Ромов Анатолий Сергеевич

Соучастник

Ромов Анатолий

Соучастник

Когда самолет поднялся в воздух, Валерий Косырев ощутил собственные, казавшиеся ему сейчас удивительно легкими тридцать лет. Подумал: все наконец позади, а впереди только долгие часы лета, сначала этим лайнером, потом рейсовым почтовым на Север и дальше — на вертолете вдоль побережья, до райцентра Охотоморск, где он теперь будет работать. Там его должен встретить Рузаев. Легкая вибрация самолетного корпуса нагоняла дрему. Тонкий холодок вентиляционной струйки, вспышки светового табло... Как бы придвигаясь и укрупняясь, вспоминалось детство в московском дворе, школа. Мечты матери о математическом факультете. Потом все сложилось по-иному; после смерти отца поехал на целину, затем армия, служба в милиции и одновременно учеба на вечернем отделении Академии МВД. На четвертом курсе ему довелось участвовать в поимке вооруженных преступников. Именно поэтому он сейчас майор, а не капитан.

Через восемнадцать часов, опускаясь на служебном вертолете на Охотоморский аэродром, он увидел внизу желтый милицейский газик, а рядом с ним — Рузаева, задравшего голову и придерживавшего рукой фуражку.

То, что дела ему будет сдавать Гена Рузаев, бывший однокашник и проверенный товарищ, конечно же, было для Косырева хорошим предзнаменованием. Хотя Гена окончил академию на год раньше, они всегда вместе ездили на практику, стреляли в одном тире, не раз были напарниками по учебному дежурству.

— Валера...— Рузаев улыбнулся.— Прошу в кабриолет.

Город оказался близко, минут через пять вдоль дороги потянулись двухэтажные дома с палисадниками, Слева голубела Усть-Иня; здесь, в устье, река была широкой, до километра, по ней сновали катера, буксиры, шлюпки. Один раз прошел пассажирский водомет на воздушной подушке.

— Квартира моя, как я думаю, останется тебе по наследству,— вглядываясь в дорогу, сказал Рузаев.

— Куда тебя назначили-то хоть?

— Во Владивосток. Начальником портовой милиции.

— Когда едешь?

—У нас уже билеты есть на завтра, морем поедем. Ты еще холостуешь?

Косырев кивнул.

— Жениться не собираешься?

— Собираюсь. Найди невесту.

— Найдем.

Рузаев затормозил, и. Косырев увидел табличку у двери двухэтажного дома из силикатного кирпича: «Охотоморский районный отдел внутренних дел».

Они вошли в большую, отделанную деревом комнату. Как понял Косырев, этот кабинет был специально приспособлен для оперативных совещаний. На подоконниках стояли хорошо ухоженные герани, стену напротив занимала большая электрифицированная карта района. У двери разместилось несколько книжных шкафов.

За большим столом в глубине кабинета сидел подполковник.

Значит, это и есть начальник РОВД. На вид подполковнику было лет пятьдесят. Лицо показалось Косыреву жестким и волевым. Но вместе с тем как будто этот человек смотрел на него доброжелательно. Косырев представился.

— Шуршин.— Подполковник встал.— Очень приятно, Валерий Андреевич. Садитесь. Значит, прибыли к нам на работу?

— Прибыл.

— Да вы садитесь, садитесь.

Все трое сели, и подполковник некоторое время помолчал, будто раздумывая, что же сейчас делать.

— Ничего особенного я вам, Валерий Андреевич, пока не скажу, сами понимаете. Человек вы опытный, прошли серьезную подготовку, разберетесь в процессе работы. Скажу только — район у нас особый, со своей спецификой. Большие расстояния. Город один — Охотоморск. Остальное — поселки городского типа. Или просто стойбища в тайге и на побережье. Но главное не в этом, главное—какие здесь люди. Со своей психологией здесь люди, крутые, привыкшие к трудностям. Это не европейская часть, где все освоено, тут масштабы другие. Ну, я думаю, Геннадий Иванович вам поможет. Начать, наверное, лучше всего будет завтра. Вы ведь с дороги, отдохните, разберитесь. Как устроились?

— Все в порядке,— твердо сказал Косырев.

— Что значит «в порядке»? — негромко спросил Шуршин.

— Да, Алексей Васильевич,— сказал Рузаев.— Мы договорились, что Валерий Андреевич остановится у меня. И постоянно, я думаю, ему лучше всего будет жить в моей квартире.

— Одному в двухкомнатной?

— Ничего, ему пора жениться. Да и потом квартира ведь это наша, ровдовская?

— Согласен.— Шуршин встал.— Значит, товарищ Косырев, завтра принимайте наследство. А послезавтра прошу ко мне на оперативку.

Когда они вышли из кабинета, Рузаев показал Косыреву помещение угрозыска — три комнаты на этом же, втором, этаже. Две из них, довольно большие, занимали сотрудники; третья, маленькая, кабинет начальника розыска. Не торопясь, обстоятельно Рузаев представил Косыреву всех инспекторов.

Потом в коридоре они чуть было не столкнулись с молоденьким лейтенантом, который куда-то торопился. Он был острижен под ноль, шея казалась от этого чрезмерно тонкой, а уши торчали, как лопухи. Но Косырев понял — парень крепкий и сразу оценил твердый взгляд синих глаз, по которому чувствовалось, что этот лейтенант, несмотря на возраст, знает себе цену. Рузаев, остановив лейтенанта, сделал строгое лицо:

— Волков, всегда вас где-то носит Заметь, Валерий Андреевич парень способный, прибыл к нам из милицейской школы. Мечтает стать специалистом по розыску. А Игорь?

Волков покраснел:

— Стараюсь, Только вы не хвалите меня раньше времени, Геннадий Иванович. Хорошо?

— Дерзите, товарищ лейтенант.

— Прошу прощения. Но я прав.

Рузаев сделал вид, что хмурится, но в голосе его чувствовалась теплота:

— Ладно, иди. С тобой ведь не поспоришь. Поговорим завтра.

Жена Рузаева Валя, открыв дверь и увидев Косырева, растерянно вытерла ладони о передник. Сказала удивленно!

— Ой... Валера. Ты?

— Я — улыбнулся Косырев.

— Какой ста-ал. Здравствуй.

— Здравствуй.— Косырев поставил чемодан

Валя сильно располнела, но была все такой же, какой он ее помнил, спокойно-добродушной.

— Я в таком виде. Подожди, передник сниму,— но тут же, будто спохватившись, легко обняла Косырева. Повернула, поцеловала в щеку. Он почувствовал, как от нее вкусно пахнет тестом, луком, свежевыстиранным бельем, вообще всем тем, что обычно называют «домом».

Голубоглазый мальчик выглянул из-за приоткрытой двери комнаты.

— Это Женя,— Валя улыбнулась.— Женечка, подойди сюда.

Мальчик опустил голову. Косырев заметил — хоть Женя совсем светленький, но удивительно похож на темноволосого Рузаева.

— Ну вот. Стесняется. Женя, поиграй. Валера, давай сюда.

Рузаев помог Косыреву перетащить чемоданы в дальнюю комнату.

— Подходит?

Косырев огляделся. Судя по всему, это была спальня. В центре, изголовьем к стене, стояла широкая кровать, в углу диван, у окна, туалетный столик с трехстворчатым зеркалом.

— Переночуем здесь вдвоем. А завтра останешься в квартире один, полным хозяином. Давай переодевайся, помоешься. А я Вале помогу.

Рузаев ушел. Косырев остановился у окна — оно выходило на реку. За набережной отсюда, со второго этажа, хорошо были видны затон и порт. У противоположного берега Усть-Иня казалась холодной сине-стальной пустыней. Вдали темнела тайга. Хороший вид отсюда, подумал Косырев. И вообще, в квартире Рузаевых хорошо. Чувствуется дух семьи. Все основательно, все на своих местах: мы здесь живем. И у нас бывают свои сложности, например, завтра мы уезжаем, но и там будет то же самое, и там будет чувствоваться, что «мы здесь живем».

Основательно, подумал Косырев. А у меня? У меня семьи пока нет. И вдруг понял, что ему хочется сейчас вот такой же основательности.

Пока он раскладывал вещи, пока мылся, пока переодевался, наступил вечер. После прощального ужина Валя постелила Косыреву на кровати, Рузаеву на диване и ушла.

Помедлив, Рузаев сел на диван, глянул в окно и, как бы решаясь на что-то трудное для себя, заговорил:

— Осталось за мной одно нераскрытое дело. Полгода примерно назад случилось у нас ЧП. В рыбном порту из сейфа были украдены деньги, около шестидесяти тысяч — зарплата рыбаков, пришедших с путины. И по почерку — провернуто все было точно, как это делал раньше некий Гусев, кличка Гусь. Трижды судимый. Спросишь — почему деньги лежали в сейфе кассы, а не в банке? В тот день, когда их получили, сейнеры задержались в море. Сам понимаешь, кассир ждал до вечера, думал, сейнеры подойдут. Не дождался — а банк уже закрыли. Он и оставил деньги в сейфе, выхода другого не было. Нарушение, конечно, но вынужденное, А ночью кто-то проник в помещение кассы, вскрыв дверные замки. Сейф был просверлен электродрелью в нескольких местах, точно по рисунку запоров. Ну и — денег нет. Одни опилки на полу. Установлено, что во взломе участвовали двое. Размер обуви у одного— сорок пятый, а у второго—сорок второй, как у Гуся. Работали они в перчатках, отпечатков пальцев не обнаружено, но мы сняли узор кожи перчаток. Что касается одорологических проб[1] — там все было посыпано табаком-самосадом. Ведерников (он ведет следствие) — человек дотошный, послал табак на экспертизу. Так там выяснили; что табак этот выращивают в Приморском крае. А продают здесь, в Охотоморске, на рынке. Еще наскребли мы с гола немножко песка и глины. Краевая НИЛСЭ[2] установила, что песок обычный, из местных почв. А вот глина речная. Похоже, люди эти как-то связаны с рекой — или с Усть-Иней, или с ее притоками. На эту мысль наводит и еще одно. С двери и со стен помещения кассы удалось добыть хлопчатобумажные микрочастицы. Поэтому выяснено, что преступники были в ватниках, которые выдавались только речникам со склада пароходства.

— Что произошло дальше?

— Не мне тебе объяснять, что все пути выезда из района были нами сразу взяты под контроль. Уверен, тайно выбраться из Охотоморска, уж не говорю, из бассейна Усть-Инн, где каждый проезжающий заметен, преступники не могли. Разве что скрыться в тайге, но и то — долго ведь там не просидишь, если тебе никто не помогает. Мы послали запрос во Владимирскую область — Гусь по документам именно туда должен был отправиться после отбытия срока. Нам ответили, что Гусев Григорий Викторович на место жительства не прибыл. Понятное дело — он где-то здесь. Почерк его, понимаешь, Валера? Выехать он не мог, не успевал. Мы искали Гусева, но будто сквозь землю провалился. Тогда я занялся его возможными знакомствами. И вот вышли мы вроде, в конце концов, на двух человек. Назвали их осужденные дружки Гуся, сидящие в разных местах. Так что сговориться, сам понимаешь, не могли.

Рузаев потянулся за пачкой, достал сигарету, прикурил, но не затянулся, осторожно пригасил сигарету о коробок.

— Один из них — некий Сгибнев, которого все знали под кличкой Колупан. У него было два срока. На последней отсидке находился с Гусем в одной колонии. Освободился в этом году, месяца на три раньше Гуся, и остался в нашем районе на лесоповале. Сразу найти его было трудно, определил я этого Колупана только недавно. Здесь он работает сторожем, бревна караулит.

— А второй?

— У нас в районе, километрах в сорока от Охотоморска, есть поселок городского типа, Каслинск. Стоит он на правом притоке Усть-Ини, речушке Касле. Тысяч восемь жителей. Там секретаршей в «Цветметснабе» служит Четырко Людмила Павловна. Одинокая, бездетная, сейчас ей тридцать один год. Так вот, трое показали, что Гусь еще давно был связан с некоей Люсей, работающей где-то в Каслинске секретаршей. Мы проверили и точно установили, что эта Людмила Четырко и есть та самая Люся.

— Дальше...

Рузаев горько вздохнул:

— Ч-черт. Ну просто не везет. Чуть больше месяца назад в Каслинске в продуктовом магазине наш наряд наткнулся на Гуся.

— Упустили?

— Народу в магазине было много; ребята знают, что он вооружен. Решили взять его у магазина, когда выйдет. Не успели оглянуться, а Гуся уже нет. Наверно, успел на автобус уходящий сесть. Ушел этот автобус в тайгу, а на конечном пункте Гуся, конечно, уже не было.

— Значит, у этой Четырко он так и не показывался? Ни до этого, ни после?

— По нашим данным, нет. Осторожный, черт. А еще через несколько дней сигнал. Бакенщик с верховьев позвонил: он и еще люди видели Гуся. Совсем в стороне от Каслинска, вверх по Усть-Ине, у Зеленого Стана, километров пятьдесят отсюда. Там как раз начинаются прииски. Я тут же вызвал вертолет, сам на дежурном катере с нарядом рванул туда — все впустую. Сообщение бакенщика подтвердилось. По фото свидетели опознали—в проходившей моторке сидел именно Гусь. Два раза подваливал он к берегу — один раз у склада лесоразработок, то есть к Колупану, а второй — к Зеленому Стану, к госзаказнику. Искали мы его, так и не нашли. Там я, кстати, и Сгибнева-Колупана определил. Вижу — сторож, спрашиваю, как фамилия, а он мне — Сгибнев. Месяц уже тут работает.

— Считаешь, Гусь мог спрятаться у него?

— Не знаю. Колупан все отрицает, божится — в глаза никакого Гуся не видел...

В соседней комнате как будто скрипнула кровать, Рузаев насторожился. Нет — тишина больше не нарушалась. Некоторое время они сидели в темноте молча.

— Ладно, Валера, давай спать. В самом деле не выспимся.

Утром в половине девятого они уже были в РОВД. Сначала заглянули в обе комнаты розыска, поздоровались со всеми инспекторами. Косырев рассмотрел их по лучше и опять выделил молодого Волкова.

К двенадцати дня Косырев принял бумаги. Аккуратно подписал акт приема-сдачи дел, и Геннадий толкнул его в плечо,

— Поздравляю. Теперь ты начальник розыска. Рад?

— Не пойму.

Рузаев помрачнел.

— Вот что. Валера. У нас еще есть несколько часов до моего отъезда. Все-таки тяжесть у меня на душе, оставляю тебе нелегкое наследство

Рузаев подтянул к себе акт, вгляделся.

— Ты что? — спросил Косырев,

— Ничего. Знаешь, уверен — Гусь пока где-то здесь, в нашем районе. Дела мы тобой сдали-приняли. Так вот ты не против, если мы махнем сейчас в порт?

— Не против

— Там стоит катерок, «Чайка» называется, Закреплен за угрозыском. Поднимемся вверх по Усть-Ине. До Зеленого Стана. Покажу, где появлялся Гусь месяц назад, Заодно познакомлю с нужными людьми. Тебе лично, я думаю, они еще не раз могут пригодиться.

...Мотор у катера был мощным, ход легким. Сначала на берегу слева мелькали последние домики Охотоморска, а справа тянулось прореженное прилесье. Потом, как-то сразу, с двух сторон, обхватом пошла густая тайга. Левый берег был высоким, обрывистым, ели и сосны здесь стояли у самой кручи. Правый то поднимался вверх, то выравнивался, тайга на нем подступала к реке не сразу, ее будто оттесняла от воды полоса, заросшая травой и кустарником.

— Хорош катер, а? — сказал Рузаев.— Это, учти, против течения. А если по ветру и по течению — дух захватывает.

Мимо проплыл длинный, показавшийся Косыреву бесконечным плот. Бревна были сбиты плотно и тяжело, в несколько ярусов, На корме в конце плота, у палатки сидели плотогоны. Косырев разглядел их — молодые ребята в ватниках и резиновых сапогах жгли костер на подставке, что-то хлебали. Почти сразу же за первым прошел точно такой же бесконечный плот. На этот раз плотогоны, сидевшие у палатки, повернулись к катеру. Один из них помахал рукой. Прошел уже знакомый Косыреву пассажирский водомет на воздушной подушке Салон его был забит до отказа.

— Вот так здесь всегда к началу осени — заметил Рузаев.— Плоты гонят с лесоповала, пока река не замерзла. А на водомете те, кто отработал сезон. Спешат в порт, к отходу «Менделеева». Мест мало, сели те, кому очень повезло. А остальные будут ждать следующего рейса. Теплоход на Владивосток отходит раз в неделю.

— Значит, кто-то может вообще не уехать.

— В сентябре по реке пойдет шуга. А в октябре, в первые две недели — ледостав. Забьет лед реку—все тогда, до следующего лета. Добраться до Охотоморска можно будет только на вертолете или на лыжах. Ну, есть еще рейсовый снегоход — тек на нем всего шесть мест.

Косырев следил за тайгой. На левом, высоком берегу сосны и ели стояли сплошной стеной. Изредка в этой стене возникала узкая просека.

— Красиво здесь,— сказал он.

— Красиво,— согласился Рузаев.

Косырев вдруг почувствовал, что тут, где река чуть сужается и ее обступает тайга, странным образом царит вековая тишина, хотя за их спинами все время стучит мотор.

— Валера, запомни: я твердо убежден, что пока эти шестьдесят тысяч здесь, в нашем районе. Кто их взял, мечтает, конечно, вывезти весь «питал на Большую землю. Но сам подумай — уйти незамеченным отсюда трудно. Морской порт, воздушное сообщение у нас на прицеле. Как дух святой не уплывешь, не улетишь — особенно с такой засвеченной внешностью, как у Гуся. А напарника с деньгами он отпустить побоится. Кроме того, мне кажется, что напарник, волк матерый, нарочно отвлекает наши силы на Гуся, а сам помогает ему скрываться. Если бы Гусев попробовал, допустим, пройти тайгой — тоже трудно. Здесь же всюду промыслы, зверосовхозы, лесоразработки. Все тут друг друга знают, каждый новый человек заметен Так и Гусь был замечен. Месяц назад, когда его моторка подошла к Зеленому Стану.

— Кто это видел?

Даев видел. Ну и Улановы видели.

— Кто это такие?

— Первым сообщил мне о Гусеве Даев Петр Лаврентьевич, бакенщик. Живет он один, домик тут у него, хозяйство небольшое.

- Что ты еще можешь сказать об этом Даеве? У вас с ним что, хорошие отношения?

— Сначала, честно признаться, я этому Даеву не доверял. Он из бывших заключенных.

— Я бы сам такому не доверял.

— Но ведь клеймо на человеке тоже нельзя ставить. Лет пятнадцать тому назад на лесоразработках этот Даев серьезно ранил женщину, которая работало там поваром. Пролежала она в больнице после этого полгода. Приревновал к приятелю, бросился с ножом. Из ревности и не такие вещи делают, сам понимаешь.

Рузаев некоторое время молча следил за рекой.

— Отбыл весь срок. А потом стал бакенщиком. Человек не первой молодости, шутит все — жену себе ищу Мужик неразговорчивый, немного угрюмый, но о чем я его ни попрошу, всегда поможет. Подозрительного человека какого в тайге или на реке увидит— звонит. Однажды вот так мы с его помощью двух с лесоповала задержали. Деньги увели у товарищей. Вот и сейчас. Я ему давно дал фото Гуся, ну и лично поговорил по душам. Я ведь тоже судьбу Даева понимаю, стараюсь поддержать, если что. Он платит тем же. Как увидел незнакомца в катере, шел тот с выключенным мотором по течению,— сразу бегом к себе. У него телефон в домике есть, он тут же позвонил мне.

— Мы к нему сейчас?

— Сначала заглянем к Улановым.

— Эго кто такие?

— Смотрители заказника Живут они как раз у Зеленого Стана на пригорке.

— Что за люди?

Рузаев ответил не сразу. Мимо них снова прошли два плота. Начались каменные пороги. Маленькие островки с громоздящимися на них сточенными водой камнями суживали фарватер Только пройдя их, Рузаев сказал:

— Брат и сестра. Ему лет тридцать пять. Ей двадцать два примерно. Сейчас пройдем изгиб, река выпрямится, увидишь этот пригорок. Зайдем к ним, я тебя познакомлю. А потом к Даеву поплывем.

— Улановы эти живут одни?

— Да. Они вообще тут работают недавно, хотя здесь родились и выросли. Но потом уехали. Николай последнее время золото мыл, старшим был в артели. Наташа училась в музыкальном училище в Новосибирске.

— И сюда приехали?

Рузаев посмотрел на Косырева.

— Ну, приехали Раньше в этом заказнике жили старики Улановы. Дементий Ильич и Мария Алексеевна. Я их ёще застал, хорошие были старики. А потом... Потом умерли они почти одновременно. Сначала старик. Сердечный приступ. Мария Алексеевна его похоронила, а через месяц и сама скончалась Заказник, конечно, остался без смотрителей. Кто сюда поедет? Сначала вернулась Наташа, из Новосибирска, учебу бросила, это было, когда Дементий Ильич умер. Брат тоже приехал, телеграмму ему дали. Но только отца похоронил — и назад в тайгу, артель, говорит, не могу бросить. А на похороны матери даже не показался.

— Почему?

— Кто его знает. Найти, что ли, его сначала не могли, телеграмма как будто бы не дошла. Он потом оправдывался: застрял в тайге со своей артелью. Наташа эта, бедолага, одна похоронила мать, ну и устроилась смотрителем.

— А брат?

— Брат недавно только перебрался, полгода назад. Не знаю уж, что ему там совесть подсказала. Но пока остался. Вот они вдвоем и работают сейчас смотрителями. Лучше, чем они, конечно, никто эти места не знает:

— Это что, и есть «нужные люди»?

Рузаев сбросил скорость. Сказал, подумав:

— Нужные; не нужные, опора у милиции здесь должна быть» Они тоже всегда готовы помочь. Потом как-никак у них телефонная связь.

