Сельма Лагерлёф

Чудеса Антихриста

«Когда придет Антихрист, он во всем будет подобен Христу. И наступит великий голод, и Антихрист будет ходить из страны в страну и раздавать хлеб неимущим. И будет у него много последователей».

(Сицилианское народное предание).

I . Видение цезаря.

Во времена, когда Август был римским цезарем, а Ирод — царем иудейским, на землю спустилась великая святая ночь. Никогда еще не было такой темной ночи; можно было подумать, что вся земля провалилась в подземелье. Было невозможно отличить воду от земли и легко было сбиться на хорошо знакомой дороге. Да иначе и быть не могло, потому что с неба не светил ни один луч. Все звезды оставались у себя дома, а кроткий месяц отвернул от земли свой лик.

И такими же глубокими, как мрак, были тишина и молчание. Реки остановились в своем течении, не было ни малейшего дуновения ветра, и даже листья осины перестали дрожать. Волны не катились к морскому берегу, и песок не шелестел в пустыне.

Все замерло и окаменело, чтобы не нарушить святости ночи. Трава перестала расти, туман не падал, и цветы не осмеливались изливать свои ароматы.

В эту ночь хищные звери не охотились, змеи не жалили, и собаки не лаяли. Но чудеснее всего было то, что и безжизненные предметы не хотели нарушать святости этой ночи, и их нельзя было потребить ни на какое дурное дело. Ни одной отмычкой нельзя было бы взломать замка, и ни один нож не был бы в состоянии пролить кровь.

Как раз в эту ночь в Риме небольшая группа людей вышла из дворца цезаря на Палатине и направилась через Форум к Капитолию. В только что истекший день государственные мужи обратились к цезарю с вопросом, разрешит ли он воздвигнуть ему храм на священной горе Рима. Август не дал им на это ответа, так как не знал, будет ли угодно богам, если ему воздвигнут храм рядом с их святилищами, и сказал, что ночью он принесет жертву своему гению и узнает его волю.

И вот теперь в сопровождении близких ему людей он отправлялся совершать жертвоприношение.

Августа несли на носилках, так как он был уже стар и ему трудно было подниматься на многочисленные ступени Капитолия. Он сам держал в руках клетку с голубями, которых хотел принести в жертву. С ним не было ни жрецов, ни государственных людей, ни стражи, были только его близкие друзья. Впереди него шли факельщики, словно расчищая дорогу в ночном мраке, а за ними следовали рабы, несшие треножный алтарь, жертвенные сосуды, ножи, священный огонь и разные другие принадлежности жертвоприношения.

Дорогой цезарь весело беседовал со своими друзьями, и поэтому никто из них не замечал бесконечного покоя и тишины ночи. И только когда они поднялись на вершину Капитолия и достигли открытой площадки, предназначенной для нового храма, им стало ясно, что происходит что-то необычайное.

Эта ночь не была похожа на обычные, потому что на вершине горы они увидали странное явление. Сначала они приняли это за старый высохший ствол маслины, потом им показалось, что это древнее каменное изваяние вышло на гору из храма Юпитера. Наконец, они поняли, что это не мог быть никто другой, кроме старой сибиллы.

Они никогда еще не видали существа более древнего, иссохшего и более громадного. Эта старая женщина наводила ужас. Если бы с ними не было цезаря, они все разбежались бы по домам.

— Это она! — шептались они между собой. — Та, что насчитывает столько же лет, сколько песчинок на морском берегу ее родины. Почему она именно в эту ночь вышла из своей пещеры? Что хочет она возвестить цезарю и государству, она, которая пишет свои пророчества на листьях деревьев и знает, что ветер донесет вещее слово тому, кому оно предназначено?

Они были так испуганы, что, сделай сибилла хоть одно движение, они все упали бы, распростершись, на землю. Но она сидела неподвижно, словно неживая. Она сидела, скорчившись, на выступе скалы и, держа ладонь над глазами, всматривалась во мрак. Можно было подумать, что она поднялась на самую вершину, чтобы лучше разглядеть то, что происходить где-то вдали. Так, значит, она могла видеть и в такую ночь!

Тут только цезарь и его спутники заметили, какой глубокий мрак царит вокруг. На расстоянии протянутой руки ничего не было видно. И какая тишина! Какое молчание! Не слышно было даже глухого шума Тибра. Хотя воздух был душный, холодный пот выступал у них на лбу, и руки их были вялы и бессильны. Они ожидали, что должно произойти что-нибудь ужасное.

Но никто не хотел показать своего страха, и все говорили цезарю, что это добрый знак: вся природа затаила дыхание, чтобы приветствовать нового бога.

На самом же деле старая сибилла была так поглощена своим видением, что и не заметила, как цезарь Август поднялся на Капитолий. Душа ее перенеслась в далекую страну, и ей казалось, что она бредет по громадной равнине. В темноте она все время спотыкалась о что-то, казавшееся ей кочками. Она наклонялась и ощупывала рукой. Нет, это были не кочки, а овцы. Она шла между больших стад спящих овец.

Наконец, она заметила огонь костра. Он горел среди поля, и она побрела к нему. Пастухи спали вокруг костра, а рядом с ними лежали их длинные остроконечные посохи, которыми они защищали стада от диких зверей. A разве не шакалы были эти маленькие зверки с блестящими глазами и пушистыми хвостами, которые пробирались к огню? Но пастухи не бросали в них посохами, собаки продолжали спокойно спать, а овцы не шевелились, и хищные звери спокойно легли рядом с людьми.

Все это видела сибилла; но она ничего не знала о том, что происходит сзади нее на горе. Она не знала, что там воздвигли алтарь, зажгли уголь, воскурили фимиам и что цезарь вынул из клетки голубя, чтобы принести его в жертву. Но руки его так ослабли, что он не мог удержать птицы. Голубь вырвался одним взмахом крыльев и исчез в ночном мраке.

Когда это случилось, спутники цезаря недоверчиво взглянули на старую сибиллу. Они думали, что она причинила это несчастье.

Они не знали, что, сибилле все еще казалось, что она стоит у костра пастухов и прислушивается к легким звукам, нарушающим мертвую тишину ночи. Она долго вслушивалась, прежде чем заметила, что они поднимаются не с земли, но доносятся из облаков. Наконец, она подняла голову и увидала светлые, сверкающие существа, проносящиеся во мраке. Это были маленькие группы ангелов, которые пели радостными голосами и, словно ища чего-то, носились взад и вперед над огромной равниной.

Как раз в эту минуту, когда сибилла прислушивалась к пению ангелов, цезарь готовился принести новую жертву. Он омыл руки, очистил алтарь и велел подать себе второго голубя. Но, как ни старался он держать его крепче, стройное тело скользнуло из его рук, и птица исчезла в непроницаемой ночи.

Цезаря охватил ужас. Оп пал ниц перед пустым алтарем и молил своего гения. Он просил дать ему силу избегнуть несчастья, которое, по-видимому, возвещала эта ночь.

Но и этого тоже не слыхала сибилла. Она всей душой вслушивалась в пение ангелов, которое становилось все громче. Наконец, оно стало так могуче, что разбудило пастухов. Они приподнялись на локтях и смотрели на блестящие толпы серебристо-белых ангелов, которые проносились во мраке длинными, колеблющимися рядами, подобно перелетным птицам. У одних в руках были лютни и скрипки, у других — цитры и арфы, и их пение было радостно, как детский смех, и беззаботно, как пенье жаворонка. Когда пастухи увидали все это, они пошли в горный городок, из которого они были родом, чтобы рассказать там о чуде.

Они с трудом поднимались по узкой извилистой тропинке, и старая сибилла шла за ними. Вдруг высоко на горе стало светло. Большая яркая звезда горела над горой, и город на вершине ее сверкал как серебро в лучах звезды. Все ангелы с радостными криками спешили туда, и пастухи ускорили свои шаги и почти бежали. Подойдя к городу, они увидали, что ангелы окружили низкий сарай близ городских ворот. Это было жалкое строение с соломенной крышей, и холодная скала заменяла его заднюю стену. Как раз над ним светила звезда, и сюда слетались ангелы. Одни опускались на крышу или на отвесную, скалу позади дома, другие, трепеща крыльями, реяли вокруг. И высоко-высоко в воздухе было светло от их сверкающих крыльев.

В то мгновенье, как звезда воссияла над горой, проснулась вся природа, и люди, собравшиеся на вершине Капитолия, тоже ощутили это. Они почувствовали дуновение свежего, но мягкого ветра, нежное благоухание разлилось вокруг, листья на деревьях шелестели, слышно было течениѳ Тибра, звезды засияли, и месяц вдруг поднялся высоко на небе и осветил землю. С облаков слетели вниз два голубя и опустились на плечи цезаря.

Когда совершилось это чудо, Август поднялся в гордой радости; но его друзья и рабы бросились ниц. Ave, Caesar! — восклицали они, — боги ответили тебе! Ты — божество, которому будут поклоняться на вершине Капитолия!

И люди, охваченные восторгом, так громко славили цезаря, что это услыхала и старая сибилла. Это пробудило ее от ее духовного видения. Она покинула свое место на отвесе скалы и подошла к людям. Казалось, что темное облако поднялось из глубокой бездны и окутало вершину горы. Она была ужасна своей древностью. Растрепанные волосы жидкими прядями висели вокруг ее головы, сухожилия утолщились, а потемневшая кожа покрывала ее тело, как древесная кора, морщина к морщине.

Но властно и внушительно подошла она к цезарю. Одной рукой она схватила его за руку, а другой указала ему на далекий восток.

— Смотри! — приказала она. Цезарь поднял свой взор и взглянул. Все исчезло перед его глазами, и взоры его проникли до отдаленнейшей местности востока. И он увидал жалкое строение у отвесной скалы и у открытых дверей несколько коленопреклоненных пастухов. Внутри он увидел молодую мать, стоявшую на коленях пред младенцем, который лежал на полу на связке соломы.

И длинные костлявые пальцы сибиллы указали ему на этого бедного младенца.

— Ave, Caesar! — язвительным смехом произнесла сибилла. — Вот Бог, которому будут поклоняться на вершине Капитолия.

Август отступил от нее, как от безумной. Но сибиллу охватил великий дух пророчества, ее угасшие глаза засверкали, руки поднялись к небу, голос изменился, словно он был не ее, и стал таким звучным и сильным, что его можно бы было слышать во всем мире. И она произнесла слова, которые она как бы читала среди звезд:

— На высотах Капитолия будут поклоняться обновителю мира, Христу или Антихристу, но не смертному человеку.

Произнеся это, она прошла между расступившимися в ужасе людьми, медленно сошла с горы и исчезла.

Август на следующий же день строго-настрого запретил народу воздвигать храм на вершине Капитолия.

Вместо того он поставил там жертвенник в честь новорожденного младенца и назвал его: «Алтарь неба» (Ara coeli).

II. Святой младенец Рима.

На высотах Капитолия возвышался монастырь, в котором жили монахи-францисканцы. Но строения его походили скорее на крепость, чем на монастырь. Словно сторожевая башня на морском берегу, с которой стерегут и высматривают приближающегося врага.

Близ монастыря находилась великолепная базилика Sancta Maria in Ara coeli. Базилика была построена в воспоминание того, что на этом месте сибилла показала Августу младенца Христа. А монастырь воздвигли, так как боялись, что исполнится предсказание сибиллы и на Капитолии будут поклоняться Антихристу.

И монахи чувствовали себя воинами. Отправляясь в церковь петь и молиться, они воображали, что идут на укрепления и осыпают тучей стрел нападающего Антихриста.

Они жили с непрестанной мыслью об Антихристе, и все их служение Богу было в стремлении не допустить Антихриста на Капитолий.

Они низко надвигали своп капюшоны, прикрывая глаза, и зорко всматривались в мир.

От постоянного напряжения взоры их стали лихорадочными и беспокойными, и им непрестанно казалось, что они видят Антихриста.

— Он здесь! Он там! — восклицали они. И они сбегались и готовились к бою, похожие в своих темных рясах на воронов, столпившихся на вершине скалы, завидя орла.

Но одни говорили:

— К чему служат молитва и покаяние? Сибилла предсказала: Антихрист должен прийти!

A другие возражали:

— Бог может совершить чудо. Если бы борьба была бесполезна, он не предостерег бы нас через сибиллу.

Из года в год охраняли францисканцы Капитолий покаянием, делами милосердия и проповедью слова Божия.

Они защищали его целые века, но чем дальше шло время, тем бессильнее и слабее становились люди. Монахи говорили между собой:

— Мир не может так стоять дольше. Должен явиться обновитель мира, как во времена Августа.

Они рвали на себе волосы и бичевали себя, так как они знали, что обновителем будет Антихрист и что он водворит возрождение мечом и силой.

Как немощных преследует мысль об их болезнях, так и они терзались мыслью об Антихристе. И они видели его: он был богат, насколько Христос был беден, был злобен, насколько Христос добр, и почитаем, насколько Христос был гоним.

Он приведет сильное воинство и пойдет во главе кровожадных злодеев. Он разрушит церкви, умертвить священнослужителей, возбудит людей к битве, и брат восстанет на брата, и каждый будет бояться другого, и нигде не будет мира.

И при каждом появлении сильного и могучего человека, совершающего победное шествие, на сторожевой башне Капитолия поднимался крик: «Антихрист! Антихрист!»

И каждый раз, как человек этот исчезал или погибал, монахи восклицали: «Осанна!» и пели «Те Deum». И они говорили:

— По нашей молитве гибнут злые, прежде чем они успевают достигнуть Капитолия.

Но для монахов прекрасного монастыря было большим мучением, что они никогда не знали покоя. Ночи их были еще тревожнее, чем дни. Им чудилось, что хищные звери входили в кельи и растягивались на ложе рядом с ними. И каждый дикий зверь был Антихрист. Одним монахам он являлся в виде дракона, другим — в виде грифа, а некоторым он казался сфинксом. И, вставая от сна, они чувствовали себя изнуренными, как после тяжелой болезни.

Единственным утешением этих бедных людей было чудодейственное изображение Христа, хранившееся в базилике Ara coeli. Когда кто-нибудь из монахов доходил в своем ужасе до отчаяния, он шел туда искать утешения. Он проходил через всю базилику и входил в запертую часовню возле главного алтаря. Там он зажигал священные восковые свечи и совершал молитву — прежде чем отпереть алтарный шкаф с железными дверцами и двойным замком. И он не поднимался с колен все время, пока созерцал святое изображение.

Это было маленькое спеленутое дитя с золотой короной на голове и золотыми башмачками на ногах, все сверкающее драгоценностями, которые приносились ему в дар молящимися. А стены часовни были покрыты картинами, в которых изображалось, как оно спасало от огня и морских волн, исцеляло больных и помогало во всевозможных несчастьях. Видя все это, монах торжествовал и говорил:

— Да славится имя Господне! На Капитолии еще поклоняются истинному Христу!

Монах видел, как лицо младенца улыбалось ему с мистическим выражением сознания своего могущества, и душа его возносилась к священным областям успокоения.

— Что может победить тебя, могущественный? — восклицал он. — Перед тобой склоняет колена вечный город. Ты святой младенец Рима. Ты царь, которому поклоняются народы. Ты сильный, несущий с собой помощь, поддержку и утешение. Тебе одному должно поклоняться на вершине Капитолия.

Монах видел, как корона на голове младенца превращается в золотое сияние, лучи которого расходятся по всему миру. И куда бы ни взглянул он по направлению лучей, всюду он видел множество храмов, в которых славили Христа. Казалось, что могущественный военачальник показывал ему все крепости и замки, охраняющие его государство.

— Нет никакого сомнения, ты не можешь пасть, — говорил монах. — Твое царство — вечно!

И каждый монах, приходивший искать помощи у святого изображения, чувствовал себя на несколько часов утешенным и успокоенным, пока страх снова не охватывал его. Но если бы монахи не владели этим изображением — их души не знали бы ни одного мгновенья покоя.

Монахи Ara coeli все свое время проводили в молитвах и покаянии, и монастырь никогда не терпел недостатка в защитниках. Едва только один ослабевал от постоянного страха, как другие спешили занять его место.

И хотя большинство поступающих в этот монастырь впадало в безумие или умирало преждевременной смертью, в нем никогда не было недостатка в монахах, потому что считалось большой заслугой перед Господом бороться за него на Ara coeli.

Шестьдесят лет тому назад борьба была в полном разгаре, и, благодаря слабости времени, монахи боролись еще с большим усердием, чем когда-либо, и ждали Антихриста еще с большей уверенностью, чем прежде.

В это время в Рим приехала одна богатая англичанка. Она поднялась на Ara coeli и увидала святое изображение, и оно так понравилась ей, что ей казалось, что она не может больше жить, не обладая им. Она часто отправлялась в базилику любоваться на него и, наконец, стала просить монахов, чтобы она продали ей это изображение.

Но если бы она даже выложила весь мозаичный пол золотыми монетами, монахи и тогда не продали бы ей изображения Христа, бывшего их единственным утешением.

Англичанка так сильно полюбила святое изображение, что, не видя его, не имела ни радости, ни покоя. А так как она не могла достигнуть своей цели никаким другим путем, то она и решила его украсть. Она не думала о совершаемом ею грехе; ее влекло неудержимое желание, и она лучше соглашалась погубить свою душу, чем отказать своему сердцу в наслаждении обладать желаемым. Для достижения своей цели она заказала сделать изображение, вполне схожее с тем, которое находилось в Ara coeli.

Младенец Христос в Ara coeli был вырезан из оливкового дерева, взятого из Гефсиманского сада; но англичанка решила заказать изображение из вяза, похожего па оливковое дерево. Святое изображение было раскрашено не рукой человека. Когда монах, вырезавший его, приготовил кисти и краски, он заснул за работой. А когда он проснулся, изображение было уже раскрашено. Оно само раскрасило себя в знамение того, что оно угодно Богу. Но у англичанки хватило дерзости отдать раскрасить свое изображение из вяза смертному живописцу, который сделал его весьма схожим с святым младенцем.

Этому поддельному Христу она заказала корону и башмачки, но они были не из золота, а из позолоченной жести. Она заказала украшения, накупила колец и ожерелий, и цепочек, и браслетов, и других драгоценностей — но все это было из меди и стекла; и она обвешала его ими, как ищущие утешения украсили истинное и неподдельноѳ изображениѳ Младенца.

Когда изображение было готово, она взяла булавку и нацарапала на короне: «Царство мое лишь на земле». Как будто она боялась, что сама не отличит одно изображение от другого. И словно этим она хотела успокоить свою совесть.

— Я совсем не хотела делать подложного изображения Христа. Ведь я написала на короне: мое царство лишь на земле!

Потом она завернулась в широкий плащ, спрятала под ним свое изображение и отправилась на Ara coeli. Она попросила, чтобы ее допустили поклониться святому Младенцу.

Ее провели в святилище, зажгли свечи, открыли железные дверцы, и перед ней засияло святое изображение. Тогда она задрожала и зашаталась, и у нее был такой вид, что она готова лишиться чувств. Монах, бывший с ней, поспешил в ризницу за водой, и она осталась одна в часовне. А когда он вернулся, она совершила уже святотатство. Она овладела чудодейственным изображением, а поддельное и бессильное поставила на его место.

Монах не заметил подмена. Он запер фальшивое изображение железными дверцами и двойным замком, и англичанка со своим сокровищем удалилась домой. Она поставила его в своем дворце на мраморный постамент и была так счастлива, как никогда в жизни.

На холме в Ara coeli ничего не подозревали о понесенной потере и продолжали чтить подложное изображение, как истинное; и, когда наступило Рождество, ему, по обыкновению, построили в церкви великолепную пещеру. Тут лежал он, весь сверкая, на коленях Марии; а кругом были расставлены пастухи, ангелы и волхвы. И пока стояла пещера, дети из Рима и всей Кампаньи сходились в церковь, поднимались на маленькую кафедру, воздвигнутую в базилике, и славили милосердие, любовь и могущество младенца Христа.

Но англичанка жила в большой тревоге, что кто-нибудь откроет, что она похитила изображение Христа из Ara coeli. И поэтому она никому не признавалась, что изображение, которым она обладала, было настоящее.

— Это поддельное изображение, — говорила она. — Оно так схоже с настоящим, как только возможно быть; но оно только сделано по его образцу.

Случайно у нее в услужении была итальянская девочка. Проходя однажды через комнату, она остановилась перед изображением и заговорила с ним:

— Бедный поддельный Христосик, если бы ты знал, в какой пышности лежит истинный младенец в пещере Ara coeli, а Мария, св. Иаков и пастухи стоят перед ним на коленях. Если бы ты видел, как дети поднимаются на маленькую кафедру, склоняются перед ним, посылают ему поцелуи и так хорошо славят его, как только могут!

Несколько дней спустя, маленькая служанка опять подошла к изображению и сказала:

— Бедный поддельный Христосик, ты знаешь, я была сегодня наверху в Ara coeli и видела, как несли в процессии истинного младенца, над ним держали балдахин, и весь народ падал на колени, пел и играл перед святым изображением. Ты никогда не будешь участвовать в таком великолепии!

И еще несколько дней спустя, подошла девочка к изображению и сказала:

— Знаешь, поддельный Христосик, тебе лучше стоять здесь! Потому что истинного Христосика призывают к больным и везут к ним в золотой карете; но он не может им больше помочь, и они умирают в отчаянии. И начинают говорить, что святой младенец потерял свою силу творить добро и что молитва и слезы больше не трогают его. Для тебя лучше, что ты стоишь здесь, чем если бы к тебе обращались за помощью, а ты не мог помочь.

Но в следующую ночь совершилось чудо. В полночь раздался сильный звонок у ворот монастыря Ara coeli. А так как привратник не очень спешил отпереть — ворота начали стучать. Стук был резкий, как от звучного металла, и он раздавался по всему монастырю. Все монахи разом проснулись. Все мучимые ужасными снами побросали свои постели, думая, что уже пришел Антихрист.

Но когда открыли — на пороге стояло святое изображение! Его маленькая ручка дергала колокольчик, а маленькая, обутая в золото, ножка была протянута, чтобы постучать в ворота!

Привратник поднял святого младенца на руки. И тут он увидал, что у Христа на глазах были слезы. Ах, бедное святое дитя, ему пришлось ночью идти через город! Что только пришлось ему видеть! Сколько бедности, горя, несчастья и сколько преступлений. Страшно было подумать, что должен он был вынести при этом!

Привратник отправился сейчас же к настоятелю и показал ему изображение. И они удивлялись, как могло оно выйти ночью.

Настоятель велел звонить в колокола и сзывать монахов на богослужение. И все монахи собрались в большую полутемную базилику, чтобы со всей торжественностью поставить изображение на его место.

Изнуренные и измученные, шли они туда, дрожа под своими тяжелыми капюшонами. Многие из них плакали, словно избегли смертельной Она сности.

— Что было бы с нами, — говорили они, — если бы у нас отняли наше единственное утешение? Не Антихрист ли выманил святого младенца Рима из безОна сного святилища?

Но, когда они хотели положить изображение Христа в священный шкаф часовни, они увидали там фальшивое изображение, на короне которая стояла надпись: «Царство мое лишь на земле!»

И, когда они ближе рассмотрели изображение, они увидали надпись.

Тогда настоятель обернулся к монахам и сказал:

— Братья, пропоем «Те Deum», обовьем шелком колонны храма, зажжем все свечи и лампады и справим великое празднество. — Все время своего существования монастырь был местом страха и проклятия, но ради страдания тех, кто жил здесь, Господь явил нам свою милость. Теперь мы избегнули всех Она сностей!

— Господь увенчал битву победой, и то, что вы сейчас видите, есть знамение, что Антихристу никогда не будут поклоняться на Капитолии.

— Ибо, чтобы пророчество сибиллы не осталось невыполненным, Господь послал это поддельное изображение Христа, хранящее на своей короне слова Антихриста, и заставил нас поклоняться ему, как великому чудотворцу.

— Но теперь мы можем успокоиться в мире и радости, потому что мрачное пророчество сибиллы исполнилось: здесь поклонялись Антихристу.

— Велик Господь Всемогущий, рассеявший наш безумный ужас и исполнивший свою волю, не допустив мир до поклонения ложному образу Христа.

— Счастлив монастырь Ara coeli, находящийся под покровительством Господа, творящий его волю и осененный его неисчерпаемыми милостями!»

Произнеся эти слова, настоятель взял ложное изображение Христа, прошел с ним весь храм и отворил главный вход. Здесь он вышел на паперть. Перед ним спускалась длинная широкая лестница в сто девяносто мраморных ступеней, которые словно вели от Капитолия в прОна сть.

Он поднял изображение высоко над головой и громко воскликнул:

— Anathema Antichristo! — и сбросил его вниз в мир с высоты Капитолия.

III . На баррикадах.

Проснувшись на следующий день, богатая англичанка заметила исчезновение святого изображения. Она не знала, где же ей искать его. Но она подумала, что только монахи Ara coeli могли похитить его. И она поспешно отправилась на Капитолий в надежде вернуть себе потерю.

Так дошла она до высокой мраморной лестницы, ведущей к базилике. Сердце ее сильно забилось от радости, когда она увидала, что на нижних ступенях лежит то, что она ищет. Она подняла святое изображение, закутала его в плащ и поспешила обратно домой. И она опять поставила его на прежнее место в парадной зале.

Погрузившись в созерцание своего сокровища, она заметила, что корона была слегка помята. Она сняла ее с изображения, чтобы поглядеть, сильно ли она попорчена, и взгляд ее упал на надпись, которую сама же она и нацарапала: «Царство мое лишь на земле!» И тут она поняла, что это было поддельное изображение, а истинное вернулось обратно в монастырь.

Она отчаялась вернуть его себе и решила на следующий же день покинуть Рим, где она не хотела больше оставаться, не имея возможности обладать изображением младенца Христа.

Но, уезжая, она взяла с собой поддельное изображение, так как оно напоминало ей истинного Христа, которого она так полюбила, и она брала его с собой во всех своих путешествиях.

Она нигде не находила покоя и все время переезжала с места на место, и, таким образом, изображение объехало весь свет.

И всюду, где бы оно ни появлялось, власть Христа уменьшалась, и никто не мог объяснить причину этого; таким жалким и ничтожным казалось это изображение из вяза в оловянной короне и стеклянных камнях.

Когда умерла богатая англичанка, обладавшая изображением, оно перешло со всем ее наследством к другой богатой англичанке, которая тоже все время путешествовала, а от нее — к третьей.

Однажды — это было еще при жизни первой англичанки — она приехала с изображением в Париж. Когда она въезжала в город, там было восстание. Толпы народа с дикими воплями ходили по улицам и требовали хлеба. Они громили лавки и бросали каменья в дворцы богачей. Войска выступили против них; тогда они начали выворачивать камни из мостовой, стаскивать экипажи и домашнюю утварь и строить баррикады.

И вот, когда богатая англичанка ехала в своей большой дорожной карете, толпа бросилась на экипаж, заставила ее выйти из него и потащила карету к одной из баррикад.

При попытке втащить экипаж на груды разных вещей, составлявших баррикаду, из него вывалился большой сундук, крышка его отлетела, и среди других предметов из него выпало и изображение Христа.

Народ бросился грабить покрывавшие его драгоценности, но все сейчас же заметили, что украшения поддельны и не имеют никакой цены, и тогда все стали смеяться и потешаться над ним.

Оно переходило из рук в руки мятежников, пока один из них не начал пристально рассматривать корону. И тут он увидел нацарапанные на ней слова: «Царство мое лишь на земле!» Он громко возгласил их, и все закричали, что маленькое изображение должно быть их знаменем. И они укрепили его на вершине баррикады, как флаг.

Среди защитников этой баррикады находился один человек, который был не бедным рабочим, а ученым, всю жизнь проведшим в своем кабинете. Он знал все беды, тяготеющие над людьми, сердце его было преисполнено жалости, и он непрестанно изыскивал средство облегчить их участь. Тридцать лет он думал и писал об этом и не мог найти выхода. Услышав призывный набат, он не мог устоять и вышел на улицу.

Он схватил оружие и вступил в ряды сражавшихся, потому что он думал, что неразрешенный им вопрос, быть может, можно разрешить силой и оружием и что бедные смогут отвоевать себе лучшую участь.

Так стоял он и сражался целый день; люди падали кругом, кровь брызгала ему в лицо, и все людское горе казалось ему еще больше и ужаснее, чем когда-либо.

Но каждый раз, как рассеивался дым выстрелов, перед его глазами сверкало маленькое изображение, невредимо стоявшее в суматохе битвы на вершине баррикады.

Каждый раз, как оно мелькало перед ним, в душе его звучали слова: «Царство мое лишь на земле!» Наконец, ему стало казаться, что слова эти начертаны в воздухе, и они являлись перед его глазами то в огне, то в крови, то в дыму.

Он остановился. Он перестал стрелять и опустил ружье. Вдруг он понял: это были слова, которых он искал всю жизнь. Теперь он знал, что скажет людям; это жалкое изображение разрешило его задачу.

Он пойдет в мир с вестью: «Царство ваше лишь на земле. Поэтому вы должны заботиться только об этой жизни и жить, как братья. Вы должны разделить ваши богатства, чтобы не было ни богатых, ни бедных. Вы все должны работать, земля должна принадлежать всем, и вы все должны быть равны.

Никто не должен голодать или утОна ть в излишестве, и никто не должен терпеть нужду в старости!

И вы должны думать о всеобщем благе, так как вас не ждет никакое вознаграждение. Царство ваше лишь на земле!»

Все это проносилось у него в мыслях, когда он стоял на баррикаде и когда это стало ему ясно, он бросил оружие и не поднимал его больше для борьбы и кровопролития.

Вскоре после этого баррикада была разрушена и взята. Войска одержали победу и подавили восстание, и к вечеру порядок и спокойствие воцарились во всем городе.

Тогда англичанка послала слуг отыскивать ее имущество, и они отыскали разные вещи, хотя и не все. Первое, что они нашли на баррикаде, было изображение, изгнанное из Ara coeli.

A человек, разрешивший свои вопросы благодаря изображению, начал проповедовать в мире новое учение, названное социализмом, но в сущности, нечто иное, как антихристианство.

Оно учит любви, самоотречению и страданию, как и христианство, и во всем оно подобно ему, как поддельное изображение в Ara coeli было подобно истинному изображению Христа.

И, как поддельное изображение, оно говорить: «Царство мое лишь на земле!"

И хотя изображение, распространившее это учение, ничтожно и неизвестно, учение широко разлилось в мире, стремясь освободить и пересоздать его.

Со дня на день оно распространяется все дальше. Оно переходит из страны в страну и носит много названий, и привлекаем к себе людей тем, что обещает им земное счастье и наслаждение. И оно имеет последователей больше, чем всякое другое учение, возникавшее со времен Христа.

Книга первая.

«И тогда наступит великий голод».

I. Монджибелло.

В конце семидесятых годов жил в Палермо один бедный мальчик по имени Гаэтано Алагона. И это имя было его счастьем, потому что, если бы он не принадлежал к древнему роду Алагона, ему, вероятно, пришлось бы умереть с голоду. У него не было ни денег, ни родителей. Благодаря его имени, иезуиты Santa Maria in Gesu из сострадания поместили его в монастырскую школу.

Однажды, когда он был занят приготовлением уроков, к нему вошел патер и позвал его в приемную, где его ждала родственница. Родственница! Он всегда слышал, что все его родственники умерли. Но патер Иосиф утверждал, что это была настоящая живая синьора, которая приходилась ему родней и хотела взять его из монастыря. Это было всего хуже! Она хочет взять его из монастыря? Но на это она не имеет никакого права! Ведь он хочет быть монахом.

Он совсем не желает видеть этой синьоры. Почему патер Иосиф не сказал ей, что Гаэтано никогда не покинет монастыря и что совсем напрасно просить его об этом.

Нет, патер Иосиф сказал, что не следует, чтобы она уехала, не повидавшись с ним, и он почти силой вытолкнул Гаэтано в приемную.

Она стояла там у одного из окон. У нее были седые волосы, смуглое лицо, а глаза черные и такие круглые, как жемчужинки. На голове у нее была кружевная накидка, а черное платье ее было поношенное и выцветшее, как самая старая сутана патера Иосифа.

Увидя Гаэтано, она перекрестилась.

— Слава Богу, он истинный Алагона! — сказала она и поцеловала его руку.

Она говорила, как ей горько, что Гаэтано дожил до двенадцати лет, а никто из его родни ни разу не осведомился о нем. Но она не знала, что сохранилась еще в живых вторая линия их рода.

А как же она узнала об этом?

Да Лука прочел его имя в газетах в списке учеников, получивших награды. Это было полгода тому назад. Но до Палермо так далеко! Ей пришлось долго экономить, чтобы скопить денег на поездку. Она никак не могла приехать раньше. Но все-таки она должна была поехать повидать его. Santissima Madre! Она так обрадовалась. Она, донна Элиза, тоже из рода Алагона, ее покойный муж был Антонелли. Есть еще один Алагона, ее брат. Он тоже живет в Диаманте. Но Гаэтано, наверное, не знает, где лежит Диаманте.

Мальчик покачал головой.

Нет, конечно, она так и думала, и она засмеялась.

— Диаманте лежит на Монте-Киаро. А ты знаешь, где находится Монте-Киаро?

— Нет!

Она подняла брови и лукаво взглянула на него.

— Монте-Киаро находится на Этне, если ты знаешь, где Этна.

Она произнесла это так озабоченно, как будто было слишком много требовать от Гаэтано, чтобы он знал что-нибудь об Этне. И все трое рассмеялись — она, патер Иосиф и Гаэтано.

Она стала совсем другой после того, как ей удалось рассмешить их.

— Хочешь поехать со мной, посмотреть Диаманте, Этну и Монте-Киаро? — вдруг спросила она. — Ты должен видеть Этну! Это самая большая гора в мире. Этна — король, а все окружающие горы лежат перед ней на коленях и не осмеливаются поднять на нее взора.

Тогда она начала рассказывать ему про Этну всякие чудеса. Она, наверное, думала, что это соблазнит его.

И ведь, действительно, Гаэтано до сих пор никогда не думал, какая это гора Этна. Он не знал, что у нее снег лежит на темени, лес растет бородой, вокруг пояса идут виноградники, а ноги до колен тонуть в апельсиновых рощах. А посреди нее стремительно текут большие, широкие, горные потоки. Эти потоки были действительно замечательны: они текут без шума, волнуются без ветра, и самый плохой пловец может перейти их без моста. Он догадался, что она говорить о лаве. И она обрадовалась, когда он догадался. У него смышленая голова. Он настоящий Алагона.

Он еще не знает, как велика Этна! Надо потерять три дня, чтобы объехать ее вокруг, и три дня, чтобы подняться на ее вершину и спуститься вниз! Кроме Диаманте, на ней пятьдесят городов, четырнадцать больших лесов и двести маленьких гор, которые, собственно, совсем не малы, но в сравнении с Этной кажутся кучей мух на церковной крыше. Там были еще пещеры, в которые могло вместиться целое войско, и старые дуплистые деревья, в которых могло укрыться от непогоды большое стадо овец!

Все, что есть чудесного на свете, можно встретить на Этне. Там есть реки, которых надо остерегаться. Вода в них так холодна, что умрешь, если выпьешь ее. Есть реки, которые текут только днем, а другие только зимой, а есть еще и такие, которые почти беспрерывно вытекают прямо из-под земли. Там есть теплые источники и серные ключи, и вулканы, извергающие глину.

Жалко, если Гаэтано не увидит горы — она так прекрасна. Подобно роскошной палатке высится она в небе. А пестра она, как карусель. Пусть бы он посмотрел на нее утром или вечером, когда она вся красная, или как она белеет ночью. Он, вероятно, не поверит, что она может принимать всевозможные окраски: то голубую, то черную, то коричневую, то лиловую? Или что она носит вуаль, как синьора? Что она похожа на стол, покрытый плюшевой скатертью? Что на ней туника из золотых нитей и мантия из павлиньих перьев?

И ему, наверное, интересно знать про короля Артура, который живет в одном из ее гротов. Донна Элиза уверяла, что он еще живет на Этне, потому что однажды, когда епископ из Катании переезжал через гору, у него убежало три мула, и слуга, отправившейся на поиски их, нашел беглецов в пещере короля Артура. И король велел слуге передать епископу, что раны его зажили, и он скоро появится со своими рыцарями Круглого Стола уладит все непорядки в Сицилии. И всякий, у кого есть глаза, прекрасно знает, что король Артур еще не покинул своего грота.

Гаэтано не хотел дать увлечь себя этими рассказами; но он подумал, что ему следовало быть с ней поласковее. Она все еще стояла; теперь он пошел и принес ей стул. Но только она не должна заключать из этого, что он поедет с ней.

На самом деле ему очень нравились ее рассказы о горе. Было так весело, что в ней таится столько чудесного. Разумеется, она не похожа на Монте-Пеллегрино у Палермо, которая так и стоит на одном месте. Этна может дымить, как труба, и выбрасывать пламя, как факел. Она может греметь, дрожать, извергать лаву и выбрасывать камни, сыпать пепел, предсказывать погоду и собирать дождь. Если Монджибелло только колыхнется — города пОна дают один за другим, словно постройки их — карточные домики.

«Монджибелло» — так называлась Этна. Она была названа Монджибелло потому, что это озпачает: гора гор. Она заслуживает это название.

Гаэтано казалось, что она была уверена, будто он не может устоять против нее. У нее все лицо было в морщинках, и, когда она смеялась, они собирались в сеточку. Это было так странно, что он не мог оторвать от нее глаз. Но сам он еще не пОна л в ее сети.

А она спрашивала теперь, действительно ли у Гаэтано хватит мужества поехать на Этну? Ведь в горах там много скованных великанов и, кроме того, черный замок, охраняемый многоголовым псом. Еще есть там большая кузница и хромой кузнец, у которая только один глаз посреди лба. A страшнее всего, что в глубине гор находится серное озеро, которое кипит, как масло в котле, и в нем лежать Люцифер и все осужденные. Нет, у него, наверное, не хватить смелости отправиться туда, — говорила она.

A кроме этих, там нет других Она сностей, потому что жители горы чтут святых. Донна Элиза говорила, что они чтут многих святых, а больше всего святую Агату из Катании. Если бы жители Катании всегда с должным благоговением относились к святой, им нечего было бы бояться ни землетрясения, ни лавы.

Гаэтано стоял возле нее и смеялся на все ее рассказы. Зачем приехала она сюда и почему он не может слушать ее без смеха. Она была удивительная женщина.

И вдруг он сказал, не желая обманывать ее:

— Донна Элиза, я хочу быть монахом!

— Да, ты так хочешь? — произнесла она. И потом снова продолжала рассказывать про гору.

Она говорила, что теперь он должен слушать ее внимательно, так как она подходит к самому важному. Он должен следовать за ней на южный склон горы и спускаться почти до огромной равнины Катании, и тут они достигнуть большой, широкой, полукруглой долины. Она была совсем черной от стекавшихся в нее со всех сторон потоков лавы. В ней лежали только камни, и не росло ни травинки.

А что Гаэтано думает о лаве? Ему, наверное, кажется, что она лежит на Этне гладко и ровно, как на улице. Но ведь на Этне так много чудесного. Пусть он только представит себе, что все змеи, драконы и ведьмы, которые лежали и кипели в лаве, были выброшены вместе с ней во время извержения. И они лежали, цепляясь, извиваясь и переплетаясь одни с другими, стараясь выкарабкаться на землю и еще больше затягивая себя, пока лава не окаменела вокруг них. И им уже больше не выбраться. Нет, никогда!

Да и лава совсем не так бесплодна, как он думает. Хотя на ней и не растет трава, но зато можно видеть нечто другое. Но ему, конечно, не догадаться, что это такое. Оно цепляется и падает, изгибается и ползет кверху то на коленях, то на голове, то на локтях; оно то поднимается, то спускается по склонам долины и все покрыто колючками и шишками; на нем плащ из паутины; и на парике у него пыль, и оно извивается и выгибается, словно червь. Что это такое? Что же другое, кроме кактуса? Знает ли он, что кактус растет на лаве и обрабатывает землю, как любой земледелец? Никто другой, кроме кактуса, не сумел овладеть лавой.

Она взглянула на патера Иосифа и весело засмеялась. Кактус — это лучший колдун из всех находящихся на Этне; но колдун так и остается колдуном. Кактус — это сарацин, потому что у него много рабынь. Как только кактус утвердится где-нибудь крепкой ногой, он требует возле себя миндалевого дерева. А миндалевые деревца были как стройные, прелестные синьорины. Они едва решаются выступить на черном поле, но им ничто не поможет; они должны расти здесь, несмотря ни на что. О, чего бы не увидал Гаэтано, если бы поехал туда! Когда миндалевые деревца стоят весной осыпанные белым цветом на черном поле, среди серых кактусов, они кажутся такими невинными и прекрасными, что о них хочется плакать, как о похищенных принцессах.

Но теперь он, наконец, узнает, где лежит Монте-Киаро. Она поднимается как раз посреди этой черной долины. — Она попробовала поставить свой зонтик на полу. — Вот так стоит и гора. Совсем прямо. И насколько черна долина, настолько зелена Монте-Киаро. Пальма к пальме, лоза к лозе. Она была похожа на господина в халате с крупным узором цветами; это был король с короной на голове, вокруг чела которого лежало Диаманте.

Гаэтано вдруг сильно захотелось взять ее за руку. Удобно ли это? Отчего же нет… Он потянул к себе ее руку, словно украденное сокровище. Но что же с ней делать? Может быть, погладить? Если он тихонько погладит ее одним пальцем, она, может быть, и не заметит! Она, может быть, не обратить внимания, если он погладит ее и двумя пальцами, а, пожалуй, даже если он и поцелует ее руку. Она все говорила и говорила. Она ничего даже не заметила.

Ей еще столько надо рассказать ему. Да к тому же рассказ о Диаманте такая веселая история!

Она рассказывала, что сначала город лежал внизу в долине. И вот лава однажды подкралась и окинула долину огненным взором. Что случилось? Уж не наступил ли последний день? Город поспешно взвалил все дома себе на спину и на голову, забрал их под мышки и бросился вверх по Монте-Киаро, которая как раз находилась поблизости.

Город бежал по горе зигзагами. Взобравшись довольно высоко, он бросил городские ворота и кусок городской степы. Потом он побежал спирально вокруг горы, разбрасывая по пути дома. Дома бедняков сыпались как ни пОна ло. Некогда было заботиться о них. Да и чего можно было требовать в такой суматохе… От этого и создалась такая теснота, беспорядочность и кривые улицы. Главная улица шла спирально вокруг горы по тому пути, как бежал город, и по бокам ее то падала церковь, то дворец. Порядка все-таки было настолько, что лучшие здания пОна ли выше. Достигнув вершины горы, город раскинул площадь и расставил на ней ратушу, собор и старый палаццо Джерачи.

Вот если Гаэтано Алагона поедет с ней, она поведет его с собой на площадь на вершине горы и покажет, какими участками земли старинные Алагона владели на Этне и на равнине Катании и где они воздвигали свои укрепленные замки на возвышенностях. Оттуда все это было видно, да еще и многое другое; видно было все море!

Гаэтано не казалось, что она говорит слишком долго; но патер Иосиф, всегда такой терпеливый, ласково заметил ей:

— Вот мы дошли и до вашего дома, донна Элиза!

Но она начала уверять патера Иосифа, что у нее в доме нет ничего замечательного. Прежде всего ей хотелось показать Гаэтано большой дом на Корсо, который назывался Летним дворцом. Он не был так прекрасен, как палаццо Джерачи, но дворец был большой, и во времена власти и богатства старинных Алагона они переезжали в него на лето, чтобы быть поближе к снегам Этны. Да, так она уже сказала, что с улицы он не представляет из себя ничего особенного; но внутри у него великолепный двор, на который с обеих сторон выходят открытые галереи с колоннадами. А на крыше находилась терраса. Она была выложена синими и белыми плитами, и на каждой плите был выжжен герб Алагона. Неужели ему не хочется поехать и посмотреть на все это?

Гаэтано пришло в голову, что донна Элиза, вероятно, привыкла, что дети, слушая ее рассказы, сидят у нее на коленях. Может быть, она не заметит, если и он поступит так же? Он попробовал сесть. Так оно и было. Она привыкла к этому, и не обратила никакого внимания.

Она продолжала рассказывать о дворце. Там были большие парадные залы, где старые Алагона танцевали и играли. Там была большая зала с хорами для музыкантов, стояла старинная мебель и часы в форме маленьких белых алебастровых храмов, стоявших на подставках из черного дерева. В парадных комнатах никто не жил, но она покажет ему их. Может быть, он думает, что она сама живет в летнем дворце? Ах, нет! В нем живет ее брат, дон Ферранте. Он купец, у него лавка в нижнем этаже дома, а так как он еще не женат, то верхний этаж оставлен так, как он есть.

Гаэтано мысленно спрашивал себя, следует ли ему дольше сидеть у нее на коленях. Прямо удивительно, как она ничего но замечает. Да это и к счастью, а то она, пожалуй, подумала бы, что он раздумал быть монахом.

Но она продолжала свой рассказ все с большим увлечением. Щеки ее покраснели, несмотря на смуглый цвет лица, и несколько раз она так смешно поднимала брови кверху. Потом она начала рассказывать о том, как живет она сама.

Оказалось, что донна Элиза живет в самом крошечном домике в городе. Он стоит как раз против летнего дворца; но это и было его единственным достоинством. У нее была маленькая лавочка, в которой она продавала образки, восковые свечи и все нужное для богослужения. Но — пусть не гневается на нее патер Иосиф — в настоящее время торговля эта не приносит большого дохода, как, может быть, было раньше. Позади лавки помещалась маленькая мастерская. Там ее муж вырезывал святые изображения и шарики для четок — ведь синьор Антонелли был художником. А рядом с мастерской находились две мышиные норки, в которых едва можно было повернуться и приходилось сидеть сгорбившись, как в старинных королевских темницах. А потом лестница ведет наверх, в два курятника. В одном из них она уже положила немного соломы для гнезда и сделала насест. Там и будет жить Гаэтано, если он поедет к ней.

Гаэтано захотелось погладить ее по щеке. Она, наверно, сильно огорчится, когда он откажется ехать с ней. Быть может, ему следует ее немножко приласкать. Он искоса поглядел на патера Иосифа. Но патер Иосиф сидел, глядя в землю, и вздыхал по своему обыкновению. Он не обращал внимания на Гаэтано, а она по-прежнему ничего не замечала.

Она говорила о том, что у нее есть служанка, по имени Пачифика, и работник — Лука. Но от них было мало помощи, потому что Пачифика была стара, а с тех пор, как она оглохла, она стала так раздражительна, что не может больше помогать донне Элизе в лавке. А Лука, который был, собственно, резчик по дереву и должен был вырезать изображения святых, никогда не сидел спокойно в мастерской, а все время уходил в сад и ухаживал за цветами. Да, ведь у них есть и сад на груде камней на Монте-Киаро. Но пусть он не думает, что сад представляет из себя что-нибудь особенное. Гаэтано, конечно, понимает, что у нее все не так, как в монастыре. Но ей так бы хотелось, чтобы он поехал к ней: ведь оп последний из древнего рода Алагона. А дома и она, и Лука, и Пачифика говорили между собой: «Разве мы будем жаловаться, если нам прибавится немного заботы, когда он переедет к нам». Нет, видит Мадонна, они не стали бы жаловаться на это. Теперь весь вопрос в том, согласится ли он поехать с ней,

Наконец, она замолчала, и патер Иосиф спросил Гаэтано, что он ответит на это.

— Настоятель хочет, — сказал патер Иосиф, — чтобы Гаэтано сам решил этот вопрос. Они не имеют ничего против того, если он уйдет в мир, потому что он последний в своем роду.

Гаэтано тихонько соскользнул с колен донны Элизы. Но ответить! Это было не так-то легко! Было очень трудно ответить ей отказом.

Патер Иосиф пришел ему на помощь.

— Попроси синьору, чтобы она подождала твоего ответа несколько часов, Гаэтано. — Мальчик всегда хотел сделаться монахом! — сказал он в пояснение донне Элизе.

Она встала, взяла зонтик и старалась принять веселый вид; но на глазах ее стояли слезы.

— Конечно, конечно, пусть он подумает, — говорила она, — но если бы он звал Диаманте, ему не о чем было бы раздумывать. Правда, теперь там живут только крестьяне; но прежде там жил епископ и много священников и великое множество монахов. Теперь их там нет, но память о них сохранилась. Диаманте с давних пор считается священным городом. В нем больше праздников святых, чем в другом месте; там очень много святых, и еще и теперь приходят целые толпы богомольцев. Кто живет в Диаманте — не может забыть Бога. Уж одним этим он становится наполовину священнослужителем. Поэтому он вполне спокойно может поехать с ней. Но пусть он обсудит, если хочет. Она вернется завтра.

Гаэтано повел себя очень невежливо. Он отвернулся от нее и выбежал за дверь. Он не сказал ей ни слова благодарности за ее приезд. Он знал, что патер Иосиф ждал, что он поблагодарит ее; но он не мог этого сделать. Он думал о громадной Монджибелло, которую он никогда не увидит, о донне Элизе, которая больше не вернется, о школе, о запертом монастырском дворе и о всей замкнутой жизни! Патер Иосиф мог ожидать от него чего угодно. Гаэтано должен был убежать.

Да и было пора. Пройдя за дверью шагов десять, Гаэтано расплакался. Ему было так жаль донну Элизу! Ах, ей придется возвращаться одной! Гаэтано не может ехать с ней!

Он слышал шаги патера Иосифа и прижался лицом к стене. Если бы ему удалось подавить рыдания!

Патер Иосиф шел к нему, вздыхая и бормоча что-то по своей привычке. Подойдя к Гаэтано, он остановился и вздохнул глубже обыкновенного.

— Ах, Монджибелло, Монджибелло, — произнес патер Иосиф, — никто не может устоять против Монджибелло.

Гаэтано вместо ответа заплакал еще сильнее.

— Гора манит его к себе, — пробормотал патер Иосиф. — Монджибелло подобна всему миру; на ней собраны все красоты и прелести земли, все растения, все течения воздуха и все чудеса. Да, весь мир подошел к нему и манит его.

Гаэтано чувствовал, что патер Иосиф говорит правду. Казалось, что земля протягивает руки, чтобы схватить его. Он чувствовал, что должен ухватиться за стену, чтобы не быть унесенным.

— Пусть лучше он увидит мир, — сказал патер Иосиф. — Он будет сильнее тосковать по нем, если останется в монастыре. Если он увидит землю — быть может, он снова вернется к небесам.

Гаэтано не понял еще, что хочет сказать патер Иосиф, но тот взял его на руки, отнес в приемную и положил на колени донны Элизы.

— Возьмите его с собой, донна Элиза, — вы завоевали его, — сказал патер Иосиф. — Покажите ему Монджибелло и постарайтесь удержать его у себя.

Очутившись снова на коленях донны Элизы, Гаэтано почувствовал себя таким счастливым, что не был уж в состоянии бежать от нее. Он был в плену, как если бы он вошел в Монджибелло и гора сомкнулась за ним.

II . Фра Гаэтано.

Гаэтано жил у донны Элизы уже целый месяц и был так счастлив, как только может быть счастлив ребенок. Путешествие с донной Элизой было погоней за газелями и райскими птицами, а живя у нее, ему казалось, что его носят на золотом троне под балдахином из солнечных лучей.

В это время в Диаманте приехал знаменитый францисканец патер Гондо, и донна Элиза с Гаэтано отправились на площадь послушать его. Патер Гондо никогда не проповедовал в церкви, но собирал вокруг себя народ на площади или у городских ворот.

Площадь была полна народа, но Гаэтано, сидевший на перилах лестницы, ведущей в ратушу, ясно видел патера Гондо, который стоял на срубе колодца. Его, главным образом, занимала мысль, правда ли, что монах под сутаной носить власяницу и что веревка, которой он был подпоясан, вся была в узлах и железных шипах и служила ему для самобичевания.

Гаэтано не мог понять, что говорил патер Гондо; но его охватывала дрожь при одной мысли, что он видит святого.

Проговорив около часа, патер показал движением руки, что он хочет немного передохнуть. Он сошел с колодца, сел и опустил голову на руки. И, когда монах так сидел, Гаэтано услыхал какой-то глухой шум. Он никогда не слыхал ничего подобного. Он оглянулся, желая понять, что бы это могло быть. Это народ, собравшийся на площади, повторял одни и те лее слова: «Будь благословен, будь благословен, будь благословен!» Одни шептали, другие бормотали эти слова, и никто не восклицал их громко: так велико было их благоговение. И все сразу нашли одно и то же слово: «Будь благословен, будь благословен!» — носилось над площадью: «Да будут благословенны твои уста, да будет благословен твой язык, да будет благословенно твое сердце!»

Голоса звучали глухо, словно подавленные рыданием и волнением; и все-таки казалось, что по воздуху проносится могучая буря. Это было подобно шуму тысячи морских раковин.

Это было для Гаэтано гораздо понятнее, чем проповедь монаха. Он не знал, что он должен сделать, но это тихое бормотанье наполняло его таким сильным волнением, что, казалось, он задохнется от него. Он взобрался на железную решетку над всеми другими и начал восклицать те же слова, но так громко, что голос его ясно звучал над всеми.

Донна Элиза, услышав это, казалась очень недовольной. Она стащила Гаэтано вниз и, не желая больше оставаться, отправилась с ним домой.

Но ночью Гаэтано вдруг вскочил с постели. Он оделся, связал все, что у него было, в узелок, надел шапку и забрал башмаки под мышку. Он решил бежать. Он не мог дольше оставаться у донны Элизы.

После того как он услышал патера Гондо, Диаманте и Монджибелло перестали существовать для него. Для него ничто не могло сравниться с участью патера Гондо, на которого сыплются благословения народа. Гаэтано не хочет больше жить, если он не может тоже сидеть на площади у колодца и рассказывать народу легенды.

Но, если Гаэтано останется у донны Элизы и будет продолжать гулять по саду и есть персики и апельсины, ему никогда не услышать вокруг себя рокота народного моря. Он должен уйти и жить отшельником на Этне, он поселится в одной из огромных пещер и будет питаться кореньями и плодами. Он не будет общаться с людьми, не будет стричь волос, а тело будет прикрывать только грязными лохмотьями. И через десять-двадцать лет он будет выглядеть как зверь, а говорить будет как ангел.

Это совсем не то, что носить бархатное платье и красивую шапочку, как он носит теперь. Это будет совсем не то, что сидеть в лавке у донны Элизы, снимать с полки святых одного за другим и слушать рассказы об их чудесах. Не раз брал он в руки нож и кусок дерева и пробовал вырезать святого. Но это было трудно, а еще гораздо труднее было стать самому святым. Но он не страшился перед трудностями и лишениями.

Он проскользнул из своей комнаты на чердак, а оттуда на лестницу. Ему оставалось только выйти через лавку на улицу; но на последней ступени он вдруг остановился. Налево от лестницы сквозь щели в дверях виднелся слабый свет.

Эта дверь вела в комнату донны Элизы, и Гаэтано не решился идти дальше, пока в комнате его приемной матери еще виден свет. Если она не спит, она услышит, как он будет отодвигать тяжелый засов на дверях лавки. Он сел потихоньку на ступени, решив подождать.

Ему вдруг пришло в голову, что донне Элизе приходится так долго сидеть и работать, чтобы доставлять ему еду и одежду. Он растрогался при мысли, как она любит его и заботится о нем. И он понял, какое горе он причинит ей своим побегом.

Эта мысль заставила его расплакаться. Но сейчас же он рассердился на донну Элизу. Как можно быть такой глупой, чтобы печалиться об его уходе. Какая будет для нее радость, если он станет святым! Это будет ей наградой, потому что ведь она приехала в Палермо и увезла его.

Он плакал все сильнее, стараясь в мыслях утешить донну Элизу. Ему было так сильно жаль ее, потому что она не понимала, какая награда ждет ее.

Ей совсем не о чем грустить. Гаэтано проживет в горах только десять лет и потом вернется прославленным отшельником фра Гаэтано. И тогда он придет сюда по улицам Диаманте в сопровождении большой толпы народа, как патер Гондо. Улицы будут украшены флагами, а дом — коврами, материями и венками. Он остановится перед лавкой донны Элизы, но донна Элиза не узнает его и готова будет опуститься перед ним на колени. Но он не допустить этого. Он сам упадет перед ней на колени и будет просить у нее прощенья за то, что бежал от нее десять лет назад. «Гаэтано, — ответит тогда донна Элиза, — ты даришь мне целое море радости за маленький ручеек горя. Неужели я не прощу тебя?»

Гаэтано видел перед собой всю эту картину; и это было так прекрасно, что он расплакался еще сильнее. Он боялся только, что донна Элиза услышит его всхлипыванья, выйдет из своей комнаты и найдет его. И тогда она не отпустит его.

Он должен поговорить с ней рассудительно. Разве он сможет доставить ей большее счастье, чем уйдя от нее теперь?

Но дело шло не только о донне Элизе; ведь были еще Лука и Пачифика, которые так же будут радоваться, когда он вернется святым.

Они все последуют за ним на площадь. Здесь флагов будет еще больше, и Гаэтано скажет проповедь с лестницы ратуши. И со всех улиц и закоулков будет стекаться народ на площадь.

И Гаэтано будет говорить так хорошо, что все упадут на колени и воскликнуть: «Благослови нас, фра Гаэтано, благослови нас!»

И тогда он останется в Диаманте. Он поселится под большой лестницей возле лавки донны Элизы.

И к нему будут приносить больных, и страждущие будут искать у него утешения.

И, когда синдик Диаманте будет проходить мимо, он остановится и поцелует у Гаэтано руку.

Донна Элиза будет продавать в своей лавке изображения Гаэтано.

А крестница донны Элизы, Джианнита, будет низко кланяться Гаэтано и не назовет его больше глупым монастырским мальчишкой.

И донна Элиза будет так счастлива…

* * *

Ах!…

Гаэтано вздрогнул и проснулся. Было совсем светло. Донна Элиза и Пачифика стояли и смотрели на него. Гаэтано сидел на лестнице со шляпой на голове, башмаки лежали у него на коленях, а возле валялся его узелок. Донна Элиза и Пачифика плакали.

— Он хотел убежать от нас! — говорили они. — Зачем ты здесь сидишь, Гаэтано?

— Донна Элиза, я хотел убежать!

Гаэтано отвечал так смело и храбро, как будто дело шло о самой обыкновенной вещи.

— Убежать? — повторила донна Элиза.

— Я хотел уйти на Этну и сделаться отшельником.

— A зачем же ты сидишь здесь?

— Я не знаю, донна Элиза, я, вероятно, заснул.

Теперь только донна Элиза показала все свое огорчение. Она прижимала руки к сердцу, как бы испытывая сильную боль, и горько плакала.

— Но теперь я останусь, донна Элиза, — сказал Гаэтано.

— Ты останешься! — воскликнула донна Элиза. — Ты можешь отправляться куда угодно! Посмотри на него, Пачифика, посмотри на этого неблагодарного! Это не Алагона. Это какой-то бродяга!

Кровь бросилась в лицо Гаэтано, он вскочил и сделал рукой жест, приведший в изумление донну Элизу. Это было движение, присущее всем мужчинам ее рода. Она узнала в нем своего отца и деда, и всех гордых предков рода Алагона.

— Вы так говорите, потому что не знаете, в чем дело, донна Элиза, — сказал мальчик. — Нет, нет, вы ничего не знаете, вы не знаете, почему я должен служить Богу. Но теперь вы это узнаете! Слушайте! Это уж было давно. Отец и мать мои были так бедны, что нам нечего было есть, и тогда отец отправился искать работы, но больше не вернулся, а мать и мы, дети, едва не умирали от голода. Тогда мать сказала: «Пойдемте искать отца!» И мы пошли. Был уже вечер, в этот день шел сильный дождь, и в одном месте дороги образовалась целая река. Мать просила в одном доме пустить нас переночевать. Нет, они прогнали нас прочь. Мать и мы, дети, стояли на дороге и плакали. Тогда мать подвязала высоко платье и решила перейти поток. Она несла на руках младшую сестренку, старшую вела за руку, а на голове у нее лежал большой узел. Я шел сзади, стараясь не упасть. Я видел, как мать оступилась. Узел упал у нее с головы, она хотела подхватить его и выронила сестренку. Она бросилась за ней, но в это время от нее оторвало старшую сестру. Мать кинулась за ними, и поток поглотил и ее. Я испугался и выпрыгнул на берег. Патер Иосиф сказал мне, что я спасся для того, чтобы служить Богу и молиться за умерших. И поэтому прежде я собирался быть монахом, а теперь хотел удалиться на Этну и стать отшельником. Ничего не поделаешь, донна Элиза, я должен служить Богу!

Донна Элиза была потрясена.

— Да, да, Гаэтано — говорила она — но мне так грустно! Я не хочу, чтобы ты покидал меня!

— Нет, я не уйду больше — сказал Гаэтано. Ему было так весело, что он готов был смеяться. — Я не уйду!

— Может быть, ты хочешь поступить в семинарию? — просила покорно донна Элиза. — Я поговорю с настоятелем.

— Нет, вы ничего не понимаете, донна Элиза, совсем ничего! Ведь я говорю, что хочу остаться с вами. Я придумал себе другое.

— Что же ты придумал? — грустно спросила она.

— Как вы думаете, чего я делал здесь на лестнице? Я спал, донна Элиза, и мне снился сон: мне снилось, что я собираюсь бежать. Я стоял в лавке и хотел уже отворить двери; но я никак не мог их отпереть, потому что на них висело множество замков. Я стоял в темноте и отпирал замок за замком, но их оставалось еще много. Я страшно гремел ими и думал: «Я наверное разбужу донну Элизу!» — Наконец, двери распахнулись, и я хотел выбежать на улицу; но в эту минуту я почувствовад, как ваша рука схватила меня за ворот и потащила назад, а я отбивался от вас и руками и ногами. Но у вас в руках, донна Элиза, была свеча, и я увидел, что это были совсем не вы, а моя мать. Я не смел больше сопротивляться и сильно испугался, потому что мать моя умерла. Но мать взяла мой узел и начала вынимать из него все вещи. И мать при этом смеялась, и лицо у нее было веселое, и я тоже был рад, что она не сердится на меня. И как странно: она вынимала из узла все те изображения святых, какие я вырезывал, сидя у вас в лавке, и все они были одно прекраснее другого. «Можешь ты теперь вырезывать такие прекрасные изображения, Гаэтано?» — просила мать. «Да» — ответил я. — «Так ты можешь этим послужить Богу», — сказала мать. — «Значит, мне не надо уходить от донны Элизы?» — «Нет», отвечала мать. — И как раз в эту минуту вы разбудили меня!

Гаэтано торжествующе взглянул на донну Элизу.

— Что этим хотела сказать мать?

Донна Элиза задумалась.

Гаэтано откинул голову назад и засмеялся.

— Мать хотела сказать, донна Элиза, что вы должны меня отдать научиться вырезывать прекрасные изображения ангелов и святых, и этим я послужу Богу!

III. Крестовая сестра.

На благородном острове Сицилии, где сохранилось древних обычаев больше, чем где-либо на юге, принято, что каждый человек еще в детстве выбирает себе «крестового брата» или «крестовую сестру», и впоследствии они крестят друг у друга детей.

Но не в этом только заключаются их обязанности. Крестовые братья и сестры должны любить друг друга, помогать один другому и мстить друг за друга. Крестовому брату можно доверить сокровеннейшую тайну. Ему можно поручить деньги и возлюбленную, не боясь быть обманутым. Крестовые сестры так же верны друг другу, как если бы они были рождены одной матерью, потому что союз их заключен перед Сан-Джиованни Баттиста — святым, которого боятся больше всего.

В обычае также, что бедные люди приводят своих детей к богатым и просят принять в крестовые братья своих сыновей или дочерей. А какое прелестное зрелище, когда в день святого маленькие по-праздничному одетые дети проходят по улицам города и ищут себе крестового брата или сестру! Когда родителям удается найти своему сыну богатого крестового брата, они так радуются, словно оставляют своим детям в наследство целое поместье.

Когда Гаэтано приехал в Диаманте, в лавке донны Элизы постоянно вертелась маленькая девочка. На ней была красная пелерина и остроконечная шапочка, из-под которой выбивалось восемь крупных черных локонов. Это была Джианнита, дочь донны Оливии, торговавшей зеленью. Донна Элиза была ее крестной матерью и часто думала о том, что бы она могла сделать для нее.

Поэтому, когда наступил Иванов день, донна Элиза заказала экипаж и поехала в Катанию, отстоявшую в четырех милях от Диаманте. Она взяла с собой Джианниту, и обе они были в лучших праздничных одеждах. На донне Элпзе было черное шелковое платье, отделанное стеклярусом, а на Джианните — белое кисейное с цветной каймой. В руках Джианнита держала корзинку с цветами, на которых сверху лежала спелая граната.

Путешествие прошло благополучно для донны Элизы и Джианниты. Когда они, наконец, приехали в Катанию, сверкавшую своей белизной на черной почве лавы, экипаж их подъехал к самому великолепному дворцу во всем городе.

Это было такое величественное и огромное здание, что маленькая Джианнита совсем оробела при одной мысли войти в него. Но донна Элиза смело вошла в дом, и ее провели к кавальеро Пальмери и его жене, которым и принадлежал дворец.

Донна Элиза напомнила синьоре Пальмери, что они были подругами детства, и просила позволить Джианните выбрать себе в крестовые сестры их дочь.

