинение часто осуществляется в тонких и «деликатных» формах, свойственных системе «человеческих отношений». Все это вместе взятое создает видимость единства интересов и консолидации, что обеспечивается во многом «растворением» работника в корпорации и его подчинением незримому хозяину в виде безликой корпоративной структуры. Реально же за этой маской стоит высший слой властвующей элиты, контролирующей все процессы.

Как пишет Л. Мясникова, «вместо предсказанного Д. Беллом общества информационной свободы («информационный социализм») пока формируется общество с жесткой сетевой несвободой, где сущность человека еще сильнее отчуждается от его существования, нежели в индустриальном обществе, а знание все в большей степени само становится товаром. Происходит сетевое отчуждение труда, которое ведет к отчуждению человека от человека».

И далее: «...электронная сетевая структура общества образует мощный социальный каркас необходимости, ограничивающий вероятностный конус свободы принятия человеком решений. В непрерывном волнообразном информационном взаимодействии «свобода–необходимость» и формируется менталитет, соответствующий такому каркасу... Эти сетевые структуры создают необходимые морально–психологические условия для установления всемирного тоталитаризма, представляют готовый инструментарий и инфраструктуру для его централизованного правления»[906].

Характерно, что и новаторство, основанное на интеллектуализации, оказывается в определенном смысле ущербным, вследствие того, что индивидуум функционирует в новой экономике в виде частичного работника и по этой причине оказывается крайне уязвимым в качестве придатка информационной среды. И хотя узость специалистов в утилитарном смысле оборачивается эффектом, сам работник, будь он даже творческим новатором, оказывается ущербным и уязвимым в силу своей ограниченности.

Человек, подчиняющийся корпоративному капиталу, отягощен еще и тем, что он вынужден воспроизводить этот капитал не только конкретным трудом, но и всей своей жизнедеятельностью, в том числе и за пределами рабочего дня. В условиях, когда качественные параметры рабочей силы (знания, необходимость совершенствования и переучивания, повышение квалификации и т. д.) социальной системой не обеспечиваются, работник должен сам воспроизводить себя, что стоит весьма дорого и на что во многом уходит большая часть сбережений.

Глобализация характеризуется и тем, что она осуществляет выбраковку лиц, не подготовленных к новым условиям труда и жизни. Доступ в новую экономику открыт не для многих, ведь не все отвечают высоким стандартам знаний, умений и творческих способностей, которые необходимы для обслуживания новейших технологий: то ли информационных, то ли организационных. Те, кто не проходит жесткого тестирования, все чаше попадают в разряд неблагополучных. Отсталые и бесперспективные, они выглядят на фоне информационных и иных новшеств неграмотными. Асимметрия между участниками новой экономики и рутинными видами деятельности ныне намного превышает различия, которые характерны были для индустриальной эпохи. Более того, тенденции в оплате труда квалифицированного и неквалифицированного противоположны. Во всех странах «Золотого миллиарда» происходит снижение уровней занятости и оплаты труда неквалифицированной рабочей силы.

Но все же наиболее существенна, и даже драматична ситуация с растущей поляризацией работников стран мирового авангарда и периферии. Соответственно не только бедность, но и бесправие в последнем случае усугубляются, что оборачивается всплеском криминогенности, а то и терроризмом.

Своеобразным феноменом в характеристике труда, обслуживающего новую экономику, является его растущее несоответствие глобальным вызовам. Требования, предъявляемые к работникам новейшими технологиями, все больше выходят за пределы человеческих возможностей, причем это касается не столько развивающихся стран, сколько высокоразвитых стран Востока (Японии и др.) и Запада. Речь идет и о неспособности работников и структур освоить нарастающую информацию, и о депрессиях и психологических срывах на этой почве.

Разумеется, проблема сложности освоения потоков информации выводит нас за рамки восприятий, формируемых на базе труда. Информационная революция, усложняя осваиваемые сведения и знания, натолкнет человечество в конце концов на своего рода информационный барьер, что может способствовать снижению эффективности человеческого сознания. Тогда возникнет ситуация, и дело к этому похоже идет, что человек действительно создал мир, слишком сложный для своего сознания, мир, который превышает физические границы индивидуального восприятия, а значит, и возможности познания.

Ведь в конце концов индивидуальные способности каждого человека ограничены, потому что этот уровень имеет некий биологический предел. И эта ограниченность сохраняется, несмотря даже на постоянное повышение качества мышления и увеличение его количественной мощности за счет все более массового и организованного использования современной техники (от книгопечатания до компьютеров).

Так что стремительно нарастающие сложность и разнообразие проблем, с которыми сталкивается человечество, рано или поздно обусловит превышение уровня, доступного адекватному восприятию и анализу как среднего человека, так и даже выдающихся личностей.

Проблемы, вызванные информационной революцией, опасно нарастают и на почве деформирования механизма восприятия реальности как отдельным человеком, так и обществом. Процесс формирования этого восприятия через СМИ посредством информационных технологий делает «картинку» сильнее слова и мысли. Имеются доказательства, что применяемые информационные технологии качественно могут повышать роль творчества, но при этом затрудняют использование логических инструментов познания. В результате информационная революция не просто дает человеку новые творческие инструменты; она не оставила ему иного выхода, кроме поиска новых инструментов, соответствующих новым требованиям, и одновременно отторгает его от традиционного развития логического мышления. Все это означает подтачивание устоев познания мира, на которых тысячелетия опирался творческий гений, осваивая научные истины. И не исключено, что это может означать постепенное угасание второй сигнальной системы, основанной на восприятии слова, связанного с логикой. Восприятие же целостных образов, связанное с непосредственным воздействием на чувства, характерно для искусства, особенно для музыкального творчества, но не для науки. Возможно, что все это усилит роль коллективного сознания. Но если такая трансформация произойдет за счет сужения индивидуального сознания, то это вряд ли может восприниматься как позитив.

Назревает на почве информационной революции и опасность неадекватного восприятия реалий из–за чрезмерностей погружения мыслящего индивида в виртуальное пространство. Дело в том, что виртуальный и реальный миры хотя и близки, но они не совпадают. Ведь любая передача сигнала, да еще осложненного интерпретацией, искажает его. Тем более если это происходит при непрерывном увеличении количества информации, при ее уплотнении, что является неотъемлемой чертой информационной революции. Такое развитие событий будет неизбежно отдалять виртуальный и реальный миры друг от друга. Среди прочего, опасность в этом случае состоит и в том, что нарастающий разрыв между виртуальными представлениями и реальностью будет неминуемо порождать ошибки, разрушительная сила которых будет нарастать. Наряду с опасностью учащения ошибок, кризис сознания под влиянием виртуальности выявляется и при манипулировании сознанием.

Как писала по этому поводу Л. Мясникова, «виртуальная реальность... на определенной стадии развития обладает своим, независимым от «создателя» пространством–временем и специфическими законами существования, но при этом имеет активную коммуникацию с другими системами, в частности с ее породившей. Подобно наркоделикам, виртуальная реальность создает иллюзорный нематериальный мир, отделенный от действительности. Виртуальная реальность становится главным наркотическим средством управления людьми, манипуляции сознания через пространство символов, создания управляемой виртуальной толпы, состоящей из атомизированных, извне ориентированных «одномерных» людей».[907]

Порабощающее воздействие виртуального мира на мировосприятие обусловлено тем, что «информационный мир» существенно ближе к органам восприятия человека, чем реальный, но отдаленный в этом случае от человека физический мир. К тому же если влияние физического мира на человека осуществляется не непосредственно, а путем воздействия со стороны «информационного мира», то последний становится монопольным посредником между человеком и реальностью, существующей помимо него. В такой ситуации «информационный мир» влияет на человека сильнее, чем реальный. Индивидуум в этом случае реагирует на «информационный мир» с его переработанной правдой восприятия физического мира сильнее, чем на мир, в котором он физически пребывает.

Об опасностях для восприятия реальности, заключенных в виртуальном мире, уже сейчас можно узнавать на примере личностей — активных пользователей Интернетом. Наиболее доказательны здесь сведения о поведенческом стереотипе т. н. фанатиков Интернета. Психология этих людей и даже их внешние черты настолько меняются под влиянием мира виртуальной информации, что реальная жизнь становится для них досадной помехой, а персонажи, или же ситуации из компьютерных игр оказываются важнее реальных индивидов. Как пишет по этому поводу уже упоминаемая Л. Мясникова, человек в этом случае «превращается в одно из программно–аппаратных средств киберпространства, которое открывает доступ к его подсознанию и внутреннему пространству человеческой личности и представляет широкие возможности манипулирования им, т. е., переводит его развитие в сферу электронной несвободы. Сама сеть при этом может рассматриваться как активный психоделик, способный перекоммутировать массовое сознание»[908].

Как видим, имеют место симптомы, вызывающие опасение, что эволюция человека под влиянием технологического прогресса стала отклоняться от траектории, детерминируемой биологической эволюцией. Намечается также (ввиду неравномерности развития стран и миров) своеобразная стратификация направлений эволюции человека, производная от расхождений между эволюцией биологической и технологическим прогрессом. Не исключено, что заключенное в этих переменах «антибиосферное» поведение человечества может поставить под угрозу распада геном человека.

Таким образом, анализируя преобразовательные процессы, связанные с влиянием глобализации на общественную жизнь, мы неизбежно приходим к выводу, что даже взаимодействия на одном лишь направлении — по линии «информатизация и сознание» — по сути преобразует человеческое бытие. Если же при этом учесть, что на сознание влияют, наряду с информатизацией как таковой, и другие составляющие глобализации, то выводы о резонансном эффекте такого рода перемен будут представляться в виде еще более масштабных. Особенно актуальны такие изыскания на направлениях, связанных с корпоративной транснационализацией, с разгулом финансовоспекулятивных глобальных волн, с подрывом традиционных общественноэкономических укладов, с нарастающим (в том числе цивилизационным) противостоянием успешных и неуспешных миров. Нет сомнений в том, что проецирование всех этих линий перемен на индивидуальное, коллективное и планетарное сознание раскроет множество механизмов, «передающих» изменения в сознании широкому спектру перемен в глубинных процессах человеческого бытия.

Полагаю, что среди процессов, важных именно в этом контексте, особый интерес представляют трансформации, настигающие одну из основополагающих основ функционирования Западного мира, — демократию. Уже одно то, что постиндустриализм, в отличие от научно–технических революций прошлого, объектом воздействия имеет человеческое сознание, свидетельствует о неизбежности существенных перемен в сфере институтов и практики демократии. Ведь демократия по большому счету — это, прежде всего, продукт определенного настроя индивидуального и коллективного сознания. И радикальные сдвиги в сознании, происходящие под влиянием как информатизации, так и глобализации в целом, не могут не влиять на демократию как общественный феномен.

Как и в своем воздействии на человеческое сознание, глобализация (а не только лишь информатизация) влияет на демократические институты и на соответствующий поведенческий стереотип двояко — в русле как позитива, так и негатива. Причем если первое характеризует в большей мере фасад перемен, то второе — глубинные, не всегда видимые «задворки» демократии как общественного института. Конкретизируя в другом контексте эту характеристику, о демократии в условиях глобализации можно сказать и так: глобализация, расширяя границы и горизонты демократии в формате крупных перемен, одновременно запускает в капилляры удушающие свободу метастазы, и дьявол здесь (в отличие от ангела) обнаруживается в деталях.

Несомненно, что по большому счету глобализация раскрепощает личность, освобождая ее от жесткой привязки к определенной среде; она открывает беспрецедентные возможности для жизненного выбора. Но она же жестко ставит индивида перед задачей внутреннего самоопределения, в связи с чем человек много приобретает, но много и теряет. Ведь непросто найти свое место в новом мире.

Внешне, с учетом грандиозных перемен, идущих от глобализации, сомнений вроде бы не вызывает то, что мир движется в направлении от несвободы и разделения на сферы влияния к настоящему плюрализму, когда миллионы независимых субъектов способны принимать решения. Особенно этому содействует Интернет, а также переход от ограниченного числа телевизионных компаний к неограниченному числу передающих станций любого типа. Тем более, что теоретически и технологически возможно пользование бесконечным числом индивидуальных трансляторов. Но на деле здесь происходят процессы чудовищной концентрации носителей информации узким кругом игроков. В качестве примера можно привести гигантскую концентрацию сектора персональных компьютеров в руках четырех основных производителей: в 1996 г. им принадлежали 25% мирового рынка; к 2002 г. они уже продавали 75% мирового числа персональных компьютеров.

Одновременно происходит слияние тех, кто владеет ключами от Интернета с теми, кто производит информационно–коммуникационно–рекламные услуги. Абсолютный рекорд (150 млрд дол.) был установлен слиянием AOL (America–on–line) с Time–Warner. О масштабе происшедшего говорит то, что эта сделка превосходит капиталы всех автомобильных компаний, включая такие гиганты, как General Motors, Ford, Chrysler, Toyota, Mercedes, Fiat и др. И хотя пока что мощь, которую приобретают эти гиганты, имеет чисто технологическо–информационный характер, в дальнейшем, довольно скоро, воздействие будет иметь и политический аспект. Оснований для такого беспокойства здесь более чем достаточно.

Под вопросом может стать и свобода, предоставляемая Интернетом. Ведь если до недавнего времени шесть–семь гигантов производили 80% мирового потока информации, кино — и телепродукции, то после объединения AOL с Time–Warner, как считают эксперты, последуют слияния, которые приведут к появлению в сети колоссов, доминирующих на планетарном пространстве безальтернативно. При этом господствует мнение, что если появление AOL ознаменовало собой взрыв в торговле посредством Интернета и превращение Сети в место купли–продажи и товарообмена, то последующее массированное наступление услуг будет означать, что Сеть станет одновременно местом, где будут формироваться вкусы, стиль жизни, идеалы, т. е., будет подавляться свобода. И хотя наиболее продвинутые сторонники Интернета реагируют на происходящее бурно и с негодованием, им тоже от происходящего деться некуда. Думается, что нет необходимости обстоятельно объяснять, что массовое зомбирование, исходящее от монополистов информационных услуг, само по себе несовместимо с основами демократии. Ведь демократия, прежде всего, свобода выбора. И если сегодня в погоне за выгодой информационным магнатам важно нажимать лишь на сугубо бытовые педали, то завтра в интересах, скажем, выведения на арену своего президента они легко и свободно, притом совершенно незаметно для клиента, переведут стрелки в русло интересов «всенародного голосования».

Особое значение в контексте дальнейшего развития демократии (согласно западным же канонам) имеет индивидуализация как повышенная ответственность личности за свою судьбу, как ее способность к самоопределению, и склонность к самостоятельному выбору моделей поведения, целей и ценностей.

Казалось бы, в этом контексте современный человек обладает широчайшими возможностями. Однако проблема эта сегодня обостряется. Хотя возможности свободы выбора действительно расширились, но трудно, как оказалось, ими воспользоваться.

Сложности начинаются с того, что под воздействием передовых информационных технологий пользователям задаются ценностные ориентиры, размывающие индивидуальное сознание и обеспечивающие встраивания индивида в параметры сознания коллективного. Ясно, что доминирование коллективного сознания над индивидуальным само по себе подавляет индивидуализм и поэтому (при сохранении всей атрибутики и внешней оболочки демократии) такого рода трансформация подрывает демократизм в его глубинной сути. Нарастание несвободы (т. е., эрозии свободного выбора) на уровне индивида не может быть ничем компенсировано. Коварство подрыва демократии в этом случае (т. е., в случае доминирования коллективного сознания над индивидуальным) заключается в его скрытном, невидимом характере.

Подтасовка в этом случае заключается в том, что демократическим при таком подходе можно считать и то сообщество, которое целиком состоит из лиц, зомбированных киберпространством. И не имело бы значения то, что при открытости доступа к подсознанию чужое коллективное полностью бы вытеснило свое личностное.

Так что в случае, когда речь идет о деформациях демократии под влиянием глобализации, имеется в виду не проформа, а содержательная сторона демократии, которая ни у нас, ни на Западе во внимание не принимается. И причина невнимания достаточно существенна. Ведь сосредоточение внимания на процедурах в ущерб выявлению реальных интересов и мнений позволяет элите успешно манипулировать сознанием простых граждан в своих небескорыстных интересах.

Заметим, что такое небрежное отношение к содержательной стороне демократии особенно опасно в странах с неустоявшимися демократическими традициями, где задавленные нищетой массы легко поддаются манипулированию даже в тех случаях, когда претенденты на власть заведомо известны как представители «антинародного режима».

Акцентирование внимания исключительно на формальных процедурах далеко не сводится к фактическому игнорированию мнений и интересов народа в период избирательных кампаний. Распространение такого подхода на постизбирательный период оборачивается отстранением народа от решения насущных задач, что позволяет элите управлять страной в своих узких интересах. В итоге «своя» элита и в образе жизни, и в системе ценностей идет в отрыве от жизни народа.

Конечно, элита и народ всегда были разделены. Однако в условиях глобализации, вопреки тому, что возможности подтягивания масс к элитарной планке расширились, пропасть между элитами и народом существенно углубилась. Глобализация обернулась порчей элиты: отторжением от народа, замыканием в узкоклановых интересах, заменой национально–государственных ценностей «ценностями» глобализма. Элита (и глобальная, и местная) превратилась в самовоспроизводящуюся касту, и демократические процедуры для нее приемлемы лишь как прикрытие своей лигитимности. По этой причине и ведущие страны мирового авангарда бывают озабочены лишь чистотой и прозрачностью процедур, а не степенью выражения интересов народа. И не случайно ни в США, ни у нас нет претензий ни к покупке голосов, ни к другим деформациям, осуществляемым в русле монетарной демократии.

Все это, между прочим, воспринимается элитами как нечто вполне естественное и оправданное по критериям демократичности. Причина — в окостенении кланового сознания, т. е., в том, что в условиях широкого применения манипулятивных технологий формирование сознания элит и общества происходит так, что они «говорят на разных языках», так как обладают разными системами ценностей, преследуют разные цели. Они могут поддерживать друг друга, враждовать, но при этом утрачивают способность к главному — к взаимопониманию. В итоге в стране возникают «две нации».