Река выпрямилась. Примерно через километр Косырев увидел возвышение, о котором ему говорил Рузаев. Далеко впереди, на правом пологом берегу, сосны и ели взбирались на большой и довольно крутой пригорок.. Сначала на этом пригорке можно было разглядеть только темно-зеленую поросль; когда же катер подошел ближе, поросль как будь то поредела, разошлась. Косырев вгляделся—за стволами мелькнуло что-то темное, похожее го ли на дом, то ли на забор. Рузаев почти совсем сбавил ход, выждав, развернул «Чайку» к берегу. За пригорком, дальше, вверх по реке открылась вырубка — плоская длинная отмель с неровно стоящими па ней деревянными срубами. Вокруг торчали пни, среди пней росли бурьян, хвощи и маленькие, не выше полуметра, елочки. Метрах в пятидесяти от пригорка Косырев разглядел небольшую песчаную насыпь. Сруб, стоящий на ней, возвышался над другими. Между ним и берегом стояли еще четыре строения, чуть в отдалении, образуя квадрат. Еще дальше, на самом краю, стояли два сруба рядом. Восьмой же, самый большой, притулился у пригорка. К нему тянулись провода.

— Это и есть Зеленый Стан,— сказал Рузаев.

— Что за провод? Электрический или телефонный?

— Телефонный. Когда здесь лесорубы живут, контора ставит телефон для своих. Сейчас дома пустуют. А наверху, на пригорке, видишь, за забором, дом Улановых. Выше, километрах в пяти, сторожка Колупана. А дом Даева рядом совсем, километра полтора примерно от Зеленого Стана.

Рузаев ловко переложил руль, огибая бакен.

Косырев вгляделся — впереди виднелось что-то вроде острова.

— Хотел бы я с тобой сейчас туда зайти. Посмотреть на Колупана, выяснить, что он собой представляет.

— Не стоит. Зачем лишний раз тревожить. Я и так жалею, что тогда слишком уж усердно его допрашивал.

Рузаев выключил мотор. Катер, пройдя несколько метров по инерции, ткнулся в берег около небольшого причала, сбитого из длинных осклизлых бревен; от долгого пребывания в воде они потемнели, понизу клубились бурые мохнатые водоросли. И тут же Косырев заметил глину — жирную, буровато-желтую. Глинистым был весь низкий срез берега. На берегу возле металлической тележки лежал довольно новый дюралевый катер с подвесным мотором. Для спуска и подъема катера был оборудован специальный скат. Они спрыгнули на берег; Рузаев надежно примотал трос к вбитому в бревно крюку.

Кругом было тихо; только у пригорка, в деревьях, попискивали птицы. Кажется, шум мотора их нисколько не испугал.

— Наверное, хозяева здесь, потому что собака нс лает.— Рузаев оглянулся. Сделал шаг вперед, остановился.— Ты осторожней, собака у них тут — зверь, вожак ездовой, но натаскана как сторожевая. Посторонних не признает. Сколько раз я здесь бывал, но она так ко мне и не привыкла. Порвет—не очухаешься. Пошли.

По узкой тропинке, выбитой в траве и кустарнике, они поднялись на пригорок, подошли к длинному низкому зеленому забору. В глубине участка, за деревьями виднелся стоящий к реке торцом одноэтажный дом с верандой, мезонином. Опорой дому служила кладка из силикатного кирпича, надстройка была деревянной. Как и забор, она была покрыта застарелой зеленой краской. Дом казался большим и просторным. Три высоких окна с резными некрашеными наличниками смотрели на речку.

— Есть кто-нибудь? — крикнул Рузаев.

Никто не ответил, и они вошли в калитку. Сразу за домом открылся длинный высокий сарай с уложенной вдоль всей стены аккуратной поленницей. За сараем стоял низкий некрашеный, с подслеповатым оконцем сруб. Баня, подумал Косырев. Дальше, в самом углу участка, ближе к лесу разместились три желтых улья. Он оглянулся — и вдруг увидел с пригорка реку. Все внизу — и катер на берегу, и причал, и даже темные срубы Зеленого Стека — казалось игрушечным.

Как-то неожиданно на крыльцо вышла девушка в узких выгоревших голубых брюках и такой же выгоревшей синей тенниске. Она была стройная и легкая, чуть выше мелкого Рузаева, и первое, что Косырев ощутил, было огорчение оттого, что девушка смотрит будто бы мимо него. Глаза у Наташи были то ли голубыми, то ли зелеными. Их взгляд сейчас скользнул по нему вежливо, но не больше; она тут же обернулась:

— Варяг, сидеть! Ну? Пошел в большую комнату! Варяг!

Рузаев кивнул:

— Наташа, это Валерий Андреевич Косырев, будет работать теперь здесь вместо меня.

Она наклонила голову. Косырев изобразил в ответ нечто вроде поклона. Рузаев посмотрел на него, будто спрашивая: что, поедем дальше? Или задержимся? Девушка настороженно улыбнулась:

— Заходите в дом, Геннадий Иванович? И вы... Валерий Андреевич? Правильно?

— Мы на минутку, познакомиться только,— сказал Рузаев.— Николай где? Не уехал?

— Нет, он участки обходит. Сейчас, наверное, подойдет. Да вы зайдите.

Девушка подвинулась, пропуская их в дом. Косырев прошел мимо, и, когда он проходил, ему показалось, что она опустила глаза. В доме все блестело; дощатые полы и в прихожей и в комнатах выскоблены добела. Как понял Косырев, комнат здесь было много — вслед за Наташей они прошли одну, вторую, третью. Дом, как ему показалось, почти ничем не отличался от городского. Он увидел большой шкаф с книгами, несколько картин на стенах, в каждой комнате стояла ваза с цветами. В четвертой комнате, большой, с высоким потолком, большим черным роялем, низкими креслами и телевизором Наташа остановилась. Из-под стола раздалось низкое, глухое ворчание. Там лежала собака, похожая на ездовую, но слишком уж крупная — бурой масти с темно-коричневыми подпалинами. Сейчас она тихо рычала, обнажив клыки и сильно приподнимая углы губ. Косырев встал у рояля. Прочел марку: «Эстония». Наверняка его купили еще родители. Значит, Наташа на нем и научилась играть.

Пес продолжал молча скалить крупные с желтизной зубы, но его сухие и плотные губы при этом уже не дергались. Да, подумал Косырев, с такой собакой лучше не связываться, Наташа открыла дальнюю дверь, пригнулась:

— Варяжка, прекрати. Ну? Ты же умная собака? Иди сюда.

Лохматое чудовище поднялось. Наташа подождала, пока пес уйдет в другую комнату, закрыла за ним дверь, вздохнула.

— Садитесь, вот кресла. Геннадий Иванович, я не спросила — вы есть хотите? Давайте пельменей?

— Наташе, какая еда. Уезжаю я отсюда, вечером рейс, теперь уже не увидимся.

— Жалко.

— Сейчас навестим вашего соседа Даеве — и назад в Охотоморск.

— Далеко уезжаете?

— Во Владивосток. Там теперь буду работать.— Рузаев улыбнулся.— Это обычная история у нас: сегодня здесь, завтра там. Все это я к чему — вот, прошу любить и жаловать, Валерий Андреевич, мой друг. Тебя и Николая, конечно, я просил бы всемерно помогать Валерию Андреевичу. Он здесь человек новый. Между прочим, москвич.

Рузаев со значением посмотрел на Косырева. Наташа улыбнулась. Косырев заметил: когда она улыбается, то уже не выглядит гордячкой. Наоборот, в ее улыбке есть что-то беспомощное, потерянное. Подумал: недавно она похоронила отца, потом мать. Защемило: лицо у нее действительно красивое, но кажется печальным. И красота какая-то простая, спокойная, не показная,

Рузаев шутливо нахмурился:

— Поможешь, Ната? Может угрозыск на тебя рассчитывать?

Наташа прислушалась, поправила что-то на столе.

— Конечно. Будем помогать, как можем. Валерий Андреевич, вы к нам всегда обращайтесь, звоните Хорошо?

Голос у нее был мягкий, грудной и в то же время недоверчивый. Косырев впервые пожалел о том, что он для кого-то может быть «Валерием Андреевичем». Во фразе же «Всегда обращайтесь, звоните» ему послышалось что-то дежурное. Он хотел ответить, как и подобает в таких случаях, сказать что-то весомое, серьезное, но решил все-таки промолчать. Потом вдруг почувствовал тяжесть, неприятное ощущение. Косырев знал о себе, что чуток на чужой глаз; сейчас ему казалось, что за ним следят, и следят с неприязнью. Он повернул голову и увидел в открытом окне лицо человека, заросшее клочковатой темной бородой. Тот стоял снаружи, вплотную к окну и, как понял Косырев, давно наблюдал за ним. Когда их взгляды скрестились, зеленые глаза человека постарались изобразить безразличие. Но в короткое мгновение взгляд человека снова стал таким, каким был: тяжелым и угрюмым. За что, почему? Ведь он, Косырев, впервые его видит. Судя по мощным плечам, распиравшим красную, в разводах, майку и возвышавшимся над подоконником, человек этот был высок. Кажется, это брат Наташи. Упрямо поджатые губы, крупный хрящеватый нос. Что-то есть, конечно, неуловимо общее с сестрой. Например, у нее в глазах тоже эта зеленая подсветка.

— Здравствуйте,— сказал человек.

Рузаев встал, подошел к окну, пожал ему руку,

— Николай, прости, зашли на пару минут.

Человек, помедлив, легко перескочил через подоконник. Кроме майки, на нем были подвернутые старые холщовые штаны и растоптанные кеды. Рост— под два метра.

— Позволь тебе представить — Валерий Андреевич Косырев, новый начальник угрозыска. А это Николай Дементьевич Уланов, будем считать, теперь уже старший смотритель заказника.

Уланов кивнул. Наташа посмотрела на брата так, будто ждала от него какого-то знака.

— Что это вы, Геннадий Иванович? — сказал Уланов.— Уезжаете, что ли?

— Да, перевели. «Менделеевым» ухожу. Так что сменщика моего поддерживай.

— Если вы насчет помощи, то ваш сменщик может рассчитывать на- меня,— сказал Уланов.— Всегда к вашим услугам. Как только тот, кого вы ищёте, появится в заказнике или где-то в окрестностях, я тут же сообщу вам. И постараюсь сделать это незаметно. А может быть, придержу его сам.

Косыреву показалось, что Уланов почему-то прячет от него глаза.

— Я оставил здесь фотографию Гусева,— пояснил Рузаев.— И предупредил Николая и Наташу. Ну ладно, пойдем. До свидания. Главное, вы теперь знакомы, знаете Валерия Андреевича, и у меня душа спокойна.

Улановы проводили их до самого катера. Пока они разворачивались, оба, брат и сестра, стаяли рядом у причала. Глядя с катера на удаляющуюся тоненькую Наташу и казавшуюся огромной рядом с ней фигуру старшего Уланова, Косырев вдруг вспомнил выражение глаз Николая, позу, поворот головы, жесты-. Почему возникла эта угрюмая неприязнь, которую он ощутил в Уланове?

— Ну как тебе они? — спросил Рузаев.

— В общем — ничего.

— Наташа понравилась?

Да он дух никак не может перевести от встречи с ней. Он и сейчас отчетливо видит ее лицо, глаза, улыбку. Но вместо того чтобы сказать все это другу, Косырев пожал плечами. Рузаев двинул штурвалом, обходя очередной бакен, вздохнул:

— Девушка не простая. Пережила много. Присмотрись. Хороший человек. Это я тебе как друг советую.

— Присмотрюсь,— сказал Косырев.— Но братик у нее...

— Что — братик?

— По-моему, не подарок.

— Братик просто не хочет сестру дать в обиду. Его тоже можно понять: он один, и сестра у него одна теперь осталась.

Впереди, на фарватере, показался дюралевый катер с подвесным мотором, поставленный поперек течения. Сидевший в катере человек что-то вынимал из воды, низко свесившись с борта. Рузаев сбавил ход, кивнул:

— А вот и Даев Петр Лаврентьевич. Рыбу достает, сейчас самое время ее брать, на зиму.

Подойдя ближе, Рузаев выключил мотор, крикнул:

— С уловом, Петр Лаврентьевич!

Человек выпрямился, взял лежащую на коленях тряпку, промокнул широкое, костистое лицо, пригладил кудрявую шелковистую бородку, в которой уже пробивалась седина. Глаза у Даева были рыжие и сейчас смотрели с прищуром, то ли добродушно, то ли настороженно.

— Привет, Геннадий. Иваныч! Спасибо! — Даев положил тряпицу на колени.— Надо заготавливать рыбку-то, потом поздно будет. Туманы пойдут, шуга. Как жизнь? Давно не наведывались.

— Попрощаться заехал, Петр Лаврентьевич.

Рузаев повернул штурвал, и катера, сблизившись, легко толкнулись бортами.

— Познакомьтесь — новый начальник угрозыска, Косырев Валерий Андреевич. Прошу всячески помогать. И ты знаешь, в чем я жду помощи, Петр Лаврентьевич. Так, как помогал мне...

Когда Даев на малой скорости пошел к берегу, Рузаев тихо сказал:

— Ну, все. Наследство ты от меня принял, а дальше... Дальше как получится.

Он дал полный газ — и на обратном пути молчал. Притих и Косырев, думая обо всем, что увидел и услышал за время этой поездки.

Вечером Рузаевы уехали. Косырев проводил их, вернулся — и долго не мог заснуть в опустевшей квартире.

На другой день он зашел к Шуршину, и подполковник спросил:

— Я чувствую, вы уже в курсе — как и что произошло в порту с сейфом

Наблюдая за тем, как начальник РОВД осторожно подравнивает бумаги, Косырев подумал, что контакт у него с Шуршиным наладится.

— Более-менее. Но работы, мне кажется, еще много.

— Не скрою — РОВД, да и край, это дело сейчас занимает больше всего. Для вас, конечно, не секрет, что мы с Ведерниковым, ведущим следствие, и Рузаевым изрядно уже обсуждали все детали. И знаете...— Шуршин вдруг стал разглядывать что-то в окне.— Знаете, я пришел к одному выводу...

— Слушаю, Алексей Васильевич.

— С самого начала мы считали, что главное действующее лицо, организатор преступления — Гусь. Исходили мы при этом из того, что сейф вскрывал он,— сомнений тут нет. Похоже?

— Ну, в общем...

— А сейчас все больше прихожу к убеждению, что главным в этом преступлении был не Гусь, а второй — его соучастник. Гусь, так сказать, с самого начала был у нас на виду: отбыл здесь срок, раскрыл себя почерком взлома, по месту, жительства не явился. А вот кто был второй—для нас пока полная загадка. Гусю удается с его помощью находить себе убежище. Конечно, нужно продолжить поиски Гуся. Но главное, по-моему,— понять, психологически, так сказать, определить, кто этот соучастник.

После разговора с Шуршиным Косырев заскочил к старшему следователю Глебу Анатольевичу Ведерникову, который вел дело о взломе сейфа. Они познакомились еще в первый день и как-то незаметно перешли на «ты». Ведерников был лобастым, с маленькими пшеничными усиками, говорил не торопясь. Разговор, конечно, сразу же зашел о краже в порту, Глеб Анатольевич отодвинул в сторону исписанные листки.

— Не хочу тебя накачивать, но сам чувствуешь — дело об этом ограблении для нас сейчас вот.— Ведерников провел рукой по горлу, обернувшись, достал из шкафа две толстые папки.— Ты не представляешь, сколько я отдал этой истории. Провели мы тут все необходимые экспертизы, вплоть до того, что установили место, где выращивают этот проклятый самосад. И даже прикинули примерную марку сверла и дрели.

— Интересно,— поддакнул Косырев.

— По почерку — сомнений у меня как будто нет. Это Гусев. Но сам понимаешь, факты такого рода — марка дрели, сорт самосада — фью-ю! — Ведерников дунул.— Ветер. Да и вообще — что такое марка дрели? А вдруг кто-то нарочно подделался под «почерк работы» Гуся?

Некоторое время Ведерников перелистывал подшитые документы.

— Мы можем проводить еще сколько угодно экспертиз, но пока не найдем самого этого Гусева Григория Викторовича — вся работа будет впустую.

Косырев подумал о глине, которой было так много на берегу около дома Улановых. Но ведь, кроме глины, на месте преступления был найден и песок. Спросил:

— Глеб, на месте ограбления был найден песок?

— Да. НИЛСЭ дала заключение: это песок местных почв.

— Но, насколько я понимаю, здесь много минералов. И геологи скрупулезно исследовали эти края...

Ведерников смотрел на него настороженно.

— Вдруг они смогут точнее определить место, откуда именно этот песок попал на обувь взломщиков?

— Я лично не против. Пожалуйста, это только на пользу следствию. Но, Валерий, еще раз пойми меня правильно. Результатов экспертиз у нас накопилось достаточно.— Ведерников поднял и подержал на весу одну из папок.— Нужно найти Гуся,

— Хорошо.— Косырев улыбнулся.— Будем стараться.

Через несколько дней он поговорил с Волковым.

— Игорь, ограбление в порту произошло с полгода назад. Николай Уланов вернулся в Зеленый Стан примерно в это время. Вы никогда над этим не задумывались?

— Задумывался. Ограбление произошло десятого марта. А десятого марта Уланов был еще в тайге вместе с артелью. Вверх по Усть-Ине, у поселка Матвеевское. В заказник он приехал позже, то ли пятнадцатого, то ли шестнадцатого марта. Я могу уточнить дату,

— Кто отвечал на запрос?

— Артельщики.

— Лично этих артельщиков кто-нибудь допрашивал? Я имею в виду, кто-то из милиции:

— Товарищ майор, одного артельщика точно допрашивал наш участковый Омельченко, его материалы есть в деле. Этот допрошенный подтвердил, что Уланов уехал из Матвеевского утром десятого марта.

— Одного мало. Значит, пока вам задание: поручите кому-нибудь из наших, ну, тому же участковому, на месте поговорить а каждым членом артели. Мы должны быть уверены, что утром десятого марта Уланов был еще там, в тайге.

Охотоморский рыбный порт стоял на Усть-Ине и отделялся от торгового многорядной полосой складов — одноэтажных бетонных ангаров без окон. В складах со стороны торгового порта хранились грузы, прибывающие на морских судах, а со стороны рыбного — все, что доставлялось сюда сейнерами. Встав пораньше, Косырев нарочно пошел в рыбный порт через торговый, чтобы проверить, легко ли пробраться из одного порта в другой. Миновав несколько складов, он убедился, что ограды в прямом смысле слова здесь не было — хотя пройти между ангарами оказалось делом совсем не простым. Все пространство между строениями было заставлено бочками, бухтами троса, ящиками, кое-где стояли маломерные суда на козлах.

В конце концов он оказался на рыбных причалах. Приблизился к ограде и увидел, что Волков ждет его снаружи у ворот. Они кивнули друг другу; Волков прошел мимо стоящего у ворот сонного вахтенного матроса с сине-белой повязкой на рукаве бушлата,

Здание портового управления оказалось длинным двухэтажным строением. Косырев заметил — окна первого этажа в здании были прорублены низко, не выше полуметра над землей. При желании злоумышленник мог просто открыть любое окно и шагнуть наружу.

— Путина в разгаре, рабочий день здесь начинается в девять. Так что посмотрим спокойно,— сказал Волков.

Дойдя до середины темного коридора, освещенного всего одной лампочкой, лейтенант повернулся:

— Вот касса, Валерий Андреевич. Видите закуток?

Короткое ответвление от коридора упиралось в наружную стену; освещался этот отросток одним окном, выходившим к причалам. Рядом с окном, в боковой стене, виднелось полукруглое окошечко с деревянной подставкой. Над окошечком тускнела металлическая табличка с надписью масляной краской: «Касса».

— Сторож в этом здании, как я понимаю, обычно сидит наверху? — спросил Косырев.— И спит?

— Думаю, да.

— Непорядок.

— Конечно, непорядок. Но, во-первых, раньше здесь сторожа вообще не было. Этот пост ввели только после ограбления. А во- вторых, в здании все равно нет никаких ценностей. Караулить, в сущности, нечего.

— Вход в кассу с другой стороны?

— Да, там точно такой же проход.

Выйдя из закутка, метра через четыре они завернули во второй отросток, с таким же окном в конце. Вместо окошечка кассы в боковой стене поблескивала .обитая жестью массивная дверь; она перекрывалась двумя повешенными наискось железными пластинами, накинутыми на стальные петли. Между висячими замками виднелась скважина внутреннего. Косырев потрогал один из замков:

— Что, тут и раньше были такие бастионы?

— Нет, Валерий Андреевич. Только после ограбления дверь обили жестью и навесили эти замки.

— Комната сейчас пуста?

— Если не считать стула, стола и сейфа.

— Как бы нам туда попасть?

— Ключи я захватил.

Дверь открывалась внутрь налево. Вошли в пустое помещение кассы. Комната была без окон; Косырев нащупал выключатель. Резкий свет выхватил из полутьмы голые стены, стол с чернильницей, стул, обитый вытертым дерматином. 8 углу красовался обшарпанный металлический сейф. Тот заменили, подумал Косырев. Они внимательно осмотрели часть стены и пол. Конечно, никаких следов здесь уже не могло быть.

Они вышли в закуток. Косырев посмотрел на окно: точно, подоконник не выше сорока сантиметров от пола, Волков постучал пальцем по стеклу:

— Глеб Анатольевич и Геннадий Иванович считали, что взломщики скорей всего вышли сюда. Стекло было выдавлено.

— Все ясно...

Через полчаса они с Волковым заняли места в «Ракете». Салон был переполнен, люди сидели в проходах на узлах, сумках, чемоданах. Однако многие сошли на промежуточной пристани Марьино.

«Ракета», сбавив ход, медленно подползла к дебаркадеру. Косырев посмотрел на часы — весь путь от Охотоморска до Каслинска занял у них около двух часов.

От пристани по улице, застроенной одноэтажными домами, вышли к центру поселка. По знаку Волкова свернули направо и остановились на небольшой площади возле длинного кирпичного здания с двумя вывесками: «Продукты» и «Кафе-закусочная». Волков прищурился, и Косырев понял, что это и есть тот самый магазин, в котором был замечен Гусь. Спросил тихо:

— Где Четырко? Хотелось бы поближе ее рассмотреть.

