Гродин Райан

Волк за волком

Автор: Райн Гродин

Серия: Волк за волком

Книга 1: Волк за волком

ВНИМАНИЕ!

Данный файл предназначен для ознакомления.

Поэтому просим после прочтения удалить его.

Над переводом работали:

Переводчик: София Чхвимиани

Редактор: Лена Львовская

Перевод предоставлен группой

Falling Kingdoms | Translation books

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДЭВИДУ, ЗА ТО, ЧТО ВСЕГДА БЫЛ РЯДОМ И РАЗДЕЛИЛ СО МНОЙ САМЫЕ ВАЖНЫЕ МОМЕНТЫ НА МОЕМ ЖИЗНЕННОМ ПУТИ

ДРОЖАТ ОДРЯХЛЕВШИЕ КОСТИ

ЗЕМЛИ ПЕРЕД БОЕМ СВЯТЫМ. — ИЗ ОФФИЦИАЛЬНОЙ ПЕСНИ ГИТЛЕРЮГЕНДА

Однажды, в совсем другое время, жила-была девочка в королевстве смерти. Волки выли у ее руки. Вся их стая была создана чернилами для татуировок и болью, воспоминаниями и потерями. Это была единственная вещь, которая осталась в ней неизменной. А история ее началась в поезде.

СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАВА 1 — ЭТИ ЦИФРЫ

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5 — ПЕРВЫЙ ВОЛК: БАБУШКА

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8 — ВТОРОЙ ВОЛК: МАМА

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11 — ТРЕТИЙ ВОЛК: МИРИАМ

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15 — ЧЕТВЕРТЫЙ ВОЛК: ААРОН-КЛАУС, ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19 — ЧЕТВЕРТЫЙ ВОЛК: ААРОН-КЛАУС, ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24 — ПЯТЫЙ ВОЛК: ВЛАД

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 1 (ТОГДА)

ЭТИ ЦИФРЫ

ОСЕНЬ 1944

В поезде теснились пять тысяч душ — набиты в вагоны, как крупный рогатый скот. Поезд прогибался под их весом, изношенный многочисленными перевозками. (Пять тысяч раз, пять тысяч. Снова и снова. Так много, так много) Ни комнаты, чтобы присесть, ни воздуха, чтобы дышать, ни еды, чтобы поесть.

Яэль облокотилась на мать и каких-то незнакомцев, пока ее колени не заныли от боли. Она начала задыхаться от запаха отходов и сделала несколько глотков из бочек с ледяной водой, уставленных у двери кричащими смотрителями. Чуть ниже медленный, дрожащий звукпоезда, едущего по рельсам, как будто повторял ее имя снова и снова: я-элль, я-элль, я-элль.

— Тебе не придется долго стоять. Мы почти приехали, — утешала ее мать, поглаживая по волосам.

Но мамино «почти приехали» никак не наступало. Один день перетекал во второй, второй в третий. Нескончаемые часы и нескончаемые километры. Лучи солнечного света проникали в вагон сквозь прорези гнилых деревянных досок и проходились, как ножи, по серым лицам пассажиров. Яэль прижалась к материнской юбке из тафты и пыталась не слушать людской плач. Плакали так громко, что ее имя почти тонуло в этих стонах. Но невзирая на то, насколько громким становился плач, она все равно слышала этот шепот:

Я-элль, Я-элль, Я-элль. Постоянный, точный, всегда. Три дня этого шепота.

Я-элль, Я-элль, Я-… и вдруг раздался визг. Остановились. Больше ничего. Затем открылась дверь. Лысый худой мужчина в одежде, похожейна пижаму, прокричал:

— Вываливайтесь! Быстро!

Он кричал и кричал, даже когда они вышли из вагона. Его крики заставили Яэль прижаться к матери еще сильнее.

— Быстрее! Быстрее!

Вокруг была лишь темнота, а кое-где виднелись яркие точки света. Ночь и точки света. Холодный воздух разрезали крики смотрителей, гавканье собак и резкие звуки кнута.

— Мужчины на одну сторону! Женщины на другую!