Синьора Пальмери дала свое согласие и велела позвать маленькую синьорину. Это была маленькая куколка из легкого шелка и венецианских кружев, с большими черными глазами и длинными вьющимися волосами. Ее маленькое тельце было такое тонкое и хрупкое, что его почти не было заметно.

Джианнита протянула ей корзинку с цветами, и она милостиво приняла ее. Она долго задумчиво смотрела на Джианниту, обошла ее вокруг, и ей страшно понравились ее гладкие, ровные локоны. Она сейчас же побежала за ножом, разрезала пополам гранату и подала половину Джианните. Они ели гранату и, держась за руки, говорили вместе:

«Сестрица милая моя!

Я — твоя, а ты — моя!

Твой — мой дом и очаг,

Твой — моя удача и успех,

Твой — мой уголок в раю!»

Потом они поцеловались и назвали друг друга крестовыми сестрами.

— Ты всегда мне будешь верна, сестрица, — сказала маленькая синьорина, и обе девочки были серьезны и взволнованы.

И они так подружились, что заплакали, когда пришлось расставаться.

С тех пор прошло уже двенадцать лет, и крестовые сестры жили каждая своей жизнью и никогда не видались. Все это время Джианнита мирно жила в родительском доме и ни разу не была в Катании.

Но тут случилось нечто чудесное.

Однажды после обеда Джианнита сидела в комнате позади лавки матери и вышивала. Она была искусная работница и часто была завалена работой. Но от вышиванья глаза быстро устают, а в комнате Джианниты было темновато. Поэтому она приоткрыла дверь в лавку, чтобы к ней проходило больше света.

Только что пробило четыре часа, когда мимо лавки прошла вдова мельника Роза Альфари.

Лавка донны Оливии производила с улицы очень приятное впечатление. В полуоткрытую дверь виднелись корзины со свежей зеленью и спелыми плодами, а в глубине вырисовывалось очертание красивой головки Джианниты. Роза Альфари остановилась и начала болтать с донной Оливией только потому, что лавка ее выглядела так приветливо.

Роза Альфари вечно жаловалась и плакалась. И теперь она стонала о том, что ночью ей придется ехать одной в Катанию.

— Какое несчастье, — говорила она, — что почтовая карета проходит через Диаманте ночью. В дороге я засну, и у меня украдут деньги. И что мне делать в Катании в два часа ночи?

Джианнита вдруг крикнула из лавки:

— Хотите взять меня с собой в Катанию, донна Альфари?

Она спросила это полушутя и даже не ожидая ответа.

Но Роза Альфари с жаром ухватилась за ее предложение.

— Боже мой, девочка, ты хочешь ехать со мной? — говорила она — Ты, правда, хочешь?

Джианнита вышла в лавку вся красная от радости.

— Ну еще бы мне не хотеть, — сказала она, — ведь я двенадцать лет не была в Катании!

Роза Альфари с удовольствием глядела на нее; Джианнита была высока и сильна, глаза ее весело сияли, а на губах играла беззаботная улыбка. Она будет чудесной спутницей.

— Так собирайся! — сказала старуха. — Решено, ты поедешь со мной!

На следующий день Джианнита ходила по улицам Катании и все время думала о своей крестовой сестре. Ей казалось таким чудным, что она где-то тут близко. Джианнита любила свою крестовую сестру и не только потому, что Сан-Джиованни приказывает крестовым сестрам любить друг друга. Она обожала маленькую девочку в шелковом платье, как самое прекрасное, что она когда-либо видела. Она была для нее почти кумиром.

О крестовой сестре она знала только, что та была не замужем и продолжала жить в Катании. Мать ее умерла; но она не хотела оставить отца и осталась хозяйкой у него в доме.

«Надо устроить так, чтобы повидаться с ней», — думала Джианнита.

При виде каждого богатого экипажа Джианнита думала: — «Может быть, это едет моя крестовая сестра». И она пристально всматривалась в проезжающих, стараясь узнать среди них маленькую девочку с густыми волосами и большими глазами.

Сердце ее сильно билось. Она всегда тосковала по крестовой сестре. Сама она тоже была не замужем, потому что ей нравится молодой резчик по дереву Гаэтано Алагона; но он никогда не выказывал желания жениться на ней. Джианнита часто сердилась на него за это, и главным образом потому, что ей не придется пригласить на свадьбу свою крестовую сестру.

К тому же она гордилась своей крестовой сестрой. Она считала себя лучше других, потому что у нее была такая знатная крестовая сестра. Если бы она пошла теперь к ней, раз уж она в городе, это придало бы особый блеск всему ее путешествию.

В то время, как она шла и раздумывала об этом, миме нее пробежал мальчик-газетчик, выкриковавший: «Jiornale da Sicilia! Дело Пальмери! Большие подлоги!»

Сильная Джианнита схватила мальчишку за шиворот, когда он пробегал мимо.

— Что ты сказал? — закричала она. — Ты лжешь, ты лжешь! — И она едва не поколотила его.

— Купите мою газету, синьора, а потом уж бейте меня, — сказал мальчик.

Джианнита купила газету и начала читать. Она сразу нашла «Процесс Пальмери».

«Так как это дело разбирается сегодня в суде», — писала газета — мы хотим дать некоторые подробности».

Джианнита прочла статью и еще несколько раз перечла ее, пока, наконец, поняла в чем дело. И когда поняла, каждый мускул ее тела задрожал от ужаса.

Отец ее крестовой сестры, владелец больших виноградников, совершенно разорился, потому что филоксера истребила весь виноградник. Но это было не самое главное. Он истратил доверенный ему капитал одного благотворительного общества. Он был арестован, и сегодня его должны были судить.

Джианнита смяла газету, бросила ее на землю и топтала ногами. Лучшего она и не заслуживает, если дает такие сведения.

Потом она остановилась, совершенно подавленная тем, что встретило ее в Катании, когда она через двенадцать лет снова приехала в нее.

— Господи, — говорила она, — может быть, это послано тобою?

Дома, в Диаманте, ей, конечно, никто бы не мог сообщить, что здесь происходит. Может быть это было предопределение, что она приехала именно в день суда?

— Послушайте, донна Альфари, — сказала она, — вы можете делать, что хотите, а я должна идти в суд.

Джианнита говорила так уверенно, что ничто не могло поколебать ее.

— Разве вы не понимаете, что ради этого дела, а не ради вас, Господь внушил мне мысль поехать с вами в Катанию, — говорила она Розе Альфари.

Джианнита ни одну минуту не сомневалась, что всем этим руководила Божья воля.

Розе Альфари пришлось согласиться, и Джианнита пробралась в суд. Она стояла между уличными мальчишками и рабочими в местах, отведенных для публики, и видела кавальере Пальмери на скамье подсудимых. Это был изящный старик с седой острой бородой и седыми усами. Джианнита сразу узнала его.

Она слышала, как его приговорили к полгоду тюремного заключения, и Джианните все яснее становилось, что она была послана сюда Богом. «Теперь я нужна моей крестовой сестре» — думала она.

Она снова вышла на улицу и отправилась искать палаццо Пальмери.

По дороге туда ее обогнала карета. Она подняла голову, и глаза ее встретились с глазами дамы, сидевшей в карете. И в ту же минуту ей словно подсказал кто-то, что это ее крестовая сестра. Дама была бледна, сидела сгорбившись, и глаза ее имели умоляющее выражение. Джианнита почувствовала, как сильно она любит ее. «Ты столько доставляла мне радости», — думала она, — «потому что я ждала от тебя счастья. Теперь я смогу отблагодарить тебя за это!»

Джианнита торжественно и умиленно поднималась по высокой, белой мраморной лестнице, ведущей к палаццо Пальмери; но вдруг ее охватило сомнение.

«Что хочет Господь, чтобы я сделала для нее, выросшей в такой роскоши?» — думала она. — «Или Господь забыл, что я всего только бедная Джианннта из Диаманте?»

Она попросила слугу передать синьорине Пальмери ее поклон и сказать, что ее крестовая сестра очень хочет поговорить с ней.

Она была очень удивлена, когда слуга, вернувшись назад, передал, что сегодня ее принять не могут. Неужели она удовольствуется этим? О, нет, нет!

— Передайте синьорине, что я буду ждать ее здесь целый день, потому что я должна говорить с ней!

— Синьорина через полчаса уезжает из дворца, — возразил слуга.

Джианнита была вне себя.

— Но ведь я ее крестовая сестра, ее крестовая сестра, понимаете вы это? — говорила она слуге. — Я должна говорить с ней.

Слуга улыбался, но не трогался с места.

Но Джианнита ни за что не хотела отступить. Ведь она послана Богом.

— Ведь он должен же это понять, — говорила она, волнуясь и повышая голос. — Она приехала из Диаманте и двенадцать лет не была в Катании. До четырех часов вчерашнего дня она и не думала, что поедет сюда. Может же он это понять — о четырех часов вчерашнего дня!

Слуга не трогался с места. Джианнита собиралась уже рассказать ему всю историю, как вдруг дверь отворилась и на пороге появилась ее крестовая сестра.

— Кто говорит здесь о четырех часах вчерашнего дня? — спросила она.

— Вот эта чужая, синьорина Микаэла.

Этого Джианнита не могла выдержать. Она вовсе не чужая. Она ее крестовая сестра, Джианнита из Диаманте, которая приезжала сюда двенадцать лет назад с донной Элизой. Разве она их забыла? Разве она не помнит, что они поделили пополам гранату?

Синьорина не слушала ее слов.

— Что вчера случилось в четыре часа? — повторила она в сильном волнении.

— Я получила в этот час повеление от Господа ехать к тебе, крестовая сестрица! — сказала Джианнита.

Синьорина с удивлением взглянула на нее.

— Пойдем ко мне! — сказала она, беспокоясь, что слуга может услышать то, что хочет передать ей Джианнита.

Они прошли много комнат и, наконец, остановились. Тут синьорина так быстро обернулась к Джианните, что та даже испугалась.

— Говори скорее! — сказала она. — Не мучай меня, говори все сейчас же!

Она была одного роста с Джианнитой, но совсем не похожа на нее. Она была гораздо стройнее, но, несмотря на свое светское воспитание, казалась более дикой и неукротимой, чем деревенская девушка. Все ее чувства ясно выражались на ее лице. Впрочем, она и не старалась скрывать их.

Джианнита была так поражена ее порывом, что не сразу смогла ответить.

Тут ее крестовая сестра в отчаянии заломила руки за голову, и слова быстро полились с ее губ. Она говорила, что знает, что Джианнита послана Богом возвестить ей новое несчастье. Бог ненавидит ее, она знает это!

Джианнита всплеснула руками: Бог ненавидит ее! Да совсем напротив!

— Да, да, — говорила синьорина Пальмери. — Это так. — И, словно боясь в глубине души услышать весть, принесенную Джианнитой, она продолжала говорить. Она не давала ей произнести ни слова и сейчас же перебивала ее. Она казалась так напуганной всем, что произошло за последние дни, что совершенно не могла владеть собой.

Джианнита, конечно, понимает, что Бог должен ненавидеть ее, говорила она. Она совершила такой ужасный поступок. Она покинула своего отца, предала его! Ведь Джианнита знает четвертую заповедь. Вдруг она перебила себя новым быстрым вопросом. Почему она не говорит, что она хочет ей сообщить? Она не ждет ничего хорошего! Она готова ко всему!

Но бедной Джианните никак не удавалось вставить слова, потому что, как только она собиралась заговорить, синьорина снова пугалась и перебивала ее. Она рассказывала свою историю, словно хотела умолить Джианниту не быть к ней слишком суровой.

Джианнита не должна думать, что все ее несчастье в том, что у нее не будет больше собственного экипажа и ложи в театре, красивых нарядов, слуг и богатого дома. И не в том дело, что она потеряла всех друзей и теперь не знает, где ей искать приюта. И не таким еще несчастьем было, что она от стыда не смеет поднять ни на кого глаз.

Было еще что-то гораздо худшее.

Она села и помолчала несколько минут, раскачиваясь взад и вперед словно в безысходной тоске. Но, когда Джианнитта хотела заговорить, она перебила ее.

Джианнита не может себе даже представить, как сильно любил ее отец. Она жила, окруженная блеском и роскошью, как принцесса.

Сама же она ничего не сделала для него и только предоставляла ему придумывать всевозможные удовольствия, чтобы порадовать ее. Для нее не было даже жертвы, что она не вышла замуж, потому что она никого не любила, кроме отца, и их дом был богаче и великолепнее всех других.

Но однажды отец пришел и сказал ей:

— Меня хотят арестовать. Распустили слух, что я растратил чужие деньги. Но это неправда! — Она поверила ему и помогла ему укрыться от карабинеров. И они безуспешно искали его в Катании, на Этне и по всей Сицилии.

Но, когда полиция не могла найти кавальере Пальмери, народ начал говорить: «Он знатный господин, и власти помогают ему, иначе его давно бы нашли».

И тогда префект Катании пришел к синьорине Пальмери. Она приняла его улыбаясь, а префект вел себя, словно он пришел поболтать о розах и хорошей погоде. Потом он вдруг сказал:

— Хотите, синьорина, взглянуть на эти бумажки? Хотите прочитать это письмецо? И, может быть, вы обратите внимание на подпись? — Она начала читать. И что же она увидала? ее отец не был невинен, ее отец растратил чужие деньги.

По уходе префекта она отправилась к отцу.

— Ты виноват, — сказала она ему. — Ты можешь делать, что хочешь, но я не могу тебе больше помогать! — Ах, она сама не знала, что говорила. Она всегда была такой гордой. Она не могла перенести, чтобы ее имя было покрыто позором. У нее даже мелькнула мысль, что ее отцу лучше бы было умереть. Может быть, она даже сказала ему это. Она не помнит хорошо, что она тогда наговорила.

Но с той минуты Бог покинул ее. Произошли ужасные вещи, ее отец поверил ее словам. Он пошел и отдал себя в руки судей. И с тех пор, как он заключен в тюрьму, он не хочет ее больше видеть. Он не отвечал на ее письма, а когда она посылала ему пищу, он отсылал ее нетронутой назад. Это было ужаснее всего. Казалось, он думает, что она хочет отравить его.

Она с таким страхом смотрела на Джианниту, словно ждала себе смертного приговора.

— Почему ты не говоришь, о чем ты должна сообщить мне? — воскликнула она. — Ты убиваешь меня!

Но она никак не могла заставить себя замолчать.

— Ты должна знать, — продолжала она, — что дворец этот продан и владелец сдал его одной богатой англичанке, которая хочет переехать в него сегодня. Некоторые ее вещи привезли уже вчера, и среди них есть изображение Христа-младенца.

— Я увидала его, Джианиита, проходя через переднюю. Его вынули из дорожного чемодана и положили на пол. У него был такой непривлекательный вид, что никому не приходило в голову позаботиться о нем. Корона на нем была смята, пелены грязные, а все маленькие украшения, покрывавшие его, заржавели и попортились. Увидя его лежащим на полу, я его подняла, отнесла в комнату и поставила на стол. И в это время я подумала обратиться к нему за утешением. Я опустилась перед ним на колени и долго молилась. — Помоги мне в моем большем горе, — просила я младенца Христа.

— Пока я молилась, мне казалось, что изображение хочет мне что-то ответить. Я подняла голову, но младенец был нем и неподвижен по-прежнему. В эту минуту начали бить часы. Они пробили четыре раза, и казалось, что они произнесли четыре слова. Мне казалось, что младенец Христос четыре раза ответил мне на мою молитву.

— Это придало мне мужества, Джианнита, и я поехала сегодня в суд повидаться с отцом. Но он ни разу не взглянул на меня, пока стоял перед судьями.

— Я выбрала минуту, когда его вели обратно, и в одном из узких коридоров бросилась перед ним на колени.

— Джианнита, он велел солдатам вывести меня и не сказал мне ни одного слова!

Разве ты не видишь теперь, что Бог ненавидит меня. Когда я услыхала, что ты говоришь о четырех часах вчерашнего дня, я так испугалась. «Младенед Христос посылает мне новое несчастье, — подумала я. — Он ненавидит меня, потому что я предала своего отца!»

Сказав это, она наконец, замолчала и, затаив дыхание, ждала, что ей скажет Джианнита.

И Джианнита рассказала ей, как было дело.

— Послушай, разве это не чудо? — сказала она в заключение. — Я не была двенадцать лет в Катании и вдруг совершенно неожиданно приезжаю сюда сегодня. Я ни о чем не знала, но, выйдя на улицу, сейчас же узнаю о твоем несчастье. — Бог послал меня, — сказала я себе. — Он призвал меня помочь моей крестовой сестре.

Взгляды синьорины Пальмери с тревожным вопросом обратились на нее. Вот теперь будет нанесен новый удар. Она собрала все свое мужество, чтобы выдержать его.

— Что ты хочешь, чтобы я теперь сделала для тебя, крестовая сестрица? — спросила Джианнита. — Знаешь, о чем я думала, идя по улице? Я спрошу у нее, не хочет ли она поехать со мной в Диаманте, думала я. Я знаю один старый дом, в котором можно жить дешево. Я буду шить и вышивать, и этого нам хватить, чтобы прожить. Когда я шла по улице, мне казалось, что это должно устроиться; но теперь я понимаю, что это невозможно. Ты привыкла к другой жизни; но, скажи, может быть, я что-нибудь могу сделать для тебя. Ты не должна отталкивать меня, потому что меня послал Бог.

Синьорина наклонилась к Джианните.

— Ну, — сказала она в страхе.

— Ты должна позволить мне сделать для тебя все, что я могу, потому что я люблю тебя, — сказала Джианнита, бросаясь перед ней на колени и обнимая ее.

— Тебе больше нечего сказать мне? — спросила синьорина.

— Я бы желала сказать тебе гораздо больше, — сказала Джианнита, — но ведь я всего только бедная девушка!

Удивительно, как смягчилось при этом лицо синьорины; краска выступила у нее на щеках, и глаза засияли. Теперь было видно, что она замечательно красива.

— Джианнита, — произнесла она так тихо, что ее едва было слышно, — ты думаешь, что это чудо? Ты думаешь, что Бог ради меня сотворил чудо?

— Да, разумеется! — прошептала Джианнита. — Я просила младенца Христа помочь мне, и он послал мне тебя! Ты думаешь, что тебя послал младенец Христос, Джианнита?

— Конечно, это он послал меня, конечно! — Так Бог не покинул меня, Джианнита?

— Нет, Бог не покинул тебя!

Синьорина села и заплакала. В комнате стало тихо.

— Когда ты пришла, Джианнита, я думала, что не остается ничего другого, как убить себя, — произнесла она. — Я не знала, куда мне идти, и думала, что Бог ненавидит меня!

— Но скажи же мне, что я могу сделать для тебя, крестовая сестрица? — спросила Джианнита.

Вместо ответа синьорина притянула ее к себе и поцеловала.

— Но довольно и того, что младенец Христос послал тебя, — сказала она. — Довольно того, что я знаю, что Бог не покинул меня!

IV. Диаманте.

Микаэла Пальмери ехала с Джианнитой в Диаманте.

Они выехали в почтовой карете в три часа утра и проехали по великолепной дороге, которая огибает гору по нижнему склону Этны. Было еще совсем темно, и они не могли видеть окрестностей.

Но молодая синьорина не жаловалась на это. Она сидела, закрыв глаза, погруженная в свое горе. Даже и тогда, когда наступило утро, она не хотела открыть глаз и выглянуть в окно. И только уже подъезжая к Диаманте, Джианните удалось убедить ее взглянуть на открывающийся вид.

— Посмотри же! Вот Диаманте, которое станет твоей родиной, — говорила она.

Тогда Микаэла Пальмери взглянула направо и увидала величественную Этну, закрывавшую собою часть неба. Из-за горы как раз восходило солнце, и, когда верхний край солнечного диска поднялся из-за горы, казалось, что белые пласты снега на вершине загорелись и от них летят искры и лучи.

Но Джианнита просила ее взглянуть на другую сторону.

А на другой стороне она увидала зубчатую цепь гор, окружавших Этну, подобно крепостной стене. Эти горы ярко горели в лучах восходящего солнца.

Но Джианннта указывала ей другое направление. Она смотрит совсем не туда, куда надо!

Тогда она взглянула вниз и увидала черную долину. Земля блестела, как бархат, а в глубине долины, пепясь, бежала белая Симето.

Но все-таки это было не то, что надо.

Наконец, увидала она отвесную Монте Киаро, которая выступала на черной бархатистой долине ярко-красная под утренними лучами и как венцом осененная рядами пальм. А на вершине горы она заметила город, окруженный стенами и башнями; все окна и флюгера его блестели на солнце.

При виде его она схватила за руку Джианниту и спросила ее, действительно ли это город, в котором живут люди.

Она думала, что это небесное селение, которое исчезнет как сон. Она была уверена, что еще ни один человек не ступал на эту дорогу, которая крутым подъемом ведет от долины на Монте Киаро и, извиваясь зигзагом по горе, исчезает в темных городских воротах.

Когда же они подъехали к Диаманте и она увидала, что это настоящий, земной город, слезы выступили у нее на глазах. Ее тронуло, что земля все еще казалась ей прекрасной. Она думала, что после того, как земля была местом всех ее несчастий, она всегда будет казаться ей серой и мрачной, покрытой терниями и ядовитыми цветами.

Она въехала в жалкое Диаманте, сложив благоговейно руки, словно она вступала в святилище. И ей казалось, что в этом городе она встретит столько же счастья, сколько было в нем красоты.

V. Дон Ферранте.

Несколько дней спустя Гаэтано сидел в своей мастерской и вырезывал из виноградной лозы шарики для четок. Хотя было воскресенье, но Гаэтано не боялся работать, потому что он работал во славу Божию.

Он был в большом беспокойстве и тревоге. Он чувствовал, что покойная жизнь его у донны Элизы приходит к концу и ему пора идти бродить по свету.

Но всей Сицилии царила большая бедность, и нужда, переходя, подобно чуме, из города в город и из дома в дом, добиралась и до Диаманте.

К тому же покупатели больше не заходили в лавку донны Элизы. Маленькие изображения святых, заготовленный Гаэтано, стояли длинными рядами на полках, а четки целыми пучками висели за прилавком. И донна Элиза была в большом горе и тревоге, потому что она ничего не могла заработать.

Это было знаком для Гаэтана, что он должен покинуть Диаманте и поехать странствовать по свету, если уже не было другого исхода. Какая же это была работа во славу Божию — вырезывать изображения святых, которым никто не будет молиться, и вытачивать четки, которые никогда не будут скользить между пальцев молящихся.

Ему представлялось, что где-то на свете должен находиться великолепный новый храм, стены которого уже выведены, но внутри еще ничего не отделано. И он стоит и ждет, когда придет Гаэтано и вырежет скамьи для молящихся, алтарь, аналой и изображения святых. И сердце его томилось и тосковало по этой работе, которая ждала его.

Но такого храма не было в Сицилии, потому что там никто не помышлял строить новые церкви; он должен был находиться далеко отсюда, в таких странах, как Флорида или Аргентина, где земля еще не была покрыта святыми храмами.

Эта мысль пугала и радовала его, и он с удвоенным усердием принимался за работу, чтобы донне Элизе было что продавать, когда он будет вдали от нее собирать для нее богатства.

Теперь он ждал только указания от Бога, чтобы окончательно решиться уехать. У него не хватало мужества сообщить донне Элизе о своем стремлении уехать. Он знал, что это причинит ей сильное горе, и у него не хватало духа заговорить с ней об этом.

Пока он сидел и раздумывал об этом, в мастерскую вошла донна Элиза. И тогда он решил в душе ничего не говорить ей сегодня и не омрачать ее веселого настроения. Она так оживленно болтала, а лицо ее прямо сияло.

Гаэтано спрашивал себя, когда он видел ее такою в последний раз. С тех пор, как наступила нужда, ему казалось, что они живут в одной из темных пещер Этны.

Почему Гаэтано не пошел на площадь слушать музыку, спрашивала донна Элиза. Почему он никогда не пойдет посмотреть и послушать ее брата, дона Ферранте? Гаэтано видит его только в лавке, где он стоит в колпаке и короткой куртке, и не знает, поэтому, что это за человек. Он считает его старым, безобразным купцом с морщинистым лицом и щетинистой бородой. Никто не знает дона Ферранте, если не видал его в воскресенье, когда он дирижирует музыкой.

Сегодня он надел новый мундир с серебряным воротником, расшитыми серебром эполетами, серебряными шнурами на груди, сбоку у него прицеплена сабля, а на голове треугольная шляпа с разноцветными перьями. Когда он вошел на возвышение, морщины на его лице разгладились, и ростом он стал как будто выше. Его почти можно было назвать красивым.

Когда он дирижировал «Кавалерией», все слушали, затаив дыхание. А что скажет Гаэтано, если и дома на площади вторили ему пеньем! Донна Элиза ясно слышала, как из черного палаццо Джерачи раздавалась любовная песнь, а из женского монастыря, хотя он стоял пустой, разносился над площадью дивный гимн. А когда настал перерыв, красавец адвокат Фавара, одетый в черную бархатную куртку, большую разбойничью шляпу и ярко, красный галстук, подошел к дону Ферранте и, указывая на открытую часть площади, откуда открывался вид на море и Этну, сказал:

— Дон Ферранте, вы вознесли нас в небо, как Этна, и вы увлекаете нас в вечность, как безбрежное море!

Если бы Гаэтано увидел сегодня дона Ферранте, он, может быть, полюбил бы его. Или, во всяком случае, признал бы, что это величественный человек. Когда он на несколько времени отложил свою дирижерскую палочку и, взяв под руку адвоката, стал прохаживаться с ним по неровным плитам между римскими воротами и палаццо Джерачи, каждый видел, что он ни в чем не уступит красавцу Фавара.

Донна Элиза сидела на каменной скамье вдоль собора с женой синдика Вольтаро. И синьора Вольтаро, поглядев несколько минуть на дона Ферранте, вдруг сказала:

— Донна Элиза, ваш брат еще совсем нестарый человек. Он еще может жениться, несмотря на свои пятьдесят лет.

А донна Элиза ответила, что она каждый день молит об этом небо.

Но, едва она произнесла это, как на площади появилась дама, вся одетая в траур. Никогда еще она не видала такой сплошной черной фигуры. На ней было не только черное платье, шляпа и перчатки, но и вуаль был такой плотный, что нельзя было представить, что под ним скрывается белое лицо. Santissimo Dio! Казалось, что она надела на себя погребальный покров. Она шла медленно и согнувшись. Делалось почти страшно. Ее можно было принять за привидение.

Ах, ах, на площади все было так светло и весело. Крестьяне, оставшиеся дома по случаю воскресенья, стояли группами в праздничных одеждах с красными шарфами на шее. Крестьянки, приехавшие в собор, были в зеленых юбках и желтых шалях. Несколько иностранцев в белых костюмах стояли у балюстрады и любовались Этной. A все музыканты были одеты в мундиры, почти такие же прекрасные, как у дона Ферранте. А блестящие инструменты, а фасад собора, украшенный статуями! А солнечный свет, а снежная вершина Монджибелло, которая казалась так близко, что до нее почти можно было достать рукой… Все было так необыкновенно ярко и весело.

И когда среди этого веселья появилась печальная черная синьора, все неподвижно уставились на нее, а некоторые перекрестились. Дети, сидевшие верхом на перилах лестницы, ведущей в ратушу, сползли вниз и последовали за ней на некотором расстоянии. И даже лентяй Пьеро, лежавший на балюстраде, приподнялся на локте. Появление ее вызвало переполох, словно из собора вышла сама черная Мадонна!

Пожалел ли кто черную синьору из всех глазевших на нее? Тронуло ли кого-нибудь, что она идет так медленно и сгорбившись?

Да, да, одного это тронуло, и это был дон Ферранте. В сердце его звучала музыка, он был добрый человек и он подумал: «Пусть будут прокляты все эти кассы, которые собираются для бедняков и только приносят людям несчастье! Ведь это бедная синьорина Пальмери, отец которой украл благотворительный капитал; она так стыдится этого, что не решается открыть своего лица». И, раздумывая так, дон Ферранте подошел к даме в трауре и подвел ее к самым церковным дверям.

Тут он почтительно снял шляпу и назвал свое имя.

— Если я не ошибаюсь, — сказал дон Ферранте, — вы — синьорина Пальмери. Я имею к вам просьбу!

Она вздрогнула и отступила назад, как бы желая убежать; но все-таки она осталась.

— Дело идет о моей сестре донне Элизе, — сказал он. Она знала вашу мать, синьорина, и горит желанием познакомиться с вами. Она сидит возле собора. Позвольте мне проводить вас к ней.

И без дальнейших разговоров он взял ее под руку и подвел к донне Элизе. И она не сопротивлялась ему. Донна Элиза хотела бы посмотреть, кто может устоять против дона Ферранте.

И тогда донна Элиза встала и пошла навстречу черной синьоре. Она откинула ее вуаль и поцеловала ее в обе щеки.

И какое у нее лицо! Какое лицо! Может быть, она была и не красавица, но у нее были такие глаза, которые говорили, молили и жаловались даже тогда, когда лицо улыбалось. Да, Гаэтано, пожалуй, не стал бы писать или вырезывать с этого лица Мадонну, для этого оно было слишком бледно и худо, но ведь Господь-то уж, наверное, знал, почему Он не дал таких глаз румяному и круглому личику.

Когда донна Элиза поцеловала ее, она положила голову ей на плечо и несколько раз вздрогнула от рыданий. А потом она подняла голову и улыбнулась. И казалось, что эта улыбка говорит: «Ах, так вот каков мир! Как он прекрасен! Дайте мне поглядеть на него и улыбнуться ему! Может ли несчастная взглянуть на него и позволить глядеть на себя? Могу я открыть свое лицо?»

Ах, все это она сказала без слов, одной своей улыбкой! Какое у нее лицо! Какое лицо!

Но тут Гаэтано перебил донну Элизу:

— Где она теперь? — спросил он. — Я тоже должен увидеть ее!

Донна Элиза взглянула в глаза Гаэтано. Они горели словно озаренные пламенем, и на висках его выступила краска.

— Ты еще успеешь увидать ее, — резко сказала она и раскаялась в каждом произнесенном слове.

Гаэтапо увидал ее тревогу и понял, чего она боится. И он решил сказать ей сейчас же о своем намерении уехать в Америку.

Он понял, что эта чужая синьорина должна быть очень Она сна. Донна Элиза была убеждена, что Гаэтано полюбит ее, и почти обрадовалась, услыхав, что он хочет уехать.

Потому что все же это казалось ей лучше, чем видеть его мужем бедной девушки, дочери вора.

VI. Миссия дона Маттео.

Однажды в послеобеденное время дон Маттео, настоятель церкви, надел тщательно вычищенные башмаки, новую сутану и расположил свой плащ красивыми складками. Лицо его сияло, когда он проходил по улице; и он благословлял женщин, сидящих за прялками у дверей домов, таким нежных движением руки, словно он раздавал им розы.

Через уличку, по которой шел дон Маттео, было перекинуто, но крайней мере, семь арок, как будто каждый дом хотел соединиться с тем, который стоял напротив него. Маленькая и узкая, она извивалась в гору, представляя из себя наполовину лестницу, наполовину улицу. Сточная канава всегда была переполнена, а под ногами валялись апельсиновые корки и капустные листья, о которые легко было поскользнуться. На веревках снизу доверху висело белье. Развеваемые ветром мокрые рукава рубашек и тесемки передников задевали по лицу дона Маттео. И при этом сыром, противном прикосновении дону Маттео казалось, что его гладит по лицу покойник.

Уличка заканчивалась небольшой мрачной площадью, где дон Маттео и остановился перед одним старым домом. Это было большое четырехугольное здание, почти без окон. В него вели две большие лестницы с широкими ступенями и две огромные двери с тяжелыми запорами. Стены были из черной лавы, а кирпичный пол лоджии весь зарос плесенью и так густо был покрыть паутиной, что даже проворные ящерицы с трудом пробирались между ней.

Дон Маттео с такой силой постучал дверным молотком, что раздался гул. Из всех домов по соседству начали выглядывать женщины и переговариваться между собой. А прачки у фонтана на площади приостановили свою работу и стали шептаться и строить догадки.

— Что здесь надо дону Маттео? — говорили они. — Зачем дон Маттео стучится в двери старого дома, где водятся привидения и где никто не решается жить, кроме чужой синьорины, отец которой сидит в тюрьме?

Но Джианнита, наконец, отворила дверь и повела дона Маттео по длинным коридорам, где пахло сыростью и плесенью. В некоторых местах в полу не хватало камней и сквозь отверстия виден был подвал, по земляному полу которого стаями бегали крысы.

Пока дон Маттео шел по старому дому, хорошее расположение его исчезло. Проходя мимо лестниц, он недоверчиво косился на них и вздрагивал при малейшем шуме. Его охватило беспокойство как бы от предчувствия несчастья. Дон Маттео вспомнил маленького мавра в тюрбане, который, по рассказам, появлялся в этом доме, и хотя он и не видел его, но все-таки чувствовал его присутствие.

Наконец, Джианнита отворила одну из дверей и ввела священника в комнату. Стены были голые, как в конюшне, постель тощая, как у монахини, и, кроме того, над ней висело изображение Мадонны, стоившее не больше трех сольди. Настоятель стоял и смотрел на маленькую Мадонну, пока слезы не выступили у него на глазах.

Пока он так стоял, в комнату вошла синьорина Пальмери. Она держала голову опущенной, а движения ее были так медленны, словно у тяжело больной.

Увидя ее, настоятель сильно смутился, и ему захотелось сказать ей: «Мы встречаемся с вами, синьорина Пальмери, в необыкновенно старинном доме. Вы изучаете здесь мавританские надписи или исследуете мозаики в подвалах?» Он не мог себе представить, чтобы эта благородная синьора была так бедна.

Он не мог понять, как она может жить в доме маленького мавра.

Он решил в душе спасти ее из этого дома с привидениями и от бедности. В этом деле его поддержит добрая Мадонна.

Потом он сказал синьорине, что пришел к ней по поручению дона Ферранте Алагона. Дон Ферранте открыл ему, что она отвергла его сватовство. Но почему? Разве она не знает, что дон Ферранте самый богатый человек в Диаманте, несмотря на то, что он беден на вид и сам стоит в лавке? Дон Ферранте принадлежим к старинному испанскому роду, весьма уважаемому как на родине, так и в Сицилии. И ему еще принадлежим большой дом на Корсо, которым владели его предки. Она не должна отказывать ему.

Пока дон Маттео говорил, он увидал, что лицо синьорины побледнело и окаменело. Он испугался, говорить ли ему дальше. Он боялся, что она лишится чувств.

И, действительно, она отвечала ему, сделав над собой страшное усилие. Казалось, слова не хотели сходить с ее уст. Ей было страшно произнести их.

Она вполне понимает, сказала она, что дон Ферранте хочет знать, почему она отклонила его предложение. Она была очень тронута и очень благодарна ему, но она не может быть его женой. Она не может согласиться, потому что вместо приданого она принесет в дом бесчестие и позор.

— Если вы выйдете замуж за Алагона, дорогая синьорина, — сказал дон Маттео, — то вам нечего бояться, что будут спрашивать, откуда вы родом. Это старинный, древний род. Дон Ферранте и его сестра, донна Элиза — самые знатные особы в Диаманте, хотя они потеряли свои родовые поместья и вынуждены заниматься торговлей. Дон Ферранте знает, что брак с вами не омрачит славы его имени. Вам не надо беспокоиться об этом, синьорина, если только это единственное препятствие с вашей стороны.

Но синьорина Пальмери повторяла все то же. Дон Ферранте не может жениться на дочери преступника. Она сидела бледная, в отчаянии и, казалось, хотела приучить себя произносить эти ужасные слова. Она говорила, что не хочет втираться в семью, которая будет презирать ее. Она заставила себя говорить это спокойно и твердо, без дрожи в голосе.

Но, чем дольше она говорила, тем сильнее становилось желание дона Маттео помочь ей. Ему казалось, что он встретил королеву, свергнутую с своего престола. Его охватило горячее желание снова возложить корону ей на голову и набросить мантию на плечи.

Поэтому дон Маттео заговорил о том, что отец ее скоро выйдет из тюрьмы, и спросил ее, чем же он будет жить.

Синьорина ответила, что он будет жить на то, что она заработает.

Дон Маттео строго спросил ее, как она думает, сможет ли перенести бедность ее отец, привыкший жить богато.

Она молчала. Она шевелила губами, подыскивая ответ, во не могла произнести ни слова.

Тогда дон Маттео снова заговорил и убеждал ее. Она выглядела все растеряннее, но все еще не сдавалась.

Наконец, он уже не знал больше, что ему сделать.

Как избавить ее от этого дома с привидениями, от бедности и стыда, угнетающего ее? Но тут взоры его упали на жалкое изображение Мадонны.

Значит, юная синьорина была верующей.

Тут дона Маттео охватил дар вдохновения. Он чувствовал, что Бог послал его спасти эту бедную женщину. Когда он снова заговорил, он сам не узнал своего голоса. Он понял, что Бог говорил его устами.

— Дочь моя, — сказал он и поднялся. — Вы должны выйти замуж за дона Ферранте ради вашего отца! Этого хочет Мадонна, дочь моя!

Во всей фигуре дона Маттео в эту минуту было что-то внушительное. Еще никто никогда не видал его таким. Синьорина задрожала, словно с ней заговорил дух, и сложила руки.

— Будьте доброй и верной женой дону Ферранте, — сказал дон Маттео, — и Мадонна обещает вам через меня, что у вашего отца будет беспечальная старость.

Синьорина поняла, что дон Маттео действует по повелению свыше. Сам Бог говорит его устами. Она преклонила колени и опустила голову.

— Я исполню то, что вы приказываете, — сказала она.

* * *

Выйдя из дома маленького мавра и проходя узкой уличкой, дон Маттео вдруг вынул молитвенник и начал читать молитвы. И хотя мокрое белье било его по лицу, а под ноги ему пОна дались маленькие дети и апельсинная кожура, он не отрывал глаз от книги. Он должен был слышать великое слово Божие.

В большом мрачном доме все казалось ему ясно и понятно; когда же он вышел на солнечный свет, он устрашился обещания, данного им от имени Мадонны.

Дон Маттео читал молитвенник и молился, молился и читал. Да охранит великий Господь на небесах эту женщину, которая верила и повиновалась ему, как пророку.

На углу Корсо дон Маттео столкнулся с ослами, на которых возвращались домой какие-то путешественницы, он едва не сбил с ног крестьян, идущих с работ, толкал старых прядильщиц и путался в их пряже, пока, наконец, не добрался до маленькой темной лавочки.

Эта лавочка без окон с высоким порогом и земляным полом помещалась в углу старого дворца. Двери ее всегда были открыты, пропуская свет. У прилавка толпились возчики и погонщики ослов.

А за прилавком стоял дон Ферранте. Борода его была растрепана, лицо в глубоких морщинах и голос его хрипел от бешенства.

Возчики требовали непомерно высокую плату за кладь, привезенную ими из Катании.

VII. Колокола Сан-Паскале.

Все скоро увидели в Диаманте, что жена дона Ферранте, донна Микаэла, была просто ребенком. И, несмотря на свою внешность светской дамы, она просто-напросто была ребенок. Да и ничего другого нельзя было ожидать после той жизни, которую она вела.

Жизнь она знала только по театрам, музеям, балам, прогулкам, скачкам, а ведь все это — места для развлечений. Она никогда не выходила одна на улицу; никогда не работала. С ней никто никогда не говорил серьезно. Она еще ни разу не была ни в кого влюблена.

Переехав в летний дворец, она забыла свое горе так же быстро и легко, как забывает ребенок. Оказалось, что она обладаем и фантазией ребенка, которая превращает и переделывает все окружающее.

Старый, грязный сарацинский городок Диаманте казался донне Микаэле раем. Она говорила, что нисколько не удивилась, когда дон Ферранте подошел к ней на площади и потом посватался за нее. Ей казалось вполне естественным, что так и должно было происходить в Диаманте. Она сразу увидала, что Диаманте такой город, где богатые мужчины отыскивают бедных и несчастных синьорин, чтобы ввести их госпожами в свои черные дворцы из лавы.

И летний дворец понравился ей. Выцветший столетний ситец, которым была обита мебель, рассказывал ей целые истории. И она находила глубокий смысл в любовных сценах, которые разыгрывались на стенах между пастухами и пастушками.

Она сейчас же открыла и тайну дона Ферранте. Он совсем не был простым купцом в уличке маленькаго города. Это был честолюбивый человек, который копил золото, чтобы скупить владения предков на Этне, дворец в Катании и замок в горах. И если он носил короткую куртку и колпак, как простой крестьянину, то только для того, чтобы скорее выступить испанским грандом и князем Сицилии.

С того дня, как он женился, дон Ферранте каждый вечер надевал бархатную куртку, брал гитару, становился на лестнице, ведущей на хоры в музыкальной зале летнего дворца, и пел канцоны. И, когда он пел, донна Микаэла воображала себе, что она замужем за самым благородным человеком всей прекрасной Сицилии.

Через два месяца после свадьбы донны Микаэлы отец ее вышел из тюрьмы и поселился у дочери в летнем дворце. Ему понравилось в Диаманте, и он скоро сошелся со всеми. Он охотно беседовал с пчеловодами и виноградарями, которых встречал в café Europa, и ему доставляло удовольствие каждый день ездить верхом по склонам Этны «отыскивать древности».

Но дочери своей он все еще не простил. Хотя и жил в ее доме, но обращался с ней как с чужой дамой и не выказывал никакой любви. Донна Микаэла оставляла его в покое и делала вид, что ничего не замечает. Она не могла принимать его гнев серьезно. Этот старик, которого она так любит, думает, что может ненавидеть ее всю жизнь. Ах, он не знал ни ее, ни себя самого! Она любила сидеть и мечтать о той минуте, когда он почувствует себя побежденным, придет к ней и выскажет свою любовь.

Донна Микаэла стояла однажды на балконе и кивала отцу, который выезжал из дома на маленьком гнедом пони; в это время дон Ферранте поднялся наверх из своей лавки, чтобы поговорить с ней. И дон Ферранте сообщил ей, что ему посчастливилось устроить ее отца в «Братство Святого Сердца» в Катании.

И, хотя дон Ферранте выражался вполне ясно, донна Микаэла, казалось, не понимала его.

Он должен был повторить, что ездил накануне в Катанию и что ему удалось устроить кавальере Пальмери в одно Братство. Он должен переехать туда через месяц.

Она только повторяла:

— Что это значит? Что это значит?

— Ну, — сказал дон Ферранте, — разве мне не может надоесть выписывать твоему отцу дорогое вино с материка и разве у меня самого не является иногда желания покататься на Доменико?

Сказав это, он собирался уйти. О чем же еще было говорить…

— Но скажи же мне, что это за братство? — спросила она. — Какое братство?

— Ну, там живет много стариков.

— Бедных стариков?

— Ну, разумеется не богатых!

— И у каждого, наверное, нет отдельной комнаты?

— Нет, но у них большие общие спальни.

— И они едят из жестяной посуды на непокрытых столах?

— Нет, посуда фарфоровая!

— Но без скатертей?

— Боже мой, был бы только стол чистый!

Он прибавил, чтобы успокоить ее:

— Там живет много порядочных людей. И, если хочешь знать, они не без колебания приняли в него кавальере Пальмери.

С этими словами дон Ферранте вышел.

Жена его была очень огорчена и рассержена. Ей казалось, что она вдруг потеряла все свое знатное положение и превратилась в жену обыкновенная купца.

Она говорила громко, хотя никто и не слышал ее, что летний Дворец — большой, безобразный, старый дом, а Диаманте — ничтожная жалкая дыра.

И она, разумеется, не допустит, чтобы отец ее уехал. Дон Ферранте напрасно так уверен в этом!

После обеда дон Ферранте собрался идти в café Europa играть в домино и стал искать шляпу, но донна Микаэла взяла его шляпу и пошла проводить его по галерее, ведущей вокруг двора. Когда они отошли от столовой, так что отец не мог их слышать, она живо спросила:

— Что ты имеешь против моего отца?

— Он мне очень дорого стоит.

— Но ведь ты богат!

— Откуда ты это взяла? Разве ты не видишь, как я тружусь?

— Сократи лучше другие расходы!

— Я так и сделаю. Джианнита уже довольно получила от нас!

— Нет, сократи мои расходы!

— Ты — моя жена, и у тебя все должно остаться по-прежнему.

Она молчала. Она думала, что она может еще сказать, чтобы разубедить его.

— А ты знаешь, почему я вышла за тебя?

— О, да!

— Ты знаешь и то, что обещал мне настоятель?

— Это его дело, я делаю, что могу!

— Ты, может быть, слышал, что я порвала со всеми моими друзьями в Катании, когда я узнала, что мой отец обращался к ним за помощью и они отказали ему?

— Я это знаю!

— И что я переселилась в Диаманте, чтобы избавить его от стыда встречаться с ними?

— Они ведь в братствах не бывают!

— И, зная все это, ты не боишься поступить так с моим отцом?

— Бояться? Нет, жена моя, я не боюсь!

— Разве я не сделала тебя счастливым? — спросила она тогда.

— О, да! — отвечал он равнодушно.

— Разве тебе не нравится петь для меня? Разве тебе неприятно, что я считаю тебя самым благородным человеком в Сицилии? Разве ты не радовался, что мне понравился старый дворец? Почему же все это должно кончиться?

Он положил руку ей на плечо и произнес предостерегающе:

— Помни, что ты вышла замуж не за светского молодчика с Via Aetna в Катании!

— О, нет!

— Здесь у нас в горах другое обыкновение! Здесь жены во всем повинуются мужьям. И красивые фразы для нас ничего не значат! А если нам их захочется послушать, то мы прекрасно знаем, как их получить!

Она испугалась таких слов и бросилась перед ним на колени. Было уже темно, но из освещенной комнаты света падало достаточно, чтобы он мог видеть ее глаза. Сверкающие, как звезды, они с мольбой были обращены к нему.

— Сжалься! Ты не знаешь, как я люблю его!

Дон Ферранте засмеялся:

— С этого и надо было начать! А теперь ты рассердила меня!

Она продолжала стоять на коленях и смотреть на него.

— Это хорошо, — сказал он, — вперед ты будешь знать, как держать себя!

Она все еще не вставала с колен. Тогда он спросил:

— Должен я объявить ему об этом, или ты скажешь сама?

Донне Микаэле стало стыдно, что она так унижалась. Она поднялась и твердо ответила:

— Я сама скажу ему, но только в последний день. И ты должен не дать ему ничего заметить.

— Нет, я ничего не скажу ему, — отвечал он, подделываясь ей в тон. — Чем меньше стонов, тем лучше.

Но когда он ушел, донна Микаэла засмеялась над ним. Он думает, что может обращаться с ее отцом, как ему угодно. Она знает, кто ей поможет…

В соборе в Диаманте была чудотворная статуя Мадонны; история ее следующая:

В давние времена в пещере на Монте Киаро жил один святой отшельник. И однажды приснилось отшельнику, что в гавани Катании стоит судно, нагруженное священными изображениями, и одно среди них было такое святое, что одна страшно богатая англичанка хотела обменять его на вес золота. Проснувшись, отшельник сейчас же отправился в Катанию. Когда он пришел туда, он увидал, что сон его был вещий. В гавани стояло судно, нагруженное изображениями святых, и среди них находилось изображение Мадонны, которое было светлее, чем все другие. Тогда отшельник начал просить капитана не увозить изображение из Сицилии и подарить ему. Но капитан отказался исполнить его просьбу.

— Я отвезу его в Англию, — говорил он, — и англичанка купит его у меня на вес золота.

Отшельник снова начал настойчиво просить его. Наконец, капитан велел своим людям свести его на берег и поднять паруса, чтобы плыть дальше.

Казалось, что святое изображение уже потеряно для Сицилии, но отшельник на берегу опустился на колени и молил Бога не допустить до этого. И что же случилось? Судно не могло выйти из гавани.

Якорь был поднят, паруса распущены, ветер попутный, а судно три дня стояло неподвижно, точно высеченное из скалы. На третий день капитан взял изображение Мадонны и бросил его на берег отшельнику, который продолжал стоять на коленях. И в ту же минуту судно отчалило от берега. А отшельник отнес изображение на Монте Киаро, и оно теперь находится в Диаманте, в соборе, где у него своя часовня и алтарь.

Донна Микаэла отправилась к этому изображению Мадонны просить ее за отца.

Она прошла в часовню Мадонны, приютившуюся в темном углу храма. Все стены в ней были покрыты предметами, принесенными по обету — серебряными сердцами и картинами — дарами тех, кому помогла Мадонпа Диаманте.

Статуя была высечена из черного мрамора, и, когда Микаэла увидала ее в ее нише, такую высокую и темную и почти скрытую за золотой решеткой, ей показалось, что лицо Мадонны прекрасно и сияет милосердием. И сердце ее преисполнилось надежды.

Вот она, всемогущая Царица Небесная, добрая мать Мария, скорбящая, которой понятно всякое горе, — она не допустит, чтобы у нее отняли отца,

Здесь она сейчас же обретет помощь. Ей стоит только преклонить колена и поведать о своем горе, и черная Мадонна поможет ей.

Она была убеждена, что в то время, как она молится, дон Ферранте уже переменил свое решение. Когда она вернется домой, он выйдет ей навстречу и скажет, что ее отец останется с ней.

* * *

Прошло три недели.

Донна Микаэла вышла из летнего дворца, отправляясь к утренней мессе; но, прежде чем пойти в собор, она зашла в лавку донны Элизы купить восковую свечу. Было так рано, что она боялась, что лавка еще заперта; но она была отперта, и донна Микаэла радовалась, что она может принести что-нибудь в дар черной Мадонне.

Когда донна Микаэла вошла в лавку, там никого не было; она начала отворять и затворять дверь, чтобы звоном колокольчика вызвать донну Элизу в лавку. Наконец, кто-то вышел, но это была не донна Элиза, а молодой человек.

Этот юноша был Гаэтано, который понаслышке хорошо знал донну Микаэлу. Он так много слышал о ней, что боялся с ней встретиться, и, когда она приходила к донне Элизе, он всегда запирался в своей мастерской. А донна Микаэла знала о нем только то, что он скоро должен был уехать из Диаманте и целые дни вырезывал изображения святых, чтобы донне Элизе было что продавать в то время, пока он будет добывать богатства в Аргентине.

Увидя теперь Гаэтано, она нашла его таким прекрасным, что почти обрадовалась этому. Она чувствовала себя встревоженной, как преследуемое животное, но никакое горе в мире не могло помешать ей испытывать радость, когда она видела что-нибудь прекрасное.

Она спрашивала себя, где она могла видеть его раньше, и вдруг вспомнила, что это лицо она видела в великолепной картинной галерее ее отца в их дворце в Катании. Но там он был не в рабочей блузе; напротив, на нем была бархатная шляпа с длинным развевающимся белым пером и широкий кружевной воротник на бархатной одежде. Картина эта была написана великим художником Ван-Диком.

Донна Микаэла спросила у Гаэтано восковую свечу, и он начал искать ее. И тут случилось что-то странное: Гаэтано, знавший наизусть маленькую лавочку, вдруг оказался в ней совсем чужим. Он искал восковые свечи в ящиках с четками и в коробках с образками. Он ничего не мог найти и в нетерпении опрокидывал ящики и ломал коробки. Всюду царил беспорядок и разрушение, и донна Элиза была бы очень огорчена, если бы в эту минуту вошла в лавку.

Но донна Микаэла с удовольствием глядела, как он отбрасывал со лба густые кудри и как золотистые глаза его искрились, точно желтое вино, пронизанное лучами солнца. Ей служило большим утешением видеть такую красоту.

И донна Микаэла должна была извиниться перед благородным господином, которого написал великий Ван-Дик. Потому что она часто говорила ему:

— Ах, синьор, вы были очень прекрасны, но едва ли вы были так мрачны, бледны и печальны. И у вас не было таких огненных глаз, все это вложил в вас писавший вас художник. — Но, увидя Гаэтано, донна Микаэла нашла, что все это может быть соединено в одном лице и что художнику не пришлось прибавлять что-нибудь от себя. И поэтому она просила извинения у благородного господина.

Между тем, Гаэтано нашел ящики с восковыми свечами, которые стояли под прилавком на своем обычном месте. Он подал ей свечу, но он не знал, сколько она стоит, и попросил ее зайти после, чтобы заплатить. Когда же она попросила у него бумаги, чтобы завернуть свечу, он пришел в такое смущение, что она должна была помочь ему в его поисках.

И вдруг ей стало жалко, что такой человек собирается уехать в Аргентину.

Он предоставил донне Микаэле самой завертывать свечу, а сам он стоял, не спуская с нее глаз. Ей хотелось попросить его не глядеть на нее, так как лицо ее выражало скорбь и отчаяние.

Гаэтано едва успел вглядеться в ее черты, как вскочил на маленькую лестницу, снял с верхней полки одно из изображений и подошел к ней. Это был маленький позолоченный и раскрашенный деревянный ангел, маленький Сан-Микелэ в борьбе с дьяволом. Изображение было завернуто в бумагу и уложено в вату.

Он подал его донне Микаэле и просил ее принять его в подарок. Ему так хотелось этого, потому что это была его лучшая работа. Он был убежден, что это изображение обладает большей силой, чем все его другие статуэтки, и он нарочно поместил его на верхнюю полку, чтобы первый встречный не мог увидеть и купить его. Он просил донну Элизу продать его только тому, у кого большое горе. И потому он просит донну Микаэлу принять его.

Но Гаэтано просил ее взглянуть, как прекрасно вырезано изображение. Заметила ли она, как взъерошены от гнева крылья архангела и как Люцифер вонзил свои когти в стальные латы на его ноге? Видит ли она, как Сан-Микелэ поднял свое копье, как он наморщил лоб и сжал губы?

Он хотел положить ей в руку маленькое изображение, но она мягко отстранила его. Она видит, что это изображение прекрасно и чудотворно, сказала она, но она знает, что оно не может ей помочь. Она благодарит его за подарок, но не принимает его.

Тогда Гаэтано взял изображение, завернул его и поставил на прежнее место.

И он не заговорил с ней, пока не уложил и не убрал его.

Тогда он спросил, зачем она покупает восковую свечу, если она неверующая? Или она хочет этим показать, что не верит в Сан-Микелэ? Но разве она не знает, что он самый могущественный из ангелов, что он победил Люцифера и низверг его в Этну? Или она сомневается в истинности этого? Или она не знает, что в этой битве Сан-Микелэ потерял одно перо из своего крыла и оно было найдено в Кальтанизетте? Знает она это или не знает? Что же хочет она сказать тем, что Сан-Микелэ не может ей помочь? Может быть, она думает, что ни один святой не может ей помочь? И для этого стоит он целый день в мастерской и вырезывает святые изображения. Стал бы он это делать, если бы они были не нужны? Или она думает, что он обманщик?

Но Микаэла была такой же глубоко верующей, как Гаэтано, слова его показались ей несправедливыми, и она горячо возразила ему:

— Случается иногда, что святые не помогают, — сказала она. И, видя, что Гаэтано недоверчиво смотрит на нее, она почувствовала непреодолимое желание убедить его, и она рассказала, как ей обещали именем Мадонны, что отец ее будет наслаждаться беззаботной старостью, если она будет верной женой дону Ферранте. А теперь муж хочет отправить его в братство, где все бедно, как в богадельне для бедняков, и строго, как в тюрьме. И Мадонна не помогает ей, через неделю он должен уехать.

Гаэтано участливо слушал ее. Это-то и побудило ее рассказать все свое горе.

— Донна Микаэла, — сказал он. — Вы должны обратиться к черной Мадонне в соборе.

— Неужели вы думаете, что я уже не молилась ей?

Гаэтано покраснел и сказал почти гневно:

— Уж не хотите ли вы сказать, что вы напрасно обращались к черной Мадонне? — Последние три недели я напрасно молилась и просила ее.

Говоря это, донна Микаэла почти задыхалась. Ей хотелось плакать о самой себе, потому что она каждый день ждала помощи и обманывалась, и все-таки не знала ничего другого, как снова и снова прибегать к молитве. И по ее лицу видно было, что она снова переживала те страдания, которые она испытывала каждый день, видя, что мольбы ее не исполняются и время уходит.

Но Гаэтано не был этим тронут, он улыбался и барабанил пальцами по стеклянному ящику, стоящему на прилавке.

— Вы только просили Мадонну? — спросил он.

Только просила, только просила! Она обещала покаяться во всех грехах и исправиться. Она ходила в ту улицу, где жила прежде, и ухаживала за больной женщиной, у которой была рана на ноге. Она не проходила мимо ни одного нищего, не подав ему милостыни.

Только просила! И она сказала, что, если бы Мадонна хотела ей помочь, то она, конечно, удовольствовалась бы и одними молитвами. Она целые дни проводит в соборе. А страх и тревога, которые терзают ее! Разве они ни во что не считаются?

Он только пожал плечами. Она не пробовала ничего другого?

Ничего другого? Она перепробовала все, что только есть на свете. Она приносила ей в дар серебряные сердца и восковые свечи. Она не выпускала из рук четок.

Гаэтано возмущал ее. Ни на что это он не обращал внимания и только спрашивал:

— И ничего больше? Ничего больше?

— Но вы должны понять, — говорила она, — что дон Ферранте не дает мне много денег. Я больше ничего не могу сделать! Мне удалось, наконец, купить шелку и шелковых шнурков, чтобы вышить покров на алтарь. Вы должны же это понять!

Но Гаэтано, который все дни проводил в обществе святых и знал, каким страстным рвением и трудом добивались они, чтобы Господь исполнил их просьбы, только смеялся над донной Микаэлой, которая думала, что можно тронуть Мадонну восковыми свечами и покровом на алтарь.

Все это ему хорошо знакомо, возражал он. Все ее поступки ему вполне ясны. Так всегда бывает с бедными святыми. Весь мир взывает к ним за помощью, но только немногие понимают, как надо поступать, чтобы быть услышанными. А потом начинаюсь говорить, что святые бессильны. Только те получают помощь, кто знает, как надо молиться.

Донна Микаэла смотрела на него в нетерпеливом ожидании. В словах Гаэтано пылала такая сила и убежденность, что она начала думать, что он научит ее нужному, все разрешающему слову.

И Гаэтано взял свечу, лежавшую перед ней на прилавке, бросил ее обратно в ящик и сказал, что ей нужно делать. Он запретил ей носить дары Мадонне и молиться ей или помогать чем-нибудь бедным. Он сказал, что разорвет покров, если она сделает на нем хоть еще один стежок.

— Покажите ей, донна Микаэла, что тут дело идет об очень важном, — говорил он и глядел на нее с настойчивой силой. — Господи Боже, вы должны найти что-нибудь, чтобы доказало ей, что это серьезное дело, а не пустяки. Вы должны ей показать, что вы не хотите жить, если она не поможет вам. Думаете ли вы оставаться верной дону Ферранте, если он отошлет из дому вашего отца? Едва ли! Если Мадонна не будет бояться того, что вы можете сделать — зачем ей помогать вам?

Донна Микаэла отступила назад. Он быстро вышел из-за прилавка и крепко схватил ее за руку.

— Понимаете, вы должны показать ей, что вы можете погубить себя, если она не поможет вам. Вы должны грозить, что погрязнете в грехе и кончите смертью, если не получите, чего хотите. Таким путем только можно принудить святых исполнить просимое.

Она вырвалась от него и ушла, не сказав ни слова. Она быстро поднялась по узкой извилистой уличке, вошла в собор и в страшном смятении распростерлась перед алтарем черной Мадонны.

* * *

Это случилось в субботу утром, а в воскресенье вечером донна Микаэла снова увидала дона Гаэтано. Был прекрасный лунный вечер, а в Диаманте такое обыкновение, что в лунные вечера все выходят из своих домов на улицу. Как только хозяева летнего дворца вышли на улицу, они сейчас же встретили знакомых. Донна Элиза подхватила под руку кавальере Пальмери, синдик Кольтаро подошел к дону Ферранте потолковать о выборах; а Гаэтано пошел с донной Микаэлой, потому что ему хотелось знать, последовала ли она его совету.

— Бросили вы вышивать покров на алтарь? — спросил он.

Но донна Микаэла отвечала, что вчера она целый день вышивала его.

— Вы сами портите свое дело, донна Микаэла.

— Да, этому уж больше не помочь, дон Гаэтано.

Она устроила так, что они оказались позади всех. Она хотела кое о чем поговорить с ним. Когда они дошли до Porta Aetna, они прошли в ворота и свернули на дорогу, спускающуюся с Монте Киаро среди пальмовых рощ.

Они не могли бы идти на оживленные улицы; донна Микаэла говорила так, что жители Диаманте побили бы ее камнями, если бы слышали ее.

Она спрашивала Гаэтано, видел ли он хорошенько черную Мадонну в соборе. Она только вчера как следует разглядела ее. Мадонна стояла в самом темном углу собора вероятно для того, чтобы никто не видал ее. Она такая черная и закрыта решеткой. Никто не может разглядеть ее.

Но сегодня донна Микаэла ясно видела ее. Сегодня был праздник Мадонны, и ее вынесли из ниши. Пол и стены ее часовни были покрыты белыми цветами миндаля, а сама Она стояла на алтаре большая и темная среди массы белоснежных цветов.

Но как только донна Микаэла взглянула на статую, ее охватило отчаяние. Это совсем не было изображение Мадонны! Нет, та, кому она молилась была не Мадонна! О, позор, позор! Ведь это древняя богиня. Кто когда-нибудь видел изображение богинь, не может в этом ошибиться. На ней была не корона, а шлем; в руках она держала не младенца, а щит. Это была Афина-Паллада. Это была не Мадонна. Ах нет, нет!

И здесь в Диаманте поклонялись такому изображению! Здесь поставили языческую статую и молятся на нее! И что было хуже всего: их Мадонна была безобразна! Она вся выветрена и никогда не была произведением искусства. Она была так безобразна, что на нее нельзя было смотреть.

Ах, ее обманули тысячи даров, висящих у нее в часовне, ее ввели в заблуждение все легенды, которые рассказывают о ней! И она потеряла три недели, молясь ей! Теперь она знает, почему она не получила никакой помощи! Ведь это не Мадонна, не Мадонна!

Они шли по дороге, которая опоясывает Монте Киаро за стенами города. Все вокруг них было бело. Белый туман лежал у подножия горы, и миндалевые деревья на Этне стояли совсем белые. Иногда они сами проходили под нависшими над ними миндальными ветвями, которые так густо были усеяны цветами, что, казалось, они были опущены в расплавленное серебро. Луна светила так ярко, что все тонуло в ее свете и казалось белым. Казалось почти странным, что его не ощущаешь, что он не греет и не ослепляет глаз. Донна Микаэла спрашивала себя, лунный ли свет настроил Гаэтано так мирно, что он не схватил и не сбросил ее в Симето, слыша ее богохульства.

Он тихо и спокойно шел рядом с ней; но она боялась того, что он теперь сделает. Она была охвачена такой тревогой, что не могла молчать.

Ей оставалось сказать еще самое ужасное. Она говорила, что целый день старалась думать о настоящей Мадонне и вызывала в своей памяти все изображения ее, когда-либо виденные. Но все было напрасно; только она начинала думать о сияющей царице небесной, как появлялась древняя черная богиня и становилась между ними. И царица небесная исчезала, а перед ней оставалась высохшая озабоченная старая дева, так что у нее теперь не было никакой Мадонны. Она думает, что Мадонна сердится на нее за то, что она делала слишком много для той другой, и лишает ее своей милости и не дает ее увидеть себя. Но из-за той ложной Мадонны отцу ее грозить несчастье. И теперь уж ей не удастся удержать его дома. Теперь она никогда не получит его прощенья. Ах, Боже! Боже!

И все это она говорила дону Гаэтано, который чтил черную Мадонну Диаманте больше всех других.

Он шел так близко от донны Микаэлы, что она думала, уж наступает последняя минута. Она заговорила тихо, как бы защищаясь:

— Я схожу с ума! Я теряю рассудок от беспокойства! Я не сплю больше.

Но слушая ее, Гаэтано думал только о том, какое она еще дитя и как она не умеет совладать с жизнью.

И почти само собой вышло, что он вдруг нежно обнял ее и поцеловал, потому что она была такое напуганное и неразумное дитя.

Она была так сильно удивлена, что и не подумала отстраниться от него. Она не вскрикнула и не побежала. Она поняла только, что он поцеловал ее, как целуют ребенка. Она быстро пошла вперед и потом заплакала. Этот поцелуй показал ей, как она слаба и беспомощна и как она тоскует по человеке сильном и добром, который позаботился бы о ней.

Ведь это ужасно, что она так одинока, хотя у нее есть отец и муж, что даже этот чужой человек питает к ней сострадание.

Когда Гаэтано увидел, что она вздрагивает от рыданий, он почувствовал, что тоже начинает дрожать. Сильное, могучее волнение охватило его.

Он снова подошел к ней и взял ее за руку. И голос его звучал не громко и ясно, а глухо и как бы подавленно от волнения, когда он сказал:

— Хотите бежать со мной в Аргентину, если Мадонна не поможет вам?

Но теперь донна Микаэла оттолкнула его от себя. Она вдруг почувствовала, что он говорит с ней не как с ребенком. Она повернула и пошла обратно в город. Гаэтано следовал за ней, но на том месте, где он поцеловал ее, он остановился, ему казалось, что он никогда в жизни не сможет уйти отсюда.

* * *

Два дня провел Гаэтано, думая о донне Микаэле, а на третий пошел в летний дворец, чтобы поговорить с ней.