— Она сейчас на работе, в конторе «Цветметснаб», Лесная, девятнадцать. Как раз у ее двери стоит скамейка. На ней обычно сидят старатели, оборудование выбивают, ну там ждут очереди подписать бумагу какую-нибудь. Или просто так встречаются, новостями обмениваются. Стоит там посидеть немного.

У дома, в котором разместился «Цветметснаб», толпились старатели. Одеты они были по-разному, здесь можно было увидеть и запачканный грязью ватник, и новенький кожаный пиджак. Косырев и Волков в своих куртках и сапогах вполне могли сойти за артельщиков. По крайней мере, когда они подошли, на них никто не обратил внимания.

О том, что они побывали в «Цветметснабе», Косырев не пожалел. Сидя на скамейке у часто открывающейся двери кабинета заведующего и наблюдая за поведением Людмилы Четырко, он понял, что представлял себе эту женщину несколько иной. Косырев старался уловить все, что она скажет. Он слышал, как она перекидывается приветствиями, разговаривает с кем-нибудь из стоящих у ее стола или по телефону. Несколько раз Четырко сама, собственной персоной, выходила из приемной. Она не спеша ществовала мимо них—настоящая хозяйка треста, уверенная в себе. Это проявлялось во всем, даже в том, как она двигается: в меру, с достоинством покачиваясь при движении, не обращая никакого внимания на проходящих мимо или сидящих в коридоре. Косырев вынужден был признать, что Четырко довольно хороша собой. Эту худощавую брюнетку с синими глазами можно было бы даже назвать обаятельной, если бы в мелких чертах ее лица не ощущалась ироничность и, пожалуй, многоопытность. Косырев видел, что она корректна и сдержанна. Дело свое знает хорошо, все вопросы, как правило, решает коротко и быстро. Не может быть, чтобы вот такая хваткая и в то же время осторожная женщина, умная и по- своему привлекательная, была только, всего-то навсего, подругой Гуся. Бессловесная преданность и покорность — явно не ее амплуа. Какие же отношения их связывали? Неудивительно, что Гусь, подумал Косырев, вполне мог серьезно увлечься. А это значит — мог ради нее пойти и на риск. Скажем, зайти в магазин — только для того, чтобы побаловать чем-нибудь эту уверенную в себе женщину.

Когда они вышли из «Цветметснаба» и остановились у скверика на главной площади, лейтенант усмехнулся и покачал головой, что, как понял Косырев, означало: «Ну и ну».

— По-моему, зрелище не для слабых. Я бы сам себе не позавидовал, если бы имел с ней дело.

Все это как будто было верно. Но тон Волкова Косыреву не понравился.

— Напрасно вы так, Игорь. А вдруг, наоборот, Четырко — очень даже положительный человек.

— Первое впечатление...— протянул Волков.

— Поймите, она одинока. У нее ведь могла быть и лучшая судьба.

Волков пожал плечами.

В Охотоморск они возвращались в тумане — «Ракета» шла медленнее обычного. Теперь, после посещения поселка, а главное, после того, как он увидел Четырко, Косырев твердо решил про себя, что Каслинск нельзя упускать из виду. Гусев вполне мог показаться там рано или поздно.

Вернувшись в РОВД, Косырев вызвал старшего инспектора Гейдеко и попросил его проследить, чтобы взятые в присутствии понятых в разных местах района образцы почв были срочно отправлены в крайцентр.

Вечером, лежа на диване в своей комнате, Косырев разглядывал высвечиваемый уличными фонарями на стене гобелен, оставленный Рузаевыми: узкая полоска ткани с бахромой внизу, на сером фоне черные контуры пагоды, за ней черным же вытканы горы, в левом нижнем углу три иероглифа. Вспомнил Наташины глаза. Хорошие глаза. А ему не по себе. Почему? Засыпая, подумал: мог ее брат, Уланов, быть в сговоре с Гусем? Что-то в Николае есть непонятное. Что? Кажется, это человек очень скрытный. Но скрытность — не порок. А ведь Уланов вполне может изображать такого-этакого рубаху-парня, выпячивая свои братские чувства. Ревность, боязнь за сестру. Почему все же Уланов не приехал на похороны матери? Из-за артели? Нет, скорей всего, он не приехал и остался в тайге ради заработка. Жалко было бросать драгу. Конечно, если Уланов говорит все честно, тогда порядок. Но вдруг Уланов в самом деле сейчас играет, вот так, спокойно, без всяких колебаний? А как же тогда Наташа? Возможно ли, чтобы она знала, скажем, что ее брат преступник и мирилась с этим. Нет, исключено, подумал Косырев. А сам брат, может он ее любить, ревновать к остальным и быть вместе с этим «нечист»?

Как-то рано утром—еще не было восьми — Косырев развернулся у знакомого пригорка возле Зеленого Стана и выключил мотор «Чайки». Он все-таки обязан, в конце концов, побеседовать с Колупаном, которого еще и в глаза не видел. Он просто обязан почувствовать, чем тот дышит, и — если, конечно, удастся — разговорить его. Кроме того, он должен также еще раз выяснить у Даева и Уланова, как все происходило—тогда, когда Даев заметил на реке моторку с Гусевым.

Косырев посмотрел наверх. На участке Улановых тихо. Шуршат под ветром кусты. Тихо и солнечно. Чувствуется, что здесь, над рекой, давно уже распоряжается осень. Красные и желтые листья кустов, росших на пустоши около срубов, пожухли, а хвоя дальних сосен, наоборот, была ярко-зеленой. Он оглянулся, увидел ближний сруб и вдруг решил — что, если попробовать в него заглянуть? Осторожно ступил на мягкую, почти не утоптанную землю. Пошел по еле заметной тропинке к строению. Кажется, сейчас в этом срубе никого нет, да и не должно быть. Но на всякий случай он остановился, чтобы понять — не обманывает ли его тишина. И вдруг почувствовал сильный и мягкий толчок в спину. Удар, плотный и неожиданный, сбил его, и, падая, Косырев попытался осознать, что все-таки происходит. Он успел перевернуться на лету, чтобы упасть на спину,— и тут же увидел над собой оскаленные собачьи клыки. Шибануло резким звериным запахом. В следующее мгновение он с тоской понял, что не сможет сдвинуться ни на миллиметр. Стоит ему сейчас только пошевелиться, хотя бы двинуть мускулом, как возвышающийся над ним пес, не дрогнув, перервет ему горло. Варяг, наваливаясь на него грудью, молча скалил зубы. Что же можно сейчас сделать? Пес пока не трогал его, только следил, чтобы Косырев не шевелился. И он тоже следил — за черными влажными губами. Углы этих губ жестко оттянулись. Он никогда не думал, что будет когда-то вот так, по-глупому, беспомощен. Значит, собака ночью бегает по пустоши ж охраняет срубы. Косырев знал, что именно вот такое подобие ухмылки означает у собаки последнее предупреждение. Если только шевельнешься, неизбежно последует действие. С досадой подумал: пес хорошо натаскан и сделает свое дело мгновенно. Как же он забыл про это страшилище... Пес наверняка следил за ним, спрятавшись, и когда он подошел к срубу, подкрался сзади и прыгнул. Надо все-таки попытаться посмотреть, что происходит там, у пригорка. Косырев осторожно, чуть-чуть повел зрачками, пытаясь поглядеть в сторону,— собака сразу же глухо зарычала. Опустила голову, так, что клыки теперь касались его шеи. Зажат он сейчас крепко. В этом звере не меньше восьмидесяти килограммов, если не все сто. Недаром пса так боялся Рузаев. Косырев закрыл глаза, пытаясь как-то собраться, и вдруг услышал, шаги совсем близко, к нему бегут, и, кажется, бежит женщина.

— Варяг, не сметь! Варяг!

Голос этот он узнал бы из тысячи.

— Варяг, стой!

Наташа, подбежав, сразу же стала оттаскивать пса, схватившись двумя руками за ошейник. Пес поддавался не сразу; отходя на сантиметры, он продолжал все так же молча скалить зубы, не отрывая глаз от Косырева. Девушка изо всех сил упиралась ногами в землю, тянула на себя ремень:

— Варяг! Извините, пожалуйста, только лежите пока тихо! Варяг, я кому сказала? Ты что, не видишь, это свои? Извините, пожалуйста.— Она наконец оттащила пса.— Сидеть! Варяг! Сидеть, кому сказала! Ради бога, простите, я утром забыла его забрать1

Косырев посмотрел вверх. Небо сейчас было голубым голубым. Он подумал, что жизнь прекрасная штука. Медленно встал. Разглядывая стоящую рядом Наташу, понял, как ему стыдно. На Наташе сейчас были все те же выцветшие брюки; вместо синей тенниски болталась, скрывая худобу, просторная серая кофта. Лицо ее казалось испуганным и серьезным. Она на мгновение повернулась к нему и тут же, уловив движение пса, подняла руку. Собака присела, прижав уши.

— А ну, иди домой!' Сейчас же иди, кому сказала? Быстро!

Она отпустила ошейник. Пес медленно, будто ничего не случилось, затрусил к дому. Поднялся по пригорку.

Они шли за ним. Когда Варяг лег у крыльца, Наташа строго сказала:

— Лежать, ясно тебе? Лежать!

Пес уткнулся мордой а землю, будто показывая, что ему сейчас все совершенно безразлично.

Наташа откинула волосы:

— Знаете, Валерий Андреевич, он у нас просто приучен все охранять. Срубы эти никому не нужны, они пустые. А он, видите, охраняет. Я его на ночь сюда пускаю, пусть побегает, ему хочется. Он вообще-то хороший пес. Да тут из чужих и не ходит никто, только свои. Все они про него знают. Вы не сердитесь?

Нет, он и не думает сердиться...

— Не сердитесь, Валерий Андреевич. Вы к нам по делу?

Косырев, пытаясь скрыть смущение, усиленно отряхивал брюки. Сказал не глядя:

— В общем, да. Где Николай Дементьевич?

— Он осматривает заказник. А я ягоды собирала. Варяг, сиди!

Наташа смотрела на крыльцо—там валялась корзинка с рассыпанными ягодами. Варяг, заметив ее взгляд, поднял голову. Наташа повернулась к Косыреву, угловато приподняв одно плечо. Ее привычный жест, подумал Косырев.

— Рассыпалось все. Ничего страшного. Я бросила на ходу. Как поняла, что это вы!

Она стала собирать ягоды.

— Вы — поняли? А как это вы поняли?

Наташа накатила на ладонь очередную порцию ягод, улыбнулась:

— Ну что вы, это же очень просто. По звуку мотора. Я еще в лесу, когда ягоды собирала, догадалась, что это вы.

— А вдруг не я? Ведь таких моторов много?

Наташа встряхнула корзинку:

— Что вы. Они же все разные. И потом, я ведь этот мотор раньше слышала.

— А-а,— протянул Косырев. Так, будто для него безошибочно узнавать каждый мотор по слуху было самым обычным делом. Он бы, наверное, никогда не отличил по звуку два мотора одной марки. Ну да, она ведь училась в музыкальном училище, у нее должен быть отличный слух.

— Ну вот и все. Полная.— Наташа приставила корзинку к стене и посмотрела на Косырева, будто спрашивая: я еще нужна? Что же ей сейчас сказать, подумал он. От стоящей рядом большой сосны, вниз, к ближнему, прижатому к основанию пригорка срубу тянулся телефонный провод. Косырев посмотрел на него, спросил:

— Там что, и аппарат есть?

Ему показалось, что Наташа думает сейчас о чем-то своем. По крайней мере, она смотрела на реку. Вот кивнула и ответила:

— Нет.

Наташа осторожно сняла прилипшую к виску паутинку. Подняла руку —и пустила шерстистую серебряную нитку по воздуху,

— Аппарат ставят только на сезон. А потом снимают.

— У него свой номер, конечно?

— Нет, номер общий. Получается, что у нас на два месяца спаренный телефон.

— Значит, летом у вас тут веселей, когда лесорубы приезжают?

—- Да... Ребята вечерами собираются, играют на гитаре. Мы к ним ходим. Правда, в этом году лесу дали отдохнуть — заезда лесорубов не было.

Она улыбнулась так, будто знала что-то только ей известное и не хотела с ним этим знанием делиться.

—- Вы часто бываете в Охотоморске?

Наташа нахмурилась.

— Бываем, но не часто. Когда Колю вызывают в райисполком или в отдел лесоустройства.

— Вы ездите с ним?

Она с удивлением посмотрела на Косырева:

— Конечно. Интересно — с кем это я еще могу поехать?

— Может быть, иногда одна?

Косырев вдруг понял: ему сейчас важны совсем не ее ответь!, а именно ее отношение к нему. Наташа улыбнулась — в этой улыбке ощущалось и сожаление, и в то же время что-то вроде гордости.

— Коля меня никогда не отпустит одну. И здесь одну не оставит.

— Никогда?

Она смешно выпятила нижнюю губу:

— Ммм. Никогда в жизни. Боится. Я ему говорю: я же здесь до твоего приезда все равно одна жила. А он: ну, это так получилось, то — другое дело.

Отвернулась, закинула голову. Сказала, щурясь:

— Да, хороший день. Хотя, чего он боится, не понимаю. Здесь могут быть только свои, и потом, Варяг же со мной. Петр Лаврентьевич недалеко. Всегда позвонит, спросит — как ты, что,

— У вас с ним хорошие отношения?

— Он часто к нам в гости приезжает. И мы к нему.

— Наташа. Я... должен буду сюда еще приехать. И еще раз поговорить с вами...

Косырев обернулся и оказался лицом к лицу с Николаем Улановым. Тот стоял молча, почти вплотную, и Косырев видел, что на этот раз в глазах у Уланова не только неприязнь к нему, но и прямая угроза. Уланов посмотрел на Наташу. Она кивнула, дернула поводок и пошла вместе с Варягом к дому. Косырев почувствовал раздражение, но постарался сдержать себя.

— Николай Дементьевич, я хочу еще раз восстановить все детали... Как вы первый раз заметили моторку с человеком, которого мы разыскиваем? Гусевым?

Уланов сказал нехотя:

— Очень просто. Услышал звук мотора на реке, выглянул в окно. И увидел, что вниз по реке идет моторка, незнакомая, человек в ней чужой. Ну, я тут вспомни... что Геннадий Иванович говорил... Спустился тихо с тыльной стороны, взял с собой бинокль на всякий случай. Встал за ближним срубом, посмотрел в бинокль — как будто тот самый человек, которого милиция ищет. Я наверх, к телефону. Вдруг звонок — Даев. Слушай, кричит, Колюнь, тут подозрительная моторка только что прошла. Я уже сообщил Рузаеву в Охотоморск, сейчас милиция здесь будет. А неизвестный вроде к твоему причалу курс держит. Понял, говорю, Лаврентьич, я его уже видел. А он мне: знаешь, Коль, бери тихо берданку и спускайся вниз, попробуй его взять.

Уланов прищурился, будто сосредоточиваясь.

— Я, честно говоря, и сам хотел так сделать. Хорошо, говорю, Лаврентьич, лады. Взял ружье, только смотрю в окно, этот Гусь швартов назад отматывает. Я выскочил, пока добежал до спуска, он уже на полном ходу развернулся и... вверх по Усть-Ине. Я ему: стой! Выстрелил пару раз в воздух, но его и след простыл.

«Выстрелы дал предупредительные»,—подумал Косырев.

— Николай Дементьевич, ну, а вы можете объяснить, почему Гусь направился именно сюда?

Интересный у него взгляд, мелькнуло у Косырева. Даже когда отводит глаза в сторону, кажется, что он следит за тобой,

— Понятия не имею. Мало ли что... Нет. Не знаю.

— Да, кстати — когда это точно было?

— Как будто сами не знаете. Пожалуйста, скажу точно. Двадцать первого июля.

— Еще одно. Вы уверены, что спустились с пригорка незаметно?

Уланов усмехнулся — как показалось Косыреву, отлично осознав смысл вопроса.

— Уверен.

Все, что сказал сейчас Уланов, все до последнего слова выглядит абсолютно правдоподобно. И в то же время именно такое объяснение, вот такое, правдоподобное до мелочей, именно оно как раз порой вызывает подозрение. Косыреву показалось, что в рассказе Николая ощущается подтекст. Но какой? Надо все-таки проверить, чем и как Уланов добирался сюда в те пять Дней, между десятым и пятнадцатым марта. Спросить об этом Уланова сейчас? Так, мол, и так, что вы делали между десятым и пятнадцатым марта? Нет. Если Уланов к ограблению не причастен, это ничего не даст. Если же Уланов как-то все-таки связан с преступниками — этим вопросом он его только насторожит.

Уланов насмешливо скривился:

— Что еще рассказать, Валерий Андреевич?

Да, тоном и манерой говорить Уланов сейчас явно напрашивается на резкость. В любом случае он, Косырев, должен держать себя в руках.

— Пока все, Николай Дементьевич. Но у меня еще могут возникнуть вопросы, так что я целиком рассчитываю на вашу помощь» Хорошо?

— Хорошо. И я рассчитываю на вашу помощь.

Наверное, около минуты Уланов молчал, разглядывая реку. Повернулся:

— Знаете что. Пожалуйста, я вас очень прошу. Оставьте мою сестру в покое.

Уланов смотрел в упор; в его темно-зеленых с прищуром глазах сквозила твердость. Косырев вдруг ощутил тяжесть в груди — так, будто его ударили.

— Не понимаю, Николай Дементьевич. Что вы имеете в виду?

— А вы подумайте, Валерий Андреевич, и поймете. Особенно, если себя поставите на мое место.

Надо сейчас же успокоиться. Что же Уланову ответить? Нет, ничего нельзя ответить, разве только попрощаться. Косырев выдавил:

— До свидания.

— До свидания. Насчет же помощи — мы всегда. Заезжайте, звоните.

Не глядя на Уланова, Косырев повернулся, спустился вниз. Подошел к катеру, не оборачиваясь, забрался в него — и услышал шаги. Это был Уланов. Присев на корточки, смотритель старательно помог Косыреву отвязать трос. Когда катер отвалил от причала, сказал:

— Я рад, что мы договорились, Валерий Андреевич. Поймите, ведь это моя сестра...

Моторной лодки у даевского причала не было — значит, скорей всего, нет и самого хозяина. Однако надо подняться к его дому. Косырев заглушил мотор, пришвартовался, по деревянной лестнице поднялся наверх, прошел на участок. Остановился у домика, спросил громко:

— Петр Лаврентьевич?

Разглядывая грядку с поздними цветами — пышные золотые шары на тонких зеленых стеблях, повторил:

— Петр Лаврентьевич, вы дома?

Подошел ближе. На двери висел хитроумно скрытый фанерной заслонкой висячий замок. В скважину замка была всунута свернутая в трубочку бумажка. Наверняка записка. И секунду Косырев боролся с искушением доставать бумажку или нет? Вынул, развернул: так и есть, это оказалась написанная ровным крупным почерком записка, адресованная, как он с облегчением понял, всем. «Уехал на пристань за сах. буду к вечеру. Кто зайдет подождите или ост. записку, а если очень надо, позвоните от меня туда на прист. ключ знаете где. П. Д.» Подумав, Косырев скатал записку в трубочку, сунул в замок. Ждать Даева не имело никакого смысла, звонить на пристань — тоже. Прикинул, где здесь примерно может быть спрятан ключ. Порог, щель над притолокой, плинтус. Поднял руку, поискал в щели. После недолгих поисков нащупал ключ, но брать его не стал — в доме Даева ему сейчас все равно делать нечего. Спустился вниз, сел в «Чайку». Может быть, перед тем как идти сюда, стоило позвонить Даеву — от Улановых? Нет, все правильно. Пока не нужно никого предупреждать.

Он дал полный газ и пошел вверх по реке к Колупану. Взял чуть влево. Он давно уже изучил по карте эти места. Примерно в пяти километрах вверх от даевского домика, вот сейчас река разделится Колпиным островом на два рукава. Слева по берегу должна открыться пустошь. Как раз в конце этой пустоши стоят сараи и строения лесосклада. Он заложил штурвал круче. Гоня наискось по фарватеру пенящиеся буруны, катер прошел изгиб реки. Справа по борту потянулся заросший кустарниками и соснами длинный Колпин остров. С этой стороны от берега его отделяла узкая, не шире ста метров, быстрая протока. Подумал: на этом острове хорошо прятаться. Миновав его и поднимая на сбавленном ходу винтом из-под кормы бесчисленные белые пузыри, катер пошёл вдоль пустоши. В конце ее Косырев выключил мотор, развернул катер — тот легко ткнулся днищем в пологий берег. Косырев осмотрелся. Чуть левее, перед самой тайгой, виднелось несколько строений. За ними, еще дальше, желтели доски небольшого ската для бревен. Прыгнул на песок. Здесь не было ни причала, ни какого-нибудь иного приспособления для швартовки. Не было и лодки— а ведь лодка, насколько он знал, должна быть. Пригнулся, лег на борт катера, достал из носовой части якорь. Зацепил его за валун. Нет лодки — значит, нет и Колупана? До сараев от берега было мётров пятьдесят; подойдя, сразу за ними он обнаружил мощный и старый срез земли метров в десять высотой, с торчащими из почвы валунами, корнями. Ворота ближнего сарая перекрывала большая слега. Рядом стоял котелок с очищенными картофелинами. Он поднял кусок валявшейся на земле картофельной кожуры— мякоть еще не высохла. Очень похоже на стремительное бегство, но вроде бы бежать Колупану пока не от кого. Заглянул за угол сарая и увидел оттянуто висящую на петлях открытую дверь. Вошел— длинные сени, переходящие в комнату. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: здесь живет Колупан. На всякий случай Косырев несколько раз громко кашлянул — но никто не отозвался. Комната оставляла впечатление чего-то временного, зыбкого. Все в ней было устроено кое-как, наспех: на деревянном полу стояла раскладушка с голым матрасом и откинутым ватным одеялом без пододеяльника. Над стогом, сооруженным из большого листа фанеры, светлело единственное в комнате окно. На столе, готовый вот-вот свалиться, примостился помятый, закопченный алюминиевый чайник, осыпал сахарную пудру пакет рафинада, чернела пустая консервная банка, приспособленная под пепельницу.