Толкотня, толкотня, крики. Море волосатых голов и шаркающих звуков. Все казались потерянными. Двигались, и толкались, и плакали, и ничего не знали. Пальцы Яэль крепко зацепились за край маминого пальто, так крепко, что они могли бы срастись с тканью.

Быстрее, быстрее, двигайтесь, — железный голос внутри Яэль боролся, и толкался, и плакал. — --НЕ ПОТЕРЯЙСЯ--

Они все плыли в одном направлении. Подальше от ремня кнута и собачьих клыков. По направлению к мужчине, который стоял на перевернутом ящике из-под яблок, всматриваясь в толпу, идущую по платформе. Его освещал прожектор. Чистая белая ткань его халата светилась в темноте, а его руки были широко распахнуты, как крылья. Он был похож на ангела во плоти. Каждое лицо, которое проплывало мимо него, он осматривал и оценивал. Мужчин и женщин. Старых и молодых. Человек в белом халате жестко и четко указывал, в какую шеренгу им становиться:

— Слишком маленький! Слишком больной! Слишком слабый! Слишком низкий! Слишком старый! — он выкрикивал характеристики, как ингредиенты к какому-то запутанному рецепту, распределяя людей взмахом руки.

Те, которых он одобрял, получали от него кивок. Когда он увидел Яэль, он не кивнул, но и не забраковал ее. Сначала он прищурился своими змеиными глазами за стеклами очков. Яэль прищурилась в ответ. Как и у доктора, в ее глазах была острота, отточенная трехдневным путешествием в поезде и ярким светом. Ее колени болели и ныли от усталости, но она старалась, как могла, стоять прямо. Она не хотела оказаться слишком маленькой, слишком слабой, слишком низкой. Мужчина сошел с ящика и подошел к матери Яэль, которая встала прямо напротив дочери, как будто защищая ее. Но от взгляда этого мужчины не существовало никакой защиты или укрытия. Он видел все, уставив взгляд на Яэль с матерью так, как будто они были лишь костюмами, нуждавшимися в штопке: глазами делал замеры, прикидывая, где их надо подлатать. Яэль уставилась на мужчину в ответ, беря свои мерки. Вблизи он выглядел другим, выйдя из света, из натиска теней, которые только усиливали впечатление того, что он светится. Он и пах по-другому. Выглядел чистым, но исходящий от него запах имел привкус суровости и разложения. Позже этот запах будет ассоциироваться у Яэль с хлором, кровью и запачканными скальпелями. Этот мужчина не являлся послом счастья или чуда. Он был не таким ангелом.

Колени Яэль болели, болели, болели. Ее глаза были напряжены и заполнялись слезами. Но она стояла. Смотрела. Впившись ногтями в юбку матери. Мужчина в белом халате кинул взгляд на смотрителя, стоявшего рядом и выписывающего что-то на дощечке:

— Заберите эту девочку для эксперимента 85. Это надолго, так что поместите ее в казарму. И убедитесь, что ее волосы подстригут, а не побреют. Мне нужны образцы для анализов.

— Да, доктор Гайер, — смотритель схватил Яэль за руку и быстро провел ручкой по ее коже, нарисовав букву Х. Х — значит, выживет.

— Что насчет матери? — осведомился смотритель.

Мужчина пожал плечами:

— Она кажется довольно сильной, — все, что он сказал, прежде чем вернуться на помост. На то место, которое заставляло его светиться и сверкать.

Яэль так никогда и не узнала, почему доктор Гайер выбрал именно ее. Почему она, из всех девочек и мальчиков, которые в тот день выползли из поезда, так же, как и она, вцепившись в матерей? Почему ей посчастливилось попасть в список выживших?

Вскоре она узнала, для чего ее привели. Это был Эксперимент 85. Каждое утро, после четырехчасовой переклички, смотритель выкрикивал номер Яэль. Каждое утро она следовала за ним через двойной белый забор с колючей проволокой, через рельсы к кабинету доктора. Медсестра всегда привязывала девочку к каталке перед тем, как ввести инъекции. Она никогда не смотрела на Яэль, даже когда поворачивала руку девочки, чтобы проверить номер, впечатанный в кожу. Эти глаза всегда сосредотачивались на чем-то неодушевленном, как, например, не до конца высохшие следы крови на полу или на ее белоснежном фартуке, ее черные кожаные туфли, дощечка, на которой она выписывала информацию о Яэль.