Он встретил ее на крыше на террасе и сразу объявил ей, что она должна с ним бежать.

С тех пор как они виделись в последний раз, он все обдумал. Стоя в своей мастерской, он обсуждал все случившееся, и теперь все стало ему ясно.

Она — роза, которую сильный сирокко оторвал от ствола и безжалостно закрутил в воздухе, чтобы она нашла тем больше покоя и защиты в его любящем сердце. Она должна понять, что Бог и все святые желают и требуют, чтобы они полюбили друг друга, иначе ее великое несчастье не сблизило бы их. И Мадонна отказывала ей в помощи, чтобы снять с нее клятву в верности дону Ферранте. Потому что все святые на небесах знали, что она его — Гаэтано. Для него она была создана, для него она выросла, для него она живет. И, когда он там на дороге при свете луны поцеловал ее, он почувствовал себя заблудившимся ребенком, который долгое время блуждал в пустыне и, наконец, добрел до родного дома. У него ничего нет, она его родина и его очаг, она — наследство, завещанное ему Богом, она — единственное в мире, чем он владеет.

Поэтому он не может оставить ее здесь. Она должна последовать за ним, должна, должна!

Он не опустился перед ней на колени. Он стоял перед ней со сжатыми кулаками и сверкая глазами. Он не просил ее, он приказывал ей ехать с ним, потому что она принадлежала ему.

Не было никакого греха, если он увезет ее; напротив, он обязан это сделать. Что будет с ней, если он покинет ее?

Донна Микаэла слушала его, не трогаясь с места. Она все время сидела не шевелясь и, даже тогда, когда он перестал говорить.

— Когда вы едете? — спросила она наконец.

— Я уезжаю из Диаманте в субботу.

— А когда отходит пароход?

— В воскресенье вечером из Мессины!

Донна Микаэла встала и пошла к лестнице.

— Мой отец в субботу должен ехать в Катанию, — сказала она. — Я попрошу дона Ферранте позволить мне проводить его.

Она сошла несколько ступеней, как если бы ей нечего было больше сказать. Потом она остановилась.

— Если вы встретите меня в Катании, я последую за вами, куда вы захотите!

Она быстро сошла с лестницы. Гаэтано не старался удержать ее. Наступит день, когда она не побежит от него. Он хорошо знал, что она должна полюбить его.

* * *

Всю пятницу донна Микаэла провела в соборе. Она пришла к Мадонне и в отчаянии бросилась перед ней на колени.

«О, Madonna mia, Madonna mia! Неужели завтра я должна стать сбежавшей женой? И люди будут иметь право говорить про меня все дурное?» И все представилось ей в таком ужасном виде. Ее пугало бежать с Гаэтано, и она не знала, как она сможет остаться у дона Ферранте. Она ненавидела как одного, так и другого. Ей казалось, что оба они могут принести ей только горе. Она видела ясно, что Мадонна не поможет ей. И вот она спрашивала себя, не причинит ли ей бегство с Гаэтано еще больше несчастий, чем если она останется у дона Ферранте. И стоит ли губить себя, чтобы отмстить мужу?

И есть ли что-нибудь более достойное презрения, как бегство с человеком, которого не любишь?

Мучительное сомнение терзало ее. Всю неделю она томилась в ужаснейшем беспокойстве. И что хуже всего, она совсем не могла спать. И теперь она не была в состоянии рассуждать здраво и ясно.

И снова она погружалась в молитвы. Но потом ей приходило в голову: «Ведь Мадонна не может помочь мне!» — она переставала молиться.

Невольно она начала думать о своих прежних страданиях и она вспомнила маленькое изображение, которое уже однажды помогло ей, когда она была в таком же великом отчаянии.

Со страстным порывом взмолилась она к маленькому жалкому младенцу: «Помоги, помоги мне! Помоги моему старому отцу и помоги мне самой, чтобы я не довела себя до преступления и мести!»

И, когда в этот вечер она ложилась спать, тревога и грусть продолжали мучить ее. «Если бы мне заснуть хоть часок, — думала она, — я знала бы, что мне делать».

Гаэтано должен был уехать на следующий день рано утром. Она приняла, наконец, решение поговорить с ним до его отъезда и сказать ему, что, она не может следовать за ним. Она не может перенести, чтобы ее считали погибшей женщиной.

И как только она приняла это решение, сейчас же она и заснула. Она проснулась, когда часы били девять часов утра. Гаэтано уже давно уехал, и она не могла сказать ему, что переменила свое решение.

Но она и не думала об этом. Во время сна в нее вошло что-то новое и чужое. Ей, казалось, что она провела ночь в небесах и вдыхала воздух блаженства.

* * *

Какой святой делал больше добра людям, чем Сан-Паскале? Не случается разве иногда, что двое людей стоят где-нибудь в уединенном местечке леса или поля, говорят о ком-нибудь дурно или замышляют что-нибудь злое? Так слушайте, что бывает! Когда они так стоят и говорят, раздается вдруг удар, и они оглядываются и с удивлением спрашивают друг друга, не бросил ли кто камень. Нет никакого смысла оглядываться и осматриваться. И напрасно отбегать в сторону, отыскивая того, кто бросил камень. Потому что бросил его Сан-Паскале. Так же верно, как существует на небе справедливость, верно и то, что Сан-Паскале, услышав их злые речи, бросил им в предостережение один из своих камней.

И тот, кто хочет, чтобы ему не препятствовали исполнять злые замыслы, не должен утешаться, что камни Сан-Паскале скоро придут к концу. Они никогда не иссякнут. Их так много, что их хватит до последнего дня. Потому что, знаете ли вы, что делал Сан-Паскале, когда еще он странствовал по земле? Знаете вы, о чем он думал больше всего? Сан-Паскале замечал каждый камешек, попадавшийся ему на пути, и собирал их все в мешок. Вы, пожалуй, не станете нагибаться, чтобы поднять сольдо, а Сан-Паскале наклонялся за каждым камешком, и, когда он умер, он взял их все с собой на небо, и теперь он сидит там и бросает камешком в каждого, кто затевает что-нибудь недоброе.

Но, конечно, Сан-Паскале не только это добро оказывает людям. Он посылает знамение, если кто должен вступить в брак или умереть, и свои вести он подает не только бросаньем камешков.

Старуха Сараэдда в Рандааццо сидела однажды ночью у постели своей больной дочери и спала. Дочь была в беспамятстве и близка к смерти, и никто не мог известить об этом священника. И кто же разбудил мать пока еще было не поздно? Отчего она проснулась и успела послать за священником? А оттого, что стул под ней начал качаться, скрипеть и трещать, пока она не проснулась. И делал это Сан-Паскале. Кто же другой, кроме Сан-Паскале, позаботится об этом?

Про Сан-Паскале ходит еще такое сказание: в Трэ-Костаньи жил длинный Кристофоро. Он был не злой человек, но у него была одна дурная привычка. Он не мог открыть рта, чтобы не разразиться проклятиями. Из двух слов одно всегда было бранью. И вы думаете, его останавливали увещания жены и соседей? Но над его постелью висело маленькое изображение Сан-Паскале, и этому-то маленькому изображению и удалось излечить его от его привычки. Каждую ночь оно начинало раскачиваться в своей рамке и качалось то сильнее, то слабее, судя по тому, много или мало он бранился в этот день. И он увидал, что не сможет спать ни одну ночь, пока не перестанет браниться.

* * *

В Диаманте была церковь, посвященная Сан-Паскале. Она стояла на горе за Porta Aetna. Церковь маленькая и бедная, но ее белые стены и красные купола красиво мелькают в чаще миндалевых деревьев.

Весной, когда цветут миндалевые деревья, церковь Сан-Паскале самая красивая в Диаманте. Цветущие ветви, густо усеянные нежными белыми цветочками, окутывают ее как праздничная риза.

Но церковь Сан-Паскале стоит жалкая и заброшенная, потому что никто не хочет больше справлять в ней богослужения. А все оттого, что гарибальдийцы, освободившие Сицилию, придя в Диаманте, расположились лагерем в церкви Сан-Паскале и в францисканском монастыре, лежащем возле церкви. Они вводили в церковь неразумных животных и предавались в ней такой разгульной жизни с женщинами и играм, что цёрковь считалась с того времени оскверненной и поруганной и недостойной, чтобы в ней совершалось богослужение.

Поэтому церковь Сан-Паскале носещали только знатные люди и иностранцы весной, когда цветут миндалевые деревья. Хотя все склоны Этны и становятся белыми от миндалевых цветов, но самые большие и прекрасные деревья окружают старую, опустевшую церковь.

Но бедняки круглый год ходят к Сан-Паскале. Хотя церковь и заперта, но они все-таки обращаются за помощью к святому. При входе под каменным балдахином стоит его изображение, и ему надо молиться, если хочешь узнать будущее. Никто не предсказывает будущего лучше, чем Сан-Паскале.

В то самое утро, когда Гаэтано должен был покинуть Диаманте, облака спустились с Этны так низко и так плотно, что казалось, это были столбы пыли, поднятые бесчисленными стадами; они наполняли воздух подобно темнокрылым драконам и разбивали кругом дождь, сырой туман и мрак. Воздух в Диаманте сделался такой непроницаемый, что не видно было через улицу. Сырость оседала на все, полы были так же мокры, как крыши, с дверей стекала вода, перила лестниц были покрыты крупными каплями, туман колебался в сенях и проникал даже в комнаты, так что казалось, что они были полны дыма.

И именно в этот день рано утром еще до дождя одна богатая англичанка выехала из Катании в большой дорожной карете, чтобы объехать вокруг Этны.

Она проехала несколько часов, когда начался страшный ливень и все скрылось в тумане. Так как она желала насладиться видом окружающей местности, то она решила заехать в ближайший городок и остаться там, пока не пройдет буря. Этим городом и было Диаманте.

Англичанка эта была некая мисс Тоттенгам, нанявшая палаццо Пальмери в Катании. Среди вещей, которые она везла с собой, находилось и маленькое изображение Христа, которому молилась донна Микаэла в день своего отъезда. Это изображение старое и искалеченное она возила всюду с собой в память одного старого друга, завещавшего ей все свои богатства.

Но можно было подумать, что Сан-Паскале знал, какое это было чудотворное изображение, и хотел приветствовать его. В то мгновенье, как карета мисс Тоттенгам въезжала в Porta Aetna, колокола в церкви Сан-Паскале зазвонили.

И целый день они звонили сами собой.

Колокола Сан-Паскале были немногим больше тех колоколов на помещичьих дворах, которыми сзывают рабочих, и, так же как они, они висела высоко над церковной крышей в маленькой колоколенке, и их можно было привести в движение, дергая за веревку, которая висели снаружи вдоль церковной стены.

Совсем не трудное дело звонить в колокола; но не так-то легко заставить их звонить самих по себе. Кто видел, как старый фра Феличе из францисканского монастыря просовывал ногу в петлю веревки и расхаживал взад и вперед, чтобы привести колокола в движение, тот поймет, что они не могут звонить без посторонней помощи.

Но именно это-то и случилось с ними в то утро. Веревка висела, крепко привязанная к крюку в стене, и никто не касался ее. Никто также не поднимался на крышу в маленькую колоколенку, чтобы звонить в них. Ясно было видно, как колокола раскачивались и языки бились об их металлические стенки. И никто не мог объяснить, каким образом они пришли в движение.

Когда донна Микаэла проснулась, колокола уже звонили, и она долго лежала неподвижно и все слушала их. Она никогда не слыхала ничего более приятного. Она не знала, что это было чудо; но она лежала и думала о том, как прекрасно звучат они! Она лежала и спрашивала себя, действительно ли так могут звучать чугунные колокола.

Да впрочем нельзя было и знать, какой металл звучал в этот день в колоколах Сан-Паскале.

Ей казалось, что они говорили ей, что теперь она может быть спокойна, теперь она может жить и любить, теперь перед ней откроется что-то великое и прекрасное, и никогда больше она не будет раскаиваться и печалиться.

Сердце ее начало сильно биться, и она торжественно вступила под звон колоколов в громадный замок. И кому же, как не любви, мог принадлежать этот замок? Кто, кроме любви, мог быть властелином такого чудного дворца?

Это не могло таиться дольше. Проснувшись, донна Микаэла почувствовала, что она любит Гаэтано и ничего так не жаждет, как уехать с ним.

Открыв оконные ставни, донна Микаэла увидала серое утро, но она послала небу воздушный поцелуй и прошептала: «О, утро дня, когда я должна уехать, ты прекраснеѳ всех когда-либо пережитых мною, и как бы пасмурно ты ни было, мне бы хотелось приласкать и поцеловать тебя!»

Но больше всего она восторгалась колоколами.

Из этого можно с уверенностью заключить, как сильна была ее любовь, потому что все другие с трудом переносили звон этих колоколов, которые и не думали смолкать. В первые полчаса никто не обратил на них внимания. В первые полчаса никто и не спросил, где это звонят. Но зато потом…

Никто, конечно, не думал, что маленькие колокола Сан-Паскале должны звонить неслышно. У них всегда был сильный звук; но теперь казалось, что они звучат все громче и громче. Скоро начало казаться, что колокола звучат сверху из облаков. Казалось, что все небо увешано ими и их не видно только благодаря туману.

Когда донна Элиза услышала звон колоколов, она подумала сначала, что это маленький колокол Сан-Джузеппе, потом, — что звонят в соборе. Потом ей показалось, что она различает колокол доминиканского монастыря, и в конце концов она пришла к убеждению, что звонят все колокола в городе, все колокола в пяти монастырях и семи церквах звонят как только можно громче. Ей казалось, что она узнает их все, пока, наконец, она спросила и узнала, что звонят только маленькие колокола Сан-Паскале.

Во время первого часа, пока еще не все знали, что колокола звонят сами собой, все замечали, что капли дождя падают в такт со звоном колоколов и что у говоривших в голосе звучали металлические ноты. Заметили также, что невозможно было играть на мандолине или гитаре, потому что колокола сливались с музыкой или заглушали ее, и нельзя было читать, потому что буквы раскачивались, как языки колоколов, а слова получали голос и сами собой произносились вслух.

Вскоре стало невыносимо видеть цветы на длинных стеблях, потому что казалось, что они раскачиваются взад и вперед. И парод жаловался, что вместо аромата они издавали звон.

A некоторые утверждали, что туман, наполнявший воздух, колыхался в такт с колоколами, и они говорили, что маятники на часах качались тоже им в такт и так же двигались люди, зыходившиѳ на улицу.

И это случилось через два часа после того, как начали звонить колокола и люди еще смеялись над ними.

Но в третий час начало казаться, что колокола звонят еще громче; одни начали затыкать уши ватой, а другие прятать головы под подушки. Но, несмотря на это, чувствовалось, как воздух содрогается от ударов колоколов, и казалось, что замечаешь, как все двигается им в такт. Те, что поднимались на чердаки, слышали ясный и резкий звон, словно доносящийся с неба; а те, что спускались в погреба, слышали его таким сильным и грозным, как будто церковь Сан-Паскале находилась под землей.

И все жители Диаманте были охвачены ужасом, кроме донны Микаэлы, которую любовь охраняла от всякого страха.

Тогда все начали раздумывать, не означает ли что-нибудь, что звонят именно колокола Сан-Паскале. И все начали спрашивать, о чем хочет возвестить святой. У каждого была своя забота, и каждый думал, что Сан-Паскале предсказывает именно ему что-нибудь ужасное. И каждый вспоминал поступки, тяготевшие на его совести, и думал, что Сан-Паскале этим звоном навлекает на него возмездие.

Но, когда и к полудню колокола все еще продолжали звонить, никто больше не сомневался, что Сан-Паскале возвещает Диаманте такое несчастье, что можно по меньшей мере ожидать, что в течение года вымрут все жители.

Прекрасная Джианнита пришла испуганная и плачущая к донне Микаэле и жаловалась, что звонят колокола Сан-Паскале!

— Боже мой, Боже мой, пусть бы это был всякий другой святой, а не Сан-Паскале! Он сидит там наверху и видит, что нам грозит что-то ужасное, — говорила Джианнита. — Туман не мешает видеть ему так далеко, как ему хочется. Он видит, что вражеские суда приближаются по морю. Он видит, что из Этны поднимается облако пепла, которое упадет на нас и засыплет нас на смерть.

Но донна Микаэла смеялась и думала, что она-то знает, о чем звонит Сан-Паскале.

— Это похоронный звон — для чудных миндалевых цветов, которые все осыплются от дождя, — говорила она Джианните.

Никто не мог внушить ей страха, потому что она думала, что колокола звучат только для нее. Они баюкали ее в мечтах. Она тихонько притаилась в музыкальной зале, полная глубокой радости. A все люди вокруг нее были преисполнены страха, беспокойства и тоски.

Невозможно было спокойно заниматься своим делом. Нельзя было думать ни о чем другом, как о том великом ужасе, который предсказывал Сан-Паскале.

Нищим подавали милостыню, какой они еще никогда не получали; но бедняки не радовались ей, так как не надеялись пережить следующий день. И священники не радовались, хотя церкви были полны народа, они целый день должны были принимать исповедь кающихся, и число приношений перед алтарем святого все возрастало.

Не радовался и писец Винченцо да-Лоццо, хотя вокруг его стола в лоджии ратуши теснился народ и каждый охотно платил ему сольдо, только бы успеть написать в этот последний день прощальное слово далеким близким.

Невозможно было давать уроки в школах, так как дети плакали все время. Но в полдень пришли матери с окаменевшими от ужаса лицами и увели детей с собой, чтобы быть вместе, если что-нибудь случится.

Точно так же выпал свободный день и на долю учеников портных и сапожников. Но бедные малые не решались воспользоваться своей свободой, а оставались в мастерских и ждали.

И после полудня звон все еще продолжался.

Тогда старый привратник при дворце Джерачи, — где теперь жили только нищие, да и сам сторож был нищий, одетый в жалкие отрепья — надел на себя светло-зеленую бархатную ливрею, которую он надевал только в праздничны дни и в день рожденья короля.

И всякий, кто видел его у ворот в этой пышной одежде, леденел от ужаса, потому что каждый понимал, что старик ждет приезда такой важной гостьи, как смерть.

Было ужасно, как люди пугали друг друга.

A бедняк Торино, бывший прежде человеком состоятельным, переходил от дома к дому и кричал, что пришло время, когда все, кто обманывал его и довел до бедности, получат наказание. Он заходил в каждую лавку на Корсо, стучал кулаком по прилавку и клялся, что теперь все в городе получат по заслугам, потому что все они помогали обманывать его.

И так же было страшно то, что приходилось слышать в café Europa. Там из года в год сидели за карточным столом одни и те же четыре игрока, и можно было подумать, что они не могут делать ничего другого. Но теперь они вдруг побросали карты и поклялись, что они никогда больше не прикоснутся к ним, если останутся живы после этого ужасного дня.

Лавка донны Элизы была набита народом; все спешили купить святые изображения, чтобы умилостивить святых и отвратить угрозы. Но донна Элиза думала только о Гаэтано, который уже уехал, и ей казалось, что Сан-Паскале предвещает его гибель в пути. И ее не радовали деньги, которые она заработала в этот день.

Колокола Сан-Паскале гремели целый день, и это становилось нестерпимым.

Теперь уже наверное знали, что это возвещает землетрясение.

В узких уличках, где сами дома, казалось, боялись землетрясения и толпились поддерживая друг друга, люди выносили из домов под дождь весь свой жалкий скарб и покрывали его от дождя простынями. Они выносили также и маленьких детей в колыбелях и громоздили вокруг них ящики.

Несмотря на дождь, на Корсо толпился народ. Все стремились за Porta Aetna, чтобы посмотреть, как раскачиваются колокола, и убедиться, что никто не дергает за веревку и она по-прежнему крепко привязана. И все выходившие туда падали на колени, несмотря на бежавшую ручьями воду и глубокую грязь.

Двери церкви Сан-Паскале были по-прежнему заперты, но вокруг церкви ходил францисканец фра Феличе с жестяным блюдом в руках и, обходя молящихся, собирал дары.

Испуганный народ по очереди подходил к изображению Сан-Паскале под каменным балдахином и целовал его руку. Одна старая женщина подошла, осторожно прикрывая что-то зеленым зонтиком. Она принесла стакан с водой и маслом, в котором плавал, слабо мерцая, маленький фитиль. Она поставила его перед изображением и опустилась на колени.

Многие думали, что следовало бы попытаться остановить колокола, но никто не решался высказать это вслух, никто не осмеливался заставить замолчать голос Божий.

Никто также не осмеливался высказать, что это хитрая выдумка фра Феличе с целью собрать побольше денег. Фра Феличе любили. Такое предположение могло быть дурно встречено.

Донна Микаэла тоже отправилась к Сан-Паскале, и ее отец был с ней. Она шла без всякого страха с высоко поднятой головой. Она шла поблагодарить его, потому что он приветствовал колокольным звоном великую страсть, зародившуюся в ее душе.

— Моя жизнь начинается только с сегодняшнего дня! — говорила она себе.

Не видно было, чтобы и дон Ферранте боялся; но он выглядел угрюмо и сердито. Все считали долгом зайти к нему в лавку, высказать свой взгляд и спросить его мнения, потому что он был из рода тех Алагона, которые в течение многих лет управляли городом.

Целый день лавка его была полна дрожащими, бледными от страха людьми. И все подходили к нему и говорили:

— Какой ужасный колокольный звон, дон Ферранте. Что будет с нами, дон Ферранте?

Едва ли нашелся бы хоть один человек в городе, который не зашел в его лавку посоветоваться с ним. Все время, пока гудели колокола, они толпились вокруг прилавка, не покупая ни на одно сольдо.

И Уго Фавара, меланхоличный адвокат, тоже пришел в его лавку, взял стул и сел позади прилавка. Бледный как смерть просидел он, не шевелясь, целый день. Видно было, что он переживал страшные мучения, но он не произносил ни слова.

Каждые пять минут в лавку входил Торино иль-Мартелло, стучал по прилавку кулаком и говорил, что теперь наступила минута, когда дон Ферранте будет наказан.

Дон Ферранте был человек закаленный, но он, так же как и другие, не мог избежать действия колокольного звона. И чем дольше слушал он его, тем сильнее начал он спрашивать себя, почему весь народ стремится в его лавку. Они словно хотели отметить его этим. Они как будто хотели возложить на него ответственность за колокольный звон и все те беды, которые он предвещает.

Он никому не говорил этого; но жена, конечно, разболтала обо всем. Ему начинало казаться, что все только и думают об этом, но не решаются высказать. Он думал, что адвокат сидит и ждет его объяснений. Ему чудилось, что весь город идет к нему, чтобы посмотреть действительно ли он решится выгнать из дому своего тестя.

Донна Элиза, так сильно занятая в своей лавке, что не могла бросить ее, поминутно посылала к нему старую Пачифику спросить, что он думает об этом колокольном звоне. И священник зашел на минуту в лавку и спросил, как и все другие:

— Случалось ли вам слышать такой ужасный звон, дон Ферранте?

И дону Ферранте очень бы хотелось знать, для того ли пришел адвокат и дон Маттео и все другие, чтобы делать ему упреки за то, что он хочет отослать из дому кавальере Пальмери?

Кровь стучала ему в виски. Все вертелось и кружилось у него перед глазами. И ежеминутно кто-нибудь входил и спрашивал:

— Случалось ли вам слышать такой ужасный звон?

Не приходила только одна донна Микаэла. Да ей и незачем было приходить, ведь она не боялась. Она была так счастлива и горда тем, что и ее, наконец, охватила страсть, которая наполнить всю ее жизнь. «Теперь для меня наступит полная и прекрасная жизнь», — думала она. И это почти пугало ее, потому что до сих пор она оставалась ребенком.

Она должна была уехать с почтовой каретой, проезжающей Диаманте в десять часов вечера. Когда пробило четыре часа, она подумала, что пора сказать все отцу и собрать его вещи.

Но и это не казалось ей тяжелым. Отец скоро приедет к ним в Аргентину. Она попросит его подождать немного, пока она приготовит ему родной очаг. И она была убеждена, что он с радостью уедет от дона Ферранте.

Она ходила как в каком-то дивном сне. Все, что, казалось, должно бы страшить ее, не существовало для нее. Ни стыда, ни опасности, ничего, ничего подобного!

Она только с нетерпением прислушивалась, когда стучат колеса почтовой кареты.

И вдруг она услыхала голоса на лестнице, ведущей со двора на верхний этаж. Она слышала тяжелые шаги многих людей. Ей было видно, что они идут до открытой галерее, огибающей двор и ведущей в комнаты. Она видела, что они несут что-то тяжелое, но что именно — она не могла разглядеть, так как вокруг теснился народ.

Впереди всех шел бледный адвокат. Он подошел к ней и сказал, что дон Ферранте хотел выгнать Торино из своей лавки; и тогда Торино ударил его ножом. Опасности нет. Рану ему уже перевязали, и через две недели он будет совсем здоров.

Потом внесли дона Ферранте, и глаза его блуждали по комнате, отыскивая взглядом не донну Микаэлу, а кавальере Пальмери. Увидя его, он, не произнося ни слова, жестами показал жене, что ее отец никогда не покинет его дома, никогда, никогда!

Она закрыла лицо руками. Что, что такое! Ее отец остается! Она была спасена! Совершилось чудо, чтобы спасти ее!

Ах, теперь она может быть спокойна и довольна! Но она не радовалась! Напротив, она почувствовала ужасное страдание.

Она не может уехать, ее отец остается здесь, и она должна быть верна дону Ферранте. Она старалась понять все случившееся. Да, так оно и есть! Она не может уехать!

Она старалась найти другой исход. Может быть, она пришла к неверному выводу. Мысли ее так мешались! Нет, нет, это так и было, она не могла уехать.

Тут она почувствовала смертельную усталость! Ведь она ехала, не переставая, целый день. Она была так далеко. И она никогда больше не тронется дальше. Она вся поникла. Сонливость и оцепенение охватили ее. Ей нечего не оставалось, как отдохнуть после совершенного ею бесконечного путешествия. Но это ей не удастся! Она начала плакать о том, что она никогда не сможет уехать! Всю свою жизнь она будет ехать и ехать и никогда не уедет!

VIII. Две канцоны.

Это было утром на другой день после того, как звонили колокола Сан-Паскале. Донна Элиза сидела в своей лавке и пересчитывала деньги. Накануне, когда все люди были охвачены таким страхом, она очень много торговала и, выйдя утром в лавку, она сначала даже испугалась. Лавка была вся опустошена, распроданы все образки, восковые свечи и даже все большие связки четок. Все прекрасные изображения святых, вырезанные Гаэтано, были сняты с полок и проданы, и донне Элизе стало грустно, не быть окруженной святыми мужами и женами.

Ящик с деньгами был так полон, что она с трудом могла вытащить его. И, считая деньги, она плакала над ними, как будто они все были фальшивые. К чему ей были все эти грязные бумажки и большие медные монеты теперь, когда она лишилась Гаэтано.

«Ах, — думала она, — если бы он пробыл дома еще хоть денек, ему не пришлось бы уехать, потому что теперь у них много денег».

Пока она так печалилась, она услыхала, что почтовая карета остановилась у ее дверей. Но она даже и не взглянула, она ни на что не обращала внимания с тех пор, как уехал Гаэтано. Кто-то отворил дверь, и звонок сильно звякнул. Но она все плакала и считала деньги.

Тогда кто-то окликнул ее:

— Донна Элиза! Донна Элиза! — Это был Гаэтано.

— Но, Боже мой, как же ты вернулся? — воскликнула она.

— Ведь ты распродала все святые изображѳния! Я должен был вернуться, чтобы заготовить тебе новых!

— А как же ты узнал это?

— Я пришел ночью в два часа встретить почтовую карету. С ней как раз приехала Роза Альфари и рассказала мне все!

— Как хорошо, что ты встретил почтовую карету! Как хорошо, что это пришло тебе в голову!

— Да, не правда ли? — сказал Гаэтано.

И час спустя Гаэтано снова стоял в мастерской, и донна Элиза, которой нечего было делать в пустой лавке, поминутно подходила к дверям мастерской и глядела на него. Да, он действительно стоит тут и вырезывает! Каждые пять минут она подходила взглянуть на него.

Когда донна Микаэла услыхала, что он вернулся, она не обрадовалась, напротив, её охватил гнев и отчаяние. Она боялась, что Гаэтано снова будет искушать ее и уговаривать бежать.

Она также слышала, что в тот день, как звонили колокола, в Диаманте приехала одна богатая англичанка, и она была глубоко потрясена, узнав, что это была та самая, которая владела изображением Христа. Значит оно пришло, как только она позвала его. Дожди и колокольный звон были его делом!

Она старалась радоваться мысли, что ради нее произошло чудо. Сознание, что она окружена милостью Божией, должно было быть для нее дороже всякого земного счастья и земной любви. И она не хотела, чтобы что-нибудь земное вырвало ее из этого блаженного состояния.

Но, когда она встретила Гаэтано на улице, он едва взглянул на нее, а когда она пришла к донне Элизе, он не протянул ей руки и не сказал с ней ни слова.

Хотя Гаэтано вернулся потому, что ему показалось слишком тяжело уехать без донны Микаэлы, он все-таки решил больше не искушать и не уговаривать ее. Он видел, что ее охраняют святые, и этим самым она стала для него священна, и он едва осмеливался мечтать о ней.

Он хотел жить вблизи нее не для того, чтобы любить ее, но чтобы созерцать ее жизнь, преисполненную святых деяний. Гаэтано страстно ждал чуда, как садовод ждет первой розы весной.

Прошло несколько недель, а Гаэтано не искал сближения с донной Микаэлой, и она начала сомневаться в нем и думать, что он ее никогда не любил. Она говорила себе, что он выманил у нее обещание бежать с ним только для того, чтобы показать, что Мадонна может совершить чудо.

Но, если это так, то она не понимала, зачем же он вернулся и не уехал.

Ее тревожило это, и ей казалось, что она сможет преодолеть свою любовь, когда узнает, любил ли ее Гаэтано. Она вспоминала и обсуждала все случившееся и все больше и больше убеждалась, что он никогда не любил ее.

С такими мыслями сидела донна Микаэла с доном Ферранте и развлекала его. Он долго не поправлялся. У него были две раны, и он встал с постели с совершенно разбитым здоровьем. Он сразу состарился, как-то отупел и сталь таким трусом, что не мог оставаться один. Он больше не спускался в лавку и во всем стал совсем другим человеком.

Его вдруг охватило сильное желание стать знатным и светским человеком. Казалось, что бедный дон Ферранте страдает манией величия.

Донна Микаэла была с ним очень ласкова и целыми часами просиживала и болтала с ним, как с ребенком.

— Кто бы это был, — спрашивала она, — кто стоял когда-то на площади с пером на шляпе, с шнурами на мундире и саблей на боку и кто играл так хорошо, что, говорили, будто его музыка величественна как Этна и могуча, как море? Кто это был тот, который, увидя бедно одетую в черное синьориту, не смевшую показать людям лицо, подошел к ней и подал ей руку? Кто это был? Был это дон Ферранте, который целую неделю простаивает в лавке в колпаке и короткой куртке? Нет, этого не может быть! Старый лавочник не мог бы так поступить!

Дон Ферранте смеялся. Ему нравилось, когда она так говорила с ним. Она должна была также рассказывать ему, что было бы, если бы его снова призвали ко двору. Она придумывала, что скажет король и что скажет королева. «Старый род Алагона снова возродился!» — будут шептаться при дворе. И кто же представитель этого рода? Все будут дивиться этому. Неужели дон Ферранте, сицилианский князь и испанский гранд, тот самый человек, что стоял в Диаманте в лавке и кричал на возчиков? Нет, скажите, не может быть, чтобы это был один и тот же человек.

Это нравилось дону Ферранте, и он любил слушать это изо дня в день. Это никогда не надоедало ему, а донна Микаэла была так терпелива с ним.

Но однажды, когда она так сидела и болтала, пришла донна Элиза.

— Невестка, нет ли у тебя легенды о святой Деве Помпейской, одолжи ее мне, — попросила она.

— Что? Ты хочешь почитать ее? — спросила донна Микаэла.

— Сохрани Боже, ты ведь знаешь, что я не умею читать. Это просит Гаэтано.

У донны Микаэлы не было легенды о Помпейской Деве. Но она не сказала этого донне Элизе, а пошла в свою комнату, взяла маленькую книжку, сборник сицилианских любовных песен, и отдала ее донне Элизе для передачи Гаэтано.

Но, отослав книгу, донна Микаэла сейчас же раскаялась в своем поступке. И она спрашивала себя, что побудило ее сделать это, ее, которой оказал свою помощь младенец Христос.

Она покраснела от стыда, вспомнив, что отчеркнула одну из канцон следующего содержания:

Он любит или нет, — мне надо это знать…

Я спрашивала солнце и росу ночную,

Старалась в облаках вечерних прочитать,

Узнал ли он о том, как я по нем тоскую.

Он любит или нет, — мне надо это знать!

Дрожащею рукой срывала я цветы,

И плача и смеясь, считала лепестки,

Молилась я святым, — просила их сказать,

Он любит или нет… Мне надо это знать!

Она не надеялась получить на это ответа. И она заслуживает того, чтобы ей не ответили. Она заслуживает того, чтобы Гаэтано презирал ее и называл навязчивой.

Но ведь она не думала при этом ничего дурного. Единственно, что ей хотелось узнать, это любит ли ее Гаэтано.

Прошло еще несколько недель, а донна Микаэла все еще сидела с доном Ферранте.

Но как-то раз донне Элизе удалось заставить ее выйти из дому.

— Пойдем в мой сад, невестка, посмотрим на мою большую магнолию. Ты никогда не видала такой красоты.

Она перешла с донной Элизой улицу и вошла в ее сад. И действительно, магнолия донны Элизы была великолепна, как ослепительное солнце. Еще не видя ее, уже чувствовали ее близость, ее аромат разливался в воздухе, а вокруг нее жужжали пчелы и чирикали птицы.

Когда донна Микаэла увидела дерево, у нее захватило дух от восторга. Это было очень высокое, большое дерево с прекрасным прямым стволом, и его большие крепкие листья были блестящего темно-зеленого цвета. Теперь оно почти сплошь было покрыто крупными светлыми цветами, которые оживляли и украшали его, как праздничный наряд, и от всего дерева, казалось, исходила опьяняющая радость. Донна Микаэла была словно одурманена, какое-то незнакомое непреодолимое чувство охватило все ее существо. Она наклонила к себе одну из упругих ветвей, расправила один из цветков, не срывая его, вынула булавку и начала выкалывать ею на нем слова.

— Что ты делаешь, невестка? — спросила донна Элиза.

— Ничего, ничего!

— В мое время молодые девушки выкалывали на лепестках магнолии любовные письма.

— Может быть, и я это делаю.

— Смотри, когда ты уйдешь, я узнаю, что ты написала.

— Да ведь ты не умеешь читать!

— Ну, у меня на это есть Гаэтано.

— И Лука. Будет гораздо лучше, если ты обратишься к Луке.

Но, когда донна Микаэла пришла домой, она снова почувствовала раскаяние. А что, если донна Элиза действительно покажет Гаэтано цветок? Нет, нет, для этого донна Элиза была слишком умна. А что, если он сам видел ее из окна мастерской. Ну что же, он все-таки ничего не ответит. Но она, наконец, становится смешной.

Нет, никогда, никогда больше она не сделает ничего подобного. Для нее будет лучше ничего не знать. Для нее же лучше, что Гаэтано ничего не спрашивает в ней.

И все-таки она не переставала томиться и спрашивать себя, какой может быть ответ. Но ответа так и не приходило.

Прошла еще неделя. Дону Ферранте вдруг пришло желание поехать после обеда кататься.

В одном из экипажных сараев летнего дворца стояла старомодная парадная карета, которой было по крайней мере сто лет.

Это был высокий экипаж с маленьким тесным кузовом, который качался на ремнях между задними колесами, такими же громадными, как колеса мельницы. Карета была выкрашена в белую краску с позолотой, обита красным бархатом, а на ее дверцах красовались гербы Алагона.

Когда-то считалось большой честью выезжать в этой карете, и, когда старинные Алагона проезжали в ней по Корсо, народ высовывался из окон и дверей и выбегал на балконы, чтобы посмотреть на нее. Но тогда в нее были впряжены прекрасные берберийские кони, на кучере был парик, слуги были одеты в ливреи, а вожжи были вышиты шелком.

А теперь дон Ферранте велел впрячь в парадную карету своих старых кляч, а на козлы посадил своих работников.

Когда же донна Микаэла сказала, что так ехать нельзя, дон Ферранте начал плакать. Что же подумают о нем, если он не будет кататься в карете по Корсо. Как же узнают, что он дворянин, если он не будет ездить по городу в старинной карете Алагона?

Самой счастливой минутой для дона Ферранте со времени его выздоровления была та, когда он выехал в первый раз. Он гордо сидел в экипаже и милостиво кланялся всем встречными. А жители Диаманте приветствовали его, низко снимая шляпы и почти касаясь ими до земли. Почему же было и не порадовать старого дона Ферранте?

Донна Микаэла была с ним, потому что дон Ферранте не мог ехать один. Она не хотела ехать с ним, но тогда дон Ферранте заплакал и напомнил ей, что он женился на ней, когда она была бедна и всеми оставлена. Ей следует быть благодарной и помнить, что он сделал для нее, и поэтому она должна ехать с ним. Почему она не хочет выезжать в его экипаже? Богаче и стариннее экипажа не было во всей Сицилии.

— Почему ты не хочешь ехать со мной? — спрашивал дон Ферранте. — Подумай о том, что ведь один только я и люблю тебя. Разве ты не видишь, что твой отец не любит тебя. Ты должна быть благодарна!

И вот донна Микаэла была вынуждена ехать с ним в парадной карете.

Но все вышло не так, как она ожидала. Никто не смеялся над ней. Женщины кланялись им, а мужчины отвешивали такие изящные поклоны, словно карета помолодела на сто лет. И ни на одном лице донна Микаэла не увидала усмешки.

Да и во всем Диаманте не было человека, которому пришло бы в голову смеяться. Все знали жизнь донны Микаэлы у дона Ферранте. Все знали, как он любит ее и как он плачет, если она хоть на минуту оставляет его. Все знали тоже, как он мучил ее своей ревностью, рвал ее шляпы, которые были ей к лицу, и никогда не давал ей денег на новые платья, чтобы никто не находил ее прекрасной и не влюблялся в нее.

И случалось, он говорил ей, что она так безобразна, что никто другой, кроме него, не может выносить ее вида. И, так как все это было известно в Диаманте, то никто не смеялся. Разве можно было смеяться над ней, зная, что она целый день просиживает с больным мужем и забавляет его, как ребенка! В Диаманте живут добрые христиане, а не безбожники.

Так от пяти до шести часов каталась по Корсо парадная карета во всем своем старом, поблекшем великолепии. Это был единственный экипаж, появляющийся на улицах Диаманте, так как в городе не было других изящных экипажей, но все знали, что в эти часы в Риме катаются на Monte-Pincio, в Неаполе к Villa Nazionale, во Флоренции на Cascine, а в Палермо к La Favorita.

Когда экипаж в третий раз повернул к Porta Aetna, с дороги раздались веселые звуки рожка.

И в ворота въехала большая высокая охотничья карета в английском стиле.

Она тоже была старомодна. Форейтор, сидевший на правой пристяжной, носил лосинные панталоны и парик. Карета имела вид старинного дилижанса с купэ позади козел и местами для сиденья на высокой узкой крыше.

Но только все было новое, лошади были прекрасные и сильные, экипаж и сбруя блестели, в карете сидело несколько молодых людей и дам из Катании, совершавших прогулку по Этне. Встретясь с парадной каретой, они не могли удержаться от смеха. Сидевшие на крыше вытягивали головы и перегибались вниз поглядеть на нее, и их смех громко и звонко раздавался между высоких и тихих домов Диаманте.

Донна Микаэла вдруг почувствовала себя глубоко несчастной. Это были ее прежние знакомые. Не будут ли они рассказывать, вернувшись домой: «Мы видели в Диаманте Микаэлу Пальмери!» И они будут смеяться и рассказывать, смеяться и рассказывать.

Вся ее жизнь представилась ей сплошным горем. Она была рабой сумасшедшего. И всю свою жизнь ей придется только исполнять детские капризы дона Ферранте.

Вернулась домой она совершенно подавленная, она была так бледна и слаба, что с трудом могла взойти на лестницу.

А дон Ферранте в то же время радовался, что такие знатные господа встретились с ним и видели его роскошь. Он говорил ей, что теперь уже никто не посмотрит на то, что она безобразна и что отец ее вор. Теперь все знают, что она жена знатного и благородного человека.

После обеда донна Микаэла сидела молча и предоставила разговаривать отцу и дону Ферранте. И вдруг на улице под окнами летнего дворца тихо зазвучала мандолина. Играли только на мандолине без аккомпанемента гитары или скрипки. Ничего не могло быть нежнее и воздушнее, проникновеннее и трогательнее! Нельзя было подумать, что рука человека касалась струн мандолины. Казалось, что это дают концерт пчелы, стрекозы и кузнечики.

— Вот опять какой-нибудь влюбленный в Джианниту, — сказал дон Ферранте. — И что за девушка эта Джианнита! Каждый видит, что она прекрасна. Будь я помоложе, я тоже влюбился бы в Джианниту. Она умеет любить!

Донна Микаэла вздрогнула. «Он, конечно, прав, подумала она. На мандолине играли для Джианниты». В этот вечер, правда, Джианнита была в гостях у матери, но ведь она живет в летнем дворце. Донна Микаэла переселила ее к себе со времени болезни дона Ферранте.

Но донне Микаэле нравились звуки мандолины, хотя они звучали и не для нее. Они были такие нежные и успокоительные. Она тихо прошла в свою комнату, чтобы лучше наслаждаться ими в темноте и одиночестве.

Навстречу ей несся сильный сладкий аромат. Что это? Ее руки дрожали, когда она искала свечу и спички. На рабочем столике лежал большой распустившийся цветок магнолии.

На одном лепестке было выколото: «Кто любит меня?» И внизу стояло: «Гаэтано!»

Рядом с цветком лежала маленькая белая книжка с любовными песнями. И одна из маленьких канцон была отмечена:

О любви моей, рожденной ночью темной,

Я клятву дал молчать и тайну сохраню.

И лишь во сне, застенчивый и скромный,

Решаюсь я шептать о том, как я люблю.

И в страшный день, когда мой час настанет,

Не вырвет смерть той тайны у меня.

Потерян будет ключ, со мной он в вечность канет…

Я людям не скажу, как я любил тебя…

До нее продолжали доноситься звуки мандолины. В них чувствовался свежий воздух и солнечный свет, что-то бодрящее и успокаивающее, какая-то примиряющая беззаботность природы.

IX. Бегство.

В это время в Диаманте все еще находилось маленькое изображение из Ara coeli.

Англичанка, которой оно принадлежало, была в таком восхищении от Диаманте, что не могла решиться ехать дальше.

Она наняла весь первый этаж гостиницы и устроилась в нем, как у себя дома. Она покупала по дорогой цене все, что могла найти из древней глиняной посуды и старинных монет. Она скупала мозаики, образа и святые изображения. Ей пришла в голову мысль собрать изображения всех святых.

Ей рассказали о Гаэтано, и она послала ему сказать, чтобы он пришел к ней в гостиницу.

Гаэтано собрал все, что он вырезал за последнее время, и отправился к мисс Тоттенгам. Ей очень понравилась его работа, и она пожелала купить все его статуэтки.

Комнаты богатой англичанки были похожи на кладовую музея. Тут были свалены в беспорядке самые различные предметы. Тут стояли полуразобранные сундуки, висели платья и шляпы, лежали картины и гравюры, валялись путеводители и расписания поездов, стоял чайный сервиз со спиртовкой, лежали молитвенники, мандолины и щиты.

Это открыло Гаэтано глаза. Он вдруг покраснел, закусил губу и начал укладывать свои изображения.

Он увидал среди вещей изображение младенца Христа. «Изгнанное изображение» лежало среди всего этого беспорядка со своей жалкой короной на голове и медными башмачками на ногах. Краски потрескались на его лице, кольца и другие украшения заржавели, а пелены пожелтели от старости.

Увидя это, Гаэтано не захотел продать своих изображений мисс Тоттенгам, но решил сейчас же уйти домой.

Когда же она спросила его, что с ним вдруг случилось, он разразился гневом и стал бранить ее.

Знает ли она, что многие из этих вещей были священны?

Знает она или нет, что это святое изображение Христа? А она допустила, чтобы он потерял три пальца на руке и из короны выпали все камни? И она оставляет его грязным, заржавленным и поруганным! Если она обращается так с изображением самого Сына Божьего, то что же ждет других святых? Он ничего не продаст ей!

Слушая гневные слова Гаэтано, мисс Тоттенгам пришла в восторг.

Вот она истинная вера, вот истинный, святой гнев. Этот юноша должен стать художником.

Он должен ехать в Англию, в Англию! Она хотела послать его к своему другу, великому художнику, который хотел пересоздать искусство, хотел научить людей изготовлять прекрасную домашнюю утварь, дивные церковные украшения, который хотел создать новый прекрасный мир.

Она всем распоряжалась и устраивала, а Гаэтано охотно предоставлял ей эти заботы, потому что теперь ему самому больше всего хотелось уехать из Диаманте.

Он видел, что жизнь здесь становится ему невыносима. Он думал, что сам Господь удаляет его от искушения.

Он уехал совсем незаметно. Донна Микаэла узнала об этом только после его отъезда. У него не хватило мужества пойти и проститься с ней.

X. Сирокко.

Прошло два года. В Диаманте и во всей Сицилии произошла одна только перемена — народ становился все беднее и беднее.

Наступила осень, и пришло время сбора винограда.

В это время канцоны, не смолкая, лились с уст, и на мандолинах звучали новые дивные мелодии.

Молодежь толпами отправляется на виноградники, целый день проходит в работе среди немолчного смеха, а всю ночь смеются, танцуют и веселятся, и никто не думает о сне.

Ясное небо над горами кажется еще прекраснее, чем всегда. В воздухе носится веселье, и сверкающие взоры подобны молниям; и кажется, что тепло и свет исходят не только из солнца, но и из сияющих лиц прекрасных женщин Этны.

Но в эту осень все виноградники были истреблены филоксерой.

Сборщики винограда не толпились среди лоз, длинный ряд женщин с наполненными корзинами на головах не тянулся к прессу, и нигде на плоских крышах не танцевали по ночам.

И в эту осень октябрьский воздух не был над Этной таким ясным и легким, как всегда, но тяжелый, расслабляющий ветер пустыни непрерывно дул из Африки и, словно союзник голода, приносил с собой пыль, испарения и затемнял весь воздух.

Ни разу в эту осень не повеяло прохладным горным ветерком. Все время дул ужасный сирокко.

Иногда он был такой сухой и горячий и до того насыщенный пылью, что приходилось запирать все двери и окна и не выходить из комнат, чтобы не задохнуться.

Но часто он был тяжелый, сырой и удушливый. Люди не знали покоя; ни днем, ни ночью не покидали их заботы, и страдание их росло, как сугробы снега на горных вершинах.

Это беспокойство охватило и донну Микаэлу, которая продолжала по-прежнему ухаживать за мужем.

Уже с наступления осени не слышно было ни пения, ни смеха. Люди молча встречались и расходились, и, казалось, злоба и отчаяние готовы задушить их. И она говорила себе, что они, наверное, замышляют восстание. Она понимала, что они должны, наконец, восстать. Это, разумеется, ничему не поможешь; но им не за что больше ухватиться.

В начале осени она сидела однажды у себя на балконе и слушала, что говорит народ на улице. Все говорили только о голоде: «У нас неурожай на пшеницу и виноград; сера и апельсины тоже приносят плохие доходы. Все желтое золото Сицилии изменило нам. Чем мы будем жить?»

И донна Микаэла понимала, что это должно быть ужасно. Пшеница, вино, апельсины и сера — это было их желтое золото.

Она понимала также, что народ не может выносить дольше такой нужды. И она жаловалась, что жизнь так тяжела. Она спрашивала себя, почему народ должен платить такие большие налоги. К чему существует налог на соль, так что бедная женщина не имеет права спуститься к берегу и взять себе ведро морской соленой воды, а должна покупать соль в казенных лавках? К чему служит налог на пальмы? Крестьяне с болью в душе рубят старые деревья, так долго украшавшие прекрасный остров. А к чему платить налог на окна? Какая цель этого? Не хотят ли они, чтобы бедный люд заколотил окна или покинул жилые помещения и переселился в подвалы?

В серных копях происходили стачки рабочих и беспорядки, и правительство высылало солдат, чтобы принудить народ к работе. Донна Микаэла удивлялась, неужели правительство не знает, что в этих копях нет машин? Разве правительство никогда не слыхало, что дети таскают руду из глубоких шахт. Неужели же оно не знает, что дети эти — рабы, что родители продали их работодателям. А если оно знает все это, зачем же оно помогает владельцам копей?

Потом до нее стали доходить слухи о частых преступлениях. И снова ее одолевали вопросы. Зачем допускают людей становиться преступниками? Зачем доводят их до такой бедности и нищеты? Она знала, что жители Палермо и Катании не задавались этими вопросами. Но жители Диаманте не могли заглушить в себе страха и беспокойства. Как можно допускать людей до такой бедности, что они умирают с голода?

Лето подходило к концу, и уже в начале осени донна Микаэла предвидела тот день, когда вспыхнет возмущение. Она видела уж, как голодный народ бросится на улицы. Они будут грабить лавки и дома богачей. Обезумевшая толпа бросится к летнему дворцу и будет взбираться на балконы и окна: «Подайте сюда драгоценности старинных Алагона, подайте сюда миллионы дона Ферранте!» Летний дворец был венцом их мечтаний. Они думали, что он полон золота, как сказочный замок.

А когда они ничего не найдут, они приставят ей кинжал к горлу и потребуют, чтобы она выдала им сокровища, которыми она никогда не владела, и она будет убита опьяненной грабежами толпой.

Почему богатые владельцы копей не могли спокойно жить дома? Зачем они раздражали бедных, ведя широкую жизнь в Риме и Париже? Живи они у себя дома, они не возбудили бы против себя такой ненависти. Тогда не произносились бы великие, священные клятвы, что наступит день, когда они убьют всех богачей.

Донне Микаэле хотелось бежать в один из больших городов. Но ее отец и дон Ферранте прихварывали всю осень, и ради них она не могла уехать. И она знала, что ее убьют, как искупительную жертву за грехи богатых против бедных.

В течение многих лет собиралось несчастье над Сицилией, и теперь его нельзя было предотвратить. А к тому же и Этна начала грозить извержением. Серный дым огненно-красным столбом стоял по ночам над ее вершиной, а подземные удары слышались даже в Диаманте. Все ждало конца. Все должно было погибнуть.

А правительство как будто ничего и не знало о недовольстве народа? Но вот оно познакомилось, наконец, с положением дел и основало комитет помощи. Большим утешением было видеть, как в один прекрасный день члены комитета появились на Корсо в Диаманте. Если бы только народ понял, что они желают ему добра. Но женщины стояли в дверях и высмеивали изящных, хорошо одетых господ, а дети прыгали вокруг экипажей и кричали: «Воры! Воры!»

Все, что ни делалось, только ускоряло развязку. Народ никого не слушал, и никто не мог успокоить его. Должностным лицам больше не верили. Бравших взятки, презирали еще меньше других, но про многих говорили, что они были членами Маффии и думали только о том, как бы побольше забрать себе денег и власти.

И чем дальше шло время, тем больше появлялось признаков, что должно произойти что-то ужасное. В газетах читали, что рабочие в больших городах собирались толпами и ходили по улицам. В газетах читали еще, что вожди социалистов разъезжали по стране и говорили зажигательные речи. Тут донна Микаэла вдруг поняла, откуда идет все зло. Восстание подготовляют социалисты. Их горячие речи волновали умы. Как это могли допустить? Кто же был королем Сидилии? Зовут его де-Феличе или Умберто?

Донну Микаэлу охватил страх, от которого она не могла освободиться. Ей казалось, что заговор составлен именно против нее. И чем больше ей приходилось слышать о социалистах, тем сильнее боялась она их.

Джианнита старалась успокоить ее:

— У нас в Диаманте нет социалистов, — говорила она. — В Диаманте никто не думает о восстании.

Но донна Микаэла спрашивала ее, знает ли она, что это значит, что старые прядильщицы, сидя в своих темных углах, рассказывают о великих героях-разбойниках и о знаменитом ловце перламутра Джузеппе Алези, которого они называли Мазаньелою Сицилии?

Если социалисты смогут зажечь восстание, то Диаманте примкнет к нему. В Диаманте все чувствовали, что готовится что-то ужасное. На балконе палаццо Джерачи стал появляться высокий черный монах. Всю ночь напролет кричали совы, и многие утверждали, что петухи начали петь при заходе солнца и молчать на рассвете.

Однажды в ноябре все Диаманте неожиданно наполнилось толпой страшно возбужденных людей. Это были люди с хищными лицами, всклокоченными бородами и невероятно длинными и большими руками. Многие носили широкую болтающуюся холщевую одежду, и в народе говорили, что в них узнают знаменитых бандитов и недавно выпущенных на свободу каторжников.

Джианнита рассказывала, что этот дикий народ обычно живет в горных пустынях в глубине страны, а теперь они перешли Симето и явились в Диаманте, потому что дошли до них слухи, что уже «началось». Но, так как все было еще спокойно, а казармы полны солдат, то они возвратились назад.

Донна Микаэла неотступно думала про этих людей, и ей казалось, что именно они будут ее убийцами. Их болтающиеся одежды и зверские лица стояли перед ней. Она знала, что они сидят в своих пещерах, насторожившись, и ждут наступления дня, когда со стороны Диаманте послышатся выстрелы и шум восстания. Они бросятся тогда в город, будут жечь и убивать и пойдут во главе изголодавшегося народа.

Всю эту ночь донне Микаэле приходилось ухаживать за отцом и доном Ферранте, которые уже несколько месяцев были больны. Но ей сказали, что жизни их не грозит опасность.

Она сильно обрадовалась, что дон Ферранте останется жив; ее единственной надеждой было, что эти молодцы все-таки пощадят его, как потомка старинного почетного рода.

Сидя у постелей больных, она тосковала по Гаэтано и часто желала, чтобы он вернулся. Она не испытывала бы этой тревоги и смертельного страха, если бы он снова работал в своей мастерской. Тогда она чувствовала бы себя покойно и в безопасности…

И далее теперь, когда он был далеко, она часто в безумном ужасе мысленно обращалась к нему. С тех пор как он уехал, она не получила от него ни одного письма, и иногда она думала, что он, вероятно, совсем забыл ее. А в другое время она проникалась уверенностью, что он любит ее; она чувствовала такую потребность думать о нем, что была уверена, что и он думает о ней и зовет ее.

Наконец, в эту осень она получила письмо от Гаэтано. Ах, и какое письмо! Первой мыслью донны Микаэлы было его сжечь.

Она поднялась на террасу на крыше, чтобы наедине прочесть его. Здесь Гаэтано когда-то признался ей в любви. И тогда это совсем не тронуло ее — ни взволновало, ни испугало.

Но это письмо было совсем другое. Гаэтано просил ее приехать к нему, быть с ним, посвятить ему свою жизнь. Читая это, она испугалась самой себя. У нее было такое чувство, что ей хотелось отсюда крикнуть ему: «Я иду, я иду!» — и сейчас же уехать. Какая-то сила неудержимо влекла ее.

«Мы будем счастливы! — писал он. — Мы теряем время, годы уходят. Мы будем счастливы!»

Он описывал ей, как они будут жить. Он говорил ей о других женщинах, которые последовали заповеди любви и были счастливы. Он писал так увлекательно и убедительно.

Но ее тронуло не самое содержаниѳ письма, а любовь, которая пылала и горела в нем. От письма веяло чем-то опьяняющим, что проникало в нее. Каждое слово дышало страстью. Теперь она уже не была для него святыней, как прежде. Оно ошеломило ее своей неожиданностью после нескольких лет молчания. И, испытывая его очарование, она чувствовала себя несчастной.

Такой она никогда не представляла себе любовь! И она понравится ей? Да, она в ужасе признавалась, что такая любовь ей нравится.

И она наказала себя и его, написав ему строгий ответ. Он заключал в себе моральные наставления и ничего больше. Она гордилась своим письмом. Она не отрицала, что она любит его; но, пожалуй, Гаэтано не сможет открыть слов любви, так они были затуманены нравоучениями. Должно быть, он действительно не отыскал их, потому что второго письма не последовало.

Но теперь донна Микаэла уже не могла думать о Гаэтано как о поддержке и защите. Теперь он был опаснее, чем люди с гор.

С каждым днем в Диаманте приходили все более печальные вести. Все начали запасаться оружием. И хотя это было запрещено, все мужчины носили его на себе спрятанным.

Иностранцы покидали остров; а взамен их из Италии присылали один отряд солдат за другим.

Социалисты произносили речи; они были одержимы злым духом и не могли найти покоя, пока не совершат злого дела!

Наконец вожди назначили день, в который должно было вспыхнуть восстание. Вся Сицилия и Италия должны были подняться разом. Теперь это были уже не угрозы, а действительность.

С материка прибывало все больше солдат. Большинство из них были неаполитанцы, живущие в вечной вражде с жителями Сицилии. А потом пришло известие, что остров объявлен на военном положении. Гражданские суды прекратили свою деятельность, все дела правил военный суд. И народ говорил, что солдатам предоставлено грабить и убивать сколько им угодно.

Никто не знал, что произойдет. От страха у всех, казалось, помутился разум. Жители гор спустились в долины. В Диаманте народ день и ночь толпился на площади, побросав работу. Какими зловещими казались фигуры этих людей в темных плащах и широкополых шляпах. Стоя там, они, наверное, мечтали о той минуте, когда они будут грабить летний дворец.

Чем ближе подходил день восстания, тем слабее становился дон Ферранте. Донна Микаэла начала бояться, что он умрет.

Ей казалось, что смерть дона Ферранте, будет ясным знаком, что ей предназначено погибнуть. Кто позаботится о ней, когда его не будет в живых?

Она не отходила от него. Она и женщины со всего квартала сидели с тихими молитвами вокруг его смертного ложа.

И однажды утром, около шести часов, дон Ферранте скончался. Донна Микаэла горевала о нем, потому что он был ее единственным защитником и один он мог спасти ее от гибели, и она захотела почтить умершего, как это еще было в обычае в Диаманте.

Она велела затянуть всю комнату черным и затворить все ставни, чтобы солнечный свет не проходил в комнату, где стоял покойник.

Она приказала потушить огонь в очаге и послала за слепым певцом, который должен был петь над усопшим погребальные песни.

Она поручила Джианните ухаживать за кавальере Пальмери чтобы самой тихо сидеть возле гроба вместе с другими женщинами.

Вечером все приготовления были окончены, и ждали только белых братьев, которые должны были прити и унести тело. В комнате, где стоял покойник, царила мертвая тишина. Вокруг гроба неподвижно сидели женщины с заплаканными лицами.

Донна Микаэла, бледная, в страшной тревоге, не спускала глаз с покрова на усопшем. Это был родовой покров с вышитым посредине громадным пестрым гербом, серебряной бахромой и тяжелыми кистями. Этот покров никогда не служил никому, кроме рода Алагона. Он лежал здесь, казалось, для того, чтобы донна Микаэла ни на минуту не забывала, что она потеряла свою последнюю опору и теперь одинока и беззащитна среди разъяренной толпы.

Тут кто-то пришел и сообщил, что пришла старая Ассунта.

Старая Ассунта? Что хочет старая Ассунта?

Да, ведь она произносит похвальное слово и причитает над усопшими.

Донна Микаэла велела ввести Ассунту. Она пришла в том же виде, как ее можно было видеть каждый день на соборной лестнице, просящей милостыню; она была в тех же лохмотьях, в том же полинявшем платке на голове и все с той же крючковатой палкой.

Невысокая, сгорбленная, подошла она, прихрамывая, к гробу. Лицо ее было все в морщинах, рот провалился и глаза потухли. Донне Микаэле казалось, что в ее образе в комнату вошли слабость и беспомощность.

Старуха возвысила голос и заговорила от имени супруги:

— Мой господин и супруг умер! Я одинока! Он, возвысивший меня до себя, умер! Как ужасно, что дом мой потерял своего господина! «Почему заперты ставни твоего дома?» спрашивают проходящие мимо. «Потому что глаза мои не выносят света, горе мое слишком велико, горе мое трижды велико», отвечаю я. «Разве так многих из твоего рода уже унесли белые братья?» «Нет, никто из моего рода не умер, но я потеряла своего мужа, своего мужа, своего мужа!»

Старая Ассунта могла не продолжать. Донна Микаэла разразилась рыданиями. Вся комната наполнилась плачем и стонами собравшихся женщин. Нет большего горя, как потерять мужа! Вдовы вспоминали своих мужей, а женщины, мужья которых еще были живы, думали о том времени, когда они останутся одиноки, когда они не будут иметь никакого значения, когда они будут всеми оставлены и забыты, потому что у них не будет больше мужа, у них не будет ничего, что дает им право на жизнь.

* * *

Дело было в конце декабря между Рождеством и Новым годом.

Опасность восстания все еще грозила, и тревожные слухи не прекращались. Рассказывали, что Фалько Фальконе собрал шайку разбойников и залег в каменоломнях, ожидая дня, назначенного для восстания, чтобы броситься в Диаманте и предаться грабежу и убийству.

Рассказывали также, что во многих горных городках народ возмутился, разгромил заставы у городских ворот и прогнал чиновников.

Ходили слухи, что солдаты переезжали из города в город, забирали всех подозрительных людей и расстреливали их сотнями.

Все готовы были к борьбе. Нельзя же было давать этим итальянцам убивать себя без всякого сопротивления.

И в это время донна Микаэла ухаживала за своим больным отцом, как прежде она ухаживала за доном Ферранте. Она не могла бежать из Диаманте, ужас ее все возрастал, и вся она была охвачена безумной тревогой.

Последним и самым ужасным известием, дошедшим до нее, была весть о Гаэтано.

Гаэтано вернулся неделю спустя после смерти дона Ферранте. Но не это наполнило ее ужасом, напротив, она обрадовалась, узнав это. Она почувствовала радость, что, наконец, возле нее есть кто-то, кто может защитить ее.

Но сейчас же она решила, что не примет Гаэтано, если он придет к ней. Она чувствовала, что еще принадлежит усопшему. Ей хотелось не видать Гаэтано, по крайней мере, еще год.

Но, когда прошла неделя, а Гаэтано все еще не показывался в летнем дворце, она спросила о нем Джианниту.

— Где Гаэтано, о нем ничего не слышно, может быть, он опять уехал?

— Ах, Микаэла, — отвечала Джианнита, — чем меньше будут говорить о Гаэтано, тем для него лучше.

Она рассказала донне Микаэле с ужасом, как о каком-то позоре, что Гаэтано сделался социалистом.

— Он совсем изменился, побывав в Англии, — сказала она. — Он не верит больше ни в Бога, ни в святых. Он не целует у священника руку, когда встречает его на улице. Он говорит, что никто не должен больше платить пошлины у застав. Он требует, чтобы крестьяне не платили больше аренды. Он носит при себе оружие. Он вернулся домой, чтобы поднять восстание и оказать помощь бандитам.

Довольно было и этого, никогда еще донна Микаэла не испытывала более страшного ужаса.

Так вот что предвещали зловещие осенние дни. Именно он и должен был ударить молнией из облаков. Этого ей и следовало ожидать!

Это было наказание и месть. Именно он и должен был принести с собой несчастье.

В последние дни она немного успокоилась. Она слышала, что все социалисты на острове были переловлены. A все отдельные попытки к восстанию в горных городках были быстро подавлены. Казалось, что всем волнениям должен наступить конец.

А теперь появился последний из рода Алагона, и народ последует за ним. Теперь придут в движение черные фигуры на площади. Люди в холщевой одежде опять перейдут Симето. И разбойничья шайка Фалько Фальконе выйдет из каменоломни.

* * *

На следующий вечер Гаэтано говорил на площади речь. Он сидел на срубе колодца и смотрел, как народ приходил за водой. Три года был он лишен наслаждения видеть, как стройные девушки поднимают на головы тяжелые кувшины с водой и проходят твердой, гордой походкой.

Но к колодцу приходили не только молодые девушки, но и люди всех возрастов. И, видя, как большинство из них бедно и несчастно, он захотел поговорить с ними о будущем. Он обещал им, что скоро начнутся лучшие времена. Он говорил старой Ассунте, что в будущем она каждый день будет иметь свой кусок хлеба, не прося ни у кого милостыни. И, когда она говорила, что не понимает, как это может случиться, он почти с гневом спрашивал ее, разве она не знает, что приближается время, когда старцы и дети не будут больше беспомощны и забыты.

Он указывал на старого столяра, который был так же стар, как и Ассунта, а к тому же очень болен, и он спрашивал ее, неужели она думает, что можно терпеть дольше без домов призрения и больниц? Разве она не понимает, что так не может идти дальше? Неужели все они не понимают, что в будущем будут заботиться о старых и больных?

Он видел детей, которые, как он знал, питались исключительно крессом и щавелем, который они собирали на берегу реки и по краям дороги, и он обещал, что скоро никто не будет голодать. Он положил руку на голову одного ребенка и так гордо поклялся, что скоро они не будут терпеть нужды в хлебе, словно он был владетельный князь Диаманте.