В условиях, когда элита отрывается от народа, она утрачивает и свою эффективность, и свою общественно полезную функцию, которая, собственно говоря, и оправдывает ее существование Демократические институты в этом случае по сути теряют свой смысл. Идеи и представления, рождаемые обществом, уже не проходят наверх по капиллярам социальных систем. Они просто не воспринимаются элитой и перестают влиять на общественное развитие.

Деградация демократии в такой ситуации лишает общество «встроенного стабилизатора», происходит расшатывание его внутреннего устройства.

Возвращаясь после всего сказанного к линии взаимосвязи свободы, демократизма и информатизации, еще раз выделим, но теперь уже с другой стороны, проблемы раскрепощенности и закрепощенности в условиях Интернета. Сомнений нет — Интернет становится инструментом освобождения индивидуума от заданности средств массовой информации. Однако речь идет о людях, которые достигли того уровня самосознания, который позволяет им понять, что мировая система средств массовой информации манипулирует общественным сознанием. Но в этом случае мы имеем дело с абсолютным меньшинством, независимым в экономическом и культурном плане, намного превосходящим основную массу людей. Не случайно эти энтузиасты в подавляющем большинстве в прошлом были активистами левых партий в Европе, либо либерального движения в Америке. Часто это люди, которые по-прежнему готовы встать под те или иные знамена. Существуют, конечно, и миллионы пользователей Интернета, привлеченных его возможностями, которых не интересует социальный контекст. Их контекст свободы чаще всего не волнует.

Как видим, глобализация, наряду с содействием демократии и свободе, обернулась по отношению к ним и новыми вызовами. Отклики на эти вызовы пока отсутствуют. Ведь даже антиглобалисты озабочены другими, более приземленными вещами. Так что проблема демократизации демократии ждет своего решения.

Подспудно, наряду с ценностями демократии, глобализация подтачивает страны мирового авангарда и усилившимся ажиотажным потребительством. Известно, что ажиотажное потребительство в западном обществе, особенно в США, явление, возникшее на обломках протестантского аскетизма, т. е., размывания под влиянием рыночного успеха традиционных протестантских ценностей. В условиях глобализации разгул потребительской вакханалии получил импульс, давший старт серьезным деформациям общества. Ведь именно глобализация, односторонне вооружив мировой авангард инструментарием перекачки богатств из стран третьего мира к себе в «закрома», существенно, даже скачкообразно расширила возможность потребительства. Здесь количество перешло в качество: изобилие, высокие доходы и ускоряющаяся смена потребительских предпочтений разогрели потребительский ажиотаж до масштабов нескончаемой гонки за беспрерывно обновляемыми благами. Постиндустриализм дополнительно подгонял эти процессы зомбирующей мощью рекламы, учащающимся обновлением благ, возможностями подгонки потребительских стандартов под индивидуальные запросы, которые, в свою очередь, навязаны массированными рекламными атаками.

Конечно, такая, по сути иррациональная модель потребительства ресурсно и экологически разорительна, причем — для всей планеты. Однако, поскольку речь идет об переменах в общественной сфере, важно отметить другое: пагубное влияние ажиотажного потребительства, губительном для психического состояния личности и далее — для генома человека. Ведь потребительство, трансформировавшееся в потребительски–ажиотажное, переключает смысл жизни в эту сферу, лишая тем самым человека духовности. Ценой такого рода трансформаций, обедняющих и подрывающих эмоционально–чувственную сферу, является склонность к стрессам, фобиям, или же просто к состояниям гнетущей смысловой опустошенности. И никакая лихорадочная погоня за потребительскими товарами, за изощренными ощущениями эти состояния заглушить не может.

Одним из последствий бездуховности и смысловой опустошенности на почве культа потребительства является деформированность западной культуры. Не случайно, что взрыв популярности фильмов ужасов совпал с началом относительно широкого применения информационных технологий. Это — не только стихийная реакция населения на высокие стандарты им недоступного благополучия и связанное со всем этим сенсорное голодание — более чем наглядное воплощение широкого, практически повсеместного распространения стрессов и фобий.

По–иному, и тоже драматично, деформируется на потребительской основе сознание жителей бедных стран. Соблазняющий эффект высоких жизненных стандартов богатых стран, воссоздаваемый в глобализирующемся мире средствами массовой информации, вызывает стремления обездоленных людей имитировать чужое любой ценой, в том числе (и чаще всего), ценой ограничений в потреблении продуктов, поддерживающих здоровье.

Масштабнейшие деформации общественных отношений, а точнее — человеческого бытия, производные от углубления (на почве глобализации) пропасти успешных и неуспешных миров выявились и в виде подрыва традиционных укладов жизни многих народов. В тех случаях, когда такие перемены ведут к массовой нищете и обездоленности, создается почва не только для враждебности к Западу, но и для трагического для человечества противостояния миров. Пример тому — экстремизм, исходящий из стран Ислама.

Наконец, довольно значимым проявлением глобализации становится общемировая культурная экспансия, нивелирующая самобытность культур незападных народов мира. Происходит унификация образов мира, традиционно свойственных незападным народам, что таит в себе опасность понижения уровня культурного разнообразия человечества. Специально эти, как и другие проблемы, будут рассмотрены в третьем томе нашего издания, посвященному состоянию, трансформации и перспективам цивилизаций Востока в условиях современности.

Сноски

1

Цивилизационная структура современного мира. В 3‑х т. — Т. 1. Глобальные трансформации современности. — К., 2005.

2

Цивилизационная структура современного мира. — В 3‑х т. — Т. I. Глобальные трансформации современности. — К., 2005.

3

Stallings В. The New International Context of Development. — Madison, WIS: University of Wisconsin, Working Paper Series on the New International Context of Development, 1993, № 1.

4

Wallerstain I. The Modem World–System. San Diego: Academic Press, 1989. — Vol. 3: The Second Era of Gre Expansion of the Capitalist World–Economy, 1730–1840. — P. 38.

5

Wallerstain I. The Modern World–System. — Vol. 1. Capitalist Agriculture and the Origins of the European World–economy in the XVI century. — N.–Y., 1974. — 410 p.

6

Stallings В. The New International Context of Development. — Madison, WIS: University of Wisconsin, Working Paper Series on the New International Context of Development, № 1, 1993. — P. 21.

7

Павленко Ю. В. История мировой цивилизации. Философский анализ. — К., 2002. — С. 681–683.

8

Подробнее см.: Пахомов Ю. И., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. и др. Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — К., 2002.

9

Подробнее см.: Павленко Ю. В. Історія світової цивілізації: Соціокультурний розвиток людства. — К., 1996; Пахомов Ю. П., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья современной цивилизации. — К., 1998; Пахомов Ю. П., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. и др. Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — К., 2002; Павленко Ю. В. История мировой цивилизации Философский анализ. — К., 2002.

10

Удовик С. Л. Глобализация: Семиотические подходы. — К.-М., 2002.

11

Delong J. В. The Price of Computers Has Fallen More Than Ten Thousand–Fold in a Single Generation. Berkeley, 1999. Ouah D. T. Growth and Wealth Creation in the Weightless Knowledge–Based Economy. Brussels, 07.10.1998. Если же исходить из цены стандартного персонального компьютера в расчете на единицу памяти жесткого диска, то изучаемый показатель в 1983–1995 гг., по некоторым данным, возможно, снижался даже вдвое–втрое быстрее — на 80–90% в год (Иноземцев В. Fin de siecle // Свободная мысль. — XXI, 1999, № 7. — С. 9).

12

Лосский Н. О. Учение о перевоплощении. Интуитивизм. — М., 1992.

13

Бердяев Н. А. О русской философии. В 2‑х ч. — Свердловск, 1991. — Ч. 2. — С. 114, 163; Бердяев Н. А. О назначении человека. — М., 1993. — С. 235; Бердяев Н. А. Царство духа и царство кесаря. — М., 1995. — С. 280.

14

Wiseman, Thomas. The Money Motive. — New York, 1974. — P. 3.

15

Wiseman, Thomas. Op. cit. — P. 5.

16

Артхашастра, или Наука о политике. Перевод с санскрита. — М., 1993. — С. 19.

17

Крист К. История времен римских императоров. В 2‑х т. — Т. 2. — Ростов–на–Дону, 1997. — С. 38.

18

Артхашастра, или Наука о политики... — С. 21.

19

Вебер Макс. Протестантська етика і дух капіталізму. — К., 1994. — С. 24–26.

20

Там же. — С. 167.

21

Цицерон. Философские трактаты. — М., — 1985. — С. 63.

22

Jefferson Thomas. Works. 10 vols. — New York, 1892–1899. — Vol. 1. — P. 315–319.

23

The United States and Latin America in the 1990s. Beyond the Cold War. — Chapel Hill and London. — 1992. — P. 4–5.

24

New York Morning News. — 1845. — October 13.

25

Annexation // United States Magazine and Democratic Review. — 1845, July. — P. 5.

26

Bell D. The End of American Exceptionalism // The Public Interest. — 1975. Fall. — P. 199.

27

Washington G. Farewell Address, 1796. In: A Compilation of the Messages and Papers of the President. — 1896–1899. — Vol. 1. — P. 221–223.

28

Our Obligation of Leadership. Address by Assistant Secretary Braden // Department of State Bulletin. 1946. — Dec. 22. — P. 4.

29

Grand Bargain’ for Gorbachev is Grand Illusion // The Wall Street Journal. — 1991. — 24 May.

30

Цит по: Рыбаков В. «Розовая Европа» в час глобализации // Мировая экономика и международные отношения. — 2001. — № 3. — С. 79.

31

Подробнее см.: Удовик С. Л. Глобализация: семиотические подходы. — М., 2002. — С. 59.

32

Уорнер У. Живые и мертвые. — М., — СПб., 2000.

33

Яковец Ю. Глобализация и взаимодействие цивилизаций. — М., 2001. — С. 172.

34

Элиаде М. Мифы, сновидения, мистерии. — К.-М., 1996. — С. 26.

35

Марков Б. Храм и рынок. Человек в пространстве культуры. — СПб., 1999. — С. 87.

36

Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы. — М., 1999. — С. 76–77.

37

Там же. — С. 77, 83.

38

Нора Я. Глобальный «взрыв памяти» // День. — 2001. — № 11.

39

Kahn Н., Winer A. The year 2000. A framework for spekulation on the next thirty–three years. — London, 1967.

40

США и Европа: перспективы взаимоотношений на рубеже веков. — М., 2000. — С. 170.

41

Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы. — М., 1999.

42

Цит по: Иноземцев В. Расколотая цивилизация. — М., 1999. — С. 55.

43

Лазарев В. Русская иконопись. — М., 1983. — С. 105–107.

44

Цит. по: Почепцов Г. Русская семиотика. — К.-М., 2001. — С. 233.

45

Там же. — С. 233.

46

День. — 2000. — № 236.

47

Жамапдінов А. «Глобально–інформаційний капіталізм» як системне явище або зміна парадигми економічного розвитку // Міжнародна економіка. Вип. 31. — К., 2002. — С. 223.

48

Кастельс М. Информационная эпоха. Экономика, общество и культура. — М., 2000. — С. 222–223.

49

Freeman С. Preface to Part II // Technical Change and Economic Theory. Ed. Dosi G. et al. — London, 1988. — P. 10.

50

Кастельс M. Указ. соч. — С. 223–224.

51

Пахомов Ю. Н., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья современной цивилизации. — К., 1998. — С. 287.

52

Кастельс М. Указ. соч. — С. 207–208.

53

Evans Р. Embedded Autonomy: States and Industrial Transformation — Princton, NJ, 1995.

54

North D. Structure and Change in Economic History. — New York, 1981.

55

Пахомов Ю. H. Крымский С. Б., Павленко Ю. В. и дp. Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — К., 2002.

56

Borrus Л/. G. Competing for Control: America’s Stake in Microelectronics. — Cambridge, MA: Ballinger, 1988; Reish R. The Work of Nations. — New York, 1991.

57

Bar F. Configuring the Telecommunications Infrastructure for the Computer Age: The Economics of Neyworc Control. — Berkeley, CA, 1990.

58

Borrus M. G. Competing for Control: America’s Stake in Microelectronics. — Cambridge, MA: Ballinger, 1988; Gibson D. G., Rogers E. R&D: Collaboration on Trial. The Microelectronics Computer Technology Corporation. — Boston, MA, 1994.

59

Roberts E. B. Entrepreneurs in Hight Technology: MIT and Beyond. — New York, 1991.

60

The Militarization of High Technology. Ed. Tirman J. — Cambridge, MA: Ballinger, 1984; Broad W. Start Warriors. — New York, 1985.

61

Scheer L. La Democratic virtuelle. — Paris, 1994. — P. 98.

62

Кастельс M. Указ. соч. — С. 334–335.

63

La industria de la informacion Situacion actual у perspectivas. Ed. Banegas J. — Madrid, 1993.

64

Кастельс M. Указ. соч. — С. 76.

65

Stewart Т. Intelectual Capital. — Washington, DC., 1997. — P. 20–21.

66

Roos J. Intelectual Capital. Navigating the New Business Landscape. — New York, 1997. — P. 10.

67

Иноземцев В. Л. Расколотая цивилизация. — М., 1998. — С. 238.

68

Schilling A. G. Deflation. — New York, 1999. — Р. 41–42.

69

Кастельс М. Указ. соч. — С. 109.

70

Hall et al. Western Sunrise: The Genesis and Growth of Britain’s Major Hight Technology Corridor. — London, 1988.

71

Technology and the Future of Europe. Eds. Freemen P. et al. — London, 1991.

72

Гузенко I. Ю. Проблема науково–технічної інтеграції в Європейському Союзі в умовах глобалізації економіки. Автореф... канд. екон. наук. — К„ 2001. — 18 с. — С. 10.

73

http://www2.echo.lu/eudocs/en/bangemann.html

74

http://www.ispo.cec.be/infosoc/legreg/RollToc.html

75

http://www.ambafrance.ru/rus/looks/france_today/information.asp

76

«Э-Европа», europa.eu/eeurope

77

Рахитов А. И. Философские проблемы науки. Системный подход. — М., 1977. — С. 5.

78

Мэнсфилд Э. Экономика научно–технического прогресса: Сокр. пер. с англ. — М., 1970. — С. 11.

79

Ширяев Ю. С. Мировое хозяйство: новые технологические и социально–экономические факторы развития. — М., 1984. — С. 232.

80

Колыбанов В. А., Кравец В. П., Гончарук А. И. Научно–техническая интеграци — я в мировом капиталистическом хозяйстве и проблемы отношений Восток — Запад. — К., 1990. — С. 6.

81

Иноземцев В. Технологический прогресс и социальная поляризация в XXI столетии // Полис. — 2000. — № 6. — С. 28–39.

82

Mansell R., Wehn U. Knowledge Societies: Information Technology for Sustainable Development. — Oxford, 1998.

83

Paye J. — C. Policies for Knowlege–based Economy. OECD Observer. — 2003, June/July. — P. 4.

84

Світова економіка: Підручник / А. С. Філіпенко, О. І. Рогач, І. Шнирков та ін. — К., 2000. — С. 183.

85

Глобальні трансформації і стратегії розвитку / Білорус О. Г., Лук’яненко Д. Г. та ін. — К., 1998. — С. 180–182.

86

Дынкин А. А. Новый этап НТР: экономическое содержание и механизм реализации в капиталистическом хозяйстве. — М., 1991. — С. 40.

87

Un Conference on Trade and Development, «Impact of technological change in patterns of international trade» (TD/B(XXXV)SC.I/CPR.2) — 1999. — P. 4.

88

Un Con — ference on Trade...

89

Ясперс К. Смысл и назначение истории. — М., 1994. — С. 121.

90

Оппелендер К. Европейская промышленная политика — необходимость и принципы // Мировая экономика и международные отношения — 1994. — № 5. — С. 126–133.

91

Долгов С. И. Глобализация экономики: новое слово или новое явление? — М., 1999. — С. 70.

92

Tulder R., Junne G. European Multinationalls in Core Technologies. — Geneva, 1991.

93

Світова економіка: Підручник / А. С. Філіпенко, О. І. Рогач, І. Шнирков та ін. — К., 2000. — С. 192.

94

Данилов А. К новой парадигме управления мировыми процессами // Проблемы теории и практики управления. — 2001. — № 1. — С. 40–49.

95

Долгов С. Глобализация экономики: новое слово или новое явление? — М., 1998. — С. 72.

96

Иноземцев В. Цели и стуктура корпорации как основы ее конкурентоспособности // Проблемы теории и практики управления. — 2001. — № 3. — С. 16.

97

Глазьев С. Ю. Теория долгосрочного технико–экономического развития. — М., 1993.

98

Rosamond В. Theories of European integration. — New York, 2000. — P. 18–19.

99

Аристотель. Физика. Книга третья. Том 3 // Сочинения: В 4 т. — М., 1981. — С. 103–122. См. также: Lord С., O'Connor D. K.(ed.) Essays on the foundations of Aristotelian political science. — Berkeley, 1991.

100

Об истории витализма см.: Банников Г. Н. Социальный витализм: проблемы и перспективы. — Хабаровск, 1997.

101

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. — М., 1991. — С. 98.

102

Там же. — С. 101.

103

Там же. — С. 102.

104

Такое понимание Европы стало господствующим в современной политологии. Продолжая заложенную Н. Данилевским традицию, одна из ярких отечественных исследователей евроинтеграции С. Д. Василенко отмечает: «Европа — это не просто географическая дефиниция, это система величайших культурных ценностей и идей. Культура Европы и позитивные тенденции ее развития — это наибольшая интегрирующая сила, способная объединить все страны этого древнего континента (...)». (См.: Василенко С. Д. Україна: геополітичні виміри в загальноєвропейському процесі. — Одеса, 2000. — С. 87.