Косырев потратил около часа, пытаясь найти Сгибнева. Осмотрел все сараи, обследовал спуск, изучил даже со всех сторон штабели лежащих у тайги бревен. Крикнул несколько раз: «Сгибнев!»— нет, никто не отозвался.

На пути в Охотоморск, укрываясь от встречного ветра, он прикинул результаты поездки. Пусть он не застал ни Даева, ни Колуна, но тем не менее съездил не зря. Сейчас его очень занимал разговор с Улановым. Занятный разговорец, подумал Косырев. Если то, что ему рассказал Николай, правда хотя бы частично — ему удалось выяснить важные детали, сопутствующие появлению Гуся у Зеленого Стана. Главная из них: Гусь, причаливший было к берегу, неожиданно заспешил назад. Почему? Увидел Уланова? Но ведь Уланов утверждал, что спустился с пригорка с тыльной стороны, незаметно. Больше того — он настаивал на этом, когда Косырев его переспросил. Значит, несмотря на все предосторожности Уланова, Гусь по каким-то, одному ему известным приметам, заметил спускающегося смотрителя? А может быть, Уланов нарочно старался не очень-то и скрываться? Для кого-то, кто за ним, допустим, наблюдал, он свою вылазку обставил как скрытую, а Гусю подал какой-то условный сигнал? Деталь была важной. За тем, как Уланов идет к реке с биноклем, могла наблюдать Наташа. Да и Колупан тоже.

Осмотр жилища Колупана показал только то, что в такой комнате может жить человек или очень беспечный, или совсем опустившийся. Если, конечно, весь этот живописный беспорядок не был инсценировкой. Записка, всунутая в замок Даева, свидетельствовала о том, что бакенщик привык доверять соседям. Соседям, подумал Косырев, следовательно, и Уланову? Еще одно — слова Наташи о том, что она различает на реке «голоса» моторов, даже моторов одной марки. Это означает, что он должен будет еще раз поговорить с ней и спросить — помнит ли она звук мотора катера, на котором шел Гусь?

Несколько дней Косырев занимался Каслинском с помощью старшего инспектора капитана Василевского. Сначала они еще раз изучили все, что касалось Людмилы Четырко. Как узнал Косырев, родилась она в Минске, потом уехала на Дальний Восток, работала в Хабаровске, в Охотоморске, оттуда три года назад перебралась в Каслинск. Оказалось, что она давно знает Гусева, неоднократно встречалась с ним. В частности, они виделись и, возможно, жили совместно в течение нескольких недель перед его последним осуждением. Но, кроме этой связи с Гусевым, никаких других компрометирующих материалов на Четырко не было. По месту последней работы Четырко характеризовалась положительно.

Косырев подробно изучил материалы и на тех, кто общался с Четырко,— жителей поселка Бузуна и Карпинского. С этой стороны тоже и по документам, и по опросам все было чисто. Пятидесятилетний директор кафе Илья Денисович Бузун, изредка заходивший к Четырко, и бывавший у нее чаще заведующий клубом Ефим Николаевич Карпинский не вызывали никаких подозрений. Что касалось их визитов к Четырко — это были обычные отношения людей в небольшом поселке. Оба знакомых Четырко были холосты, оба, судя по всему, увлечены одинокой интересной женщиной. Карпинский, по показаниям знавших его людей, несколько раз даже делал ей предложение, но она пока ему отказывала. В биографиях Бузуна и Карпинского не было никаких намеков на то, что им известен Гусев, ни вообще на какое-то соприкосновение с преступным миром. И только после просеивания всей этой информации Косырев подумал, что дальнейшая разработка версии, связанной с Каслинском и Четырко, вряд ли принесет ощутимые результаты.

Теперь Косырев намеревался обязательно поговорить с Колупаном. Заодно рассчитывал заглянуть к Даеву и встретиться с Наташей, но тек, чтобы при этом разговоре не присутствовал Николай Уланов.

Вскоре возвратился из Матвеевского специально туда летавший Волков. Лейтенант рассказал, что вместе с участковым они беседовали с членами артели, 8 которой раньше работал Уланов. Драгу теперь обслуживали четверо. Трое подтвердили, что Уланов выехал из Матвеевского в Охотоморск утром десятого марта. Однако четвертый — Эдуард Петрович Крокусов, опрошенный позже участковым, как будто бы заявил, что десятого марта он Уланова не видел.

А спустя два дня позвонили из крайцентра. Сообщение было коротким: ученых-геологов попросили исследовать обнаруженные в помещении кассы остатки почвы. Сравнение исследуемых частиц с контрольными образцами показало: песок, найденный на месте ограбления, по составу идентичен суглинно-песчаным залежам в районе Матвеевского.

Косырев решил, что ему следует самому съездить в Матвеевское, к месту работы драги, и поговорить со всеми.

Когда Косырев на «Чайке» подходил к Зеленому Стану, опустился туман. Рваные сизо-серые клочья стали постепенно сливаться и закрыли воду — сначала у берегов, а потом, смыкаясь, поползли к середине. Проходя по фарватеру сквозь все удлинявшиеся полосы тумана, Косырев увидел открывшийся слева пригорок и причал Улановых. Катер стоял на тележке у причала. Вероятно, оба, и брат и сестра, дома, Наташа наверняка слышит звук его мотора. Может быть даже, она давно догадалась, что это его катер. Он поборол искушение подойти к берегу — и минут через десять пристал к даевскому причалу.

Даев сидел наверху, на скамеечке. Высунув кончик языка, он что-то старательно вырезал ножом на палке. Увидел Косырева, отложил работу, встал, Косырев, чтобы сразу наладить контакт, помахал рукой:

— Здравствуйте, Петр Лаврентьевич.

— Добро пожаловать, Валерий Андреевич. Вот черт — прошлый раз вы заезжали, а меня не было.

Они пожали друг другу руки, и Косырев отметил, что рука у Даева цепкая и сильная, как клещи.

— Сахар на пристань привезли, песок, а у нас это — событие. Всем он нужен, все его берут, тут ягода сейчас в тайге, самый сбор. Варенье варят, сахарят на зиму. Заходите в дом.

— Петр Лаврентьевич, я ненадолго. Догадались, что это я был?

— Конечно, догадался.

— Дом открытым не боитесь оставлять?

— А от кого беречься? И что беречь? Присядьте, не стойте.

— Спасибо. А может, это не я заходил?

Даев посмотрел исподлобья:

— Валерий Андреевич, милый вы мой. Сразу видно, что вы у нас недавно. Тут река, кто давно здесь живет, тому все, что ни случится, известно, Я ведь еще и вернуться с пристани не успел, как услышал, что разговорец о вас идет. Катер ваш своим мотором все рассказал. Мотор этот здесь знают и поняли — милиция едет. Куда? И это тоже все слышали. На Зеленый Стан, потом к Даеву, оттуда уж на лесосклад. Ну, а следы на тропинке — их любой заметит.

Косырев сейчас незаметно наблюдал за Даевым. Майору казалось, что в бакенщике есть что-то, таящееся за приветливой улыбкой, за этим простецким, свойским разговором. Улыбка скрывала что-то глубоко спрятанное, какую-то внутреннюю жизнь, которую Даев тщательно охранял. Так, будто бакенщик боялся, что кто-то о ней случайно узнает — в том числе и он, Косырев. Да, кстати, интересно, почему все-таки Даев стал бакенщиком? Подумав об этом, Косырев спросил:

— Не скучно вам здесь, Петр Лаврентьевич?

Даев легко положил недоделанную палку на колени. С любопытством посмотрел на Косырева.

— Почему это мне должно быть здесь скучно? Нормально я живу, не скучаю.

— И все-таки — все время один.

— Где ж один. Это только кажется, что один. Кругом соседи.

— Да и работа однообразная, по-моему?

— Работа как работа. Я к ней уже привык. Справляюсь вроде бы хорошо. Начальство до сих пор не жаловалось.

— А раньше где работали?

Вопрос этот прозвучал несколько назойливо. Да и потом, он, Косырев, знал, где Даев работал раньше, и Даеву это, конечно, было известно.

— Раньше...— Даев вздохнул, улыбнулся.— Раньше я работал на лесоповале. Но то давно было, во времена молодости.

— Хороший день,— сказал Косырев, чтобы перевести разговор.

— А еще раньше...— Даев усмехнулся.— Ёще раньше я войсковую службу нес. На лесоповал-то я приехал как раз после демобилизации.

Здесь Косыреву показалось, что в глазах Даева вдруг мелькнуло беспокойство. Даев хотел было снова взяться за палку, но Косырев спросил:

— Где служили? Не во флоте случайно?

— Почему во флоте? — Даев усмехнулся,

— Ну, к воде потянуло?

— Да нет, Валерий Андреевич, во флоте я не служил. Отслужил я три года в войсках связи.

— Значит, у вас тут незаметно не появишься?

Даев ответил теперь уже серьезно:

— Незаметно везде нетрудно появиться, Валерий Андреевич. Кому надо, кто очень захочет, тот появится. Например, тумана можно дождаться, пойти на веслах, с выключенным мотором. Или, если сноровка есть, потащить катер волоком. А вниз — сплавиться по течению.

— Я как раз на эту тему. Как вы заметили катер с Гусевым?

Даев почесал в затылке, стряхнул с колен стружки.

— Ну, сначала услышал: моторка вроде вниз по реке от Колпина острова идет. Чужая. Потом мотор заглох. С чего бы это, думаю. Я к окошку. Смотрю: человече в катере сидит. Спускается этот человече вниз по течению.

— Если можно, расскажите поподробней.

— Пожалуйста. Гляжу вдруг: повернул к левому берегу. Ползет вдоль него. Любопытно стало, зачем это он заглушил мотор. Зачем жмется к левой стороне. Вышел, тихонько за стволами пошел за ним. На зрение пока не жалуюсь, понимаю — тот самый человек, фото которого мне дал Геннадий Иванович. Я назад, к телефону. Геннадий Иванович был на месте, спасибо, говорит, сейчас высылаем наряд. Вы же попробуйте сделать что-нибудь своими силами.

— Петр Лаврентьевич, с Охотоморском вы связались сразу?

— В смысле?

— Может быть, была занята линия?

— А как же. Конечно, была занята. Кажется, я только с третьей попытки пробился. У нас же тут коммутатор.

— Слушаю дальше, Петр Лаврентьевич.

— Вышел, смотрю — этот человек, то есть Гусев, моторчик свой врубил. И заворачивает круто на Зеленый Стан. Я скорей назад, звоню Уланову. У Николая, думаю, берданка, он вполне мог бы его придержать. Коля мне:- лады, Лаврентьич, сейчас попробую. Я тоже свое ружьецо прихватил, трехстволку, а моторка с Гусевым уже мимо меня назад идет, вверх, к Колпину. Пока я катер навострил, пока отчаливал — ее и след простыл. Все-таки я вышел на фарватер, приблизился к острову, поискал по берегам — ничего нет. В это время как раз ваши прилетели на вертолете.

— Как вы думаете, что нужно было Гусеву именно там, в Зеленом Стане?

— Что-нибудь попроще спросите, Валерий Андреевич. Что-то, наверное, нужно было, но что, не знаю.

— Спугнул его, наверное, Уланов?

— Вряд ли. Николай не такой дурак, чтобы открыто лезть с пригорка. Мне Коля сам потом говорил: спускался я тихо, не возьму в голову, почему тот вдруг на - моторку вскочил,— Даев просительно сморщился: — Валерий Андреевич, может, зайдем все-таки в дом?

— Спасибо, Петр Лаврентьевич. В другой раз. Сейчас спешу.

— Ну вот, вечная спешка. Но в другой раз не отвертитесь. Хорошо, Валерий Андреевич? Договорились?

— Договорились, Петр Лаврентьевич.

— Думаете, мне самому не обидно, что этот Гусев тогда ушел? Ведь получается, что моя вина тоже здесь какая-то есть. Я уж и так колебался, что лучше? Стоило ли мне тогда сразу бежать к телефону и звонить Геннадию Ивановичу?

Они пошли к обрыву. Перед самой лестницей Даев остановился.

— Может, надо было сначала самому сесть в моторку? С ружьецом? И попробовать его прихватить?

— Петр Лаврентьевич, поступили вы совершенно правильно. Вы бы его упустили, а милиция потеряла бы драгоценное время.

Они спустились вниз. Бакенщик с досадой почесал бороду:

— Я и так, тоже думал. Потому что, с другой стороны, как только я бросился бы к своей моторке, он бы меня сразу засек на лестнице. А ушел бы он в любом случае.

— Большое спасибо, Петр Лаврентьевич. Учтите, лично я и в дальнейшем рассчитываю на вашу Серьезную помощь. Если вдруг заметите на реке что-то подозрительное, сразу же сообщайте мне.

— Обязательно, Валерий Андреевич.

Когда катер отошел, бакенщик встал на причале, глядя ему вслед,— и скоро пропал в тумане, Двигаясь сквозь серую волглую пелену, Косырев поймал себя на том, что звук мотора сейчас его раздражает. Катер шел на самом малом ходу, движок работал совсем тихо, но Косырев знал, что тот, кому надо, отлично услышит и этот негромкий мерный стук. Подумал: может быть, стоит пройти чуть выше, выключить двигатель, развернуться и бесшумно спуститься вниз, чтобы застать Колупана врасплох? Нет, пока хитрить не стоит. Полосатая вешка проплыла в полуметре от левого борта, и Косырев понял, что проскочил бакен. Катер прошел еще немного, Косырев прислушался — впереди ритмично повторялись всплески весел. Кажется, лодка. Он вгляделся и увидел сквозь поредевший туман лодку и сидящего в ней спиной к нему человека. Выключил мотор, человек, услышав это, повернулся, подработал веслом. Косырев хорошо изучил фотографию Сгибнева: по острому носу и характерным с грустинкой глазам узнал — это тот, кто ему нужен. Колупан. Косырев махнул рукой:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Подгребая одним веслом, чтобы удержать лодку рядом с катером, человек все время настороженно следил за Косыревым. Словно ждал от него самого плохого.

— Вы — Виктор Кириллович Сгибнев? — Так как человек ничего не ответил и продолжал следить за ним, он добавил: — Моя фамилия Косырев, зовут Валерием Андреевичем. Я теперь работаю здесь вместо Рузаева. Знали такого?

Человек встретился с ним взглядом:

— А как же. Кто ж Геннадия Ивановича не знает.

— Значит, Сгибнев — вы?

Человек усмехнулся. Сглотнул.

— Ну, я.

— Что же вы так на меня смотрите, Виктор Кириллович? Как будто боитесь?

Сгибнев приподнял губу; в этом секундном оскале промелькнула какая-то обреченность.

— А я и боюсь.

— Напрасно.

— Напрасно не напрасно, это Мое дело.

— Чего же вы боитесь? Я приехал с вами поговорить. По-хорошему. Бояться нечего. Тем более я в форме, видно, кто я и откуда.

Глаза Колупана зло сузились. Он сейчас явно продолжал следить за правой рукой Косырева.

— Чего вы боитесь, Виктор Кириллович?

— Пушки.

— А при чем здесь пистолет?

Колупан облизал пересохшие губы.

— А при том, что вы, может, только из зоны и никакой не оперативник. Может, через секунду меня продырявите. А майорские погончики вы просто купили и к куртенке приставили.

Кажется, Колупан всерьез напуган.

— У вас есть основания кого-то опасаться?

Разворачивая лодку, Сгибнев криво усмехнулся:

— Начальник... Если ты в самом деле начальник — не нужно играть в деток. А если по мою душу — стреляй. Стреляй, я отвернусь.

Отойдя метров на пять, Колупан обернулся. Изучающе посмотрел на Косырева.

— Ладно. Если хотите говорить — поговорим на берегу.

На секунду Косыреву стало жалко этого человека. Но жалость эта сейчас совсем ни к чему. Он тут же постарался подавить ее. Неизвестно, кем окажется. Колупан на самом деле. Скорей всего, даже почти наверняка, он до сих пор как-то связан с Гусевым.

— Давайте к берегу.

Он дал газ, Колупан налег на весла. Выбрались на берег, подошли к сараю. Сгибнев приоткрыл уже знакомую Косыреву дверь, кивнул:

— Прощу.

Паясничает. И, кажется, заметил его колебания.

— Не бойся, начальник, никого там нет. Смотри, я вхожу.

Колупан вошел, похлопал по стене за дверью, все еще паясничая:

— Пустая комната. Прошу.

Косырев вошел. Колупан кивнул на кровать, они сели. Помедлив, хозяин смахнул со стола крошки.

— Спрашивай, начальник.

Колупан смотрел, не отводя глаз. Почему же он в, колонии пресмыкался перед Гусевым? Почему сейчас живет так, будто ему на все наплевать?..

— Хорошо, Сгибнев. Я спрошу вас в открытую и попрошу такого же открытого и честного ответа. Вы сейчас связаны с Гусевым?

Колупан укоряюще покачал головой— не дело спрашиваете.

— Хорошо. Вы знаете хоть что-то о его возможном присутствии здесь?

Губа Колупана чуть шевельнулась. Это получалось у него непроизвольно, как понял теперь Косырев — в минуты волнения чуть приподнималась верхняя губа.

— Так как же, Сгибнев?

— Ведь если я скажу правду — вы мне все равно не поверите. Вас эта правда не устроит.

— Мне всегда казалось, правда человека устроит. Только если это настоящая правда.

— Гражданин майор, не связан я с Гусем. Никак не связан.

— Слишком многое свидетельствует о другом.

— Почему я дрожу? Почему коленки у меня подгибаются? Гражданин майор?

— Боитесь разоблачения, если вступили в конфликт с законом...

— Зона — она известна. Эта боязнь еще не боязнь.

— А что же боязнь?

— То, что тебя каждый день шлепнуть могут.

— Вы что-нибудь сделали, что так боитесь?

— Сделал... Да в том-то и петрушка, что ничего я не сделал. Сижу себе тихо. Но ведь уверен — Гусь рядом, кружит где-то. А потому торчу я, поймите, гражданин майор, на краю смерти торчу! Не мне же вас учить. Он меня знает как облупленного. Знает, что и вы знаете, что я был у него на побегушках в зоне. Что-то сварганил Гусь, если прячется. Боюсь — свалит Гусь все на меня, подкинет вещдоки, пришьет — и конец.

Все, что сейчас сказал Колупан, могло быть правдой. А если это придумано, то придумано довольно искусно. Но между тем допустили, что Сгибнев сейчас не лжет.

Колупан усмехнулся чему-то своему.

— Не верите, гражданин майор. А я боюсь, поймите. Боюсь, за живот собственный боюсь. И жизни мне здесь нет и не будет.

— Почему же вы отсюда не уедете?

Сгибнев оскалился, и Косыреву показалось, что сторож чувствует себя неуверенно, не нащупает естественный тон, колеблется.., и злится.

— А куда? Кому я такой нужен?

И все-таки Колупан сейчас что-то от него скрывает.

— Хорошо, Сгибнев. Будем считать, что я вам верю. Хотя оснований для этого у меня немного. Еще раз, чтобы закончить эту тему: как я вас понял, за все время работы вы ни разу не заметили даже намека, на появление здесь Гусева? Так или не так?

Колупан посмотрел на него исподлобья. Да, взгляд у этого человека тяжелый, и почти наверняка он сейчас что-то недоговаривает.

— Нет, не заметил. Но чувствую, что он тут бывает. Чувствую, понимаете?

Косырев встал. В любом случае он должен вести себя так, будто во всем верит Колупану.

— Хорошо, Виктор Кириллович. Спасибо за откровенный разговор.

Колупан отвел взгляд, буркнул:

— Спасибо вам. Что выслушали.

— Значит, если вы вдруг что-то вспомните дополнительно, уж не говорю — заметите, увидите, услышите насчет Гусева,— немедленно сообщите мне. Мы ищем Гусева, и нам важна любая информация. Понимаете, Сгибнев?

Колупан пропустил Косырева в дверь. Они прошли несколько шагов, и только после этого сторож сказал нехотя:

— Чего уж тут не понять.

Дойдя до берега, они вместе столкнули катер в воду. Не дожидаясь, пока Косырев заведет мотор, Сгибнев кивнул, повернулся и тяжело зашагал назад, к складу.

Туман был все еще густым. Косырев потянулся, чтобы включить мотор, и заметил, что катер сносит вниз по течению. Опустил руку в воду — тянуло довольно сильно. Ведь он и хотел вот сак, с выключенным двигателем, идти сюда, к лесоскладу. Значит, сейчас самое время попробовать так же незаметно подойти к Зеленому Стану. Он взялся за штурвал, чуть повернул его, направляя катер в протоку. Сквозь туман было видно, как слева, метрах в двадцати, тянется остров: вверху, в просветах тумана, несколько раз мелькнули верхушки сосен. Потом сосны исчезли — значит, остров кончился. Косырев повернул вправо и через минуту' почувствовал толчок. В густой серой измороси разглядел на пологом берегу бурьян, пни, маленькие елочки. Зеленый Стан. Пустошь. Прыгнул в воду, увязая в песке, напрягся, схватился за борт, пытаясь вытащить катер. Катер был тяжелый и поддавался с трудом, а он хотел рывком затянуть его подальше. На берегу потоптался, проверил сапоги. Как будто не промокли. Вгляделся: да, сейчас он должен быть где-то возле пригорка Улановых. Двинулся сквозь туман, забирая в сторону, и чуть не уткнулся в бревна, сложенные в накат. Торец одного из срубов. Прислушался: в срубе и вокруг было тихо. Вряд ли сейчас кто-то может быть там, внутри, но правая рука поневоле потянулась под куртку, к кобуре. Он бесшумно пошел вдоль стены. От угла крыши вверх уходил, исчезая в тумаке, телефонный провод. Значит, это тот самый сруб у подножия пригорка, ближний к скамейке. Вот и дверь пять плотно сбитых толстых досок с глазком в виде сердечка в средней. Толкнул. Дверь распахнулась внутрь с тягучим скрипом. Вошел, огляделся. В помещении было полутемно, пахло нежилью, сыростью, землей. Пол устлан порыжевшими еловыми лапами. Вдоль стен стоят двухъярусные нары. Тишина. Кажется, никого нет. Он посчитал — нар всего двадцать, по десять с каждой стороны. В этом срубе точно сейчас никого нет — и давно не было. Он прошел к дальнему углу, Сверху, прибитый металлическими скобочками к бревнам, тянулся вниз двойной телефонный провод. Заканчивался он голубой квадратной трехштекерной розеткой, укрепленной на бревне в полуметре от пола, Косырев присел. Обычная розетка — чтобы подключать к такой телефон, достаточно воткнуть штепсель. Ни на розетке, ни на бревнах не было никаких подозрительных следов, но для верности он тщательно обследовал голубой прямоугольник и часть бревна около него. Ничего не найдя и покончив с этим, вышел из сруба. Справа, видимые уже сквозь поредевший туман, тянулись растущие у основания пригорка кусты. Да, ему необходимо встретиться с Наташей и поговорить с ней один на один, без брата. Брат, конечно, вполне может ходить сейчас где-то по заказнику. Тут же вспомнил собака. Представил себе настороженные глаза, следящие за каждым его движением, оскаленные клыки. Малоприятное переживание. Но выход один: быть настороже. Он стал подниматься, плотно вставляя сапоги в неровности склона и вслушиваясь в каждый звук. Лишь бы только пес не прыгнул сзади. Пройдя примерно полпути, вгляделся и сквозь заметно поредевшую дымку увидел знакомую сосну, скамейку, а на ней Наташу. Она была в той же серой кофте и длинной юбке и сидела, зажав руки в коленях. Наташа не повернулась к нему, но он понял: она слышала, как он поднимался. Он стал карабкаться дальше, и когда до Наташи остался один уступ, она повернулась. В ее лице жили остатки какой-то тревоги, так, будто девушка только что кого-то видела и сейчас ждала, что этот «кто-то» уйдет.