Он говорил, что, живя в Диаманте, они ничего не знают и не понимают, что должно наступить новое, прекрасное время, они думают, что прежние бедствия будут длиться вечно.

Пока он утешал так бедняков, вокруг него собиралось все больше и больше народа. Наконец он вскочил, стал на сруб колодца и заговорил громко.

Как могли они думать, что никогда не наступят лучшие времена? Неужели люди, которым принадлежит вся земля, должны довольствоваться тем, чтобы старики голодали, а дети росли на горе и преступления?

Разве они не знают, что в горах, морях и земле таятся сокровища? Разве они никогда не слыхали, как богата земля? Неужели они думают, что им нечем прокормить своих детей?

Они не должны стоять и бормотать о том, что невозможно изменить существующий порядок. Они не должны думать, что все люди делятся на богатых и бедных. Ах, если они верят в это, то значит они ничего не знают! Они совсем не знают свою мать-землю. Неужели они думают, что она ненавидит хоть одного из них? Или они лежали на земле и прислушивались к ее говору? И одним она определяла голод, а другим жизнь в избытке?

Почему зажимают они уши и не слушают нового учения, облетевшего весь свет? Разве они не хотят, чтобы им жилось лучше? Или им так нравятся их лохмотья? Они сыты щавелем и крессом? И они не хотят иметь крова и очага?

Он говорил им, что, как бы они ни упорствовали в своем неверии в наступление нового времени, оно все равно придет к ним. Как солнце без их помощи поднимается каждое утро из-за моря, так и это время наступит само собой. Но почему они не хотят приветствовать его, почему не хотят идти ему навстречу? Зачем они запираются и пугаются нового света?…

Он долго говорил таким образом, и вокруг него собиралось все больше бедняков Диаманте.

И чем дольше он говорил, тем прекраснее складывалась его речь, и тем громче звучал его голос.

Огонь сверкал в его ясных глазах, и народу, смотрящему на него, он казался юным принцем.

Он был похож на своего могущественного отдаленного предка, который обладал могуществом оделять всех жителей своей страны золотом и счастьем. Они чувствовали себя утешенными и радовались, что их молодой господин любит их.

Когда он замолчал, они начали радостно кричать, что они последуют за ним и сделают все, что он им прикажет.

В одно мгновенье он приобрел над ними власть. Он был так прекрасен и величествен, что они не могли противостоять ему. A вера его была так сильна, что захватывала и покоряла всех.

В эту ночь в Диаманте не было ни одного бедняка, который не верил бы, что скоро Гаэтано создаст для них беспечальные, счастливые дни. В эту ночь все голодные отошли ко сну с твердой уверенностью, что при пробуждении они увидят перед собой стол, покрытый яствами.

И в словах Гаэтано было столько власти, что он мог убедить стариков, что они еще молоды, а дрожащему от холода внушить, что ему тепло. И чувствовалось, что обещания его должны исполниться!

Он — властелин нового времени. Руки его исполнены щедрот, и с его возвращением на Диаманте польются счастье и благоденствие.

* * *

На следующий день вечером Джианнита вошла в комнату больного и шепнула донне Микаэле:

— В Патерно началось восстание. Там уже нисколько часов идет стрельба; слышно даже здесь. В Катанию послано за войсками. И Гаэтано говорит, что то же самое скоро начнется и здесь. Он говорит, что восстание должно вспыхнуть сразу во всех городах Этны.

Донна Микаэла сделала Джианните знак остаться с отцом, а сама вышла из дому и перешла в лавку донны Элизы.

— Где Гаэтано? — спросила донна Микаэла. Я должна поговорить с ним.

— Бог да благословит твои слова, — отвечала донна Элиза. — Он в саду.

Она перешла двор и вошла в садик, обнесенный каменной стеной.

В этом саду было много извилистых тропинок, переходящих с одной террасы на другую. В нем было много беседок и укромных уголков. И все так густо заросло плотными агавами, толстыми пальмами, толстолиственными фикусами и рододендронами, что ничего не было видно на расстоянии двух шагов. Донна Микаэла долго блуждала по бесчисленным тропинкам, пока наконец увидала Гаэтано. И чем дольше она ходила, тем сильнее становилось ее нетерпение.

Наконец, она нашла его в отдаленном углу сада. Она заметила его на нижней террасе, расположенной на одном из бастионов городской стены. Гаэтано сидел и спокойно высекал статуэтку. Увидя донну Микаэлу, он поднялся и пошел к ней с протянутыми руками.

Она едва поздоровалась с ним.

— Это правда? — спросила она. — Вы вернулись, чтобы погубить нас?

Он громко рассмеялся.

— Здесь был синдик, — сказал он. — Приходил и настоятель. А теперь являетесь вы?

Ее оскорблял его смех и упоминание о синдике и священнике. Ее приход имел совсем другое и большее значение.

— Скажите мне, — настойчиво повторила она, — правда ли, что сегодня вечером у нас произойдет восстание?

— О, нет, — отвечал он. — Восстания у нас не будет. — И он произнес это так печально, что ей почти стало жаль его.

— Вы причиняете донне Элизе много горя! — воскликнула она.

— И вам тоже, правда? — произнес он с легкой насмешкой. — Я причиняю вам всем много огорчений. Я — потерянный сын, я — Иуда, я — карающий ангел, изгоняющий вас из этого рая, где питаются только травой!

Она возражала:

— Может быть, мы находим, что лучше оставаться, как есть, чем быть расстрелянными солдатами.

— Да, гораздо лучше голодать. Ведь к этому уже привыкли!

— Нет ничего приятного быть убитым разбойниками.

— Но зачем же допускают существование бандитов, если не хотят быть ими убиты?

— Да, я это знаю, — проговорила она, все больше волнуясь. — Вы хотите уничтожить всех богатых!

Он ответил не сразу, он стоял и кусал себе губы, чтобы не быть слишком резким.

— Позвольте мне высказаться вам, донна Микаэла! — сказал он, наконец. — Позвольте мне объяснить вам!

Он сразу успокоился и так просто и ясно рассказал ей про социализм, что его понял бы и ребенок.

Но она была далеко от того, чтобы следить за ним. Может быть, она и могла, но не хотела.

В эту минуту она совсем не хотела слушать о социализме.

При виде Гаэтано ее охватило какое-то необъяснимое чувство. Земля заколебалась у нее под ногами, и она почувствовала невыразимое блаженство.

«Боже, да ведь я люблю его, — думала она. — Я люблю его!»

Пока она искала его, она прекрасно знала, что она ему скажет. Она хотела вернуть его к детской вере. Она хотела доказать ему, что это новое учение ужасно и достойно порицания. Но любовь спутала все ее мысли. Она ничего не могла ответить ему. Она только слушала его и удивлялась его словам.

Она в изумлении спрашивала себя, не стал ли он еще прекраснее, чем был раньше. Она никогда не терялась так при виде его, никогда она так не волновалась. Или это было потому, что теперь он стал свободным и сильным человеком? Она пугалась, чувствуя, какую власть он имеет над ней.

Она не решалась возражать ему. Она не могла произнести ни одного слова, боясь расплакаться. Если бы она заговорила, то только не о политике. Она бы сказала ему, что она узнала в тот день, когда звонили колокола. Или она попросила бы его дать ей поцеловать его руку. Она рассказала бы ему свои мечты о нем. Она сказала бы, что не могла бы вынести своей жизни, если бы у нее не было этих мечтаний. Она попросила бы его дать ей поцеловать его руку в благодарность за то, что он дарил ей возможность жить все эти годы.

Если восстания не будет, зачем же он говорит ей о социализме? Какое им было дело до социализма теперь, когда они сидели вдвоем в старом саду донны Элизы? Она сидела и смотрела вдоль одной из дорожек. По обеим сторонам ее Лука устроил деревянные арки, по которым вились тонкие розовые побеги, усеянные маленькими бутонами и цветами. И каждый, идя по этой дорожке, спрашивал себя, куда она приведет. А она вела к маленькому выветренному Амуру. Старый Лука понимал в чем дело лучше, чем Гаэтано.

Пока они так сидели, солнце зашло, и Этна залилась красным отсветом. Казалось, что Этна краснеет от гнева при виде того, что происходит в саду донны Элизы. Каждый раз при закате солнца, когда розовела Этна, она вспоминала Гаэтано. Казалось, что обе они ждут его. И они ясно представляли себе, что произойдет, когда вернется Гаэтано. И она только боялась, что он будет слишком пылок и порывист. А теперь он только говорит об этих ужасных социалистах, которых она ненавидит и боится.

Он говорил долго. Она видела, как Этна бледнеет и принимаешьт бронзовый отлив, и, наконец, наступила темнота. Она знала, что скоро взойдешь луна. Она сидела, притаившись, и ждала, что ей на помощь придет лунный свет. Сама она была бессильна. Она всецело была в его власти. Но и лунный свет ничему не помог. Гаэтано продолжал говорить о капиталистам и рабочих.

Тогда она подумала, что этому может быть только одно объяснение. Он, очевидно, ее разлюбил.

И вдруг она вспомнила, что случилось неделю тому назад. Это было в тот день, когда вернулся Гаэтано. Она вошла в комнату Джианниты; но она шла так неслышно, что Джианнита не заметила ее.

И она увидела Джианниту в каком-то экстазе с протянутыми руками и запрокинутой головой. В руках она держала портрет. Она то прижимала его к губам, то поднимала его над головой и в восхищении смотрела на него. Это был портрет Гаэтано.

Увидя это, донна Микаэла вышла так же неслышно, как и вошла. И тогда ей стало жаль Джианниту, что она любит Гаэтано.

Но теперь, когда Гаэтано говорил только о социализме, она задумалась над этим.

И теперь ей начало казаться, что и Гаэтано любит Джианниту. Она вспомнила, что они были друзьями детства. Он вероятно уже давно любит ее. Может быть, он вернулся, чтобы жениться на ней. Донна Микаэла ничего не могла сказать против этого, ей не на что было жаловаться. Не прошло и месяца, как она писала Гаэтано, что он не должен любить ее.

А он наклонился к ней, встретил ее взгляд и заставил ее, наконец, слушать себя.

— Вы должны понимать, вы должны видеть и понимать. Здесь на юге нам необходимо возрождение, толчок, каким в свое время было христианство. Да здравствуют рабы, долой господ! Мы должны пересоздать все общественные условия! Мы должны вспахать новую землю, старая истощена. Старая почва дает только слабую, ничтожную растительность. Откройте свет нижним слоям, я вы получите совсем другой результат!

— Понимаете вы теперь, донна Микаэла, почему социализм жив и не погиб до сих пор? Потому что он привел с собой новое слово. Подумайте о земле! — говорит он, — как христианство взывало: «Подумайте о небе!» Оглянитесь кругом себя! Разве земля — не единственное, чем мы владеем? Поэтому мы должны устроить так, чтобы быть счастливыми в этой жизни. Почему, почему не подумали об этом раньше? Потому что мы слишком были заняты тем, что наступить после. Ах, что нам до того? Земля, земля, донна Микаэла! Мы — социалисты, мы любим землю! Мы поклоняемся священной земле, бедной, презираемой матери, которая скорбит о том, что сыны ее стремятся к небу.

— Поверьте мне, донна Микаэла, все это совершится через несколько лет. Апостолы распространят наше учение, мученики пострадают за веру, и толпы людей перейдут на нашу сторону. И мы — истинные сыны земли, одержим победу. И земля раскинется перед нами во всей свой прелести. И она одарить нас красотой, наслаждением, знанием и здоровьем!

Голос Гаэтано задрожал, слезы сверкали у него на глазах. Он подошел к краю террасы и протянул руки, словно желая обнять залитую лунным светом землю.

— Ты так ослепительно прекрасна, — говорил он, — так ослепительно прекрасна.

И донне Микаэле показалось на минуту, что она испытывает его страдание за все то горе, что таится под этой прекрасной оболочкой.

Жизнь, полная несчастий и пороков, показалась ей грязной рекой, полной нечистот, протекающей среди этой сверкающей красоты.

— И никто не может наслаждаться тобой, — продолжал Гаэтано, — никто не решается наслаждаться тобой. Ты неукротима и полна злобы и предрассудков. В тебе неуверенность, опасность, раскаяние и мука, порок и позор, ты — все, что только можно себе представить ужасного, потому что люди не хотели сделать тебя лучше.

— Но наступит день, — восторженно произнес он, — когда они обратятся к тебе со всей своей любовью, к тебе, а не к мечте, которая ничего не дает и не может дать.

Она внезапно прервала его. Он все больше пугал ее.

— Так это правда, что в Англии вы не имели успеха?

— Что вы хотите сказать?

— Говорят, что знаменитый художник, к которому вас послала мисс Тоттенгам, сказал, что вы…

— Что он сказал?

— Что ваши работы годятся и хороши только для Диаманте.

— Кто это говорит?

— Так думают, потому что вы очень изменились.

— Потому что я теперь социалист?

— Вы не сделались бы им, если бы имели успех.

— Ах… вот что!… Вы не знаете, — продолжал он, смеясь, — что мой великий учитель в Англии сам был социалист. Вы не знаете, что он-то и научил меня новым взглядам.

Он замолчал и не продолжал этого разговора. Он подошел к скамье, на которой сидел до ее прихода, и, взяв с нее статуэтку, подал ее донне Микаэле. Он как бы говорил этим: «Посмотрите сами, правы ли вы!»

Она взяла ее и поднесла к лунному свету. Это была Mater Dolorosa из черного мрамора. Она могла ясно разглядеть ее.

Она узнала в ней себя. Мадонне были переданы ее черты. В первое мгновенье ее охватило чувство восторга, но в следующую же минуту она почувствовала ужас. Он, социалист, потерявший веру, осмеливался делать изображение Мадонны. И он еще придал ей ее черты. Он вовлекал и ее в свой грех,

— Я сделал ее для вас, донна Микаэла, — сказал он.

— Ах, если она принадлежит мне!… — она бросила статуэтку за перила. Статуэтка ударилась об отвесную скалу, полетела еще ниже, ударяясь о камни и разбиваясь в куски, и, наконец, послышался плеск воды, когда она упала в Симето.

— Какое вы имеете право ваять изображение Мадонн? — спросила она Гаэтано.

Он стоял молча. Такою он еще никогда не видел донну Микаэлу.

В ту минуту, как она поднялась с места, она, казалось, выросла и похорошела. Красота, как беспокойная гостья, появляющаяся на ее лице, озарила ее черты. Она выглядела холодно и непреклонно; большим счастьем казалось покорить и завоевать такую женщину.

— Так вы еще верите в Бога, если вы можете ваять Мадонн? — спросила она.

Он тяжело вздохнул. Он был словно разбитый. Ведь он сам был верующим. Он понял, как оскорбил ее. Он видел, что потерял ее любовь. Он вырыл между ними бесконечную, непреодолимую бездну.

Он должен был сказать что-нибудь, должен был привлечь ее на свою сторону.

Он снова заговорил, но тихо и неуверенно.

Она молча слушала его и потом вдруг спросила, почти с состраданием.

— Как вы сделались таким?

— Я думал о Сицилии, — произнес он, оправдываясь.

— Вы думали о Сицилии, — задумчиво повторила она. — А зачем вы вернулись домой?

— Я вернулся, чтобы подготовить восстание.

Казалось, что они говорят о болезни, о легкой простуде, которою он захворал и от которой он легко может вылечиться.

— Вы вернулись, чтобы погубить нас, — строго сказала она.

— Пусть будет так, пусть будет так! — уступчиво сказал он. — Вы можете говорить так. Ах, если бы я не получил ложных вестей и не опоздал на неделю! Мы допустили, чтобы правительство предупредило нас! Когда я приехал, все зачинщики были арестованы, и остров занят солдатами. Все погибло!

Как странно беззвучно прозвучало это «все погибло!».

И для этого он поставил на карту все свое счастье!

Его взгляды и принципы казались ему теперь высохшей паутиной, в которой он запутался. Он хотел разорвать ее, чтобы овладеть донной Микаэлой. Она одна только существовала, она одна принадлежала ему. Это он испытывал и раньше. Теперь он снова почувствовал это. Она была единственной для него во всем мире.

— Но они сражаются сегодня в Патерно?

— Произошла только драка у городских ворот, — сказал он. — Это пустяки. Если бы я мог воспламенить всю Этну, все города, лежащие на ней! Тогда бы нас поняли! А теперь расстреливают толпу крестьян, чтобы стало несколькими голодными ртами меньше. А нам ничего не дают взамен.

Он рвал свою паутину. Ему хотелось подойти к ней и сказать, что все это ему безразлично. Ему нечего думать о политике! Он был художник, он был свободен! И он хотел обладать ею.

Но как раз в эту минуту в воздухе словно что-то задрожало. В ночной тишине пронесся выстрел, потом еще и еще.

Она подошла к нему и схватила его за руку.

— Это восстание? — спросила она.

Выстрел за выстрелом грозно проносились вокруг. Потом послышались кривки и шум толпы, бегущей по улицам.

— Это восстание, это несомненно восстание. Да здравствует социализм!

Восторг охватил его. К нему вернулась вся его прежняя вера. И тогда он завоюет ее. Женщины никогда не отталкивают победителя.

Ни говоря ни слова, они поспешили к калитке.

Но тут у Гаэтано вырвалось громкое проклятие.

Он не мог выйти. В замке не было ключа. Его заперли в саду.

Он огляделся. С трех сторон поднимались высокие стены, а с четвертой была пропасть. Выхода не было. А из города доносился все более нарастающий шум. Слышался топот бегущих, раздавались выстрелы и крики. И слышно было, как они ревут: «Да здравствует свобода! Да здравствует социализм!» Он со всей силой потрясал калитку и тоже готов был кричать. Он был в плену. Он не мог быть с ними!

Донна Микаэла спешила к нему. Теперь, когда она его выслушала, она не пыталась больше удержать его.

— Постойте, постойте! — говорила она. — Ключ у меня.

— Вы, вы! — воскликнул он.

— Я его вынула, когда пришла сюда. Я подумала, что я смогу запереть вас здесь, если вы задумаете восстание. Я хотела спасти вас!

— Какое безумие! — воскликнул он, вырывая ключ из ее рук.

Ища ощупью замочное отверстие, он успел спросить ее.

— А почему же теперь вы больше не хотите спасать меня?

Она не отвечала.

— Может быть, для того, чтобы доставить вашему Богу случай погубить меня?

Она продолжала молчать.

— Вы не решаетесь охранять меня от его гнева? — Нет, я не смею этого! — прошептала она.

— Вы, верующие, ужасны, — сказал он.

Он чувствовал, что она покидает его. Мысль, что она не делает ни малейшей попытки принудить его остаться, леденила его и отнимала у него мужество. Он вертел ключом и не мог отпереть, его парализовало ее бледное, холодное лицо.

И вдруг он почувствовал, что руки ее обвились вокруг его шеи и губы ее ищут его губ.

В это мгновение калитка распахнулась, и он выбежал на улицу. Он не хочет ее поцелуев, обрекающих его на смерть. В своих старых верованиях она была ужасна для него, как привидение. Он бросился в город, словно спасаясь от преследования.

XI. Праздник Сан-Себастиано.

Когда Гаэтано убежал, донна Микаэла еще долго оставалась в саду донны Элизы. Она стояла как прикованная, ни о чем не думая и ничего не чувствуя.

И тут она вспомнила вдруг, что она и Гаэтано не одни существовали в мире. Она вспомнила больного отца, о котором она совершенно забыла.

Она вышла из сада и пошла на Корсо, на котором было пусто и тихо. Шум и выстрелы доносились откуда-то издали, и она подумала, что теперь сражаются у Porta Altna.

Фасад летнего дворца был залит ярким лунным светом, и она удивилась, что в такое время и так поздно ночью двери на балкон открыты и ставни не заперты. Еще больше удивилась она, видя, что ворота широко распахнуты и двери в давку растворены.

Когда она вошла под ворота, то увидела, что сторожа старика Пьеро там не было. Фонарь не был зажжен, и на дворе не было видно ни души.

Она поднялась по лестнице на галерею, споткнулась о что-то твердое. Это была маленькая бронзовая ваза, обычно стоящая в концертной зале. Несколько ступеней выше она нашла нож. Это был большой нож с длинным тонким лезвием. Когда она подняла его, с него скатилось несколько темных капель. Она поняла, что это кровь.

И теперь она сразу поняла, что случилось то, чего она так боялась всю осень. Бандиты нагрянули в летний дворец и ограбили его. И все слуги разбежались; а ее отец, прикованный болезнью к постели, вероятно, был убит.

Она не знала, ушли ли бандиты. Но теперь перед лицом опасности страх ее исчез, и она поспешила вперед, не думая о том, что она одна и беззащитна.

Пройдя галерею, она вошла в концертный зал. Широкие полосы лунного света падали на пол, и в одной из полос лежало, распростершись, неподвижное тело.

Донна Микаэла наклонилась над лежащим. Это была Джианнита. Она была убита, глубокая рана зияла у нее на шее.

Донна Микаэла оправила тело, сложила ей руки на груди и закрыла глаза. Она запачкала при этом руки в крови и, почувствовав на пальцах темную липкую жидкость, она заплакала.

— Ах, милая, дорогая сестра, — громко заговорила она. — С этой кровью утекла твоя молодая жизнь. Всю жизнь ты любила меня и теперь пролила свою кровь, защищая мой дом. Или Господь наказывает меня за мое жестокосердие, отнимая тебя у меня? Ах, сестра, сестра, не могла ты разве наказать меня менее жестоко?

Она наклонилась и поцеловала убитую в лоб.

— Ты этому не веришь, — сказала она. — Ты знаешь, что я всегда была верна тебе, что я всегда любила тебя!

Потом она вспомнила, что мертвая оторвана уже от всего земного и ей не нужны ни раскаяние, ни выражение дружбы. Она прочитала несколько молитв над трупом. Единственно, что она могла сделать для своей сестры, это проводить набожными мыслями ее душу, отлетающую к Богу.

Она пошла дальше, не думая о том, что может случиться с ней самой, и только охваченная неописуемым ужасом при мысли об отце.

Пройдя длинный ряд парадных комнат, она подошла, наконец, к двери больного; руки ее долго нащупывали ручку двери, и, когда она, наконец, нашла ее, у нее не хватило сил повернуть ее.

Из комнаты отца послышался голос, он спрашивал, кто вошел. Услыша его голос, она поняла, что он жив, и ее охватило такое чувство, словно все в ней задрожало и оборвалось, и силы отказывались служить ей. Мозг и сердце перестали работать, и ноги не могли больше держать ее. Она подумала, что это происходит оттого, что последнее время она жила в страшном напряжении. Она опустилась на пол с неизъяснимым чувством какого-то освобождения и погрузилась в глубокий обморок.

Донна Микаэла пришла в себя только к утру.

За это время произошло очень многое. Слуги вышли из своих убежищ и позвали донну Элизу. Она пришла в разграбленный дворец, послала за полицией и белыми братьями, которые перенесли тело Джианниты к ее матери.

Проснувшись, донна Микаэла увидала, что она лежит на софе в комнате рядом с отцом. С ней никого не было, но из комнаты отца до нее доносился голос донны Элизы.

— Я потеряла и сына, и дочь, — всхлипывая, говорила донна Элиза. — Я потеряла их обоих.

Донна Микаэла хотела встать, но у нее не было сил. Тело ее было точно сковано, но душа уже пробудилась.

— Кавальере, кавальере! — говорила донна Элиза. — Можете ли вы это понять? Разбойники с Этны ворвались в Диаманте. Пришли бандиты, стреляли в таможню у заставы и кричали: «Да здравствует социализм!» И все это они делали, чтобы разогнать народ с улиц и выманить карабинеров за Porta Aetna. Никто из жителей Диаманте не был с ними заодно. Все это устроили разбойники, чтобы ограбить мисс Тоттенгам и донну Микаэлу, двух женщин, подумайте, кавальере! О чем думали господа офицеры, заседавшие в военном суде? Или они думали, что Гаэтано был в союзе с бандитами? Разве они не видели, что он дворянин, истинный Алагона, художник? Как могли они осудить его?

Донна Микаэла слушала в ужасе; но она старалась убедить себя, что все это сон. Ей казалось, что Гаэтано спрашивает ее, приносит ли она его в жертву Богу? И она отвечает ему, что она сделала это. А теперь ей снится, что бы было, если бы его действительно схватили. Иначе этого и быть не может!

— Какая печальная ночь! — продолжала донна Элиза. — Что-то носится в воздухе, что туманит разум людей и делает их безумными! Вы знали Гаэтано, кавальере! Он всегда был горячий и увлекающийся, но он был рассудителен и благоразумен! А сегодня ночью он сам бросился в руки солдат. Ведь вы знаете, он хотел поднять восстание, для этого только он и вернулся. И когда он услыхал выстрелы и крики: «Да здравствует социализм!» — он совершенно обезумел. Он думал, что начинается восстание, и бросился на улицу, чтобы принять в нем участие. И он тоже кричал изо всех сил: «Да здравствует социализм!» И тут ему встретилась толпа солдат, целый отряд. Они шли в Патерно, но, услыхав по дороге стрельбу в Диаманте, завернули сюда, посмотреть в чем дело. А Гаэтано не в состоянии отличить солдатской фуражки, ему кажется, что это восставшие, ему кажется, это ангелы сошли с неба, он кидается в их толпу, и его арестовывают. А солдаты, ловившие разбойников, убегавших с добычей, заодно забирают и Гаэтано. Они проходят через весь город и везде встречают тишину и покой; но, прежде чем уйти, они судят своих пленников, осуждают его как разбойника и убийцу женщин. Ну, разве люди не потеряли рассудок, кавальере?

Донна Микаэла не могла расслышать, что отвечал ее отец. Ей самой хотелось задать тысячи вопросов, но она была словно каменная и не могла пошевелиться. Она думала только о том, не расстреляли ли уже Гаэтано.

— Что думали они, приговаривая его к двадцати годам тюрьмы? — говорила донна Элиза. — Неужели они думают, что он сам или его близкие проживут так долго? Он умер для меня, кавальере, умер, как и Джианнита.

Донне Микаэле казалось, что она опутана крепкими цепями и не может высвободиться. Это было ужаснее, чем если бы ее приковали к позорному столбу и бичевали.

— У меня отняли всю радость моей старости, — говорила донна Элиза. — Джианнита и Гаэтано! Я всегда надеялась, что они поженятся. Они так хорошо подходили друг к другу. Оба они выросли у меня и любили меня. Зачем мне жить, когда вокруг меня нет больше молодежи? Часто мне приходилось трудно, когда Гаэтано жил у меня, и мне часто говорили, что мне легче было бы прожить одной; но я всегда отвечала, что все это пустяки, лишь бы вокруг меня была молодежь. И я думала, что, когда он вырастет, он женится и у них будут дети и мне не придется доживать свой век одинокой, никому не нужной старухой.

Донна Микаэла подумала, что в ее руках было спасти Гаэтано, но она не захотела этого. Но почему она не захотела? Теперь это казалось ей совершенно непонятным. Она начала перечислять причины, побудившие ее толкнуть его на гибель. Он был безбожник и социалист и хотел поднять восстание. Это перевесило все другое в ту минуту, как она отперла ему калитку. Это перевесило даже ее любовь. Теперь она не понимала этого. Разве может чашка весов, наполненная пухом, перевесить чашку с золотом?

— Мой красивый мальчик, — говорила донна Элиза, — мой красивый мальчик! В Англии он стал уже известным человеком и вернулся назад, чтобы помочь нам, бедным сицилианцам. А теперь они осудили его, как бандита. Они едва не расстреляли его вместе с другими. Пожалуй, это было бы и лучше, кавальере. Пожалуй, мне было бы легче видеть его в могиле, чем знать, что он томится в тюрьме. Как он перенесет это несчастье? Он не выдержит этого, он заболеет и умрет.

Пока она говорила это, донна Микаэла вполне очнулась и встала. Шатаясь, бледная, как бедная убитая Джианнита, вошла она в комнату, где сидели отец и донна Элиза.

Она была так слаба, что не могла идти дальше, но, подойдя к двери, остановилась, опираясь о косяк.

— Это я, донна Элиза, — произнесла она, — это я…

Слова замирали у нее на губах. Она ломала в отчаянии руки, потому что ничего не могла сказать.

Донна Элиза поспешила к ней. Она обняла ее, желая поддержать, и не обращала внимания, что донна Микаэла отталкивает ее.

— Вы должны простить меня, донна Элиза, во всѳм виновата я.

Но донна Элиза не слушала, что она говорит. Она видела, что у Донны Микаэлы жар, и думала, что она бредит.

Губы донны Микаэлы судорожно сжимались. Видно было, что она хочет что-то сказать, но с губ ее срывались только отрывистые слова. Нельзя было понять, о чем она говорит.

— Против него, как и против отца, — повторяла она. И потом она говорила, что приносит несчастье всем, кто любит ее.

Донне Элизе удалось усадить ее на стул; донна Микаэла сидела, целуя ее старые, морщинистые руки и прося у нее прощенья за то, что она сделала.

Конечно, конечно, донна Элиза прощает ее.

Донна Микаэла пытливо глядела на нее большими лихорадочными глазами и спрашивала, правду ли она говорит.

Ну, конечно, правду.

Тогда она опустила голову на плечо донны Элизы и зарыдала; она благодарила ее и говорила, что она не могла бы жить, если бы не получила ее прощения. Ни перед кем она так тяжело не согрешила, как перед ней. Может ли она действительно простить ее?

— Да, да, — повторяла донна Элиза; она все еще думала, что донна Микаэла бредить под влиянием испуга и лихорадки.

— Я должна еще сказать тебе, — продолжала донна Микаэла. — Я-то знала это, но ты этого не знаешь. И, когда ты узнаешь, ты не простишь меня!

И так они долго еще говорили, не понимая друг друга. Но для донны Элизы было хорошо, что ей было о ком заботиться в эту ночь, было кого утешать и поить успокоительными каплями. Для нее было хорошо, что нашелся человек, положивший голову ей на плечо и оплакивающий свое горе.

* * *

Донна Микаэла почти уже три года любила Гаэтано, не думая о том, что они могут принадлежать друг другу, и в конце концов привыкла к такому странному роду любви. С нее довольно было сознания, что Гаэтано любит ее. Когда она думала об этом, ее охватывало приятное чувство безопасности и счастья.

— Ничего, ничего, — говорила она себе, когда с ней случалось, несчастье. — Гаэтано любит меня! — Он был всегда с ней, поддерживал и утешал ее. Он жил во всех ее мыслях и во всех ее поступках. Он был душою ее жизни.

Как только донна Микаэла узнала, где заключен Гаэтано, она сейчас же написала ему. Она признавалась, что была твердо уверена, что он идет навстречу гибели. Она так боялась его новых стремлений, что не решилась спасти его.

Она писала также, как сильно ненавидит его учение. Она ничего не скрывала от него. Она говорила, что не могла бы принадлежать ему, даже если бы он был свободен.

Она боится его. Он имеет такую власть над ней, что, соединившись с ним, она сама стала бы социалисткой и безбожницей. Поэтому она должна всегда жить вдали от него, если не хочет погубить своей души.

Но она просила и умоляла его, чтобы он все-таки продолжал любить ее. Он должен, должен любить ее. Он может наказать ее, как ему угодно, но он должен любить ее.

Он не должен поступать, как ее отец. Было бы вполне понятно, что он разлюбил ее, но он не должен этого делать. Он должен ее пожалеть.

Если бы он знал, как она любит его, если бы он знал, как она мечтает о нем!

И она говорила ему, что в нем для нее вся жизнь.

«Должна я умереть, Гаэтано?» — спрашивала она.

«Разве не довольно, что твои взгляды и учение разделяют нас? Разве не довольно, что они довели тебя до тюрьмы? Неужели ты еще перестанешь любить меня за то, что мы разно мыслим?»

«Ах, Гаэтано, люби меня! Это ни к чему не поведет, я не питаю никакой надежды в твоей любви; но все-таки люби меня, потому что я умру без твоей любви».

Не успела донна Микаэла отослать письмо, как она уже начала ждать ответа. Она думала, что получит горячее гневное письмо; но она надеялась, что в нем будет хоть одно словечко, из которого она увидит, что он любит ее.

Но она ждала напрасно; прошло несколько недель, а ответа не приходило.

Напрасно выходила она каждое утро на галерею и поджидала почтальона; он всякий раз с сожалением объявлял, что у него ничего для нее нет.

Однажды она сама пошла на почту и с мольбой в глазах просила, чтобы ей отдали письмо, которого она ждет.

— Письмо должно быть, — говорила она. — Или, может быть, адрес был написан неверно? — ее нежные умоляющие глаза тронули почтового чиновника, он пересмотрел груды старых непринятых писем и перерыл все ящики. Но письма все-таки не было.

Она написала Гаэтано второе письмо, но и на него не получила ответа.

Тогда она начала убеждать себя в том, что казалось ей невозможным. Она старалась приучить себя к мысли, что Гаэтано не любит ее.

Чем сильнее проникалась она этой уверенностью, тем реже стала она выходить из дома. Она начала бояться людей и охотнее всего сидела одна.

День ото дня становилась она слабее. Она ходила сгорбившись, и даже ее прекрасные глаза утратили свой блеск и выразительность.

Прошло еще несколько недель, и она так ослабела, что почти не могла держаться на ногах и целые дни лежала на диване. Ее томил недуг, который медленно подтачивал ее жизненные силы. Она видела, что приближается смерть, и эта мысль пугала ее. Но она не могла побороть болезни. Было только одно лекарство; но оно не приходило.

В то время как донна Микаэла медленно угасала, жители Диаманте готовились отпраздновать день Сан-Себастиано, который приходится в конце января.

Это был один из больших праздников в Диаманте; но в последние годы он не справлялся с обычной пышностью, потому что народ от бедности и страданий упал духом.

Но в этот год, после неудачного восстания, когда Сицилия была занята войсками, а любимые народные герои томились в тюрьмах, решено было отпраздновать этот день со всем прежним великолепием, потому что, говорили в народе, теперь не время пренебрегать святыми.

И все набожные люди Диаманте решили, что праздник будет продолжаться восемь дней и в честь Сан-Себастиано город будет украшен флагами и декорирован, будут устроены бега, священные процессии, иллюминации и состязания певцов.

Готовились к празднику поспешно и с усердием. В каждом доме чистили и мыли. Вынимали старые одеяния для процессий и готовились к приему гостей со всей Этны.

Единственным домом в Диаманте, где не было никаких приготовлений, был летний дворец. Донна Элиза была этим глубоко опечалена; но ей никак не удавалось уговорить донну Микаэлу позволить украсить ее дом.

— Как можешь ты требовать, чтобы я украсила цветами этот дом скорби, — говорила она. — Розы потеряли бы свои лепестки, если бы я захотела скрыть под ними печаль, которая царит здесь.

Но донна Элиза ревностно готовилась к празднику. Она ждала большого благополучия от того, что святых снова начинают чтить, как и в прежние времена. Она не говорила ни о чем другом, как о том, что священники убрали фасад собора по старинному сицилианскому обычаю серебряными цветами и зеркалами. И она описывала торжественную процессию: сколько будет всадников и какой высоты будут перья у них на шляпах и какие длинные посохи, украшенные цветами и с привязанными к ним восковыми свечами, будут они держать в руках.

Когда наступил первый день праздника, дом донны Элизы оказался украшен великолепнее всех. На крыше развевались зелено-красно-белые итальянские флаги, а на окнах и балконах висели красные скатерти с золотой бахромой и вышитыми на них инициалами святого. По стенам в причудливых формах извивались гирлянды из дубовых листьев, и в окнах красовались кресты из маленьких прелестных роз из сада донны Элизы. Над входом стояло изображение святого, обрамленное лилиями, а на пороге лежали ветви кипариса. А внутри дом был украшен так же, как и снаружи. С подвала до чердака был он вычищен и украшен цветами, а на полках в лавке не было ни одного самого маленького и незначительного святого, в руках которого не было бы иммортели или маргаритки.

Таким же образом в бедном Диаманте были украшены все дома, флагов висело такое множество, что они напоминали белье, развешанное по уличке, ведущей к дому маленького мавра. Все дома и триумфальные арки были увешаны флагами, а через улицы были протянуты веревки, на которых развевались вымпелы.

Через каждые десять шагов на улицах Диаманте высились арки. И над каждой дверью стояла статуя святого, украшенная желтыми маргаритками. С балконов свешивались красные покрывала и пестрые скатерти, а по стенам вились гирлянды.

Всюду было такое множество зелени и цветов, что трудно было понять, где их можно было достать в январе. Все было украшено венками, цветами. Даже на палки от метел были надеты венки, а в дверные молотки были воткнуты букеты гиацинтов. А в окнах были выставлены инициалы и имя святого, составленные из голубых и красных анемонов.

И между этими разукрашенными домами нарядная толпа шумела и волновалась, как вышедшая из берегов река. Не только жители Диаманте праздновали память Сан-Себастиано. Со всей Этны съехались желтые и пестрые тележки, полные народу и запряженные лошадьми в праздничной, блестящей сбруе. Нищие, больные и слепые певцы сходились целыми толпами. A бедные люди, которым после несчастья не за кого было молиться, составляли целые шествия пилигримов.

Сошлось такое множество народа, что, казалось, город не сможет вместить всех. На улицах, в окнах и на балконах всюду виднелся народ. На высоких каменных лестницах сидели люди, и лавки были переполнены. Двери на улицу были широко раскрыты, и в сенях полукругом стояли стулья, как в театре. Тут сидели хозяева с гостями и смотрели на проходящие процессии.

На улицах стоял оглушительный шум. Мало того, что все говорили и смеялись. Тут были шарманщики, которые играли на шарманках, величиною с целый орган. Пели уличные певцы; мужчины и женщины резкими надорванными голосами декламировали стихи Тассо. Раздавались всевозможные выкрикиванья, из всех церквей доносились звуки органов, а на площади, на вершине Монте Киаро, играл городской оркестр, и эта музыка разносилась по всему городу.

Этот веселый шум, благоухание цветов и флаги, развевающиеся под окнами донны Микаэлы, вывели ее из оцепенения. Она поднялась, словно услышав призыв жизни.

— Я не хочу умирать, — сказала она себе. — Я попробую жить!

Она взяла под руку отца, и они вышли на улицу. Она надеялась, что внешняя жизнь опьянить ее и она забудет свое горе. «Если мне это не удастся, — думала она, — если ничто не может развлечь меня, тогда мне останется только умереть».

В Диаманте жил старый бедный каменщик, которому хотелось к празднику заработать несколько сольди. Для этого он вылепил из лавы несколько бюстов Сан-Себастиано и папы Льва XIII. А так как он знал, что в Диаманте любили Гаэтано и печалились об его участи, то он сделал несколько и его бюстов.

Как только Микаэла вышла на улицу, ей встретился этот бедняк, предлагавший своп жалкие маленькие статуэтки.

— Купите дона Гаэтано Алагона, донна Микаэла, — сказал он. — Купите дона Гаэтано, которого правительство засадило в тюрьму за то, что он хотел освободить Сицилию!

Донна Микаэла крепко сжала руку отца и быстро прошла дальше.

Но в дверях café Europa стоял сын хозяина и пел канцоны. Он сочинил для праздника несколько новых песен и, между прочим, две-три канцоны о Гаэтано; он думал, что, может быть, народ захочет послушать про него.

Проходя мимо café, донна Микаэла услыхала пение и остановилась послушать.

«Ах, Гаэтано Алагона! — пел юноша. — Песнь могущественна. Песнями своими я хочу освободить тебя. Сначала пошлю я тебе нежную канцону. Она проскользнет сквозь тюремные решетки и сломает их. Потом я пошлю тебе сонет, прекрасный, как женщина, и он подкупит твоих сторожей. А потом я сочиню величественную оду, которая потрясет своим ритмом стены темницы. Но если и это не поможет, я сложу могучий эпос, который обладает целым полчищем слов. О, Гаэтано, сильный, как войско, помчится он к тебе. Все легионы древнего мира не смогли бы удержать его».

Слушая это пение, донна Микаэла судорожно цеплялась за руку отца, но она ничего не сказала и пошла дальше.

Тогда кавальере Пальмери заговорпл о Гаэтано.

— Я не знал, что народ так любит его, — сказал он.

— Я тоже, — пробормотала донна Микаэла.

— А сегодня я видел, как приезжие входили в лавку донны Элизы и умоляли ее продать им что-нибудь из его работ. У нее оставалось только несколько старых четок, и я видел, как она разорвала их и раздавала каждому по шарику.

Донна Микаэла с детской мольбой взглянула на отца. Но он не знал, хочет ли она, чтобы он замолчал или говорил дальше.

— Старые друзья донны Элизы проходят с Лукой в сад, — продолжал он, — и Лука показывает им любимые уголки Гаэтано и огород, за которым он ухаживал. А Пачифика сидит в мастерской около станка и рассказывает разные истории из его детства и жизни.

Дальше он не мог говорить, теснота и шум были так сильны, что ему пришлось замолчать.

Они старались пробраться к собору. На лестнице собора по обыкновению сидела старая Ассунта. Она перебирала в руках четки и повторяла все одну и ту же молитву. Она просила святого вернуть в Диаманте Гаэтано, который обещал помочь всем беднякам.

Проходя мимо нее, донна Микаэла ясно услыхала:

— Сан-Себастиано, верни нам Гаэтано! Ах, будь милостив, сжалься над нашими страданиями, Сан-Себастиано, верни нам Гаэтано!

Донна Микаэла хотела войти в церковь, но, подойдя к лестнице, она отступила назад.

— Там такая толкотня, — сказала она. — Я не решусь войти!

Они вернулись домой. Но во время их отсутствия донна Элиза решила воспользоваться этим случаем; она повесила флаг на крыше летнего дворца, накинула ковры на балконы, а когда донна Микаэла вернулась домой, она собиралась укрепить над дверью гирлянду. Донна Элиза не могла перенести, чтобы летний дворец стоял не украшенным. Она боялась, что святой не поможет Диаманте и Гаэтано, если летний дворец не будет убран в его честь.

Донна Микаэла шла смертельно бледная и сгорбленная, как старуха.

Она шла и бормотала: «Я не делаю его бюстов, я не пою о нем песен, я не молюсь за него, я не покупаю четок его работы. Как может он поверить, что я люблю его? Он может любить всех тех, кто чтит его память; но не меня! Я не принадлежу к его миру. Меня он никогда не полюбит».

И, когда она увидала, что дом ее хотят украсить цветами, это показалось ей такой возмутительной жестокостью, что она вырвала венок из рук донны Элизы, бросила его к ее ногам и спросила, уж не хочет ли она убить ее.

Потом она прошла мимо нее по лестнице и поднялась в свою комнату. Она бросилась на диван и зарылась лицом в подушки.

Только теперь поняла она, как внешние условия разделяют ее и Гаэтано. Народный герой не мог любить ее.

Потом ее охватило сознание, что ведь она мешала ему помогать всем этим бедным. Как он должен был презирать и ненавидеть ее!

К этому примешивалось и ее прежнее страдание. Страдание — не быть любимой. Это убьет ее. Она все лежала и думала, что все кончено и скоро наступит смерть.

Но вдруг она вспомнила маленькое изображение Христа. Казалось, что он вошел в комнату во всем своем жалком убранстве. Так ясно она видела его.

Донна Микаэла начала взывать о помощи к Младенцу-Христу. И она удивлялась, что еще раньше не обратилась к этому доброму помощнику. Но это происходило, вероятно, оттого, что изображение стояло не в церкви, а всюду разъезжало с мисс Тоттенгам, как один из предметов ее музея. Поэтому она и вспомнила о нем только в минуту величайшего отчаяния.

* * *

Это было поздно вечером в тот же день. После обеда донна Микаэла отпустила всех слуг на праздник и осталась одна с отцом в опустевшем большом доме. Но около десяти часов отец ее встал с постели и сказал, что хочет послушать состязание певцов на площади. Донна Микаэла боялась остаться одна, и ей пришлось сопровождать его.

Придя на площадь, они увидели, что она превращена в театр и вся уставлена рядами стульев. Все было полно народу, и они с трудом отыскали себе места.

— Как прекрасен сегодня Диаманте, Микаэла, — сказал кавальере Пальмери. Казалось, красота ночи смягчила его. Давно уже он не говорил с дочерью так просто и дружески.

Донна Микаэла согласилась с ним. Она испытывала то же впечатление, как и в первый свой приезд в Диаманте. Он казался ей городом чудес и красоты, маленьким райским уголком.

Перед ней высилось высокое, величественное здание, все усеянное сверкающими бриллиантами. Она не сразу сообразила, в чем тут дело.

Это был фасад собора, убранный цветами из золотой и серебряной бумаги и тысячью маленьких зеркал, воткнутых между цветами.

А на каждом цветке висели маленькие лампадки с крошечными фитилями. Собор выглядел очень красиво. Донна Микаэла никогда не видала более великолепной иллюминации.

На площади не было другого освещения, да его и не требовалось. Эта громадная бриллиантовая стена ярко освещала все кругом. Черный палаццо Джерачи стоял огненно-красный, словно озаренный заревом пожара.

Но остальной мир, кроме площади, был погружен в глубокий мрак. И ей казалось, что она снова узнает старое волшебное Диаманте, которое находится не на земле, а приютилось, как священный городок, на небесной горе. Ратуша с ее тяжелыми балконами и высокой лестницей, здание женского монастыря и римские ворота — все это было величественно и волшебно. И она с трудом соглашалась верить, что в таком городе она перенесла такие страшные мучения.

В этой плотной толпе народа было душно. Ветер был теплый, как весной. И донна Микаэла ощущала и в себе словно весеннее пробуждение. Ее охватила какая-то внутренняя дрожь, которая в одно и то же время нежила и пугала ее. Тоже должны испытывать снежные массы на Этне, когда солнце превращает их в сверкающие горные потоки.

Она оглядывала толпу, наполняющую площадь, и удивлялась, почему утром люди казались ей такими неприятными. Теперь ее радовало, что они любят Гаэтано. Ах, если бы он еще любил ее, как бы она была горда и счастлива любовью всех этих людей.

Тогда она могла бы поцеловать эти старые, морщинистые руки, лепившие его бюст или складывающиеся в молитву о нем.

Пока она думала об этом, двери собора распахнулись, и из них вывезли широкую низкую тележку. Наверху на покрытом красным возвышении стоял у своего позорного столба Сан-Себастиано, а у ног его сидело четверо певцов, которые должны были принять участие в состязании.

Это были — слепой старик из Николози, бочар из Каталонии, считавшийся лучшим импровизатором во всей Сицилии, потом кузнец из Термини и маленький Гандольфо, сын привратника ратуши в Диаманте.

Все удивлялись, что Гандольфо решается выступать в таком опасном состязании. Или он делает это только ради удовольствия своей невесты, малютки Розалии? Никто до сих пор не знал, что он может импровизировать. Всю свою жизнь он не делал ничего другого как только ел мандарины и глазел на Этну.

Прежде всего бросили жребий, кому выступать первому. Жребий выпал на бочара, а Гандольфо пришелся последним. Услышав об этом, Гандольфо побледнел. Было очень неприятно выступать последним, когда все должны говорить на одну тему.

Бочар рассказывал о Сан-Себастиано, как он был легионером в Риме, как за его веру его привязали к позорному столбу и он служил целью для стрел своих товарищей.

После него выступил слепой, который рассказал, как одна благочестивая римлянка нашла мученика, окровавленного и пронзенного стрелами, и как ей посчастливилось вернуть его к жизни. Затем пришла очередь кузнеца; он перечислил все чудеса, какие сотворил Сан-Себастиано во время чумы, разразившейся в пятнадцатом веке в Сицилии.

Все они заслужили много похвал. Они произносили грозные слова о крови и смерти, и народ громко одобрял их. Но жители Диаманте беспокоились об участи Гандольфо.

— Кузнец отнял у него всю его речь. Он потерпит неудачу, — говорили они.

— О, — говорили другие, — маленькая Розалия не вынет из-за этого обручальной ленты из своей косы.

Гандольфо сидел, съежившись, в своем уголке. Он становился все меньше и меньше. Сидевшие ближе к нему могли слышать, как зубы его щелкали от страха.

Когда, наконец, пришел его черед и он встал, чтобы начать импровизировать, он оказался еще более жалким и ничтожным, чем можно было ожидать. Он произнес несколько стихов, но это было только повторением того, что сказали уже другие.

Он вдруг замолчал и глубоко перевел дух. И в это мгновенье его охватила энергия отчаяния. Он выпрямился, и легкая краска выступила у него на щеках.

— О, синьоры, — проговорил маленький Гандольфо, — позвольте мне сказать о том, о чем я постоянно думаю! Позвольте мне говорить о том, кого непрестанно вижу перед глазами!

И он заговорил, не запинаясь и с все возрастающей силой, о том, чему он сам был свидетелем.

Он рассказывал, как он — сын привратника ратуши, пробрался через темный чердак и спрятался на трибунах залы суда в ту ночь, когда там собрался военный суд, чтобы вынести приговор над бунтовщиками.

И он увидал дона Гаэтано Алагона, который сидел на скамье подсудимых среди кучи злодеев, которые были хуже зверей.

Он рассказывал, как прекрасен был Гаэтано. Маленькому Гандольфо он казался божественным среди ужасных людей, окружавших его. И он описывал этих бандитов с их дикими свирепыми лицами, всклокоченными волосами и угловатыми членами. Он говорил, что при взгляде на них у каждого замирало в груди сердце.

И все-таки во всей своей красоте Гаэтано был страшнее этих людей. Гандольфо не мог понять, как решаются они сидеть на скамье рядом с ним. Из-под сдвинутых бровей он бросал на них сверкающие взгляды, которые могли бы пронзить их души, если бы у них были души, как у других людей.

— Кто вы? — казалось, спрашивал он, — что осмелились грабить и убивать, прикрываясь призывом к святой свободе? Знаете ли вы, что вы сделали? Знаете ли вы, что, благодаря вашему преступлению, схвачен и я? Я, хотевший спасти Сицилию! — И каждый его взгляд, брошенный на них, был их смертным приговором.

Взгляды его упали на вещи, украденные бандитами и лежащие теперь перед судьями. Он узнал их. Разве мог он не узнать часов и серебряных блюд из летнего дворца, святых изображений и монет, украденных у его покровительницы-англичанки? И когда он узнал все эти предметы, он с усмешкой взглянул на своих соседей. И усмешка эта говорила:

— Вы герои! Вы — герои, вы обокрали двух женщин!

Выражение быстро менялось на его благородном лице. Гандольфо видел, как лицо его вдруг исказилось невероятным ужасом. Это было, когда сидевший рядом с ним разбойник протянул свою окровавленную руку. Может быть, он заподозрил истину? Может быть, он подумал, что разбойники разгромили дом, где жила его милая?

Гандольфо рассказывал, как офицеры, назначенные в судья, вошли тихо, серьезно и молча заняли свои места. Но, говорил он, увидя этих важных господ, он немного успокоился. Он сказал себе, что они знают, что Гаэтано благородный дворянин, и не осудят его. Они не смешают его с бандитами. Кто же может поверить, что он ограбил двух женщин.

И знаете, когда судья вызвал Гаэтано Алагона, голос его не звучал сурово. Он говорил с ним, как с равным себе.

— Но, — продолжал Гандодьфо, — когда Гаэтано встал, ему стало видно площадь. А по площади, по этой самой площади, где теперь царят радость и веселье, двигалось похоронное шествие.

Это белые братья переносили тело убитой Джианниты в дом ее матери. Они шли с факелами, и ясно были видны носилки, которые они несли на плечах. В то время, как шествие медленно двигалось через площадь, можно было разглядеть покров, наброшенный на тело. Это был покров Алагона, украшенный пестрыми гербами и богатой серебряной бахромой. Увидя это, Гаэтано понял, что убитая была из рода Алагона. Лицо его покрылось мертвенной бледностью, и он покачнулся, словно готовый упасть.

В эту минуту судья спросил его:

— Вы знаете убитую?

И он ответил:

— Да!

И судья, у которого было доброе сердце, продолжал:

— Она была близка вам?

И дон Гаэтано ответил:

— Я любил ее!

Когда Гандольфо дошел до этого места рассказа, донна Микаэла быстро поднялась с места, как бы желая возразить ему, но кавальере Пальмери быстро удержал ее.

— Тише, тише! — сказал он.

И она тихо опустилась на свое место, закрыв лицо руками. Она слегка покачивалась и изредка слабо стонала.

А Гандольфо рассказывал дальше, что судья, выслушав признание Гаэтано, указал на его соучастников и спросил:

— Если вы любили эту женщину, как же вы могли быть заодно с ее убийцами?

Тогда дон Гаэтано обернулся к бандитам. Он поднял сжатые кулаки и потряс ими. И казалось, будь у него под руками кинжал, он заколол бы их всех, одного за другим.

— С ними! — воскликнул он. — У меня есть что-нибудь общее с ними?

И, конечно, он собирался высказать, что ничего не имеет общего с разбойниками и убийцами. Судья ласково улыбнулся ему и казалось, только и ждал этого ответа, чтобы освободить его.

Но в это время произошло чудо.

И Гандольфо рассказал, что среди награбленных вещей перед судьями лежало и маленькое изображение Христа. Оно было длиною в два фута, богато увешано драгоценностями, с золотой короной и в золотых башмачках. В эту минуту один из офицеров наклонился, чтобы взять изображение, и от этого движения корона с него упала и подкатилась к ногам Гаэтано.

Гаэтано поднял корону Христа и одно мгновенье пристально рассматривал ее. Казалось, что он что-то прочел на ней.

Он подержал ее в руках не больше мгновенья, затем конвойный солдат взял ее у него.

Донна Микаэла почти с испугом взглянула на Гандольфо. Изображение Христа! Снова оно! Неужели она сейчас же получит ответ на свою мольбу?

Гандольфо продолжал:

— Но, когда дон Гаэтано поднял голову, все задрожали, как при виде чуда, так сильно он вдруг изменился.

О, синьоры, лицо его было так бледно, что казалось прозрачным, а глаза его смотрели кротко и мягко. Весь гнев его сразу пропал.

И он начал просить за бандитов, он просил пощадить их жизнь.

Он просил, чтобы они не убивали этих несчастных. Он умолял милостивых судей сделать для них что-нибудь, чтобы они могли начать жить, как и другие люди.

— Ведь у нас есть только эта жизнь, — говорил он. — Наше царство лишь на земле!

Он начал говорить о том, как живут эти люди. Он говорил, словно читая в их душах. Он рассказывал истории их жизней такими же печальными и мрачными, как они и были в действительности. Он говорил так хорошо, что многие из судей плакали.

Слова его звучали так сильно и властно, что, казалось, Гаэтано был судьей, а судьи — преступниками.

— Видите вы, — говорил он им, — по чьей вине гибнут эти несчастные? Разве вы, имеющие власть, не должны были позаботиться о них?

И видно было, как все они ужаснулись ответственности, какую он возложил на них.

Но судья вдруг прервал его:

— Говорите в свою защиту, Гаэтано Алагона, — сказал он, — а не защищайте других!

Дон Гаэтано рассмеялся на это.

— Синьор, — сказал он, — я знаю так же мало, как и вы, в чем я должен защищаться. Но одно я, действительно, совершил! Я бросил свое призвание в Англии и вернулся в Сицилию чтобы поднять восстание! Я привез с собой оружие. Я говорил возбудительные речи. Я тоже кое-что сделал, хотя и немного!

Судья почти умолял его:

— Не говорите так, дон Гаэтано, — говорил он. — Подумайте о своих словах.

Но он сделал признания, которые вынудили их осудить его.

Когда они сказали, что он приговорен к двадцати девяти годам заключепия, он воскликнул:

— Теперь исполнится желание той, которую только что пронесли мимо. А со мной пусть будет, что будет!

— Больше я не видал его, — проговорил маленький Гандольфо, — потому что конвойные солдаты окружили его и увели.

— А я, слыша, как он просил за убийц своей возлюбленной, я радовался, что тоже могу кое-что сделать для него.

— Я радовался, что скажу прекрасную импровизацию Сан-Себастиано, и он поможете ему. Но мне это не удалось. Я не импровизатор, я ничего не сумел сказать!

Тут он замолчал и с громким плачем бросился перед изображением Сан-Себастиано.

— Прости меня, что я не сумел ничего сказать! — воскликнул он, — все-таки помоги ему! Ты ведь знаешь, когда они осудили его, я решил сделать это ради него, чтобы ты спас его. А теперь я ничего не сумел, и за это ты не поможешь ему!

Донна Микаэла сама не знала, как это случилось, что она и малютка Розалия, любившая Гандольфо, одновременно очутились возле него. Они обе обнимали и целовали его и говорили, что никто не сказал лучше его, никто, никто! Разве он не видел, что они плакали? Сан-Себастиано был им доволен. Донна Микаэла надела кольцо на руку юноши, а вокруг все замахали пестрыми платками, которые в ярком свете иллюминованного собора сверкали, как морские волны.

— Да здравствуешь Гаэтано! Да здравствует Гандольфо! — кричала толпа.

И на маленького Гандольфо дождем посыпались цветы, плоды, шелковые платки и разные украшения. Донну Микаэлу почти силой оттеснили от него. Но она больше не боялась. Она стояла среди волнующейся толпы и плакала. Слезы текли у нее по лицу, и она радовалась, что может плакать. Это было высшее благодеяние!

Ей снова хотелось пробраться к Гандольфо, она недостаточно отблагодарила его. Ведь он рассказал, что Гаэтано, любит ее. Когда он произнес слова: «Теперь исполнится желание той, которую только что пронесли», — она вдруг поняла, что Гаэтано думал, что это ее несут под покровом дома Алагона.

И об этой умершей он сказал: «Я люблю ее».

Кровь снова потекла в ее жилах, сердце ее билось, слезы текли из глаз.

— Это жизнь, это жизнь! — шептала она, безвольно увлекаемая толпой, то в ту, то в другую сторону. — Жизнь снова вернулась ко мне! Я не умру!

Все толпились вокруг маленького Гандольфо, чтобы поблагодарить его за то, что в эти дни подавленности, когда все казалось потерянным, он подарил им снова любовь и надежду.

Книга вторая.

«Антихрист будет ходить из страны в страну и раздавать хлеб неимущим».

I. Жена великого человека.

Это было в феврале. Миндалевые деревья начали цвести на черной лаве вокруг Диаманте.

Кавальере Пальмери сделал прогулку на Этну и принес домой большую миндалевую ветвь, усеянную бутонами и цветами, и поставил ее в вазу в концертной зале.

Донна Микаэла задрожала при виде цветов. Опять зацвели миндалевые деревья. И теперь, в продолжение целого месяца, целые шести недель только и будет видно эти цветы.

Они будут стоять на алтарях в церквах, лежать на могилах, их будут носить в петлицах, в волосах, на шляпах. Они будут цвести по всем дорогам, на вершинах развалин, на горной лаве.

И каждая миндалевая ветвь будет напоминать ей то время, когда Гаэтано был свободен и счастлив и она мечтала о том, чтобы провести с ним всю жизнь.

Ей казалось, что она только теперь вполне поняла, что он далеко и в заключении, и что она никогда больше не увидит его.

Она опустилась на стул, чтобы не упасть, ей казалось, что сердце ее перестает биться, и она закрыла глаза.

Сидя так, она впала в какое-то забытье.

Ей представлялось, что она у себя дома, во дворце в Катании. Она сидит в высоком вестибюле и читает. Он — веселая молодая синьорина Пальмери. И вот слуги вводить к ней торговца. Это красивый молодой человек, в петлице у него цветы миндаля. На голове он держит лоток с маленькими статуэтками святых, вырезанными из дерева.

Она покупаете несколько статуэток, а молодой человек в это время не сводит глаз с произведений искусства, украшающих вестибюль. Она спрашиваете его, не хочет ли он осмотреть ее коллекции. Разумеется, он хочет, и она идете с ним и сама все показываете ему.

Его восторг при виде всего окружающего убеждает ее, что он истинный художник, и она обещает себе не забыть его. Она спрашиваете, откуда он родом. Он отвечаете: «Из Диаманте». — «Это далеко отсюда?» — «Четыре часа езды в почтовой карете». — «А по железной дороге?» — «В Диаманте не проходит железная дорога, синьорина». — «Так вы должны провести ее». — «Мы слишком бедны для этого. Попросите богачей Катании, чтобы они построили нам железную дорогу!»

Сказав это, он уходите, но в дверях он оборачивается, подходить к ней и подаете ей миндалевые цветы. Это в благодарность за все те чудеса, что она показала ему:

Очнувшись, донна Микаэла не знала, сон ли это, или подобный случай действительно был. Гаэтано мог зайти в палаццо Пальмери, продавая свои статуэтки; хотя это и исчезло из ее памяти. И вот теперь миндалевые цветы пробудили в ней это далекое воспоминание.

Но это было безразлично, совершенно безразлично. Главное то, что молодой резчик по дереву был Гаэтано. Ей казалось, что она только что говорила с ним, ей чудилось, что она слышит, как хлопнула за ним дверь.

И тут же ей пришло в голову, что она должна построить железную дорогу из Катании в Диаманте.

Гаэтано несомненно явился ей, чтобы просить ее об этом. Это было его желанием, и она чувствовала, что должна повиноваться ему.

Она и не пыталась отклониться от этого. Она была убеждена, что для Диаманте железная дорога необходимее всего. Она слышала, как Гаэтано говорил однажды, что Диаманте скоро стало бы богатым городом, если бы у него была железная дорога, по которой он отправлял бы свои апельсины, вина, мед и миндаль и по которой в него приезжали бы путешественники.

Ей было совершенно ясно, что она должна осуществить этот план. Она должна попытаться во всяком случае. Раз Гаэтано этого желает, она должна повиноваться.

Она сейчас же начала высчитывать, какой суммой располагает она сама. Но ее денег было далеко не достаточно. Надо было собрать капитал. С этого ей следует начать.

Она сейчас же отправилась к донне Элизе, с просьбой помочь ей устроить базар.

Донна Элпза подняла глаза от своего вышивания.

— Зачем ты хочешь устроить базар?

— Я хочу собрать денег на постройку железной дороги.

— Как это похоже на тебя, донна Микаэла; никому другому это и в голову бы не пришло.

— Что ты хочешь этим сказать, донна Элиза?

— Ах, ничего!

И донна Элиза снова принялась за работу.

— Так ты не хочешь помочь мне в устройстве базара?

— Нет, не хочу!

— И ты не хочешь ничего пожертвовать на него?

— Тому, кто недавно потерял мужа, — возразила донна Элиза, — не следует пускаться в пустые затеи!

Донна Микаэла поняла, что донна Элиза за что-то сердится на нее и за это не хочет ей помочь. Но ведь найдутся другие, которые поймут, что это великолепная идея, которая спасет Диаманте.

Но донна Микаэла понапрасну стучалась из двери в дверь. Несмотря на все ее красноречие и просьбы, она нигде не встретила сочувствия.

Она старалась объяснить им, она расточала всю силу своего убеждения — никто не хотел прийти на помощь ее плану.

Куда бы она ни обращалась, всюду ей отвечали, что для этого они слишком бедны. Жена синдика отклонила ее просьбу. Она не позволит своим дочерям продавать на базаре. Дон Антонио Греко, владелец театра марионеток, отказался дать представление. Городской оркестр не хотел участвовать. Ни один торговец не давал для продажи своих товаров. Донна Микаэла встречала только насмешки.

Железная дорога! Железная дорога! Она сама не понимала, что говорить. Для этого необходимы акционерное общество, устав и концессия. Как может женщина справиться с этим.

Но некоторые не только смеялись, но еще и возмущались затеей донны Микаэлы.

Она отправилась, наконец, в лавку, в виде погреба, около старого бенедиктинского монастыря, где дон Памфилио рассказывал рыцарские романы. Она пришла спросить его, согласится ли он прийти к ней на базар и позабавить публику своими рассказами о Карле Великом и его паладинах. Но, так как он был занят рассказом, она села на лавку и стала ждать.

Она глядела на донну Кончетту, жену дона Памфилио, которая сидела на эстраде у его ног и вязала чулок. И все время, пока дон Памфилио говорил, донна Кончетта шевелила губами. Она так часто слышала его рассказы, что знала все эти романы наизусть и шептала слова, прежде чем дон Памфилио успевал их произнести. Но она слушала их всегда с одинаковым удовольствием и плакала и смеялась, как будто слушала их в первый раз.

Дон Памфилио был человек старый, много говоривший на своем веку, так что голос часто изменял ему, когда дело доходило до великих боевых сцен и приходилось говорить быстро и громко. Но донна Кончетта, знавшая все истории наизусть, никогда не продолжала за дона Памфилио; она только делала знак слушателям, что они должны подождать, пока к нему снова вернется голос. Если же ему изменяла память, то донна Кончетта делала вид, что спустила петлю, подносила чулок к самым глазам и незаметно для других подсказывала ему нужное слово. Все знали, что донна Кончетта могла бы рассказывать все эти романы не хуже мужа и что она никогда не сделает этого не только потому, что она считает это неподходящим для женщины занятием, но и потому, что это не доставило бы ей такого большого удовольствия, как слушать своего милого дона Памфилио.

Донна Микаэла замечталась, глядя на донну Кончетту. О, сидеть так на эстраде у ног возлюбленного, сидеть так изо дня в день, слушать и благоговеть. Она знала, кому бы это подошло.

Когда дон Памфилио кончил свой рассказ, донна Микаэла подошла к нему и просила его помочь ей. Ему было очень трудно отказать ей — так умоляюще смотрела она на него. Но ему на помощь подоспела донна Кончетта.