105

Данилевский Н. Я. Указ. соч. — С. 58.

106

Там же. — С. 479.

107

Подробнее об этом: Піляєв І. С. Ідея Об’єднаної Європи у контексті історичної еволюції процесу інтернаціоналізації // Дослідження світової політики: 36. наук. пр. — Вип. 19. — К., 2002. — С. 39–49.

108

Шпенглер О. Закат Европы. — Минск — Москва, 2000. — С. 164–165.

109

Там же. — С. 47–49.

110

Там же. — С. 166.

111

Там же. — С. 649–650.

112

Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. — М., 1992. — С. 528.

113

Там же. — С. 503.

114

Там же. — С. 504.

115

Dawson С Religion and the Rise of Western Culture. — London, 1950. — P. 229–230.

116

Тойнбі А. Дослідження історії: В 2‑х т. — К., 1995. — Т. 2. — С. 147.

117

Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьбы России. — М„ 1992.

118

Минюшев Ф. И. Евразийская культура и ее роль в новой архитектуре Европы // Общеевропейский процесс и Гуманитарная Европа. Роль университетов. — М., 1995. — С. 207–213.

119

Гумилев Л. Н. От Руси к России. — М., 2002; Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии. Эпохи и цивилизации. — М., 1993; Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. — Л., 1989.

120

Дугин А. Г. Мистерии Евразии. — М., 1996.; Дугин А. Г. Основы геополитики: Геополитическое будущее России. — М., 1997.

121

Панарин А. С. Искушение глобализмом. — М., 2000. — С. 113–114.

122

Там же. — С. 10.

123

Павленко Ю. В. История мировой цивилизации. Философский анализ. — К., 2002. — С. 641–646.

124

Общеевропейский процесс и Гуманитарная Европа. Роль университетов. — М., 1995. — С. 21–30; Соколенко В. Г. Цивилизационный экспансионизм атлантизме // Международная жизнь. — 1999. — № 5. — С. 21–30.

125

Общеевропейский процесс и Гуманитарная Европа... — С. 77.

126

Там же. — С. 78.

127

Huntington S. Р. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. — London, 1998/

128

Huntington S. P. Op. cit. — Р. 55.

129

Ibid.

130

Ibid. — Р. 53.

131

Melko М. The Nature of Civilizations. — Boston, 1969. — P. 133.

132

Huntington S. P. Op. cit. — P. 46.

133

Ibid. — P. 53.

134

Ibid. — P. 54.

135

Huntington S. P. Op. cit. — Р. 50.

136

Ibid. — Р. 51.

137

Ibid. — Р. 52.

138

Ibid. — Р. 53.

139

Ibid.

140

Huntington S. Р. Op. cit.

141

Ibid. — Р. 131.

142

Address by Abdullah Gul, Prime Minister of Turkey on the occasion of the first part of the 2003 Ordinary Session of the Council of Europe Parliamentary Assembly. — Strasbourg: Communication and Research Directorate. — D 2(2003), 27.01.2003. — 4 p. — P. 3.

143

Buchanan P. J. Why rile Russia? // The Washington Post. — April 10, 2001. — P. A19.

144

International abduction of children by one of the parents. Report of the Social, Health and Family Affairs Committee. Rapporteur Mr Michael Hancock. Doc. 9476. — Strasbourg: The Parliamentary Assembly of the Council of Europe. — 3 June 2002. — Item 13 /http://assembly.coe.int/.

145

Huntington S. P. Op. cit. — P. 131.

146

Ibid. — P. 14.

147

Braudel F. On history / translated by S. Matthews. — Chicago, 1980. — P. 24.

148

Ibid. — P. 164.

149

Levy J. Europe, une geographic. — Paris, 1997. — P. 48–49.

150

Грушевський M. На порозі нової України. — К., 1991. — 128 с. — С. 13; Липинський В. Листи до братів–хліборобів: Про ідею і організацію українського монархізму // Політологія: Хрестоматія. — Львів, 1996. — С. 328–477; Лисяк–Рудпицький І. Історичні есе. — К., 1994. — Т 1; Рудницький С. Чому ми хочемо самостійної України? / Упоряд., передмова О. І. Шаблія. — Львів, 1994.

151

Лисяк–Рудницький І. Назв. пр. — С. 2.

152

См.: Пахомов Ю. Н., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья современной цивилизации. — К., 1998; Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — К., 2002; Павленко Ю. В. История мировой цивилизации. Философский анализ. — К., 2002; Шморгун О. О. Історичні закони і закони соцієтальні // Суспільні закони та їх дія. — К.,1995.

153

Якушик В. М. Типології політичних партій // Політичні партії України / О. П. Голобуцький, Т. Г. Криворучко, В. О. Кулик, В. М. Якушик. — К., 1996; Якушик В. М. Політичні партії та партійні системи // Політологія: Підручник. — 2-ге вид., випр. і доп. — К., 2001. — С. 286.

154

Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — С. 610–611.

155

Там же. — С. 218.

156

Там же.

157

Василенко С. Д. Україна: геополітичні виміри в загальноєвропейському процесі. — Одеса, 2000; Кармазіна А/. Україна «між Сходом і Заходом» чи «країна границь» // Віче. — 1998. — № 12. — С. 118–126; Кремень В. Г., Ткаченко В. М. Україна: шлях до себе. — К., 1999; Рудич Ф. Україна в сучасному геополітичному просторі // Трибуна. — 1998. — № 11. — С. 21–23. Ткаченко В. М., Реєнт О. П. Україна на межі цивілізацій (історико–політологічні розвідки). — К., 1995.

158

Roberts J. М. The Penguin history of Europe. — London, 1997. — P. 667.

159

Удачная характеристика этого феномена содержится, по мнению автора, в манифесте евразийцев: «Постепенно отрываясь от абсолютного, религиозного основания своей культуры, (...) Запад все более понимал свое единство, как «светски» или безрелигиозно культурное» (см.: Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьбы России. — М., 1992. — С. 380). Тут целиком справедливо указывается на секулярную, нерелигиозную природу евроинтеграционных процессов в современном их понимании.

160

Конституция сделает Европу федеральной? (по сообщению радиостанции ВВС от 07.02.2003, 12:36). — 17 февраля 2003 года, /podrobnosti.corn.ua/

161

Святых скоро прибавится. — «2000». — 30.08.2002. — С. А 4.

162

Roberts J. М. Op. cit. — Р. 410–414.

163

Павленко Ю. В. История мировой цивилизации. Философский анализ. — С. 649.

164

Там же.

165

One Europe. Statement by Mr Walter Schwimmer, Secretary General to the First part of the 2003 session of the Parliamentary Assembly. — Strasbourg: The Council of Europe. — 28 January 2003. — 10 p. — P. 2.

166

Address by Mr Murtuz Aleskerov. President of the National Assembly of Azerbaijan on the occasion of the Third pan of the 2000 session of the Parliamentary Assembly. — Strasbourg: The Council of Europe. — 26–30 June 2000. — D28(2000).

167

Как отмечалось в Резолюции Парламентской ассамблеи Совета Европы № 800 (1983) от 1 июля 1983 г. «О принципах демократии», современный европейский идеал демократии «глубоко коренится в греко–римской, иудейско–христианской культуре Европы, но не содержит никаких элементов этнического либо культурного превосходства или исключительности, будучи, напротив, по сути универсальным, основывающимся на человеческом достоинстве» (см.: On the principles of democracy. Resolution 800 (1983) adopted by the PACE Standing Committee, acting on behalf of the Assembly, on l July 1983. — 5 p. — P. 2.

168

Об остроте этой проблемы свидетельствует, например, недавно проведенный Институтом социологии НАНУ анализ проблемы национальных отношений, зафиксировавший снижение доли национально толерантных граждан в Украине с 1992 по 2003 гг. более чем в 3,5 раза и соответствующий рост за тот же период доли граждан с изоляционистскими установками на межнациональные отношения с 33% до 48%, а с ксенофобскими — более чем вчетверо. (См.: Вознюк П. Ксенофобия — путь в никуда // Власть и политика. — 2002. — 6–12 сентября — № 36. — С. 12–13).

169

Заметим, что акцентирование на таком «противоречии» более характерно для документов политических партий, нежели академических работ. Вот как, например, формулирует такое противопоставление итоговый документ XIV съезда Европейской народной партии: «Прагматизм, эффективность или какой-то неопределенный «третий путь» не апеллируют к реальным потребностям людей. Европейская же модель основывается на ценностях культуры и истории». (См.: A Union of values — final text agreed at XIV Congress of the European People’s Party. — Berlin. — 31 January 2001. — 33 p. /http://www.eppe.org/). Очевидно, однако, и об этом наглядно свидетельствует более чем полувековой опыт европейской интеграции, что общие духовные ценности не только могут целиком органично сочетаться с принципами здорового прагматизма и эффективности, но и способствовать укреплению последних через усиление внутренней мотивации к сотрудничеству.

170

Обращает внимание в этом плане недавний проект резолюции Парламентской ассамблеи Совета Европы о необходимости возвращения в лоно христианства Собора святой Софии в Стамбуле (Константинополе), внесенный 27 членами ПАСЕ из 17 стран — членов организации. Авторы документа утверждают, что они являются «ныне свидетелями символического возрождения, в духовном измерении, Римской империи» (см.: Restitution of the Saint Sophie Cathedral back to Christianity. Motion for a resolution, presented by Mr Corneliu Vadim Tudor and others. — Doc. 9349. — Parliamentary Assembly of the Council of Europe. — 1 February 2002. — 2 p. — P. 1).

171

Тоді Ф. Нарис історії Європейського Союзу. — К., 2001. — С. 123.

172

Luard Е. (ed.). Basic Texts in International Relations. — Basingstoke, 1992, — P. 400–423.

173

Wallace W. The Transformation of Western Europe. — London, 1989. — P. 11.

174

Тут важно отметить, что хотя первые ростки европейского движения в первой четверти XIX ст. возникли в значительной степени из среды квакеров и других протестантских общин и основывались на пацифистских выводах христианского учения, в идеологию строительства Объединенной Европы, выдвинутой Гаагским конгрессом 1948 г., прямые ссылки на христианство уже не попали. Это видно из итоговых резолюций конгресса, зафиксировавших, вместо этого, признание европейским сообществом «существующего плюрализма в современной психологической и духовной ситуации», (См.: Madariaga S. de. Speech at the meeting of Joint International Committee of Movements for European Unity // Congress of Europe. Verbatim report. The Hague, 7–11 May 1948. — Strasbourg: Council of Europe Publishing, 1999. — 453 p. — P. 353).

175

40 years European Movement: 1948–1988 / Congress of Europe, The Hague, 5–8 May 1988. — Bonn, 1989. — P. 68.

176

Lyons F. S. L. Internationalism in Europe. 1815–1914. — The Netherlands: A. W. Sythoff–Leyden, 1963. — P. 12.

177

Ibid.

178

J Хартли Джанет M. Обустройство Европы // Александр I. Пер. с англ. — Ростов н/Д., 1998. — С. 181–194.

179

Lyons F. S. L. Internationalism in Europe. — P. 14.

180

Ibid.

181

Движение за мир с самого начала носило не только европейский, но и евроатлантический характер, что потом в той или иной мере проявлялось на протяжении всей последующей истории.

182

Cobden R. Political Writings. — London, 1878. — P. 20–21.

183

Lyons F. S. L. Op. cit. — P. 14.

184

Jaskiernia J. Zgromadzenie Parlamentarne Rady Europy. — Warszawa, 2000. — S. 17.

185

Кант И. «К вечному миру» И. Канта. — М., 1989. — 75 с.

186

Archer С. Organizing Europe: the Institutions of Integration. — 2nd ed. — London, 1994 — P. 39–40.

187

Гюго В. Речь при открытии Конгресса 21 августа 1849 года // Речи на Конгрессе мира в Париже (1849) // Собрание сочинений: В 15 т. — Т. 15: Дела и речи. — М., 1956. — С. 209.

188

Jaskiernia J. Op. cit. — S. 18.

189

Ibid.

190

Churchill W. Speech delivered at the University of Zurich. — 19 September 1946. /http://www.coe.int/

191

Сафронов А. В. Глобализация и «устойчивое развитие»: европейский взгляд // Совет Европы и Россия. — 2002. — № 3. — С. 31.

192

Юрченко С. «План Маршалла» у ретроспективі і проблема допомоги при соціально–економічних трансформаціях //Дослідження світової політики. — К., 2003. — Вип. 22. — 2003. — С. 37.

193

Resolution politique // Congres de L’Europe. La Haye–Mai 1948. Resolutions. — Paris, 1948. — P. 5.

194

Ibid. — P. 6.

195

Ibid. — P. 7.

196

Ibid. — P. 5–7.

197

Smithers P. Britain and Europe in the post–war period 11 The conscience of Europe — Strasbourg: Council of Europe Publishing, 1999. — P. 51.

198

Яковенко Н. Л. Велика Британія в сучасній системі міжнародних відносин: заявка на європейське лідерство. — К., 2003. — С. 78.

199

Resolution culturelle... — Р. 13.

200

Resolution economique et sociale... — P. 8–12.

201

Resolution culturelle... — P. 13–14.

202

Resolution politique... — Р. 6.

203

Tcirschys D. Discours d’overture // Jalons pour une Histoire du Conseil de l’Europe. Actes du Colloque de Strasbourg (8–10 juin 1995) / Textes reunis par Marie–Theres Bitsch — Berne, 1997. — P. Xl‑XV. — P. XII.

204

Ibid.

205

Tarschys D. Op. cit. — Р. XIII.

206

Важно подчеркнуть, что выбор Страсбурга как столицы европейского объединения состоялся еще до институционально–государственного закрепления послевоенного раскола Германии, что объективно усиливало историческую и символическую значимость указанного выбора: ведь речь шла в контексте того времени именно об историческом примирении Франции и Германии, а не Франции и ФРГ.

207

Vedovato G. De Gasperi and Europe // La Grande Europe Itineraires politiques par Giuseppe Vedovato. — Strasbourg: Editions du Conseil de Г Europe, 1996. — P. 234.

208

Statute of the Council of Europe // Rules of Procedure of the Assembly and Statute of the Council of Europe. — Strasbourg: Council of Europe, 2002. — P. 238.

209

Ibid.

210

Report of the Preparatory Commission of the Council of Europe. — Paris, 1949. — 124 p. — P. 3–5.

211

The Council of Europe and the Schuman Plan. — Strasbourg: Directorate of Information of the Council of Europe, 1952. — P. 6. 10 августа 1950 г. P. Шуман подробно изложил свой план перед Консультативной ассамблеей Совета Европы (см.: Speech by Monsieur Robert Schuman to the Consultative Assembly 10th August, 1950 / Appendix II // The Council of Europe and the Schuman Plan. — P. 23–25.

212

Підрозділ І. Вугілля, сталь і суверенітет / Розділ перший // Тоді Ф. Нарис історії Європейського Союзу. — К., 2001. — С. 21–24.

213

Дайнен Д. Декларація Шумана: Пер. з англ, уривків з книги «Ever Closer Union» // Євробюлетень. — Квітень 2003. — С. 12–13.

214

Ion L. Europe–la fille prodigue. Memoire de recherche de DEA. — Strasbourg, 1995. — P. 33–35.

215

On a common European policy vis–a–vis the East. — Resolution (55) 35 // Seventeenth Session of the Committee of Ministers. Official report. — 13th December, 1955. — Appendix 1. — Strasbourg: Council of Europe, 1955. — P. 208.

216

Конвенція про захист прав і основних свобод людини (ETS № 5) із поправками, внесеними відповідно до положень Протоколу № 11 // Збірка договорів Ради Європи. Українська версія. — К., 2000. — С. 27–45.

217

The Committee of Ministers. 100 sessions. — Strasbourg: The Council of Europe Publishing, 1997. — P. 13.

218

Statute of the Council of Europe. — P. 240.

219

Європейська культурна конвенція (ETS № 18) // Збірка договорів Ради Європи. Українська версія. — К., 2000. — С. 229–233.

220

Європейська соціальна хартія (ETS № 35) // Збірка договорів Ради Європи. Українська версія. — К., 2000. — С. 65–86.

221

The Committee of Ministers. 100 sessions. — P. 15.

222

Протокол про внесення поправок до Європейської соціальної хартії (ETS № 142) // Збірка договорів Ради Європи. — С. 97–101.

223

Додатковий протокол до Європейської соціальної хартії, який передбачає систему колективного оскарження (ETS № 158)... — С. 103–108.

224

Додатковий протокол до Європейської соціальної хартії (ETS № 128)... — С. 87–96.

225

Європейська соціальна хартія (переглянута) (ETS № 163)... — С. 109–141.

226

Подробнее об институциональной структуре, функциях и механизме деятельности Комитета министров Совета Европы см.: Мармазов В.Є., Піляєв I. С. Рада Європи: політико–правовий механізм інтеграції. — К., 2000. — С. 28–48.

227

Мармазов В. Є., Піляєв /. С. Рада Європи: політико–правовий механізм інтеграції. — К., 2000. — 472 с. — С. 21.

228

Final Communique of the 92nd Session of the Committee of Ministers of the Council of Europe. — Strasbourg. — 14 May 1993. /http://cm.coe.int/sessions/

229

Resolution (69) 51 — On Greece. Adopted by the Committee of Ministers at its 45th Session. — Strasbourg. — 12 December 1969. /http://www.cm.coe.int/

230

Опыту вхождения Испании в Совет Европы в контексте демократических реформ в этой стране в середине 70‑х гг. XX ст. посвящена богатая фактическим материалом и ценными наблюдениями книга бывшего посла Испании в Страсбурге Хосе Луиса Мессии «Словом чести» (см.: Messia J. L. Рог palabra de honor: La entrada de España en el Consejo de Europa el 24 de Noviembre de 1977. — Madrido, 1995.). Как отмечает X. Л. Мессия, отношения Испании с Советом Европы, преимущественно в культурной сфере, поддерживались еще с времен Франко; Испания даже принимала участие в большинстве созданных Советом Европы комитетов экспертов, что является уникальным для государства — нечлена организации (подробнее по этому вопросу см.: Актапу Е. М. Еl proceso de integracion de España en el Consejo de Europa. — Granada, 1989).