БОЛЬНОЙ: 121358ΔX

ВОЗРАСТ: 6 ЛЕТ

ЭКСПЕРИМЕНТ: № 85

СЕАНС ВВОДА МЕЛАНИНА: 38

Доктор Гайервел себя по-другому. С того момента, как он пересекал порог кабинета, взгляд его все время был прикован к Яэль. Он сидел на своем раскачивающемся кресле, руки скрещены на груди, немного откинут назад, осматривает девочку, сидящую перед ним. На его лице не было морщин, оно не было омрачено весом всех проблем человечества. Он даже улыбался, задавая свои вопросы. Яэль видела каждый из его белых-белых зубов, два передних были разделены маленькой черной щелью. Именно на этой щели она всегда фокусировала взгляд, разговаривая с ним. Щель. Единственная трещина в его имидже заботливого родителя.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивал он всегда, откидываясь назад на своем удобном кресле.

Яэль никогда не знала, как отвечать на этот вопрос. Какого ответа ожидал от нее доктор Гайер, когда матрас, на котором она спала вместе с матерью, Мириам и тремя другими женщинами, был полон вшей; когда ночью температура опускалась настолько низко, что солома их матраса впивалась им в кожу, как игла для вышивания; когда она была голодна, вечно голодна, несмотря на то, что Бабушка на койке напротив делилась с ней своим хлебом.

--НЕ СМОТРИ НА НОЖИ, ГОВОРИ ЕМУ ТО, ЧТО ОН ХОЧЕТ УСЛЫШАТЬ--

Она хотела быть сильной, смелой, поэтому отвечала так, как ответила бы сильная и смелая девочка:

— Хорошо.

Улыбка доктора всегда становилась шире, когда она так говорила. Яэль хотела, чтобы он был счастлив. Она не хотела, чтобы следы крови на полу принадлежали ей. Каждый раз он осматривал ее кожу, светил в глаза специальной светящейся ручкой, вырывал пару волос для анализа. Когда серия вопросов и ответов завершилась, доктор Гайер взял дощечку у медсестры, стоящей в углу. Каждый раз он просматривал страницы, его темные волосы свисали на лицо, в то время как он расшифровывал записи медсестры.

— Продукция меланина устойчиво снижается… Замечены светлые пятна на коже, а также небольшие изменения в пигментации радужной оболочки объекта. Количество эумеланина также снижено, как видно по цвету волос объекта.

Они никогда не звали Яэль по имени. Она всегда была объектом. Если точнее, больной 121358ΔX.

— А это прогресс, — улыбка доктора Гайера расплылась по лицу, как будто с двух сторон его рот растягивали натяжные крючки.

Он передал дощечку обратно медсестре, повернулся в кресле к столу, на котором ровно лежали шприцы. Прямые и серебряные, как клыки, они ждали возможности ввести яд под кожу Яэль. Наполнить ее лихорадкой и страданием еще на два дня. Изменить ее изнутри. Забрать все цвета, чувства, все человеческое. Осушать, осушать, осушать, пока в ней не останется ничего. Лишь призрак девочки. Пустая оболочка. Прогресс.

ГЛАВА 2 (СЕЙЧАС)

9 МАРТА, 1956

ГЕРМАНИЯ, СТОЛИЦА ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

Солнце выглядело, как оранжевая угроза в небе, когда Яэль вышла из квартиры на улице Луисьен — заасфальтированная артерия города, однажды звавшегося Берлином. Она слишком долго сидела у татуировщика, терпя острую боль от укола иглы и не менее острую боль от воспоминаний. Она следила взглядом за тем, как мастер накладывал последние штрихи на последнего черного волка.

Это был ее пятый и последний сеанс в этом маленьком кабинете с банками чернил и потрескавшимся кожаным креслом. Пять визитов потребовалось, чтобы закрасить цифры на ее левом предплечье. Пять визитов и пять волков. Они взвивались и выли вверх по ее руке, вплоть до локтя. Черные и всегда бегущие по ее коже.