— Здравствуйте, Наташа.

Волнение скрыть ему так и не удалось; она же каким-то особым жестом поправила волосы:

— Здравствуйте. Я знала, что вы придете.

Рядом с ней на скамейке лежало несколько полусухих стебельков. Он присмотрелся: стебельки были невзрачными, серо-зелеными, с крохотными желтыми цветками. Она поймала его взгляд, осторожно взяла стебельки, положила на колени. Он хотел спросить ее, здесь ли брат, потом — почему она знала, что он придет. Но вдруг понял, что ничего не надо спрашивать.

— Я слышала, как вы пошли на катере вверх, к лесоскладу. А потом решила: вниз вы обязательно спуститесь по течению. Садитесь.

Косырев с облегчением убедился, что туман внизу почти рассеялся. Можно будет без всяких Слов, просто так сидеть и смотреть вместе с Наташей вниз, на реку. Он сел. В тишине что-то возникло. Сначала неясный отзвук, напоминающий комариный писк, потом стало ясно, что справа, от Колпина острова, медленно нарастая, идет низкий ровный гул. Постепенно гул превратился в рев. Наконец из-за поворота вынырнула и прошла мимо «Ракета». Оставила пенный след вдоль фарватера — и ушла, унося с собой грохот моторов. Он покосился и понял, что Наташа сейчас так же, как и он, слушает тишину. Вот она почувствовала его взгляд, сказала тихо:

— Николай ушел в заказник. Будет не скоро.

Косырев посмотрел на ее колени:

— Это цветы?

— Это арника дальневосточная горная, лекарство.

Косырев сделал вид, что внимательно разглядывает желтые соцветия.

— Лекарство—от чего?

Она сдвинула брови к переносице, будто досадуя.

— Интересно, вы знаете, от чего лечит женьшень? Или элеутерококк? Они лечат от всего. Так вот, арника по своим лечебным свойствам не уступает им, а иногда даже превосходит. Это царица лекарств, о ней писал еще Геродот.

Наташа замолчала, будто все еще переживая обиду. Он выдавил:

-Да?

Она посмотрела на него, дернула плечом. Сказала очень тихо;

— Когда-то арники на земле было очень много. А теперь почти не осталось. Она сохранилась в Европе — в Карпатах и Альпах. И здесь, только южней. А папа стал разводить ее в нашем заказнике. И вот теперь она тут растет на пяти участках.

— Это что, большое достижение?

Наташа улыбнулась.

— Да. В самом начале она приживалась только в одном месте. И каждую новую делянку надо было завоевывать.

Косырев протянул руку. Наташа посмотрела на его ладонь, будто проверяя ее, и дала один стебелек.

— Теперь бы только уберечь ее,— сказала Наташа.

— От чего?

— От всего. Во-первых, создать ей условия, чтобы в меру было солнца или тени. Ну, и чтобы не рвали.

— Кто же может ее сорвать?

— Таежные арнику очень хорошо знают. И знают, что она растет только здесь, в заказнике, и никогда не рвут А вот пришлые. В прошлом году на ближней поляке половину кто-то вырвал. Этот человек, конечно, вылечился от чего-то. Но на этой поляне арника может теперь пропасть.

Косырев еще раз вгляделся в стебелек— и вернул Наташе. Она осторожно положила его к остальным. Не хотелось ему сейчас начинать другой разговор, но он знал, что без этого не обойтись. Никак не обойтись,

— Цветок красивый, - сказал он.

— Очень. Но дело не в этом, а совсем в другом.

— Наверное.

Она вздохнула.

— Вы хотели что-то спросить?

Может быть, ее отец жил здесь только ради вот этой неприметной травки, арники? И она хотела бы продолжить дело отца? А может быть, это хотел бы сделать ее брат?

— Поговорить...

Он понимал, что сейчас поневоле оттягивает время. Но Наташа уже выжидательно смотрит на него.

— Вы помните, как Николай приехал сюда?

— Сюда?

— Да, сюда, в заказник?

— Конечно, помню,. А что, это вам нужно? — Глаза ее вдруг стали строгими — и беспомощными.

— По-моему, это было в марте?

Он и сам знает, что по документам Уланов с десятого по пятнадцатое марта сначала добирался трактором до Матвеевского, потом вертолетом до Охотоморска и уже оттуда до Зеленого Стана шел на снегоходе. И все же обо всем этом ее надо обязательно расспросить, Наташа отвернулась, будто рассматривала реку. Сказала:

— Да, в марте.

Он ей сейчас обязан все-таки что-то объяснить. Как-то оправдать свои вопросы. Она явно насторожилась.

— Наташе, вы знаете, мне очень неприятно все это спрашивать...

— Не нужно ничего объяснять, Валерий Андреевич. Я отвечу! Что вас интересует?

— Меня интересует, как именно сюда приехал Николай.

— Что значит «как именно»?

— На чем. Почему он не приехал сразу. Потом — звонил ли он вам, или сообщал еще как-то о задержке или приезде?

— Все?

— Пока все.

Наташа подняла с земли палочку, тронула кучку сухих иголок.

— Знаете, когда Коля узнал... Ну, когда он все узнал...— Она воткнула палочку в землю. Кажется, ей сейчас трудно говорить.— Он тогда никак не мог выехать. Был март. А здесь в это время очень трудно, большие снегопады. Он каждый день звонил, две телеграммы прислал, что выезжает. Но там даже трактор не проходил. В конце концов он, конечно, приехал. Пять дней добирался, трактором, вертолетом, потом на снегоходе. Но было поздно.

Было поздно. Значит, она уже похоронила мать. Одна. Может быть, ей кто-то помогал? Из соседей здесь только Даев. Значит! он?

— Вам кто-то помогал в эти дни?

Она поняла, о чем он хотел спросить, и кивнула,

— Петр Лаврентьевич?

— Да.

Пока все правильно: Она подтвердила, что Уланов добирался сюда трактором и вертолетом, а потом на снегоходе. Хорошо, Я этим вопросом пока покончено. Больше касаться обстоятельств приезда Уланова сюда он не будет. Тем более что многое выяснится после предстоящей поездки в Матвеевское. Но к Наташе у него есть еще один важный вопрос: как появился здесь Гусев и как ее брат спускался с пригорка, когда заметил, что катер подходит к причалу. Вопрос важный. Наташа рассматривала свои кеды, и он вдруг понял, что не представляет, как задать ей этот вопрос сейчас, именно сейчас. Но она сама выручила его.

— Если вы еще что-то хотите спросить — спрашивайте.

— Да, я хотел спросить. Вы помните день, когда к вашему причалу подошел катер с человеком, которого мы разыскиваем?

— Помню.

— Если не трудно — расскажите по подробней, как все это произошло.

— Я в это время убирала комнаты.

Сказав это, она вдруг насмотрела на него, нахмурилась, будто обнаружила в его словах какой-то подвох. Но он промолчал, и она снова стала рассматривать свои кеды.

— Вытирала полы, сметала пыль... Потом... Потом услышала моторку. Поняла, что это чужая, звук был незнакомый. Посмотрела в окно. Нет. Сначала Коля посмотрел в окно.

— Простите, я перебью. Как именно Николай посмотрел в окно?

— Как? — Она испытующе посмотрела на него.

— Да, как?

— Помню, что Коля смотрел в окно очень долго. Затем сказал вдруг: «Наташа, сиди а доме, пока я не вернусь». Я спросила: «Что-нибудь случилось?» А он: «Никуда не высовывайся». Взял бинокль... Да взял бинокль и вышел.

— Он не говорил, что в катере сидит... подозрительный человек?

— Нет. Только велел сидеть дома.

— Значит, он вышел?

— Да, вышел. А я Подошла к окну. Хотела посмотреть, что за моторка, выглянула, ко ее уже не было видно, она зашла за склон.

— Наташа, вы видели, как Николай спускался с пригорка?

Она нахмурилась, сказала недоуменно:

— Нет.

— Почему?

— Потому что он вышел через заднюю дверь, через веранду. И спустился с той, стороны. Для того, чтобы это увидеть, я должна была перейти в угловую комнату. А я была в большой.

— Значит, как он возвращался, вы тоже не видели?

— Нет. Я стояла и смотрела в окно. Правда, потом еще Варяг заволновался, мне пришлось взять его, за ошейник. Потом вернулся Коля.

Тут позвонил Петр Лаврентьевич, сказал, что вызвал милицию. Коля сказал, что попробует задержать этого человека сам. Выскочил, я тут не выдержала, чуть тоже не выскочила за ним вместе с Варягом. Слышу — опять моторка, тот же звук. Я к окну, смотрю, катер уходит. Примерно минут через сорок прилетела милиция. Мы с ними вместе все обыскали, Варяг даже помогал — ничего не нашли.

Косыреву было важно, как Наташа отнесется к этому разговору. Она сейчас смотрела на него спокойно, без всякого укора или недовольства, и ему стало легче.

— Наташа, если вы еще раз услышите звук этого мотора — того, на котором шел Гусь,— вы узнаете его?

— Н-ну — Она смешно перекосила лицо.— Ну, может быть.

— Наташа. Я понимаю, что надежды на это почти нет. Но если вы вдруг услышите или увидите, что по реке снова идет этот катер, где бы он ни был, и узнаете звук этого мотора — пожалуйста, сразу же сообщите нам. Хорошо?

Она проводила его до реки. А когда он садился в катер, вдруг сказала:

— Тот день вообще был дурацким.

Когда она это сказала, он уже перевалился в катер, сел и хотел было включить мотор, но удержал руку.

— Какой день?

— Ну, тот. Когда появился этот ваш преступник. У нас же моторка как раз в этот день сломалась.

— У вас моторка сломалась? Каким образом? — Он достал весло, гребанул к берегу.

Она махнула рукой:

— Да ну. Ничего интересного.

— Как же это все-таки случилось?

— Долго рассказывать.

— Ничего, я послушаю.

Наташа посмотрела на него, пожала плечами — как хотите, встала спиной к ветру.

— Колю с утра вызвали в Охотоморск. Он ужасно не хотел в тот день ехать, все ругался. Ну вот, только мы с ним сели в катер, недалеко отошли — сразу же заглох мотор, А весла мы не взяли, пришлось руками подгребать к берегу, потом возиться с мотором, представляете?

— Ну и что?

— Ничего не получилось. Бросили мы с Колей катер — и домой. Пешком через тайгу, удовольствие.

Он даже не мог представить, что самое интересное услышит от нее именно сейчас, когда уже сел в катер.

— Николаю, наверное, нагорело, что он не поехал в Охотоморск?

— Нет, не особенно. Кажется, там было какое-то совещание, а он вообще эти совещания не любит. Нет, ему ничего не было. Вы Колю не знаете. Ему нагореть не может, он у нас сильный.

Сильный, это да, подумал Косырев. С этим никто не спорит.

В Охотоморск Косырев вернулся поздно.

Стоя на палубе парома, который подвозил их к Матвеевскому, Косырев разглядывал приближающийся берег. Но нем, полускрытые деревьями, виднелись одноэтажные домики.

Наконец паром причалил, они с Волковым спрыгнули на дебаркадер. Волков кивнул:

— Тут тропинка есть. Ее лучше не терять, потому что потом запутаешься.

Метров через двести Косырев решил про себя, что тропинка — очень сильно сказано. Ветки и сухостой нещадно царапали лицо и руки, то и дело чиркали по сапогам и куртке. Все время приходилось продираться сквозь тугие ельники, двигаться боком, закрывать лицо локтем. Наконец они услышали стрекот работающих буров. Бурили где-то совсем поблизости. Остановившись, Косырев увидел сквозь ветки драгу и людей рядом с ней.

— Вышли,— не оборачиваясь, сказал лейтенант.— Артель.

Двое из артельщиков бурили, двое выгребали землю лопатами.

Вились легкие струйки отработанного горючего. Наконец стрекот стих. Бурильщики выпрямились, приставили буры и лопать» к стволам. Все четверо закурили.

— Видите? — Волков обернулся.— Стоит лицом к нам, у самой драги. Маленький. Гайлис его фамилия, зовут Роберт. Латыш. Он сейчас за старшого. А эти двое, которые лопатами работали,— Никаноренко и Пастухов. А второй с буром, толстый,— наверное, и есть Крокусов. Я его первый раз вижу.

— Установка такая: берете на себя этих двоих, с лопатами, Никаноренко и Пастухова. Опрашиваете их поодиночке. Я же поговорю с этим Гайлисом и с Крокусовым.

— Понял, Валерий Андреевич.

Они подошли к драге; все четверо с любопытством обернулись.

— Здравствуйте — Косырев остановился.

Гайлис, с кустистыми светлыми бровями и такой же светлой норвежской бородкой, сдвинул окурок в угол рта, театрально взмахнул руками:

— Милости прошу к нашему шалашу! — Показал на драгу: — Вон какая красавица у нас! Глянете, узнаете, что таксе рассыпная золотодобыча! Не желаете ли бурчиком поработать?

Косырев улыбнулся:

— А что. Я могу.

Гайлис нагнулся, приподнял бур:

— Пожалте, прошу. Двадцать пять рубликов кубометр, в ежели в бочок рискнете бурить, до полсотни за куб! Подработаете!

— Спасибо. Мне пока хватает своей зарплаты.

— Нам тоже своих трудодней хватает. Насчет чего будете интересоваться, товарищ майор?

То ли он разыгрывает шута горохового, то ли на самом деле такой — верткий и скользкий.

— Хотелось бы лично с вами поговорить.

— Со мной лично? С Гайлисом Робертом? Пожалте.

Старшой посмотрел на товарищей, развел руками — и они отошли за драгу. Гайлис хмыкнул:

— Что ж это наедине? Никак опять насчет Николая? Уланов вас интересует?

— Угадали.

— Ай-яй-яй, товарищ майор. Я ведь уже все вашему коллеге разобъяснил. Неужели мало?

— Я хотел бы услышать кое о чем еще раз.

— Я в ваших руках.

— Что вы вообще можете сказать об Уланове?

— Об Уланове.— Гайлис хитро прищурился.— А вот вы, товарищ майор, подумайте — если бы вы два года с человеком по урочищам да по стойбищам померзли, что бы вы о нем сказали? Если бы землицу два годика поковыряли вместе? Да не так, как сейчас, когда она мягкая, а зимой, когда мерзлоту ногтями разгребать приходится. Что бы вы о нем изобразили?

Окурок медленно, рывками пополз из одного угла, рта Гайлиса в другой. Помусолив его, старшой затянулся.

— Ясно вам, товарищ майор?

Нет, поддаваться на эти трюки Косырев не будет.

— Ясно-то ясно. И все-таки хотелось бы узнать ваше мнение поточней.

Гайлис нахмурился.

— Уу-ух! Поточней скажу: Николай на слово резкий, на дело крутой, но я с ним куда угодно пойду. Неприятно?

Будем считать, что понятно. Еще вопрос. Уланов оставил артель десятого марта. Это так?

— Опять вы про это десятое марта. Но ведь есть, же проездные документы, потом Уланова наверняка в эти дни видели в пути.

— Товарищ Гайлис. Прошу вас ответить на вопрос.

— Если вы подозреваете в чем-то Уланова — пустое дело. На преступление Николай не пойдет. Никогда не пойдет, не тот это человек.

— Допустим, я этому верю. Но мне нужны доказательства. Вот ваш ответ и будет одним из этих доказательств.

— Я не веду записей и дневников и не фиксирую, когда, кто и куда уезжает. Это дело старшого. А десятого марта старшим был еще Уланов. Вы, наверное, знаете, что у него умерли родители? Сначала отец. Он поехал его хоронить. Только вернулся — умерла мать. Телеграмма об этом до нас дошла с опозданием, две недели, считай, уже прошло. Мы в то время даже связи с внешним миром не имели. Знаете, что такое здесь ранняя весна? Так вот, Уланов в конце февраля несколько раз, и каждый раз, учтите, рискуя замерзнуть, ходил в Матвеевское, только чтобы хоть как-то связаться со своим домом. Да и нас бросить ему было не так просто, все же он старшой. Уехал он все же десятого.

— Вы отвечаете?

— Днем раньше, днем позже — гарантировать не могу.

— Вот это нас как раз и волнует.

— Если вы ставите вопрос ребром, отвечу: все же Николай уехал десятого. Еще чем-нибудь интересуетесь?

— Нет, спасибо.

Гайлис вдруг радостно и легко хлопнул перед носом ладонями:

— Черт! Вот дурак! Вы же день его отъезда можете легко проверить! Идти пешком отсюда до Матвеевского в начале марта было нельзя. Мороз грянул под пятьдесят, ветер. Коля уехал на тракторе лесхоза. А трактора лесхоза сюда, на Надымское стойбище, если приходят, то только по круглым числам! Десятого, двадцатого и тридцатого!

— Спасибо. Если по круглым — то в какое время дня эти трактора обычно приходят?

— Как успевают. Но обычно с утра.

— А так — где эти трактора находятся постоянно?

— В Матвеевском, в гараже лесхоза.

Они подошли к драге. Здесь одиноко стоял Крокусов; из-за рыхлого сложения и полноты он наверняка выглядел старше, чем был на самом деле. Казался хмурым, нелюдимым; на щеках и на округлом подбородке редкими кустиками росла серая, как пакля, щетина, маленькие глазки смотрели настороженно.

— Эдуард Петрович?

Гайлис после этого вопроса Косырева выплюнул окурок, затоптал его в землю и отошел. Крокусов кивнул:

— Он самый.

— Вы знаете Уланова Николая Дементьевича?

— Знаю. Два года работали вместе.

— Вспомните, когда он оставил артель?

— Зимой, в начале марта.

— А точнее?

Крокусов потер тыльной стороной ладони щетину, ничего не отвечая.

— Эдуард Петрович, нам нужна точная дата.

Крокусов несколько раз подвигал губами. Кажется, это означало, что разговор ему в тягость.

— Точно не помню. Восьмого, на праздник, он был, это так. Девятого, кажется, тоже был.

— А десятого?

Крокусов пожал плечами.

— Хорошо. Вы знаете, что Уланов уехал отсюда на тракторе?

Отсюда иначе и не уедешь. Мороз пятьдесят градусов.

— Тракторы сюда, на Надымское стойбище, ходят по круглым числам — десятого, двадцатого и тридцатого. Это так?

— Получается, так.

— Что значит «получается»? Значит, Уланов мог уехать только десятого?

— Получается, мог.

Эдуард Петрович, это очень важно. Вспомните: вы лично видели его в этот день утром?

Крокусов прищурился.

— По-моему, все-таки я его десятого не видел.

Подошел Волков, кивнул, и Косырев понял, что Никаноренко и Пастухов свои показания подтвердили. Показания же Крокусова представляли интерес, и о них стоит подумать.

— Хорошо, Эдуард Петрович. Спасибо.

— Не за что.

Когда они возвращались на вертолете назад, в Охотоморск, Косырев еще раз мысленно прикинул возможный маршрут Уланова в марте. Если верить показаниям тракториста и трех членов артели, Уланов добрался до Матвеевского десятого к вечеру, на тракторе. Здесь, прождав три дня, он тринадцатого марта улетел на вертолете в Охотоморск. Там он прождал еще два дня и пятнадцатого на снегоходе добрался до Зеленого Стана. Его пребывание в двух гостиницах, Матвеевской и Охотоморской, подтверждено документами. Тем не менее можно допустить, что в эти три дни Уланов мог куда-то перемещаться.

...Где-то совсем близко, за срубом, ухнула птица. Ночь уже прошла, и, чтобы отогнать сон, Косырев потянулся, сделал несколько резких движений руками, имитируя приемы боевого самбо. Вгляделся в мутное оконце. Сруб, в котором он сейчас сидел, возвышался над остальными на небольшой песчаной насыпи. Окно было у передней стены, метров через сорок впереди хорошо проглядывался «сруб с телефоном». Строение, где уже побывал раньше, с телефонной розеткой и тянущимися вверх проводами, сейчас лежало под окном как на ладони. Здесь же, в срубе на насыпи, где он сидел с самой ночи, в сезон наверняка размещалось начальство. Помещение сруба разделено фанерными перегородками на комнаты, пол сбит из хорошо пригнанных крепких досок, лежаки — одноярусные. Задача, которую он себе сейчас поставил, как ему казалось, была не такой уж сложной: понаблюдать за домом Улановых. А если удастся, попробовать даже пройти незаметно вслед за смотрителем в заказник и проследить, что он, может Там делать. Если же совсем повезет, то выяснить, не сюда ли, на вырубку и в заказник, ходит со склада Колупан. Да, он все-таки хотел разобраться, связывает что-либо Колупана и Уланова?