231

15 сентября 1977 года Югославия присоединилась к трем конвенциям и протоколу Совета Европы относительно эквивалентности дипломов об образовании и периодов обучения, открытых для государств — нечленов СЕ, а позже, 2 ноября 1987 г., первой из государств Центральной и Восточной Европы присоединилась к Европейской культурной конвенции (см.: Moritz–Schwartz R. Le Conseil de l'Europe et les limites géographiques de l'Europe. Mémoire pour le DEA de Sciences Politiques «La Construction de l'Europe Politique et Culturelle». — Strasbourg: Univesité Robert Schuman, Institut d’Etudes Politiques, 1994. — 100 p. — P. 54.

232

Resolution (84) 21 — On Council of Europe Action in the Political Field. Adopted by the Committee of Ministers at its 75th Session. — Strasbourg. — 21 November 1984. /http://www.cm.coe.int/.

233

Resolution (85) 5 — On co–operation between the Council of Europe and the European Community. Adopted by the Committee of Ministers at its 76th Session. — Strasbourg. — 25 April 1985. /http://www.coe.int/

234

Resolution (85) 6 — On European cultural identity. Adopted by the Committee of Ministers at its 76th Session. — Strasbourg. — 25 April 1985. /http://www.coe.int/

235

Названа по фамилии председателя указанной комиссии христианского демократа Эмилио Коломбо, бывшего премьер–министра Италии и председателя Европейского парламента.

236

Colombo Commission: Report to the Council of Europe. — Strasbourg: Council of Europe Publications Section, 1986. — 39 p. — P. 17–18.

237

Ibid. — P. 12–13.

238

Resolution (89) 40 — On the future role of the Council of Europe in European construetion. Adopted by the Committee of Ministers at its 84th session. — Strasbourg. Council of Europe. — 5 May 1989. /http://cm.coe.int/

239

Huber D. A decade which made History — The Council of Europe 1989–1999. — Strasbourg: Council of Europe Publishing, 1999 – 286 p. — P. 209.

240

Швиммер В. Мечты о Европе. Европа с XIX в. До рубежа третьего тысячелетия — М., 2003. — С. 18.

241

Именно с объединением Германии Европа, на наш взгляд, обрела потенциал не просто межрегионального объединения, а мировой силы, вполне способной конкурировать даже с мировой сверхдержавой по своему экономическому и цивилизационно–культурному потенциалу.

242

Принятие Российской Федерации в Совет Европы рассматривалось руководством организации как «существенный результат «заякоривания» России в европейской семье, что будет способствовать укреплению стабильности и демократии в этой стране (см.: Tarschys D. Discours d’overture // Jalons pour une Histoire du Conseil de l'Europe. Actes du Colloque de Strasbourg (8–10 juin 1995) /Téxtes reunis par Marie–Thérès Bitsch. — Berne, 1997. — P. XIV).

243

Vienna Declaration of the First Summit of Heads of State and Government of the Member States of the Council of Europe. Adopted and signed in Vienna on 9 October 1993. /http://cm.coe.int/.

244

См.: Мармазов В. Є., Піляєв I. С. Назв. пр. — С. 455–463.

245

Rosamond В. Theories of European integration. — New York, 2000. — P. 20.

246

Wight М. The Balance of Power // Diplomatic Investigations. — London, 1966. — P. 132–175.

247

Термин, используемый в далеко не бесспорной концепции российского историка С. Маркедонова, согласно которой Версальская система означала замену «имперского универсализма» партикуляризмом «националистического дискурса» с порожденным последним «культом меньшинств» (см.: Маркедонов С. Права меньшинств и территориальная целостность // Русский журнал. — 2003. — 3 февраля. — 6 с. /www.russ.ru/politics/)

248

Цит. по: Камінський Є. Є., Дашкевич А. В. Політика США щодо України: Витоки. Концептуальні основи. Практична еволюція. — К., 2001. — С. 92.

249

Там же.

250

Heater D. The Idea of European Unity. — Leicester, 1992.

251

Посельський В. Європейський Союз: інституційні основи європейської інтеграції. — К., 2002. — С. 26–28.

252

Например, 8 из 12 основных проектов объединения Европы от IX столетия до эпохи Наполеона, приведенных В. Посельским (см. предыдущую сноску), базировались на абсолютизме и военной силе.

253

Как отмечает Ю. В. Павленко, выдающиеся философы–персоналисты той эпохи, как, например, Н. Бердяев, К. Ясперс, М. Бубер, были совершенно далеки от «идеократических» или «интегрально–националистических» умонастроений, которые в плоскости практической политики фактически прокладывали путь к тоталитаризму (см.: Павленко Ю. В. История мировой цивилизации. Философский анализ. — К., 2002. — С. 642).

254

Coudenhovee–Kalergi R. N. Pan–Europe. — Paris, 1988.

255

Ibid. — P. 95.

256

BriandA. Discours devant la Xe session de 1’Assemblee de la Societe des Nations. — Actes de la Dixieme session ordinaire de PAssemblee, Sixieme seance pleniere, 5 septembre 1929. — Geneve. — P. 51–52.

257

Weigall D., Strik Р. (ed.). The Origins and Development of the European Community. — Leicester, 1992. — P. 11–15.

258

Coudenhove–Calergi R. N. Crusade for Pan–Europe. — New York, 1943. — P. 214–215.

259

Moscovici Р. L‘Europe, une puissance dans la mondialisation. — France, 2001.

260

Madariaga S. de. Speech at the meeting of Joint International Committee of Movements for European Unity // Congress of Europe. Verbatim report. The Hague, 7–11 May 1948. — Strasbourg: Council of Europe Publishing, 1999. — 453 p. — P. 383.

261

Достоевский Ф. М. Возвращение человека. — М., 1989. — С. 315.

262

Панарин А. Православная цивилизация в глобальном мире // Евразийское обозрение. — № 4. — 2001. — С. 4.

263

Кожинов В. В. Из книги «История Руси и русского Слова. Современный взгляд» // Русский мир. — № 4. — 2001. — С. 4.

264

Цит. по: Bruton J. Lost in the crowd. Reform of the European Union to allow enlargement must not dilute solidarity // Financial Times. — 7 September, 1999. — P. 16.

265

Long D., Wilson Р. (eds). Thinkers of the Twenty Years’ Crisis: Inter–war Idealism Reassessed. — Oxford, 1995.

266

Rosamond В. Op. cit. — Р. 21.

267

Федотов Г. П. Судьба империй // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. — М„ 1993. — С. 333.

268

Ружмон Д. Європа у грі. Шанс Європи. Відкритий лист до європейців. — Львів, 1998.

269

Росси Э., Спипелли А. Манифест Вентотене // Европейский альманах. История. Традиции. Культура. — М., 1990.

270

Бусыгина И. Настоящее и будущее «Европы регионов» // Мировая экономика и международные отношения. — 1993. — № 9.

271

Болъшаков А. Г., Имаева Л. А. Федерализм как феномен современного общества // Актуальные проблемы современной науки. Тезисы докладов 2‑й Международной конференции молодых ученых и студентов. — Самара, 2001.

272

Росси Э., Спинелли А. Указ. соч.

273

Там же.

274

Элейзер Д. Дж. Сравнительный федерализм // Политические исследования. — 1995. — № 5.

275

Тейлор Ч. Федерации и нации: секрет добрососедства // Керни Р. Диалоги о Европе — М., 2002.

276

Там же.

277

Росси Э., Спинелли А. Указ. соч.

278

Тейлор Ч. Указ. соч.

279

Тейлор Ч. Указ. соч.

280

Гавел В. Пьесы и политика // Керни Р. Диалоги о Европе. — М., 2002.

281

Mitrany D. A Working Peace System. — London, 1943.

282

Mitrany D. The Functional Theory of Politics. — London, 1975; Mitrany D. The Prospect of Integration: Federal or Functional // A.J. R. Groom, P. Taylor (eds.). Functionalism: Theory and Practice in International Relations. — London, 1975.

283

Толипов Ф. Теория и практика региональной интеграции в Центральной Азии // Центральная Азия и Кавказ. — 2002. — № 2.

284

See: Pentland С. International theory and European integration. — London, 1973.

285

Haas E. The Uniting of Europe: Politikal, Social and Economic Forces 1950–1957. — Stanford, 1958.

286

Schmitter, Philippe C. A Revised Theory of Regional Integration // International Organization Vol. 24, N 4 (Autumn 1970).

287

Сафронова О. Функционализм и неофункционализм: экономические, социальные и политические процессы региональной интеграции // Регион в составе федерации: политика, экономика, право. — Нижний Новгород, 1999.

288

Рикер П. Универсальность и сила различия // Керни Р. Диалоги о Европе. — М., 2002.

289

Jansen М., Vree J. К. de. The Ordeal of Unity. The Politics of European Integration 1945–1985. — Bilthoven, 1985.

290

Nye, Joseph. Peace in Parts: Integration and Conflict in Regional Integration. — Boston, 1971.

291

Александер Дж., Колони П. Неофункционализм сегодня: восстанавливая теоретическую традицию // СоцИс. — 1992. — № 12.

292

Haas Е. В. Op. cit.

293

Ibid. — Р. 291–299; И. С. Крылова использует термин «эффект переливания» (Крылова И. С. Правовые аспекты буржуазных интеграционных теорий и проблема суверенитета // Проблемы буржуазной государственности и политико–правовая идеология. — М., 1990). Встречаются и иные термины, напр., «перебрасывание» (Наумова Я. Я. Проблемы западноевропейской интеграции: История и современность // Введение в теорию международных отношений. — М., 2001).

294

Haas Е. В. Beyound the Nation–State. — Stanford, 1964.

295

Haas Е. В. The uniting of Europe, 2nd ed.

296

See: Mutimer D. Theories of political integration // European integration: theories and approaches / Ed. by H. Michelmann, P. Soldatos. — Lanham, MD, 1994.

297

Pentland C International theory and European integration. — London, 1973. Одна из глав этой книги, посвященная «неофункционализму», так и называется: «Неофункционализм и метод интеграции в рамках ЕС».

298

Цыганков П. А. Международные отношения. — М., 1996.

299

Рикёр П. Универсальность и сила различия // Керни Р. Диалоги о Европе — М., 2002.

300

Haas Е. В., Schmitter Ph. С. Economic and Differential Patterns of Political Integration: Projections about Unity in Latin America // International Organization. — 1964.

301

Schmitter Ph. C. Three Neo–functional Hypotheses about International Integration // International Organization. — 1969.

302

Schmitter Ph. C. A Revised Theory of Regional Integration // International Organization. 1970.

303

Lindberg L. N., Scheingold S. A. Europe’s Would–be Polity. Patterns of Change in the European Community. — Englewood Cliffs. — 1970.

304

См.: Henry Nau «From Integration to Interdependance: Gains, Losses, and Continuing Gaps, International Organization». — Vol. 31, N. 1 (Winter 1979). См. также: Robert Keohane and Joseph Nye «International Integration and Interdependance» // Fred Greenstein and Nelson Polsbj, eds., Handbook of Political Science Vol 8 (Reading: Addison–Wesley, 1975).

305

Deutsch K. Political community at the international level: problems of definition and measurement. — Princeton, New Jersey: Princeton University, 1953.

306

Deutsch К. Nation–Building and National Development: Some Issues for Political Research. Deutsch K., Foltz W. (eds.). — New York, 1963.

307

Пак Сан By. Теория международных отношений и политические процессы на территории бывшего СССР: Автореф.... канд. полит, наук. — СПб., 2002.

308

Deutsch К. Political community at the international level....

309

See: Deutsch K. The growth of Nations: some recurrent patterns of political and social integration // World Politics. — 1953. — Vol. 5, N 2.

310

De Vree J. Political integration: the formation of theory and its problems. — The Hague, 1972.

311

Fukuyama F. The End of History? // The National Interest. — Summer, 1989. — N 16.

312

Зиновьев А. Величайший перелом в истории человечества // Правда. — 1994. — 11 ноября.

313

Смоленский H. И. Теоретический плюрализм и проблемы исторической теории // Новая и новейшая история. — 1996. — № 3.

314

Huntington S. Р. The Clash of Civilizations? — Foreign Affairs, Summer, 1993, vol. 71, N4.

315

Huntington S. P. Soldier and the State. Cambridge, MA: Balknap/Harvard. 1957 та Huntington S. P. The Third Wave. Democratization in the Late Twentieth Century. — University of Oklahoma Press, 1991.

316

Foreign Affairs. September/October 1993, vol. 72, #5 (Ajami F. The Summoning; Bartley R. L. The Case of Optimism; Binyan L. Civilization Grafting; Kirkpatrick JJ. The Modernizing Imperative; Mahbubani K. The Dangers of Decadence; Piel G. The West is Best; Weeks A. L. Do Civilizations Hold?).

317

Huntington S. P. If Not Civilizations, What? Paradigms of the Post–Cold War World Foreign Affairs — November/December 1993, vol. 73, N 6.

318

Huntington S. P. The Clash of Civilisations and the Remarking the World Order. — New York, 1996.

319

Сиджански Д. Федералистское будущее Европы: от Европейского сообщества до Европейского союза. — М., 1998.

320

Страус A. JI. Униполярность: Концентрическая структура нового мирового порядка и позиция России // Полис, 1997, № 2.

321

См.: Бжезинский З. Великая шахматная доска. — М., 1999.

322

Сиджански Д. Указ. соч.

323

Гаджиев К. С. Геополитика. — М., 1997.

324

Цымбурский В. Л. «Европа–Россия»: «Третья осень» системы цивилизаций // Полис. — 1997. — № 2.

325

Шлезингер А. Циклы американской истории. — М., 1992.

326

Сиджански Д. Указ. соч.

327

Сушко О. Сенс суверенності й сучасні інтеграційні альтернативи // Дослідження світової політики: 36. наук, праць. — К., 1998.

328

Cram, Laura. Imagining the Union. A Case of Banal Europeanism? // Whose Europe? Interlocking Dimensions of Integration / H. Wallace (ed.) — London, 2001.

329

Сиджански Д. Указ. соч.

330

Семененко И. С. Глобализация и социокультурная динамика: Личность. Общество. Культура // Политические исследования. — 2003. — № 1. — С. 5–23.

331

Альтерматт У. Этнонационализм в Европе. — М., 2000.

332

Ачкасов В. А., Бабаев С. А. «Мобилизированная этничность». Этническое измерение политической культуры современной России — СПб., 2000.

333

Ср.: Джангужин Р. Современный ислам на территории СНГ // Диалог цивилизаций: исторический опыт и перспективы XXI века. Доклады и выступления. Российско–иранский международный научный симпозиум, 12 февраля 2002 г., г. Москва. — М., 2002.

334

Европейская безопасность: теория и практика // Мировая экономика и международные отношения. — 1998. — № 1.

335

Авксентьева В. А. Этнические конфликты: история и типология // Социологические исследования. — 1996. — № 12.

336

Мингазутдінов I. О., Полтораков О. Ю. Феномен «етнічної мобілізації» та його наслідки для Західної Європи // Вісник Київського університету ім. Тараса Шевченка. Сер.: Міжнародні відносини. — 1998. — № 10.

337

Иванов И. Д. Европа регионов // Мировая экономика и международные отношения. — 1997. — № 9.

338

Иванов И. Д. Указ. соч. — 1997. — № 9.

339

Мингазутдшов 1. О., Полтораков О. Ю. Назв. пр.

340

Перегудов С. Великобритания после выборов 1997 года: обычная смена власти или прорыв в XXI век? // Мировая экономика и международные отношения. — 1998. — № 3.

341

Мингазутдінов I. О., Полтораков О. Ю. Назв. пр.

342

Бусыгина И. М. Северная Ирландия и Чечня: Некоторые параллели // Мировая экономика и международные отношения. — 1996. — № 11.

343

Ср.: Джангужин Р. Современный ислам на территории СНГ // Диалог цивилизаций: Исторический опыт и перспективы XXI века. Доклады и выступления. Российско–иранский международный научный симпозиум, 12 февраля 2002 г., Москва. — М., 2002.

344

Иванов И. Д. Указ. соч.

345

Макеев С. Міграція: наслідок старих, джерело нових конфліктів // Політична думка. — 1996. — № 8.

346

Сушко О. Сенс суверенності і сучасні інтеграційні альтернативи // Дослідження світової політики. — 36. наук. праць. — К., 1998.

347

Митрофанова О. Європейський вибір Франції: історична необхідність чи досягнення мети // Дослідження світової політики. — 36. наук, праць. — Вип. 5. — К., 1999.

348

Бек У. Что такое глобализация? Ошибки глобализма — ответы на глобализацию. — М„ 2001.

349

Соснин В. А. Культура и межгрупповые процессы: этноцентризм, конфликты и тенденции национальной идентификации // Психологический журнал. — 1997. — № 1.

350

Сиджански Д. Указ. соч.

351

См.: Кліменко О. Політична культура і суспільна трансформація: спроба відтворення взаємозв’язку // Дослідження світової політики: 36. наук, праць. — К., 1998. — Вип. 2.

352

См.: Остапчук А. Американська етноамальгама...

353

Рейнольдс Д. «Общий европейский дом» и традиции европейского концерта. Европейский альманах. История. Традиции. Культура. — М., 1991.

354

Сміт Е. Д. Національна ідентичність. — К., 1994.

355

Фуше М. Европейская республика. Исторические и географические контуры: Пер. с фр. В. П Серебренникова и Т. Н. Серебренниковой. — М., 1999.

356

Попович М. В. Європа–Україна — праві і ліві. — К., 1997.