Бабушка, Мама, Мириам, Аарон-Клаус,

Влад. Пять имен, пять историй, пять душ.

Или, другими словами, четыре воспоминания и одно напоминание.

Волк Влада обязан был быть таким же идеальным, как и остальные, поэтому Яэль решила остаться до конца. Поглядывая на часы, отмеряющие время до заката, девушка в конце концов получила великолепного волка Влада — пока это была открытая рана под бинтами, но вскоре она заживет.

Яэль опоздала.

Германия становилась опасным местом с наступлением темноты. До вечернего звона оставалось еще несколько часов, но это не мешало патрульным таиться на углах столичных улиц. Они проверяли документы у каждого мимо проходящего, готовые арестовать человека при малейшем поводе.

«Ничего хорошего по ночам не случается», — так оправдывались Социалисты. Честному человеку нечего было делать на улице после закрытия магазинов и пивных баров. Единственные люди, отчаявшиеся на такой поступок, были либо конспираторами движения сопротивления, либо спекулянтами с черного рынка, либо евреями в изгнании. Яэль относилась ко всем трем.

Лидеры сопротивления заступятся за нее. Особенно Генрика. Миниатюрная полячка с белоснежными кудрями, торчащими во всех направлениях, была намного бесстрашней, чем казалось с первого взгляда. Яэль предпочла бы жесткий голос командира Национальной Социалистической партии Рейниджера тому урагану, который представляла из себя Генрика.

Скорее всего они оба ее отчитают. (Генрика: Как ты могла выйти на улицу так поздно?! Мы думали, ты погибла или того хуже! Рейниджер: Ты понимаешь, насколько эгоистично поступила? Ты могла скомпрометировать сопротивление. Мы так блики к успеху. Так близки.) Если только патрульные не поймают ее первыми.

Улица Луисьен полностью опустела, когда Яэль шла под ее светящимися фонарями. Длинный ряд Фольцвагенов — абсолютно одинаковых, различных лишь по номерам — расположился у бордюра. Продуктовый магазин в конце квартала уже закрылся, окна были зашторены, дверь закрыта крепко-накрепко. Пропагандистские плакаты — некоторые свернулись от старости, другие все еще выглядели свежо — кричали со всех стен города, напоминая сильным светловолосым арийским детям посещать Гитлерюгенд. Напоминая их матерям производить на свет еще более сильных и светловолосых арийских мальчиков для посещения Гитлерюгенда.

Путь у Яэль лежал довольно близкий, всего несколько кварталов до безопасного тайного подвала под пивным залом. Но все могла испортить одна встреча. Один слишком поспешно данный ответ.

Необходимость избегать попадания кому-либо на глаза подстегивала Яэль двигаться все быстрее. Она свернула на уединенную боковую улочку.

И столкнулась лицом к лицу с патрульными.

Они представляли из себя стандартную, ничем не примечательную группку смотрителей: два молодых человека с Маузерами К98, перекинутыми через плечо. Солдаты прислонились к стене, выкуривая одну сигарету на двоих. Нелегальный дым исходил из их ртов, закручиваясь дюжинами фантомов белого цвета — не черного, как Яэль привыкла видеть в детстве. Черный дым день и ночь выливался из труб. Когда Яэль была еще очень маленькой, она думала, что за кирпичными стенами жил монстр. (Сейчас она знала правду. Видела фотографии нескончаемого списка погибших. Цифры строка за строкой, как те, которые скрывались у нее на руке за волками. Монстр действительно существовал, но жил он не в крематории лагеря смерти. Его логово было намного комфортнее: канцелярия, заполненная украденными произведениями искусства, под железными замками.)

Этот дым, белый, быстро исчез, как только солдаты завидели ее. Один из них кинул сигарету на асфальт, затушив ее подошвой ботинка. Другой подозвал девушку жестким голосом:

— Эй вы, сюда! Фрёйлин!

Пути назад не было.

— ИДИ ПРЯМО, НЕ ПОКАЗЫВАЙ, ЧТО БОИШЬСЯ—

Когда Яэль достигла солдат, она прокричала обязательное в таких случаях приветствие:

— Хай, Гитлер!