— Памфилио, — сказала она, — расскажи донне Микаэле о Гульельмо Злом!

И дон Памфилио рассказал:

— Донна Микаэла, — начал он, — знаете ли вы, что некогда в Сицилии был король Гульельмо, прозванный Злым. Он был такой алчный, что отбирал у подданных все их деньги. Всем, у кого были золотые монеты, он приказывал приносить их к себе. И он был такой суровый и жестокий, что никто не смел ослушаться его.

«И вот, донна Микаэла, тогда Гульельмо Злой захотел узнать, не утаил ли кто-нибудь хоть одну золотую монету. Для этого он послал своего слугу со своим лучшим конем на Корсо в Палермо. И слуга, предлагая коня, громко кричал: «Продается за одну золотую монету, только за одну золотую монету!» По никто не мог купить коня.

«Но конь был великолепный, и один юноша, герцог Монтефиасконе, пришел от него в восторг. «Для меня нет больше радости на свете, как купить этого коня», — сказал он своему гофмейстеру. — «Герцог, — отвечал гофмейстер, — я укажу вам, где вы можете найти золотую монету. Когда герцог, отец ваш, скончался и его перенесли в монастырь капуцинов, я по старинному обычаю вложил ему в рот золотую монету. Вы можете взять ее, герцог!»

«Вы знаете, конечно, донна Микеэла, что в Палермо умерших не зарывают в землю. Их переносят в монастыри капуцинов, где монахи подвешивают их в особой покойницкой комнате. Ах, сколько их висит там! Сколько дам в шелковых и серебряных одеждах, сколько знатных господ с орденами в петлицах, сколько священников в сутанах на скелетах и со скуфьями на черепах.

«Юный герцог последовал совету. Он отправился в капуцинский монастырь, вынул изо рта отца золотую монету и купил коня.

«Но вы, конечно, понимаете, что король послал слугу со своим конем только для того, чтобы узнать, не осталось ли у кого золотых монет. И вот герцога призвали к королю.

— Как случилось, что у тебя еще остались золотые монеты? — спросил Гульельмо Злой.

— Государь, это деньги не мои, а моего отца.

«И он рассказал, как он достал монету.

— Это правда — сказал король, — я совсем забыл, что мертвые владеют золотом. — И он послал своих слуг к капуцинам и велел отобрать все монеты, вложенные в уста умерших».

Так закончил старый дон Памфилио свой рассказ. А донна Кончетта обратилась к донне Микаэле, сверкая гневным взглядом:

— Вот и вы взяли коня и вышли с ним на улицу! — сказала она.

— Я… я?

— Вы, вы, донна Микаэла! Что скажет правительство? В Диаманте строят железную дорогу. Значит, там народ богатый! И они повысят на нас налоги. А Бог видит, что мы не сможем заплатить и теперешних налогов, если мы даже отправимся в монастыри и ограбим своих предков.

Донна Микаэла старалась успокоить ее.

— Вас подослали узнать, нет ли у нас еще денег. Вы шпионка богатых, вы стоите заодно с правительством. Эти кровопийцы в Риме подкупили вас!

Донна Микаэла отвернулась от нее.

— Я пришла, чтобы поговорить с вами, дон Памфилио, — сказала она старику.

— Но отвечу вам я, — воскликнула донна Кончетта, — это очень неприятно, и я беру это на себя. Я знаю обязанности жены великого человека, донна Микаэла!

Донна Кончетта замолчала, потому что нарядная дама глядела на нее с такой мучительной завистью, что старухе стало почти жаль ее. Ах, Боже мой, разумеется, есть разница между такими людьми, как дон Ферранте и дон Памфилио.

II. Panem et circenses!

В Диаманте путешественникам показывают развалины двух дворцов, которые никогда, впрочем, не были достроены. Большие оконные отверстия зияют без рам, высокие стены стоят без крыш, а ворота всегда завалены досками и соломой. Оба дворца стоят на одной и той же улице, один против другого, одинаково недостроенные и запущенные. Вокруг них не видно лесов, и никто не может проникнуть внутрь. Кажется, что они построены только для голубей.

Послушайте, что мне рассказывали про них:

«Что такое женщина, синьора? Ножки ее так малы, что она проходит по свету, не оставляя после себя следа. Для мужчины она все равно, что его тело. Она следует за ним всю его жизнь, а он и не замечает ее.

«От женщины нельзя требовать многого. Ведь она целый день сидит взаперти, как невольница. Она не умеет даже правильно написать любовной записки. Она ничего не может сделать как следует. Когда она умирает, не знаешь даже, что написать на могильном камне. Все женщины одинаковы в своем развитии.

«Но однажды в Диаманте прибыла женщина, которая была настолько выше всех остальных, насколько столетняя пальма выше травы. Она владела тысячами лир и могла распоряжаться ими, как хотела. Она никому не уступала дороги. Она не боялась ненависти толпы. Она была величайшее чудо, когда-либо виданное простыми смертными.

«Разумеется, это не была сицилианка. Она была англичанкой. Приехав, Она сейчас же сняла весь первый этаж гостиницы для себя одной. Для нее это было пустяки! Все Диаманте было недостаточно велико для нее.

«Разумеется, Диаманте было мало для нее. И, поселившись в нем, она начала распоряжаться в городе, как королева. Синдик вынужден был повиноваться ей. Разве она не заставила его поставить на площади каменные скамьи? Разве не по ее приказанию стали мести каждый день улицы?

«Когда она просыпалась, все молодые люди Диаманте уже толпились у ее дверей, чтобы сопровождать ее на прогулку. Сапожники и каменщики побросали свои дела, чтобы служить ей проводниками. Они продавали шелковые одежды своих матерей и покупали дамские седла своим ослам, чтобы она могла кататься на них к замку и Тrе Castagni. Они продавали дома и покупали лошадей а экипажи, чтобы катать ее в Рандаццо и Николози.

«Все мы были ее рабами. Дети начали просить милостыню по-английски, а слепые старухи у дверей гостиницы донна Пепа и донна Тура надели белоснежные покрывала, чтобы понравиться ей.

«Вокруг нее царила жизнь и движение, процветали ремесла и рукоделья. Те, кто не знал никакого ремесла, рыли землю и отыскивали в ней старинные монеты и глиняную утварь для продажи англичанке. В городе появились фотографы, которые работали на нее. Продавцы коралловых и черепаховых изделий выросли вокруг нее как из-под земли. Священники Santa-Agnese откапывали для нее древний театр Диониса, находившийся некогда позади их церкви; и все владельцы полуразрушенных вилл выкапывали из глубоких подвалов остатки мозаичных полов и торжественно приглашали ее вглянуть на них.

«В Диаманте и раньше бывали иностранцы, но все они приезжали и уезжали, и никто из них не достигал такого могущества. И скоро в городе не осталось ни одного человека, который не возлагал бы всех своих надежд на английскую синьорину. Ей удалось даже оживить Уго Фавара. Вы знаете Уго Фавара, адвоката, который мог бы стать великим человеком, но ему не посчастливилось, и он вернулся на родину совершенно разбитый. Она поручила ему заведовать ее делами. Он был нужен ей, и она взяла его.

«Никогда в Диаманте не было женщины, которая занималась бы подобными делами. Она захватила все, как шильная трава весной. Сегодня нет и признака травы, а завтра она уже разрослась в целый куст. Скоро нельзя было и шагу ступить, чтобы не попасть в ее владения. Она покупала именья, дома в городе, миндалевые рощи и поля лавы. Ей принадлежали на Этне местечки с прелестными видами, и она же скупала бесплодные пустоши на равнине. А в городе она начала строить два больших дворца. Она хотела жить в них и управлять своим королевством.

«Никогда больше уже не встретится подобная женщина. И всего этого ей было мало. Она хотела еще вступить в борьбу с бедностью, подумайте, синьора, с сицилийской бедностью! Сколько денег раздавала она каждый день и сколько раздаривала по праздникам! Большие повозки, запряженные парой волов, отправлялись в Катанию и возвращались нагруженные одеждой и разными другими предметами. Она решила, что в городе, где она правит, никто не должен ходить в лохмотьях.

«Но послушайте, чем кончилась ее борьба с бедностью и что сталось с ее королевством и дворцами.

«Она устроила пир для бедняков Диаманте, а после пира — спектакль в греческом театре. Все было устроено так, как сделал бы древний царь. Но слыхано ли, чтобы такие затеи приходили в голову женщине?

«Она пригласила всех бедняков. Тут были и обе слепые от дверей гостиницы и старая Ассунта от собора. Тут был и человек с почтового двора, лицо которого, пораженное раком, всегда было повязано красным платком, и идиот, приставленный к воротам греческого театра. Тут были и погонщики ослов, и безрукие братья, которые в детстве взорвали бомбу и лишились пальцев, и инвалид с деревянной ногой, и старик столяр, который был так стар, что не мог уже работать.

«Странно было видеть всех этих бедняков, выползших из своих нор. Сюда сошлись и старухи, которые целыми днями пряли в темных переулках, пришел шарманщик, шарманка которого была величиной с орган, пришел и молодой странствующий мандолинист из Неаполя, известный своими выдумками. Все слепые, расслабленные, все не имеющие крова, все, кто собирал себе на обед щавель, растущий при дороге, каменщик, зарабатывающий в день одну лиру, на которую он должен был прокормить шестерых детей — все были приглашены и пришли на праздник.

«Нищета вывела свои полки перед английской синьориной. У кого есть такое войско, как у нищеты! Но на один день английская синьорина могла победить его.

«Она основательно приготовилась к борьбе и победе. Вся площадь была заставлена накрытыми столами. Все каменные скамьи, тянущиеся вдоль стен собора, были уставлены бочонками с вином. Пустой женский монастырь она обратила в кухни и столовые. Вся иностранная колония в Диаманте повязалась белыми фартуками и раздавала кушанья. А остальные жители Диаманте, которые живут в достатке, прохаживались по площади в качестве зрителей.

«О, в зрителях недостатка не было! Зрителями были и величественная Этна и сверкающее солнце! И красные горы и древний храм Вулкана, посвященный теперь Сан-Паскале! И никогда еще им не приходилось видеть, чтобы все Диаманте было сыто. Никто из них не думал до сих пор, что сами они стали бы прекраснее, если бы ими любовались люди сытые, которым голод не кричит в уши и не гонится за ними по пятам.

«Но заметьте себе одно! Как ни была замечательна и могущественна эта синьорина, она была все-таки очень некрасива. Несмотря на всю свою власть, она не была ни привлекательна, ни приветлива. В ее приказаниях не было ласки, и не было радости в ее наградах. У нее было тяжелое, неповоротливое тело, и такой же тяжелой и неповоротливой была и ее душа.

«Но в день обеда для бедняков она словно преобразилась. На нашем острове живет рыцарский народ. Никто из всех бедняков не дал ей почувствовать, что она оказывает ему благодеяние. Они поклонялись ей, но только как женщине.

«Они сели за ее стол, как равные ей. Они обращались с ней, как гости с хозяйкой. «Сегодня я оказываю тебе честь, приходя к тебе. А завтра ты окажешь мне эту честь». — Да, именно так, а не иначе.

«Она стояла на высокой лестнице ратуши и оглядывала столы. И, когда старому столяру, сидевшему на верхнем конце стола, наполнили стакан, он поднялся с своего места, поклонился ей и сказал:

— Пью за ваше здоровье, синьорина!

Его примеру последовали и другие: они прижимали руку к сердцу и кланялись ей. Может быть, для нее было бы хорошо, если бы она раньше в своей жизни встречала такое выражение рыцарских чувств. Зачем мужчины ее родины заставили ее забыть, что женщины созданы для поклонения?

«Здесь, казалось, все пылали к ней тихим обожанием. Так обращаются с женщинами на нашем благородном острове. Чем только они не одарили ее за кушанья и вина, какими она угощала их! Они наградили ее молодостью, живостью ума и великой честью быть обожаемой. Они говорили ей речи: «Благородная синьорина, вы, приехавшая к нам из-за моря, вы, полюбившая Сицилию»… и так далее, и так далее. И она показала, что умеет краснеть. И, когда кончили говорить, на устах английской синьорины заиграла улыбка. Она помолодела на двадцать лет. Вот чего ей не хватало в жизни!

«Тут был молодой погонщик ослов, который всегда провожает английских дам к Тre Castagni. И он всегда влюбляется в них, прежде чем с ними расстаться. И теперь его глаза вдруг открылись на великую благодетельницу. Не одно только стройное тело и нежная кожа достойны поклонения, можно поклониться также силе и энергии. Погонщик ослов вдруг уронил ножик и вилку и, опершись локтями на стол, пристально уставился на нее. Его движение заразило всех. Английской синьорине становилось жарко от всех этих горящих взоров, направленных на нее.

«Но не только бедняки поклонялись ей. Адвокат Уго Фавара подошел и шепнул ей, что она была истинным провидением для его бедной страны и для него. «Если бы я раньше встретил женщину, подобную вам»… — сказал он.

«Представьте себе старую птицу, которая много лет сидит в клетке, взъерошенная, потерявшая перья и окраску. И вдруг кто-то приходит, ласково гладит и возвращает ей прежний блестящий вид. Представьте себе это, синьора!

«Тогда и мандолинист из Неаполя взял свою мандолину и запел. Вы знаете, как при пении он разевает свой большой рот и какие безобразные слова он произносит. Большею частью он похож на извивающегося червя. Но разве вы не заметили, что из глаз его смотрит ангел? Ангел, оплакивающий свое падение и преисполненный блаженного безумия. В этот вечер он был ангелом. Он вдохновенно поднял голову, его вялое тело окрепло и выпрямилось в гордой осанке. Его мертвенно бледные щеки окрасились румянцем. И он пел, пел так хорошо, что казалось, звуки подобно искрам слетают с его губ и ликующе разносятся по воздуху.

«С наступлением ночи все отправились в греческий театр. Это было главной частью праздника. И чего только там не было!

«Она пригласила русскую певицу и немецкого куплетиста, английских боксеров и американского фокусника. Но что все это было в сравнении с серебристым лунным светом и воспоминаниями, связанными с этим местом! Сидя на каменных скамьях своего древнего театра и глядя на прекрасную панораму, открывающуюся перед ними между полуразрушенными колоннами театра, они снова почувствовали себя греками, носителями культуры.

«Бедняки не скупились на выражения радости, охватившей их. Они были неутомимы в криках восторга и рукоплесканиях. Выходившие на эстраду сходили с нее при громких выражениях одобрения.

«Кто-то попросил андийскую синьорину также выступить. Ведь весь этот восторг относится только к ней. Она должна испытать его на себе. Ей говорили, как это опьяняет, возносит и радует.

«Эта мысль понравилась ей. Она сейчас же согласилась. Когда-то в молодости она пела, а англичанки никогда не смущаются петь. В другое время она не сделала бы этого, но она была в таком хорошем настроении и ей так хотелось спеть что-нибудь всем этим людям, которые так любят ее.

«Она выступила последней. Вы можете себе представить, что значит выступать на такой древней сцене! Здесь была зарыта живой Антигона и принесена в жертву Ифигения. Но английская синьорина бесстрашно вступила на нее, чтобы принять все знаки восторга.

«Когда она вышла, разразилась целая буря. Все готовы были протоптать землю, чтобы выразить ей свой восторг.

«Это была чудная минута. Она стояла на сцепе, Этна служила ей задними планом, а море боковыми кулисами. Перед ней на заросших травою скамьях сидела побежденная нищета, и она чувствовала, что все Диаманте лежит у ее ног.

«Она выбрала Беллини, нашего Беллини! Она хотела быть любезной и поэтому она спела Беллини, который погребен здесь под Этной и которого мы знаем наизусть ноту за нотой.

«Ну, разумеется, синьорина, она не умела петь! Она вышла на сцену, только чтобы принять поклонение толпы. Она хотела дать выразиться любви народа к ней. И она пела плохо и фальшиво. А слушатели знали каждую ноту.

«Мандолиниста из Неаполя первый стал строить гримасы и взял на мандолине такую же фальшивую ноту, как и спетую англичанкой. Потом начал смеяться в свой платок человек, у которого был рак на лице. А потом и погонщик ослов начал громко аплодировать.

«Тут поднялись все. Это было несправедливо, но они этого не понимали. На земле древних греков не должны выступать варвары, поющие фальшиво. Донна Пепа и донна Тура смеялись так, как они еще не смеялись в своей жизни. «Ни одного верного звука! Клянусь Мадонной и Сан-Паскале, ни одного верного звука!»

«Раз в жизни наелись они досыта. И это опьянило их и помутило их рассудок. А почему же им и не смеяться? Ведь их кормили не затем, чтобы потом терзать их уши! Разве они не могли защищаться смехом, разве они не вправе свистать и шикать? И почему бы им не хохотать до безумия, развалившись на скамьях. Ведь они не рабы английской синьорины.

«Это ошеломило ее. Это было так неожиданно, что сразу она не могла даже понять, почему свистят? Должно быть, внизу происходит что-нибудь, чего она не видит. Она допела арию до конца. Она была уверена, что этот смех к ней не относится.

«Когда она замолчала, разразилась целая буря аплодисментов. Теперь она начала понимать. Факелы и лунный свет светили настолько ясно, что она видела, как люди корчились от смеха. Теперь, перестав петь, она слышала их насмешки и издевательства. Все они были обращены на нее. Она бросилась со сцены. Ей казалось, что Этна дрожит от смеха и море сверкает улыбками.

«Но дело принимало дурной оборот. Бедняки никогда еще так не веселились, и они хотели прослушать ее еще раз. Они вызывали ее, они кричали: «Браво! Бис! Да capo!» Они не хотели лишить себя такого удовольствия. А она почти теряла сознание. Вокруг нее ревела целая буря. Они кричали, ревели, требуя повторения. Внезапно все превратилось в древний цирк. Она должна была выйти на растерзание диким зверям.

«Шум и крики становились все громче и неистовее. Другие участники представления испугались и просили ее уступить. Ей казалось, что они убьют ее, если она не исполнит их желания.

«Она поплелась на сцену и очутилась перед лицом толпы, незнающей пощады. Она пела, потому что народ хотел веселиться. Это было ужаснее всего! Она пела, потому что боялась их и не смела им противоречить. Она была среди них одинокой чужестранкой, ее некому было защитить, и это наводило на нее страх. А они все смеялись и смеялись.

«Во все время ее пения стоял стон от криков, свистков и хохота. Никто не жалел ее. Может быть, она в первый раз в жизни почувствовала потребность в чьем-нибудь участии…

«Разумеется, она на следующий же день собралась уезжать. Она не могла больше оставаться в Диаманте. Но когда она сказала об этом адвокату Фавара, он стал умолять ее остаться и попросил ее руки.

«Он хорошо выбрал время. Она дала ему свое согласие и вышла за него замуж.

«Но с этого времени она перестала строить дворцы и бороться с нищетой. Ее не привлекало больше быть королевой Диаманте. Поверите ли, она перестала даже показываться на улице и жила замкнуто у себя в доме, как истинная сицилианка.

«Она жила в маленьком домике, обнесенном высокою стеною, и ее никто не видел. Говорили, что она совершенно изменилась. Но никто не знал, была ли она счастлива или нет, жила ли она взаперти из ненависти к людям или желая быть настоящей замужней сицилианкой.

«А разве не всегда так бывает с женщинами? Они начинают строить дворцы и бросают их неоконченными. Женщины, ничего не умеют сделать как следует!»

III. Отверженный.

Когда донна Микаэла узнала, как нищие осмеяли мисс Тоттенгам, она поспешила к ней в гостиницу выразить ей свое участие. Она хотела просить ее не слишком строго наказывать их за их проступок, так как они опьянели от вина и радости. Они хотели просить ее не отнимать своей благодетельной руки от Диаманте. Сама она не очень любила мисс Тоттенгам, но ради бедняков… она готова была на все, чтобы умилостивить ее.

Подойдя к гостинице, она увидела, что вся улица запружена телегами. Итак, нечего было надеяться. Великая благодетельница покидает город. В гостинице царили горе и уныние. Слепые старухи, донна Пепа и донна Тура, вечно сидевшие во дворе гостиницы, теперь были выгнаны оттуда и стояли на коленях перед дверьми. А молодой погонщик ослов, влюблявшийся во всех английских синьорин, стоял, уткнувшись лицом в стену, и плакал.

«А в гостинице хозяин юлил взад и вперед по длинным коридорам и роптал на Провидение, пославшее ему такое несчастье.

— Signor Dio, — бормотал он, — я разорен. Если Ты допустишь до этого, я возьму жену и детей и брошусь с ними с Этны.

Хозяйка ходила бледная и убитая. Она едва решилась поднять глаза, и готова была ползать на коленях, чтобы умолить остаться богатую англичанку.

— Вы решитесь говорить с ней, донна Микаэла? — спросила она. — Господь да поможет вам! Ах, скажите ей, что неаполитанец, который вызвал всю эту историю, уже изгнан из города. Скажите ей, что все хотят искупить свою вину. Поговорите с ней, синьорина!

Хозяйка ввела донну Микаэлу в приемную англичанки, а сама пошла с ее карточкой доложить об ее приходе. Она сейчас же вернулась назад и попросила ее немного подождать. Мисс Тоттенгам занята делами с синьором Фавара.

В эту самую минуту адвокат Фавара просил руки мисс Тоттенгам, и донна Микаэла слышала, как он громко говорил:

— Вы не должны уезжать, синьорина! Что будет со мной, если вы уедете? Я люблю вас, я не могу расстаться с вами. Я бы не решился заговорить об этом, но теперь, когда вы хотите уехать…

Он понизил голос; но донна Микаэла не хотела слушать дальше и вернулась домой. Она поняла, что здесь она лишняя. Если синьору Фавара не удастся удержать великую благодетельницу, то этому уже никто не поможет.

Когда она выходила из гостиницы, хозяин стоял в дверях и бранил старика францисканца фра Феличе. Он был так рассержен, что не только бранил монаха, но даже гнал его из своего дома.

— Фра Феличе! — кричал он. — Вы пришли, чтобы спорить с великой благодетельницей, вы хотите еще больше рассердить ее! Ступайте своей дорогой, говорю я вам. Волк! Людоед! Убирайтесь отсюда!

Фра Феличе был раздражен не менее хозяина и старался протиснуться мимо него. Но тогда хозяин схватил его за руку и без разговоров вытолкал за дверь.

Фра Феличе был человек награжденный великим даром. В Сицилии, где весь народ увлекается лотереями, существуют люди, обладающие способностью предсказывать номера, которые должны выиграть. Обладающих этим даром называют «полакко», и они часто встречаются среди нищенствующих монахов. Таким человеком был и фра Феличе. В окрестностях Этны он был самым известным «полакко».

Так как всем хотелось узнать выигрышный номер, то его везде принимали с большим почетом. Фра Феличе не привык, чтобы его хватали за плечи и выталкивали на улицу.

Ему было около восьмидесяти лет, он был весь сухой и сгорбленный. Пробираясь между телегами, он споткнулся, наступил на свою рясу и чуть не упал. Но кучера и работники, которые стояли около дверей, разговаривая и сетуя на отъезд, не обратили на него никакого внимания; сегодня им было не до фра Феличе.

Старик, пошатываясь, плелся в своей широкой домотканой рясе. Он был такой маленький и высохший, что в его рясе, казалось, было больше упругости, чем в его мускулах. Казалось, что старая ряса поддерживает монаха.

Донна Микаэла догнала его и взяла его под руку. Ей стало жаль его, видя, как он натыкается на фонарные столбы и спотыкается о ступени. Но фра Феличе и не заметил ее. Он шел, бормоча проклятия и думая, что он совершенно один в своей келье.

А донна Микаэла мысленно спрашивала себя, за что фра Феличе мог рассердиться на мисс Тоттенгам. Может быть, она сняла фрески со стен монастыря? Чем еще она могла заслужить его гнев?

Фра Феличе уже лет шестьдесят жил в Францисканском монастыре, который стоит за Porta Aetna, стена к стене со старой церковью Сан-Паскале.

Монахом в этом монастыре фра Феличе пробыл около тридцати лет; и, когда монастырь закрыли и продали светскому лицу, другие монахи выехали из него, но фра Феличе остался, потому что он никак не мог понять, как это можно продать дом святого Франциска.

«А если в доме поселятся светские люди, — думал фра Феличе, — то присутствие здесь хоть одного монаха еще более необходимо. Кто же, иначе, будет звонить в колокола, готовить целебные снадобья для крестьянок или раздавать хлеб монастырским нищим?» И фра Феличе выбрал себе келью в отдаленной части монастыря и продолжал свою обычную жизнь.

Купец, который приобрел монастырь, никогда не посещал его. Старые монастырские здания были ему совершенно не нужны, он купил их только ради виноградников, прилегающих к ним. Итак, фра Феличе продолжал спокойно хозяйничать в монастыре. Он старался сохранить от разрушения стены и даже сам штукатурил их. Столько же нищих, как и прежде, получали свою пищу в монастыре. За свои предсказания фра Феличе получал большие подаяния, когда отправлялся по городам Этны. Он мог быть богатым человеком, но все его деньги шли на поддержание монастыря.

Еще больше, чем о монастыре, печалился фра Феличе о монастырской церкви. Во время войны она была осквернена и поругана, и в ней не справляли больше служб. Но и этого он не мог понять. Церковь, в которой он принял пострижение, по-прежнему была для него священна.

Величайшим горем для него было видеть, как постепенно опустошали его церковь. Ему приходилось видеть, как англичане раскупали кафедру, пюпитры и другие вещи. Он не мог помешать господам из Палермского музея брать картины и люстры. И как ни горячо было его желание, он ничего не мог сделать для церкви. Он ненавидел этих грабителей церкви, и, видя его таким раздраженным, донна Микаэла естественно подумала, что мисс Тоттенгам тоже хотела взять что-нибудь из его сокровищ.

A дело было в том, что, когда из церкви все позабрали и взять больше было нечего, фра Феличе пришла в голову мысль убрать ее новыми священными предметами, и он вспомнил тогда о собрании святых изображений, которыми владела богатая англичанка. На ее празднике, когда она была так добра и милостива со всеми, он решился попросить у нее одну чудную Мадонну в бархатном одеянии и с глазами, подобными небесам. И она обещала исполнить его просьбу.

В это утро, прежде чем идти за обещанной Мадонной, фра Феличе вымел и вычистил церковь и положил цветы на алтарь.

Но, когда он пришел в гостиницу, англичанка уже передумала, она и не собиралась дарить ему такую драгоценную Мадонну. Вместо этого она дала ему маленькое грязное и поломанное изображение младенца Христа, которое она, очевидно, совсем не ценила.

Ах, как радовался и гордился обещанным подарком фра Феличе и как он был разочарован! Он не успокоился на этом и снова и снова возвращался к ней, прося о Мадонне. Эта статуя стоила так дорого, что он не мог бы купить ее, даже целый год собирая пожертвования. Наконец великая благодетельница велела прогнать его, и вот тут-то и встретила его донна Микаэла.

Пока они шли по улице, донна Микаэла начала говорить со стариком и понемногу выспросила у него всю историю. Он нес изображение Христа с собой. Остановившись посреди улицы, он показал ей его и спросил, видела ли она когда-нибудь более жалкое и ничтожное изображение.

Донна Микаэла, потрясенная, смотрела несколько мгновений на изображение. Потом она улыбнулась и сказала: «Одолжите мне его на несколько дней, фра Феличе!»

— Вы можете его взять совсем, — сказал старик. — Я не хочу больше и видеть его!

Донна Микаэла унесла изображение домой и работала над ним два дня. Когда она отправила его к фра Феличе, оно сверкало в своем прежнем великолепии; оно было обернуто в чистые пелены, было заново выкрашено, а в короне сверкали яркие многоцветные камни.

«Отверженное» изображение было так прекрасно, что фра Феличе воздвиг его на пустой алтарь своей церкви.

Было раннее утро. Солнце еще не вставало, и полоса моря едва различалась. Было еще совсем-совсем рано. Кошки еще блуждали по крышам, ни одна труба не дымилась и туман еще лежал на дне долины вокруг Монте-Киаро.

В это время по направлению к городу бежал фра Феличе. Он бежал так быстро, что ему казалось, будто гора дрожит под ним. Он бежал так быстро, что роса с придорожной травы не успевала отряхнуться на его рясу и скорпионы не успевали жалить его.

Во время бега ряса на старике развевалась, а незавязанные веревки болтались у него за спиной. Широкие рукава разлетались как крылья, и тяжелый капюшон бил его по спине, словно подгоняя его.

Сторож у городской заставы еще дремал. Когда мимо него пронесся фра Феличе, он проснулся и начал протирать глаза, но все-таки не узнал францисканца. Мостовая была сырая и скользкая; нищие спали на каменных лестницах, небрежно развалясь и вытянув ноги на улицу, а запоздалые игроки в домино возвращались из кафэ домой, пошатываясь от сна. Но фра Феличе спешил вперед, минуя все препятствия.

Дома, порталы, площадь, арки в маленьких уличках — все быстро мелькало и оставалось позади фра Феличе. Он добежал до середины Корсо и, наконец, остановился.

Он остановился перед длинным домом со множеством величественных балконов. Он схватил дверной молоток и колотил им до тех пор, пока не разбудил сторожа. Но он не успокоился, пока не разбудил служанку, а та не разбудила синьору.

— Донна Микаэла, внизу стоит фра Феличе. Он уверяет что должен поговорить с вами.

Когда донна Микаэла вышла наконец к фра Феличе, он все еще не мог отдышаться; но глаза его сверкали, а на щеках выступила легкая краска.

Дело шло об изображении Христа! После того, как фра Феличе отзвонил, в четыре часа утра, он вошел в церковь полюбоваться изображением.

Тут он увидал, что два больших камня из свода выпали как раз над изображением. Они упали и разбили доску алтаря, но изображение стояло невредимо. И ни одного кусочка извести и штукатурки не попало на изображение; оно стояло блестящее и великоленное.

Фра Феличе схватил донну Микаэлу за руку и сказал, что она должна идти с ним в монастырь и поглядеть на это чудо.

Она должна первая увидеть это, потому что она любит изображение Христа,

И донна Микаэла последовала за ним при свете наступающего дня, и сердце ее билось от волнения и ожидания.

Когда донна Микаэла вошла в церковь и увидала, что фра Феличе сказал правду, она рассказала ему, что узнала изображение при одном взгляде на него и что она знает, как оно чудотворно.

— Это самый великий и милосердный чудотворец, — сказала она.

Фра Феличе подошел к изображению и поглядел ему в глаза. Изображения сильно разнятся друг от друга, но опытный старый монах сразу может узнать — чудотворно оно или нет. И вот фра Феличе увидал, что глаза у изображения были глубокие и сияющие, словно живые, а на губах играла загадочная улыбка.

Старый фра Феличе опустился на колени и простер к изображению сложенные молитвенно руки. И его старое, морщинистое лицо озарилось великою радостью.

Фра Феличе вдруг показалось, что стены его церкви украшены картинами и пурпуровыми коврами, алтарь ярко освещен, на хорах раздается пение, и вся церковь полна коленопреклоненной и молящейся толпой.

И теперь, когда его старая бедная церковь владела чудотворным изображением, к ней должно вернуться все ее прежнее великолепие.

IV . «Старая Мартирия».

За это время много писем было переслано из летнего дворца в Диаманте к Гаэтано Алагона, который сидел в тюрьме в Комо. Но у почтальона никогда не было писем, адресованных от Гаэтано в летний дворец.

Гаэтано вошел в свою темницу, как в могилу. И единственно, к чему он стремился и чего желал, это было могильное забвение и покой.

Он чувствовал себя умершим и не хотел слушать воплей и стонов живых людей. Он не давал обмануть себя надеждами или соблазнять нежными словами, он не хотел вспоминать ни родных, ни друзей. Он также не хотел ничего знать о том, что происходит в мире, потому что сам он не мог участвовать в жизни.

В тюрьме он занялся работой и вырезывал из дерева прекрасные произведения искусства. Но он отказывался принимать письма и выходить к посетителям. Он думал, что таким путем он скорее освободится от горького сознания своего несчастия. Он думал, что тогда он сможет провести всю свою жизнь в тесных четырех стенах.

Поэтому донна Микаэла никогда не получала ответа на свои письма.

Наконец, она написала самому директору тюрьмы, спрашивая его, жив ли еще Гаэтано. И он ответил, что заключенный, о котором она спрашивает, никогда не читает получаемых писем, что он просил избавить его от всяких вестей из внешнего мира.

Тогда она перестала писать. Вместо этого она еще сильнее стала думать о проведении железной дороги. В Диаманте она больше не решалась заговаривать об этом, хотя и не могла думать ни о чем другом. Сама она целые дни шила и вышивала и заставляла всех своих слуг изготовлять маленькие дешевые вещицы для продажи на ее базаре. В лавке она набрала много мелочей для лотереи. Она велела привратнику Пиеро приготовить цветные фонарики и уговорила отца разрисовать щиты, и афиши, а своей горничной Лючии, которая была родом с Капри, она велела изготовить коралловые браслеты и разные безделушки из раковин.

Она не была уверена, захочет ли кто-нибудь прийти на ее праздник. Все были против нее. Никто не хотел ей помочь. В городе не нравилось, что она показывается на улице и разговаривает о делах. Это совсем не подобало знатной даме.

И только старый фра Феличе согласился помочь ей; он был ей благодарен за то, что она украсила изображение Христа.

Однажды, когда донна Микаэла жаловалась ему, что никто не хочет убедиться в необходимости железной дороги, он снял скуфью с головы и указал ей на свой лысый череп.

— Взгляните на меня, донна Микаэла, — сказал он, — в ваших хлопотах о железной дороге вы потеряете все ваши волосы, если вы будете продолжать так же, как начали.

— Что вы хотите этим сказать, фра Феличе?

— Донна Микаэла, — продолжал старик, — разве не безумие затевать такое трудное предприятие, не имея ни друзей, ни помощников?

— Ведь я старалась найти друзей, фра Феличе.

— Да, среди людей! — сказал старый монах. — Но чему могут помочь люди? Выезжая на рыбную ловлю, рыбаки призывают Сан-Пиетро, при покупке лошадей обращаются за помощью к Сан-Антонио. Но если придется молиться о постройке железной дороги, то я не буду знать, к какому святому обратиться.

Фра Феличе хотел этим сказать, что она сделала ошибку, не выбрав никакого святого в покровители своей железной дороги. Он хотел, чтобы она избрала поборником и покровителем своего плана святого Младенца, находящаяся в его старой церкви. Он говорил, что тогда она наверное добьется помощи.

Она была так тронута, что хоть один человек хочет помочь ей, что сейчас же согласилась молиться Младенцу в Сан-Паскале о своей железной дороге.

А фра Феличе между тем достал большую кружку для сбора пожертвований, дал написать на ней крупными, отчетливыми буквами: «Сбор в пользу железной дороги на Этну» и повесил ее в своей церкви у алтаря рядом с изображением.

На следующий день жена дона Антонио Греко, донна Эмилия, пришла к старой заброшенной церкви попросить совета у Сан-Паскале, который считается самым мудрым из святых.

Осенью дела в театре дона Антонио пошли плохо, как и всегда бывает в такое время, когда все терпят нужду в деньгах.

Тогда дон Антонио решил сократить расходы по театру. Он стал зажигать меньше ламп и не выпускал больших ярко раскрашенных афиш.

Но это было большой ошибкой. Когда люди перестают находить удовольствие в театре, тут совсем не время укорачивать шелковые шлейфы принцесс и жалеть позолоту на королевские короны.

Может быть, это не так опасно для других театров, но в театре марионеток едва ли следует вводить перемены, потому что этот театр посещается главным образом подростками. Взрослые люди могут понять, что иногда приходится и поэкономить; но дети требуют, чтобы все оставалось по-прежнему.

И чем меньше публики посещало театр дона Антонио, тем больше и больше он сокращал расходы. Так, он решил, что может обойтись без двух слепых скрипачей отца Элиа и брата Томазо, которые играли в антрактах и во время военных сцен.

Эти слепые зарабатывали много денег при отпевании покойников и участвуя в летних празднествах и стоили дону Антонио очень дорого. Он рассчитал их и завел шарманку.

Но тут ему окончательно не повезло. Подмастерья и мальчишки со всего Диаманте совсем перестала ходить к нему в театр. Они вовсе не хотели слушать шарманку. Они сговорились не ходить в театр до тех пор, пока дон Антонио снова не пригласит слепых скрипачей. И они держали свой уговор. Куклы дона Антонио должны были играть перед пустыми стенами.

Эти дерзкие мальчишки, которые прежде скорее отказались бы от ужина, чем пропустить представление, упорно не являлись вечер за вечером. Они были убеждены, что они заставят наконец дона Антонио вернуть все прежнее.

Но дон Антонио был родом из артистической семьи. У его отца и брата тоже театр марионеток, его зятья и все родственники занимаются этим же делом. И дон Антонио знает свое искусство. Он может изменять свой голос на бесчисленные лады, Он умеет сразу приводить в движение целое войско кукол, и он знает наизусть целый цикл пьес из жизни Карла Великого.

И вот теперь гордость дона Антонио была оскорблена. Он не хотел уступить и вернуть слепых скрипачей. Он хотел, чтобы в театр ходили ради него, а не ради музыкантов.

Он обновил репертуар и стал давать большие представления в пышной обстановке; но ничего не помогало.

Есть одна пьеса под названием «Смерть паладина», где происходит битва Роланда в Ронсевальском ущелье. Она требует такой сложной постановки, что перед этим спектаклем театр закрывается на два дня. Публика так любит эту пьесу, что ее можно играть целый месяц при повышенных ценах и полных сборах. Дон Антонио объявил эту пьесу, но ему не пришлось сыграть ее, потому что у него не было ни одного зрителя.

Антонио был окончательно разбит. Он хотел вернуть отца Элиа и брата Томазо, но они знали, как они нужны ему, и запросили такую сумму, которая могла его совершенно разорить. Столковаться с ними было невозможно.

В маленькой комнатке позади театра жили как в осаде. Ничего не оставалось, как только голодать.

Донна Эмилия и дон Антонио были оба молодые и веселые, но теперь им было не до смеху. Их не столько огорчала нужда; но дон Антонио был человек гордый, и он не мог перенести мысли, что его искусство не привлекает больше зрителей.

И тогда донна Эмилия отправилась за советом и утешением в церковь Сан-Паскале. Она собиралась прочесть девять молитв перед большим каменным изображением святого, стоящим при входе, и затем вернуться домой. Но, подойдя, она увидела, что двери в церковь отворены.

— Почему открыты двери в церковь Сан-Паскале? — спросила донна Эмилия. — Этого ни разу не случилось за всю мою жизнь. — И она вошла в церковь.

В церкви стояло только изображение, полюбившееся фра Феличе, и кружка для пожертвований. Корона и украшения так ярко сверкали на Младенце Христе, что донне Эмилии захотелось взглянуть на него поближе. Когда же она поглядела ему в глаза, они показались ей такими кроткими и нежными, что она с молитвой опустилась на колени. И она обещала весь сбор с одного вечера положить в кружку, если Младенец поможет ей и дону Антонио.

После, молитвы донна Эмилия притаилась за церковной дверью, прислушиваясь к тому, что говорят прохожие. Если святое изображение хочет помочь ей, то оно пошлет ей услышать слова, который укажут, что надо делать.

Не простояла она и двух минут, как мимо церкви прошла старая Ассунта с соборной паперти с донной Пепой и донной Турой. И она услышала, как Ассунта торжественно говорила: «Это случилось в тот год, когда я в первый раз увидала Старую Мартирию». Донна Эмилия слышала это вполне ясно, Ассунта действительно сказала: «Старая Мартирия!»

Донне Эмилии казалось, что она никогда не дойдет до дому. Ноги ее словно отказывались двигаться быстрее, а дорога как будто стала дальше. И когда она увидела наконец театр с красным фонарем над входом и большими пестрыми афишами на стенах, ей показалось, что она прошла много-много миль.

Когда она вошла в комнату, дон Антонио сидел, подперев голову рукой и неподвижно глядя на стол. Больно было смотреть на него. За последние недели даже волосы его поредели. На темени они стали такие жидкие, что сквозь них просвечивала кожа. Да разве это удивительно при его тяжелых заботах! Во время ее отсутствия он вынул и пересмотрел всех кукол. И вот он сидел и разглядывал куклу, изображающую Армиду. «Разве она не прекрасна и не соблазнительна?» — спрашивал он себя. И он старался подправить то меч Роланда, то корону Карла. Донна Эмилия увидела, что он заново вызолотил королевскую корону, это случилось, но крайней мере, уже в пятый раз. Но он часто бросал работу и задумывался. Он понял, что тут дело но в позолоте. Надо было придумать что-нибудь новое.

Войдя в комнату, донна Эмилия протянула мужу руки.

— Взгляни на меня, дон Антонио Греко, — сказала она, — я несу в руках золотые чаши, полные королевскими финиками!

И она рассказала про свои молитвы и обет и про услышанные слова.

Когда она кончила, дон Антонио вскочил с места, руки его беспомощно повисли, а волосы поднялись дыбом на голове. Его охватил ужас.

— Старая Мартирия! — воскликнул он. — Старая Мартирия!

«Старая Мартирия» была мистерия, которую в свое время играли по всей Сицилии. Она вытеснила все другие оратории и мистерии, и в продолжение нескольких столетий ставилась ежегодно в каждом городе. И день, когда ставили эту мистерию, был величайшим праздником в году. А теперь она жила только как предание в памяти народа.

В прежнее время ее играли и в театре марионеток. Но теперь она считалась старой и неинтересной. Ее не играли уже лет тридцать.

Дон Антонио кричал и бранился. Донна Эмилия приходит и расстраивает его всяким вздором. Он нападал на нее, словно она была злым духом, пришедшим завладеть им — то было бы ужасно, позорно, — говорил он. Как она могла заговорить об этом?

Но донна Эдоилия мужественно принимала его брань и упреки. Она повторяла, что слова эти были посланы ей Богом.

И дон Антонио тоже начал наконец колебаться. Эта смелая мысль понемногу захватывала и его. Эту мистерию так сильно любили в Сицилии. A разве на благородном острове живет не тот же народ? Разве они не любят ту же землю, те же горы и то же небо, которые любили их отцы? Почему же они должны разлюбить старинную мистерию?

Он долго отнекивался. Он говорил донне Эмилии, что это будет стоит очень дорого. Где возьмет он апостолов с длинными волосами и бородой? У него нет стола для Тайной Вечери, у него нет приспособлений для постановки крестного шествия.

Но донна Эмилия видела, что он сдается, и, действительно, вечером он отправился к фра Феличе и подтвердил ее обещание положить в кружку маленького изображения весь сбор одного вечера, если окажется, что это действительно была воля Божья.

Фра Феличе рассказал об обете донне Микаэле, и она обрадовалась и вместе с тем испугалась, как все это сойдет.

По всему городу стало известно, что дон Антонио собирается поставить «Старую Мартирию», и все смеялись над ним. Говорили, что дон Антонио потерял рассудок.

Все с удовольствием бы поглядели старинную мистерию, если бы она была поставлена так, как ее играли раньше. Все охотно пошли бы на спектакль, если бы его играли, как некогда в Ачи, когда знать города изображала королей и воинов, ремесленники играли роли апостолов и евреев и было введено столько сцен из Ветхого Завета, что представление затягивалось на целый день.

Всем хотелось снова пережить чудные дни в Кастельбуоко, когда весь город превращался в Иерусалим. Там мистерия ставилась таким образом, что Иисус въезжал в город, и у ворот его приветствовали пальмовыми ветвями. Церковь изображала храм в Иерусалиме, а ратуша — дворец Пилата. Петр грелся у костра, разложенного на церковном дворе, распятие происходило на горе над городом, а Мария искала труп сына в гротах сада синдика.

Когда в памяти живы такие воспоминания, разве можно удовольствоваться постановкой великой мистерии в кукольном театре дона Антонио!

Но, несмотря на все это, дон Антонио готовился с большим рвением. Он приготовлял фигуры и делал разные приспособления в механизме.

И вот, несколько дней спустя, к нему пришел мастер Баттиста, маляр, и подарил ему раскрашенную афишу. Он обрадовался, услыхав, что дон Антонио хочет ставить «Старую Мартирию»; он видел это представление, в молодости, и оно доставило ему большое удовольствие.

На углу театра была вывешена афиша, на которой крупными буквами стояло: «Старая Мартирия, или Воскресший Адам, трагедия в трех действиях Кавальере Филиппа Ориолеса»*

А дон Антонио все думал и думал, каково-то будет настроение публики. Погонщики ослов и подмастерья, проходя мимо театра, громко насмехались, читая афиши. Это не обещало ничего хорошего, но дон Антонио неутомимо продолжал работать дальше.

В вечер постановки мистерии никто так не волновался как донна Микаэла.

«Поможет ли мне святое изображение?» — поминутно задавала она себе вопрос.

Она послала свою служанку Лючию посмотреть, толпится ли молодежь около театра? Похоже ли, что народ идет в театр? Лючия должна была спокойно подойти к донне Эмилии, продававшей билеты, и спросить, как обстоят дела.

Но Лючия принесла печальные вести. Возле театра не было ни души. Молодежь, очевидно, решила наказать презрением дона Антонио.

Когда время подошло к восьми часам, донна Микаэла не в силах была больше сидеть дома и ждать. Она уговорила отца пойти с ней в театр. Она знала, что до сих пор ни одна синьора не переступала порога театра дона Антонио; но она должна была знать, что там происходит. От удачи дона Антонио ведь зависела участь ее железной дороги.

Донна Микаэла пришла в театр за несколько минут до восьми часов, а донна Эмилия не продала еще ни одного билета.

Но она не унывала.

— Входите, входите, донна Микаэла! — сказала она. — Мы дадим представление во всяком случае! Спектакль будет прекрасный! Дон Антонио будет играть для вас, для вашего отца и для меня. Он никогда еще не давал такого прекрасного представления.

Донна Микаэла вошла в маленькую театральную залу. Она вся была задрапирована черным, как делали обыкновенно в больших театрах при постановке этой старинной мистерии. Черный с серебряной бахромой занавес отделял сцену. Скамьи для публики тоже были затянуты черным.

Как только донна Микаэла вошла, в дырке занавеса мелькнули густые брови донна Антонио.

— Донна Микаэла! — воскликнул он, как и донна Эмилия, при виде ее. — Мы все-таки будем играть! Это так прекрасно! Для этого не нужно даже и зрителей!

В ту же минуту вошла сама донна Эмилия и, низко кланяясь, широко распахнула двери. Вошел настоятель, дон Маттео.

— Что вы подумаете обо мне, донна Микаэла? — сказал он смеясь. — Но вы сами понимаете, ведь это «Старая Мартирия!» В молодости я видел эту мистерию в большом оперном театре в Палермо, и мне помнится, она-то и повлияла окончательно на мое решение стать священником.

Дверь отворилась вторично и пропустила в зал отца Элиа и брата Томазо; они вошли со своими скрипками под мышкой и прошли на свои обычные места так спокойно, как будто никогда и не ссорились с доном Антонио.

Дверь снова распахнулась. Вошла старуха из узкой улички, где находился дом маленького мавра. Она была одета в черное и, входя, перекрестилась.

После нее вошло еще пять-шесть старух. Донна Микаэла с нескрываемой досадой поглядывала, как они постепенно наполняли театр. Она знала, что дон Антонио будет доволен только тогда, когда увидит свою обычную публику, когда даст, наконец, представление перед любимой своей молодежью.

Вдруг она услыхала какой-то шум, не то ветер, не то отдаленный гром. Двери разом распахнулись! Пришла вся молодежь. Они с такой уверенностью рассаживались по своим обычным местам, словно пришли к себе домой.

Они переглядывались, несколько сконфуженно. Они не могли выдержать, видя, как старые мумии одна за другой входят в театр смотреть то, что игралось для них. Они не могли выдержать, видя, как старые прядильщицы загородили всю улицу, торжественно направляясь к театру. И они тоже бросились в театр.

Но едва молодежь уселась по местам, как увидала, что она попала в дом благочестия.

Ах, эти старинные мистерии!

Играли ее, конечно, не так, как в Ачи или Кастельбуоко, или в опере в Палермо. Она изображалась всего только жалкими марионетками с безжизненными лицами и неповоротливыми телами. Но старинное произведение все-таки не потеряло своей силы. Донна Микаэла заметила это во втором же действии, где изображалась Тайная Вечеря. Вся молодежь возненавидела Иуду. Они кричали ему угрозы и ругательства.

Когда же перед их глазами развертывалась дальше картина страданий Спасителя, они сняли шляпы о набожно сложили руки. Они сидели тихо, не спуская со сцены своих прекрасных темных глаз, на которых по временам выступали слезы. Иногда она в гневе сжимали кулаки.

Дон Антонио говорил роли дрожащим от слез голосом, а донна Эмилия стояла на коленях во входных дверях. Дон Маттео с кроткой улыбкой смотрел на маленьких кукол и вспоминал величественное представление в Палермо, побудившее его пойти в священники.

Когда же Иисус был схвачен и подвергся истязаниям, молодежь устыдилась самой себя. Ведь и они, ненавидели и преследовали. Они поступали, как эти фарисеи и римляне. Стыдно было вспомнить об этом. Если бы только дон Ацтоиио мог простить их!

V. Железный обруч.

Донна Микаэла часто думала об одной бедной маленькой швее, которую она в молодости знала в Катании. Она жила в доме рядом с палаццо Пальмери и всегда сидела с работой у ворот, так что донна Микаэла постоянно видела ее. Она имела привычку петь за работой и, должно быть, знала только одну песню, потому что изо дня в день она пела одно и то же: «Я отрезала локон от моих черных волос. Я распустила мои черные, блестящие косы и отрезала локон от моих волос. Я сделала это, чтобы порадовать моего друга, который печален. Ах, мой милый сидит в темнице, никогда больше мои волосы не будут скользить между его пальцев. Я послала ему локон моих черных волос, чтобы напомнить ему о нежных цепях, которые больше никогда но скуют его».

Донна Микаэла хорошо помнила эту песню. Она звучала во все время ее детства, словно предвещая горе, ожидавшее ее.

* * *

В это время донна Микаэла часто сидела на каменных ступенях лестницы Сан-Паскале. Она смотрела на сказочную Этну, и ей казалось, что там происходят необычайные события.

По черной поверхности лавы скользит по новым блестящим рельсам железнодорожный поезд. Это праздничный поезд. На всем пути развевались флаги, вагоны были убраны венками, а лавки обиты пурпуровыми подушками. На станциях толпа встречала поезд радостными криками: «Да здравствует король, да здравствует королева, да здравствует железная дорога!»

Она так ясно слышала это, ведь она сама ехала в этом поезде. Ах, сколько славы и почестей выпало на ее долю! Ее призвали к королю и королеве, и они благодарили ее за новую дорогу.

— Просите у нас какой хотите милости, княгиня, — сказал ей король, возводя ее в титул, какой некогда носили дамы из рода Алагона.

— Государь! — отвечала она, как отвечают в сказках, — подарите свободу последнему из Алагона!

И ей даруют эту милость. Король не может отказать ей в просьбе, потому что ведь она построила эту железную дорогу, обогатившую Этну.

* * *

Когда донна Микаэла поднимала руку и рукав одежды соскальзывал назад, видно было, что она носила на руке вместо браслета большой заржавленный обруч. Она нашла его как-то на улице, надела себе на руку и с тех пор не снимала. Когда она случайно взглядывала на него или прикасалась к нему, глаза ее заволакивались туманом и ей представлялась тюрьма вроде тюрьмы Фоскари во дворце дожей в Венеции. Темная, узкая камера, свет в которую едва проходит сквозь маленькое решетчатое окошечко, а от стены тянутся длинные цепи, которые подобно змеям опутывают ноги, руки и шею узника.

О, если бы святые совершили чудо! О, если бы люди захотели работать! О, если бы сама она могла прославиться и испросить помилования заключенному! Он умрет, если она еще будет медлить. О, пусть железный обруч постоянно разъедает ее руку, чтобы она ни на мгновение не забывала о «нем».

VI. Завещание фра Феличе.

Когда донна Эмилия открыла кассу, чтобы продавать билеты на второе представление, перед кассой стоял уже целый хвост публики; на следующий вечер театр был набит битком, а на третий спектакль съехался народ из Адерно и Патерно поглядеть излюбленную мистерию. Дон Антонио видел, что он может играть ее целый месяц по возвышенным ценам и даже давать по два спектакля в день.

Как были счастливы он и донна Эмилия и с какой благодарностью и радостью опустили они двадцать пять лир в кружку маленького изображения!

В Диаманте это событие вызвало большие толки, и многие приходили к донне Элизе спросить ее, думает ли она, что святые действительно хотят помочь донне Микаэле.

— Слышали вы, донна Элиза, — говорили они, — что Младенец Христос в Сан-Паскале помог дону Антонио Греко, потому что он обещал пожертвовать весь сбор с одного вечера на железную дорогу донны Микаэлы?

Но, когда к донне Элизе обращались с такими вопросами, она крепко сжимала губы и казалась всецело поглощенной своим вышиванием.

Фра Феличе сам пришел к ней и рассказал ей о двух чудесах, уже совершенных изображением.

— Синьорина Тоттенгам, должно быть, очень глупа, если отдала такое чудотворное изображение, — сказала донна Элиза.

Синьорина Тоттенгам в течение многих лет владела изображением и никогда ничего не замечала. Следовательно, оно и не может творить чудес. Это простое совпадение.

Все несчастье было в том, что донна Элиза не хотела в это поверить. Она была последней из Алагона, оставшейся в Диаманте. Народ считался с ее мнением больше, чем сам это сознавал. Если бы донна Элиза поверила, весь город пришел бы на помощь донне Микаэле.

Но на беду донна Элиза ни за что не хотела верить, что Бог и святые помогают ее невестке.

Она наблюдает за ней с самого праздника Сан-Себастиано. Как только кто-нибудь упоминает имя Гаэтано, она бледнеет и теряется. Лицо ее становится похоже на лицо грешника, терзавшегося угрызениями совести.

Однажды утром донна Элиза сидела и думала об этом, и она задумалась так глубоко, что даже выронила из рук иголку.

«Донна Микаэла не уроженка Этны, — думала она, — она стоит заодно с правительством, она радуется, что Гаэтано в тюрьме»,

В эту минуту по улице пронесли большие носилки. Они были доверху нагружены разной церковной утварью. Тут были люстры, алтарные шкафики и ящички с реликвиями. Донна Элиза мельком взглянула на них и снова прогрузилась в свои мысли.

«На праздник Сан-Себастиано она не позволила украсить дом Алагона, — думала она. — Она не хотела, чтобы святой помог Гаэтано».

Тут с шумом проехала тележка, которую везли двое людей. На ней лежала целая гора церковных завес, богато расшитых покровов и образов в широких вызолоченных рамах.

Донна Элиза отмахнулась рукой, как бы желая отогнать последнее сомнение. Нет, история с доном Антонио не была чудом. Святые должны же знать, что в Диаманте нет средств строить железнѵю дорогу.

Тут проехала желтая ломовая телега, нагруженная пюпитрами, молитвенниками, скамьями и другой церковной утварью.

Донна Элиза вскочила с места. Она выглянула из-за четок, которые рядом висели на окне. Проезжала уже третья повозка с церковными вещами. Грабят что ли в Диаманте? Или на город напали сарацины?

Она вышла за дверь, чтобы лучше видеть. В это время мимо нее несли носилки, на которых лежали погребальные венки из жести, доски с длинными надписями и плиты, которые прибывают к стенам церкви в память умерших.

Донна Элиза спросила носильщиков и узнала наконец, что происходит. Все это вывозили из церкви Santa Lucia in Gesu. Синдик и городское управление решили отдать эту церковь под театр.

После восстания в Диаманте был назначен новый синдик. Это был еще молодой человек из Рима. Он не знал города, но ему хотелось чем-нибудь проявить себя. Он заявил на городском совете, что Диаманте следовало бы иметь театр, как в Таормино и других городах. Можно было просто-напросто обратить в театр одну из церквей. Для такого маленького города было слишком достаточно пяти церквей и семи монастырей. Одну церковь свободно можно было упразднить.

Выбор пал на церковь иезуитов Santa Lucia in Gesu. Прилегающий к ней монастырь уже давно был переделан в казарму, и церковь посещалась очень мало. Из нее можно было сделать превосходный театр.

Это предложение внес новый синдик, и городское управление выразило свое согласие.

Узнав об этом, донна Элиза набросила на себя мантилию и шарф и поспешно направилась к церкви святой Лючии, словно там ждал ее умирающий.

«Что же будет со слепыми? — думала донна Элиза. — Как они будут жить без церкви святой Лючии?

Когда донна Элиза пришла на маленькую тихую площадь, застроенную длинным безобразным зданием иезуитского монастыря, она увидала на широких каменных ступенях вдоль всего фасада целую кучу оборванных детей и лохматых собак. Это были проводники слепых. И все они плакали и выли как могли громче.

— Что с вами? — спросила донна Элиза.

— Они хотят отнять у нас церковь, — жаловались дети. И при этом собаки завыли еще громче и жалобнее, потому что собаки слепых умны и понятливы, как люди.

В дверях церкви донна Элиза встретила донну Конитту, жену дона Памфилио.

— Ах, донна Элиза, — сказала та, — никогда в жизни вы не увидите ничего более ужасного. Лучше вам и не входить сюда!

Но донна Элиза все-таки вошла.

Сначала она ничего не могла разглядеть за белыми облаками пыли. Она слышала только сильные удары молота, так как в эту минуту рабочие разбивали каменного рыцаря, лежащего в одной из оконных ниш.

— Господи, Боже мой! — воскликнула донна Элиза, сложив руки, — они ломают Сор Арриго! — И она подумала о том, как покойно он лежал в своей нише. Каждый раз, как она его видела, она испытывала желание быть так же далеко от всех забот и превратностей судьбы, как и старый Сор Арриго!

В церкви Лючии был еще один огромный памятник. Он изображал старого иезуита, лежащего на черном мраморном саркофаге с плетью в руках и с низко надвинутым на лоб капюшоном. Его звали патер Суччи, и им пугали детей в Диаманте.

«Неужели они решатся тронуть и патера Суччи?» — подумала донна Элиза. И сквозь пыль и сор она пробралась на хоры, где стоял саркофаг, чтобы посмотреть, осмелились ли они вынести и его.

Но патер Суччи еще лежал на своем каменном ложе. Он лежал мрачный и суровый, каким был при жизни, и можно было подумать, что он еще жив. Возле ложа не хватало только врача и стола с лекарствами и зажженной свечой, чтобы подумать, что патер Суччи лежит больной на хорах своей церкви и ждет своего последнего часа.

Слепые сидели вокруг него, подобно родственникам, собравшимся у постели умирающего, и в тихой печали раскачивались взад и вперед. Тут были и обе старухи со двора гостиницы, донна Пепа и донна Тура, старая тетушка Сарэдда, которой помогал синдик Вольтаро, тут были слепые нищие, слепые певцы, слепые всех возрастов и положений. Все слепые Диаманте сошлись сюда, а в Диаманте их такое множество, как нигде в другом месте.

Все они молча сидели вокруг, и только изредка у кого-нибудь вырывался громкий вопль. Иногда один из них ощупью пробирался к патеру Суччи и с громким плачем бросался перед ним на колени.

И он еще больше был похож на усопшего, потому что настоятель францисканцев и патер Росси ходили среди слепых и старались утешить их.

Донна Элиза была сильно тронута. Ах, как часто видела она всех этих людей такими веселыми на монастырском дворе, а теперь ей приходится быть свидетельницей их горя. Они трогали ее до слез, когда пели похоронные песни над ее мужем, доном Антонелли, и ее братом, доном Ферранте. Ей тяжело было видеть их в таком отчаянии.

Старая тетушка Сарэдда заговорила с донной Элизой.

— Я ничего не знала, когда пришла сюда, донна Элиза, — говорила старуха. — Я оставила собаку на лестнице и хотела войти в церковь. Я протянула руку, чтобы нащупать занавес на двери, но занавеса не было. Я переступила порог, нащупывая ногой ступеньку, но ступеньки не было. Я протянула руку взять святой воды; я опустилась на колени, проходя мимо главного алтаря, и прислушивалась, не звонит ли маленький колокольчик как всегда, когда служит обедню патер Росси. Донна Элиза, не было ни чаши со святой водой, ни алтаря, ни колокольчика, ничего больше не было!

— Бедные, бедные вы, — сказала донна Элиза.

— Тогда я услыхала, что в одном из окон наверху стучат молотком, точно что-то отбивают. «Что вы там делаете с Сор Арриго», — закричала я, потому что я сразу услыхала, что стук доносится из окна Сор Арриго. — «Мы хотим убрать его отсюда!» — ответили мне. — И в эту же минуту ко мне подошел настоятель, дон Маттео, взял меня за руку и все мне объяснил. И я едва не рассердилась на дона Маттео, когда они мне сказал, что церковь хотят переделать в театр. Им понадобилась наша церковь для театра! — «Где патер Суччи?» — спросила я только. — «Патер Суччи еще здесь?» — И он провел меня наверх к Патеру Суччи. Он должен был отвести меня, потому что одна я не могла бы найти дороги. После того, как убрали все стулья, скамьи, ковры и скамеечки, я ничего не могу здесь найти. А прежде я ходила здесь так же свободно, как и вы.

— Дон Маттео переведет вас в другую церковь, — сказала донна Элиза.

— Донна Элиза, — возразила старуха. — Что вы такое говорите? Скажите уж лучше, что настоятель вернет нам наше зрение! Разве дон Маттео может нам дать церковь, в которой мы видели бы так хорошо, как в этой? Здесь нам не надо и проводников. Там вон, донна Элиза, стоял алтарь, и цветы на нем были такие же красные, как Этна при заходе солнца, в мы видели это. Мы насчитывали шестнадцать свечей на главном алтаре в воскресные дни и тридцать в большие праздники. Мы могли видеть, как патер Росси служить здесь внизу обедню. Что нам делать в другой церкви, донна Элиза? Там мы ничего не будем видеть! Нас еще раз лишили зрения!

Сердце донны Элизы сжалось от сострадания.

Действительно со слепыми поступили страшно несправедливо.

Донна Элиза подошла к дону Маттео.

— Ваше преподобие, — сказала она, — вы говорили с синдиком?

— Ах, ах, донна Элиза, — произнес дон Маттео, — лучше вам самим попробовать поговорить с ним.

— Ваше преподобие, синдик человек новый, может быть, он ничего и не знал о слепых.

— С ним говорили и синьор Вольтаро, и патер Росси, и я сам. А он твердит свое, что не может изменить постановления городского совета. Вы сами знаете, донна Элиза, что нельзя отменять решений городского совета. Если бы даже он решил, что ваша кошка должна служить обедню в соборе, то и тут ничего не поделаешь.

Вдруг в церкви произошло движение. Вошел высокий слепой старик.

— Отец Элиа, — шептали кругом, — отец Элиа!

Отец Элиа был старшина общества слепых певцов, которые по обыкновению собрались здесь. У него были длинные белые волосы и такая же борода, и он был красив, как святой патриарх.

Он, как и остальные, поднялся наверх к патеру Суччи. Он сел около него и прижался лбом к гробнице.

Донна Элвза подошла к отцу Элиа и сказала ему:

— Отец Элиа, вы должны поговорить с синдиком!

Старик узнал голос донны Элизы и ответил ей низким старческим голосом.

— Неужели вы думаете, что я ждал, пока вы мне посоветуете это! Неужели вы думаете, что моей первой мыслью не было пойти к синдику?

Он говорил так резко и отчетливо, что рабочие перестали стучать молотками и начали прислушиваться, думая, что кто-то говорит проповедь.

— Я сказал ему: мы, слепые певцы, образуем общество, и иезуиты уже триста лет тому назад открыли перед нами эту церковь и дали нам право собираться в ней, чтобы выбирать новых членов и разучивать новое пение.

И я сказал ему, что наше общество насчитывает тридцать членов и что святая Лючия наша патронесса, что мы никогда не поем на улицах, а только во дворах домов и в закрытых помещениях, и что мы поем только легенды о святых и погребальные песни, но никогда ни одной легкомысленной песенки, и что иезуит патер Суччи допустил нас в эту церковь, потому что слепые — певцы Господни.

И я сказал ему, что мы разделяемся на recitatores, которые умеют петь только старые песни, и travatores, которые слагают новые.

Я сказал ему, что мы служим на утешение многих на нашем острове. Я спросил его, за что он хочет отнять у нас жизнь.

Потому что бездомные не могут жить.

Я сказал ему, что мы ходим из города в город по всей Этне, но что дом наш в Диаманте, в церкви Лючия, где для нас каждое утро служат обедню. И вот он хочет лишить нас утешения слушать слово Вожие.

Я сказал ему, что однажды иезуиты хотели прогнать нас из нашей церкви, но это им не удалось. Мы получили от вице-короля письмо, которое упрочивало за нами «на вечные времена» право собираться в Santa Lucia in Gesu. И я показал ему письмо. Что же он ответил? Он засмеялся надо мной!

— И никто из других господ не может помочь вам?

— Я побывал у всех, донна Элиза. Все утро меня гоняли от Понтия к Пилату.

— Отец Элиа, — произнесла донна Элиза, понизив голос, — подумали вы обратиться к святым?

— Я молился черной мадонне и Сан-Себастиано. Я молился всем святым, каких я только знаю.

— А как вы думаете, отец Элиа, — продолжала еще тише донна Элиза, — не потому ли дон Антонио Греко получил помощь, что обещал пожертвовать деньги в пользу железной дороги донны Микаэлы?