357

Фуше М. Указ. соч.

358

Weidenfeld W. Europa — aber wo leigt es? // Die Identitat Europas: Fragen, Positionen, Perspektiven. — München, 1985.

359

См.: Фадеева T. «Европейская цивилизация» и «европейская идентичность»: современные зарубежные интерпретации // Европейский альманах. История. Традиции. Культура. — М., 1990.

360

Weidenfeld W. Op. cit.

361

Коукер К. Сумерки Запада. — М., 2000.

362

Сушко О. Указ. соч.

363

Кондратюк С. Контури нової європейської політики ФРН // Дослідження світової політики. 36. наук, праць. — Вип. 17. — К., 2001.

364

Балуев Д. Г. Современная мировая политика и проблемы личностной безопасности. — Нижний Новгород, 2002.

365

Шрадер X. Глобализация, цивилизация и мораль // Журнал социологии и социальной антропологии. — СПб., 1998. — Т. 1. — № 2.

366

Эймор, Дэниел. Электронный бизнес: эволюция и/или революция. — М., 2001.

367

Краткую историю вопроса и библиографию можно найти в статье: Kaelble Hartmut. The History of European Consciousness // Societies Made Up of History. — Edsbruk, 1996.

368

Альтерматт У. Этнонационализм в Европе. — М., 2000.

369

Кнабе Г. Европа. Рим. Мир // Пушкин, 1998, 1 (6–7).

370

Браг, Реми. Европа, римский путь. — Долгопрудный, 1995.

371

Segers Rien Т. Europe: A Cognitive or an Emotional Concept? // Spiel 14, 1995, N 1.

372

Хижняк І. А. Реальні та віртуальні виміри громадянського суспільства в контексті постіндустріального і посттоталітарного простору // Дослідження світової політики. 36. наук, праць. — Вип. 20. — К., 2002.

373

Кара–Мурза С. Г. Евроцентризм — эдипов комплекс интеллигенции. — М., 2002; его же. Истмат и проблема восток–запад. — М., 2002.

374

Ачкасов В. А., Бабаев С. А. «Мобилизированная этничность». Этническое измерение политической культуры современной России. — СПб, 2000.

375

Rice, Condoleezza. A Mission to Build On Common Challenges. NSC Advisor Condoleezza Rice on Bush Trip to Europe // Washington Times. — 2001. — June 11.

376

Дарендорф, Ральф. Новое открытие Запада. Европейцы не желают «сражаться» за свои основные ценности // Компаньон. — № 33 (289). — 2002. — 23 августа.

377

Коукер К. Сумерки Запада. — М., 2000.

378

Діалоги на межі століть. Стенограма міждисциплінарних семінарів імені Івана Лися ка-Рудницького. Київ, 1996–2000 рр. — К., 2003.

379

Там же.

380

Марков Б. В. Философская антропология: очерки истории и теории. — СПб., 1997

381

Діалоги на межі століть. Стенограма міждисциплінарних семінарів імені Івана Лисяка–Рудницького, Київ, 1996–2000 рр. — К., 2003.

382

Кара–Мурза С. Г. Истмат и проблема Восток–Запад. — М., 2002.

383

Гончаренко О., Лісіцин Е., Джангужин Р. Громадянський контроль і система національної безпеки України // Дзеркало тижня. — 2002. — № 35.

384

Гончаренко О., Лісіцин Е., Джангужин Р. Назв. пр.

385

Хижняк І. А. Реальні та віртуальні виміри громадянського суспільства в контексті постіндустріального і посттоталітарного простору // Дослідження світової політики. 36. наук, праць. — Вип. 20. — К., 2002.

386

См.: Гудков Л. Д. Метафора и рациональность как проблема социальной эпистемологии. — М., 1994.

387

Шагвари А. Контрасты между западноевропейской интеграцией и возрождением Восточной Европы // Международный журнал «Проблемы теории и практики управления». — 1997. — № 2. (http://www.ptpu.ru/issues/2_97/12_2_97.htm)

388

Наличная европейская ценность // Коммерсантъ. — 2001. — 21 декабря.

389

Руссле К. Вокруг отношений между Россией и Европой // Полис. — 1996. — № 6.

390

Гончаренко О., Лісіцин Е., Джангужин Р. Громадянський контроль і система національної безпеки України // Дзеркало тижня. — 2002. — № 35.

391

См.: Западники и националисты: возможен ли диалог? Материалы дискуссии. — М., 2003.

392

Худолей К. К. Россия и Европейский Союз: некоторые аспекты отношений // 50-летие европейских сообществ и Россия: Прошлое. Настоящее. Будущее. — СПб, 2002.

393

Див. Lowenardt J., Hill R., Light M. A Wider Europe: The View from Minsk and Chisinau // International Affairs (London). — Vol. 776. — N 3. — 2001. — P. 605–620.

394

Turkey 2000. — Istanbul, 2000. — P. 11.

395

Залевски M., Энло С. Вопросы идентичности в международных отношениях // Теория международных отношений на рубеже столетий. — М., 2002.

396

Kokko A. Regional integration and foreign direct investment. A conceptual framework and three cases. — Washington, 1997. — P. 35–55.

397

Wettbewerbs- und sozialpolitische Tendenzen // Euro Brief. Informationen rund um den Binnenmarkt. — 1999. — Vol. 2. — N 3. — S. 12.

398

Wissenschaftlich–technische Revolution und die Krise des Staatsmonopolischen Kapitalismus. — Frankfurt am Main, 1988. — S. 35.

399

Report on European scientific and technological cooperation: towards a new institutional framework // Parlamentary Assembly. — Strasburg, 1987. — P. 6–7.

400

Україна на шляху до європейської інтеграції: Наук. — практ. зб. матеріалів (1998–1999) / Міністерство економіки України, CDG. — К., 1999. — С. 80.

401

The Commission’s proposal for the Framework Programme (1998–2002). — Luxemburg, 17651, 1997. — P. 31.

402

Шелюбская H. Косвенные методы государственного стимулирования инноваций: опыт Западной Европы // Проблемы теории и практики управления. — 2001. — № 1. — С. 65–73.

403

The Green Paper on Innovation. — Luxemburg, 1995.

404

Европейский Союз: факты и комментарии. — Вып. 3(20). — М., 2000. — С. 15–17.

405

Откуда есть пошла Русская земля. — М., 1986. — С. 677.

406

Ортега–и–Гассет X. Избранные труды. — М., 2000. — С. 135.

407

Доклад о мировом развитии 2000/2001 года. Наступление на бедность. — М., 2001. — С. 292.

408

Удовик С. Л. Глобализация: семиотические подходы. — К.-М., 2002. — С. 25–37.

409

Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание. — М., 2000. — С. 37.

410

Сеннет Р. Падение публичного человека. — М., 2003. — С. 424.

411

Хабермас Ю. Вовлечение Другого: Очерки политической теории. — СПб., 2001. — С. 198.

412

Там же. — С. 205.

413

Там же. — С. 198.

414

Пріцак О. Походження Русі. Стародавні скандинавські джерела. — К., 1997. — Т. 1. — С. 31.

415

См.: Особенности современной политико–экономической элиты Украины в контексте глобализации // Социальная экономика. — 2003. — № 1. — Январь–март. — С. 216–227.

416

Україна. — № 7–8/2003. — С. 6–7.

417

Кастельс М. Информационная эпоха. Экономика, общество и культура. — М., 2000. — С. 129 (прим. 133).

418

Цит. по: Вопросы экономики. — 1994. — № 5. — С. 153.

419

Вопросы экономики. — 1994. — № 5. — С. 153.

420

Мировая экономика и международные отношения. — 1994. — № 8. — С. 72.

421

Пахомов Ю. П., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. и др. Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — К., 2002. — С. 413.

422

Там же.

423

Мировая экономика и международные отношения. — 1995. — № 2. — С. 90.

424

Вебер М. Протестантська етика і дух капіталізму. — К., 1994.

425

Вопросы экономики. — 1994, № 2. — С. 44–45.

426

Пахомов Ю. П., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья современной цивилизации. — К., 1998. — С. 282.

427

Реформы глазами американских и российских ученых. — М., 1996. — С. 129.

428

Вопросы экономики. — 1996. — № 10. — С. 35.

429

Кастельс М. Указ соч. — С. 151.

430

Цель — рыночное хозяйство. — М., 1995. — С. 32.

431

Там же. — С. 416–417, 505–506.

432

Вопросы экономики. — 1992. — № 5. — С. 157.

433

Российская газета. — 1996. — 21 ноября.

434

Деньги и кредит. — 1995. — № 4. — С. 31.

435

Пахомов Ю. П., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья современной цивилизации. — С. 278.

436

Дзеркало тижня. — 1996. — 2 листоп.

437

Там же. — 1995. — 30 верес.

438

Пахомов Ю. Н., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья современной цивилизации. — С. 286–287.

439

Пахомов Ю. П., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. и др. Цивилизационные модеми современности и их исторические корни. — С. 421.

440

Reich R. В. The Work of Nations: Preparing Ourselves for 21st Century capitalism — N.–Y., 1991. — P. 54.

441

Мишель Л. Экономический национализм против мировой экономики // Європейська свідомість. — 2001. — № 3. — С. 115.

442

К этому обстоятельству в свое время привлекал внимание У. Черчилль.

443

Барух Д. Конверсия американской военной промышленности.

444

Мишель JI. Указ. соч. — С. 17.

445

См. подробнее: Тимченко Я. Галицкое москофильство // Киевские ведомости. — 2004. — 12 окт. — С. 14. В этой статье показано: следствием «весны народов» для Габсбургов стало то, что взбунтовавшиеся народы — поляки и венгры — получили неограниченную власть над своими победителями.

446

Токвиль А. де. Демократия в Америке. — М., 1994. — С. 44.

447

Лернер М. Развитие цивилизации в Америке. — В 2‑х т. — М., 1992, — Т. 1. — С. 18.

448

Лернер М. Указ. соч. — Т. 1. — С. 66.

449

Арон Р. Этапы развития социологической мысли. — М„ 1993. — С. 227.

450

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 286.

451

Там же. — С. 45.

452

Токе иль Л. де. Указ. соч. — С. 46.

453

Лернер М. Указ. соч. — Т. 1. — С. 22.

454

Там же. — С. 31, 32.

455

Лернер М. Указ. соч. — С. 51.

456

Там же. — С. 53.

457

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 54.

458

Там же. — С. 323, 324.

459

Шлезингер А. М. Циклы американской истории. — М., 1992. — С. 15.

460

Цит. по: Шлезингер А. М. Указ. соч. — М., 1992. — С. 31.

461

Токвиль А. де. Указ. соч. — М., 1994. — С. 56.

462

Там же. — С. 57.

463

Вебер М. Избранные произведения. — М., 1990. — С. 77.

464

Цит по.: Фостер У. Очерк политической истории Америки. — М., 1955. — С. 170.

465

Токвиль А. де. Демократия в Америке. — М., 1994. — С. 103.

466

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 220.

467

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 221.

468

Там же. — С. 223.

469

Там же. — С. 53.

470

Там же. — С. 54.

471

Там же. — С. 225.

472

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 228.

473

Там же. — С. 233.

474

Там же. — С. 139.

475

Там же. — С. 211.

476

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 33.

477

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 194.

478

Там же. — С. 195.

479

Там же. — С. 195.

480

Там же. — С. 199.

481

Токвиль Л. де. Указ. соч. — С. 199.

482

Там же. — С. 204.

483

Там же. — С. 203.

484

Платон. Соч. в 3‑х томах (4‑х книгах). Т. 3. — Ч. 1. — М., 1971. — С. 377.

485

Там же. — С. 389.

486

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 200.

487

Там же. — С. 200.

488

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 195.

489

Там же. — С. 60.

490

Там же. — С. 219.

491

Там же. — С. 229.

492

Там же. — С. 60.

493

Там же. — С. 188.

494

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 208.

495

Там же. — С. 187.

496

Там же. — С. 188.

497

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 192.

498

Там же. — С. 237.

499

Там же. — С. 237.

500

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 272.

501

Там же. — С. 273.

502

Там же. — С. 295.

503

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 316, 317.

504

Там же. — С. 322.

505

Там же. — С. 324.

506

Там же. — С. 328.

507

Лернер М. Указ. соч. — С. 26.

508

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 83.

509

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 229.

510

Там же. — С. 57.

511

Там же. — С. 257.

512

Там же. — С. 261.

513

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 254.

514

Там же. — С. 273.

515

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 274.

516

Лернер М. Указ. соч. — Т. I. — С. 23.

517

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 60.

518

Там же. — С. 180.

519

Там же. — С. 230.

520

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 217.

521

Там же. — С. 217, 218.

522

Там же. — С. 249.

523

Там же. — С. 252.

524

Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 296.

525

Лернер М. Указ. соч. — Т. 2. — С. 414.

526

Хайд Ч. Ч. Международное право: его понимание и применение Соединенными Штатами Америки. — М., 1950. — Т. 1. — С. 440–442.

527

История Латинской Америки: Доколумбова эпоха — 70‑е годы XIX века. — М., 1991. — С. 462, 463.

528

Лернер М. Указ. сом. — Т. 2. — С. 408.

529

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 333.

530

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 334.

531

Лернер М. Указ. соч. — Т. 1. — С. 23.

532

Там же. — С. 51.

533

Там же. — С. 54.

534

Там же. — С. 57.

535

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 338.

536

Лернер М. Указ. соч. — Т. 1. — С. 66.

537

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 341.

538

Лернер М. Указ. соч. — Т. 1. — С. 33, 34.

539

Там же. — С. 34.

540

Лернер М. Указ. соч. — Т. 2. — С. 435.

541

Там же. — Т. 1. — С. 41.

542

Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. — М., 2004. — С. 43.

543

Лернер М. Указ. соч. — Т. 1. — С. 40.

544

Там же. — С. 77, 80.

545

Лернер М. Указ. соч. — С. 81, 85.

546

Там же. — Т. 2. — С. 430.

547

Цит. по.: Шлезингер А. М. Циклы американской истории. — М., 1992. — С. 342.

548

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 344, 345.

549

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 348–350.

550

Лернер М. Указ. соч. — Т. 2. — С. 417.

551

Лернер М. Указ. соч. — С. 432.

552

Там же. — С. 435.

553

Там же. — Т. 1. — С. 66.

554

Лернер М. Указ. соч. — С. 66.

555

Там же. — Т. 2. — С. 435.

556

Шлезингер А. М. Указ. соч. — С. 352.

557

Шлезингер А М. Указ соч. — С. 345, 346.

558

Пахомов Ю. Н., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья современной цивилизации. — К., 1998. — С. 265.

559

Лернер М. Указ. соч. — Т. 2. — С. 456, 457.

560

Хантингтон С. Указ. соч. — С. 44.

561

Расширение западного альянса на Восточную Европу: новая стратегия НАТО. — Ранд Корпорейшн. — 1993. — май.

562

Бжезинский З. Великая шахматная доска. — М., 1999.

563

Бжезинский З. Выбор: мировое господство или глобальное лидерство. — М., 2004. — С. 7, 8; 15, 16.

564

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. — М., 1990. — С. 61–272; Вебер М. Господарська етика світових релігій. Вступ // Вебер М. Соціологія. Загальноісторичні аналізи. Політика. — К., 1998. — С. 397–436.

565

Thurow L. Head to Head: The Coming Economic Battle among Japan, Europe and America. — N.–Y. — 1992. — P. 23.

566

Лернер М. Указ. соч. — Т. 2. — С. 458, 459.

567

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч. — 2‑е изд. — Т. 4. — С. 447.

568

Шумпетер Й. История экономического анализа. — СПб., 2001.

569

См.: Павленко Ю. В. Історія світової цивілізації. — К., 1996. — С. 228.

570

Так, С. Арутюнов утверждает: «есть латиноамериканская культура и достаточно богатая культура, очень своеобразная, но нет Латиноамериканской цивилизации. Потому что нет специфической латиноамериканской религиозной системы, нет какого-то комплекса ценностей, нет ярко выраженной латиноамериканской религиозной идеологии и т. д.» (Семинар «Подтверждают ли события последних лет гипотезу Самуэля Хантингона о конфликте цивилизаций?» www.interethnic.org/CMSinform/JO0998.htm). Несколько отличную позицию занимает В. Г. Хорос: «Вряд ли можно говорить об особой латиноамериканской цивилизации. Здесь не произошло органического синтеза аборигенной и европейской культуры, первая была по существу задавлена второй» («Цивилизационная модель» международных отношений и ее импликации (Научная дискуссия в редакции «Полиса»). — 1955. — № 1. — С. 124).

571

См.: Шемякин Я. Г. Концепции латиноамериканского цивилизационного типа. — Латинская Америка. — 1998. — № 11. — С.81, 82. А современный аргентинский историк Р. Зорракин Беку пишет, например, что Испания, не скупясь и не требуя ничего взамен, подарила Америке «свою тысячелетнюю цивилизацию, исповедовавшуюся религию, кастильский язык, разработанное для Индий право, свой образ жизни, свои товары и свои технологии» (Zorraquin Веси R. Europa у America: Dos continentes у una sola cultura. — Buenos Aires, 1992. — P. 39).

572

См. Бжезинский З. Великая шахматная доска. — М., 1999.

573

См.: Концепции историко–культурной самобытности Латинской Америки. — М., 1978.

574

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. — М., 2003. — С. 56, 57.

575

Известный исследователь этой цивилизации Я. Г. Шемякин обращает внимание на «незавершенность», «неполноту», «ущербность» культурного синтеза в Латинской Америке (Шемякин Я. Г. Европа и Латинская Америка. Взаимодействие цивилизаций в контексте всемирной истории. — М., 2001. — С. 347). А. А. Слинько определяет данную цивилизацию как формирующуюся, вступающую в «период цветущей сложности» {Слинько А. А. Формирующаяся цивилизация? // Латинская Америка. — 1994. — № 2. — С. 17).