Оба солдата ответили так же. Первый еще сильнее вдавил сигарету в асфальт, второй протянул руку.

Яэль понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, чего от нее хотят. Она не впервые оказалась в такой ситуации с патрульными, даже чаще, чем ей хотелось бы признаваться Генрике и Рейниджеру, но вид этого дыма, сопряженный с часами, проведенными в кресле тату-мастера, немного ее пошатнули. Сеансы нанесения татуировок всегда немного выводили ее из строя. Дело было не в чернилах и даже не в боли, а именно в игле. Воспоминания об иглах. Что они могли делать. И что они с ней делали.

Две простейшие функции иглы: они отдают, и они забирают. Игла тату-мастера забирала у нее кожу и цифры, взамен давала волков. Иглы доктора Гайера забирали гораздо больше. Но зато что они дали взамен…

У Яэль было много лиц. Много имен. Много разных документов. Потому что химикаты Ангела Смерти впились в ее вены и изменили навсегда.

— Документы, — потребовал солдат.

Яэль знала, что сопротивляться не стоит. Ее пальцы начали шарить по карманам кожаной куртки и вытащили буклет, принадлежавший сегодняшнему ее лицу.

— Мина Джагер, — громко прочел солдат, снова и снова переводя взгляд с фотографии на девушку. Он перевернул пожелтевшую страницу, вникая в ничем не примечательную биографию Мины: родилась в Германии. Светлые волосы. Член Гитлерюгенда. Типичная биография каждого подростка в радиусе шестнадцати километров.

— Что же вы делаете на улице так поздно, фрёйлин Джагер? — спросил первый солдат.

Честно? Ходила к тату-мастеру, чтобы закрасить свой номер из лагеря смерти для евреев, прежде чем отправиться на супер секретную миссию сопротивления по прекращению Нового Порядка. Правда, настолько абсурдная, что озвучь Яэль ее вслух, солдаты разразились бы смехом. Поэтому она предпочла другой, более скучный ответ:

— Надеялась успеть до закрытия продуктового магазина. Мама послала меня за яйцами.

— За яйцами… — повторил первый солдат и посмотрел на руку девушки. — А это что?

Яэль проследила за его взглядом до отворота рукава своей куртки. Марля вокруг татуировки была повязана слишком быстро, второпях, поэтому немного выглядывала.

— Повязка, — сказала она.

Он наклонился. Близко, с интересом. От него разило запахом сигарет.

— Давайте посмотрим.

Вспышка, глухой звук, все.

Сердце Яэль.

Яэль могла менять свою внешность с такой же легкостью, с какой другие люди переодевались. Эти перемены влияли на многое: ее рост, вес, длину волос и цвет глаз, тембр голоса. Но некоторые вещи всегда были неизменны: пол, шрамы, татуировки.

Они оставались.

Волки были тут навсегда, единственная неизменная вещь в ее теле. Несколько месяцев назад, когда Яэль вернулась в штаб сопротивления с первым волком на руке, ей пришлось выслушать пару ласковых слов от Генрики. Эта пани даже пустила в ход аргумент о том, что религия народа, к которому принадлежала Яэль, запрещает татуировки.

Но что сделано, то сделано. Чернила впились в кожу Яэль еще давно. Добавив волков, она лишь сделала их своими. Этот новый рисунок был намного лучше чисел, которые ей вбили в кожу Национальные Социалисты.

Сейчас, единственное, что могло бы вызвать еще больше подозрений к Яэль — это отказ выполнять приказ солдата. Очень осторожно она приподняла рукав. Взгляд патрульных прошелся по всей ее руке.

— Что произошло? — спросил один из них.

Сердце Яэль билось все чаще от осознания опасности. Между ней и непоправимой катастрофой стояла лишь тонкая ткань бинта. Все, что требовалось от солдата, — это потянуть. Увидеть чернила, рисунок и кровь.

Так что теперь?

Выход был всегда. Этому научил ее Влад. И еще много чему. Двое мужчин со своими винтовками не могли потягаться с ее способностями. Она была сильна даже в теле семнадцатилетней девушки. Она могла послать их в нокаут и исчезнуть за двадцать секунд.