— У меня нет денег для пожертвования, — печально произнес старик.

— Вам следует подумать об этом, отец Элиа, — сказала Донна Элиза, — так как вы теперь в большой беде. Попробуйте обещать младенцу Христу, что вы сами и все члены вашего общества будете петь и говорить о железной дороге и уговаривать людей жертвовать на нее, если вам удастся сохранить за собой вашу церковь! Мы не знаем, поможет ли это; но надо все попробовать, отец Элиа. Ведь обещать ничего не стоит!

— Я обещаю все, что хотите, — отвечал старик.

Он снова оперся своей головой на черный мрамор гробницы, и донна Элиза поняла, что он произносит обет, чтобы только утешиться в своем горе.

— Должна ли я передать ваш обет изображению Христа? — спросила она.

— Делайте, что хотите, донна Элиза, — отвечал старик.

* * *

В тот же день фра Феличе встал в пять часов и отправился убирать в церкви. Он чувствовал себя таким свежим и бодрым; но вдруг во время работы ему показалось, что Сан-Паскале, стоявший с мешком камней у входа в церковь, хочет ему что-то сказать. Он вышел наружу, но с Сан-Паскале не произошло ничего дурного; напротив как раз в эту минуту из-за Этны поднялось солнце и разбросало по темным склонам горы многоцветные лучи, подобные струнам арфы. Лучи проникли в старую церковь фра Феличе и залили ее всю розовым светом: розовыми стояли древние колонны поддерживающие балдахин над статуей, розовым стоял Сан-Паскале со своим мешком и сам фра Феличе.

«Мы выглядим совсем молодыми, — подумал старик, — нам осталось прожить еще долгий ряд лет».

Но когда он хотел вернуться в церковь, он почувствовал какую-то тяжесть на сердце и подумал, что Сан-Паскале вызвал его, чтобы проститься с ним. Ноги его так отяжелели, что он едва мог ими двигать. Он не испытывал никакой боли, а только страшную усталость, которая могла предвещать только смерть. У него едва хватило сил поставить щетку за дверь ризницы, потом он с трудом дотащился до возвышения перед главным алтарем и лег там, завернувшись в рясу.

Ему показалось, что изображено Христа кивнуло ему и сказало: «Теперь ты мне нужен, фра Феличе».

Он лежа кивнул ему в ответ: «Я готов, я не изменю тебе». Он лежал и ждал смерти, и это казалось ему прекрасным.

Он в первый раз за всю жизнь почувствовал, как он устал. Теперь наконец он может отдохнуть. Маленькое изображение и без него будет заботиться о церкви и монастыре.

Он лежал и улыбался, думая о том, как Сан-Паскале вызвал его, чтобы в последний раз пожелать ему доброго утра.

Фра Феличе долго лежал так, иногда впадая в забытье. С ним никого не было, и ему начало казаться, что нехорошо умирать в одиночестве. Он как будто обманывает кого-то. Эта мысль снова и снова пробуждала его от забытья. Ему хотелось позвать священника; но ему некого было послать за ним.

И пока он так лежал, ему начало казаться, что он все больше и больше съеживается. Каждый раз, как он приходил в себя, ему чудилось, что он стал меньше. Можно было подумать, что он постепенно исчезает. Теперь он наверное в несколько раз может завернуться в свою рясу.

Он вероятно так бы и умер в одиночестве, если бы в церковь не пришла донна Элиза просить младенца Христа о помощи слепым. Она испытывала какое-то странное чувство, она хотела, чтобы святой помог слепым, и в то же время ей не хотелось, чтобы удались планы донны Микаэлы.

Войдя в церковь, она увидала, что фра Феличе лежит на возвышении перед алтарем. Она подошла к нему и опустилась на колени.

Фра Феличе поднял на нее глаза и тихо улыбнулся: «Я умираю», — сказал он хрипло, но сейчас же поправился и сказал: «Мне пора умереть».

Донна Элиза спросила, что с ним, и предложила сходить за помощью.

— Сядьте здесь, — сказал он и сделал слабую попытку отереть концом рукава пыль с возвышения.

Донна Элиза сказала, что она позовет священника и сестру милосердия.

Но он схватил ее за платье и остановил:

— Сначала я хочу поговорить с вами, донна Элиза.

Ему было трудно говорить, и он тяжело дышал после каждого слова. Донна Элиза сидела около него и ждала.

Несколько времени он лежал, тяжело дыша, потом на лице его выступила краска, глаза заблестели, и он заговорил легко и быстро:

— Донна Элиза, — заговорил он, — я оставляю наследство. Это целый день беспокоит меня. Я не знаю, кому завещать его.

— Фра Феличе, — сказала донна Элиза, — вам нечего беспокоиться об этом. От хорошего подарка никто не откажется.

Но фра Феличе, собравшись с силами, хотел прежде чем решить вопрос о наследстве, рассказать, как милостив был к нему Господь.

— Великую милость оказал мне Господь, избрав меня в свои «полакко», — говорил он.

— Да, это великая милость, — поддержала донна Элиза.

— Быть даже самым, самым маленьким «полакко» и то уж большая милость, — сказал фра Феличе, — особенно это стало полезным с тех пор, как монастырь закрыли, а братия разошлась или вымерла. Ведь когда имеешь полный мешок хлеба, не протягиваешь руки за милостыней. Тогда постоянно видишь дружеские лица, и встречают тебя с глубокими поклонами. Я не знаю большей милости для бедного монаха, донна Элиза.

Донна Элиза думала о том, как почитали и любили все фра Феличе, потому что он предсказывал счастливые номера выигрышей в лотерею. И она не могла не согласиться с ним.

— Если я шел по дороге под солнечным зноем, — продолжал фра Феличе, — то ко мне подходил пастух и провожал меня, держа над моей головой зонтик. А когда я спускался к рабочим в прохладные каменоломни, они делили со мной свой хлеб и похлебку. Мне нечего было бояться разбойников или карабинеров. Сторож у городских ворот делал виц, что дремлет, когда я проходил мимо с наполненным мешком. Это счастливый дар, донна Элиза.

— Конечно, конечно! — говорила донна Элиза.

— И это было такое легкое ремесло, — говорил фра Феличе. — Они спрашивали меня, и я отвечал им. Вот и все. Они знали, что каждое слово означает свою цифру, они запоминали мои слова и играли, сообразуясь с ними. Я сам не знаю, как это происходило, донна Элиза, это был дар Божий!

— Все будут очень жалеть о вас, фра Феличе, когда вы умрете, — сказала донна Элиза.

Фра-Феличе усмехнулся:

— Ни в воскресенье, ни в понедельник, после розыгрыша они и не вспоминали обо мне, — говорил он. — Но в четверг, пятницу и субботу утром все сбегались ко мне, потому что каждую субботу разыгрывались лотереи.

Донна Элиза начинала беспокоиться, видя, что умирающий только и говорит о своем даре. Она вдруг вспомнила многих, проигравших в лотереи, и даже таких, которые проиграли все свое состояние. Ей хотелось отвлечь мысли старика от этих греховных помыслов.

— Вы хотели поговорить о завещании, фра Феличе.

— У меня так много друзей, что я не знаю, кому завещать наследство! Отдать его тем, кто пек для меня сладкие пирожные, или тем, кто угощал меня артишоками в свежем масле? Или завещать его сестрам милосердия, которые ухаживали за мной, когда я был болен?

— А у вас большое наследство, фра, Феличе?

— Хватит, донна Элиза, хватит!

Фра Феличе опять ослабел, он лежал неподвижно и тяжело дышал.

— Я думал еще не отдать ли его всем бедным странствующим монахам, монастыри которых закрыли, — прошептал он.

И после некоторого раздумья он прибавил:

— Я с удовольствием передал бы его и тому доброму старику в Риме, который, вы знаете, заботится обо всех нас.

— Разве вы так богаты, фра Феличе? — спросила донна Элиза.

— Хватит, донна Элиза, хватит!

Он закрыл глаза и помолчал, потом произнес:

— Я хотел бы завещать его всем людям, донна Элиза!

Эта мысль придала ему новые силы, на щеках его выступил слабый румянец, и он поднял руку.

— Смотрите, донна Элиза, — продолжал он, вынимая из рясы запечатанный конверт и передавая его ей. — Пойдите к синдику Диаманте и передайте это ему!

— Здесь, донна Элиза, названы пять цифр, которые выиграют в ближайшую субботу. Они были мне открыты и я их записал. Синдик должен вывесить эти номера на римских воротах, где вывешиваются все важные объявления. И он должен оповестить народу, что это мое завещание. Я дарю его всем людям. Целых пять выигрышных номеров, донна Элиза!

Донна Элиза взяла конверт и обещала передать его синдику. Ей не оставалось ничего другого, потому что бедный фра Феличе доживал свои последние минуты.

— Когда наступит суббота, — сказал фра Феличе, — многие вспомнят фра Феличе. Не обманул ли нас старый фра Феличе? — будут говорить они. Может ли быть, чтобы выиграло целых пять номеров.

— В субботу вечером будет разыграна лотерея на балконе ратуши в Катании, донна Элиза. Они вынесут стол с колесом лотереи на балкон, и сюда же выйдут господа, присутствующее при розыгрыше, и маленький ребенок из приюта. Один за другим будут они вкладывать номера в колеса, пока не положат все сто.

А весь народ стоит внизу и дрожит от нетерпения, подобно морю, волнующемуся во время бури.

Все жители Диаманте съедутся туда, они будут стоять бледные, не смея взглянуть друг другу в лицо. Сначала они верили; а теперь они уже больше не верят. Теперь они думают, что старый фра Феличе обманул их! Все теряют последнюю надежду.

Тут вынимают первый номер, он выигрывает. Ах, донна Элиза, они так поражены, что не могут выразить своего восторга. Ведь все ожидали, что они будут обмануты. Когда вынимают второй номер, воцаряется мертвая тишина. Затем следует третий. Господа, ведущие розыгрыш, изумляются, что все так тихо. Сегодня никто не выигрывает! — будут они говорить. Сегодня государство получит хороший доход. Вынимают четвертый номер. Дитя из приюта вынимает свертки из колеса, маркер развертывает его и показывает номер. Внизу в толпе почти зловещая тишина, никто не решается произнести ни слова, пораженные таким счастьем. Наконец вынимают последний номер. — Ах, донна Элиза, все кричат, смеются, обнимаются, рыдают. Все выиграли! Все в Диаманте стали богаты…

Донна Элиза подсунула руку под голову фра Феличе и поддерживала его, пока он говорил. Тело его вдруг тяжело повисло. Старый фра Феличе умер.

* * *

В то время, как донна Элиза сидела с умирающим фра Феличе, многие из жителей Диаманте приняли участие в судьбе слепых. Собственно не мужчины, потому что большинство из них работало в полях, а женщины целыми толпами сходились к святой Лючии, чтобы утешать слепых. И вот когда их собралось около четырехсот, они решили отправиться к синдику и поговорить с ним.

Они пришли на площадь и вызвали синдика. Он вышел на балкон ратуши, и они стали просить его за слепых. Синдик был любезный и красивый мужчина. Он ласково говорил с ними, но отказывался исполнить их просьбу. Он не мог изменить постановления совета.

Но женщины решили, что постановление должно быть взято обратно, и не хотели уходить с площади. Синдик вошел в ратушу, и они продолжали стоять на площади, кричать и молить. Они ни за что не хотели уйти, пока просьба их не будет исполнена.

В это время на площади появилась донна Элиза, которая несла синдику завещание фра Феличе.

Все эти беды смертельно огорчали ее, но в то же время она испытывала какое-то горькое удовлетворение при мысли, что младенец Христос не оказал ей никакой помощи. Она всегда была убеждена, что святые не хотят помогать донне Микаэле.

Хороший подарок несет она из церкви Сан Паскале! Он не только не поможет слепым, но пожалуй даже разорить весь город. Теперь последние крохи бедняков пойдут на покупку лотерейных билетов. Теперь все бросятся занимать и закладывать.

Синдик сейчас же принял донну Элизу и был с ней спокоен и любезен по обыкновению, хотя женщины кричали на площади, в приемной плакали слепые и к нему целый день являлись просители.

— Чем я могу служить вам, синьора Антонелли? — спросил он. Донна Элиза сначала изумленно оглянулась, не понимая, с кем это он так говорит. Потом она рассказала ему про завещание.

Синдик не встревожился и не удивился.

— Это очень интересно, — сказал он, протягивая руку за бумагами.

Но донна Элиза крепко держала конверт и спросила его:

— Синьор синдик, что вы намереваетесь делать с этим, вы действительно объявите номера на римских воротах?

— Да, а как же иначе я могу поступить, синьора? Ведь это последняя воля умершего!

Донна Элиза могла бы рассказать ему, как опасно это завещание; но она раздумала и решила лучше замолвить словечко за слепых.

— Патер Суччи, завещавший свою церковь слепым, ведь тоже человек умерший, — начала она.

— Синьора Антонелли, и вы пришли тоже с этим? — сказал дружески синдик — Это была ошибка, но почему же мне никто не сказал, что церковь святой Лючии принадлежит слепым? Ну, а теперь, когда уж это решено, я не могу взять постановления обратно. Я не могу!

— А как же их права и их письмо, синьор синдик?

— Их права не имеют никакого значения. Они касаются монастыря иезуитов, но ведь таковой уже не существует. И скажите, синьора Антонелли, как будут смотреть на меня, если я уступлю?

— Тогда вас все полюбят за ваше великодушие.

— Синьора, тогда все сочтут меня за человека слабовольного, и на площади перед ратушей каждый день будут собираться жены рабочих и клянчить о чем-нибудь. Надо переждать только один день. Завтра все забудется.

— Завтра? — произнесла донна Элиза. — Мы этого никогда не забудем.

Синдик улыбнулся, и донна Элиза увидела, что он думает, будто знает жителей Диаманте лучше, чем она.

— Вы думаете, что они так близко принимают это к сердцу? — спросил он.

— Да, я это думаю, синьор синдик.

Синдик усмехнулся:

— Дайте мне эти бумаги, синьора!

Он взял конверт, вышел с ним на балкон и обратился к женщинам:

— Я должен вам сообщить нечто, — сказал он, — я только что узнал, что старик фра Феличе умер и оставил вам всем завещание. Он указывает пять номеров, которые должны выиграть в субботу в лотерею, и он дарит их вам. Их еще никто не знает. Они в этом конверте, он еще не распечатан.

Он помолчал с минуту, чтобы дать женщинам время обдумать его слова.

Они сейчас же подняли крик:

— Номера! Номера!

Синдик сделал знак, чтобы они замолчали.

— Вы должны рассудить, — сказал он, — что фра Феличе никак не мог знать, какие номера выиграют в следующую субботу! Если вы будете играть на эти номера, вы потеряете все ваши деньги! А нам положительно невозможно стать еще беднее, чем мы сейчас. Я прошу вас позволить мне уничтожить завещание, не вскрывая его.

— Номера! — закричали женщины, — мы хотим знать номера!

— Если вы позволите уничтожить завещание, — сказал синдик, — я обещаю вам вернуть слепым их церковь.

На площади все стихло. Донна Элиза, сидевшая в зале ратуши, поднялась с места и схватилась руками за спинку стула.

— Я предлагаю вам выбор между церковью и выигрышными номерами, — сказал синдик.

— Боже небесный, — простонала донна Элиза, — или он сам дьявол, что искушает так бедных людей!

— Мы всегда были нищими, — закричала одна женщина, — пусть мы и останемся такими!

— Мы не выберем Варравы вместо Христа, — закричала другая.

Синдик вынул из кармана коробку спичек, зажег спичку и медленно поднес ее к завещанию.

Женщины стояли и смотрели, как горели пять выигрышных номеров фра Феличе. Церковь слепых была спасена.

— Это чудо, — прошептала старая донна Элиза. — Все они верят в фра Феличе и позволяют сжечь его номера. Это чудо!

* * *

На следующий день донна Элиза снова сидела в лавке за вышиваньем. Она выглядела такой старой и разбитой. Это была не прежняя донна Элиза, это была старая, бедная, покинутая женщина. Она делала неверные, косые стежки и едва удерживала слезы, которые могли закапать вышиванье и испортить его.

Донна Элиза переживала такое тяжелое горе! Сегодня она навсегда потеряла Гаэтано. Она потеряла всякую надежду когда-либо увидеть его.

Святые перешли на сторону врагов. Они творили чудеса, чтобы помочь донне Микаэле. Никто не может сомневаться, что то, что произошло сегодня, было чудом. Бедные женщины Диаманте не могли бы спокойно стоять и глядеть, как горят номера фра Феличе, если бы их не сковало чудо.

То, что добрые святые помогают донне Микаэле, которая не любила Гаэтано, повергало бедную женщину в скорбь и уныние.

Дверной колокольчик резко позвонил, и донна Элиза поднялась с места по старой привычке. Вошла донна Микаэла. Она была такая веселая и ласково протягивала руку. Но донна Элиза отвернулась. Она не может пожать ее руки.

Донна Микаэла была в восторге.

— Ах, донна Элиза, ты помогла моей железной дороге! Что мне еще сказать? Как мне отблагодарить тебя?

— Оставь свои благодарности, невестка!

— Донна Элиза!

— Если святые согласны даровать нам железную дорогу, то это потому, что она нужна для Диаманте, а не потому, что они любят тебя!

Донна Микаэла вздрогнула. Теперь только она начинала понимать, за что донна Элиза сердится на нее.

— Если бы Гаэтано был дома, — сказала она, прижав руку к сердцу и сдерживая рыдание, — если бы Гаэтано был дома, он не потерпел бы, чтобы ты так жестоко обошлась со мной.

— Гаэтано, Гаэтано не потерпел бы?…

— Нет, он не позволил бы этого! Если ты даже сердишься на меня за то, что я любила его еще при жизни мужа, ты все-таки не решилась бы упрекать меня, если бы он был дома!

Донна Элнза слегка подняла брови.

— Ты думаешь, он бы заставил меня молчать о такой вещи? — сказала она, и голос ее прозвучал как-то странно.

— Но, донна Элиза, — прошептала донна Микаэла, подходя к ней ближе. — Ведь это же невозможно, совершенно невозможно не любить его! Ведь он так прекрасен! Он покорил меня своей властью, и я боюсь его. Ты должна позволить мне любить его!

— Я должна? — донна Элиза смотрела вниз и говорила отрывисто и сурово.

Донна Микаэла воскликнула вне себя:

— Он любит меня! Не Джианниту, а меня! И ты должна обращаться со мной как с дочерью, ты должна помогать мне и быть добра ко мне! А вместо этого ты всюду становишься на моем пути. Ты так жестока со мной! Я не решаюсь приходить к тебе и говорить о нем. И я не смею сказать тебе, как я тоскую и как я работаю для него.

Донна Элиза не могла этого слушать дальше. Донна Микаэла была совершенное дитя; юное, глупое и дрожащее, как сердце птички. Дитя, о котором нужно позаботиться. Она должна обнять ее.

— Ведь я не знала этого, бедное, глупенькое дитя, — сказала она.

VII . После чуда.

Слепые певцы созвали общее собрание в церкви Лючии. Наверху на хорах, за алтарем, на резных стульях иезуитов сидело тридцать слепых стариков. Большинство из них жило подаянием, и рядом с ними лежали сумы для сбора милостыни и клюки.

Слепые были серьезны и торжественны. Они понимали, что значит быть членами этого святого общества певцов — этой чудной, старинной академии.

Снизу из церкви изредка доносился глухой шум. Там сидели поводыри слепых, дети, собаки, старухи, и все они ждали. Иногда дети поднимали возню с собаками, но сейчас же смолкали и затихали.

Слепые, называемые «trovatores», выступили по очереди один за другим и говорили песни, которые они сложили.

— Вы — народ, живущий на святой Этне, — говорил один из них. — Вы — люди, живущие на волшебной горе, восстаньте, подарите вашей владычице еще новое украшение! Она желает иметь две длинные ленты, чтобы еще больше украсить себя; две длинные, узкие железные ленты хочет она прикрепить к своей мантии. Подарите их вашей госпоже, и она щедро наградить вас, она вернет вам золото за железо. Неисчислимы сокровища, которыми могущественная наградить тех, кто поможет ей достигнуть желаемого.

— Кроткий чудотворец сошел к нам, — говорил другой. — Бедный и невзрачный стоит он в холодной, старой церкви. Корона его из жести, а бриллианты из стекла. Не приносите мне никаких жертв, бедняки, говорит он, богачи, не стройте мне храмов! Я хочу помочь вашему счастью. Если в ваших хижинах засияет богатство, и я засверкаю неподдельными драгоценностями, если нужда покинет эту страну, ноги мои обуются в золотые башмачки, расшитые жемчугами!

По мере того, как выступали певцы, собрание принимало или отвергало их пение. Слепые были очень строги в выборе.

На следующий же день они разошлись по всей Этне, воспевая железную дорогу и зароняя мысль о ней в сердце каждого человека.

* * *

После чуда с завещанием фра Феличе народ начал приносить пожертвования для железной дороги. Донна Микаэла быстро собрала до ста лир. Тогда она поехала с донной Элизой в Мессину посмотреть паровой трамвай между Мессиной и Фаро. Большим они и но задавались. Они будут довольны и паровым трамваем.

— Почему железные дороги стоять так дорого? — спрашивала донна Элиза. — Ведь это же самая обыкновенная дорога, только на ней лежать два ряда рельс. Но вот инженеры и знатные господа делают дорогу такой дорогой. Нам не нужно инженеров, Микаэла! Пусть наши хорошие строители дорог Джиованни и Кармело построят твою дорогу!

Они тщательно осмотрели паровой трамвай в Фаро и собрали всевозможные сведения. Они измерили расстояние между рельсами, и донна Микаэла нарисовала на бумаге, как скрещиваются рельсы на станциях. Это было совсем не трудно. Они были уверены, что и одни справятся с этим.

В этот день все казалось им таким легким. Станцию построить нисколько не труднее обыкновенного дома, говорили они. Ведь понадобится не больше двух-трех станций. Для других остановок довольно будет простых будок. Только бы они смогли обойтись без акционерного общества, без привлечения знатных господ, что стоит так дорого, а тогда уж им удастся провести трамвай. Это будет стоить недорого. Землю они, конечно, получат даром. Богатые помещики, владеющие землями на Этне, поймут, конечно, какую пользу им принесет железная дорога, и дадут ей свободный доступ по своим полям.

Они не считали нужным заранее намечать линию пути. Они просто начнут ее в Диаманте и постепенно спустятся к Катании. Надо только начать и каждый день работать по участку дальше. Ведь это совсем не трудно.

После этого путешествия они принялись за свой страх и риск строить дорогу.

Дон Ферранте не оставил донне Микаэле большого наследства; но очень кстати он владел на Этне большими пустошами, покрытыми лавой. Отсюда-то Джиованни и Кармело и начали строить дорогу.

Когда они приступили к работам, у них было только сто лир. Но чудо с завещанием наполнило их каким-то священным безумием.

Что это будет за железная дорога, что за дорога!

Слепые певцы были собирателями акций, святое изображение даровало концессию, а старая хозяйка лавочки донна Элиза была инженером.

VIII. Джеттаторе.

В Катанин жил когда-то человек с «дурным глазом», его называли «джеттаторе». Он был самым ужасным джеттаторе во всей Сицилии. Как только он появлялся на улице, люди спешили охранить себя от него, складывая пальцы крестом. Но часто и это не помогало. Всякий, кто встречался о ним, мог быть уверен, что целый день его будут ждать неудачи. Обед будет испорчен, или разобьется старинная дорогая ваза. Он узнает, что его банкир прекратил платежи и что записочка, написанная им жене друга, попала в неверные руки.

Большею частью джеттаторе высокий, худой человек с тусклыми, пугливыми глазами и длинным носом, свешивающимся на верхнюю губу. Бог наградил джеттаторе носом попугая, как знаком отличия от других людей. Но на свете все меняется, и этот джеттаторе был маленький человек с таким же носом, как и Сан-Микеле.

Благодаря этому он приносил гораздо больше зла, чем обыкновенный джеттаторе. Насколько чаще случается уколоться о розу, чем обжечься о крапиву!

Для джеттаторе было бы лучше никогда не достигать зрелого возраста. Ему хорошо живется только в детстве. Тогда с ним его мать, а она не замечает его «дурного глаза» и не понимает, почему она колет себе пальцы, как только он подходить к ее рабочему столу. Она не боится целовать его. И хотя в доме постоянно кто-нибудь болен, не уживается прислуга и друзья прекращают знакомство, она все-таки ничего не замечает.

Но когда джеттаторе вступает в жизнь, ему часто приходится нелегко. Ведь прежде всего следует думать и заботиться о самих себе и нельзя портить всю свою жизнь из великодушия к джеттаторе.

Джеттаторе, о котором здесь идет речь, был инженером и строил железные дороги. Он получил даже заказ на постройку казенной железной дороги — ведь правительство не могло знать, что он джеттаторе. Ах, сколько бед это повлекло за собой! Как только он вступил в заведывание постройкой, одно несчастье пошло за другим. Начнут прокладывать туннель — обвал за обвалом, проводят мосты — они рушатся. Когда взрывают скалы, срывают камни и убивают рабочих. И только с самим инженером никогда не случалось никакой беды.

Но бедные рабочие, которые работали под его начальством! Каждый вечер они пересчитывали целость своих членов и пальцев. «Завтра мы, может, лишимся их», — говорили они.

Они довели об этом до сведения главного инженера и даже министра. Но никто из них не обратил внимания на эти жалобы. Они были слишком умны и учены, чтобы верить в «дурной глаз». Рабочие должны быть осторожны при работах. Они сами виноваты, если с ними случается несчастие.

A беды продолжались, вагоны со щебнем опрокидывались, локомотивы взрывало.

Однажды утром прошел слух, что инженер исчез. Никто не знал, где он находится. Может быть, кто-нибудь прикончил его? Нет, нет, разве кто-нибудь решится заколоть джеттаторе!

Но он как в воду канул, никто больше не видал его.

Это случилось через несколько лет после того, как донна Микаэла задумала строить железную дорогу. И чтобы собрать нужный для этого капитал, она устроила базар в большом францисканском монастыре, лежащем за воротами Диаманте.

В монастыре был большой двор, обнесенный великолепной старинной галереей с колоннами. Донна Микаэла расставила в арках маленькие палатки и столы с лотереями и позаботилась о всевозможных увеселениях. Между колоннами висели гирлянды венецианских фонариков. А вокруг бассейна были расставлены бочки с винами Этны.

Во время этих приготовлений донна Микаэла часто разговаривала с маленьким Гандольфо, который сделался монастырским сторожем после смерти фра Феличе.

Однажды она попросила Гандольфо показать ей весь монастырь. Она обошла его весь от чердака до погреба. При виде этих бесчисленных маленьких келий с решетчатыми окнами, оштукатуренными стенами и жесткими деревянными скамьями, ей пришла в голову одна мысль.

Она попросила Гандольфо запереть ее в одной из келий и оставить ее там одну на пять минут.

— Вот я в заключении, — сказала она себе, оставшись одна. Она ощупала дверь и окна. Все было действительно заперто.

Так вот что значит сидеть в тюрьме! Четыре голые стены, могильная тишина, могильный холод.

— Теперь я узнала, что испытывают заключенные, — подумала она.

Но в ту же минуту она забыла обо всем при мысли, что Гандольфо, пожалуй, не вернется и не выпустит ее. Его могут куда-нибудь позвать, он может внезапно заболеть или споткнуться в темных коридорах и убиться насмерть. Могло случиться многое, что не даст ему вернуться.

A ведь никто не знает, где она, и никому не придет в голову искать ее в давно покинутых кельях. Если она пробудете здесь хотя час, она с ума сойдет от ужаса.

Она видела перед собой голод, мучительную смерть. Бесконечные часы будет она метаться в тоске и отчаянии. Ах, как она будет прислушиваться к шагам, кричать и звать!

Она будет стучать в дверь, царапать ногтями штукатурку со стен, будет кусать и грызть оконные решетки. И когда ее найдут, наконец, она будет уже лежать мертвая на полу, и всюду будут следы ее попыток вырваться отсюда.

Но почему же Гандольфо не идет? Она наверное уже сидит тут четверть часа, даже полчаса!…

А Гандольфо вернулся ровно через пять минут.

— Боже мой, так вот что значит быть в тюрьме! Вот какую жизнь ведет Гаэтано!

Она зарыдала, выйдя снова на свежий воздух.

Немного спустя, когда они стояли в открытом дворике, Гандольфо указал ей на два окна со ставнями и зелеными занавесками.

— Там кто-нибудь живет? — спросила она.

— Да, донна Микаэла, там живут.

И Гандольфо рассказал ей, что там живет человек, который выходит только по ночам и никогда ни с кем не говорит.

— Он сумасшедший? — спросила донна Микаэла.

— Нет, нет, он в своем уме, как вы, как и я. Но говорят, он должен скрываться. Он прячется от властей.

Донна Микаэла заинтересовалась этим человеком.

— Как его зовут? — спросила она.

— Я его называю синьор Альфредо.

— A где он достает пищу? — расспрашивала она.

— Я ему готовлю, — отвечал Гандольфо.

— А одежду?

— Я ему доставляю ее… Еще я приношу ему книги в газеты.

Донна Микаэла некоторое время молча прохаживалась взад и вперед.

— Гандольфо, — сказала она, подавая ему розу. — Положи эту розу на поднос, когда ты понесешь пищу твоему несчастному узнику!

С этого дня донна Микаэла почти ежедневно посылала какие-нибудь мелочи этому незнакомцу, то цветок, то книгу, то плоды. Это доставляло ей большое удовольствие. Она создавала себе всевозможные фантазии. Иногда ей удавалось вообразить себе, что все эти вещи она посылает Гаэтано.

В день базара донна Микаэла уже рано утром пришла в монастырь.

— Гандольфо, — сказала она, — пойди к твоему узнику и спроси его, не хочет ли он вечером прийти на праздник?

Гандольфо скоро вернулся с ответом.

— Он велел очень благодарить, донна Микаэла, — сказал он. — Он придет!

Она удивилась, она не думала, что он решится выйти из заключения. Она только хотела оказать ему любезность.

Что-то заставило донну Микаэлу поднять голову. Она стояла на монастырском, дворе и над головой ее, в верхнем этаже стукнуло окно. Донна Микаэла увидала человека средних лет и приятной наружности. Он стоял у окна и смотрел на нее.

— Это он, донна Микаэла, — сказал Гандольфо.

Она была счастлива. Ей казалось, что она освободила из заточения этого человека. Она испытывала и другое чувство, но люди, не обладающие фантазией, не поймут ее. Целый день донна Микаэла с трепетом и волнением ждала вечера. Она думала о том, как ей одеться. Она словно ждала, что придет Гаэтано.

Но скоро донне Микаэле стало не до мечтаний.

Целый день она встречала неудачи.

Прежде всего она получила письмо от старого разбойника Этны Фалько Фальконе. Он писал ей:

«Милый друг, донна Микаэла!

Так как я слышал, что ты собираешься провести железную дорогу на Этну, то должен тебе сказать, что этого никогда не будет с моего согласия. Я тебе говорю об этом вперед, чтобы ты напрасно не тратила ни труда, ни денег.

Просвещенная и высокорожденная синьора, остаюсь твоим покорным слугой

Фалько Фальконе.

Пассафиоре, мой племяннпк, писал письмо».

Донна Микаэла смяла и бросила грязную бумагу. Это являлось смертным приговором ее предприятию; но сегодня она не хотела об этом думать. Ей надо позаботиться о базаре.

Немного спустя пришли ее строители, Джиованни и Кармело. Они хотели посоветовать ей пригласить инженера. Она не знает, какая почва на Этне. Ведь это все лава, под ней пепел, а потом опять лава. Надо прокладывать дорогу по верхнему слою лавы, или по слою пепла, или рыть еще глубже? Какой плотности нужно основание для железной дороги? Они ничего не могут делать без человека, понимающего это дело!

Донна Микаэла отправила их ни с чем.

Завтра, завтра, сегодня ей некогда думать об этом.

A вслед за ними пришла донна Элиза с еще худшими новостями.

В Диаманте есть часть города, населенная бедным и диким народом. Эти бедняки пришли в ужас, услыхав про железную дорогу. Они говорили, что тогда начнется извержение Этны и землетрясение. Великая Этна не потерпит никаких оков. Она стряхнет с себя всю железную дорогу. И народ говорил, что они выйдут и разгромят дорогу, как только будет положен первый рельс.

Ах, какой несчастный день! Донне Микаэле казалось, что теперь она дальше от цели, чем когда-либо.

— Что нам поможет, если мы даже выручим на базаре большую сумму? — уныло говорила она.

Но выходило так, что и на базаре ей не выручить никаких денег. После полудня пошел дождь. Такого сильного дождя в Диаманте не было с того дня, как звонили колокола Сан-Паскале. Облака спустились до самых крыш, и дождь лил ручьями. Стоило пройти несколько шагов, чтобы промокнуть насквозь.

В шесть часов, — время, назначенное для открытия базара, — ливень еще усилился. Когда донна Микаэла пришла в монастырь, там не было никого, кроме тех, кто обещал помогать при продаже и угощении.

Она готова была расплакаться. Какой несчастный день! И кто накликал на нее все эти беды?

Взгляд донны Микаэлы упал на незнакомого ей человека, который стоял, облокотись на колонну, и смотрел на нее. Тут она вдруг узнала его. Это был джеттаторе, джеттаторе из Катании, которого ее научили бояться еще в детстве.

Донна Микаэла быстро подошла к нему.

— Пойдемте со мной, синьор, — сказала она и пошла впереди него. Она хотела отойти подальше, где бы никто не мог слышать их, и она хотела попросить его, никогда больше не попадаться ей на глаза! Он не должен портить ей жизни!

Она не думала о том, куда идет.

Неожиданно для себя она очутилась у дверей церкви и вошла в нее.

В церкви было почти темно, и только возле изображения Христа горела маленькая лампада.

Увидя святое изображение, донна Микаэла остановилась, как вкопанная. Именно сюда-то ей и не следовало приводить его.

Вдруг она вспомнила, что корона Младенца подкатилась под ноги Гаэтано, когда он готов был разразиться гневом против бандитов. Может быть, младенец Христос не хочет, чтобы она прогоняла джеттаторе.

Но у нее ведь были серьезные причины бояться джеттаторе. И с его стороны было нехорошо приходить на ее праздник. Она должна постараться отделаться от него.

Донна Микаэла быстро подошла к изображению Христа и устремила на него взгляд. Она не могла сказать своему спутнику ни одного слова.

Она припомнила, с каким состраданием она относилась к нему за то, что он, как и Гаэтано, был в заточении. Она так радовалась, что ей удалось выманить его на свободу.

А что она хочет сделать теперь? Она хочет снова ввергнуть его в темницу?

Она вспомнила отца и Гаэтано. Неужели это будет третий, которого она…

Она стояла и молча боролась сама с собой. Наконец джеттаторе заговорил первый.

— Ну, что же, синьора, не правда ли, с вас уже довольно моего общества?

Донна Микаэла сделала отрицательный жест.

— Вы желаете, чтобы я снова удалился в свою келью?

— Я не понимаю вас, синьор.

— О, вы отлично понимаете меня. С вами случилось сегодня что-то ужасное. Сегодня утром вы были совсем другая.

— Я очень устала, — уклончиво ответила донна Микаэла.

Джеттаторе ближе подошел к ней, как бы желая заставить ее сказать правду. Вопросы и ответы звучали быстро и отрывисто.

— Разве вы не видите, что ваш праздник постигла неудача?

— Я отложу его на завтра.

— Разве вы меня не узнали?

— Да, я видела вас раньше в Катанин.

— И вы не боитесь джеттаторе, нет?

— Прежде, ребенком, да!

— А теперь, теперь не боитесь?

Она не ответила:

— А вы сами боитесь себя? — спросила она.

— Говорите правду! — нетерпеливо сказал он. — Что вы хотели мне сказать, когда позвали меня сюда?

Она беспомощно оглянулась. Она должна же ответить ему, что-нибудь сказать. Ей вдруг пришла в голову мысль, которая ужаснула ее. Она взглянула на младенца Христа.

— Ты требуешь этого? — казалось, спрашивала она. — Я должна это сделать для чужого мне человека? Но ведь это значит лишить себя последней надежды.

— Я не знаю, смею ли я сказать вам то, что хотела, — произнесла она.

— Нет, вы сами видите, что не решаетесь.

— Я намереваюсь построить железную дорогу, вы это знаете?

— Да, я это знаю!

— Я хотела, чтобы вы помогли мне!

— Чтобы я помог?…

Трудно было произнести первые слова, а дальше пошло уже гораздо легче. И она сама удивлялась, как просто и естественно развивала она свою мысль.

— Я знаю, что вы инженер. Вы, конечно, понимаете, что мою дорогу надо строить без жалованья. Но а все-таки подумала, что лучше вам помогать мне, чем сидеть взаперти! Ведь вы бесцельно тратите свое время.

Он почти строго взглянул на нее:

— Вы понимаете, что вы говорите? Положительно это дерзкая просьба.

— Да, конечно, это дерзкая просьба.

Тогда бедняга начал запугивать ее.

— Но с вашей постройкой в таком случае случится вероятно то же, что и с вашим праздником.

Донна Микаэла разделяла его взгляд; но она считала, что ей закрыты все пути к отступлению и что ей следует заставить себя быть с ним милостивой.

— Мой праздник скоро будет в полном разгаре, — спокойно сказала она.

— Выслушайте меня, донна Микаэла, — сказал он. — Самое последнее, в чем разочаровывается человек, это в самом себе. Нельзя терять веру в самого себя.

— Нет, конечно, нельзя.

Он сделал движение, как бы задетый ее доверчивостью.

— Когда я впервые задумался над собой, — продолжал он, — я легко утешил себя. Произошло несколько несчастных совпадений, думал я, про меня начали говорить, а отсюда пошла и дурная слава. А это суеверие точно околдовывает всех. Встретится тебе человек, и вот уж он уверен, что его ждет неудача; а эта-то уверенность и порождаешь неудачу. Считаться джеттаторе — это несчастие хуже смерти, говорил я себе, но зачем же тебе самому верить в это.

— Это так безрассудно — сказала донна Микаэла.

— Да, разумеется. Почему в моих глазах будет сила, приносящая несчастье? И, думая так, я решил произвести опыт. Я отправился в один город, где меня никто не знал. На следующий день я прочел в газетах, что мой поезд раздавил жедезнодорожного сторожа. Я прожил в отеле всего сутки, когда увидал, что постояльцы разъезжаются, а хозяева в полном отчаянии. Что случилось? — спросил я. — Один из слуг заболел оспой. — О какое несчастье!

Тогда, донна Микаэла, я решил прекратить всякие сношения с людьми. Прошел целый год, и я успокоился. Я спрашивал себя, к чему мне продолжать эту уединенную жизнь. Я такой же безвредный человек, как и другие. Я никому не хотел зла. Зачем мне влачить в заключении жизнь какого-то преступника. Я решил снова вернуться к прежней жизни; тут как-то в коридоре я встретил патера фра Феличе. — Фра Феличе, где кошка? — Кошка? Какая, синьор? — Ну да, монастырская кошка, которая всегда приходила ко мне и пила у меня молоко, где она теперь? — Она застряла в крысоловке. — Что вы говорите, фра Феличе? — Она попала одной лапой в ловушку и не могла высвободиться. Так она и издохла с голоду на чердаке. — Что вы скажете на это, донна Микаэла?

— Разве вы виноваты в том, что кошка околела?

— Да, ведь я джеттаторе.

Она пожала плечами:

— Ах, какие глупости.

— Но спустя некоторое время во мне снова проснулось желание жить. Как раз в это время Гандольфо постучал в мою дверь и пригласил меня на ваш праздник. Почему мне было не пойти? Немыслимо верить самому, что одним своим появлением принесешь несчастье. Для меня было уже праздником, донна Микаэла, достать сюртук, вычистить его и одеться. Но когда я сошел на место празднества, оно было пусто, шел сильный дождь, ваши венецианские фонарики намокли, а у вас самой был такой вид, словно в один день вы постигли все мировое горе. Увидя меня, вы побледнели от ужаса. Я спросил кого-то: — Как фамилия урожденной синьоры Алагона? — Пальмери. — А, Пальмери, так она из Катании. Она узнала джеттаторе.

— Да, это правда, я вас узнала.

— Вы были так ласковы и добры ко мне, и меня так глубоко огорчает, что я испортил ваш праздник. Но теперь я вам обещаю держаться как можно дальше от вашего праздника и вашей постройки.

— Почему вы хотите уйти?

— Да ведь я джеттаторе.

— Я этому не верю. Я не могу этому верить.

— Я тоже этому не верю. И все-таки я уверен в этом! Видите ли, говорят, никто не может совладать с джеттаторе, если не обладает равной ему злой силой. Рассказывают, что один джеттаторе, увидав себя в зеркале, упал мертвым. Поэтому я никогда не смотрю на себя в зеркало. Значит, я сам верю в это!

— А я в это не верю, то есть, мне кажется, я поверила этому, когда увидала вас. Но теперь я этому больше не верю.

— И вы, может быть, хотите, несмотря на это, чтобы я работал на вашей железной дороге?

— Да, да, если только вы согласны.

Он снова подошел к ней, и они обменялись несколькими отрывистыми фразами.

— Подойдите к свету, я хочу видеть выражение вашего лица!

— Вы думаете, я притворяюсь?

— Мне кажется, вы просто хотите быть вежливой.

— Зачем мне стараться быть вежливой с вами?

— Эта железная дорога имеет лично для вас какое-нибудь значение?

— Она означает для меня и жизнь, и счастье.

— Как это?

— Она поможет мне завоевать того, кого я люблю!

— Очень любите?

Она не отрицала этого; он прочел ответ в выражении ее лица.

Тогда он опустился перед ней на колени и так низко наклонил голову, что мог бы поцеловать край ее платья.

— Вы так добры, так добры. Я этого никогда не забуду. С какой радостью я послужил бы вам, если бы я не был тем, что я есть!

— Вы будете служить мне, — сказала она. Она была так тронута его горем, что уже не боялась, что он повредит ей.

Он поднялся с колен.

— Послушайте, что я вам скажу. Вы не пройдете по церкви не споткнувшись, если я буду смотреть на вас.

— О! — сказала она недоверчиво.

— Попробуйте!

Она решила попробовать. Но ей было очень страшно при этом. С тех пор, как она ребенком делала первые шаги, никогда не чувствовала она себя такой неуверенной. И при этом она думала: «Боже, пошли мне пройти, сделай это ради Гаэтано!» И она пошла.

Она прошла не споткнувшись взад и вперед по церкви.

— Хотите, чтобы я прошла еще? — спросила она.

Он кивнул утвердительно.

И пока она так ходила, ей пришла в голову мысль: «Младенец Христос снял с него проклятие, потому что он должен помочь мне».

Она вдруг повернулась и подошла к нему.

— Знаете, знаете, вы больше не джеттаторе!

— Нет?

— Нет, нет. — Она схватила его за плечи и потрясла. — Разве вы не понимаете, не чувствуете? Это снято с вас!

За дверями церкви послышался голос маленького Гандольфо.

— Донна Микаэла, донна Микаэла, где же вы? Там столько народу, донна Микаэла! Послушайте! Послушайте же!

— Разве дождь прошел? — неуверенно спросил джеттаторе.

— Дождя больше нет! Да разве может идти дождь? Младенец Христос снял с вас проклятие, чтобы вы могли построить его железную дорогу!

Бедняга зашатался, хватая воздух руками.

— Все прошло. Да, я верю, оно снято. Только что я чувствовал его. Но теперь…

Он снова хотел опуститься на колени перед донной Микаэлой.

— Не перед мной, — сказала она, — перед ним!

И она оставила его погруженным в молитву перед изображением Христа.

На следующий день джеттаторе отправился на Этну намечать путь железной дороги. И он был не опаснее всякого другого человека.

IX. Палаццо Джерачи и палаццо Корвайя.

В эпоху, когда в Сицилии владычествовали норманны, задолго до появления на острове рода Алагона, в Диаманте славились два замечательных здания: палаццо Джерачи и палаццо Корвайя.

Благородные бароны Джерачи воздвигли свой дворец на площади на самой вершине Монте-Киаро. Бароны Корвайя напротив построили свой замок совсем внизу под горой и окружили его громадными садами.

Черные стены из лавы палаццо Джерачи были возведены вокруг величественного четырехугольного двора. Высокая лестница, кончающаяся парадной дверью с гербами, вела во второй этаж. Вокруг двора в живописном беспорядке открывались маленькие лоджии с колоннами. Стены были украшены барельефами, пестрыми плитами из сицилианского мрамора и гербами Джерачи. Окна были маленькие, но в богато оправленных рамах; одни окна были круглые и с таким маленьким отверстием, что его можно было бы закрыть виноградным листом, а другие были длинные, но такие узкие, что пропускали света не больше, чем щель в занавесках.

Бароны Корвайя не особенно заботились об украшении своего двора, но в первом этаже дома они устроили великолепную залу. В полу был помещен бассейн с золотыми рыбками, а в стенных нишах, выложенных мозаикой, били фонтаны, хрустальная вода которых струилась в огромные раковины.

Подобную залу можно было видеть только в Палермо в Сарацинском дворце.

Во все время постройки между обоими владельцами шло соперничество и соревнование. Построят в палаццо Джерачи балкон, в палаццо Корвайя сейчас же выводят готические окна. Не успели покрыть палаццо Джерачи крышей с выведенными на ней зубцами, как на палаццо Корвайя появился широкий черный барельеф на белом мраморе. Дворец Джерачи выстроил себе высокую башню, а дворец Корвайя устроил себе на крыше плоскую террасу, украшенную вдоль балюстрады старинными урнами.

Когда дворцы наконец были построены, между обеими фамилиями возникло соперничество. Вражда и неприязнь распространились на всех обитателей дворцов. Барон из рода Джерачи никогда не был одного мнения с бароном из рода Корвайя. Если Джерачи сражались за Апежу, Корвайя выступали за Манфреда. Если же Джерачи изменяли свои взгляды и становились на сторону Аррагонцев, то Корвайя отправлялись в Неаполь и помогали Роберту и Иоанне.

Но этим дело не ограничивалось. Если Джерачи избирал себе зятя, то Корвайя старался увеличить свое могущество выгодным браком своих детей. Обе эти фамилии никак не могли успокоиться. Они соперничали в еде, в развлечениях, в работах. Джерачи отправились в Неаполь ко двору Бурбонов не из тщеславия и честолюбия, а только потому, что там были Корвайя. Корвайя, со своей стороны, считали нужным разводить виноградники и добывать серу, потому что Джерачи занимались земледелием и имели каменоломни.

Когда кто-нибудь из Джерачи получал наследство, то какой-нибудь из стариков из рода Корвайя должен был торопиться умереть, чтобы не нарушать равенства фамилий,

В палаццо Джерачи постоянно были заняты перечислением слуг, чтобы не дать превзойти себя роду Корвайя. Но этим дело не кончалось, надо было следить еще за ливреями слуг, за упряжью и лошадьми. Султаны на головах упряжных лошадей Корвайя не должны и на дюйм быть выше, чем у Джерачи. Стада коз Джерачи должны быть так же многочисленны, как и у Корвайя, и рога у животных должны быть одной длины.

Казалось бы, что в настоящее время борьба между обоими дворцами должна прекратиться, потому что потомков Корвайя осталось так же мало, как и потомков Джерачи.

Двор при дворце Джерачи обратился в грязную яму, где устроены стойла для ослов, хлев для свиней и курятники. На высокой лестнице сушатся лохмотья, а барельефы обвалились и осыпались.

В одном из вестибюлей помещается зеленная лавка, а в другом — сапожная мастерская.

Привратник имеет вид оборванного нищего, и с чердака до погреба дворец населен бедным, жалким людом.

Не лучше выглядит и палаццо Корвайя. В парадной зале не осталось и следа от мозаичной отделки, стоят только пустые, холодные ниши. Там не живут даже и нищие, потому что почтя весь дворец лежит в развалинах. Только один прекрасный фасад со сводчатыми окнами высится к прекрасному сицилианскому небу.

Но вражда между двумя родами все еще не кончилась. В прежнее время соперничали между собой не только знатные роды, но также их соседи и приближенные. Все Диаманте еще до сих пор разделяется на приверженцев Джерачи и Корвайя. Посреди города еще сохранилась высокая стена, которая делила город на две части: населенную сторонниками Джерачи и другую — сторонниками Корвайя.

Еще и в наши дни, принадлежащий к партии Джерачи, ни за что не возьмет себе в жены девушку из партии Корвайя. И пастух Корвайя не будет поить своих овец из колодца Джерачи. Они даже чтут разных святых. Джерачи молятся Сан-Паскале, а Корвайя считают своей покровительницей Черную Мадонну.

Все сторонники Джерачи твердо убеждены, что все Корвайя населено колдунами, ведьмами и оборотнями, а приверженцы Корвайя готовы прозакладывать свою душу, что в Джерачи живут только мошенники и воры.

Донна Микаэла жила в черте Джерачи, и поэтому скоро вся эта часть города сделалась сторонницей ее железной дороги. И поэтому Корвайя ничего не оставалось, как выступить горячей противницей ее.

Обитатели Корвайя были главным образом недовольны двумя обстоятельствами. Они были очень ревнивы к почитанию Черной Мадонны, и поэтому им очень не нравилось, что в Диаманте появилось новое чудодейственное изображение. A кроме того они боялись, что Монджибело засыплет все Диаманте пеплом и огнем, если ее опояшут железной дорогой.

Спустя несколько дней после базара, Корвайя начали проявлять враждебные действия. Однажды утром донна Микаэла нашла на крыше террасы лимон; так густо утыканный булавками, что он походил на стальной шар. Палаццо Корвайя призывало этим на ее голову столько же бед, сколько булавок было в лимоне.

Корвайя выжидали несколько дней, наблюдая, какое это произведет действие. Но, так как строители донны Микаэлы спокойно продолжали изыскания и ставили вехи по намечѳнному пути, то однажды ночью они пришли и повытаскивали все вехи. А когда на следующий день вехи опять были расставлены по своим местам, они разбили окно в церкви Сан-Паскале и забросали камнями изображение Христа.

На южном склоне Монте-Киаро находится длинная узкая площадка. С двух длинных сторон ее окаймляют высокие, мрачные строения. С одной короткой стороны открывается глубокая пропасть, а с другой высится отвесная скала. Скала спускалась террасами, но ступени осыпались, а мраморные балюстрады разбились. На самой широкой террасе стояли гордые развалины палаццо Корвайя.

Главным украшѳнием площади был великолепный бассейн, который прилегал к скале под самой террасой. Он был ослепительно белый, украшен барельефами, и в нем всегда была прозрачная, свежая вода. Он сохранился лучше всего от прежнего великолепия Корвайя.

В один прекрасный весенний вечер на маленькую площадь пришли две дамы, одетые в черное. В этот час на площади никого не было. Дамы огляделись и, не видя ни души, сели на скамью возле бассейна и стали ждать.

Вскоре к ним подошло несколько любопытных ребятишек, и тогда старшая дама заговорила с ними. Она начала рассказывать сказку:

— «В некотором царстве жили-были»…

И тут дети услыхали про Младенца Христа, который превратился в розы и лилии, когда Мадонна встретилась с солдатами Ирода, получившими приказ избивать всех детей. И они услыхали легенду, как однажды Младенец Христос сидел и лепил из глины птичек; а когда злые мальчики хотели их сломать, он дал глиняным птичкам крылья, и они улетели.

В то время, как старая дама рассказывала свои истории, вокруг нее собралась целая толпа детей, но подошло и несколько взрослых. Это было в субботу вечером, и с полей возвращалось много рабочих. Услыхав, что она рассказывает легенды, они остановились и стали слушать. Скоро вокруг дам образовалась целая стена из грубых черных плащей и широкополых шляп.

Старая дама вдруг обратилась к детям:

— Любите ли вы Младенца Христа?

— Да, да, — отвечали они, сверкая своими большими темными глазами.

— Может быть, вы хотите и поглядеть на Него?

— Да, хотим!

Дама распахнула мантилию и показала детям маленькое изображение Христа, обвешанное украшениями, с золотой короной на голове и золотыми башмаками на ногах.

— Вот оно, — сказала она. — Я принесла его с собой показать вам!

Дети были в полном восхищении. Они набожно сложили руки под серьезным взглядом Младенца Христа, потом начали посылать ему воздушные поцелуи.

— Разве Он не прекрасен? — сказал дама.

— Подари Его нам! Подари Его нам! — закричали дети.

В это время к ней протискался высокий, сильней рабочий со смуглым лицо и жесткой черной бородой. Он хотел вырвать у нее изображение. Старая дама едва успела спрятать его за спиной.

— Дайте его сюда, донна Элиза, дайте сюда! — говорил он.

Бедная донна Элнза взглянула на донну Микаэлу, которая все время сидела молча, с нахмуренным лицом. Донна Микаэла с трудом дала уговорить себя пойти в Корвайя и показать там изображение.

— Изображение поможет нам, если захочет, — сказала она. — Мы не должны заставлять его творить чудеса.

Но донна Элиза во что бы то ни стало хотела идти туда и она уверяла, что изображение только и ждет, чтобы обратить неверующий народ Корвайя. После всего сделанного им они могут быть уверены, что оно совершит и это чудо.

А теперь, стоя лицом к лицу с этим человеком, донна Элиза не знала, как ей спасти от него изображение.

— Отдайте мне его лучше добром, донна Элиза, — сказал он. — Я все равно отниму его у вас! Я разобью его в мельчайшие кусочки! Вы увидите, что останется от этой деревянной куклы! Вы увидите, сможет ли оно устоять против черной мадонны!

Донна Элиза прижалась к скале. Ей не было выхода. Она не могла ни бежать, ни даже сдвинуться с места.

— Микаэла! — простонала она. — Микаэла!

Донна Микаэла побледнела. Она прижала руки к сердцу, что было ее обычным жестом в минуты сильного волнения. Она пугалась при мысли, что этот мрачный человек стоит перед ней, как враг. Она всегда боялась этих людей в широкополых шляпах и темных плащах.

Но теперь, когда донна Элиза окликнула ее, она быстро обернулась, вырвала у нее изображение и протянула его этому страшному человеку.

— Возьмите его! — сказала она надменно, подходя к нему. — Возьмите его и делайте с ним, что хотите!

Она держала изображение в протянутых руках и все ближе подходила к мрачному рабочему.

Он обернулся к товарищами.

— Она думает, что я ничего не посмею сделать с этой куклой! — насмешливо сказал он. И все мужчины хлопали себя по коленям и смеялись.

Но он не взял изображения, он схватил большую мотыгу, отошел на несколько шагов, поднял ее высоко над головой и приготовился одним ударом разбить ненавистную куклу.

Донна Микаэла предостерегающе покачала головой.

— Вы не посмеете этого! — сказала она, не отнимая изображения.

Но он видел, что она все-таки боится, и ему доставляло удовольствие пугать ее. Он готовился к удару дольше, чем это было нужно.

— Пьеро! — раздался вдруг громкий жалобный вопль. — Пьеро, Пьеро!

Рабочий опустил мотыгу, не нанеся удара, и в ужасе оглянулся.

— Пьеро! — донесся раздирающий душу крик, как мольба о помощи.

— Господи! Это Марчиа зовет меня, — сказал он.

В ту же минуту целая толпа женщин высыпала из маленькой хижины, пристроенной к палаццо Корвайя. Женщины окружили карабинера и не давали ему дороги. Он держал за руку ребенка, которого они старались вырвать у него. Но карабинер был высокий, сильный мужчина, он вырвался от них, схватил ребенка на плечи и сбежал с лестницы.

Мрачный Пьеро смотрел, не трогаясь с места. Когда карабинер вырвался, Пьеро наклонился к донне Микаэле и быстро произнес:

— Если маленькое изображение помешает ему, все Корвайя уверует в него!

Карабинер сбежал уже на площадь. Пьеро сделал знак рукой, и в то же мгновенье его товарищи сомкнулись цепью вокруг солдата, Напрасно пытался он прорваться. Со всех сторон его окружало плотное кольцо мужчин, грозивших ему кирками и мотыгами.

Поднялся страшный шум. Женщины, не пускавшие карабинера с громкими криками прибежали вслед за ним. Девочка, сидевшая у него на плече, кричала изо всех сил и старалась вырваться. Со всех сторон сбегался народ. Всем хотелось знать, в чем дело.

— Пойдем, — сказала донна Элиза донне Микаэле. — О нас позабыли!

Но донна Микаэла заметила одну женщину, которая шумела меньше всех, но выглядела так, как будто дело касалось только ее. Казалось, что в эту минуту она теряет все счастье своей жизни.

Это была женщина, сохранившая еще следы красоты, хотя она была уже не молодая и увядшая. Но в лице у нее было что-то властное и внушающее уважение. «В ней живет душа, которая может любить и страдать», — подумала донна Микаэла, глядя на нее, и она почувствовала к этой бедной женщине жалость, как к сестре.

— Нет, нам еще не следует уходить, — сказала она донне Элизе,

А карабинер все убеждал выпустить его.

— Нет, нет и нет! Пусть он прежде отдаст ребенка.

Это был ребенок Пьеро и Марчии. Но он был их приемыш, из-за этого-то и поднялась вся история.

Карабинер старался привлечь толпу на свою сторону. Он старался убедить не Пьеро и Марчию, а всех остальных.

— Ведь мать ребенка Нинетта, — говорил он, — и вы все знаете это. Она не могла держать у себя ребенка, пока не выйдет замуж; а теперь она вышла замуж и хочет взять к себе ребенка. A Марчиа не соглашается отдать его. Это жестоко по отношению к Нинетте, которая восемь лет не могла взять к себе ребенка. В конце концов она обратилась к синдику. И синдик велел нам отобрать ребенка. Ведь это же ребенок Нинетты, — старался он убедить толпу.

Но эти слова не имели никакого успеха среди населения Корвайя.

— Нинетта из Джерачи! — воскликнул Пьеро, и кольцо вокруг карабинера сомкнулось еще теснее.

— Когда мы пришли за ребенком, — продолжал он, — мы его не нашли. Марчиа была в трауре, вся комната была затянута черным, и в хижине у нее сидели женщины и плакали. И она показала нам свидетельство о смерти ребенка. Тогда мы пошли сказать Нинетте, что ребенок ее покоится на кладбище.

Отлично! Немного спустя мне пришлось стоять здесь на площади. Тут же играли дети. Одна из девочек шумела и кричала больше других.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Франческо, — ответила она, не задумываясь.

Мне пришло в голову, что эта девочка «Франческо» могла быть мальчиком Нинетты. Я стоял и следил за ней. Немного спустя, Франческо вошла в дом Марчии. Я пошел вслед за ней. Она сидела с Марчией и ужинала. При моем появлении все женщины подняли крик, а я схватил синьорину Франческо и выскочил с ней на улицу, потому что это не ребенок Марчии. Поймите же это, господа. Это ребенок Нинетты! Марчия не имеет на него никакого права!

Тут заговорила сама Марчиа. Она говорила глубоким голосом, который каждого заставлял слушать себя, и движения ее были медленные и благородные. Она не имеет прав на ребенка? А кто одевал и кормил его? Он мог умереть сотни раз, если бы она не ухаживала за ним. Нинетта отдала его Лa-Фелукке! Они все знают Ла-Фелукку. Отдать ей ребенка — это все равно, что сказать: «Ты обречен на смерть!» И что такое право? Кто любит ребенка, тот и имеет на него право. Она и Пьеро любили мальчика, как своего сына. Его нельзя отнимать у них.

Жена была в полном отчаянии, а скорбь мужа была, пожалуй, еще сильнее. Он грозил карабинеру при малейшем его движении. Но тот все-таки думал добиться своего. Народ смеялся, когда он говорил о «синьорине Франческо».

— Ударь меня, если хочешь, — сказал Пьеро. — Разве тебе это поможет? Разве тогда ты удержишь ребенка? Ведь он не твой! Ведь это сын Нинетты!

Пьеро обернулся к донне Микаэле:

— Просите его, чтобы он помог мне! — И он указал на изображение Христа.

Донна Микаэла сейчас же подошла к Марчии.

Она пугалась и содрогалась перед тем, на что она решилась, но отступать теперь было не время.

— Марчиа, — прошептала она, — признайся! Признайся, если у тебя хватит сил!

Марчиа удивленно взглянула на нее.

— Ведь я же вижу, — продолжала донна Микаэла. — Вы похожи друг на друга, как две капли воды. Но если ты хочешь, я ничего не скажу.

— Он убьет меня, — прошептала Марчиа.

— Я знаю кого-то, кто не допустит убить тебя! — сказала донна Микаэла. — Иначе у тебя отнимут ребенка, — прибавила она.

Все молчали и не сводили глаз с обеих женщин. Все видели, что Марчиа борется сама с собой. Выражение лица ее быстро менялось. Губы едва шевелились.

— Это мой ребенок, — проговорила она, но так тихо, что ее никто не слыхал. Она повторила эти слова, и они вырвались у нее страшным воплем. — Это мой ребенок!

— Что ты сделаешь со мной теперь, когда я признаюсь в этом, — продолжала она, обращаясь к мужу — Это мой ребенок, но не твой! Он родился в тот год, когда ты был на работах в Мессине. Я отдала его Ла-Фелукке, в это же время у нее был и ребенок Нинетты. Однажды, когда я пришла к Ла-Фелукке, она сказала мне: «Мальчик Нинетты умер!» Сначала я подумала: «Боже, если бы это был мой»! А потом я сказала Ла-Фелукке: «Сделай так, будто умер мой мальчик, а Нинеттин жив!» Я дала Ла-Фелукке мой серебряный гребень, и она согласилась. Когда ты вернулся из Мессины, я сказала тебе: «Возьмем на воспитание ребенка! Мы все время не ладим с тобой. Попробуем взять ребенка»! Тебе понравилась эта мысль, и я взяла себе на воспитание собственного ребенка. И ты полюбил его, и с тех пор мы живем, как в раю.

Как только она заговорила, карабинер поставил ребенка на землю. Темные мужские фигуры расступились, пропуская его. Но Микаэлу охватил ужас, когда она увидала, что карабинер уходит. Теперь-то ему и следовало остаться, чтобы защитить бедную женщину. Уходя, он как бы говорил: «Она стоит вне закона. Я не могу охранять ее!» То же самое почувствовали все мужчины и женщины, стоявшие тут. «Она вне закона!»

И все разошлись один за другим.

Пьеро стоял, не трогаясь с места и не поднимая глаз. Но в нем закипало что-то ужасное и злое. Гнев и страдание терзали его сердце. Когда он и Марчиа останутся одни, между ними произойдет что-то ужасное.

Страшнее всего было то, что жена и не старалась избежать своей участи. Она стояла неподвижно, покорная своей судьбе и ожидая неизбежной кары. Она не молила и не бежала. Она съежилась, как собака перед разгневанным господином. Сицилианские женщины знают, что их ожидает, когда они оскорбляют честь своих мужей.

На ее защиту выступила одна только донна Микаэла.

Никогда бы она не упросила Марчию сознаться, сказала она Пьеро, если бы она знала, что он такой человек. Она думала, что он человек благородный. А благородный человек в этом случае сказал бы: «Ты поступила дурно, а то, что ты перед всеми призналась в своем проступке и подвергаешь себя моему гневу, чтобы сохранить у себя ребенка, искупает все. Этого наказания с тебя довольно». Благородный человек взял бы на руки ребенка, обнял бы жену и пошел бы с ними домой. Так бы поступил синьор. Но ведь он не синьор, а дикое, кровожадное животное.

Она могла говорить, что ей угодно — ни Пьеро, ни его жена не слушали ее. Казалось, что слова ее ударяют в непроницаемую стену.

Ребенок в это время подошел к отцу и хотел взять его за руку. Он с ненавистью взглянул на мальчика. Теперь, одетый девочкой, с гладко зачесанными волосами, он был поразительно похож на Марчию; раньше он этого не замечал. Пьеро ногой оттолкнул от себя сына Марчии.

Что-то тяжелое нависло над площадью. Соседи тихо и медленно расходились по домам. Многие уходили неохотно и медлили, но все-таки уходили. Муж, казалось, ждал, когда уйдут последние.

Донна Микаэла замолчала, она взяла изображение Христа и положила его на руки Марчии.

— Возьми это, сестра моя Марчиа, и пусть оно оградить тебя, — сказала она.

Пьеро увидал это, и, казалось, это еще усилило его гнев. Он словно не мог больше ждать, чтобы остаться с ней вдвоем. Все тело его напрягалось, он был похож на дикого зверя, готового к прыжку.

Но изображение не напрасно покоилось на руках Марчии. «Отверженный» дал ей силу на проявление высшей любви.

«Что мне скажет Христос в раю, мне, которая сначала обманула мужа, а потом сделала его убийцей?» — подумала она. И она вспомнила, как она любила этого Пьеро в веселые дни их юности. Тогда она и не думала, что накликает на него такое горе.

— Нет, Пьеро, нет, но убивай меня! — закричала она. — Они сошлют тебя на галеры. Ты и так больше не увидишь меня!

Она бросилась на другую сторону площади по направленно к пропасти. Ясно было видно, что она задумала. Выражение лица выдало ее. Многие бросились за ней, но она была далеко впереди всех. В это время изображение, которое она все еще держала, выскользнуло из ее рук и упало ей под ноги. Она споткнулась на него и упала. Тут ее догнали и схватили.

Она старалась вырваться, но сильные мужские руки крепко держали ее.