576

Современная западная философия: Словарь. — М., 1991. — С. 176.

577

В этой связи Т. В. Гончарова отмечает: «Практически всеми современными учеными отвергнута наивная идея о том, что создателями великих американских цивилизаций были потомки тех самых охотников, которые 12, 20 или 30 тыс. лет назад перешли через полярную степь Берингии, однако... колыбель американских цивилизаций все еще не найдена» (Гончарова Т. В. Мифологические сюжеты «Пополь–Вух» в контексте предыстории. — Латинская Америка. — 2003. — № 3. — С. 90).

578

Галич М. История доколумбовых цивилизаций. — М., 1990. — С. 372.

579

Баглай В. Е. Ацтеки: история, экономика, социально–политический строй (Доколумбовый период). — М., 1998. — С. 327.

580

Диего де Ланда. Сообщение о делах в Юкатане // Дорогами тысячелетий: Сборник исторических очерков и статей. — М., 1987. — С. 70.

581

Галич М. Указ. соч. — С. 358–361.

582

Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. — М., 1999. — С. 337, 338.

583

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 10. — С. 432.

584

Тиллих П. Мужество быть // Социально–политическое измерение христианства: Избранные теологические тексты XX в. — М., 1994. — С. 105, 106.

585

Zea L. Latinoamérica у el mundo. — Caracas, 1960. — P. 162.

586

Кофман А. Ф. Чудо конкисты // Латинская Америка. — 2004. — № 2. — С. 83.

587

Там же. — С. 48–61; № 5. — С. 70–85.

588

Культура Латинской Америки. Энциклопедия. — М., 2000. — С. 51.

589

Zea L. Op. cit. — Р. 162.

590

Ribeiro D. Configuraciones histórico–culturales americanas. — Buenos Aires, 1976. — P. 76.

591

LangnasI. L., Massa G. Historia de la civilization latinoamericana. — New York, 1965. — P. 133.

592

С XVI в. существовали 2 вице–королевства: Новая Испания в Центральной и Северной Америке и Перу — в Южной. В XVIII в. из последнего были выделены вице–королевства Новая Гранада и Рио–де–ла-Плата. В состав вице–королевств в конце XVIII в. входили 4 генерал–капитанства: Гватемала, Куба, Венесуэла и Чили. В Бразилии, разделенной на 15 капитанств, вся власть находилась в руках генерал–губернатора и Сенатской палаты (из нескольких человек), а с 1762 г. — вице–короля.

593

См.: Руджиеро Р. Институциональное наследие американских колоний // Международный журнал социальных наук. — 1993. — № 1. — С. 138–140.

594

В Бразилии оно сохранялось гораздо дольше

595

Геблер К. История человечества: Америка после открытия Колумба. — СПб., 2003. — С. 108.

596

В частности, в 1778 г. были открыты для «свободной торговли» 13 портов в Испании и 24 — в Америке. За 10 лет объемы торговли выросли в 8 раз, значительно пополнив казну, так как с торговых сделок взимались налоги в 25–40% от стоимости товаров (Ильина Н. Г. Колумбия: от колонии к независимости. 1781–1819 гг. — М., 1976. — С. 82).

597

Ward В. Proyecto económico, en que se proponen varias providencias, dirigidas a promover los intereses de España, con los medios у fondos necesarios para su planificación. — Madrid, 1782. — P. 235, 257–305.

598

Lievano Aguirre I. España у las luchas sociales del Nuevo Mundo. — Madrid, 1972. — P. 218.

599

Ibid. — P. 220–222; Delgado A. La colonia. Temas de historia de Colombia. — Bogotá, 1976. — P. 177.

600

Delgado A. Op. cit. — P. 178, 215.

601

Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. — СПб., 2001. — С. 36.

602

250 веков доколумбовой Америки. — М., 1997. — С. 314.

603

Ильина Н. Г. Указ. соч. — С. 82.

604

В относительно замкнутых общинах индейцев Андского нагорья они сохраняются и по сей день.

605

Langnas I. L., Massa G. Op. cit. — P. 133.

606

См.: Шемякин Я. Г. Межцивилизационное взаимодействие и процесс культурогенеза в Латинской Америке // Iberica Americans. Механизмы культурообразования в Латинской Америке. — М., 1994. — С. 21–23.

607

América Latina: integración рог la cultura. — Buenos Aires, 1977. — P. 99–100.

608

См.: Земской В. Б. Категории гармонии и дисгармонии в латиноамериканском культурном процессе // Латинская Америка. — 1993. — № 3. — С. 76.

609

América Latina... — Р. 40, 101.

610

См.: Gomes Hoyos R. La Revolutión granadina de 1810 Ideario de una generatin у de una época. 1781–1821. — Bogotá, 1962. — P. 237–239.

611

См.: Колесов М. С. Философия и культура Латинской Америки. — Симферополь, 1991.

612

Бразилия без какой-либо вооруженной борьбы в 1822 г. провозгласила себя независимым от Португалии государством во главе с конституционным императором Педру I — принцем из лиссабонского Браганского королевского дома

613

К их числу в 1844 г. присоединилась Доминиканская Республика (отделилась от франкоязычного Гаити, ставшего независимым в 1804 г.), в 1902 — завоевавшая независимость Куба, в 1903 — отделившаяся от Колумбии Панама.

614

Bagatela, № 5 // Nariño у Alvarez A. La Bagatela (1811–1812). — Bogotá, 1966.

615

Цит. по: Айзепстадт С. Н. Культура, религия и развитие в Североамериканской и Латиноамериканской цивилизациях // Международный журнал социальных наук. — 1993. — № 1. — С. 185.

616

Zea L. Op. cit. — Р. 20.

617

América Latina en sus ideas. — México, 1986. — P. 245

618

См.: América Latina III: De la independencia a la segunda guerra mondial‑México, 1986. — P. 67.

619

Ibid. — P. 64.

620

См.: América Latina III... — Р. 123–132.

621

Жирнов О. А., Шереметьев И. К. Латинская Америка: Затянувшееся ожидание экономического чуда. — М., 2003. — С. 8.

622

См.: América Latina III... — Р. 128, 134, 135.

623

History of Latin American civilization. — Vol. 2. — Boston, 1969. — P. IX.

624

Суть явления — та же, а название происходит от слова «коронел» (буквально — «полковник»).

625

См.: Zea L. América Latina: largo viaje hacia si misma. — Caracas, 1983. — P. 10, 11.

626

Многие сторонники либерализма восхваляли политическую систему США, но после того, как в середине XIX в США захватили половину территории Мексики, число «поклонников» политической культуры этой страны заметно поубавилось.

627

См.: América Latina III... — Р. 112, 113.

628

Ibid. — Р. 105–108.

629

Жирнов О. А., Шереметьев И. К. Указ. соч. — С. 8, 9.

630

См.: Жирнов О. А., Шереметьев И. К. Указ. соч. — С. 22–29.

631

Эти частично модернизированные общества Ш. Эйзенштадт называет неопатримониадьными. К их числу он относит большинство стран Латинской Америки. См.: Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. — С. 325, 327.

632

См.: Чавахай М. Обычное право гватемальских майя. — Латинская Америка. — 2001. — № 10. — С. 54–65; Кондрашова J1. И. Социологическое обследование мексиканской деревни. — Там же, — 1997, — № 4, — С. 123–128; Гончарова Т. В., Стеценко А. К., Шемякин Я. Г. Универсальные ценности и цивилизационная специфика Латинской Америки. Книга II. — М., 1995. — С. 8–18.

633

Цит. по: América Latina: integratión рог la cultura. — P. 37, 38.

634

См.: Сеа JI. Философия американской истории. — М., 1984. — С 296–328.

635

Глинкин А. Н. Соглашение по АЛКА: за год до финиша // Латинская Америка. — 2004. — № 1. — С. 11.

636

См.: Маиданник К. Латиноамериканская цивилизация в глобализирующемся мире // Мировая экономика и международные отношения. — 2003. — № 5. — С. 94.

637

См.: Константинова Н. С. Культурная идентичность Латинской Америки в начале XXI в. (к теоретической постановке вопроса) // Перспективы развития Латинской Америки в глобализирующемся мире (первая четверть XXI века). — М., 2003. — С. 152.

638

Давыдов В. М. О задачах долгосрочного прогнозирования применительно к латиноамериканскому региону // Перспективы развития... — С. 36.

639

Кастельс М. Информационная эпоха. Экономика, общество и культура. — М., 2000. — С. 125.

640

Кастельс М. Указ соч. — С. 125, 126.

641

Siddell S. The IMF and Third World Political Instability. — London, Macmillan, 1987; Pulling Together: The IMF in a Mullipolar World. — New Brunswick, 1989; Stallings B. International influence on economic policy: debt, stabilization and structural reform // The Politics of Adjustment. — Princeton, 1992. — P. 41–88.

642

Katz J. Technologi Generation in Latin American Manufacturing Industies. — London, 1987; Fajnzylber F. Unavoidable Industrial Restructurings Latin America. — Durham, 1990; Strategic Options for Latin America in the 1990s. — Paris, 1992; The New Paradigm of Systemic Competitiveness: Tovard Morelntegranted Polities in Latin America. — Paris, 1994; Кастельс M. Указ. соч.

643

Frischtak C. Structural change and trade in Brasil and in the newly industrializing Latin American economies // The Newli Industrializing. — New York, 1989; Sainz P., Calcagno A. In search of another form of development // CEPAL Rewiev. — 1992/48 (December). — P. 7–38.

644

Кастельс M. Указ. соч. — С. 131.

645

Coca, cjcjainay narcotrafico. Laberinto en los Andes. — Lima, 1989; Handinghaus N. H. Droga у crecimiento economico: el narcotrafico en las cuentas nacionales // Nueva Sociedad (Bogota). — 1989, № 102; Arrieta C. G. et al. Narcotrafico en Colombia. Limensiones politicas, economicas, juridicas e internacionales. — Bogota, 1991.

646

Fontaine A. Los economistas е el Presidents Pinochet. — Santiago de Chile, 1988; Foxley A. Los objelivos economicos у sociales en la transicion a la democracia. — Santiago de Chile, 1995.

647

Кастельс М. Указ. соч. — С. 131, 137.

648

Guerrieri Р. International competitiveness, trade integration and technological interdepence // The New Paradigm of Systemic Competitiveness: Tovard Morelntegranted Polities in Latin America. — Paris, 1994. — P. 198.

649

Guerrieri Р. Op. cit. — Р. 171–206.

650

Кастельс М. Указ. соч. — С. 140, 141.

651

Кастельс М. Указ. соч. — С. 137.

652

Пахомов Ю. Н., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. и др. Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — К., 2002. — С. 436, 437.

653

Там же. — С. 408.

654

Латинская Америка. — 1996, № 11.

655

Lowenthal A. Partners in Conflict. The United States and Latin America. — Baltimore, 1987; Latin America in New World. — Boulder, 1994; Unsted States Policy in Latin America. A Decade of Crisis and Challenge. — Lincoln and London, 1995; Smith P. Talons on the Eagle: Dynamics of US‑Latin American Relations. — New York, 1996.

656

Сушко О. В. Політичний контекст Північноамериканської угоди про вільну торгівлю (НАФТА). Регіональні відносини у Західній півкулі: Автореф. ... канд. політ, наук. — К., 1998. — С. 12.

657

Мамонтов С. П. Единство в многообразии или многообразие в единстве? // Культура Латинской Америки. Проблема национального и общерегионального. — М., 1990. — С. 7.

658

Calvert Р. The international politics of Latin America. — Manchester — New York, 1994. — P. 16.

659

Мамонтов С. П. Указ. соч. — M., 1990. — С. 5, 6.

660

Мамонтов С. П. Указ. соч. — С. 7.

661

Национальные процессы в Центральной Америке и Мексике. — М., 1974. — С. 3.

662

Кинжалов Р. В. Орел, кецаль и крест. Очерки по культуре Месоамерики. — СПб., 1991. — С. 174.

663

Национальные процессы... — С. 4.

664

América Latina a principios del Siglo XXI: integración, identidad у globalización. Actitudes у expectativas de las élites latinoamericanas / Programa de Naciones Unidas para el Desarrollo (PNUD). — Banco Interamericano de Desarrollo. Departamento de Integración у Programas Regionales Instituto para la Inegración de América Latina у el Caribe (BID‑1NTAL). — Buenos Aires, 2001. — 64 p.

665

Calvert P. Op. cit. — P. 29.

666

Строганов А. И. Новейшая история стран Латинской Америки. — М., 1995. — С. 7.

667

Галич М. Указ. соч. — С. 31.

668

Цит. по: Гончарова Т. В. Индеанизм: идеология и политика. (Боливия, Перу, Эквадор. 50–60‑е годы XX века). — М., 1979. — С. 55.

669

Цит. по: Гончарова Т. В. Указ. соч. — С. 66.

670

Уэйд П. Негры, индейцы и национальная самобытность в Колумбии // Латинская Америка. — 1996. — № 3. — С. 87.

671

Calvert Р. Op. cit. — Р. 29.

672

Мамонтов С. П. Указ. соч. — С. 7.

673

Там же. — С. 9.

674

Казьмина О. Э., Пучков П. И. Основы этнодемографии. — М., 1994. — С. 208, 209.

675

Федосов Д. Г. Католическая церковь и «духовная конкиста» // Латинская Америка. — 1996. — № 1. — С. 66.

676

Мамонтов С. П. Указ. соч. — С. 5.

677

Григулевич И. Р. Церковь и олигархия в Латинской Америке. 1810–1950. — М., 1981. — С. 5.

678

Глушко И. Ф. Националистические тенденции в латиноамериканском протестантизме // Национализм в Латинской Америке: политические и идеологические течения. — М., 1976. — С. 170, 171.

679

Гончарова Т. В. Указ. соч. — С. 53.

680

Гончарова Т. В. Указ. соч. — С. 81.

681

Там же. — С. 6.

682

Там же. С. 65.

683

Павленко Ю. В. История мировой цивилизации. Философский анализ. — К., 2002. —

С. 424–431.

684

Леонтьев К. Н. Византинизм и славянство // Леонтьев К. Н. Избранное. — М., 1993. — С. 19–118.

685

Мир России — Евразия. Антология. — М., 1995; Русский узел евразийства. — М., 1997; Трубецкой Н. С. История. Культура. ЯзыК.-М., 1995; Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М., 1997; Вернадский Г. В. Древняя Русь. — М.–Тверь, 1996; Он же. Киевская Русь. — М.–Тверь, 1996; Он же. Монголы и Русь. — М.–Тверь, 1997.

686

Гумилев Л. Я. Древняя Русь и Великая Степь. — М., 1993; Он же. Ритмы Евразии. Эпохи и цивилизации. — М., 1993.

687

Чаадаев П. Я. Философические письма // Чаадаев П. Я. Поли. собр. соч. и избр. письма. — В 2‑х т. — М., 1990. — Т. 1. — С. 320–440.

688

Мир России — Евразия. Антология. — М., 1995; Русский узел евразийства. — М., 1997.

689

См., напр.: Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. — М„ 1997.

690

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций? // Полис. — 1994. — № 3. — С. 30–49.

691

Бжезинский З. Великая шахматная доска. — М., 1999.

692

Павленко Ю. В. Раннеклассовые общества: генезис и пути развития. — К., 1989; Biн же. Передісторія давніх русів у світовому контексті. — К., 1994; Он же. Праславяне и арии Древнейшая история индоевропейских племен. — К., 2000; Він же. Дохристиянські вірування давнього населення України. — К., 2000.

693

Рыбаков Б. А. Новая концепция предыстории Киевской Руси // История СССР. — 1981 — № 1–2; Он же. Киевская Русь и русские княжества XII‑XIII вв. — М., 1982; Павленко Ю. В. Раннеклассовые общества: генезис и пути развития. — К., 1989; Він же. Передісторія давніх русів у світовому контексті. — К., 1995.

694

Брайчевський М. Ю. Утвердження християнства на Русі. — К., 1988.

695

Павленко Ю. В. Етнічний розвиток Київської Русі // Генеза. — 1–2 (6–7). — 1998. — С. 94–115.

696

Толочко Л. П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. — К., 1992.

697

Медведев И. П. Византийский гуманизм XIV–XV вв. — Л., 1976.

698

Киприан (Керн), архимандрит. Антропология св. Григория Паламы. — М., 1996; Аоружий С. С. Проблема личности в православии: мистика исихазма и метафизика всеединства // Хоружий С. С. После перерыва. Пути русской философии. — СПб., 1994. — С. 263, 175; Он же. Исихазм и история // Там же. — С. 417–446.

699

Леонтьев К. Н. Указ. соч. — С. 19.

700

Павленко Ю. В. Україна у світовому цивілізаційному процесі // Вісник НАН України. — 2002 — № 3. — С. 22. Пор.: Удовик С. Л. Глобализация: Семиотические подходы. — К.-М., 2002.

701

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. — М., 1993. — С. 683, 684.

702

Трубецкой Н. С. История. Культура. ЯзыК.-М., 1995. — С. 367.

703

Огієнко І. Українська культура. — К., 1991. — С. 59–109.

704

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. — М., 1991.

705

Чешко С. В. Распад Советского Союза. Этнополитический анализ. — М., 1996. — С. 137.

706

См.: Обновление: межнациональные отношения и перестройка. Материалы научно–практической конференции. — М., 1989.

707

Судьбы России. О них говорит корреспонденту «Правды» советолог Элен Каррен Д’Анкос // Правда. — 1992. — 4 декабря; Барсенков А. С., Вдовин А. И., Корецкий В. А. Русский вопрос в национальной политике. XX в. — М., 1993; Барсенков А. С., Вдовин А. И. Русские интересы в межнациональных отношениях // Этнополис. — 1993 — № 1; Козлов В. И. Русский вопрос. История трагедии великого народа. — М., 1995 и др.