Косырев приехал сюда вчера. Сначала он добрался до ближайшей пристани на вечерней «Ракете», а потом прошел к Зеленому Стану, пешком через тайгу.

Наверху на пригорке послышался шум. Он вгляделся и увидел Уланова: смотритель заказника осторожно спускался вниз, держа в руке подвесной мотор. Уланов был одет по-дорожному, в брезентовой с меховой подкладкой куртке, в кирзовых сапогах. Шел он медленно, но видно было, что тяжелый мотор смотритель несет легко. Спустившись, неторопливо прошел к причалу, положил ношу на землю, развернул тележку, на которой стоял катер, подкатил ее к воде. Стал осторожно, кормой вперед, спускать катер в воду. Уланов все делал не спеша, основательно. Вернулся, взял мотор, одним махом перенес его на катер, закрепил но корме. Прыгнул на берег — и, сунув руки в карманы, остановился, будто над чем-то раздумывая.

Подошел ближе к пригорку. Посмотрел наверх, махнул рукой, будто кого-то подзывая. Косырев увидел на самом верху Наташу.

Не глядя на брата, будто не замечая его жеста, она медленно спускалась вниз — в ватнике, накинутом поверх платья, 8 вязаной шапочке и таких же, как у брата, кирзовых сапогах. Уланов что-то громко сказал, будто в чем-то убеждая. Она не согласилась с ним, резко замотала головой. Спрыгнула наконец с последнего уступа, передала ему дорожную сумку. Он взял сумку, и она хотела пройти вместе с ним к катеру, но Уланов остановил ее и стал что-то сердито говорить. Наташа, отвернувшись, спокойно держалась рукой за край ватника. Брат наконец замолчал, будто ожидая ответа, но сестра только поежилась. Повернулась, плечом укрываясь от ветра, пошла к реке. Уланов будто нарочно подождал, пока она отойдет, и двинулся за ней, явно недовольный разговором. Бросил сумку на дно катера, сказал что-то коротко: снова, не дождавшись ответа, взялся за борт, столкнул катер в воду, сел на корме. Наташа стояла рядом на берегу, не двигаясь; Уланов, так, будто между ними ничего не произошло, поднял руку. Она махнула в ответ. Оглянувшись, резко, одним движением Уланов завел мотор, и катер, набирая ход, стал круто разворачиваться в сторону Охотоморска. Чуть позже Косырев заметил, как смотритель заказника еще раз поднял руку, прощаясь, и Наташа в ответ кивнула. Подождав, пока шум мотора стихнет, Наташа повернулась и медленно прошла по мосткам. Остановилась. Стала подниматься вверх. Вот скрылась. Кажется, они с братом в чем-то не поладили.

Косырев еще некоторое время наблюдал за пригорком и перешел к заднему окну. Он успел уже изучить все деревья и кусты, росшие за задней стеной сруба. Разлапистые ели стояли сейчас все так же неподвижно. Кажется, теперь действительно можно выходить. Уланова в заказнике не будет, а надежда увидеть здесь Колупана слишком призрачна. Только он подумал об этом, как кусты у одной из елей шевельнулись.

Шевеление показалось тихим, едва заметным; и Косырев чуть было не решил, что все это ему привиделось. Он вгляделся: куст можжевельника сейчас был нем и неподвижен. Но ведь он отчетливо помнил, что мгновением раньше ветки с ближней стороны куста слегка покачнулись. Может быть, куст задал какой-то зверь или села птица? Косырев взял бинокль: вроде бы прячется кто-то, одетый в ватник. Он похвалил себя за то, что хоть и вышел в засаду налегке, но все-таки прихватил бинокль. Плечо ватника сдвинулось вперед, остановилось у следующего дерева. Косырев отчетливо разглядел в бинокль лицо и понял, что это Колупан. Сразу отойдя от окна, чтобы его нельзя было заметить снаружи, некоторое время он изучал лицо Сгибнева. Хоть и скрытое тенью, оно сейчас хорошо просматривалось в бинокль и было застывшим и напряженным. Колупан стоял за елью боком к Косыреву и пытался что-то увидеть впереди, на пригорке. В сторону Косырева он ни разу не поглядел, будто срубы его вообще не интересовали. Судя по тому, как он всматривается, его волновало только что-то связанное с пригорком. Может быть, с домом или участком Улановых. Колупан сделал еще несколько осторожных шагов вперед. Нет, из тени леса он пока выходить не хочет. Если его и интересует что-то там, на пригорке, то очень серьезное, иначе он не стоял бы так долго. По-прежнему укрываясь за кустами, Колупан несколько минут все еще вглядывался вверх и вперед и наконец, бесшумно повернувшись, исчез в тайге.

Косырев сделал несколько шагов к двери. Пройдя прихожую, у самого выхода из сруба он остановился. Конечно, он сейчас может выйти, может даже попытаться пройти незамеченным отделяющие его от тайги двадцать метров и остаться незамеченным там, в зарослях. Но вряд ли, при всем своем старании он может рассчитывать напасть в тайге на след Колупана, тот наверняка ходил уже сюда не раз и знает эту часть тайги. Если же Косырев не выйдет из сруба, у него будет преимущество перед Колупаном, не заметившим засады. Так как теперь он знает, что у Сгибнева здесь какие-то тайные интересы.

.. Выждав для верности около получаса, Косырев покинул сруб и поднялся на пригорок. На участке Улановых было тихо. Он подошел к двери, постучал; услышал шаги, понял, что идет Наташа. Сказал громче, чем нужно:

— Наташа, это я, Косырев. Вы дома?

Дверь, открылась. Наташа смотрела на него с удивлением. Она была в платье и шлепанцах — ему показалось, она сейчас плакала. Удивилась Наташа, вероятно, потому, что не слышала шума его мотора. Ей ведь не известно, что он просидел всю ночь в срубе. Постояв несколько секунд, посмотрела на него, пытаясь улыбнуться, но улыбки не получилось.

— Простите меня. Варяг заболел.

— Что с Варягом?

— Наверное, на участке съел какую-то гадость. Просто не пойму, он у нас приучен, никогда ничего чужого не берет, кормится дома. Совсем ему плохо. Лежит, не ест. Как больной ребенок.

Он подумал: может быть, собаку отравили? Вспомнил неподвижно стоящего у сосны Колупана.

— Наташа, у вас здесь много соседей?

— У нас их почти нет. Петр Лаврентьевич, бакенщик, вы его знаете. Ну, и Витя еще.

— Витя — это кто?

— Тут лесосклад есть недалеко. Там сторож работает, Витя.

Как же он сразу не сообразил? Ну да, Сгибнев .Виктор Кириллович. Витя. Это для него Колупан — бывший осужденный. Но для нее он может, вполне может быть просто Виктором Сгибневым, сторожем лесосклада, Витей. Внизу, с реки, послышался слабый треск лодочного мотора. Пытаясь подавить раздражение, возникшее при слове «Витя», он прислушался. И вдруг поймал себя на том, что по привычке пытается понять, напоминает ли ему этот звук что- то знакомое. Спросил:

— Это мотор не Даева?

Наташа слегка закусила губу, закрыла глаза. Покачала головой:

— Нет. У да ев с к ого- мотора тон ниже, басистее, что ли.

— По-моему, посудина идет сюда?

Наташа хмуро усмехнулась:

— Вы знаете, у меня не очень хорошая слуховая память. Но, по-моему, этот звук очень похож на тот самый мотор.

— Какой «тот самый»?

— Ну, на котором шел этот...

Кто?

Сейчас наконец до него дошел смысл ее слов.

Звук моторе становился все громче. Еще не успев ничего решить, Косырев, не говоря ни слова, быстро перешел в большую комнату, встал боком у окна. Он слышал, как Наташа пошла вслед за ним. Взял висевший под курткой бинокль, поднес к глазам. Разглядел борт катера и человека, сидящего на корме. Человек был в брезентовой штормовке с поднятым капюшоном. Вполне вероятно, это Гусев, но пока, на таком расстоянии, определить, кто находится в катере, невозможно. Рации у Косырева с собой сейчас нет, нет под рукой и никакого плавсредства. Вызывать из Охотоморска наряд? Рано — он еще не уверен, что это Гусев. Вдруг вспомнил — Даев. Бакенщик сейчас здесь, всего в полутора километрах. У него есть катер. Косырев всмотрелся: моторка явно поворачивает сюда, к причалу Зеленого Стана. Рассмотреть лицо человека на корме он пока не может, мешает капюшон. Но если это Гусев, то все складывается довольно интересно: он появляется здесь именно а тот момент, когда уезжает Уланов. Точная осведомленность, только вот кто сообщает ему об отъездах Уланова? Не поэтому ли Колупан сегодня утром наблюдал за пригорком? Косырев почувствовал внутри неприятный холодок. Неужели здесь могут быть завязаны трое — Уланов, Гусев и Колупан? Но если да, то Наташе сейчас, будь она одна, угрожала бы опасность. Нет, вряд ли все-таки Николай Уланов способен на такое. Косырев подошел к телефону, быстро снял трубку. Наташа смотрела на него спокойно, только чуть хмурясь, будто удивляясь его тревоге. Он спросил, набирая номер Даева:

— Мотор — тот самый?

Она кивнула.

— Стойте у окна и смотрите, куда катер идет.

Она подошла к окну.

— Он идет сюда.

Судя по звуку, катер очень скоро достигнет причала. Косырев набрал последнюю цифру и вдруг почувствовал неприязнь к самому себе оттого, что вынужден сейчас подозревать всех, в том числе и Уланова.

— Да? Даев слушает.

Услышав в трубке спокойный голос бакенщика, он подумал: может ли он доверять Даеву? По крайней мере Рузаев ему доверял; да и потом, у него сейчас просто нет другого выхода.

— Петр Лаврентьевич, это Косырев из милиции, У меня нет времени подробно все объяснять, я сейчас в Зеленом Стане, без катера и людей. Кажется, сюда идет на моторке Гусев. Садитесь в свою лодку и быстро — сюда. Прихватите оружие, вы поняли, Петр Лаврентьевич?

— Да, Валерий Андреевич. Ждите, я сейчас буду.

По звуку катер с неизвестным сейчас совсем близко. Косырев посмотрел в окно — моторка уже метрах в двухстах от причала и идет на сбавленном ход. Бортового номера нет, лицо не разглядишь, и все-таки он почти убежден, что это Гусев. Повернулся к Наташе; она кивнула, показывая, где задняя дверь. Вслед за ней он прошел в кухню, остановился; дверца была маленькой и вела на веранду.

— Наташа, я сейчас спущусь вниз и попробую проверить, что это за человек. Заприте обе двери и ни о коем случае никого не впускайте. Вы поняли, ни в коем случае никого, кроме меня?

Она некоторое время смотрела на него, будто решая, соглашаться с его словами или нет. Нахмурилась;

— Хорошо.

— И второе: у меня нет времени, поэтому вам придется сейчас позвонить в милицию, в Охотоморск. Как только свяжетесь, скажите, что звоните по моему указанию. Сообщите следующее: есть подозрение, что здесь Гусев, и я прошу срочно выслать на вертолете наряд с собаками. Ясно?

— Ясно.

Он глянул на нее — и вышел. Судя по звуку, катер вот-вот подойдет к причалу. Проскочив в несколько прыжков грядки и спускаясь с тыльной стороны пригорка, он подумал: может быть, на стоит сейчас даже ждать, пока катер подойдет? Рвануть сразу, не скрываясь, и задержать неизвестного? Нет, все-таки лучше сначала дать ему сойти на берег, так вернее. Сбегая с уступа на уступ, он наконец услышал, что звук мотора стих. Значит, остались последние метры, катер по инерции идет к причалу. Косы- рев мягко спрыгнул на ровное место. Тишина. Зашел за сруб, к которому тянулись телефонные провода. Незаметно выглянул из-за угла. Лицо человека, сидящего на корме, очень похоже на лицо Гусева. Узкое, с круглыми совиными глазами. Косырев осторожно, плавным движением достал пистолет. Он мог поклясться, что сделал это незаметно, но человек на корме вдруг резко задергал шнур. Мотор сразу же завелся. Косырев, выскочив из-за сруба, кинулся к причалу и закричал на бегу:

— Стой! Стой, кому говорю!

Человек даже не посмотрел в его сторону — он развернул катер к фарватеру и лег на дно. Катер уходил, заворачивая вверх, еще минута, от силы две, и он если не совсем скроется, то в любом случае будет прикрыт полосой тумана. Косырев выстрелил в воздух, крикнул что было сил:

— На катере, немедленно вернитесь! Иначе открываю прицельный огонь!

Теперь у Косырева не было никакого сомнения—в катера Гусев. Если Даев отошел от своего причала, он неизбежно сейчас на него наткнется. Только Косырев подумал об этом, как справа раздался слабый треск моторе, и он понял, что это Даев. Значит, если катер с неизвестным не изменит направления, то через пару минут обе моторки сойдутся. Косырев стоял, прислушиваясь к звучавшим сейчас приглушенно двум моторам. Теперь вся надежда на Даева. Вот катера сблизились, по крайней мере треск обоих двигателей слился воедино. Он напряженно вслушивался, пытаясь понять, что же там происходит. Раздался сильный хлопок. Один. И тут же за ним второй, чуть громче. Третий — такой же, как первый. Это выстрелы. По звуку он определил: первый раз стреляли из пистолета, второй — из охотничьего ружья, третий — снова из пистолета. Все. Тишина. Кажется, звук удаляющегося мотора, но теперь только одного. Сначала выстрелил Гусев из пистолета. Даев ответил ему из ружья, и Гусев выстрелил еще раз. Что было дальше, неясно. Наконец до Косырева донесся звук второго мотора; судя по всему, двигатель сначала был выключен, а теперь заработал снова. Косырев стоял, вглядываясь, и наконец увидел идущий полным ходом катер. На борту цифры «701». Даев. Сидит, скрючившись, на корме. Прижал к груди левую руку, но румпеля из правой не выпускает. Катер круто развернулся, подошел к причалу; левый рукав Даева был мокрым от крови, бакенщик, стиснув зубы, держался за предплечье.

— Куда вас, Петр Лаврентьевич? Давайте перевяжу!

— Разберемся, Валерий Андреевич, зацепило малость. Прыгайте, надо его догонять. Мотор заведете?

Даев сполз на дно, уступая румпель. Косырев прыгнул в катер, дернул за шнур: мотор завелся сразу. Они шли на предельной скорости. Даев сказал тихо:

— У вас есть платок?

Косырев зажал румпель коленями, достал платок, быстро сделал жгут, наложил на левое предплечье. Затянул потуже:

— Терпимо?

— Терпимо. На Колпин надо идти, Валерий Андреевич.

Они как раз проходили излучину. Косырев посмотрел вперед — вот и пологий берег острова.

— А вдруг он пошел дальше?

Даев закрыл глаза.

— Не пошел. Мотор затих.

Да, звука мотора там, у острова, сейчас не слышно. Впрочем, он мог уйти достаточно далеко. Даев так и не открывал глаз.

— Знаете, что он сейчас хочет сделать?

— Что?

— Перехитрить нас. В верховьях безлюдно, взять его там будет легче. А моторишко у него мощный. Вот он и сидит сейчас где-то на Колпине. Ждет, когда мы мимо проскочим. Затаился. А как пройдем Колпин, сразу рванет вниз. Конечно, со своим мотором он от нас оторвется, это как пить дать. А там, ниже, лесхозы, Охотоморск, Касля. Направлений много, ищи его, свищи.

Все, что говорил сейчас Даев, было разумно. Если Наташа дозвонилась до Охотоморска, вертолет приземлится здесь не раньше, чем через полчаса. Значит, главное для них сейчас обнаружить катер Гусева. Или, по крайней мере, понять, куда он ушел.

— Что вы предлагаете? — спросил Косырев.

— Идти к Коллину, к дальнему концу. И искать по пути катер. Он, вероятно, где-то на берегу острова, может быть, прикрыт, замаскирован. Если нет, я высаживаю вас на дальнем конце, а сам спускаюсь вниз и жду там. Вы прочесываете остров, встречаемся внизу. Ну, а не найдем — значит, он ушел вверх, тогда там надо все перекрывать. Если же, допустим, мы его прошляпим, то он, конечно, как только услышит нас, пропустит и чуть погодя двинет вниз, на отрыв. Тогда я подбираю вас, и мы идем за ним. Пусть не догоним, но будем хотя бы идти вслед, сколько сможем. А там видно будет.

Остров надвинулся вплотную,

— Я бы на его месте пошел вправо,— сказал Даев.

Косырев, чуть двинув румпелем, провел катер в правую протоку, Медленно уходящий назад островной берег был пустынным; идти быстрей катеру мешало усилившееся здесь течение. Они тщательно вглядывались в росшую у берега острова мелкую осоку.

— Одно я не учел,— сказал Даев.

— Что?

— Конечно, он слышит сейчас наш мотор. Если он догадливый и затаился сейчас с той стороны острова — ну, как столкнет катер в воду? И пойдет по течению? Лови его потом.

И опять — это тоже было сказано кстати. Косырев внимательно всмотрелся в Даева. Бакенщик, не замечая сейчас его взгляда, непроизвольно придерживал правой рукой левое плечо, вглядываясь в берег. Косырев поневоле почувствовал сейчас к нему сострадание: по своему опыту он отлично знал, сколько надо мужества просто для того, чтобы попробовать остановить вооруженного преступника, не говоря уже о перестрелке с ним. А ведь сначала он не доверял Даеву. Почувствовав взгляд, бакенщик повернулся. Спросил настороженно:

— Что?

— Нет, Петр Лаврентьевич, ничего. Как он вас?

Даев снова вгляделся в берег.

— Никак. По моей же глупости. Мотор-то его я слышал издали, приготовился к тому, что он будет стрелять. Нарочно даже свой мотор выключил, чтобы он меня не засек. Только катер показался, я ружье навскидку — а не предусмотрел, что он будет лежать не дне. Ну и — он меня опередил. Первый раз мимо, а второй...— Даев проследил за взлетевшей сойкой.— Й все-таки успел пальнуть один раз, но, кажется, в воздух.

Они прошли еще около ста метров, а бакенщик все следил за неровным полетом сойки. Сказал после того, как птица села на ветку:

— Мы спугнули. А вообще следить за ними нужно. Когда по острову пойдете, обратите внимание. Над человеком они взлетают,

— Учту.

Про соек Косырев знал — но тем не менее был бакенщику благодарен. Да, с Деевым сейчас ему было легко. Косырев чувствовал себя с ним спокойно: Даеву не надо ничего объяснять, тот понимает все сам и, кроме того, отлично знает реку и все, что на ней может произойти.

Остров кончился. Даев взял у Косырева румпель, показал глазами высаживайтесь. Они обогнули берег; бакенщик, придерживая румпель грудью, одной рукой ловко выключил мотор. Катер прибило течением к осоке. Даев вслушался.

— Валерий Андреевич, сойдете — держитесь правой стороны. Я обойду остров и остановлюсь у нижнего конца. Попробую дать полную скорость. Если он догадался, спустил катер и идет сейчас по течению — может, достану. Все.

Косырев осторожно переступил через борт. Даев завел мотор и ушел по реке вниз. Стук его движка, сначала хорошо слышимый, через несколько секунд зазвучал приглушенно. Косырев прошел кустарник, росший на краю берега, и углубился в чащу. Здесь, на правой стороне острова, сосны подступали к самой воде, почва была сухой, усыпана палой хвоей, изредка между соснами встречались кусты орешника. Все пространство внизу занимала густая черничная поросль. Он прислушался: шум даевского мотора теперь стих совсем. Даев должен уже пристать к берегу у нижнего края острова. Косырев продвигался метрах в пяти от берега, осторожно ступая боком ступни, держа пистолет наготове и внимательно вглядываясь в прибрежные кусты и осоку. Сделал очередной шаг, из-под самых ног вылетела птица. Вот тебе на, белая куропатка. Тяжело взмахивая крыльями, птица поднялась и почти над самой землей полетела в глубь острова, петляя между деревьями. Он проследил — судя по шевелению веток, куропатка села где-то недалеко. Сделал еще несколько шагов — и вдруг услышал впереди тихий звук. Казалось, кто-то осторожно трет друг о друга две шершавые поверхности. Остановился — звук тут же затих. Что это может быть? И вдруг он понял, что это такое. Быстро прошел вперед. Увидел сквозь ветки наполовину спущенный в воду дюралевый катер. Над ним спиной к Косыреву склонился человек в брезентовой штормовке. Он держался сейчас за борт катера, прислушиваясь; вот начал спускать катер в воду — тихий звук повторился. Вот в чем дело — уходя вверх по реке, этот человек обошел остров, но идти вниз сразу не решился, боялся, что наткнется на них. Поэтому и вытащил катер на берег, чтобы его скрыли кусты и осока. Сейчас же, убедившись, что катер преследователей, обогнув остров, прошел вниз и его пока не обнаружили, он собирается спустить свой катер на воду. И уходить. Но, скорее всего, не вниз, как считал Даев, а вверх. Там у него вполне может быть заранее приготовленное укрытие. Косырев поднял пистолет на уровень плеч человека. Сказал негромко:

— Стоять, не двигаться. При малейшем движении стреляю.

Спина человека застыла.

Косырев вышел из-за кустов.

— Встать.

Человек отпустил борт. Вдруг, не поворачиваясь, сделал неуловимое движение — и снова застыл. Впереди, в реке, что-то булькнуло.

— Стоять!—крикнул Косырев. Быстро подошел.— Что вы выбросили?

Человек молчал. Что же он мог выбросить? Кажется, пистолет.

— Повторяю еще раз: если шевельнетесь — стреляю без предупреждения. Что вы выбросили?

— Ничего. Камень в лодку попал.

Голос человека звучал глухо.

— Поднять руки.

Человек медленно потянул руки вверх — сначала одну, потом вторую. Косырев приставил ствол пистолета к штормовке над правой лопаткой:

— Не вздумайте поворачиваться или двигать руками.