— Ах, пустите меня! — кричала она. Так будет лучше для него!

Но теперь и муж подошел к ней. Он схватил ее ребенка и взял его на руки. Он был сильно растроган.

— Ну, полно, Марчиа, довольно! — сказал он. Он казался смущенным, но его темные глаза сверкали радостью и говорили больше слов. — Может быть, по-старому следовало бы поступить иначе; но что мне до этого? Пойдем; жалко было бы потерять такую женщину, как ты, Марчиа!

Он обнял ее и повел в свой дом наверху в развалинах палаццо Корвайя. И казалось, что это возвращается домой один из прежних баронов. Жители Корвайя стояли по краям дороги и кланялись ему и Марчии.

Проходя мимо донны Микаэлы, они остановились, низко поклонились перед ней и, поцеловав изображение, передали его ей обратно. Донна Микаэла поцеловала Марчию.

— Молись за меня в своем счастье, сестра Марчиа! — сказала она.

X. Фалько Фальконе.

Слепые певцы уже несколько недель ходили из города в город, воспевая железную дорогу Диаманте, и кружка для пожертвований в Сан-Паскале каждый день наполнялась новыми пожертвованиями. Синьор Альфредо исследует и измеряет склоны Этны, а прядильщицы в темных уличках рассказывают об изумительных чудесах, совершенных маленьким изображением Христа, которое находится в заброшенной церкви. Богатые и сильные помещики с Этны посылали письма за письмами, предоставляя свои земли в распоряжение предприятия, благословенного свыше. За последнее время число пожертвований увеличилось. Одни присылали кирпич для постройки станций, другие — порох, чтобы взрывать груды лавы, а третьи жертвовали пищу для рабочих. А бедняки из Корвайя, которым нечего было жертвовать, сходились на путь ночью по окончании работ. Они приходили с лопатами и тачками, сравнивали землю и прокладывали путь. И утром синьору Альфреду и его рабочим не оставалось думать ничего другого, как то, что колдуны Этны выходили по ночам из оков лавы и помогали им в работе.

Но все это время всех занимал и беспокоил один вопрос: где же король Этны, Фалько Фальконе? Где могущественный Фалько, в продолжение двадцати пяти лет владевший Этной? Он написал вдове дона Ферранте, что она не должна строить железную дорогу. Что хотел он сказать своей угрозой? Почему он не подает признаков жизни, когда нарушают его запрещение? Почему он не перестреляет бедняков с Корвайя, когда они проходят ночью с лопатами и тачками? Почему он не переловит в каменоломне слепых певцов и не изобьет их? Почему он не похитит донну Микаэлу из летнего дворца и не потребует в виде высокого выкупа за ее жизнь прекращения постройки?

Донна Микаэла тоже спрашивала себя: «Забыл ли Фалько Фалькне свои слова, или он выжидает время и хочет нанести удар, когда это будет чувствительнее всего?»

И все жители Диаманте думали то же самое:

«Когда же разразится гнев Этны на железную дорогу? Когда же Монджибелло поглотить ее в своем извержении? Когда решит разрушить ее могущественный Фалько Фальконе?»

И все это время все только и заняты разговорами о Фалько Фальконе и о том, что он предпримет, особенно же это заботило рабочих, работавших под началом синьора Альфредо.

Рассказывали, что как раз против церкви Сан-Паскале, на голой отвесной скале стоит маленький домик, такой узкий и высокий, что он похож на дымовую трубу, сохранившуюся на пожарище. Он такой узкий, что лестницы не могут поместиться внутри и идут с наружной стороны. Тут и там по стенам лепились как гнезда балкончики и разные пристройки.

В этом доме родился Фалько Фальконе. Родители его были бедные рабочие. Но в этой-то бедной хижине и научился Фальконе своему высокомерию.

Его мать была несчастная женщина, потому что в первые годы брака она имела только дочерей. Ее муж и все соседи презирали ее за это.

Единственной мечтой этой женщины стало рождение сына. Когда она ждала пятого ребенка, она каждый день сыпала соль на порог и сидела у дверей, высматривая, кто пройдет первый: мужчина или женщина? Родится ли у нее сын или дочь?

Целыми днями сидела она и считала. Она считала буквы в имени мужа и своем, потом складывала и делила их. Если выходило четное число — она радовалась: это означало, что родится сын. А на следующий день она снова принималась считать.

— Может быть я ошиблась вчера, — говорила она.

Когда же Фалько родился, то мать его окружили таким почетом, что уже за одно это она полюбила его больше других детей. Когда отец, вернувшись домой, узнал, что у него родился сын, о снял шляпу и низко поклонился.

Над дверями дома повесили шляпу, как почетный знак. Воду, в которой купали ребенка, вылили за порог и дали ей течь по улице. Когда Фалько понесли в церковь, его положили на правую руку крестной матери, а соседки, приходившие навестить его мать, низко кланялись ребенку, спавшему в колыбели.

Он был крупнее и сильнее, чем другие дети его возраста. Он родился с жесткими волосами, а восьми дней у него появился уже первый зуб. А когда мать прикладывала его к груди, он начинал так сильно сосать, что она смеялась и говорила:

— Уж не родила ли я героя!

Она ожидала от Фалько великих дел и этим внушала ему высокомерие. Но разве можно было чего-нибудь ждать от него? Фалько не мог даже выучиться читать. Мать взяла книгу и начала учить его буквам. Она показывала ему А и говорила, что оно похоже на большую шляпу, В — похоже на очки, а С — на змею. Это он понимал. Но потом мать сказала:

— Если ты возьмешь очки и большую шляпу, то это будет «Ва». Этого он не мог понять. Он рассердился и побил мать. И тогда она оставила его в покое.

— Из тебя все равно выйдет великий человек, — сказала она.

В детстве и юности Фалько был ленивый и злой. Ребенком он не любил играть, а юношей никогда не танцевал. И у него не было возлюбленной. Он охотно ходил только туда, где можно было ожидать ссоры и драки.

У Фалько было два брата, они были люди обыкновенные и ценили их гораздо больше, чем его. Фалько чувствовал себя оскорбленным преимуществом своих братьев, но он был слишком горд, чтобы это показать. Да и мать всегда была на его стороне. После смерти отца она сажала его на почетное место за столом и не позволяла задевать его.

— Мой старший сын важнее вас всех здесь, — говорила она.

Вспоминая случаи из его жизни, все говорили, что Фалько высокомерен. Он поставил себе за честь разрушить железную дорогу.

И как только начали этого бояться, вспомнили про него и другие истории.

Целых тридцать лет Фалько прожил так, как и другой рабочий люд на Этне. По понедельникам он вместе с братьями отправлялся работать в поля. Он забирал в мешок хлеба на целую неделю, а суп варил себе из бобов и риса, как и все другие. И он радовался, когда по субботам возвращался домой и находил там приготовленные макароны и вино и постель с мягкими подушками.

Это было в один из субботних вечеров. Фалько с братьями возвращались домой, и по обыкновению шел несколько в отдалении от них — у него была неповоротливая и медленная походка. Но, когда братья вошли в дом, стол не был накрыт, постели не приготовлены, и на пороге лежал толстый слой пыли. Уж не вымерли ли все дома? Тут они увидали, что мать их сидит на полу в темном углу. Волосы ее были растрепаны, и она водила пальцами по земле.

— Что случилось? — спросили братья.

Она не подняла головы и произнесла, словно разговаривая с землей:

— Мы разорены, мы нищие!

— У нас хотят отнять дом? — воскликнули братья.

— У нас отнимают хлеб и честь!

И она рассказала:

— Ваша старшая сестра служила у булочника Гаспаро. Это было очень хорошее место. Синьор Гаспаро отдавал Пепе весь хлеб, какой оставался по вечерам после продажи, и она приносила его мне домой. Его было так много, что хватало на нас всех. Я так радовалась, что Пена поступила на место. Теперь мне не надо заботиться на старости лет, думала я. Но в понедельник Пена в слезах вернулась домой. Синьора Гаспаро прогнала ее.

— Что же сделала Пена? — спросил Нино, старший после Фалько.

— Синьора Гаспаро обвиняла Пепу, что она ворует хлеб. Я пошла к синьоре Гаспаро и просила ее взять Пепу обратно.

— Нет, сказала она, она не честная девушка.

— Синьор Гаспаро сам отдавал хлеб Пене, сказала я, спросите его самого!

— Я не могу спросить его, — отвечала синьора, он уехал и вернется только через месяц.

— Синьора, — сказала я, — мы очень бедны, возьмите Пепу назад на службу!

— Нет, сказала она, я уеду, если синьор Гаспаро опять возьмет эту девку.

— Берегитесь, сказала я, вы отнимаете у меня хлеб, я отниму у вас жизнь. — Она испугалась и позвала своих людей, и мне пришлось уйти.

— Что же теперь делать? — сказал Нино. — Пепа должна поискать другого места!

— Нино, — сказала мать, — ты не знаешь, что эта женщина рассказывала всем соседям про Пепу и синьора Гаспаро.

— Кто может запретить женщинам распускать клеветы? — сказал Нино.

— Если Пепа не может найти места, пусть она варить еду нам самим, — сказал Турридо.

— Синьора Гаспаро сказала, что ее муж позволял Пепе брать хлеб за то, что она…

— Мать! — перебил ее Нино, вспыхнув. — Я вовсе не желаю из-за Пепы идти на галеры.

— На галерах живут и крещеные! — сказала мать Дзиа.

— Нино, — сказал тогда Турридо, — пойдем в город за едой.

Когда он это говорил, он услыхал, что кто-то смеется сзади него. Это был Фалько.

Немного спустя Фалько вошел в лавку синьоры Гаспаро купить хлеба. Бедная женщина испугалась, увидя, что в давку вошел брат Пепы. Но потом она подумала: «Он идет с работы. Он еще не был дома и, пожалуй, ничего не знает».

— Беппо, — сказала она ему, — тогда еще его не звали Фалько, — хорошо ли идет у вас сбор винограда? — Она не ожидала, что он что-нибудь ответит ей.

На Фалько оказался разговорчивее обыкновенного и сейчас же рассказал, сколько винограда они уже положили под пресс.

— Вы слышали, — продолжал он, — что вчера убили нашего арендатора?

— Ах, да, бедный синьор Риего, да, я слышала. — И она спросила, как это случилось.

— Его убил Сальваторе. Но синьоре будет противно слушать эту историю.

— Ах, нет, раз это случилось, про это можно рассказать.

— Сальваторе подошел к нему вот так, синьора, — Фалько вытащил нож и положил руку на голову женщины, — и перерезал ему шею от уха до уха!

И говоря это, Фалько перерезал ей горло.

Бедная женщина не успела и вскрикнуть. Удар был нанесен мастерской рукой.

За это Фалько был сослан на галеры и пробыл там пять лет.

И эти рассказы пугают еще больше.

— Фалько храбр, — говорят в народе. — Ничто не может удержать его от принятого решения.

И тут же вспоминают еще другую историю.

Фалька был отправлен на галеры в Августу, и там он познакомился с Биаджио, с которым больше не расставался всю жизнь. Однажды его, Биаджио и еще третьего заключенного отправили работать в поле. Один из надзирателей хотел разбить сад около своего дома. Они молча и тихо рыли землю; но вот взгляды их понемногу стали блуждать вокруг. Они были вне стен тюрьмы, они видели равнину и горы, и вдали виднелась даже Этна.

— Пора, — шепнул Фалько Биаджио.

— Лучше умереть, чем вернуться назад в тюрьму, — отвечал Биаджио.

Тогда они начали шептаться с третьим, чтобы он помогал им. Но тот не соглашался, потому что срок его наказания скоро подходил к концу.

— Тогда мы убьем тебя! — сказали они.

И ему пришлось согласиться.

Но сзади них стоял сторож с заряженным ружьем. Благодаря звону цепей Фалько и Биаджио незаметно подкрались и набросились на него. Они замахнулись на сторожа лопатами, повалили его, прежде чем он успел выстрелить, связали и забили ему рот землей. Потом они разбили лопатами цепи, сняли их и ушли в равнину, а оттуда в горы.

Ночью Фалько и Биаджио убежали от каторжника, которого взяли с собой. Он был стар и слаб и был им в бегстве только обузой.

На следующий день карабинеры догнали его и застрелили.

Все эти рассказы приводят население в ужас:

— Фалько безжалостен.

Все были уверены, что он не пощадит железной дороги.

И все эти истории пугают бедных рабочих, которые прокладывают путь на склонах Этны.

Рассказывали о шестнадцати убийствах, совершенных им, о бесчисленных нападениях и грабежах.

Но одна история ужаснее всех других.

Вернувшись с галер, Фалько жил в лесах, пещерах и больших каменоломнях в окрестностях Диаманте. Вскоре вокруг него собралась целая шайка. Он стал могущественным и знаменитым разбойником.

И к его родным стали теперь относиться иначе, чем прежде. Их уважали и почитали, как знатных особ. Им почти не приходилось работать, потому что Фалько любил свою семью и был очень щедр к ней. Но вместе с тем он не делал им никаких поблажек и был очень строг.

Мать Дзиа умерла, Нино женился и жил в родительском доме. И вот случилось однажды, что Нино понадобились деньги, и он не нашел другого выхода, как пойти к настоятелю церкви, не к дону Маттео, а к старому дону Джиовании.

— Ваше преподобие, — сказал ему Нино, — мой брат просит у вас пятьсот лир.

— Где же я возьму пятьсот лир? — спросил дон Джиованни.

— Моему брату они крайне необходимы, — продолжал Нино.

Тогда старый дон Джиованни обещал достать деньги, только просил дать ему на это время. Нино с трудом согласился на это.

— Ты ведь не можешь требовать, чтобы я вынул пятьсот лир из моей табакерки? — сказал дон Джиованни.

Нино дал ему три дня сроку.

— Только берегись в это время попасться на глаза моему брату, — сказал он.

На следующий день дон Джиованни поехал в Николози, чтобы попытаться достать денег. По дороге он встретил самого Фалько и двоих из его бандитов. Дон Джиовацни спрыгнул с осла и упал перед Фалько на колени.

— Что это значит, дон Джиованни?

— Я еще не достал для тебя денег, Фалько, но я приготовлю их тебе. Сжалься надо мной!

Фалько спросил его, в чем дело, и дон Джиованни рассказал ему.

— Ваше преподобие, — сказал Фалько, — вас хотели обмануть.

Он попросил дона Джиованни вернуться с ним в Диаманте.

Когда они подъехали к старому дому, дон Джиованни остался за стеной Сан-Паскале, а Фалько вызвал Нино. Нино вышел на балкон.

— Эй, Нино! — сказал, смеясь, Фалько. — Ты хотел выманить у священника деньги?

— А ты уже знаешь? — спросил Нино. — Я только что хотел рассказать тебе.

Фалько вдруг сделался серьезен.

— Нино, — сказал он. — Священник мой друг, а теперь он думает, что я хотел ограбить его. Ты поступил очень дурно.

С этими словами он прицелился и убил Нино наповал. Потом он обернулся к дону Джиованни, который от страха едва не упал с осла.

— Теперь вы видите, ваше преподобие, что я не принимал никакого участия в поступке Нино!

Это случилось двадцать лет тому назад, когда Фалько был разбойником всего только пять лет.

— Разве Фалько пощадит железную дорогу, — говорили при этих рассказах, — если он не пощадил родного брата?

Вспоминали и другие события.

После убийства Нино Фалько навлек на себя vendetta. Жена Нино, Катерина, найдя мужа мертвым, испугалась так сильно, что у нее отнялась вся половина тела и ноги, так что она не могла больше ходить. Но она взяла ружье и села у окна старого домика, поджидая Фалько. И так сидела она и ждала уже двадцать лет. И ее боялся старый разбойник. Целых двадцать лет он не проходил мимо родительского дома.

Жена Нино ни разу не покинула своего поста. И все проходящие в церковь Сан-Паскале постоянно видели ее у окна, с глазами, горящими местью. Кто видел, чтобы она спала или работала? Она ничего не могла делать, она только ждала убийцу мужа.

Этот рассказ наводит еще больший ужас. Фалько везет счастье. Женщина, жаждущая убить его, не может двинуться с места! Ему везет! Ему удастся помешать и постройке дороги.

Счастье никогда не покидало Фалько. Сколько ни охотились за ним карабинеры, им никогда не удавалось поймать его. Карабинеры боялись Фалько еще сильнее, чем он их боялся.

Рассказывают об одном молодом офицере карабинеров, посланном в погоню за Фалько. Он устроил облаву и гнал Фалько из чащи в чащу. Наконец офицеру удалось его загнать в маленький лесок, который солдаты оцепили вокруг. Офицер взял ружье и вошел в лесок. Но как он ни высматривал, он нигде не видел Фалько. Он вышел из лесу, и тут ему встретился крестьянин.

— Не видал ли ты Фалько Фальконе?

— Да, синьор, он только что прошел мимо меня и просил вам кланяться!

— Diavolo!

— Он видел вас в чаще и едва не застрелил, но он этого не сделал, потому что подумал, что, может, вам приказано поймать его.

— Diavolo! Diavolo!

— Но если вы еще раз попытаетесь…

— Diavolo, Diavolo, Diavolo!

Офицер сейчас же вернулся обратно и попросил перевода в другую область, где не надо охотиться за разбойниками.

И рабочие, отправляясь на Этну, говорили между собой:

— Кто защитит нас от Фалько Фальконе? Он ужасен. Даже солдаты дрожат перед ним.

Правда, они вспоминают, что Фалько Фальконе теперь старик, он больше не нападает на почтовые кареты и не грабит помещиков. Большею частью он сидит спокойно в своих каменоломнях близ Диаманте и вместо того, чтобы грабить и разбойничать, собирает деньги, как бы в виде податей.

Он получает плату с крупных землевладельцев за то, что охраняет их поместья от других грабителей, и на Этне водворился мир и спокойствие, потому что он не позволяет причинять какое-либо зло тем, кто платит ему.

Но это никого не успокаивает. С тех пор, как Фалько дружит с богачами, ему еще легче повредить постройке дороги.

И они вспоминают историю с Никкола Галли, управляющим в южном имении маркиза Сан-Стефано. Однажды во время жатвы рабочие прекратили работы. Никкола Галли был в отчаянии. Пшеница созрела, а убрать ее было некому. Рабочие отказались работать и улеглись спать по краям канавы.

Никкола вскочил на осла и поехал в Катанию спросить распоряжений маркиза. По дороге он встретил двух вооруженных людей.

— Куда ты едешь, Никкола?

И прежде чем Никкола успел ответить, они взяли его осла под уздцы и повернули обратно.

— Тебе незачем ехать к маркизу Никкола!

— Как незачем?

— Нет, поезжай обратно домой.

И они поехали обратно. Никкола дрожал, сидя на своем осле. Когда они приехали в именье, один из спутников сказал:

— Проведи нас на поле!

И они пришли к рабочим.

— На работу, мерзавцы! Маркиз заплатил подати Фальке Фальконе! Вы можете прекращать работы где хотите, но только не здесь.

Никогда еще поле не было убрано так хорошо. Фалько стоял на одном конце, а Биаджио на другом. Жатва идет быстро, когда стоят такие надсмотрщики.

Но все эти воспоминания не умаляют страха.

— Фалько держит слово, — говорят в народе. — Он выполнит свои угрозы.

Никто не стоял так долго во главе разбойничьей шайки, как Фалько. Все другие знаменитые разбойники умирали и попадали в плен. Он один с невероятным счастьем и изумительной ловкостью отстаивал свою жизнь и деятельность.

Постепенно вокруг него собрались все его родные. Его зятья и племянники вступили в его шайку. Большинство из них попало на галеры. Никто из них не спрашивал, попадет ли он в тюрьму, все думали только о том, чтобы Фалько был ими доволен.

В газетах часто пишут о подвигах Фалько. Англичане дают проводникам по десяти лир, чтобы им показали тропинку к каменоломне Фалько Фальконе. Даже карабинеры больше не охотятся за ним, потому что он последний великий разбойник.

Он совсем не боится быть схваченным и часто ездит в Мессину и Палермо. Он даже переехал пролив и побывал в Италии. Он был в Неаполе, когда туда приезжали Вильгельм и Гумберт присутствовать при спуске броненосца. Он ездил в Рим, когда Гумберт и Маргарита справляли свою серебряную свадьбу.

С дрожью и страхом вспоминают все это. «Фалько любят и перед ним преклоняются, — говорили рабочие. — Его обожают. Он может делать все, что ему угодно».

Известно также, что Фалько очень понравилось празднование серебряной свадьбы королевы Маргариты, и он сказал:

— Когда я проживу на Этне двадцать пять лет я тоже отпраздную свою серебряную свадьбу с Монджибелло!

Тогда все смеялись и находили, что он прекрасно придумал, потому что у Фалько никогда не было возлюбленной. А Монджибелло со своими пещерами и полями служила ему и охраняла его, как верная жена. Никому в мире не обязан Фалько такой благодарностью, как Монджибелло.

Все беспокоились и спрашивали, когда же наступит время этого празднования. И, когда говорили, что срок истекает в ближайшую весну, рабочие со страхом думали: «В день своего обручения с Монджибелло он разрушит нашу железную дорогу!»

Рабочие полны страха и тревоги. Они не решаются продолжать работы. Чем ближе приходит время празднования серебряной свадьбы Фалько с Монджибелло, тем меньше рабочих остается с синьором Альфредо. И скоро он выходит на работы почти один.

Немногие из жителей Диаманте видели большую каменоломню на Этне. Они избегают ходить мимо, потому что там живет Фалько Фальконе. Они боятся попасть под его выстрелы.

Они не видели огромного зева, из которого их предки, греки, добывали камень в давно истекшие времена. Они не видали разноцветных стен и великолепных гранитных глыб, напоминающих обломки колонн. И они, пожалуй, не знают, что в каменоломне растут редкие цветы, как в какой-нибудь оранжерее. Там уже не Сицилия, а Индия.

В каменоломне растут мандариновые деревья, сплошь покрытые желтыми плодами и похожие на гигантские подсолнечники, а камелии там величиною с барабан. А на земле лежат груды великолепных фиников и пушистых персиков, упавших с дерева.

Однажды вечером Фалько сидел один в каменоломне. Он сидел и плел венок, а вокруг него лежала груда цветов. Он связывал его бечевкой, толстой, как веревка, а ногой придерживал клубок, чтобы он не откатывался. Он надел очки, но они все время сползают с его крючковатого носа.

Фалько свирепо ругается, руки его, огрубевшие от вечного обращения с ружьем, никак не могут сладить с цветами. Пальцы его впиваются в стебли, как железные клещи. Фалько сыплет проклятиями, когда лилии и анемоны ломаются от одного его прикосновения.

Фалько сидит в своих кожаных штанах и длинной застегнутой куртке, окруженный цветами, как какой-нибудь святой в день праздника. Биаджио и его племянник Пассафиоре набрали для него груды цветов, они опустошили для него всю Этну. Лилии, цветы кактуса, розы и пеларгонии рассыпаны вокруг него. А он осыпает цветы бранью; он растопчет их в прах, если они не будут повиноваться ему.

Фалько Фальконе никогда не имел дела с цветами. Во всю свою жизнь он ни разу не собрал букетика для девушки, ни разу не воткнул себе розы в петлицу. Он ни разу даже не положил венка на могилу матери.

Поэтому нежные цветы и не повинуются ему. Стебельки запутались у него в волосах и на шляпе, а жесткая борода усыпана лепестками. Он резко встряхивает головой, и рубцы на щеках ярко пылают, как в прежние времена, когда он сражался с карабинерами.

Но венок толщиною со ствол дерева все-таки растет и двигается вокруг ног Фалько. Фалько проклинает его, словно это железные оковы, которые он некогда волочил на ногах. Когда он колется о шипы или жжется о крапиву, он стонет сильнее, чем когда плеть надзирателя гуляла по его спине.

Биаджио и Пассафиоре не решаются приближаться к нему и лежат в отдаленном гроте, дожидаясь, когда он кончит. Они громко смеются над Фалько, потому что подобных стонов в каменоломне не слышно было с тех пор, как здесь перестали работать военнопленные.

Биаджио взглядывает на Этну, краснеющую в лучах заходящего солнца.

— Посмотри на Монджибелло, — говорит он Пассафиоре, — посмотри, как она покраснела: она, должно быть, догадывается, что делает Фалько.

И Пассафиоре отвечает:

— Монджибелло, вероятно, никогда не думала, что на ее вершине будет лежать что-нибудь, кроме пепла и снега.

Но Биаджио вдруг перестает смеяться.

— Это нехорошо, Пассафиоре, — говорит он. — Фалько становится слишком заносчив. Боюсь, как бы Монджибелло не сыграла с ним плохой шутки.

Оба они пытливо смотрят друг другу в глаза.

— Хорошо, если это только заносчивость, — говорит Пассафиоре.

Оба они смотрят в сторону; они не решаются высказать больше. Одна и та же мысль, один и тот же страх охватил обоих. Фалько на пути к безумию. Иногда на него уже находят припадки безумия. Это всегда случается с великими разбойниками, в конце концов они не в силах больше вынести своего величия и славы и сходят с ума.

Пассафиоре и Биаджио уже давно заметили это; но они молчали, каждый надеясь, что другой ничего не замечает. Теперь они поняли, что оба знают это, и они молча пожали друг другу руку.

В Фалько сохранилось еще много величия. Оба они, Пассафиоре и Биаджио, будут теперь стараться, чтобы никто не заметил в нем этой перемены.

Наконец, Фалько кончил венок, повесил его на ствол ружья и вышел к товарищам. Все трое выходят из каменоломни, берут в ближайшей усадьбе лошадей и отправляются на вершину Монджибелло.

Они едут гуськом и не могут говорить между собой, но, проезжая мимо деревень, они видят, как молодежь танцует на плоских крышах, а из сараев, где ночуют рабочие, доносятся смех и громкая болтовня. Там сидят веселые мирные люди, беззаботно болтают и поют. Но Фалько проносится мимо. Все это не для него. Фалько великий человек.

Они мчатся к вершине. Сначала они проезжают среди миндалевых деревьев и кактусов, затем начинаются платаны и сосны, а потом они въезжают в область дубов и каштанов.

Ночь темная. Они не видят всех красот Монджибелло. Они не видят утопающей в виноградниках Монте-Россо, не видят двухсот разверстых кратеров, окружающих подобно башням вершину Этны, они не видят всей прелести цветущих лесов.

У каза-дель-Боско, где кончается дорога, они слезают с лошадей. Биаджио и Пассафиоре несут венок. Во время подъема Фалько начицает разговаривать. К старости он становится болтлив.

Фалько говорит, что в горе отражаются все двадцать пять лет его жизни, проведенных здесь. В первые годы его величия жизнь его полна подвигов. Он словно шел по бесконечной аллее, обсаженной лимонами и виноградом. Жизнь его изобиловала подвигами, как изобилуют плодами апельсиновые деревья, растущие у подножья Этны. С годами подвиги его становились реже, но зато они были количественны, как дубы и каштаны на склонах горы. А теперь, стоя на вершине величия, он презирает всякое дело. Его жизнь бесстрастна и холодна, как горная вершина; с него довольно, что мир лежит у его ног. Но надо понимать, что, если он что-либо предпримет теперь, ничто не сможет ему препятствовать. Он так же ужасен, как огнедышащая вершина.

Фалько идет впереди и говорит, Пассафиоре и Биаджио следуют за ним в немом ужасе. В темноте они неясно различают могучие склоны Этны с развертывающимися под их ногами городами, полями и лесами. И Фалько мнит себя таким же могучим, как эта гора.

Чем выше они поднимаются, тем страшнее становится кругом. Зияющие трещины в земле; серный дым из кратеров, такой густой и тяжелый, что не может подняться в воздух и стелется по склонам горы; дрожание почвы под ногами; непрестанные глухие раскаты грома под землей; скользкая, неровная ледяная поверхность, прорезанная потоками; страшный холод, резкий, колющий ветер, — все это делает их путешествие невыносимым.

И Фалько говорит, что все это похоже на него? Так какова же его душа? Неужели в ней царят холод и ужас, как на вершине Этны?

Они спотыкаются о льдины и с трудом пробираются сквозь снег, лежащий иногда на фут глубины. Сильный ветер едва не сваливает их с ног. Им приходится по временам пробираться сквозь талый лед и глубокую воду. И в то время, как они почти коченеют от холода, земля под их ногами содрогается от вечного пламени.

Они вспоминают, что в горе томится Люцифер и с ним другие осужденные. Они боятся, не ведет ли их Фалько к дверям ада.

Но они переходят ледяное поле и подходят к отвесному конусу пепла на самой вершине Этны. Тут они с трудом пробираются вверх, скользя по осыпающимся грудам пепла и пемзы. Когда они достигают половины конуса, Фалько берет у них венок и делает им знак остаться. Он один поднимется на вершину.

Начинает уже светать, и, когда Фалько достигает вершины, из-за горизонта выплывает солнце и огненными лучами заливает величественную Монджибелло и старого разбойника на ее вершине. Тень от Этны падает через всю Сицилию, и кажется, что стоящий там наверху Фалько протянулся по всему острову от одного берега до другого.

Фалько стоит и смотрит вокруг. Он взглядывает в сторону Италии, и ему кажется что он видит Неаполь и Рим. Он бросает взгляды на восток, к Турции, и на юг, к земле Сарацин.

Ему чудится, что все лежит у его ног, преклонившись перед его величием.

И Фалько кладет свой венок на вершину Монджибелло.

Сойдя к своим товарищам, он серьезно пожимает им руки. Сходя с вершины, он поднимает маленький камешек пемзы и кладет его в карман. Фалько взял его на память о прекраснейшей минуте своей жизни. Никогда он не чувствовал себя таким великим, как здесь — на вершине Монджибелло.

В этот торжественный день Фалько не хочет работать. На следующий день, говорит он, он пойдет и разрушит железную дорогу.

* * *

На дороге между Патерно и Адерно лежит уединенное поместье. Поместье большое и принадлежит вдове донне Сильвии, у которой несколько здоровых сильных сыновей. Все это мужественные люди, которые не боятся круглый год жить в поместье.

Дело было на следующий день после того, как Фалько увенчал вершину Монджибелло. Донна Сильвия сидела у дверей дома за прялкой. Она одна дома. В это время в ворота тихонько проскальзывает нищий.

Это старик с длинным горбатым носом, свешивающимся над верхней губой, щетинистой бородой, с тусклыми глазами и покрасневшими веками. Ничего нельзя себе придумать противнее этих глаз; они смотрят косо и пытливо, и белок их подернут желтизной. Нищий высокий и худой, во время ходьбы все тело его извивается, словно ползет. Он входит так тихо, что донна Сильвия не слышит его шагов. Первое, что она замечает, это его тень, извивающуюся перед ней, тонкую, как змея.

Увидя тень, она поднимает голову. Тогда нищий кланяется ей и просит у нее макарон.

— Макароны у меня как раз варятся, — говорит донна Сильвия, — сядь и подожди, пока они будут готовы.

Нищий садится возле донны Сильвии и немного погодя вступает с ней в разговор. Разговор скоро переходит на Фалько Фальконе.

— Правда, что вы позволяете вашим сыновьям работать на железной дороге донны Микаэлы? — спрашивает нищий.

Донна Сильвия кивает утвердительно.

— Вы храбрая женщина, донна Сильвия. Фалько может мстить вам за это.

— Пусть делает что хочет, — говорит донна Сильвия. — Я не хочу повиноваться убийце моего отца. Он заставил его бежать из тюрьмы в Августе, и моего отца поймали и застрелили.

Сказав это, она встала и пошла за макаронами.

Когда она вошла в кухню, она увидала, что нищий сидел на каменной скамье, раскачиваясь взад и вперед. Ни секунды он не остается спокойным. А перед ним извивается его тень, узкая и подвижная, как змея. И тут донна Сильвия вдруг вспоминает, что слышала она однажды от Катарины, жены Нино. — «Как узнаете вы Фалько после стольких лет?» — спросили ее. — «Как же мне не узнать человека с тенью змеи, — отвечала она. — Это останется у него на всю жизнь».

Донна Сильвия остолбенела от ужаса. Там на дворе сидит сам Фалько Фальконе. Он пришел отомстить ей за то, что ее сыновья работали на железной дороге. Подожжет он дом или убьет ее?

Донна Сильвия дрожит всем телом, накладывая ему макарон.

А Фалько начинает уже скучать, сидя там и дожидаясь ее. В это время к нему подбегает маленькая собачка и начинает ласкаться. Фалько ищет в кармане хлеб, но находит только камушек и бросает его собаке.

Собака хватает камень и приносит его обратно Фалько. Фалько снова бросает камень, на этот раз собака схватывает его и отбегает с ним.

Тут Фалько вспоминает, что этот камушек он взял на память с Монджибелло, и он идет за собакой, чтобы отнять его. Он подзывает собаку, и она сейчас же подбегает к нему.

— Отдай-ка камень!

Собака отворачивает голову в сторону и не хочет отдать камень.

— Отдай камень, негодная!

Собака скалит зубы, у нее нет никакого камня

— Поди, покажи, покажи! — говорит Фалько. Он сжимает голову собаки и заставляет ее раскрыть пасть. Камень лежит глубоко за скулой, и Фалько засовывает ей в пасть пальцы, чтобы достать его. Но собака в кровь кусает ему руку.

Фалько бледнеет; он идет к донне Сильвии.

— Ваша собака здорова? — спрашивает он.

— Моя собака? У меня нет никакой собаки. Она издохла!

— Да тут сейчас пробегала собака?

— Я не знаю, я никакой не видала, — говорит она.

Фалько молчит. Он уходит, не сделав донне Сильвии ничего дурного. Он испугался. Он думает, что собака может быть, была бешеная и теперь он заболеет водобоязнью.

* * *

Однажды вечером донна Микаэла сидела одна в концертной зале. Она потушила лампы и открыла дверь на балкон. Она любит сидеть так одна по вечерам и прислушиваться к уличному шуму. Тогда не слышно больше криков кузнецов, точильщиков и разносчиков. Раздается только пенье, смех, шепот и звуки мандолины.

Вдруг она видит, что на балюстраде балкона появляется чья-то темная рука. За одной рукой появляется другая, затем показывается голова, и через мгновенье какой-то человек вспрыгивает на балкон. Она ясно видит его, потому что фонари горят. Это невысокий широкоплечий человек с длинной бородой. Он одет как пастух, на нем кожаные штаны, широкополая шляпа, а за спиной висит зонтик. Став на ноги, он снимает с плеча ружье и, держа его в руках, входит в комнату.

Донна Микаэла сидит, притаившись, не подавая признаков жизни. Она не успела ни позвать на помощь, ни убежать. Она надеется, что этот человек заберет, что ему нужно, и уйдет, не заметив ее, потому что она сидит в глубине комнаты в темном углу.

Человек ставит ружье между ног, и она слышит, что он чиркает спичкой. Она закрываете глаза. Пусть он подумает, что она спит.

Осветив комнату, разбойник сразу замечает ее. Он кашляет, чтобы разбудить ее. Но, так как она не шевелится, он тихонько прокрадывается к ней и осторожно касается пальцем до ее руки.

— Не трогайте меня, не трогайте меня! — кричит она. Она не может больше сидеть спокойно. Человек сейчас же отскакиваете назад.

— Милая донна Микаэла, я хотел только разбудить вас!

Она сидит, дрожа от страха, и он слышит, что она плачете.

— Милая синьора, милая синьора, — повторяет он.

— Зажгите огонь, чтобы я видела, кто вы! — кричит она.

Он достает спички, снимает с лампы стекло и колпак и зажигает ее, как хороший лакей. Потом он снова становится в дверях, как можно дальше от нее. А потом он берет ружье и отходит на балкон.

— Ну, теперь-то вы можете не бояться меня, синьора.

Но, так как она не перестает плакать, он говорит.

— Синьора, я — Пассафиоре, племянник Фальконе. Я пришел к вам с поручением от Фалько. Он не хочет больше разрушать вашу железную дорогу!

— Вы пришли издеваться надо мной! — говорит она.

И тогда он отвечает, чуть не плача:

— Дай Бог, чтобы все это были шутки и чтобы Фалько был прежним человеком!

Он рассказал ей, как Фалько поднялся на Монджибелло и увенчал ее вершину. Но это, вероятно, не понравилось горе, и она наказала Фалько. Маленького камешка пемзы с Монджибелло было достаточно, чтобы разбить этого ужасного человека.

— Теперь Фалько человек конченый, — говорит Нассафиоре. — Он бродит по каменоломне и ждет наступления болезни. Уже восемь дней, как он не спит и ничего не ест. Он еще не болен, но рана на его руке не заживает. Он думает, что кровь его отравлена. «Скоро я сделаюсь бешеной собакой», — говорит он. Никакие кушанья и вина не прельщают его. Его не радует, когда я прославляю его подвиги. «Что говорить об этом? — говорит он, — я кончу свою жизнь бешеной собакой?»

Донна Микаэла пытливо смотрит на Пассафиоре — что же ты хочешь, чтобы я сделала? Уже не думаешь ли ты, что я должна спуститься в каменоломню к Фалько Фальконе?

Пассафиоре смотрит себе под ноги и не решается ответить.

Она рассказывает ему, что она выстрадала из-за Фалько. Он распугивал ее рабочих, он разбивал ее сокровенные мечты.

Пассафиоре вдруг бросается на колени. Он не смеет подойти к ней хоть на шаг ближе, но он все-таки падает перед ней на колени.

Он просит ее понять, в чем дело. Она ведь не знает и не понимает, кто такой Фалько. Фалько — великий человек. Пассафиоре с самого детства слышал о нем. Всю жизнь он мечтал уйти к нему в каменоломню и жить с ним. Все его племянники ушли к Фалько, вся семья была с ним. Но настоятель вбил себе в голову, что Пассафиоре ни за что не должен уходить к нему. Он отдал его в портные, подумайте только — в портные! Он все время убеждал его не уходить к Фалько! Он говорил, что жить, как Фалько — страшный грех. Пассафиоре долгие годы боролся с собой, чтобы угодить дону Маттео. Но в конце концов он не устоял и бежал в каменоломню. И вот он прожил у Фалько не больше года, а тому приходит уже конец. Это все равно как если бы солнце погасло на небе. Вся его жизнь была разбита.

Пассафиоре взглядывает на донну Микаэлу. Он видит, что она слушает и понимает его. Он напоминает донне Микаэле, что она помогла Джеттаторе и неверной жене.

Почему же она будет жестока к разбойнику? Изображение Христа в Сан-Паскале дарует ей все, о чем бы она ни попросила. Он наверное знает, что она просила Младенца Христа оградить железную дорогу от Фалько. И он исполнил ее просьбу и отнял у Фалько всю его силу посредством маленького камешка с Монджибелло. Неужели теперь она не смилуется и не поможет им, чтобы здоровье снова вернулось к Фалько и он продолжал оставаться гордостью страны.

Пассафиоре удалось тронуть донну Микаэлу. Она ясно представляет себе положение старого разбойника в темных пещерах каменоломни. Она видит, как он бродит по ним, ожидая, когда наступит безумие. Он думает о том, какой он был гордый и как он теперь разбит и унижен. Нет, нет, никто не должен так страдать… Это слишком! Слишком!

— Пассафиоре, — говорит она, — скажи, чего ты хочешь! Я сделаю все, что могу! Я больше не боюсь. Нет, я больше совсем не боюсь!

— Донна Микаэла, мы просили Фалько, чтобы он пошел к изображению Христа и умолил его сжалиться над ним. Но Фалько не верит в изображение. Он отказывается идти, он сидит и ждет, когда придет несчастье. Но сегодня, когда я опять начал просить его об этом, он сказал: «Ты знаешь, кто сидит в старом доме напротив церкви и ждет меня. Пойди к ней и спроси, позволит ли она мне пройти в церковь. Если она согласится, я уверую в изображение и буду молиться ему».

— Ну? — спросила донна Микаэла.

— Я был у старой Катарины, и она позволила ему пройти в церковь. «Он может пройти в церковь Сан-Паскале, я не убью его», сказала она.

Пассафиоре продолжал стоять на коленях.

— И Фалько уже был в церкви? — спросила донна Микаэла.

Пассафиоре подвигается немного ближе и в отчаянии ломает руки.

— Донна Микаэла, Фалько очень болен. И это не от укуса собаки, это началось гораздо раньше.

И Пассафиоре борется с собой, прежде чем решиться сказать об этом. Наконец он признается, что, хотя Фалько великий человек, но иногда у него бывают припадки безумия. Теперь уж он говорит не только о Катарине. «Я пойду к изображению, — сказал он, — если Катарина позволит мне пройти и если донна Микаэла Алагона сойдет ко мне в каменоломню, возьмет меня за руку и сама отведет в церковь». И он упорно стоит на том, что донна Микаэла, самая лучшая и святая из женщин, должна прийти за ним, иначе он не хочет идти.

Кончив говорить, Пассафиоре все-таки не решается поднять головы и упорно смотрит в землю.

Но раз дело идет о Младенце Христе у донны Микаэлы не может быть никаких колебаний. Она, по-видимому, и не думает о том, что Фалько уже лишился рассудка. В ней нет ни капли страха. Вера ее в изображение так велика, что она говорит тихо, как послушное дитя:

— Пассафиоре, я иду с тобой!

И она, как во сне, следует за ним. Она, не задумываясь, идет с ним на Этну. Она, не колеблясь, спускается по отвесным скалам в каменоломню. Бледная, но с чудно сияющим взглядом входит она в пещеру к старому разбойнику и протягивает ему руку. И он встает, смертельно бледный, как и она, и следует за ней. Они двигаются, словно призраки, а не люди. Они молча идут к своей цели. Их собственная воля умерла, и чей-то властный дух ведет и направляет их.

Уже на следующее утро все случившееся кажется донне Микаэле какой-то сказкой. Она убеждена, что ни милосердие, ни любовь к ближнему не могли бы заставить ее пойти ночью в разбойничью берлогу, ею руководила какая-то высшая сила. Она была как бы вне себя.

В то время как донна Микаэла шла в пещеру к разбойнику, старая Катарина сидела у окна и ждала Фалько. Она не заставила себя долго просить дать ему свободный пропуск.

— Пусть он пройдет в церковь, — сказала она. — Я двадцать лет жду его, но в церковь он может пройти!

Вскоре затем появляется Фалько, держась за руку донны Микаэлы. Пассафиоре и Биаджио следуют за ними; Фалько идет сгорбившись. Сразу видно, какой он старый и слабый. Он входит в церковь один, остальные остаются у дверей.

Старая Катарина ясно видела его; но она не тронулась с места. Она сидит неподвижно, пока Фалько остается в церкви. Племянница, которая живет с ней, думает, что она молится и благодарит Бога, что он помог ей преодолеть жажду мести.

Наконец, Катарина просит ее открыть окно.

— Я хочу видеть, сохранилась ли у него тень змеи, — говорит она.

Она говорит мягко и кротко.

— Возьми ружье, если хочешь, — говорит она. Племянница берет ружье и кладет его на другой конец стола.

Наконец, Фалько выходит из церкви. Лунный свет падает ему прямо на лицо, и она видит, как мало он похож на Фалько, сохранившегося в ее воспоминаниях. На лице его не видно прежнего упрямства и гордости. Он идет согбенный и разбитый. Он почти внушает ей жалость.

— Изображение поможет мне! — обращается он громко к Пассафиоре и Биаджио. — Оно обещало помочь мне.

Разбойники хотят идти; но Фалько так рад, что ему хочется поговорить о своем счастье.

У меня больше нет шума в голове, тревога и жар прошли. Оно поможет мне!

Товарищи хватают его под руки, стараясь его увести.

Фалько делает несколько шагов и снова останавливается. Он выпрямляется и делает всем телом движение, которое передается змееобразной тени, извивающейся и ползущей по дороге.

— Я буду совсем здоров, совсем здоров! — говорит он.

Товарищи тащат его за собой, но уже поздно.

Глаза Катарины упали на тень змеи. Она не может больше сдержаться, она бросается на стол, схватывает ружье, взводить курок и стреляет. У нее не было намерения убивать его; но, увидя его тень, она не могла пропустить его. Она двадцать лет жила мыслью о мести. Это отняло у нее всякое самообладание.

— Катарина, Катарина! — закричала племянница.

— Он просил дать ему пройти только в церковь, — возразила старуха.

Старый Биаджио оправил тело Фалько и сказал громко:

— Теперь он выздоровеет, совсем выздоровеет!

XI. Победа.

В древние времена жил в Сицилии великий философ Эмпедокл. Он был так прекрасен, мудр и велик, что люди считали его богом, принявшим облик человека.

У Эмпедокла было на Этне именье, и однажды вечером он дал в нем своим друзьям праздник. Во время праздника он говорил так мудро и красноречиво, что друзья кричали ему:

— Ты — бог, Эмпедокл, ты — бог!

А ночью Эмпедокл думал:

«Ты достиг высшего, чего можно достигнуть на земле. Ты должен умереть прежде, чем тебя постигнет неудача и ты ослабеешь».

Он поднялся на вершину Этны и бросился в пылающий кратер.

«Если никто не найдет моего трупа, — думал он, — то все подумают, что меня живым взяли к богам».

На следующий день друзья искали его на вилле и по всей горе. Они поднялись до кратера и около отверстия его нашли сандалию Эмпедокла. И они поняли, что он бросился в кратер, чтобы прослыть бессмертным.

И это удалось бы ему, если бы кратер не выбросил его сандалии.

Но, благодаря этой легенде, имя Эмпедокла не было забыто, и многие занимались отысканием того места, где находилась его вилла. Исследователи древностей и искатели кладов старательно разыскивали ее, потому что предполагали, что вилла такого человека должна изобиловать мраморными статуями, бронзами и мозаиками.

Отец донны Микаэлы, кавальере Пальмери, во что бы то ни стало решил отыскать виллу. Каждое утро садился он на своего пони Доменико и отправлялся на исследования. Он снаряжался, как настоящий исследователь, скребком, лопатой и большим ранцем на спине.

Каждый вечер, возвращаясь домой, кавальере Пальмери рассказывал донне Микаэле про Доменико.

Во все эти годы, что он объезжал Этну, Доменико сам обратился в исследователя древностей. Завидя развалины, Доменико сейчас же сворачивает в их сторону. Он бил землю копытами в том месте, где, по его мнению, следовало производить раскопки. Он презрительно фыркал и отворачивался, когда ему подносили фальшивую старинную монету.

Донна Микаэла терпеливо и с интересом выслушивала все это. Она не сомневалась, что, если вилла будет найдена, часть открытия всецело будет принадлежать Доменико.

Но кавальере Пальмери никогда не спрашивал дочь об ее предприятии. Он никогда не высказывал ни малейшего интереса к железной дороге. Казалось, что ему даже ничего неизвестно о ней.

Это было неудивительно, потому что он никогда не обнаруживал ни малейшего интереса ко всему, что касалось его дочери.

Однажды, когда они сидели за обедом, донна Микаэла вдруг заговорила о железной дороге.

— Она победила, — сказала она, — наконец-то она победила.

Он должен был выслушать новости, какие она узнала сегодня. Теперь уже дело шло не о трамвае между Диаманте и Катанией, нет, теперь будет проведена настоящая железная дорога вокруг всей Этны.

Смерть Фалько не только освободила ее от вражды разбойника, но заставила поверить народ, что великая Моджибелло и все святые были на ее стороне. И тогда поднялось целое движение в пользу железной дороги. Во всех городах Этны начались подписки. Было основано акционерное общество. Сегодня была получена концессия. Завтра будет торжественно отпразднована закладка дороги.

Донна Микаэла была растрогана. Она не могла даже есть. Сердце ее было переполнено счастьем и благодарностью. Она без устали рассказывала о могучем воодушевлении, охватившем народ. Со слезами на глазах говорила она о Младенце Христе в церкви Сан-Паскале.

Трогательно было видеть, как лицо ее сияло надеждой. Казалось, что Провидение устраивает все к ее благу и счастью. Она думала, что заключение Гаэтано было делом рук Божиих, чтобы снова вернуть его к вере. Маленькое изображение совершит чудо и освободит Гаэтано, и он уверует в него и вернется к своей прежней вере. И тогда она сможет принадлежать ему. Как милостив был Господь!

Но в то время, как все ее существо было переполнено счастьем, отец ее сидел совершенно холодный и равнодушный.

— Это поразительно! — говорил он только.

— Ведь ты будешь присутствовать завтра на закладке?

— Не знаю, я занять своими изысканиями.

Донна Микаэла в сильном волнении начала крошить хлеб. У нее не хватало больше терпения. Она не просила его принимать участия в ее страданиях, но в ее радости — в ее радости он должен принять участие!

И вдруг разбились цепи покорности и страха, который сковывали ее с той минуты, как отец ее был заключен в тюрьму.

— Ты так много ездил по Этне, — заговорила она кротко, — тебе, вероятно, приходилось бывать в Джеле?

Кавальере взглянул на нее и, казалось, старался припомнить:

— Джела, Джела?

— Джела — маленькое селение в сотню домов и лежит оно с южной стороны у подножья Монте-Киаро, — продолжала донна Микаэла с самым невинным видом. — Оно лежит между Симето и горой, и река часто заливает улицу Джелы, так что не всегда там можно выбрать сухое местечко, чтобы пройти. Во время последнего землетрясения обваливалась крыша церкви, и ее не могли отстроить заново — так бедно население Джелы. Ты правда ничего не слыхал о Джеле?

Кавальере Пальмери отвечал с неподражаемым спокойствием:

— Я произвожу свои исследования на горе. Мне и в голову не приходило искать в Джеле виллу великого философа.

— Но Джела очень интересное местечко, — настойчиво продолжала донна Микаэла. — Там нет отдельных помещений для скота. Свиньи живут в нижнем этаже, люди — лестницей выше. И кроме того в Джеле неимоверное количество свиней. Им живется там лучше, чем людям, потому что народ там почти весь болен. Там вечно страдают лихорадками, и малярия никогда не прекращается. Там так сыро, что погреба почти всегда залиты водой, и болотный туман расстилается по земле каждую ночь. В Джеле нет ни лавок, ни полиции, ни почты, ни доктора, ни аптеки. Шестьсот человек живут там одичалые и разбитые. Да, так ты ничего не слыхал о Джеле? — Она с изумлением глядела на него,

Кавальере Пальмери покачал головой.

— Да, мне приходилось слышать это название.

Донна Микаэла испытующе посмотрела на отца. Потом она быстро наклонилась к нему и вынула из кармана маленький кривой нож, какой употребляют обыкновенно для подрезывания винограда.

— Бедный Эмпедокл, — сказала она и вдруг все лицо ее озарилось шаловливой улыбкой. — Воображаешь, что вознесся к богам, а Этна выбрасывает твою сандалию!

Кавальере Пальмери съежился, как бы услышав выстрел.

— Микаэла, — произнес он растерянно, как человек, который не знает, чем он может защитить себя.

Но она снова заговорила серьезно и невинно.

— Мне рассказывали, — говорила она, — что несколько лет тому назад Джела едва не погибла. Все жители ее занимаются виноделием, но на виноградник напала филоксера, и население едва не умерло с голода. Тогда земледельческое общество послало им американские ростки, которых не пожирает филоксера. Жители Джелы посадили их, но растения погибли. Разве народ в Джеле умел ухаживать за американскими лозами? Ну, тогда к ним явился один человек и научил их.

— Микаэла, — жалобно простонал он.

Донна Микаэла нашла, что отцу ее нанесено уже достаточно сильное поражение; но она продолжала, делая вид, что ничего не замечает.

— Пришел один человек, — произнесла она с сильным ударением, — который выписал новые растения и начал их сажать в их виноградник. Народ смеялся над ним и говорил, что он старается по-пустому. Но его растения выросли, окрепли и не погибли. И он спас Джелу!

— Я совсем же нахожу эту историю интересной, Микаэла, — сказал кавальере Пальмери, стараясь перебить ее.

— Она настолько же занимательна, как и изыскание древностей, — спокойно заметила она. — Но послушай, что я тебе скажу: один раз я вошла к тебе в комнату, чтобы взять книгу об изыскании древностей, и тут я нашла, что все полки завалены книгами о филоксере, разведении виноградников и виноделии.

Кавальере вертелся на стуле, как червяк, пойманный на булавку.

— Замолчи, замолчи! — тихо просил он.

Он был потрясен сильнее, чем когда его обвиняли воровстве.

Но в ее глазах снова загорелась веселая шаловливость.

— Иногда я просматриваю адреса твоих писем, — продолжала она. — Мне хотелось знать, с какими учеными ты переписываешься. И я очень удивлялась, что все они адресованы президентам и секретарям земледельческих обществ.

Кавальере Пальмери не был в состоянии произнести ни слова. Донна Микаэла торжествовала, видя его таким беспомощным.

Она смотрела ему прямо в глаза.

— Я не думаю, чтобы Доменико умел узнавать развалины, — многозначительно сказала она. — Но вот грязные ребятишки в Джеле привыкли играть с ним и кормить его травой. Доменико считается чуть ли не божеством в Джеле, не говоря уже об его…

Кавальере Пальмери словно что-то вдруг вспомнил.

— А твоя железная дорога, — сказал он, — что ты о ней говорила? Пожалуй, мне завтра можно будет взглянуть на нее!

Но донна Микаэла не слушала его. Она вынула портмонэ.

— У меня есть фальшивая старинная монета, — сказала она. — Я купила ее, чтобы показать Доменико. Он наверное начнет фыркать!

— Послушай же, дитя!

Она не откликнулась на его попытку умилостивить ее. Теперь сила была на ее стороне. Теперь для примирения мало было ласковых слов.

— Как-то я открыла твой ранец — посмотреть, какие древности ты собрал. Но я нашла там только высохшую виноградную лозу.

Она так и сияла радостью.

— Дитя! Дитя!

— Как же это назвать? Во всяком случае не исследованием древностей. Может быть… благотворительностью… искуплением…

Тут кавальере Пальмери стукнул кулаком по столу так, что зазвенели стаканы и тарелки. Это было уже слишком. Старый, почтенный человек не может позволить таких шуток над собой.

— Помни, что ты моя дочь, и замолчи, наконец!

— Дочь, — произнесла она, и веселость ее сразу исчезла. — Разве я твоя дочь? Дети в Джеле могут ласкать хоть Доменико, а я…

— Что же ты хочешь, Микаэла, чего ты требуешь от меня?

Они смотрели друг на друга, и глаза их наполнились слезами.

— У меня никого нет, кроме тебя, — прошептала она.

Кавальере Пальмери невольным движением раскрыл ей объятия. Она нерешительно поднялась, она не знала, так ли она поняла его.

— Я знаю, что теперь начнется, — ворчливо произнес он, — у меня не будет ни одной свободной минуты.

— Чтобы отыскивать виллу?

— Поди, поцелуй меня, Микаэла! Сегодня ты опять обворожительна, в первый раз с тех пор, как мы оставили Катанию!

Она бросилась ему в объятия с таким страшным криком, что он почти испугался.

Книга третья.

«И у него будет много последователей».

I . Оазис и пустыня.

Весной 1874 года начали строить железную дорогу на Этну, а осенью 1895 она была готова. Она поднималась от берега моря, опоясывала гору широким полукругом и снова спускалась к морю.

Поезда ходят ежедневно, и Монджибелло покорно сносит все это. Иностранцы с изумлением проезжают по черной неровной поверхности лавы, сквозь белые рощи миндалевых деревьев и старинные, мрачные сарацинские города.

— Смотрите, смотрите, какая страна еще существует на земле! — говорят они.

И в вагоне всегда найдется кто-нибудь, кто расскажет о том времени, когда изображение Христа находилось в Диаманте.

Что это было за время! Каждый день изображение творило новые чудеса. Все их невозможно и перечислить; каждая прожитая минута казалась радостью. В Диаманте не было больше места ни горю, ни печали.

Если бы спросить, кто в то время управлял Диаманте, то каждый ответил бы:

— Изображение Христа! Все делалось по его желанию. Никто не женился, не покупал билета в лотерею и не начинал постройки дома, не посоветовавшись с Младенцем Христом.

Много преступлений было избегнуто, благодаря изображению, сколько ссор улажено и сколько злых слов осталось непроизнесенными.

Каждый старался поступать хорошо, потому что было заметно, что изображение помогает только добрым и милосердым. Их оделяло оно радостью и богатством.

Если бы мир был таким, каким он должен быть, то Диаманте скоро стал бы богатым и могущественным городом. A вместо этого часть мира, не верующая в изображение, разрушала все его добрые поступки. Даруя столько счастья, оно не могло ничему помочь.

Частые стачки рабочих разоряли богачей. А тут еще началась война в Африке. Разве может человек быть счастливым, когда его сыновей, его деньги и его мулов — все отправляют в Африку? А война к тому же велась несчастливо. Итальянцы терпели одно поражение за другим. Разве можно быть счастливым, когда на карту поставлена честь отечества?

Со времени постройки железной дороги все замечали, что Диаманте похоже на оазис среди пустыни. Оазису грозят сыпучие пески, разбойники и дикие звери. То же было и с Диаманте. Оазис должен распространиться на всю пустыню, и тогда он будет чувствовать себя в безопасности. В Диаманте начали верить, что счастье наступит только тогда, когда весь мир уверует в изображение Христа.

Но выходило так, что все надежды и стремления Диаманте терпели неудачу.

Страстным желанием донны Микаэлы и всего Диаманте было возвращение Гаэтано. Когда железная дорога была готова, донна Никаэда отправилась в Рим просить о помиловании, но встретила отказ. Король и королева очень бы хотели помочь ей, но они ничего не могли сделать. Известно, кто был тогда первым министром. Он управлял Италией железной рукой. Он никогда бы не допустил короля помиловать «сицилианского бунтовщика».

Другим горячим желанием всего Диаманте было, чтобы на долю Младенца Христа выпала вся та честь и поклонение, каких он заслуживает. И донна Микаэла поехала в Рим просить аудиенции у папы.

— Святой отец, — говорила она, — позвольте мне рассказать вам, что случилось в Диаманте у подножия Этны.

И, перечислив все чудеса святого изображения, она просила святого отца разрешить освятить церковь Сан-Паскале и назначить туда священников для служения младенцу Христу.

Но и в Ватикане донна Микаэла потерпела неудачу.

— Дорогая княгиня Микаэла Алагона, — сказал папа, — случаи, рассказанные вами, церковь не может считать за чудеса. Но вы не отчаивайтесь. Если Младенец Христос в Диаманте чудотворец, то он подаст нам знамение. Он выразит нам свою волю так ясно, что у нас не останется больше никаких сомнений. Простите старому человеку, дочь моя, что он поступает так неосторожно!

В Диаманте жила еще и третья надежда. Всем хотелось хоть что-нибудь узнать о Гаэтано. Донна Микаэла поехала в Комо, где он находился в тюрьме. У нее были рекомендательные письма от влиятельных особ в Риме, и она была убеждена, что ей удастся видеться с ним. Но директор тюрьмы направил ее к тюремному врачу.

А врач запретил ей видеться с Гаэтано.

— Вы просите о свидании с заключенным, — сказал он. — Вам не следует этого делать! Вы говорите, что он вас любит и думает, что вы умерли. Оставьте ему эту уверенность! Он примирился. Он не страдает больше тоской по вас, неужели же вы хотите, чтобы он снова начал страдать и томиться, узнав, что вы живы? Вы хотите убить его? Вот что я вам скажу: если он опять затоскует, ему не прожить и трех месяцев.

Он говорил так убедительно, что Микаэла поняла, что ей лучше отказаться от свидания с Гаэтано. Но как тяжело ей было перенести и это разочарование!

Вернувшись домой, она ходила как во сне, казалось, она никак не может проснуться и вернуться к жизни. Она никак не могла понять, что все надежды ее рухнули. Она ловила себя на мысли:

«Когда я спасу Гаэтано…» Но ведь теперь у нее не было ни малейшей надежды спасти его.

Она задумывала то одно, то другое предприятие. То она хотела провести канализацию по равнине, то начать ломать мрамор на Этне. Она раздумывала и размышляла и не могла решиться ни на что определенное.

Эта безнадежная апатия, овладевшая донной Микаэлой, охватила постепенно и весь город. Несомненно, все, что исходило от людей, не верующих в изображение, кончалось плохо и неудачно. Даже и железная дорога не избежала этого. На крутых подъемах часто случались несчастия. А плата за проезд была такая высокая, что народ опять стал ездить на омнибусах и экипажах.

Донна Микаэла и многие другие стали думать о том, чтобы объехать с изображением весь мир. Они хотели показать всем людям, как оно дарует здоровье, спасение и радость всем честным, трудолюбивым людям, помогающие своим ближним. Когда люди убедятся в этом, они уверуют в него.

— Святое изображение должно стоять на Капитолии и управлять миром! — говорили в Диаманте.

— Все правящие нами никуда не годятся, пусть лучше нами управляет Святой Младенец, — говорили другие.

— Младенец Христос могуч и милостив; если власть будет в его руках, бедные станут богатыми, а у богатых тоже останется довольно. Младенец Христос знает, кто желает добра. Если бы власть была в его руках, то и бедные заседали бы в залах совета. По миру прошел бы острый плуг, и все, что бесплодно лежит в глубине, принесло бы обильную жатву.

Но прежде чем эти планы были приведены в исполнение, в первых числах марта 1896 г. пришло известие о битве при Адуа. Итальянцы были побиты, и многие тысячи их были убиты или взяты в плен.

Несколько дней спустя в Риме произошел министерский кризис. Человек, занявший пост министра, боялся гнева и отчаяния сицилианцев. Чтобы задобрить их, он велел освободить некоторых сицилианцев, томившихся в тюрьмах. Он выбрал пятерых, наиболее любимых народом. Это были: Да-Феличе, Боско, Ферро, Барбато и Алагона.

Ах, донна Микаэла старалась радоваться, узнав об этом, она старалась не плакать. Она верила, что Гаэтано находится в тюрьме, потому что изображение Христа должно разрушить стены его темницы. Он был ввержен туда по милости Господней, потому что он должен был преклонить голову перед Младенцем Христом и сказать:

— Господь мой и Бог!

А теперь его освободило не святое изображение. Он вернется таким же неверующим, каким был прежде. Между ними останется та же глубокая бездна.

Она старалась радоваться. Довольно уж того, что он свободен. Что значат в сравнении с этим она и ее счастье?

Но так случалось со всем, на что надеялось и чего жаждало Диаманте.

Великая пустыня была очень жестока к бедному оазису.

II . В Палермо.

Наконец, наступил этот день! Пробило час пополуночи!

Те, кто боится проспать, встают с постелей, одеваются и выходят на улицу.

А запоздалые посетители кафэ вздрагивают, когда на улице раздаются шаги. Они стряхивают с себя усталость и спешат на улицу. Они смешиваются с толпой, и время, кажется, бежит быстрее!

Мало знакомые люди обмениваются сердечными приветствиями и горячими рукопожатиями. Все сердца пылают одним и тем же восторгом. На улицах можно видеть много известных людей, старых профессоров университета, важных господ и знатных дам, которые в другое время никогда не ходят пешком по улице. Все одинаково радостны и веселы.

— Боже мой, Боже мой, наконец-то он вернется, наконец-то Палермо снова увидит его! — говорят они.

Студенты, всю ночь не покидавшие своего сборного пункта в Куатро-Канти, запаслись факелами и цветными фонариками. Их зажгут только в четыре часа, когда приедет тот, кого они ждут; но уже с двух часов то тот, то другой начинают пробовать, хорошо ли горит его факел. Потом они сразу зажигают их и приветствуют свет громкими кликами. Невозможно оставаться в темноте, когда душа рвется от радости. В отелях будят путешественников и предлагают им встать.

— Сегодня ночью в Палермо праздник, синьоры!

Путешественники спрашивают, в честь кого.

В честь одного социалиста, которого, наконец, выпустили из тюрьмы. Сегодня на рассвете он приезжает с пароходом из Неаполя.

— Кто же этот человек? — Его зовут Боско, и народ обожает его.

Всюду в эту ночь идут хлопоты и приготовления к встрече приезжающего. Даже пастух коз на Монте-Пелегрино принялся вязать маленькие букетики, чтобы воткнуть их за ошейники козам. А так как у него было сто коз и все носили ошейники, то… Но букетики должны быть сделаны. Его козы не могут на следующее утро войти в Палермо, не украшенные в честь великого дня.

Портнихи сидели далеко за полночь, спеша кончить платья, которые должны быть надеты на утро. А кончив заказанную работу, маленькая швейка должна подумать и о себе. Она прикалывает к шляпе несколько перьев и громадный бант — сегодня и она хочет быть нарядной!

Дома постепенно начинают иллюминоваться. То там, то здесь в воздухе взлетают ракеты. На всех углах трещат шутихи.

Торговцы цветов на длинной улице Виктора-Эммануила не успевают удовлетворять всем требованиям. Все больше и больше требуют белых померанцевых цветов! Все Палермо напоено сладким благоуханием померанцев.

Привратник при доме Боско не имеет ни минуты покоя. В дом поминутно являются посланные с величественными тортами и гигантскими букетами. Приветственные телеграммы и письма так и сыплются дождем. Кажется, что и конца этому не будет.

Как-то ухитрились воткнуть букет даже в руки бронзовой статуи жалкого, некрасивого Карла V, имеющего такой же тощий и голодный вид, как у Сан-Джиованни в пустыне. Студенты, услыхав об этом, отправились целым шествием к статуе императора, осветили ее факелами и прокричали «ура» старому деспоту. Потом один из них снял букеты, чтобы подать его великому социалисту.

Затем студенты направились в гавань.