708

Барсенков А. С., Вдовин А. И., Корецкий В. А. Указ. соч. — С. 26.

709

Чешко С. В. Указ. соч. — С. 141.

710

В этом отношении весьма характерна критическая оценка И. А. Шумпетером наличия у капитализма преимуществ сравнительно с социализмом. См.: Schumpeter J. А. Socialism, Capitalism and Democraci. — London, 1942.

711

Среди многочисленных исследований наиболее фундаментальными являются: Мизес Л. Социализм. — М., 1994; Хаиек Ф. Дорога к рабству. — М., 1993; Eucken W. Die Grundlagen der Nationaloekonomie. — Berlin, 1959.

712

Известия. — 2005. — 16 мая.

713

О ходе реализации решений XXVII съезда КПСС и задачах по углублению перестройки // Коммунист, 1988. — № 10. — С. 12.

714

Среди наиболее весомых разработок проблемы подобных «гибридных» методов хозяйствования необходимо отметить работы венгерского экономиста Я. Корнай, критичность оценок которого относительно невозможности встроить рыночные элементы в социалистическую экономику были результатом непосредственного анализа подобного эксперимента в Венгрии. См.: Корнай Я. Дефицит. — М., 1980; Он же. The Socialist System. The Political Economy of Communism. — Oxford, 1992.

715

В силу специфического комплекса неблагоприятного воздействия внешних (вариант вхождения в состав Румынии), сепаратистских (раскол страны с фактическим отделением Приднестровья) и внутриполитических (неустойчивость позиций основных политических сил) условий экономические реформы в Республике Молдова не приобрели черт достаточно четко выраженной модели, что не позволяет осуществить их детальный анализ.

716

План дій Україна — Європейський Союз // Міністерство економіки та з питань європейської інтеграції України. Урядовий портал. — 2005. — 16 березня. — С. 6–17.

717

Смирнов С. Азербайджан: эстафета власти // Центральная Азия и Кавказ. — 2004. — № 1. — С. 29.

718

Джангужин Р. Н. Казахстан постсоветский. — К., 2002. — С. 298–307.

719

Этим термином Я. Корнай в своей книге определяет такую специфическую черту социализма, как превращение компартии во всеобщий компонент государственности и в целом общественно–экономической жизни.

720

Политическая экономия. Учебник (рук. авт. коллектива В. Медведев). — М., 1989. — С. 347.

721

Р. Фридман и А. Рапачинский в одном из наиболее обстоятельных исследований этих процессов («Приватизація у Східній Європі: чи всі можливості держави вичерпано?». — К., 1995. — С. 227) пишут: «Среди всех приватизационных программ Восточной Европы российская программа массовой приватизации выявилась наиболее рассудливой в том смысле, что она учла политические аспекты приватизации», связывая свой вывод с якобы большими правами инсайдеров — работников предприятий в РФ сравнительно с моделями приватизации в Центральной Европе. С этой оценкой нельзя согласиться — как оказалось, эти «равные права» (по А. Чубайсу) были лишь имитацией для утверждения собственности менеджеров.

722

На эту дополнительную сложность рыночных реформ в РФ и других странах СНГ указывают многие зарубежные эксперты. См., в частности, оценку Федерального института восточных и интернациональных исследований ФРГ «Russland in Europa». — Boelau–Verlag. — Koeln. — 2000. — S. 143.

723

Джангужин Р. Н. Указ. соч. — С. 184–195.

724

Хуррамов А. Структурные преобразования и отношения собственности в аграрном секторе Узбекистана // Мировая экономика и международные отношения. — 2000. — № 11. — С. 111, 112.

725

Пахомов Ю. Н., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья современной цивилизации. — К., 1998. — С. 238.

726

Там же; Пахомов Ю. Н., Крымский С. Б., Павленко и др. Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — К.; 2002. Глобалізаційні трансформації і стратегії розвитку, 1998; Глобалізація і безпека розвитку. К.; 2001 и др.

727

Курьеров В. Г. Экономика России: общие тенденции // ЭКО. — 1994. — № 5. — С. 2–7; Он же. Внешнеэкономические связи // Там же. — 1995. — № 3. — С. 77–98; Он же. Внешнеэкономические связи // Там же. — № 9. — С. 51–75.

728

Кулешов В. И. Переходная экономика: пройденные этапы, наметившиеся тенденции Там же. — 1994. — N9 12. — С. 54–63.

729

Крюков В. Полные канистры и пустые карманы // Там же. — № I. — С. 53–62.

730

Кастельс М. Информационная эпоха. Экономика, общество и культура. — М„ 2000. — С 147.

731

Денисова Л. И. Фондовый рынок и иностранные инвестиции // ЭКО. — 1995. — № 4. — С. 65–73.

732

Кастельс М. Указ. соч. — С. 149, 150

733

Курьеров В. Г. Указ. соч. — С. 7.

734

Румер Б. Экономика центрально–азиатских государств: реалии, проблемы, перспективы // www.caapr.kz/show.php.pf140802–01.htm.

735

Джангужин Р. Н. Указ. соч. — С. 5.

736

Джангужин Р. Н. Указ. соч. — С. 56.

737

Джангужин Р. Н. Указ. соч. — С. 69.

738

Там же. — С. 68.

739

Там же. — С. 467.

740

Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы. — М., 1999.

741

Єременко В. Г. Основи соціальної економіки. — К., 1997. — С. 10, 11.

742

Пахомов Ю. Н., Крымский С. Б., Павленко Ю. В. Пути и перепутья... — С. 278.

743

Мировая экономика и международные отношения. — 1996. — № 4. — С. 72.

744

Трансформация. — 1995. — № 6. — С. 8.

745

Мировая экономика и международные отношения. — 1995. — № 6. — С. 25.

746

Зеркало недели. — 1995. — 30 сент.

747

Мировая экономика и международные отношения. — 1995. — № 2. — С. 90.

748

Вебер М. Протестантська етика і дух капіталізму. — К., 1994.

749

См.: Карась А. Ф. Філософія громадянського суспільства в класичних теоріях і неокласичних інтерпретаціях. — Львів, 2003. — С. 109.

750

Финансы Украины. — 1996. — 3 дек.; Киевские ведомости. — 1997. — 20 марта.

751

New York Times. — 1994. — 15 aug.

752

Реформы глазами американских и российских ученых. — М., 1996. — С. 129.

753

Economist. — 1994. — 7–13 may. — Р. 4.

754

Вопросы экономики. — 1996. — № 10. — С. 35.

755

День. — 1999. — 24 февр.

756

Общественные науки и современность. — 1996. — № 2. — С. 33.

757

Мировая экономика и международные отношения. — 1998. — № 7. — С. 43.

758

Трансформация. — 1995. — № 4. — С. 7.

759

Проблемы прогнозирования. — 1996. — № 5. — С. 126, 127.

760

Вопросы экономики. — 1998. — № 8. — С. 155.

761

Економіст. — 1998. — № 5. — С. 75.

762

Вопросы экономики. — 1998. — № 8. — С. 62.

763

Scott J. W. History in crisis? The others’ side of the story //American Historical Review — 1989. — Vol. 94. — N 3. — P. 681; Ankersmit F. R. Reply to professor Zagorin // History and theory. — 1990. — Vol. 29. — N 3. — P. 277.

764

Heller A., Feher F. The postmodern political condition. — Oxford, 1988; Rosenau P. M. Post–modernism and the social sciences. — Princeton, 1992.

765

Walker R. В. J. One world, many worlds. — Boulder, 1988. — P. 23–25.

766

Heller A., Feher F. Op. cit. — P. 12, 13; 95, 96.

767

Scott J. W. Op. cit. — P. 683.

768

Zagorin P. Historiography and postmodernism: reconsiderations // History and theory. — 1990. — Vol. 29. — N 3. — P. 264, 265.

769

Heller A., Feher F. Op. cit. — P. 5, 7–10.

770

Rosenau P. M. Op. cit. — P. 138–166.

771

Шнирельман В. А. Националистический миф: основные характеристики // Славяноведение. — 1995. — № 6.

772

Плиев Р. Впервые «Олимп» и «Кентавр» прозвучали па Кавказе // Сердало. — 1995. — 12 септ.

773

Винокурова У. А. Сказ о народе Саха. — Якутск, 1994. — С. 22.

774

Алиев И. Г. Изучение проблем древней истории, филологии и археологии в Азербайджане в 1977–1987 годы // Вестник древней истории. — 1988. — № 1. — С. 59.

775

См., напр.: Shavit Y. The New Hebrew Nation. A study in Israel heresy and fantasy. — London, 1987. — P. 37.

776

Шнирельман В. А. Указ. соч.

777

См.: Shmrelman V. A., Komarova G. A. Majority as a minority: the Russian ethno–nationalism and its ideology in the 1970s—1990s // Rethinkong nationalism and ethnicity: the struggle for meaning and order in Europe. — Oxford, 1997.

778

Цярьохін С. Перунова цяпельца. Эсэ, ці некалькі загадак з гісторьіі нашаго народа. — Минск, 1993.

779

Шнирелъман В. А. Неоязычество и национализм. Восточноевропейский ареал. — М., 1998.

780

Ведомысл. Пепел отцов стучит в моем сердце // Русское дело. — 1995. — № 5. — С. 3.

781

Ладомир. Арийская традиция // Наследие предков. — 1995. — № 1.

782

Баркашов А. Узнающий прошлое — видит будущее // Русский порядок. — 1993. — № 2; Он же. Разоблаченная доктрина // Там же. — № 8.

783

Баков А., Дубичев В. Цивилизации Средиземья: Новейший учебник истории. — Екатеринбург, 1995.

784

Подробно см.: Исхаков Д. «Промывка татарских мозгов» // Идель. — 1996. — № 11–12; Shnirelman V. A. Who gets the past? Competition for ancestors among non-Russian intellectuals in Russia. — Washington–London, 1996.

785

Шнирельман В. А. Борьба за аланское наследство (этнополитическая подоплека современных этногенетических мифов) // Восток. — 1996. — № 5.

786

Аджи М. Полынь половецкого поля. — М., 1994.

787

Патрушев В. С. Финно–угры в России. — Йошкар–Ола, 1992.

788

Історія русів. — К., 1991.

789

Гирич І. Чи суперечить національний міф історичній правді? // Українська історична дидактика. — К., 2000. — С. 50.

790

Яковенко Н. Між правдою і славою // Сучасність. — 1995. — № 12. — С. 70.

791

Яценко Б. Україна і Русь у ретроспективі // Індо–Європа. — 1991. — № 1. — С. 66.

792

Нидерле Л. Н. Славянские древности. — М., 1956.

793

Хвойка В. В. Древние обитатели Среднего Приднепровья и их культура в доисторические времена. — К., 1913.

794

Відейко М. Ю. Нова хронологія Кукутені–Трипілля // Трипільська цивілізація у спадщині України. — К., 2003. — С. 106–117.

795

См., напр: Семчишин М. Тисяча років української культури. — К., 1993.

796

См., напр.: Заєць І. О. Стан і перспективи досліджень, охорони та популяризації Трипільської цивілізації // Трипільська цивілізація у спадщині України. — К., 2003. — С 12–27; Черняк В. К. Трипілля — вікно у початок історії // Там же. — С. 28–40.

797

Подробнее см.: Залізняк JI. Л. Трипільське коріння українців: міф чи реальність? // Культурологічні студії. — Вип. 2. — К., 1999. — С. 9–17; Павленко Ю. В. Проблема етномовної приналежності носіїв трипільської культури // Там само. — С. 18–33; Он же. Праславяне и арии: Древнейшая история индоевропейских племен. — К., 2000; Він же. Етномовна ідентичність носіїв Трипільської культури // Трипільська цивілізація у спадщині України. — К., 2003. — С. 118–136; Мосенкіс Ю. Л. Мова Трипільської культури. — К., 2001.

798

Силенко Л. Мага Віра. — Нью–Йорк, 1979; Він же. Гість з Храму предків. — К., 1996.

799

Паї к В. Корінь безсмертної України. — Львів, 1995. — С. 17.

800

Шнирельман В. А. Возникновение производящего хозяйства. — М., 1989; Массон В. М. Первые цивилизации. — Л., 1989; Павленко Ю. В. Раннеклассовые общества: генезис и пути развития. — К., 1989, Древние цивилизации. — М., 1989; Археология Украинской ССР. В 3‑х томах. — К., 1985–1986; Історія давнього населення України. В 3‑х тт. — К., 1997–1999; Бунятян К. П., Мурзін В. Ю., Сімоненко О. В. На світанку історії. — К., 1998; Бунятян К. П. Давнє населення України. — К., 1999; Етнічна історія Давньої України. — К., 2000; Павленко Ю. В. Передісторія давніх русів у світовому контексті. — К., 1994; Він же Історія світової цивілізації: Соціокультурний розвиток людства. — К., 1996; Он же. Праславяне и арии: Древнейшая история индоевропейских племен. — К., 2000; Он же. История мировой цивилизации: Философский анапиз. — К., 2002.

801

Семчишин М. Тисяча років української культури. — К., 1993. — С. XXII1.

802

Силенко Л. Мага Віра... — С. 605, 650, 825 та ін.

803

Білик I. Меч Арея. — К., 1971.

804

Іванченко Р. Історія без міфів. Бесіди з історії української державності. — К., 1996.

805

Плачинда С. Словник давньоукраїнської міфології. — К., 1993.

806

Лозко Г. Волховник. Правослов. — К., 2000; Вона Коло Свароже. Відроджені традиції. — К., 2004; Вона ж. Українське народознавство. — К., 2004.

807

Каныгин Ю. Путь ариев. — К., 1995. — С. 89–91.

808

Канигін Ю., Ткачук З. Українська мрія. — К., 1996. — С. 14, 19, 34 та ін

809

Шюре Э. Великие посвященные. Очерк эзотеризма религий. — М., 1990. — С. 19–52.

810

Каныгин Ю. М. Вехи священной истории. Русь–Украина. — К., 1999. — С. 160.

811

Шилов Ю. А. Прародина ариев: История. Обряды. Мифы. — К., 1995; Він же. Джерела витоків української етнокультури. — К., 2002; Він же. Праслов’янська Аратга. — К., 2003; Он же. Истоки славянской цивилизации. — К., 2004.

812

Добжанський В. Вечір українського язичництва // Сварог. — 1997. — № 5.

813

Хабермас Ю. Вовлечение Другого: Очерки политической теории. — СПб., 2001. — С. 197.

814

Аллилуева С. 20 писем к другу. — М., 1990. — С. 114.

815

Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.) — М., 1999. — С. 60.

816

Трубецкой Н. С. История. Культура. ЯзыК.-М., 1995. — С. 367.

817

Епископ Керченский Иларион (Алфеев) Православное богословие на рубеже эпох. — К., 2002. — С. 400.

818

Цит. по: Епископ Керченский Иларион (Алфеев). Православное богословие... — С. 401.

819

Там же. — С. 400.

820

Там же. — С. 418, 419.

821

Панарин А. С. Антиномии русской власти и христианская духовность: перспективы возрождения Третьего Рима // Трибуна русской мысли. — № 3. — 2002. — С. 55.

822

Дионисий Ареопагит. О церковной иерархии. Послания. — СПб., 2001. — С. 271.

823

Мифы народов мира. — М., 1988. — Т. 2. — С. 464.

824

Подробнее см.: Павленко Ю. В. Передісторія давніх русів у світовому контексті. — К., 1995; Его же. Праславяне и арии: древнейшая история индоевропейских племен. — К., 2000.

825

Чмыхов Н. А. Истоки язычества Руси. — К., 1990. — С. 319–362; 392; Його ж. Давня культура. — К., 1994. — С. 145–149.

826

Павленко Ю. В. История мировой цивилизации: Философский анализ. — К., 2002. — С. 437–481 (см. также т. I, гл.3 настоящего издания).

827

Там же. — С. 424–432; см. также: Павленко Ю. В. Исторические корни еврейства на юге Восточной Европы // Collegium, 2003, № 14. — С. 79–110.

828

Эвлия Челеби. Книга путешествий: Походы с татарами и путешествия по Крыму. — Симферополь, 1996.

829

Мала енциклопедія етнодержавознавства. — К., 1996. — С. 644.

830

Ranko Petkovic. The Balkan map after Cold War and Yugoslav Crisis // Reviw of International affairs Belgrad Volum XLVII 1044 May. — 1996. — С. 1.

831

Шломо Авинери. Партии, социально–культурная медитация и роль гражданского общества // Полис, 1994 — № 1. — С. 142.

832

Кива А. В. После социализма: некоторые закономерности переходного периода // Общественные науки и современность. — М., 1997. — № 2. — С. 25.

833

См.: Жак–Ів Потелъ Балкани: особливий шлях переходу від комунізму // Час–Time. — 1997. — 15–21 трав. — С. 9.

834

См.: Тодоров Н. Балканский узел противоречий. История и современность // Новая и новейшая история. — 1993. — № 3. — С. 75.

835

Стратегічні інтереси України в країнах Чорноморського регіону та проблеми національної безпеки. — Серія: Зовнішньополітичні стратегії. — Вип. 7. — К., 2000. — С. 32–33.

836

Маначинський О. Балкани і Україна: можливі шляхи співробітництва // Підтекст — 1998. — 3–9 черв. — № 23 (93). — С. 22.

837

Панков Ю. Прецедент безнаказанности // Красная звезда. — 1998. — 17 октября. — С. 3.

838

Павленко Ю. В. Передісторія давніх русів у світовому контексті. — К., 1994; его же. Праславяне и арии: Древнейшая история индоевропейских племен. — К., 2000.

839

Sariolghalam М. The Future of the Middle East: The Impact of the Northern Tier // Security Dialogue. — 1996. — September. — Vol. 27. — № 3. — P. 304.

840

Sariolghalam М. The Future of the Middle East: The Impact of the Northern Tier // Security Dialogue. — Yol. 27. — № 3. — September 1996. — P. 306.