Не отрывая ствола от спины, левой рукой тщательно прощупал бока, подмышки, капюшон, карманы штормовки, брюк, голенища сапог. Потом — грудь, спину, руки на локтях. Потрогал волосы — а вдруг парик? Человек стоял не шевелясь. Как будто никакого оружия, ни огнестрельного, ни холодного, при нем нет. Значит, он все-таки выбросил сейчас именно пистолет—тот, из которого был ранен Даев.

— Повернитесь.

Круглые светлые глаза. Узкое хмурое лицо, щетина на щеках. Желваки. Да, без всякого сомнения, это Гусев Григорий Викторович, подозреваемый в совершении тяжкого преступления.

— Кто вы такой? Ваши документы?

Человек прищурился. Желваки дрогнули и застыли.

— Отвечайте.

— А вы разве не видите, кто я такой? Человек.

— Пока не вижу. Похож на человека. Документы есть? Руками не двигать, я достану сам.

— Документы дома.

— Фамилия, имя, отчество? Чем занимаетесь?

Человек стал растягивать рот, как будто собирался зевнуть:

— А ваша фамилия, имя, отчество? Вы чем занимаетесь?

Косырев сузил глаза. Чуть поднял ствол, плавно остановил его на уровне груди.

— Во-первых, здесь спрашиваю я. Понятно?

Человек молчал.

— Отвечать!

В глазах человека что-то мелькнуло; кажется, подействовало. Теперь нужно не упустить момент.

— С вами говорит майор милиции Косырев. Прошу назвать вашу фамилию.

Человек отвел глаза. Выдавил:

— Гусев.

— Имя, отчество?

— Григорий Викторович.

Косырев сказал мягко, но с угрозой:

— Гусев Григорий Викторович, мой вам совет — будьте благоразумны. Вы подозреваетесь в совершении серьезного преступления. Это раз. Понятно?

— Понятно.

— Два — еще один мой вам совет. Впредь и всегда — разговаривайте с сотрудниками милиции вежливо. Пр-рошу отвечать1 Ясно?

— Ясно.

Теперь по крайней мере Гусев старался не смотреть на него. Это уже было некоторым моральным преимуществом.

— Но только вы зря, ничего я такого не делал. И преступлений не совершал,— с натугой сказал Гусь.

— Хорошо, это мы еще выясним. К вопросу о преступлениях — почему вы, подходя к причалу у Зеленого Стана, не послушались указаний работника милиции, то есть моих? Почему не вернулись, даже несмотря на предупредительные выстрелы?

Гусь поднял глаза: в круглых светлых зрачках не отражалось сейчас никаких чувств.

— А откуда я знаю, что вы работник милиции? — Он моргнул.— Вы в штатском, кто вы, на вас не написано. Я себе тихо спокойно шел, хотел пристать, вдруг смотрю — выбегает человек, пистолью машет. Места тут, сами знаете, глухие. Пулю-то кому хочется получать? Любой бы на моем месте испугался.

— Хорошо, допустим. Тогда почему вы стреляли в человека, который пытался задержать вас на реке? Этот человек здесь хорошо известен, он бакенщик. Почему?

— Ни в кого я не стрелял.

— Стреляли. И этот человек сейчас ранен.

— А из чего мне стрелять? Не из чего, сами видите, оружия при мне нет. Бакенщик же действительно в меня из ружьеца саданул, хорошо, я на дно лег, он промазал.

— Пистолет же у вас был, вы его только что выбросили,

— Не выбрасывал я ничего. Говорю — это был камень.

— Значит, бакенщика вы ранили камнем?

Гусев усмехнулся:

— Шутите. Не знаю я ничего. Кто ранил вашего бакенщика, почему — ваша забота.

— Наша, говорите, забота...

Не спуская с Гусева глаз, Косырев присел. Осторожно подобрал с земли прутик. Гусь с беспокойством следил за ним. Спросил, облизав губы:

— Что это вы?

Косырев воткнул а сухую песчаную почву прутик. Попробовал, хорошо ли держится. Встал.

— Ничего, Гусев. Просто воткнул прутик, чтобы лучше заметить место. Правда, у меня и так память хорошая, Да и следов тут хватает. От одного катера, смотрите, какая борозда. Думаю, при серьезной работе водолазы найдут пистолет, Никуда он не денется. А теперь — руки за голову. Ну!

Гусев медленно заложил руки за голову.

— Повернуться.

Гусев повернулся.

— Идите к катеру. Но медленно! Каждый шаг по моему счету! Раз! Стоять!

Гусев сделал шаг.

— Два! Стоять!

Гусев сделал второй шаг.

— Правильно, Гусев. Теперь так и идите, по счету. Любое изменение движения, а также непослушание буду считать попыткой к бегству. Три! Четыре! Пять! Шесть!

Делая каждый шаг медленно, на счет, Гусев приблизился вплотную к катеру. Косырев подошел к воде, встал за ним.

— Нагнитесь и сдвиньте катер в воду.

Гусев нагнулся, взялся за борт. Корма катера с подвесным мотором была уже в воде: Гусев, напрягаясь, сдвинул лодку в воду до конца. Выпрямился.

— Повернитесь спиной.

Гусев повернулся. Косырев, продолжая держать его на мушке, сел в катер, взялся одной рукой за румпель.

— Садитесь в катер — но медленно. Руки можете опустить.

Гусев, помедлив, опустил руки, шагнул в катер, сел на дно.

— Возьмите весло. Оттолкнитесь.

Гусев взял весло, сильно оттолкнулся. Катер сразу же вышел на свободную воду — и Косырев включил мотор. Движок мерно застучал, мимо понеслись сосны. Только Косырев подумал, что через минуту можно будет подходить к берегу, как мотор, сделав несколько тактов, заглох. Это отвлекло его только на долю секунды, но Гусев уже бултыхнулся в воду и сразу же ушел в глубину. Косырев по инерции хотел выстрелить. Нет, он не имел на это права, да и понимал, что пока это ни к чему. Единственная польза — Даев, услышав выстрел, должен был бы сообразить, что здесь что-то происходит. Так же по инерции Косырев заорал:

— Сто-ой! Сто-ой! Сто-ой!

Катер резко замедлил ход — течение с этой стороны острова было слабым. Косырев вглядывался в поверхность воды, пытаясь угадать, где же может вынырнуть Гусев. Черт, кажется, тот его подловил. Вот ловкач, когда ему удалось слить бензин? А может быть, услышал, как он идет по острову, понял, что попал в западню, и принял меры предосторожности? Теперь же попробуй его поймай. Может быть, стоит прыгнуть в воду самому? Нет, глупо. Сейчас он, по крайней мере, хоть как-то контролирует положение. Все-таки Гусев должен выплыть где-то и не очень далеко. Но когда Косырев увидел далеко впереди выскочившую из воды, как пробка, голову Гуся, то сразу догадался — внизу наверняка сильное течение. И Гусь знал о нем. Косырев выстрелил вверх навскидку, для Даева, чтобы тот услышал. Сразу же после выстрела Гусев ушел в воду. Косырев осмотрелся в поисках весла и вспомнил, что оно было в руках у Гуся. Падая, он прихватил его с собой. Катер сейчас медленно шел по течению, почти не слушаясь румпеля. Если Даев заметит Гусева в воде, то сразу же пойдет на своем катере вдогонку за плывущим. А может, вернется сюда, за ним, Косыревым, чтобы вместе продолжать погоню? Что же лучше? Не ясно. Нет, все-таки лучше второе. Косырев снова увидел всплывшую впереди голову Гусева, но того тут же скрыл береговой выступ. Катер медленно несло на этот выступ, и Косырев резко отвел румпель. Крикнул во всю мочь:

— Петр Лаврентьеви-и-ич! Перехватите его-о! Он в воде-е! В воде-е!

Прислушался — что же сделает Даев. Прошло около минуты, где-то совсем близко раздался ружейный выстрел. Второй. Третий. Казалось, стреляют совсем рядом. Он заложил румпель вправо до отказа — и увидел конец острова. Сквозь осоку, у самого берега разглядел сидящего в катере Даева. Бакенщик напряженно всматривался в воду, держа перед собой ружье.

— Петр Лаврентьеви-ич! Давайте сюда, у меня бензин слит. Скорей!

Бакенщик резко рванул шнур, мотор застучал, катер вышел из осоки. Лодки стали медленно сходиться. Наконец сблизились бортами — и Косырев перескочил к Даеву. Обернулся, пытаясь найти Гусева, но река вокруг была чиста. Бакенщик смотрел в упор, на лбу у него выступили капли пота.

— Вы стреляли в него?

Вообще-то стрелять по беглецу Даев не должен был. Даев скривился:

— Да.

— Попали?

— Не знаю, Валерий Андреевич.— Даев отвел взгляд.

— Так все-таки попали?

Косырев мельком заметил, что пустой катер Гусева успел отплыть в сторону и сейчас, медленно кружась, уходит вниз по реке.

— Петр Лаврентьевич?

— По-моему, не попал.

— Так все-таки попали или нет?

Даев вдруг закричал:

— Я не знаю! Черт возьми, не знаю! Не попал! Не попал я, понимаете? Не попа-а-ал!

Косырев схватил его за руку.

— Успокойтесь Петр Лаврентьевич, успокойтесь!

Да, можно себе представить чувства того, кто, допустим, только что убил человека! А виноват только он, Косырев. Ведь именно его, как ребенка, обманули. Даев застонал, и Косырев только сейчас заметил, что держит его за раненую руку. Отпустил плечо.

— Простите, Петр Лаврентьевич. Что, после ваших выстрелов он не всплыл?

Даев развернул румпель, направляя катер к правому берегу.

— Не знаю. По-моему, все-таки я в него не попал. Он мог уйти в тайгу.

Косырев перехватил руль. Даев уступил место. Катер подходил к берегу, когда далеко впереди над тайгой раздался низкий знакомый гул. Косырев посмотрел на Даева, тот показал на корму:

— Ракетница. В ящике под банкой.

Пока Косырев доставал ракетницу, желтый с синей полосой вертолет выплыл из-за деревьев и повис над рекой чуть в стороне, ближе к Зеленому Стану. Косырев выпустил подряд две ракеты. Вертолет стал медленно разворачиваться. Они подвели катер к небольшой отмели, и вертолет, сдувая с пустоши пыль и поднимая с зарябившей реки брызги, опустился недалеко от них, метрах в сорока. Из распахнувшейся двери выскочили два проводника с собаками, Волков и еще два милиционера. Лейтенант подбежал к нему:

— Слушаю, Валерий Андреевич!

— Кто вызвал группу?

— Уланова.

— Сообщите по рации всем постам: Гусев может быть где-то здесь. Вызовите второй вертолет с усиленной поисковой группой. Не забудьте о водолазах. Вы взяли медэксперта и криминалиста?

— Они в вертолете.

— Пусть медэксперт немедленно окажет помощь.

Волков посмотрел на согнувшегося Даева, бросился к вертолету. Когда он вернулся, Косырев сказал:

— Начинайте с собаками прочесывать берег и тайгу. Ищем Гусева. Двоим следует быстро сесть в катер и догнать плывущую вниз по реке пустую лодку с подвесным мотором без бортового знака. Найдут — пусть отбуксируют сюда, по ней собаки возьмут след.

Катер привели через час. Собакам дали обнюхать борта и дно. Поиск шел планомерно, на обоих берегах. Отдельная группа занималась островом. Как и предполагал Косырев, недалеко от места, где он задержал Гусева, нашлись остатки слитого на землю бензина. Но на обоих берегах реки собаки след так и не взяли. Водолазы работали в двух Местах — один обшаривал дно там, где, как считал Косырев, Гусев выбросил пистолет, а еще двое раз за разом опускались в воду с катера в поисках тела — ниже по течению. Пока они ничего не обнаружили.

Розыск в тайге, близлежащих стойбищах и мелких населенных пунктах продолжался всю ночь.

Утром водолазы нашли металлическое весло.

Перед тем как улететь в Охотоморск, Косырев зашел к Даеву. В прихожей домика Сурьянинов, сухощавый медэксперт в очках, мыл руки, ловко приподнимая ладонями штырек рукомойника. Вода дробно стекала в стоящий на скамейке жестяной тазик. Встряхнув в последний раз руки, врач посмотрел на Косырева:

— Полотенце подадите?

Косырев подал полотенце, Сурьянинов стал медленно, по очереди промокая каждый палец, вытирать руки. Косырев показал глазами: что Даев?

— Спит. Ранение сквозное, стреляли с близкого расстояния, метров с пяти — семи. Ничего страшного, кость не задета. Но все- таки лучше его госпитализировать.

Косырев вошел в комнату. Даев скосил глаза. Сморщился. Двинул забинтованным плечом, пытаясь приподняться. Косырев сел на табуретку.

— Лежите, Петр Лаврентьевич, Рану лучше не тревожить. Сейчас заберем вас в Охотоморск.

Даев замотал головой.

— Врач говорит, что вас лучше госпитализировать.

Даев опустил затылок на подушку, сказал, глядя вверх:

— Рана-то пустяк, Валерий Андреевич. Если вы хотите хоть как-то мне помочь, не нужно меня никуда отправлять.

— Петр Лаврентьевич, вас отправляю не я, а врач.

Даев просительно посмотрел на него.

— Ну что там мне в госпитале? Укол лишний всадят, и все? А реку оставлять мне никак нельзя. Да и не хочу я ее оставлять.

— А перевязку?

— Перевязку мне Наташа сделает. Наташа Уланова. Валерий

Андреевич!..

— Ну что Валерий Андреевич? — Косырев усмехнулся.— Что я-то могу?

— С врачом поговорите.

В общем-то Даев был прав. Везти его сейчас на вертолете в Охотоморск из-за легкой раны вряд ли целесообразно. Дома, в привычной обстановке, он скорее пойдет на поправку.

— Хорошо, Петр Лаврентьевич. Я поговорю с врачом.

— Спасибо, Валерий Андреевич. Бакенщик ведь, по правилам, один не может, жениться ему надо. Мало ли что, вот как сейчас, например. Это меня уж так держат, железный я вроде считаюсь.— Даев закрыл глаза.

— Вы хотите спать?

Даев вдруг отвернулся к стене. Сказал глухо!

— Поймите, я в жизни один только раз поднял руку на человека. А тут стрелял... Муторно. Поймите вы это, Валерий Андреевич.

Уже потом, когда они вернулись в Охотоморск, Косырев задал себе вопрос: а вдруг при его появлении Гусев выбросил не пистолет? Если это не пистолет, то вещь, по размеру и весу на него похожая. Тяжелый, небольшой и, судя по бульканью, металлический предмет.

Ничего, что могло бы внести хоть какую-то ясность в происшествие у Зеленого Стана, в эти дни не произошло. Водолазам, которых всего в Охотоморском порту было четверо, приходилось работать очень напряженно, дно реки осматривалось по квадратам, но тело Гусева не нашли. Колупан вел себя так же, как раньше, не приносило пока никаких особых результатов и наблюдение за домом Четырко.

Через несколько дней в кабинет Косырева зашел Волков и передал ему пистолет. Косырев вынул обойму — в ней не хватало двух патронов. Посмотрел на Волкова, и тот пояснил:

— Поисковики нашли сегодня на Колпином острове. На дерево был заброшен, на сосну, в старое гнездо. Они несколько раз еще раньше под этой сосной проходили. И замечали, что магнитометр реагирует. Они копать—вроде нет ничего, Потом, конечно, догадались.

— Похоже, это пистолет Гусева.

— Похоже, Валерий Андреевич.

— Хорошо. Идите, отсыпайтесь...

Гусев, конечно, рассчитывал, что пистолет может ему еще пригодиться — и освободился от него чуть раньше, чем был обнаружен Косыревым. Значит, надо все-таки выяснить, что именно выбросил он в реку у Колпина острова.

Косырев позвонил бригадиру водолазов Пудышеву;

— Юрий Федорович, простите, что беспокою дома. Косырев из угрозыска.

— Я узнал, Валерий Андреевич.

— Я насчет поисков тела. Работа эта уже не нужна.

— Не нужна?

— Да, Считайте, что вы ее выполнили.

— Это официально?

— Вполне официально. Но не радуйтесь, у меня есть новая серьезная просьба, Как я понимаю, весь ваш личный состав теперь свободен?

— Я слушаю, Валерий Андреевич.

— Дело, о котором я хочу попросить, наиважнейшее. Возьмите всех людей, повторяю, всех, хорошие магнитометры. Если у вас туго со своими, позаимствуйте у нас. Будете брать, скажите— это указание Шуршина. Ясно, Юрий Федорович? И начинайте методичную и тщательную повторную проверку дна у Колпина острова. Там же, где вы искали раньше пистолет. У правой протоки, Только ориентировка теперь будет уже не на пистолет, а на небольшой тяжелый предмет. Скорее всего металлический.

— А нельзя поточней, Валерий Андреевич?

— Рад бы, Юрий Федорович, но не знаю. Для этого и прошу вас поискать. Это может быть, скажем, какой-то прибор. Или водонепроницаемый контейнер. И еще одна просьба: как только что-то найдете, сразу же сообщите мне.

Сейчас, раздумывая над теми словами, которые он собирался высказать Сгибневу, Косырев чувствовал в своей позиции некую слабину. Сидя здесь, на берегу, около сарайчика Колупана, он пытался обдумать: в чем же он того реально подозревает? Как строить разговор? Он должен постепенно вынудить Колупана признать, что тот по поручению Гусева или кого-то еще следил за Зеленым Станом. Чтобы а случае отъезда Улановых в Охотоморск сообщать об этом, скорее всего, тому же Гусеву. Нет, слабина в этом предположении была, и немалая. Он хочет отвести бывшему знакомому Гусева роль дозорного. По идее, такое вполне могло быть, но по сути? Во-первых, ему надо было, с принципе, по нескольку часов подряд ежедневно следить за домом Улановых. Во-вторых, Колупан вряд ли мог каждый раз знать, надолго ли Улановы уезжают...

Когда Колупан подгреб на лодке к берегу и подошел к сараю, Косырев кивком пригласил его сесть. Спросил — нарочно негромко:

— Сгибнев, мне кажется, вы мне не сказали всей правды.

Колупан долго усаживался, поправляя под собой ящик. Усевшись наконец, покачал головой. Сказал:

— Не стыдно вам, гражданин майор? Посчитаться вздумали? Вы ведь отлично знаете, почему я к Зеленому Стану ходил.— Он улыбнулся.— Мешаю я вам, уважаемый гражданин начальник. Не на ту девушку смотрю,

Только сейчас Косырев понял, что он имеет в виду. Колупан поднял глаза:

— А ведь вы-то удачливей меня оказались, я знаю. Видел, как вы вдвоем на лавочке сидели в тот денек чудесный. Решили меня за то под подозрение взять, так спокойней? Да?

Косырев почувствовал раздражение. Колупан смотрел на него внимательно Вздохнул

— Гражданин начальник. Вы отлично знаете, что никакой связи с Гусем я не поддерживаю. И вообще, стоит ли ломать эту комедию? Зачем? Если бы у меня с ним что-то было, вы бы меня выявили сразу Если бы не на первом шаге, то уж на втором — наверняка И знаете еще что? — Колупан опустил глаза. Вздохнул.— Уезжаю и отсюда. Раньше хоть Наташа тут была, вот и маялся А теперь...— Он нагнулся, поднял камешек и с силой пустил его о реку..

Вернувшись в Охотоморск, Косырев пошел к диспетчерской порта Было уже холодно Сверху сыпал мелкий колючий дождь, дул сильный ветер. Начинался сентябрь, по реке сейчас шла первая шуга. Под слабым светом фонарей было видно, как у водной кромки, около причала, кружится бледное ледяное крошево. Он шел медленно, размышляя о разговоре с Колупаном. В диспетчерской. миновав длинный коридор, открыл дверь в пультовую. Дежурная телефонистка, женщина лет сорока, укутанная теплым платком сидящая у длинного стола за пультом, повернулась. Наверное, разглядев под капюшоном форменную фуражку, спросила с улыбкой.

— Значит, вам водолазы с Колпина звонят все время? —

Протянула бумажку.— Вот телефонограмма. Юра Пудышев просил передать

Косырев вгляделся — на бланке было торопливо написано:

«РОВД Косыреву В. А. На дне правой протоки у Колпина острова найден прибор. После предварительного осмотра предполагаем что это самодельная микрорация. Пудышев».

Вечером, придя домой, он решил позвонить Улановым. Снял трубку, набрал номер. В трубке долго щелкало и хрипело. Лишь на четвертой попытке ему повезло; ответил мужской голос:

— Уланов слушает.

Честно говоря, Косыреву сейчас меньше всего хотелось беседовать с Николаем.

— Алло, я слушаю! — повторил голос.— Кто это?

— Здравствуйте, Николай Дементьевич. Косырев беспокоит, из милиции.

Ясно, сейчас Уланов вряд ли испытывает при звонке Косырева особую радость. Сам же Косырев вдруг понял, что не знает, как попросить Уланова подозвать к телефону Наташу.

— Слушаю вас, что нужно? — хрипло, без тени дружелюбия поинтересовался Николай.

— Можно попросить Наташу?

Уланов ответил не сразу и, как показалось Косыреву, довольно грубо:

— Зачем вам она?

Хоть вешай трубку. Разговора с Наташей, конечно, уже не получится. По правде говоря, Косыреву сейчас хотелось только одного: просто услышать ее голос.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Зачем?

— Просто поговорить.

— Знаете, я вам этого не советую.

Косырев почувствовал злость. Кажется, Уланов переходит все границы. Ему захотелось крикнуть изо всех сил: «Поймите, это не ваше дело! Поймите наконец!» Но он сдержался и сказал как можно спокойней:

— Николай Дементьевич, почему вы не советуете?

Уланов долго молчал.

— Потому что она сейчас не в состоянии с вами говорить. Хорошо, я ее позову. Наташа...

Косырев услышал какие-то звуки, шорох, потом плач. Да, он ясно слышал: кто-то плакал, и понял, что плачет Наташа,

— Наташа? Наташа, это вы? Что с вами?

— Н-н-ничего...

Она как будто выдавила это слово.

— Наташа! Что там у вас?

— П-простите, Валерий Андреевич... Варяг умер. Извините... Я не могу говорить...