Их факелы уже давно потухли, но они не обращают на это внимания. Они идут обнявшись, громко распевая, по временам они прерывают свое пенье криками:

— Долой Криспи! Да здраветвует Боско!

А когда они снова запевают, те, кто не умеет петь, опять прерывают певцов, обнимая и целуя их.

Общества, артели и цехи двигаются стройными рядами. Вот идут каменщики с музыкой и знаменами, вот мастера мочальных работ, а дальше — рыбаки.

Встречаясь, общества приветствуют друг друга знаменами. Иногда они останавливаются и произносят речи. Они говорят о пяти освобожденных, о пяти мучениках, возвращенных, наконец, на родину. И вся толпа кричит:

— Да здравствует Боско! Да здравствует да-Феличе! Да здравствует Ферро! Да здравствует Барбато! Да здравствует Алагона!

Некоторые, утомленные этим уличным шумом, спешат укрыться от него в гавани, но, придя туда, они с удивлением спрашивают себя: «Что это за место? Madonna Santissima, куда это я попал?»

Все ожидали, что в гавани еще пустынно и темно.

Но все лодки и пароходики уже заняты различными обществами и союзами. Они плавают в гавани, богато разукрашенные разноцветными венецианскими фонариками, и ежеминутно пускают большие ракеты.

Жесткие скамьи покрыты роскошными коврами и материями, и на них сидят прекрасные палермские дамы, в светлых шелках и блестящем бархате.

Все эти маленькие лодочки скользят то вместе, то в одиночку. На больших барках мачты и реи доверху убраны вымпелами и фонариками, а маленькие местные пароходики плавают взад и вперед, с трубами, обвитыми гирляндами цветов.

Все эти огни отражаются и переливаются в тихих водах, свет каждого фонарика, повторяемый отражением, превращается в целую струю света, а капли, падающие с весел, кажутся расплавленным золотом.

А в гавани толпится стотысячная ликующая толпа. Народ обнимается, кричит «ура!», и все исполнены такой глубокой радости. Они не могут сдержать своего восторга, и многие плачут от переполняющего их чувства.

Огонь — символ радости! И все залито потоками света. Внезапно на Монте-Пелегрино вспыхивает большое пламя. И на всей цепи гор, окружающих город, загораются громадные костры. Они пылают на Монте-Фальконе, на Сан-Мартино, на горе Тысячи, через которую перешел Гарибальди.

* * *

А далеко в море медленно двигается большой пароход из Неаполя. На этом пароходе возвращается социалист Боско.

Он не может спать в эту ночь, он вышел из своей каюты и ходит взад и вперед по палубе. И его старая мать, приехавшая, встретит его в Неаполь, тоже выходит из своей каюты, чтобы быть вместе с ним. Но он почти не говорит с ней. Он не может говорить, он весь полон мыслью, что скоро он будет на родине. Ах, Палермо! Палермо!

Он пробыл в тюрьме больше двух лет. Это было два года тоски и мучений. А помогло ли это чему-нибудь? Вот что он хотел бы знать! Принесло ли пользу его делу, что он остался ему верен и два года просидел за него в тюрьме? Помнят ли его в Палермо? Приобрел ли он своим страданием хоть одного последователя своих идей?

Его старуха мать сидит, съежившись на лестнице, ведущей в каюты, и дрожит от ночной прохлады. Он расспрашивал ее, но она ничего не знает об его деле. Она может говорить только о маленьком Франческо и о маленькой Лине и о том, как они выросли. Она ничего не знает о том деле, за которое он боролся. Но вот он подходит к матери, берет ее за руку, ведет к борту и спрашивает, не видит ли она чего-нибудь там далеко, на юге. Она всматривается в море своими потускневшими глазами, но она видит кругом только ночной мрак, мрак и море. Она не видит, что на горизонте стоит словно зарево.

Он опять начинает ходить, а она садится под навесом. Ему не надо говорить с ней, для нее огромная радость уж одно то, что он возвращается домой всего только после двух лет. Он был приговорен к двадцати четырем годам заключения. Она уже не надеялась увидеть его. Но король помиловал его, потому что король был человек добрый. Если бы ему только позволяли поступать, как он хочет.

Боско переходит на переднюю часть палубы и спрашивает матросов, отчего на горизонте видно какое-то сияние.

— Это Палермо! — отвечают моряки. — Ночью над ним всегда стоит светлое облако.

Ведь это же не может относиться к нему. Он старается заставить себя думать, что его не ждет никакая встреча. Нельзя же требовать, чтобы все люди вдруг стали социалистами.

Но через несколько времени он думает: «Там, должно быть, происходит что-нибудь необыкновенное. Все матросы столпились у борта и смотрят в сторону Палермо».

— Палермо горит, — говорят матросы.

Да, пожалуй, это и так.

Но тут моряки замечают огни на горах.

Это не может быть пожаром. Вероятно, это празднуется день какого-нибудь святого. И они спрашивают друг друга, что это может быть за праздник.

Он тоже старается думать, что это действительно так. И он спрашивает у матери, какой это праздник, ведь их так много.

Они подходят все ближе. От большого города им навстречу несется ликующий праздничный шум.

— Все Палермо поет и веселится! — говорит кто-то.

— Должно быть, получена телеграмма о большой победе в Африке, — высказывает свое предположение другой.

Никто и не думает, что все происходит в честь его, Боско. Он идет на корму, чтобы ничего не видеть. Он не хочет обманывать себя надеждами. Неужели же все Палермо станет иллюминоваться ради какого-то жалкого социалиста?

В эту минуту к нему подходить мать:

— Не стой здесь! Пойди, полюбуйся на Палермо! Они, должно быть, ждут приезда короля! Посмотри, как это красиво!

Он задумывается. Нет, он не думает, чтобы король теперь посетил Сицилию. Но он не решается верить, ведь никто, даже его мать не предполагают этого.

Вдруг раздается громкий крик. Он звучит почти как призыв на помощь. Большая яхта подошла к пароходу и скользит теперь рядом с ним.

Яхта украшена цветами и иллюминована. Через борт свешиваются красные и белые шелковые ткани. Все сидящие в яхте одеты в красные и белые цвета. Боско стоишь на палубе и старается понять, что привез этот прекрасный вестник. В это время парус перекидывается на другую сторону, и на нем сверкают слова: «Да здравствует Боско!»

Его имя! Его, а не имя святаго, не короля, не одержавшего победу генерала? Все эти почести приготовлены для него! Его имя стоит на парусе! Его имя!

С яхты пускают ракеты. Целый сноп звезд сыплется на землю и исчезает.

Пароход входит в гавань. Всюду раздаются восторженные крики, всюду радость и ликование. И народ говорит:

— Мы не знаем, может ли он пережить это?

Но, поняв, что все эти почести относятся к нему, Боско чувствует, что он не достоин их. Ему хотелось бы преклонить колени перед этой стотысячной толпой, приветствующей его, и просить у нее прощенья, что он ничего не сделал, ничего не смог сделать для нее.

* * *

Случайно донна Микаэла в эту ночь была в Палермо. Она приехала похлопотать о каком-то предприятии, которое она задумала, чтобы наполнить жизнь и не потерять рассудка. Она приехала хлопотать о канализации или ломке мрамора.

Она тоже отправилась в гавань. При ее появлении все обращают на нее внимание: эта высокая печальная синьора с величественной осанкой, бледным лицом с энергичными чертами и умоляющими, тоскующими, полными страдания глазами, нигде не может пройти незамеченной.

Во время торжественной встречи парохода донна Микаэла переживает в душе мучительную борьбу. «Что, если бы это был Гаэтано, — думает она, — могла ли бы я, могла ли бы я… Если бы все так же приветствовали его, могла ли бы я…»

Ей никогда не приходилось видеть такой радости и восторга. Все люди любят друг друга как братья. И это не потому, что возвращается один из социалистов, но потому, что все верят, что скоро на земле настанет счастье.

«Если бы он приехал! Когда я охвачена такой радостью, — думает она, — могла ли бы я…»

Она видит, как экипаж Боско медленно двигается в толпе. Лошади идут шагом, и часто им приходится останавливаться. Им понадобится несколько часов, чтобы доехать до дому.

«Если бы это был он, если бы я видела, как все толпятся вокруг него, могла ли бы я удержаться и не броситься в нему? Могла ли бы я?»

* * *

Выбравшись из толпы, она берет экипаж и едет Como d’oro в большой собор нормандских королей в Монреале.

Она входит в собор и остается с глазу на глаз с прекраснейшим изображением Христа, когда-либо созданным искусством человека. Высоко над хорами помещается изображение Христа чудной мозаичной работы. Он могуч, величествен и таинствен. Бесчисленное число молящихся съезжается в Монреале, чтобы искать помощи и утешения у Спасителя. Огромное множество людей в далеких странах мечтают поклониться ему. Земля колеблется под ногами того, кто в первый раз взглядывает на икону. Взгляд Христа заставляет посетителя преклонить колени. И губы его невольно шепчут: «Ты мой Бог и повелитель!»

На стенах, крышах развешаны великолепные мозаики, изображающие великие события. Они подготовляют к лицезрению Его. Они служат как бы для того, чтобы сказать: «Все прошлое принадлежит Ему. Все настоящее в Его руках. И также все будущее!»

Тайны жизни и смерти покоятся в Нем.

В Нем живет дух, управляющий судьбами мира. В Нем сияет любовь, ведущая мир к спасению.

И донна Микаэла молит его:

— Ты, Сын Божий, не разлучай меня с Собой! Не дай же одному человеку власти разлучить меня с Тобой!

III . Возвращение на родину.

Какое странное чувство испытывает человек, возвращаясь на родину. Пока он находится в пути, он не испытывает ничего особенного.

Когда подъезжаешь к Реджио на Мессинском заливе и Сицилия выступает в море в виде миража, то в первую минуту испытываешь некоторое разочарование: «И только-то? Да ведь это такая же страна, как и всякая другая».

Когда Гаэтано высадился в Мессине, он почувствовал глубокое огорчение. Ведь должно же было хоть что-нибудь измениться к лучшему во время его отсутствия. А его встретила все та же нищета, все те же лохмотья и все то же горе.

Стояла полная весна. Фиговые деревья зазеленели, виноградные стволы дали ростки, а бобы и горох целыми кучами лежат на лотках в гавани.

A серые кактусы, цепляющиеся по скалам, окружающим город, покрылись огненно-красными цветами. Они мелькают всюду подобно огненным язычкам пламени. Кажется, что внутри кактуса горит огонь, прорывающийся наружу.

Но как бы ни были ярки его цветы, кактус всегда остается серым и некрасивым, словно покрытым пылью. И говорят, что кактус в этом похож на Сицилию; она всегда остается страной бедности, какие бы роскошные цветы ни росли на ней.

Гаэтано не может понять, как это ничего не изменилось. Он ожидал, что вся Сицилия проснулась и пересоздалась за время его отсутствия.

Проезжая дальше вдоль берега, Гаэтано испытывал все большее разочарование. Крестьяне по-прежнему пахали землю деревянными плугами, и лошади были худые и истощенные.

Да, все осталось по-прежнему. Солнце заливает землю золотым дождем, пеларгонии цветут вдоль дорог, а море раскинулось спокойной голубой равниной и ласкает берег.

Дикие горы и крутые утесы поднимаются вдоль берега. Снежная вершина стены сверкает вдали.

Но Гаэтано вдруг почувствовал, что с ним происходит что-то странное. Он уже не испытывал огорчения и только наслаждался видом цветущих полей, гор и моря. Ему кажется, что к нему вернулось отнятое у него сокровище. Он не думает больше ни о чем другом.

Наконец, Гаэтано идет уже по пути к дому, где он провел свои детские годы. Чего только он не передумал в свое отсутствие! Он никогда больше не хотел видеть этого убогого домика, потому что он так много страдал в нем. И вот вдалеке показывается горный городок, он смотрит так невинно и ласково и, по-видимому, совсем не сознает своей вины.

«Приди и полюби меня снова», говорит он. И Гаэтано чувствует радость и благодарность, что хоть кто-нибудь нуждается в его любви.

Ах, а что он испытывает, поднимаясь по извилистой дороге к городским воротам! Легкая тень оливковых деревьев, как лаской, обнимает его. Маленькая ящерица выбегаете на стену, останавливается и смотрите на него. Может быть, эта ящерица старый друг его детства и говорите ему «добро пожаловать»?

Вдруг ему становится страшно. Сердце его начинает сильно биться. Он вспоминает, что ведь совершенно не знает, что ждете его дома. Он столько лет не писал и не получал никаких писем. Он отклонял от себя все, что могло ему напомнить родину. Он считал, что так будет лучше всего, раз ему не суждено больше вернуться. И он заглушил и убил в себе всякую тоску по родине.

Но в эту минуту ему кажется, что он не перенесет и малейшей перемены на родной горе. Он будет страшно огорчен, если Монте-Киаро потерял хоть одну пальму или хоть один камень выпал из городской стены.

Стоит ли большая агава на своей скале? Нет, агавы больше нет. Она заглохла, и ее срубили. А каменная скамья на повороте развалилась. Ему жаль скамью, здесь так хорошо было отдыхать. А на зеленой лужайке под миндалевыми деревьями они выстроили сарай. Теперь уж нельзя будет валяться на цветущем клевере. Он трепещет на каждом шагу. Что ждет его дальше?

Он так взволнован, что может расплакаться, если хоть одна нищая, старуха умерла за время его отсутствия.

Нет, он не думал, что возвращение так растрогает его. Он всего несколько недель назад вышел из тюрьмы, и оцепенелость и апатия еще не вполне покинули его. Он не знал даже, стоит ли ему возвращаться на родину. Любимая женщина умерла. Было бы слишком ужасно снова тосковать по ней. Он в нерешительности провел несколько дней, все откладывая отъезд. И, наконец, он решил, что должен вернуться к своей старой матери.

И, когда он вернулся, то понял, как он тосковал все эти годы по каждому камешку, по каждой травке.

Как только он вошел в лавку, донна Элиза подумала: «Теперь я должна поговорить с ним о Микаэле, может быть он еще не знает, что она жива».

Но она откладывала это с минуты на минуту, ей хотелось побольше побыть с ним одной, а к тому же она боялась причинить ему боль и страдание, упомянув имя донны Микаэлы. Ведь донна Микаэла не выйдет за него замуж, она тысячу раз говорила это донне Элизе. Она хотела освободить его из тюрьмы; но она не может быть женой неверующего.

Только полчаса хочет донна Элиза побыть одна с Гаэтано, только полчаса!

Но и такого короткого срока не дают ей посидеть с ним, держа его за руку и закидывая тысячью вопросов. В Диаманте уже разнеслась весть об его возвращении. Вся улица полна народа, все хотят видеть его. Донна Элиза заперла двери, она знала, что им не дадут ни одной минуты покоя, как только они найдут его. Но это не помогло. Они стучали в окна и двери.

— Дон Гаэтано! — кричали они, — дон Гаэтано!

Гаэтано, улыбаясь, выходит на лестницу. Толпа кидаете шапки и кричите «ура». Он сходит к толпе и обнимает всех по очереди.

Но им этого мало. Он должен стать на лестницу и сказать им речь. Он должен рассказать им, что он вытерпел в тюрьме.

Гаэтано смеется и поднимается на лестницу.

— Тюрьма, — говорите он, — что говорить о ней! Я каждый день получал похлебку, а этого не может сказать каждый из вас.

Маленький Гондольеро махает шапкой и кричит:

— Теперь в Диаманто гораздо больше социалистов, чем когда вас увезли, дон Гаэтано!

— А как же может быть иначе? — смеется Гаэтано. — Все должны стать социалистами! Разве социализм что-нибудь дурное или страшное? Социализм — это идиллия, мечта о собственном очаге и свободном труде; каждый человек с детства мечтаете об этом и стремится к этому. Вся земля полна…

Он внезапно обрывает свою речь, потому что взгляд его упал на летний дворец. На одном из балконов стоит донна Микаэла и смотрит на него.

Он ни секунды не верит, что это галлюцинация или привидение. Он ясно видит, что она действительно жива. Но вот именно поэтому… И к тому же тюрьма подточила его силы, его нельзя считать за вполне здорового человека…

Ему страшно досадно, что он не может держаться на ногах. Он хватает руками воздух, хочет опереться о притолоку двери; все напрасно. Ноги его подкашиваются, он падает с лестницы и ударяется головой о камень.

Он лежит как мертвый.

Его поднимают, вносят в дом, посылают за фельдшером и доктором, пробуют все средства и прилагаюсь все усилия помочь ему.

Донна Элиза и Пачифика укладывают его в одной из спален. Лука разгоняет народ и караулить у его запертой двери. Донна Микаэла вошла вместе с толпой. Ей-то не следовало оставаться здесь. Лука видел, что Гаэтано упал, как подстреленный, увидя ее.

Приходит доктор и пробует привести Гаэтано в чувство. Это ему не удается, Гаэтано лежит как мертвый. Доктор думает, что, падая, он сильно ушиб голову. Он не ручается за его жизнь.

Обморок сам по себе не опасен, но его беспокоит удар толовой о каменные ступени.

В доме царит большая суетня. Изгнанной толпе ничего не оставалось, как стоять, прислушиваться и ждать.

Так стоят они целый день перед домом донны Элизы. Тут стоят донна Кончетта и донна Эмилия. Они не особенно ладят между собой, но сегодня они стоят рядом и плачут.

Много тревожных глаз, не отрываясь, смотрят на окна донны Элизы. Маленький Гондольеро и старая Ассунта с соборной паперти и старик столяр стоят здесь целый день, не чувствуя усталости. Так ужасно думать, что Гаэтано умрет теперь, когда его снова вернули им.

Пришли и слепые, словно ожидая, что он может вернуть им зрение, и все бедняки Джерачи и Корвайи толпились здесь, ожидая вестей о своем молодом господине, последнем Алагона.

Он желал им добра и он обладал большой силой и властью. Только бы он остался жив…

— Господь отнял от Сицилии свою руку, — говорили они. — Он дает погибнуть всем, кто хочет помочь народу.

Весь день и вечер и даже ночь стоит народ у дома донны Элизы. Около двенадцати часов донна Элиза отиирает двери и выходит на лестницу.

— Ему лучше? — раздаются вопросы.

— Нет, ему не лучше!

Все смолкают; наконец, раздается отдельный дрожащий голос.

— Ему хуже?

— Нет, нет, ему не хуже. Все так же. У него доктор.

Донна Элиза набросила на голову шаль, в руках у нее фонарь. Она сходит по лестнице на улицу, где толпится, сидя и лежа, народ. Она с трудом пробирается вперед.

— Гондольеро здесь? — спрашивает она.

— Да, донна Элиза, — и Гондольеро подходит к ней.

— Пойди со мной и отопри мне церковь.

Все, кто слышит слова донны Элизы, понимают, что она хочет идти к Младенцу Христу в Сан-Паскале и просить его о Гаэтано. Они встают, чтобы следовать за ней.

Донна Элиза тронута таким участием. Сердце ее полно любовью ко всем.

— Я хочу вам рассказать, какой мне приснился сон, — говорит она, и голос ее сильно дрожит.

— Я сама не знаю, как случилось, что я могла заснуть в эту ночь. Я сидела на постели, дрожа от беспокойства, и задремала. И как только я заснула, ко мне явился Младенец Христос в золотой короне и золотых башмачках, как он стоит в Сан-Паскале. И он сказал мне: «Возьми в жены своему сыну бедную женщину, которая лежит распростершись и молится в моей церкви, и тогда Гаэтано будет здоров». Как только он это сказал, я проснулась, и, когда я открыла глаза, мне показалось, что я вижу, как святое изображение исчезло в стене. Теперь я должна пойти в церковь и поглядеть, кто там есть.

— А теперь слушайте все. Я даю обет исполнить приказание изображения, если я найду женщину в церкви Сан-Паскале. И если это будет самая жалкая и несчастная девушка, я все равно возьму ее с собой и отдам в жены своему сыну.

Сказав это, донна Элиза отправляется в церковь Сан-Паскале, и все бывшие на улице следуют за ней. Все охвачены лихорадочным нетерпением. Они едва сдерживаются, чтобы не обогнать донну Элизу, так хочется им забежать вперед и посмотреть, кто находится в церкви.

Что, если там приютилась на ночь какая-нибудь бродячая цыганка! Кто же может зайти ночью в церковь, как не жалкое бездомное создание? Донна Элиза дала страшный обет.

Наконец, они у городских ворот и быстро-быстро поднимаются в гору. Ах, что же это, двери церкви открыты! Значит действительно там кто-то есть!

Фонарь дрожит в руках донны Элизы. Гондольеро хочет его взять у нее, но она крепко сжимает его.

— Господи Боже! Господи Боже! — шепчет она, входя в церковь.

Народ, чуть не давя друг друга, толпится сзади нее, но от волнения все молчат. Никто не произносит ни слова. Все взоры устремляются к алтарю. Есть там кто-нибудь? Маленькая лампадка у изображения горит так тускло. Есть ли там кто-нибудь?

Да, там кто-то есть! Перед алтарем на коленях лежит женщина, голова ее склонена так низко, что невозможно разглядеть, кто она. Но, услыша за собой шаги, она поднимает склоненную голову и оглядывается.

Это донна Микаэла!

В первую минуту она пугается и вскакивает, готовая бежать. Донна Элиза тоже испугана, и они смотрят друг на друга, словно встретясь в первый раз. Но потом донна Микаэла тихо произносит:

— Ты тоже пришла молиться за него, невестка!

И все видят, как она сторонится и дает донне Элизе место перед изображением.

Рука донны Элизы дрожит так сильно, что она вынуждена поставить фонарь на пол, и голос ее звучит резко, когда она заговаривает:

— Кроме тебя здесь никого не было сегодня ночью, Микаэла?

— Нет, никого!

Донна Элиза опирается на стену, чтобы не упасть. И Донна Микаэла видит это. Она быстро подходит и поддерживает ее.

— Ах, сядь же, сядь!

Она ведет не к ступеням алтаря, а сама опускается перед ней на колени.

— Разве ему так плохо? Мы будем обе молиться за него.

— Микаэла, — говорит донна Элиза, — я думала, что я найду здесь помощь.

— Да, и ты найдешь ее.

— Мне снилось, что изображение пришло ко мне и велело мне идти сюда!

— Ведь оно уже и раньше столько раз помогало нам.

— И оно сказало мне: «Возьми в жены своему сыну бедную женщину, которая лежит перед моим алтарем и молится, и тогда твой сын будет здоров!»

— Что ты говоришь? Что оно сказало?

— Я должна взять в жены сыну женщину, которая молится здесь.

— И ты согласилась? Ведь ты не знала, кого ты встретишь здесь?

— Идя сюда, я дала обет, и все слышали его, что я возьму эту женщину за руку и отведу к себе в дом, кто бы она ни была. Я думала, это какая-нибудь бедная женщина, которой Бог хочет помочь.

— Да ведь так это и есть!

— Я была так огорчена, увидя, что здесь нет никого, кроме тебя.

Донна Микаэла не отвечала, она подняла глаза на изображение:

— Ты хочешь этого? Ты хочешь этого? — с беспокойством шептала она.

Донна Элиза продолжала сетовать.

— Я так ясно видела изображение, и оно никогда не обманывало меня. Я думала, что найду здесь бедную девушку, у которой нет приданого и которая просила Христа послать ей мужа. Так случалось уже раньше. Что же мне теперь делать?

— Так возьми в жены своему сыну бедную женщину, которая молится здесь, донна Элиза!

Донна Элиза вгглянула на нее. Какое у нее сделалось лицо, оно все сияло любовью, очарованием и радостью. Но оно мелькнуло только на секунду. Донна Микаэла спрятала лицо в старой черной шали донны Элизы.

* * *

Донна Микаэла и донна Элиза возвращаются обратно в город. Улица делает поворот, так что они могут видеть дом, только подойдя к нему. И тогда они видят, что окна лавки освещены. Четыре толстые восковые свечи горят позади гирлянд из четок.

Женщины пожимают друг другу руки.

— Он жив, — шепчут они, — он жив!

— Не говори ему ничего о том, что приказало тебе сделать изображение! — говорит донна Микаэла донне Элизе.

Перед дверями лавки они обнимаются и расходятся по домам.

Немного спустя Гаэтано выходит на лестницу. Он останавливается на минуту и вдыхает свежий ночной воздух. Он видит, как в летнем дворце зажигают все больше и больше света. Он видит, как там бегают и суетятся, пока не освещаются, наконец, все окна.

Гаэтано тяжело и быстро дышит. Он словно боится тронуться с места. Но вдруг он бросается вперед, как человек, стремящийся навстречу неизбежной опасности. Он быстро перебегает улицу, распахивает незапертые двери летнего дворца, в несколько прыжков взбегает на лестницу и, не постучавшись, отворяет дверь в концертную залу.

Донна Микаэла сидит там и думает, придет ли он сегодня же ночью или только завтра утром. Тут она слышит его шаги по галерее, и ее охватывает ужас. Каким он теперь стал? Она так сильно тосковала по нем. Будет ли он таким, как она мечтала о нем?

Или между ними опять вырастет стена? Смогут ли они, наконец, все высказать друг другу? Будут ли они говорить о любви, а не о социализме?

Когда он появляется на пороге, она пытается подняться и пойти ему навстречу; но у нее не хватает сил. Она вся дрожите. Она садится и закрывает глаза рукой.

Она ждет, что он обнимет и поцелует ее. Но он этого, разумеется, не сделает. Гаэтано никогда не делает того, чего от него ждут.

Как только он пришел в себя, он быстро оделся, чтобы идти к ней. Он преисполнен радости, что, наконец, видит ее. Ему хочется, чтобы и она относилась к этому более легко. Он не хочет волноваться. Ведь он целый день пролежал без чувств. Он ничего больше не сможете перенести.

Он стоит возле нее, пока она не успокаивается.

— У вас слабые нервы! — говорит он.

И это все, что он сказал.

Она, и донна Элиза, и весь народ на улице убеждены, что он пришел просить ее руки и сказать ей, что любит ее. Но именно поэтому Гаэтано и не может этого сделать! Есть такие злые люди. Но своей природе они никогда не могут сделать то, чего все ждут от них.

Гаэтано начинает рассказывать ей о своем путешествии. Он ни слова не говорит о социализме. Он говорит о скорых поездах, о кондукторах и интересных попутчиках.

Донна Микаэла сидит и смотрит на него. Глаза ее умоляют его. Гаэтано так, по-видимому, рад и счастлив, что видит ее. Но почему же он не говорит того, что должен сказать?

— Вы приехали по железной дороге через Этну? — спрашивает она.

— Да, — отвечает он и непринужденно беседует о красоте и пользе этой железной дороги. Он не знаете, как она возникла.

В душе Гаэтано называет себя варваром. Почему он не произносит слов, которых она так трепетно ждет? Но зачем она так покорна? Ведь ему стоит только протянуть руку, чтобы взять ее. Он так счастлив, видя ее возле себя, но он так уверен в ней… Ему доставляет удовольствие получить ее.

А жители Диаманте стоят внизу на улице. И все так рады, как будто выдают замуж своих дочерей.

Они стояли сначала молча, чтобы дать Гаэтано время объясниться. Но, спустя некоторое время, они решили, что все уже кончено, и раздались возгласы:

— Да здравствует Гаэтано! Да здравствует Микаэла!

Донна Микаэла смотрит на него с невыразимой тревогой.

Он должен понять, что она не имеет к этому никакого отношения.

Она выходит на галерею и посылает Лючию просить их перестать кричать.

Когда она возвращается, Гаэтано поднимается с места. Он протягивает ей руку, он собирается уходить.

Донна Микаэла тоже протягивает ему руку, сама того не сознавая. Но потом отдергиваете ее назад.

— Нет, нет, — говорит она.

Он уйдет, и, кто знает, вернется ли он завтра. А она не поговорила с ним, она не имела сил сказать ему хоть одно слово из всего, что она хотела сказать ему.

Разумеется, они не были обыкновенными влюбленными. Ведь этот человек был смыслом ее жизни в течение стольких лет. В сущности, не важно, будет он или нет говорить ей о своей любви. Но она хочет ему высказать, чем он был для нее.

И теперь, именно теперь! Имея дело с Гаэтано, не надо терять времени. Она не может отпустить его.

— Вы еще не должны уходить, — говорит она. — Мне надо оказать вам несколько слов!

Она подвигает ему стул, а сама садится немного позади него. Его глаза мешают ей. Они сверкают такой большой радостью.

Тогда она начинаете говорить. Она открывает ему все сокровенные тайники своей души. Она повторяет ему все слова, какие он говорил ей, и поверяет ему все мечты, какие он пробуждал в ней. Она все собрала и запомнила. Это было целым богатством ее жизни.

Сначала она говорила быстро, как бы отвечая выученный урок. Она все еще боялась его; она не знала, понравится ли ему, что она это рассказывает. Потом она решается взглянуть на него. Он смотрит серьезно, но не насмешливо. Он сидит неподвижно и слушает, как бы боясь проронить слово. И только болезненное и бледное лицо его изменилось. Оно словно озарилось внутренним светом.

А она все продолжала говорить. По его лицу она видит, что она прекрасна. Да и как же ей не быть прекрасной? Ведь должна же она, наконец, высказаться ему. Она должна рассказать ему, как любовь захватила ее и уже больше не покидала. Она должна, наконец, сказать ему, что он был для нее всем в жизни.

Слова не могут достаточно выразить ее чувства, она берет его руку и целуете ее.

Он позволяете ей сделать это и не шевелится. Лицо, его бледнеет и становится каким-то ясным, прозрачным. Ей вспоминаются слова Гандольфо, что Гаэтано был так бледен, что лицо его, казалось, светилось.

Он не прерывает ее. Она рассказывает ему о железной дороге, перечисляет чудеса. Иногда он взглядывает на нее. Его глаза сияют. Он не смеется над ней.

Она мысленно спрашиваете себя, что с ним происходит. У него такой вид, как будто она не говорит ему ничего нового. Он словно знает все это. Неужели же он испытывал ту же любовь, что и она к нему? Неужели ее чувства связаны со всеми его благороднейшими чувствами? Была ли и она тоже двигательной силой в его жизни? Быть может, она побудила его к искусству? Она заставила его полюбить бедных и гонимых? Неужели и теперь у нее есть сила дать ему почувствовать, что он художник, апостол, что для него нет ничего недостижимого?

Но так как он продолжает молчать, ей приходит мысль, что он не хочет связывать себя с ней. Он любит ее; но он хочет оставаться свободным человеком. Он понимает, что она не может быть женой социалиста.

Кровь бросается ей в лицо. Быть может, он думает, что она умоляет его о любви.

Она рассказала ему почти уже про все, что случилось в его отсутствие. Теперь она вдруг прерывает свой рассказ.

— Я любила вас, — говорит она, — я всегда буду любить вас, и мне хотелось бы, чтобы вы еще раз сказали, что любите меня. Мне легче будет тогда перенести разлуку.

— Разлуку? — переспросил он.

— Разве я могу быть вашей женой? — говорит она, и голос ее дрожит от скорби. — Я не боюсь, как прежде, вашего ученья, я не боюсь ваших бедняков, я бы тоже хотела осчастливить мир. Но я верующая! Как могу я жить с вами, если вы не будете в этом следовать за мной? Или, быть может, вы будете соблазнять меня в неверие? Тогда весь мир умрет для меня. Все потеряет для меня смысл и значение. Я буду несчастным, ограбленным человеком. Поэтому мы должны расстаться.

— В самом деле! — Он оборачивается к ней, и глаза его горят негодованием.

— Уходите, — тихо произносит она. — Я сказала вам все, что хотела сказать. Я бы желала, чтобы вы тоже что-нибудь сказали мне. Но, может быть, так будет лучше. Не будем делать нашу разлуку тяжелее, чем это нужно.

Гаэтано одной рукой крепко обхватывает ее за руки, а другой обнимает ее за голову. И он целует ее.

Надо же быть такой безумной, чтобы думать, что теперь что-либо на свете может разлучить их.

IV. Царство мое лишь на земле.

Когда она была маленькой, народ говорил: «Она будет святой, она будет святой!»

Ее звали Маргарита Корнадо. Она жила в Джирдженти, которое лежит в южной части Сицилии в области рудников. Когда она была ребенком, отец ее работал в рудниках. Но потом он получил маленькое наследство и мог оставить работу.

На крыше дома Маргариты Корнадо в Джирдженти была устроена маленькая узкая терраса. К ней вела узкая крутая лесенка, а на террасу приходилось почти вползать в низенькую дверку. Но всё-таки стоило труда туда подняться. С террасы видны были не только крыши, оттуда открывался вид на весь город со всеми шпицами и башенками церквей. И все эти фасады и башни казались кружевом с узором статуй, лоджий и сверкающих балдахинов.

А дальше открывался вид на широкую равнину, спускающуюся к морю, и на горы, окаймляющие равнину. Равнина отливала красным цветом, море было ярко — голубое, а горы — желтые. Это была сказочная картина, пестреющая богатыми, яркими красками.

Но взорам открывалось отсюда еще многое другое. По всей долине были рассеяны старинные храмы, развалины древних стен и какие-то старинные башни. Это был целый мир сказок и легенд.

В детстве Маргарита Корнадо почти целые дни проводила на этой террасе. Но она никогда не любовалась роскошным видом. Она думала совсем о другом.

Отец часто рассказывал ей о жизни в рудниках, где он работал. И, сидя на открытом воздухе на террасе, Маргарита Корнадо непрестанно думала о темных подземных переходах и мрачных шахтах.

Она не переставала думать о всех ужасах, царящих в рудниках, больше же всего ее тревожила мысль о детях, которые таскают руду из глубины на поверхность. «Маленькие тележки», как их называли. Это название не выходило у Маргариты из головы. «Бедные, бедные маленькие тележки, маленькие рудничные тележки!»

Каждое утро отправлялись они в шахты, каждая к своему рабочему. Наколов достаточно руды, он накладывал ее в корзину, и «рудниковая тележка» отправлялась с ней наверх. Иногда их встречалось несколько в длинных темных коридорах, они образовывали целую цепь и начинали петь.

«Пройден уж один путь в поту и муке!

Осталось еще девятнадцать в тяжелый день».

Выйдя наверх, они высыпали руду из корзин и сами бросались на землю, чтобы передохнуть минуту. Многие тащились к лужам сернистой воды и жадно пили вонючую воду.

Но скоро они должны были снова спускаться и собирались все вместе у входа в шахту. И, спускаясь, они кричали:

— Господи Боже мой, сжалься над нами и помилуй нас!

С каждым новым подъемом пенье «маленьких тележек» становилось все печальнее.

Они вздыхали и плакали, с трудом карабкаясь по крутой лестнице.

Они обливались потом, корзины с рудой врезывались им в плечи, а они все пели свои песни:

«Осталось еще семь подъемов!

Ах, наша жизнь ужаснее смерти!»

С самых детских лет Маргарита Корнадо думала об этих несчастных детях и жалела их. И то, что она постоянно думала и скорбела о них, и дало людям повод считать ее святой.

Но она не забыла их и когда выросла. Как только она стала взрослой, она отправилась в Гротте, где находится большинство рудников, и, стоя у входа в шахту со свежей чистой водой, она поджидала, когда «маленькие тележки» поднимутся на землю. Она вытирала им пот с лица и перевязывала раны на плечах. Она не могла сделать для них многого; но скоро уж «маленьким тележкам» стало казаться, что они не смогут больше выдержать своей работы, если Маргарита не будет приходить утешать их.

К несчастью для «маленьких тележек», Маргарита была очень хороша собой. Однажды один из инженеров увидал, как она ухаживала за детьми, и сейчас же влюбился в нее.

Через несколько недель Маргарита перестала ходить на рудники Гротте. Вместо этого она сидела у себя в Джйрдженти и шила себе приданое. Она выходила замуж за инженера. Это была прекрасная партия, она должна была войти в лучший круг городского общества. Ей уже некогда было заботиться о «маленьких тележках».

Дня за два до свадьбы пришла старая нищая Сантуцци, бывшая крестной матерью Маргарите, и сказала, что хочет поговорить с ней. Они поднялись на террасу, чтобы им никто не помешал.

— Маргарита, — сказала старуха, — ты живешь теперь счастливо и богато, и, пожалуй, мне не следует говорить тебе о тех, кто живет в нужде и печали. Ты забыла о них!

Маргарита сказала, что она может все говорить.

— Я принесла тебе поклон от моего сына Ореста. Ему очень плохо, и он хочет попросить у тебя совета!

— Ты знаешь, что ты можешь говорить со мной вполне откровенно, Сантуцци, — сказала девушка.

— Орест, как ты знаешь, больше не работает в Гротте. Он в Ракальмуто. И ему приходится там очень плохо. Не потому, чтобы ему плохо платили, а потому, что их инженер высасывает у бедных людей последнюю каплю крови.

И старуха рассказала, как инженер мучит рабочих. Он обсчитывает их и за малейшую провинность налагает штрафы. Шахты в очень плохом состоянии, и часто бывают обвалы. Никто не уверен в своей жизни, когда спускается в рудники.

— Так, видишь ли, Маргарита, у Ореста был сын, славный мальчик, которому недавно минуло девять лет. Инженер захотел купить мальчика у Ореста, чтобы сделать из него «маленькую тележку». Но Орест отказал. Он не хотел губить мальчика на такой работе.

Но инженер пригрозил Оресту, что он потеряешь свое место в рудниках.

Саптуцци замолчала.

— Что же тогда? — спросила Маргарита.

— Тогда Орест отдал мальчика инженеру. На следующий же день он высек мальчика. Он наказывал его каждый день. Мальчик становился все слабее и слабее. Орест видел это и просил инженера сжалиться над мальчиком; но тот не знал никакого милосердия. Он говорил, что мальчик ленится, и продолжал преследовать его. А теперь ребенок умер! Мой внук умер, Маргарита!

Девушка сразу забыла все свое счастье. Она снова стала дочерью рудокопа, защитницей «маленьких тележек», маленькой девочкой, которая сидела на веселой террасе и оплакивала ужасы мрачных шахт.

— Почему же он еще жив? — воскликнула она.

Старуха пытливо взглянула на нее. Потом она вынула спрятанный нож.

— Вот это посылает тебе Орест с тысячью вопросов, — сказала она.

Маргарита Корнадо взяла нож, поцеловала лезвие и молча отдала его обратно.

Наступил вечер за день до свадьбы. Родители жениха ждали сына. Он должен был вернуться к вечеру из рудников. Но он так и не пришел. Ночью послали слуг в Гротте искать его. Его нашли неподалеку от Джирдженти. Он лежал зарезанный на краю дороги.

Начались поиски убийцы. Рудокопы Гротте были подвергнуты строгому допросу; но виновный не находился. Не было никаких свидетелей, никто не хотел выдать товарища.

Тогда Маргарита Корнадо выдала Ореста, сына своей крестной матери, который и не думал работать в Ракальмуто.

Она сделала это, хотя узнала, что жених ее был виноват во всем, в чем его обвиняла Сантуцци. Она сделала это, хотя сама дала разрешение на убийство, поцеловав нож.

Но едва она открыла убийцу, как раскаялась в этом и испытала мучительные угрызения совести.

Во всякой другой стране ее поступок не считался бы преступлением; но в Сицилии на вещи смотрят иначе. Сицилианец скорее умрет, чем будет предателем.

Маргарита Корнадо ни днем, ни ночью не находила покоя. Жгучее раскаяние грызло ей сердце, она чувствовала себя глубоко несчастной.

Ее проступок не судили строго, так как знали, что она любила убитого, и все находили, что Сантуцци поступила с ней слишком жестоко. Никто не презирал ее, и все продолжали с ней кланяться.

Но ее мук не облегчало всеобщее участие. Раскаяние мучило ее, и рана ее никогда не заживала.

Орест был приговорен к пожизненной ссылке на галеры, а Сантуцци умерла вскоре после произнесения приговора над сыном. Маргарите некого было молить о прощении.

Она обратилась к святым, но они не хотели помочь ей. Казалось, что ничто на свете не имеет силы освободить ее от ужаснейших угрызений совести.

В это время в Джирдженти прибыл знаменитый францисканский монах, патер Гондо. Он проповедовал и собирал паломников на поклонение Младенцу Христу в Диаманте.

Патер Гондо не заботился о том, что святой отец еще не признал чудотворным изображение Христа в Сан-Паскале. В своих странствиях он встретился со слепыми певцами и слушал их рассказы о чудесах, творимых изображением. В чудные ночи сидел он у ног отца Элии и брата Томазо и от вечерней зари до утренней, не уставая, слушал их рассказы.

И теперь великий проповедник направлял всех обездоленных и несчастных к великому чудотворцу. Он советовал людям не терять даром этого святого времени.

— Младенца Христа не очень чтили до сих пор в Сицилии, — говорил он. — А теперь пришло время, когда он пожелал иметь здесь свою церковь и своих служителей. И для этого он дает своему святому изображению силу творить чудеса одно за другим.

Патер Гондо, бывший послушником в монастыре Ara coeli на Капитолии, рассказывал народу об изображении Христа, находящемся там, и о тысяче чудес, совершенных им.

— А теперь это милосердное Дитя хочет, чтобы Ему поклонялись и в Сицилии, — говорил патер Гондо. — Не будем больше медлить и поспешим к нему. Будем первыми, признавшими изображение! Пойдем, как волхвы и мудрецы, поклониться святому Младенцу, пока он лежит еще в бедной пещере в яслях!

Маргарита Корнадо, услышав это, взлелеяла новую надежду. Она первая последовала призыву патера Гондо. Ее примеру последовали и другие. Сорок паломников отправились с ними через гористую пустыню к Диаманте.

Все эти люди были бедны и несчастны. Но патер Гондо велел им идти с молитвой и пеньем. И взоры их вскоре сверкали, словно они увидали звезду Вифлеемскую.

— Знаете ли вы, — говорил патер Гондо, — почему Сын Божий выше всех святых? Потому что он оделяет души блаженством, прощает грехи, потому что Он дарует мир и успокоение, потому что царство Его не на земле!

Когда его маленькая паства уставала, он поддерживал в ней мужество рассказами о чудесах, совершенных изображением. Сказания слепых певцов были для них освежающими плодами и подкрепляющим вином. Бедные путники легкими шагами шли по горной пустыне Сицилии, словно поднимаясь к Назарету, чтобы поклониться сыну плотника.

— Он снимет с нас все наше горе, — говорил патер Гондо. — Когда мы будем возвращаться, сердца наши будут веселы и радостны!

И уже при переходе через выжженную, жгучую пустыню, где не было ни деревца, где вода имела привкус соли и серы, Маргарита Корнадо чувствовала, что на сердце у нее становится легче.

— Маленький Царь Небесный снимет с меня все мои мучения, — говорила она.

В один майский день пилигримы дошли наконец до подножья горы, где находится Диаманте. Здесь пустыня кончалась. Кругом они видели рощи оливковых деревьев и свежую зелень. Гора и город — все сверкало и искрилось.

Они чувствовали, что пришли в местность, осененную милостью Божией.

Они бодро поднимались по крутой извилистой дороге и запели громкими ликующими голосами старинную песнь пилигримов.

Когда они поднялись на гору, навстречу им вышел народ из Диаманте. Услыхав вдали однообразный напев старинной песни паломников, все побросали работу и бросились им навстречу. И жители Диаманте обнимали и целовали пилигримов.

Их ждали уж так давно и никак не могли понять, почему они так долго не приходили.

Диамантское изображение Христа было так чудотворно и милосердно, так любвеобильно, что весь народ должен был стремиться к нему.

Слушая все это, Маргарита Корнадо чувствовала, что сердце ее уже исцеляется от своих страданий. Все в Диаманте утешали и поддерживали ее.

— Он, конечно, поможет тебе, ведь он помогает всем, — говорили ей. — Еще никто не обращался к нему напрасно.

У городских ворот пилигримы расстались. Жители Диаманте разобрали их по домам чтобы они могли отдохнуть после долгого пути. Через час они должны были встретиться у Porta Aetna, чтобы идти на поклонение Младенцу Христу.

Но у Маргариты не было терпения ждать целый час. Она спросила дорогу к Сан-Паскале и пошла туда одна, не дожидаясь остальных.

* * *

Когда час спустя патер Гондо и пилигримы пришли в Сан-Паскале, они увидали, что Маргарита Корнадо сидит на ступенях алтаря. Она сидела неподвижно и, казалось, не заметила их прихода.

Но когда патер Гондо приблизился к, ней, она вскочила, как ужаленная, бросилась на него и начала его душить.

Она была женщина высокая и сильная. Между ними завязалась ожесточенная борьба, и, наконец, при помощи нескольких пилигримов патеру Гондо удалось высвободиться из ее рук. Она была как безумная, и ее пришлось связать.

Пилигримы пришли в церковь торжественной процессией, они пели и держали в руках зажженные свечи. Процессия была очень длинная, потому что к ней примкнули многие жители Диаманте. Передние ряды оборвали пенье, но задние, не видя случившегося, продолжали петь. Но весть о том, что произошло, переходила из уст в уста, и слушавшие ее смолкали. Жутко было слышать, как торжественное пенье обрывалось и переходило в стон и плач.

И тут измученные пилигримы поняли, что они напрасно пришли сюда. Все их утомительное путешествие было ни к чему. Чудные надежды, лелеемые ими в пути, угасли. Святое изображение не облегчит их страданий.

Сам патер Гондо пришел в ужас. Этот удар подействовал на него тяжелее чем на других, потому что все они думали каждый только о своем горе, а он нес в своем сердце страдания всех этих людей. Какую ответственность он взял на себя, пробудив в их сердце столько надежд.

Но вдруг его лицо снова осветилось прекрасной, наивно-благочестивой улыбкой. Изображение хотело только испытать веру его и этих людей. Если они не усомнятся, оно поможет им.

Он снова запел псалом своим ясным голосом и поднялся на ступени алтаря.

Но, подойдя ближе к изображению, он внезапно смолк. Он стоял и смотрел на изображение широко раскрытыми глазами. Потом он протянул руку, взял корону и поднес ее к глазам.

— Да, да, это написано тут! — пробормотал он. И корона выпала из его рук и покатилась по полу.

Патер Гондо сразу узнал, что перед ним был изображение из Ara coeli.

Но он не сообщил об этом сейчас же народу, а сказал со своей обычной кротостью:

— Друзья мои, я хочу рассказать вам замечательную историю!

Он рассказал им об англичанке, которая хотела украсть изображение Христа из Ara coeli. И он рассказал, как изображение было названо «Антихристом» и сброшено в мир.

— Мне и сейчас вспоминается старый фра Симоне, — говорил патер Гондо. — Показывая изображение в Ara coeli, он всегда говорил: «Вот эта маленькая ручка звонила, вот эта маленькая ножка стучала в дверь».

Когда же я спрашивал фра Симоне, что сталось с другим изображением, он ответил: — Что же могло с ним статься? Его вероятно разорвали на куски римские собаки!

Рассказав это, патер Гондо совершенно спокойно подошел и поднял корону, которую он уронил на пол.

— Прочтите, что тут написано! — сказал он. И он передал корону.

Люди стояли со свечами в руках и освещали ими корону. Те, кто умел читать, прочли надпись, а неграмотные видели во всяком случае, что какая-то надпись есть.

И каждый бравший в руки корону, тушил потом свою свечу.

Когда потухла последняя свеча, патер Гондо обратился к пилигримам, столпившимся вокруг него.

— Я привел вас сюда, — заговорил он, — поклониться тому, кто дарует покой вашим душам и введешт вас в царствие небесное! Но я повел вас по ложному пути, потому что это изображение ничего не может дать. Его царство лишь на земле!

— Наша бедная сестра лишилась рассудка, — продолжал патер Гондо, — потому что она пришла сюда в надежде на небесную милость. У нее помутился разум, когда она молилась изображению, не получая помощи. А оно не могло услышать ее, потому что царство его лишь на земле.

Он замолчал, и все смотрели на него, как бы вопрошая, что все это значит.

Потом он спросил по-прежнему спокойно:

— Может ли дольше оставаться на алтаре изображение, носящее на короне такие слова?

— Нет, нет! — закричали пилигримы.

Жители Диаманте молчали.

Патер Гондо схватил изображение и в далеко протянутых руках понес через всю церковь к выходу.

Но как спокойно и кротко ни говорил патер Гондо, глаза его все время строго и внушительно покоились на толпе. И никто не мог бороться с его силой, так огромно было его влияние. Все чувствовали себя разбитыми, и никто не мог высказаться свободно.

Подойдя к выходу, патер Гондо остановился и оглянулся. Острым сверкающим взглядом обвел он толпу.

— Дайте и корону, — сказал патер Гондо.

И корона была подана ему.

Он надел ее на изображение, вышел из церкви и остановился возле статуи Сан-Паскале. Он сказал что-то на ухо некоторым пилигримам, и те сейчас же удалились. Они вернулись, неся дрова и хворост. Они сложили костер у ног патера Гондо и зажгли его.

Все, бывшие в церкви, столпились позади патера Гондо. Безвольные и подавленные стояли они на площади перед церковью. Они видели, что монах собирается сжечь их любимое благодетельное изображение, но не оказывали никакого сопротивления. Они сами не понимали, почему они не спешат спасти изображение.

Но патер Гондо, видя, что огонь разгорелся и изображение всецело в его власти, выпрямился и, сверкая глазами, обратился к толпе.

— Мои бедные дети, — кротко заговорил он. — Вы приютили у себя опасного гостя. Но как могло случиться, что вы не догадались раньше, кто он?

— Что мне думать о вас? — продолжал он строже. — Вы сами говорите, что изображение даровало вам все, о чем вы просили. Так, значит, во все эти годы в Диаманте не нашлось ни одного человека, который просил бы об отпущении грехов и душевном мире?

Возможно ли это? Жители Диаманте просили только о выигрышах в лотерею и урожае, о насущном хлебе, здоровье и деньгах? Он раздавал ведь только земные блага! Никто не молил его о небесной милости.

— Неужели это действительно так? Нет, это невозможно! — радостно проговорил патер Гондо, как бы преисполнившись внезапной надеждой — Я ошибаюсь! Жители Диаманте знают, что я не брошу изображения в огонь, не спросив их согласия. Они ждут только, чтобы я замолчал, и тогда принесут доказательства в пользу изображения.

Теперь многие выступят вперед и скажут: «Это изображение сделало меня верующим!» И другие скажут: «Оно даровало мне отпущение грехов!» и еще другие: «Оно открыло мне глаза на благость Господню!» Они выступят и скажут все это, а я буду отдан на смех и порицание и я вынужден буду признать свое заблуждение и сам снова воздвигну его на алтаре!

Патер Гондо замолчал и, поощрительно смеясь, смотрел на толпу. Сильное движение произошло в толпе слушателей. Многие казалось, были готовы выступить и произнести свидетельства.

Они делали несколько шагов, но снова останавливались.

— Я жду, — сказал патер Гондо, и глаза его просили и звали.

Но никто не выступил из толпы. Вся толпа дрожала от ужаса при мысли, что в этом отношении они не могут стоять за изображение. Никто не решался заговорить.

— Мои бедные дети, — произнес патер Гондо с глубокой печалью. — Вы держали у себя Антихриста, и он приобрел над вами власть. Вы забыли Бога! Вы забыли, что у вас есть душа! Вы думаете только о земном!

Раньше говорили, что жители Диаманте самый благочестивый народ в Сицилии. Но теперь, очевидно, не так. Жители Диаманте рабы этого мира. Может быть, они даже неверующие социалисты, которые любят только землю. Они не могут быть ничем другим. Ведь среди них находился Антихрист!

Когда толпа услышала эти обвинения, она, казалось, получила способность защищаться. Гневный ропот прошел по рядам.

— Изображение святое! — закричал один. — Когда оно въезжало в город, колокола Сан-Паскале звонили целый день!

— Разве они могли звонить меньше, предупреждая о таком несчастье? — возразил монах.

И он с еще большей горячностью продолжал свои нападки.

— Вы слуги нечестивого, а не христиане! Вы служите ему, потому что он помогает вам! Но в вас не покоится дух благодати!

— Он был добр и милосерд, как Христос! — заговорили в толпе.

— Разве в этом-то и не все несчастье? — воскликнул гневно патер Гондо. — Он принял образ Христа, чтобы соблазнить вас! Только таким путем мог он поймать вас в свои сети. Рассыпая на вас дары и милости, он заманил вас в свою ловушку и сделал из вас рабов мира! Или это не так? Может быть, кто-нибудь может опровергнуть это? Может быть, кто-нибудь слышал, как человек, которого нет здесь, молил изображение о милости Господней?

— Он снял с Джеттаторе его злую силу! — воскликнул кто-то.

— Разве Джеттаторе может победить кто-нибудь, кроме равного ему в злой силе? — насмешливо переспросил патер Гондо.

После этого никто не пытался выступить в защиту изображения. Все, что они ни говорили, казалось, только вредило делу.

Многие обращали свои взоры на донну Микаэлу, тоже пришедшую сюда. Она стояла в толпе, все слышала и видела, но ничего не сделала, чтобы спасти изображение.

Она испугалась, когда патер Гондо сказал, что изображение было Антихристом, когда же он доказал, что жители Диаманте молились только о земных благах, ее охватил ужас, и она ни на что не могла решиться.

«Нет, нет! — думала она, — этого не может быть! Она потеряет рассудок, если поверит, что столько лет служила злой силе». Разум ее мутился.

И вера в чудесное вдруг порвалась в ней, как туго натянутая струна.

Мысли ее с безумной быстротой обозревали все чудеса, происходившие с ней, и тщательно проверяли их. Разве было хоть одно доказанное чудо? Это были все случайности и совпадения!

Она как бы распутывала моток ниток. От пережитого лично ею она перешла к чудесам прежних времен. Все только совпадения, самовнушения! А большая часть просто была фантазией!

Разгневанный монах громил толпу страшными словами. Она старалась прислушиваться, чтобы избавиться от своих мыслей. Но все его слова казались ей безумием и ложью.

Но что же происходит с ней? Или она становится неверующей?

Она взглянула на Гаэтано. Он тоже был здесь и стоял на ступенях лестницы около монаха. Его взоры были обращены на нее. И без ее слов он знал, что происходило в ее душе. Но он, казалось, не радовался этому и не торжествовал. Напротив, он словно хотел заставить патера Гондо замолчать, чтобы сохранить в ней хоть крупицу веры.

Но собственные мысли донны Микаэлы не щадили ее. Они безудержно неслись вперед и опустошали ее душу. Целый сияющий мир чудес был в ней уничтожен. Она говорила себе, что никто ничего не знает о небесном и не может знать! С земли на небо несется много вестей, но с неба на землю не доходит никакой вести.

«Но я хочу еще верить в Бога», — думала она и складывала руки, словно желая удержать последнее и самое дорогое.

— Взоры ваши, жители Диаманте, свирепые и злые, — говорил патер Гондо. — В вас нет Бога! Антихрист разлучил вас с Богом!

Глаза донны Микаэлы снова искали Гаэтано.

«Сможет ли он дать какую-нибудь возможность жить такому бедному, ограбленному существу, как я?» — думала она. Ее глаза встретились с его гордо уверенным взглядом. Он прочел в ее прекрасных, умоляющих глазах, как ее потрясенная душа льнула к нему, ища поддержки. Он ни минуты не сомневался, что может сделать ее жизнь прекрасной и богатой.

Она думала о радости, какую всюду вызывало его появление. Она думала о восторге, каким все дышало в ту ночь в Палермо. Она знала, что эта радость родится из новой веры в счастливую жизнь. Могут ли эта радость и эта вера охватить и ее?

Она в тоске ломала руки. Может ли это «новое» быть чем-нибудь и для нее? Или она всегда будет чувствовать себя такой же несчастной, как и в эту минуту?

Патер Гондо наклонился над огнем.

— Говорю вам еще раз! — воскликнул он. — Если хоть один человек скажет, что изображение спасло его душу, я не сожгу его.

Донна Микаэла вдруг почувствовала, что она не может допустить гибели изображения. С ним были связаны воспоминания о прекраснейших днях ее жизни.

— Гандольфо, Гандольфо! — прошептала она. Она только что заметила его возле себя.

— Я здесь, донна Микаэла!

— Не дай ему сжечь изображения, Гандольфо!

Монах во второй и в третий раз повторил свой вопрос.

Никто не выступил на защиту изображения.

Но маленький Гандольфо проскользнул ближе к костру.

Патер Гондо поднес изображение к огню.

Гандольфо как бы невольно согнулся. На губах его мелькнула горделивая усмешка.

Донна Микаэла поняла, что он почувствовал, как теперь все Диаманте принадлежит ему. Горячее усердие монаха делало Гандольфо властителем душ.

Она испуганно оглянулась. Ее взгляды перебегали с одного лица на другое. Происходит ли в душах других людей то же, что и в ее душе? Ей казалось, что да.

— Ты, Антихрист! — грозно произнес патер Гондо. — Никто не заботился о своей душе, пока ты царил здесь! Ты должен быть уничтожен!

И патер Гондо положил отверженного на костер.

Но едва изображение коснулось дров, как Гандольфо выхватил его с костра.

Он поднял его высоко над головой и бросился бежать.

Пилигримы бросились за ним, и по склонам Монте-Киаро погналась дикая погоня.

Но маленький Гандольфо все-таки спас изображение.

По дороге в это время как раз проезжала большая, тяжелая дорожная карета. Гандольфо, чувствуя, что погоня настигает его, и не зная, как быть, бросил изображение в карету.

И потом он спокойно дал себя схватить.

А когда преследователи хотели броситься за каретой, он закричал им:

— Берегитесь, в карете едет англичанка!

Это была синьора Фавара, которой наскучило, наконец, Диаманте, и она снова отправилась странствовать по свету.

Она уехала беспрепятственно. Ни один сицилианец никогда не решится потревожить англичанку.

V. Фреска Синьорелли.

Неделю спустя патер Гондо прибыл в Рим. Он получил аудиенцию у святого отца в Ватикане и рассказал ему, как нашел Антихриста в образе Христа, как Антихрист совратил всех жителей Диаманте к мирской суете и как он, патер Гондо, хотел сжечь его. Он рассказал еще, что ему не удалось вернуть народ к вере в Бога. Напротив, все Диаманте обратилось в неверующих и социалистов. Никто не хотел думать о душе, никто не стремился к нему. Патер Гондо спрашивал, что теперь станется с этим несчастным народом.

Старик папа, мудрейший из людей, не засмеялся над рассказом патера Гондо, но глубоко опечалился.

— Ты поступил неправильно, ты поступил очень неправильно, — сказал он.

Он задумчиво помолчал и потом продолжал:

— Ты был в соборе в Орвието?

— Нет, святой отец!

— Поезжай и осмотри его! — сказал папа, — а когда вернешься приди и расскажи мне, что ты там увидишь!

Патер Гондо повиновался. Он отправился в Орвието и осмотрел собор. Два дня спустя он снова был в Ватикане.

— Что же ты видел в Орвието?- спросил у него папа.

Патер Гондо рассказал, что в одной из часовен собора он нашел фрески Луки Синьорелли, изображающие конец мира. Но он не особенно рассматривал изображение страшного суда и воскрешения умерших, потому что внимание его приковала к себе большая картина, которую ему назвали «Чудесами Антихриста».

— Что же ты там увидал? — спросил папа.

— Я увидал, что Синьорелли изобразил Антихриста таким же бедным и простым человеком, каким Сын Божий сошел на землю. Я увидел, что он был одет, как Христос, и лицо у него было, как у Христа.

— Что же ты увидел еще? — спросил папа.

— Сначала я увидел, что Антихрист проповедует, а богатые и могущественные люди сносят к его ногам все свои сокровища.

Потом я увидел, что к Антихристу принесли больного и он исцелил его.

Затем я видел как последователя Антихриста предали мученической смерти; на большой картине во всю стену я видел, как люди спешили в огромный храм мира, как дух вражды был свергнуть с небес и все притеснители были поражены небесным огнем.

— Что ты подумал, увидя это? — спросил папа.

— Увидя эту картину, я подумал: этот Синьорелли был безумный. Неужели он думает, что во времена Антихриста не будет вражды и на земле воцарится мир и радость, как в раю?

— Что же ты еще видел?

— Я видел, что священники и монахи были брошены на костры и сожжены. А в конце концов я увидел, что возле Антихриста нарисован дьявол, который все время шепчет ему на ухо, что он должен говорить и делать.

— А что ты подумал, когда увидал это?

— Я сказал себе: этот Синьорелли не безумец, а пророк. Антихрист, разумеется, придет в образе Христа и водворит рай на земле! Он сделает ее такой прекрасной, что люди забудут о небе! И это будет самым ужасным искушением для мира!

— Теперь ты понимаешь, — сказал папа, — что твой рассказ не сообщил мне ничего нового? Церковь всегда знала, что Антихрист придет, украшенный добродетелями Христа.

— Так вы знали, что он уже пришел, святой отец? — спросил патер Гондо.

— Неужели бы я мог из года в год сидеть на троне Петра и не знать, что он пришел? — сказал папа. — Я видел, как возникло народное движение, горящее любовью к ближнему, но отвергающее Бога. Я вижу, как люди идут на мученическую смерть за новую веру в счастливую жизнь. Я вижу, как народ черпает новые радости и новое мужество из слов: «Думайте о земле!» Как раньше он черпал их из слов: «Думайте о небе!» Я знал, что пришел тот, о ком возвестил Синьорелли.

Патер Гондо молча склонил голову.

— Понимаешь ты теперь, в чем ты поступил неправильно?

— Святой отец, просвети меня в моем грехе!

Старый папа поднял глаза. Его ясный взгляд проникал, казалось, за завесу случайностей и видел истинное положение вещей.

— Патер Гондо, — сказал папа, — знаете ли вы, что такое это маленькое дитя, с которым вы вступили в борьбу в Диаманте, дитя — милосердное и чудотворное, как Христос, бедное, презираемое дитя, которое вы победили и которое вы называете Антихристом?

— Нет, святой отец!

— А кто тот, кто исцеляет больных на картине Синьорелли, трогает богачей своей проповедью и ниспровергает притеснителей, тот, кто обратит землю в рай и заставит людей забыть о Боге? Вы не знаете, кто он?

— Нет, святой отец!

— Что же это может быть, как не антихристианство, не социализм?

Патер Гондо в ужасе глядел на него.

— Патер Гондо, — строго произнес папа, — ты хотел сжечь изображение! Зачем? Почему ты не обошелся с ним ласково и не отнёс его к Младенцу Христу на Капитолий, откуда его свергли?

Но вы, монахи, вы всегда поступаете так! Вы могли бы овладеть народным движением, пока оно еще как спеленатый младенец лежало в колыбели, вы могли отнести его к ногам Иисуса, и тогда Антихрист увидел бы, что он не что иное, как поддельное изображение Христа и признал бы своего Господина и Владыку. Но вы не заботитесь об этом! Вы бросаете антихристианство на костер; берегитесь, как бы оно само не бросило вас туда же!

Патер Гондо преклонил колена.

— Я понимаю, святой отец. Я пойду и отыщу изображение!

Папа поднялся во всем своем величии.

— Не ищите изображения, пусть оно совершит свой путь по миру. Мы не боимся его! Когда оно приступит к Капитолию, чтобы завладеть престолом мира, мы выйдем к нему навстречу и приведем его к Христу! Мы примирим землю с небесами. А вы поступаете неправильно, — мягче продолжал он, — ненавидя его! Вы забыли, что Сибилла назвала его одним из обновителей мира. На Капитолии будут поклоняться обновителю мира — Христу или Антихристу!

— Святой отец, если он исцелит страдания мира и небо не пострадает от этого, то я не буду ненавидеть его!

Старый папа тонко усмехнулся.

— Патер Гондо, позволь и мне рассказать тебе одну сицилианскую легенду. Рассказывают, патер Гондо, что, когда Господь наш творил землю, Ему захотелось узнать, что Ему еще осталось творить. И Он послал святого Петра посмотреть, готов ли мир.

Когда святой Петр вернулся он сказал:

«Все плачут, рыдают и стонут».

«Так мир еще не готов», — сказал Господь и продолжал творить.

Через три дня Господь снова послал святого Петра на землю.

«Все смеются и ликуют», — сказал, вернувшись, святой Петр.

«Так мир еще не готов», — сказал Господь и продолжал творить.

И вот святой Петр был послан в третий раз.

«Одни смеются, а другие плачут», — сказал Петр.

«Так значит мир готов», — сказал Господь.

— И так всегда будет и останется, — заключил папа. — Никто не может избавить людей от страдания, но многое простится тому, кто поддерживает в них мужество переносить их горе!

Content

Сельма Лагерлёф
Чудеса Антихриста

I . Видение цезаря.

II. Святой младенец Рима.

III . На баррикадах.

Книга первая.

I. Монджибелло.

II . Фра Гаэтано.

III. Крестовая сестра.

IV. Диаманте.

V. Дон Ферранте.

VI. Миссия дона Маттео.

VII. Колокола Сан-Паскале.

VIII. Две канцоны.

IX. Бегство.

X. Сирокко.

XI. Праздник Сан-Себастиано.

Книга вторая.

I. Жена великого человека.

II. Panem et circenses!

III. Отверженный.

IV . «Старая Мартирия».

V. Железный обруч.

VI. Завещание фра Феличе.

VII . После чуда.

VIII. Джеттаторе.

IX. Палаццо Джерачи и палаццо Корвайя.

X. Фалько Фальконе.

XI. Победа.

Книга третья.

I . Оазис и пустыня.

II . В Палермо.

III . Возвращение на родину.

IV. Царство мое лишь на земле.

V. Фреска Синьорелли.