841

Ibid. — P. 303–317.

842

Нефть потечет на север // Бизнес, 1997. — № 24. — С. 15.

843

Thrkiye Cumhuriyeti Anayasasl // Ankara. — 1998. — S. 34.

844

Tükiye — АЕТ Ilişkileri // Avrupa Topluluğu Yayłnłari

845

Джем И. «Брак не по любви, а по расчету» // Азия и Африка сегодня. — 2003. — № 7. — С. 41.

846

Financial Times. — 2002. — 9–10 November.

847

Le Monde. — 2002. — 8–9 Décembre.

848

Le Monde. — 2002. — 11 Décembre.

849

Les Echos. — 2002. — 9 Décembre.

850

Ülsever C. Aß’den Türkiye’ye // Hürrieyt. — 2003. — 16 Ekim.

851

Брудный А., Чотаева Ч. Центральная Азия: пути и модели развития Центральная Азия и Кавказ. — 2000. — № 6. — С. 44.

852

Выступление Президента ИРИ М. Хатами на саммите ОЭС в Тегеране 10.06.2000 г. // Третий взгляд. — 2000. — № 73. — С. 5.

853

Günümüzde Avrasya // Avrasya Dosyasl. — Ankara. TJKA. — 1994. — P. 10, 14.

854

Radikal. — 1998. — 21 Mart.

855

Zaman. — 1998. — 15 Arallk.

856

Star. — 2002. — 13 Subat.

857

Лурье С. В. Идеология и геополитическое действие. Вектор русской культурной экспансии: Балканы — Константинополь — Палестина — Эфиопия // Цивилизации и культуры. — Вып. 3. Россия и Восток: геополитика и цивилизационные отношения. — М., 1996. — С. 153–174. Интересно, что после Второй мировой войны некоторое время входившая в состав Итальянской колониальной империи Эфиопия была предметом вожделений И. Сталина и даже предполагалось предоставить мандат ООН для опеки над ней со стороны СССР. Позже Эфиопия Хайле Селаси была в сфере советского геополитического влияния.

858

Смирнова Н. Д. Греция в политике США и СССР. 1945–1947 гг. Новые архивные документы // Новая и новейшая история. — 1997. — № 5. — С. 21.

859

См.: Взаимодействие кочевых культур и древних цивилизаций. — Алма–Ата, 1989; Петров Л. М. Великий шелковый путь. — М., 1995; Павленко Ю. В. История мировой цивилизации. Философский анализ. — К., 2002. — С. 524–531; Гриневич О., Коломієць В. Великий шовковий шлях // Політика і час. — 2004. — № 1. — С. 81–89.

860

Массон В. М. Алтын–Депе. Раскопки города бронзового века в Южном Туркменистане. — Л., 1981.

861

Ионесов В. И., Павленко Ю. В. Протобактрийская цивилизация: социокультурный контекст возникновения зороастризма // Клио. — 2002. — № 3 (18). — С. 110–116.

862

Гумилев JI. Тысячелетие вокруг Каспия. — М., 2002. — С. 287.

863

Ерасов Б. Культура, религия и цивилизация на Востоке (очерки общей теории). — М., 1990. — С. 93.

864

Степанянц М. Восточная философия: вводный курс. Избранные тексты. — М., 1993. — С. 108.

865

Джангужин Р. Казахстан постсоветский. — К., 2002. — С. 247.

866

Бартольд В. Почерк истории Семиречья. — Фрунзе, 1943.

867

Джангужин Р. И. Казахстан постсоветский. — К., 2002. — С. 5.

868

Джангужин Р. Н. Указ. соч. — С. 56.

869

Там же. — С. 69.

870

Джангужин Р. Н. Указ. соч. — С. 68.

871

Там же. — С. 467.

872

Макиндер X. Географическая ось истории // Дугин А. Основы геополитики: Геополитическое будущее России. — М., 1997. — С. 608.

873

Макиндер X. Указ. соч. — С. 47.

874

Cohen A. The new Great Game: pipeline politics in Eurasia // Eurasian studies. — Ankara. — 1996. — Vol. 3, № 1. — P. 2–15.

875

Rasizare A. Dictators, Islamists, Big Powers and Ordinary people. The «New Great Game» in Central Asia // Internationale Politik und Geselshaft. — 2002. — № 3. — P. 101.

876

Стратегии глобальных игроков (США, Россия, ЕС) в Каспийско–Черноморском субрегионе и позиционирование Украины Доклад Центра социальных исследований «София»: Возможности транспортировки природного газа в Европу из стран каспийского субрегиона по территории Украины (геополитические аспекты) // www.users.gu.net/postinfomaterials/transas/partl.html#_p3.

877

Панфилова В. // Независимая газета. — 2002. — 23 сентября. — www.ng.ru Morse Е., James R. The Battle for Energy Dominance // Foreign Affairs. — 2002. — Vol. 81, № 2. — P. 16–32.

878

Rahr A. Ukraine, Kaukasus und Zentralasien. Wie die Europaer des «Great Game» verschlafen // Internationale Politik. — 2003. — № 7. — P. 54–55.

879

Шарапова С. Треугольник США — Западная Европа — Росия и Центральная Азия // Центральная Азия и Кавказ. — 2003. — № 1(25). — С. 79.

880

Манн С. Решения не должны ущемлять чьих-либо национальных интересов Международная конференция «Каспий: правовые проблемы» // Международная жизнь. — 2002. — № 4. — С. 25.

881

Чотоев З. Влияние Турции на развитие государств Центральной Азии // Центральная Азия и Кавказ. — 2003. — № 2(26). — С. 91.

882

Demirag Y. Energie aus der Kaspip Region. Die Tiirkei als treibene Kraft bei der Transformation // Internationale Politik. — 2003. — № 3. — P. 22.

883

Охотников С. Китай и Центральная Азия после начала антитеррористической операции в Афганистане // Центральная Азия и Кавказ. — 2002. — № 5(23). — С. 23.

884

Синха Яшвант. Многополярный мир — наша общая цель // Международная жизнь. — 2003. — № 3. — С. 46.

885

Комиссина И. Япония и Кавказ: соединит ли их Великий шелковый путь? // Центральная Азия и Кавказ. — 2002. — № 3(21). — С. 30–42.

886

См.: Центральна Азія: геостратегічний аналіз регіону та перспективні можливості для України. Серія: Зовнішньополітичні стратегії. — Вип. 6. — К., 1998. — С. 89–90.

887

Поскольку проблема реактуализаиии ислама, как части историко–культурного наследия, становится для Центральной Азии сегодня одной из важнейших и заслуживающих более подробного анализа, мы рассмотрим ее в главе, посвященной Мусульманско–Афразийской цивилизации.

888

Арунова М. Россия и государства Центральной Азии: сотрудничество в сфере безопасности // Центральная Азия и Кавказ. — № 2. — 2001. — С. 50.

889

Независимая газета. — 2001. — 29 апреля.

890

Примбетов С. Интеграция в Центральной Азии // Казахстан и мировое сообщество — № 3 (4). — 1995. — С. 5–6.

891

Примбетов С. Указ. соч.

892

См.: Жангожа (Джангужин) Р. Особенности и приоритеты политики и стратегии национальной безопасности стран ГУУАМ // Стратегія національної безпеки України в контексті досвіду світової спільноти. — К., 2001. — С. 44–71.

893

Мацнев Д. Страны Центральной Азии и Кавказа в СНГ: экономический аспект // Центральная Азия и Кавказ. — № 1. — 2000. — С. 67.

894

Известия. — 1992. — 29 апреля.

895

Правда Востока. — 1997. — 23 января.

896

Там же.

897

Элебаев Н. Реалии и перспективы сотрудничества центральноазиатских государств с организацией экономического сотрудничества // Центральная Азия и Кавказ. — № 2. — 2000. — С. 184–190.

898

Загладин Н. Новый мировой беспорядок // Мэ и МО. — № 1. — 2000. — С. 23.

899

Абдуллаев Е. Центральноазиатская резолюция Конгресса США (№ 397): политико–правовая интерпретация // Центральная Азия и Кавказ. — № 2. — 2001. — С. 23–26.

900

Независимая газета. — 1999. — 12 августа.

901

Лисовская Н. Переговоры с ВТО: Опыт Кыргызии и Беларуси // Мэ и МО. — № 6. — 2001. — С. 106.

902

Лисовская Н. Указ. соч. — С. 108–109.

903

Койчуев Т. Глобализация — противоречивая черта современного мирового развития // Общество и экономика. — № 3–4. — 2000. — С. 195.

904

Брайчевський М. Ю. Автор «Слова о полку Ігоревім» та культура Київської Русі. — К., 2005. — С. 178–182.

905

Финансы настоящего, в отличие от прошлого, не только доминируют над производством и характеризуются высочайшим динамизмом, но и обрели «способность жить» в отрыве от реальной экономики.

906

См. Свободная мысль. — № 6. — 2003. — С. 28.

907

См.: Свободная мысль. — № 11. — 2004. — С. 5–6.

908

См.: Свободная мысль. — № 11. — 2004. — С. 11.

Content

Макрохристианский мир в эпоху глобализации

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ (Ю. Н. Пахомов, Ю. В. Павленко)

Мир–системное ядро, Запад и цивилизационная структура Макрохристианского мира (Ю. В. Павленко)

Глобализация как явление и как планетарный проект (Ю. Н. Пахомов)

Глобальные цивилизационные сдвиги современности и духовные основания Запада и Востока (Ю. В. Павленко)

ГЛАВА 1: ЕВРО-АМЕРИКАНСКАЯ (ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКО-СЕВЕРОАМЕРИКАНСКАЯ) ЦИВИЛИЗАЦИЯ И СОВРЕМЕННЫЙ МИР (Е. Э. Каминский, И. Ю. Гузенко, О. Б. Шевчук, С. Л. Удовик)

Истоки Евро–Американской цивилизации (Е. Э. Каминский)

Индивидуализм, политика и мораль Запада (Е. Э. Каминский)

Организационное завершение проекта «Евро–Американская цивилизация» и новый мировой порядок (Е. Э. Каминский)

Типы развития Западной цивилизации (С. JI. Удовик)

Информационализация ведущих стран Запада (О. Б. Шевчук)

Научно–техническая революция и интеграция ведущих стран Запада (И. Ю. Гузенко)

ГЛАВА 2: ЦИВИЛИЗАЦИОННОЕ ПРОСТРАНСТВО «БОЛЬШОЙ ЕВРОПЫ»: ТЕОРИЯ, ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОСТЬ (И. С. Пиляев)

Евроинтеграционный процесс в свете теории цивилизаций

Полицивилизационная природа современной «Большой Европы»

Процесс интернационализации как фактор зарождения объединительных идей и тенденций в Европе XIX — начала XX вв.

Трансформация политической архитектуры Европы и место в ней Совета Европы

Идейное наследие и политические достижения панъевропейского движения

ГЛАВА 3: ИНТЕГРАЦИОННЫЕ И МОДЕРНИЗАТОРСКИЕ ПРОЦЕССЫ В ЗАПАДНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЕВРОПЕ (Ю. Н. Пахомов, И. Ю. Гузенко, А. Ю. Полтораков, С. А. Удовик)

Основные концепции евроинтеграции (А. Ю. Полтораков)

Европейская интеграция в глобализационном контексте (А. Ю. Полтораков)

Евроинтеграция и проблема национализма (А. Ю. Полтораков)

Цивилизационные проблемы западноевропейской интеграции и вопросы национально–государственной идентичности (А. Ю. Полтораков)

Западноевропейские ценности (А. Ю. Полтораков)

«Европейская идентичность» и «европейские ценности» в политико–правовом поле Европейского Союза (А. Ю. Полтораков)

Процессы научно–технической интеграции в Европейском Союзе (И. Ю. Гузенко)

Цивилизационно–культурные особенности Центрально–Восточной и Юго–Восточной Европы (С. Л. Удовик)

Реформирование экономических систем посткоммунистических стран Центральной Европы и отечественный опыт (Ю. Н. Пахомов)

ГЛАВА 4: ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ ПРИРОДА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ (О. В. Головина, Ю. В. Павленко, Н. А. Татаренко)

Североамериканская ментальность и ее истоки (Н. А. Татаренко)

Североамериканские колонии: социально–религиозные основания их республиканско–демократических учреждений и победа в борьбе за независимость (О. В. Головина, Ю. В. Павленко)

Менталитет, экономика и общество североамериканцев в первой половине XIX в. (Ю. В. Павленко)

Территориальное расширение Соединенных Штатов в XIX в. и их модернизация после Гражданской войны 1861–1865 гг. (О. В. Головина, Ю. В. Павленко)

США на пути к мировой гегемонии: XX в. (О. В. Головина, Ю. В. Павленко)

Внешнеполитические приоритеты Соединенных Штатов и их положение в глобализированном мире (О. В. Головина, Ю. В. Павленко)

Фрагментированностъ как основа единства «молодой американской нации» (Н. А. Татаренко)

Социально–экономические основы этнофрагментированного общества США (Н. А. Татаренко)

ГЛАВА 5: ФЕНОМЕН ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ И ЕЕ МЕСТО В СИСТЕМЕ МАКРОХРИСТИАНСКОГО МИРА (В. П. Кириченко, А. И. Ковальова, В. Г. Космина, О. Б. Шевчук)

Латиноамериканская цивилизация и ее истоки (В. Г. Космина)

Колониальная Латинская Америка: формирование основ новой цивилизации (В. Г. Космина)

Латиноамериканский духовно–культурный симбиоз (В. П. Кириченко)

Идейно–ценностные основания Латиноамериканской цивилизации (В. П. Кириченко)

Латиноамериканская цивилизация XIX–XX вв. (В. Г. Космина)

Латиноамериканская экономика в эпоху глобализации (О. Б. Шевчук)

Проблема осознания государствами Латинской Америки своей идентичности в международном контексте (А. И. Ковалева)

ГЛАВА 6: ПОСТСОВЕТСКО-ЕВРАЗИЙСКИЙ РЕГИОН: ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ СТРУКТУРА И ПРОБЛЕМЫ ТРАНСФОРМАЦИИ (Ю. Н. Пахомов, Н. С. Бондаренко, В. С. Будкин, Ю. В. Павленко, О. Б. Шевчук, С. А. Удовик, В. А. Шнирельман)

Цивилизационная структура постсоветского пространства (Ю. В. Павленко)

Древнерусская субцивилизация Византийско–Восточнохристианского мира (Ю. В. Павленко)

Восточнохристианская цивилизационная система и Православно–Восточнославянская цивилизация (Ю. В. Павленко)

«Советский народ» и постсоветская историко–культурная общность (Ю. В. Павленко)

Цивилизационные аспекты экономических реформ на постсоветском геополитическом пространстве (В. С. Будкин)

Экономические трансформации в странах СНГ на фоне мировых цивилизационных процессов (Ю. В. Павленко, О. Б. Шевчук)

Последствия применения «шоковой терапии» в странах СНГ и государствах Центральной Европы (Ю. Н. Пахомов)

Дискредитации идеи рыночных реформ в Украине 1990‑х гг. (Ю. Н. Пахомов)

Постмодернистская мифологизация национальных историй в Российской Федерации (В. А. Шнирельман)

Квазимифологизация истории Украины (Н. С. Бондаренко)

Русская православная (Восточнославянско–Православная) цивилизация в прошлом и настоящем (С. Л. Удовик)

ГЛАВА 7: ЗОНЫ ЦИВИЛИЗАЦИОННЫХ СТЫКОВ: БАЛКАНЫ — ЧЕРНОМОРСКИЙ БАССЕЙН — КАВКАЗ (Н. Н. Ксендзык, В. А. Кузнецов, В. О. Маляров, А. Я. Маначинский, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Черноморский регион как зона цивилизационного стыка и место в нем Крыма (Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Цивилизационная природа Балкано–Дунайского региона и его место в современной международной системе (В. Л. Кузнецов, А. Я. Маначинский, Ю. В. Павленко)

Балканский конфликт в геополитическом и цивилизационном отношениях (В. Л. Кузнецов, А. Я. Маначинский)

Цивилизационная природа Кавказского региона и его место в современной международной системе (В. О. Маляров, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Конфликты в Кавказском регионе в геополитическом и цивилизационном отношениях (В. О. Маляров, Б. А. Парахонский)

Турция как зона цивилизационного взаимодействия (Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Турция между Западом и Востоком (Н. Н. Ксендзык)

Глобальные интересы России, США и Европейского Союза в Черноморском регионе и на Кавказе (Б. А. Парахонский)

ГЛАВА 8: ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЗИЯ КАК ЗОНА ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО СТЫКА И ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ (А. З. Гончарук, Р. Н. Джангужин, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский, М. Ю. Рубцова, И. В. Ткаченко)

Центральная Азия как географический регион и зона цивилизационного стыка в узловой точке Великого шелкового пути (Р. Н. Джангужин, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Традиционная этноцивилизационная структура Центральноазиатско–Туркестанского региона и воздействие на нее внешних сил до начала XX в. (Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский, И. В. Ткаченко)

Становление национально–государственных образований Средней Азии и Казахстана в советский период (Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Социально–экономическое развитие новых независимых государств Центральной Азии и формирование приоритетов их международного сотрудничества (Р. Н. Джангужин, Б. А. Парахонский, М. Ю. Рубцова)

Центральная Азия как зона столкновения интересов конкурирующих государств (И. В. Ткаченко)

Центральноазиатские региональные конфликты в международном контексте (А. З. Гончарук, Р. Н. Джангужин, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Проблема безопасности новых государств Центральной Азии в контексте геополитических отношений (Р. Н. Джангужин)

Интеграционная политика новых независимых государств Центральноазиатского и Кавказского регионов и их участие в международных организациях (Р. Н. Джангужин)

Стратегия регионального развития как «воспоминание о будущем» (Р. Н. Джангужин)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: Общественный контекст глобальных перемен: отклики на вызовы (Ю. Н. Пахомов)

Сноски