Почти сразу же раздались гудки. Он положил трубку. Конечно, можно было предположить, что она очень любила собаку. Так говорят только о человеке: «умер», про собаку обычно говорят: «сдохла», «околела». Варяг умер. Он вспомнил слова Наташи: собака была приучена не есть ничего чужого. А ведь в самом деле этого пса, хорошего сторожевого пса, могли отравить. Значит, он кому-то мешал...

Утром, сидя у себя в кабинете, Косырев долго рассматривал лежащую перед ним на столе добычу водолазов. Микрорация уже побывала у Ведерникова — и сейчас попала к нему. К прибору было приложено подробное заключение радиотехнической экспертизы, проведенной специалистами узла связи РОВД:

«Данный прибор представляет собой самодельную микрорацию. В монтаже микрорации использованы микрокомпрессоры и интегральные микросхемы промышленного производства, имеющиеся в продаже и входящие в запасной комплект бортовых радиостанций. Указанный прибор был собран специалистом, знакомым со спецсхемами, с использованием осциллографа и генератора частот...»

Теперь, с обнаружением рации, выйти на след соучастника Гусева будет намного проще. Ясно, почему как в первый, так и во второй раз Гусев, уже подходя к причалу Улановых, вдруг неожиданно поворачивал. Тот, кто держал с ним связь, своевременно сообщал ему об опасности. Кто же это мог быть?.. Косырев вспомнил разговор с Даевым. Даев служил в войсках связи... Может быть, соучастник Гусева — Даев?

Косырев чувствовал, что у него есть нечто, есть какое-то «вот-вот». Но для того, чтобы поймать это «вот-вот», он должен на что-то решиться. На что? Он взял рацию, заключение — и двинулся к кабинету начальника РОВД.

Как ему показалось, Шуршин глянул на него искоса, почти не повернувшись.

— Разрешите? — спросил Косырев.

— Садитесь, Валерий Андреевич.— Подождав, пока он сядет, Шуршин взял микрорацию, повертел в руках. Просмотрел заключение экспертизы, поднял глаза: — Где это нашли?

— В протоке, у Колпине острова. Думаю, эту вещь выбросил в воду Гусев... Имея в руках такое вещественное доказательства, можно будет уже гораздо увереннее вести поиски.— Косырев выдержал паузу.— Я пришел к вам вот зачем, Алексей Васильевич. Хочу попросить вас поговорить в райисполкоме. Пусть там придумают какую-то причину и вызовут сегодня в Охотоморск Улановых, как брата, так и сестру. Для начала хотя бы на неделю. Сделать это нужно не затягивая.

— Улановых?—переспросил Шуршин.

— Да, именно Улановых, Алексей Васильевич. Причем вызов Улановых не должен казаться фиктивным, и уж, во всяком случае, о том, что он фиктивный, в райисполкоме должен знать минимум людей. Потом — сегодня мне нужен вертолет, чтобы вечером он добросил меня до верховьев Усть-Ини, откуда сплавляют плоты. Я хочу добраться к ночи до Зеленого Стана так, чтобы никто об этом не знал. Естественно, я буду постоянно поддерживать с Охотоморском связь и в одиночку ничего серьезного предпринимать не буду.

— Я только вас прошу — никакого риска. В случае малейшей опасности вызывайте подмогу...— Шуршин как-то неожиданно замолчал. Затем снял телефонную трубку, положил ее на стол,

Косырев понял, что подполковник взволнован.

— Ну, что же, Валерий Андреевич, желаю удачи...

Дома Косырев тщательно отобрал все, что, как он считал, могло бы ему теперь пригодиться. Отобранные вещи он сложил на диване в большой комнате. Перед ним лежали: пистолет, две запасные обоймы, стандартная милицейская рация, фляга со спиртом, фонарь, два свитера, термос, кружка, спиртовка. Он еще раз проверил каждую вещь, прикидывая: можно ли будет без чего-то обойтись? Подумал — и отложил в сторону одну обойму. Еще подумал и убрал термос, заменив его флягой, в которую налил слабым чай. Добавил нож, несколько плиток шоколада, банку сгущенного молока. Положил рядом две пачки сухарей, пачку чая, банку растворимого кофе. Кажется, все. Убедившись, что среди разложенных на диване вещей сейчас нет ничего лишнего, достал водонепроницаемый мешок и аккуратно сложил все отобранное туда. Вытащил из-под дивана солидный, купленный еще в Москве оранжевый кожаный чемодан с ремнями. Положил в него мешок, закрыл крышку, чуть прихватил ремнями. Прикинул чемодан на вес: все в порядке.

Позвонил в дежурку РОВД, сказал, что он готов и можно присылать машину. Погасил свет. Некоторое время сидел в темноте, обдумывая все еще раз, пока внизу, под окном, не услышал шум мотора. Вот скрипнули тормоза. К нему. Спустился с чемоданом, сел в желто-синий газик рядом с водителем. Кажется, этого старшину из ГАИ он уже встречал раньше.

— Знаете, куда везти?

Старшина кивнул. Повел машину скачала вдоль набережной, потом свернул к служебному аэропорту. Они проехали по пустынному летному полю и остановились у вертолета, винт которого крутился, но фары и сигнальные огни были выключены. Косырев подхватил чемодан, быстро прошел к вертолету, забрался в кабину, захлопнул дверцу, сел рядом с пилотом.

Внизу качнулись взлетные огни, проплыло и исчезло в темноте летное поле...

Примерно через час Косырев, лежа на влажных бревнах, прислушивался к их легкому поскрипыванию. Плот шел вниз по реке, и стволы мерно терлись друг о друга. Сначала стояла сплошная темнота; потом плотогоны зажгли костер, на задней секции плота возникло и задрожало зыбкое пламя. Встречный ветер пробивал даже сквозь два свитера. Ничего, подумал он, потом, на берегу, можно будет глотнуть немного спирта. Главное — не пропустить Колпин остров. Зеленый Стан примерно в пяти километрах ниже. Как только река сузится, он будет знать, что началась протока, а там переберется на берег...

Кое-как выбравшись в темноте на песок и присев над мешком, Косырев почувствовал себя сосулькой. Его корежило, сгибало и трясло от холода. Кое-как скрюченными пальцами он с трудом развязал мешок и прежде всего достал флягу, отвинтил крышку и отпил немного. С трудом перевел дух, усилием воли подавил кашель, испугался — звук мог бы его выдать. Наконец внутри, во рту, в гортани, в животе, в легких все обожгло. Еще через несколько секунд почувствовал, как тепло расходится по телу. Встал. Вокруг было темно; пройдя по самой кромке, чтобы следы на леске тут же смыло, он понял, что не промахнулся и где-то недалеко должны быть срубы. Он шел по песку медленно, то и дело останавливаясь. Наконец облегченно вздохнул: колено, кажется, наткнулось на причал. Пощупал рукой: так и есть, это одно из бревен. Теперь отсюда до места, где он должен спрятаться, до сруба с телефонной розеткой можно пройти с закрытыми глазами. От причала к пригорку ведет дощатый настил, следов на чем не останется; от настила же в сторону сруба можно пройти по пням и пожухлой осенней траве.

Свернув к срубу, Косырев чуть задержался. Вспомнил: дверь скрипит. Сейчас он был почти уверен, что в срубе никого нет, но все-таки береженого бог бережет. Достал пистолет, осторожно снял с предохранителя. Повернулся, держа оружие наизготовку, стал медленно, по сантиметру в минуту, открывать дверь. Когда почувствовал, что щель достаточна, осторожно вдвинулся в проем и застыл. Кажется, все это ему удалось сделать совершенно беззвучно. Пока тихо, но по опыту он знал, что это «пока» может обернуться чем угодно. Он простоял у двери, как ему показалось, больше часа — без движения, с поднятым пистолетом. В щелях сруба время от времени свистел и завывал ветер, но если не считать этого звука, тишина в помещении казалась абсолютной. Если бы в срубе сейчас кто-то был, вряд ли бы он ухитрился не издать ни одного подозрительного шороха, Все-таки Косырев подождал еще, внимательно вслушиваясь. Оставив дверь открытой, начал осторожный, медленный обход помещения. Все, что он осмотрел, не вызывало как будто никаких подозрений. Он положил мешок в угол, тихо вернулся к двери и опять осторожно, по сантиметру, беззвучно и плотно прикрыл ее.

Потом, до рассвета, он позволил себе немного подремать. Поняв по теням за окном, что начинается рассвет, встряхнулся, чтобы отогнать сон, отломил и съел кусок шоколада, глотнул из фляжки. Чай давно остыл, он даже не почувствовал его вкуса и пожалел, что термос пришлось оставить дома. Глоток горячего питья сейчас бы не помешал, в срубе было холодновато. Ладно, подумал он, пока можно будет перебиться без горячего, а потом, если все будет тихо, подогреть чай на спиртовке. Для того, чтобы одновременно следить за рекой, заказником и пригорком, ему приходилось менять место, пересаживаясь с одной "лежанки на другую. Когда рассвело совсем, он увидел, что тележка у причала пуста. Значит, Улановы ушли в Охотоморск, и скорей всего — еще вечером. Выглянувшее было с утра солнце закрыли облака, посыпал мелкий дождь. Темная стена деревьев и пригорок притихли.

Косырев по-прежнему переходил от окна к окну, напрягая мышцы и пытаясь убедить себя, что самыми трудными в засаде всегда кажутся вот эти первые часы. Разглядывая набухшую от дождя реку, повторял: надо втянуться, присидеться, потом будет легче. Чтобы отвлечься, начал считать сосны, росшие на пригорке. Сосен оказалось шестьдесят три. Так прошло еще часа два, и тогда он сделал го, от чего с трудом себя удерживал: зажег спиртовку и согрел в кружке чай. Он сидел, сосредоточенно наблюдая за темной поверхностью. Как только в кружке поднялись первые пузыри, высыпал туда две ложки кофе. Взял сухарь, отломил кусок шоколада — и устроил обед. Горячий кофе вприкуску с шоколадом показался ему замечательным — но от всего этого неудержимо потянуло в сон. Сидя у выходящего на реку окна, он некоторое время боролся с тягучей непреодолимой сонливостью. Засыпая, подумал о последнем появлении Гусева у Зеленого Стана. В момент, когда Косырев находился в доме Улановых, напарник Гусева, видимо, подслушал его разговор с Даевым, подсоединившись к линии. Но вполне возможно, что это был сам Даев. Вполне возможно, подумал он, засыпая. Вполне.

Когда Косырев очнулся, за окном потемнело. Некоторое время он пытался вглядеться в тени возле сосен; сначала ему даже показалось, что он что-то там видит. Он сидел, всматриваясь в зыбкие сумерки, но понял, что следит только за темнотой.

Вторую ночь, так же как и первую, Косырев провел в полудреме; время от времени, просыпаясь, вслушивался в ставший уже привычным свист ветра в щелях и мягкий, еле слышный звук падающих дождевых капель. Ночью ему было холодно, но под утро он как будто согрелся. Встал легко, сделал зарядку. Глотнул из фляги, заметив,- что чая осталось меньше половины. Глядя на реку, принялся обдумывать одну давно мучавшую его мысль. Мысль эта в общем не ахти какая находка — но все-таки мысль простая и ясная. Настолько простая и ясная, что даже интересно, почему же она не пришла ему в голову раньше. Ведь здесь, в этом срубе, вполне может быть устроен тайник. Конечно. Причем, если он прав и где-то здесь, в Зеленом Стане, у преступников сооружен тайник, то наверняка он устроен именно в срубах, так как в этом сезоне в них никто не жил. В каком же из срубов оборудован тайник — это еще вопрос. Но почему бы, допустим, этому тайнику не быть здесь, в срубе с телефонной розеткой?

Небо посветлело, и Косырев подумал: если в самом деле в одном из срубов Зеленого Стана есть тайник, то становится понятным, почему Гусев несколько раз пытался попасть сюда, когда Улановы, отсутствовали. Значит, он хотел в этом тайнике что-то спрятать. Или, наоборот, что-то достать.

Косырев вытащил нож, присел на корточки и, начав с угла, стал рукояткой осторожно простукивать бревна у пола. Он работал медленно, сосредоточенно, стуча по одному месту бревна несколько раз и даже возвращаясь иногда для верности. Звук пока везде был одинаковым, глухим и однотонным, и не выдавал никаких пустот. Так, метр за метром, он продвигался вдоль нар, изредка выглядывая в окна. На проверку каждой из сторон помещения он потратил примерно около часа и одновременно следил из окон за окрестностями.

Он залез наверх и тщательно исследовал балки потолочного настила. После этого некоторое время сидел у окна, наблюдая за пригорком и частью тайги, и снова уставился в земляной пол, покрытый еловыми ветками. Подошел к дальней от розетки стене и стал методично отгребать ножом землю. Земля была слежавшейся, тугой, плотной, нож входил в нее с трудом, но постепенно он снял весь верхний слой почвы. Неторопливо срезая пласты, он дошел до угла и вдруг понял, что земля здесь вдруг стала мягче. Нож брал ее легко. Вот лезвие уперлось во что-то твердое. Разгреб землю руками — и увидел часть доски. Ожесточенно заработал ножом, снимая верхний слой, помогая изредка руками, и в конце концов отрыл квадратную деревянную крышку. Доски были некрашеными, узкими, крайняя крепилась к бревну двумя железными петлями; с другого конца крышки из доски торчала просунутая в дырки проволочная петля. Он потянул за петлю, и крышка приподнялась. Под ней была яма около метра глубиной; чтобы лучше рассмотреть эту яму, он лег на пол. Стены, и дно тщательно утрамбованы. Он вгляделся — и вдруг увидел: на дне, в углу тайника, чуть прикрытый еловой лапой, лежит холщовый мешок. Он осторожно достал мешок, развязал веревку на его горловине. В мешке были деньги в стандартной банковской оклейке.

Косырев отнес мешок к окну и пересчитал деньги. Шестьдесят тысяч — именно столько, сколько похищено из сейфа. Все брикеты целехонькие.

Да, теперь он наконец знал, где все это время лежала зарплата рыбаков, вытащенная десятого марта из сейфа.

Еще раз пересчитав деньги, Косырев сложил их в мешок. Вернулся к тайнику, опустил мешок на прежнее место и прикрыл его еловой лапой. Закрыл тайник крышкой, аккуратно присыпал доски землей, разровнял поверхность. Вернулся к окну, выходящему на реку.

Теперь он с полным основанием мог считать, что выяснил, зачем Гусев так упорно стремился попасть именно сюда. А мешали ему, вернее всего, Уланов и его собака.

К ночи очень захотелось пить, а пить было нечего. Как он ни старался растягивать запас, чай во фляге кончился, а идти к реке было рискованно.

В конце концов Косырев, устроившись у стены, всерьез провалился в сон. Спал он долго. Проснувшись, по цвету неба в окне, темному уже не абсолютно, а с сероватым отливом, понял, что рассвет близок. Вдруг ему показалось, что он проснулся не просто так. Косырев прислушался: точно, его разбудил звук. Судя по треску, пока далекому и неохотно тревожившему сейчас ночную тишину, катер или лодка с подвесным мотором приближается к Зеленому Стану откуда-то с верховьев. Косырев проверил оружие. На секунду закрыл глаза, оценивая, собран ли он, спокоен ли. Может быть, звук этот не предвещает никакой опасности, но, если предстоит что-то серьезное, он не должен допускать ошибок, даже мелких.

По звуку, катер теперь совсем близко; мотор, только что слабо трещавший над рекой, вдруг чихнул и замолк. Значит, катер подходит к причалу.

Чуть позже Косырев увидел в предрассветных сумерках тень, движущуюся вдоль причала. Минут через пять услышал скрип. Значит, этот человек не очень скрывается, иначе не скрипел бы досками. Тень на секунду развернулась в его сторону, и он вдруг понял, что человек этот не кто иной, как Гусев. Тот постоял, прислушался. Медленно пошел в сторону пригорка. В левой руке небольшая дорожная сумка, в правой — обрез, скорее всего изготовленный из двухстволки. Он настороженно двигался прямо на Косырева, к срубу с телефонной розеткой. Если судить по сумке, то вполне возможно, что он действительно хочет изъять деньги из тайника. Косырев, едва успев поднять пистолет на изготовку, вдруг услышал выстрел. Не - сориентировавшись, откуда стреляют,— кажется, стреляли все-таки из соседнего сруба—он увидел, как Гусев при первом выстреле схватился за плечо, при втором упал и быстро отполз в сторону. Грохнуло третий раз. Минуты через две из-за сруба выскочил Даев, держа в руках трехстволку,— и Гусев два раза подряд пальнул по нему из обреза. Но промазал. Пока Даев бежал к Гусеву, у Косырева мелькнуло: наверняка Даев спарил свой телефон с телефоном Улановых. Поэтому он заранее знал обо всех отъездах Улановых. Он же наверняка изготовил микрорацию. Косырев чуть приоткрыл дверь и крикнул:

— Даев, бросьте оружие! Руки вверх!

Это «руки вверх» слилось с выстрелами. Даев выстрелил в сторону Косырева мгновенно, навскидку, и Косырев понял, что метиться бакенщик умеет: три пули подряд раздробили дверь прямо около его головы. Понимания, что ни в обрезе Гуся, ни в трехстволке Даева патронов больше не осталось, Косырев вышел из-за двери. Подняв пистолет, крикнул:

— Даев, на землю! Быстро! Гусев, не двигайтесь, иначе буду стрелять! Вы окружены!

Увидев направленный на него ствол, Даев выругался. Бросил трехстволку, прохрипел:

— Обхитрил ты меня все-таки.

— Да, обхитрил, Даев, ничего не поделаешь.

— Жаль.— Даев зажмурился.— Жаль, а то бы я тебя...

Держа Даева на прицеле, Косырев достал микрорацию и вызвал оперативный вертолет.

Окончательно все выяснилось после допросов Даева и Гусева. Они были знакомы давно — еще с того времени, когда отбывали срок заключения.

Даев, как работник пароходства, хорошо знал порт и все его службы. Несколько лет назад бакенщик решил изготовить для себя — как он сказал, на всякий случай — две микрорации.

Даев и подговорил Гусева «провернуть дело», подгадать удобный момент и вскрыть сейф в портовой кассе. Совершая это преступление, Гусев заранее шел на то, что милиция может пойти по его следу. Даев убедил Гусева, что укрываться после взлома сейфа он будет у него, а в критические моменты — на различных стойбищах и заимках а тайге. Самодельные микрорации преступники использовали, оповещая друг друга об опасности.

Гусев, чтобы замести следы, незадолго до совершения преступления скрывался в районе Матвеевского. Поэтому на месте преступления и оказался «матвеевский» песок.

Идею спрятать деньги у Зеленого Стана подал Даев — чтобы «не наводить тень» на свой дом. Следует учесть, что в тот момент Уланов еще не вернулся в Зеленый Стан. Вернувшись, он, конечно же, превратился в серьезную помеху. Гусев предложил вынуть деньги из тайника и разделить. Даев вынужден был согласиться. Этим и объясняются две попытки Гусева проникнуть в тайник — при второй он наткнулся на Косырева. Оба раза Гусева выручил Даев, корректирующий его действия по микрорации.

Но психология преступников «работала». Гусев не верил Даеву, считая, что тот рано или поздно заберет всю сумму. Даев также подозревал, что Гусев хочет тайком завладеть всей добычей. Поэтому Даев и залег в засаду.

Что же касается ранения бакенщика — ранил Даева Гусев по его собственной просьбе. Даев был уверен, что всякие подозрения снимет с него «перестрелка», которую услышит Косырев, и сама огнестрельная рана, полученная в «схватке».

Катер подходил к Зеленому Стану. Завернув к причалу. Косырев выключил мотор. Над рекой и берегом сейчас медленно, будто зная, что все равно они укроют все вокруг, кружились снежные хлопья. В неясной утренней дымке, у срубов кое-где еще темнели пролысины. Борт «Чайки» ткнулся в причал. Косырев замотал швартов вокруг крюка, миновал дощатый настил, потом, наступая сапогами на свежую хрупкую снежную корочку, поднялся на пригорок.

У калитки в меховой штормовке с откинутым капюшоном стоял Уланов. Голова и борода смотрителя заказника были в снежных хлопьях — падавший на них снег не успевал таять. Уланов посмотрел на Косырева и протянул руку. Во взгляде Уланова были сейчас вопрос и что-то еще, как показалось Косыреву, чуть ли не какая-то вина. Но главное, в этом взгляде не было и тени недоверия.

Косырев сжал его широкую ладонь:

— Добрый день.

— Добрый день.— Уланов смотрел на него в упор, с уважением, как будто чему-то удивляясь,— Если вам Наташу.,,

Помедлив, он обернулся в сторону дома — ждал, что ли, пока Косырев сам спросит.

— Да, Николай, мне Наташу.

Уланов кивнул:

— Она там.

Косырев шагнул было к дому. Остановился.

— Николай, скажите: какие у вас были отношения к Крокусовым?

Уланов смахнул снег с волос:

— С Крокусовым? А что?

— Это... важно.

— Ну, если важно,— Уланов вытер мокрые руки.— Никаких у меня с этой сволочью не было отношений. Мерзавец он, гад, склочник, всю бригаду нам портил. Если бы я не уехал, выгнал бы его в три шеи.

— Он, наверное, это хорошо понимал...

— Это его дело.— Уланов поежился, двинул калиткой. Вдруг улыбнулся: — Да ладно, не стойте здесь со мной. Идите.

Косырев пошел к крыльцу. Но до самых ступенек дойти не успел. Дверь открылась, на крыльцо вышла Наташа. Сначала он увидел только ее глаза, широко открытые, спрашивающие о чем- то. Она была в меховой шапке и овчинном тулупе. Он кивнул, и она, отвернувшись, подняла ладонь, будто ловила снежинки:

— Первый снег. Хорошо, да?

Снова посмотрела на него. Да, подумал он, самое лучшее, самое прекрасное, что можно придумать на земле,— это стоять вот так, под первым снегом, и смотреть друг на друга.

Примечания

1

Одорологические пробы — пробы запаха.

2

НИЛСЭ — научно-исследовательская лаборатория судебной экспертизы.

3

Content

Ромов Анатолий Сергеевич Соучастник

Примечания