Да, могла, но не стала. Подобный инцидент в такой близости от штаб-квартиры сопротивления, к тому же накануне ее первой и такой важной миссии, был слишком рискован. Это привлекло бы внимание Гестапо к окружающим зданиям. Сопротивлениебылобыобнаружено. Миссияпровалена, дажененачавшись.

Выходбылвсегда, носегодня (особенносегодня) вседолжнобытьчисто.

— Меня собака укусила, — ответила Яэль. — Бездомная собака напала пару дней назад.

Солдат еще несколько секунд смотрел на повязку. Его тон сменился с агрессивного на разговорчивый.

— Больнобыло? — спросилон.

Больнолибыло? Яэль предпочла бы тысячу укусов собаки Мины вместо того, что случилось на самом деле. Поездаиколючаяпроволока. Смерть, иболь, иснова смерть.

— Пережила, — улыбнулась Яэль.

— Бездомные суки — отличная мишень для стрельбы. Прям как коммунисты и евреи, — солдат рассмеялся и похлопал свое ружье. — Следующего я застрелю в вашу честь.

Яэль сжала губы так, как ее учила Мина: кротко и сдержанно. Маска примерной маленькой жительницы Рейха. Она позволяла предаваться ярости лишь местам, не видимых солдатами. Ее пальцы на ногах свернулись, скрываемые ботинками. Руки девушка держала в карманах, зажав Уолтер 38-ого калибра. Ружье, которому она доверяла.

Второй солдат закрыл паспорт, представив взгляду Яэль символ Рейха. Крылья орла выглядели сурово: дважды он отдавал честь. Венок и переплетенный крест беспечно свисали с черных когтей. Черных, кактотстрашныйдым. КаквоспоминанияЯэль.

— Все, кажется, в порядке, фрейлин Джагер, — он протянул ей паспорт Мины.

Внутренности Яэль сжались. Пальцы на ногах выбивали ритм той ярости, которую она держала в себе.

Всему свое время. Ее ожидала важная миссия, и именно на ней она должна выплеснуть всю свою мстительность. Но не здесь и не сегодня.

— Спасибо, — лишь сказала она и засунула чужие документы подальше в карман. — Мне нужно идти. Мама будет волноваться.

Второйсолдаткивнул:

— Конечно, фрейлинДжагер. Просимпрощениязазадержку.

Она повернулась и зашагала по улице. Рука в другом кармане зажала находившиеся там талисманы: затупленную кнопку для бумаги и деревянную куклу размером с горошину. Один за другим пальцы на ногах успокоились. Частичка за частичкой чернота в ее душе расплывалась.

— Осторожней, не натолкнитесь на бродяжек! — крикнул ей вслед первый солдат.

Яэль подняла руку, давая понять, что услышала его, но не повернулась. На сегодня хватит солдат и собак. Ее ожидали вещи похуже.

ГЛАВА 3 (СЕЙЧАС)

9 МАРТА 1956

ГЕРМАНИЯ, ТРЕТИЙ РЕЙХ

Яэль затаила дыхание, заходя в офис Генрики — она ожидала шквал упреков и ругательств. (Где ты была? Я так переживала! Я думала тебя убили/разоблачили[подчеркнуть нужное]!)

Но дверь штаб-квартиры привела ее лишь в пустую комнату Генрики.

Возможно, о ней совсем не беспокоились.

Яэль позволила дыханию улечься и вступила в офис. Это была не самая красивая комната, она и так была маленькой, а нагромождение полок на всех стенах, военное бюро и карточный стол делали ее визуально совсем мелкой. Бумаги лежали повсюду. Наверняка, целый лес деревьев был затрачен на их изготовление. Они покрывали стены, торчали из ящиков, были сложены папками по всей длине стола Генрики. Документы о старых миссиях, кипы бумаг о важнейших событиях Национальных Социалистов. Были тут и запрещенные книги. (Яэль часто зачитывалась в библиотеке Генрики, изучая «Биологию пустынных местностей», «Историю западной цивилизации», «Прогрессивные исчисления» и многое другое, что предлагала потрепанная серия энциклопедий.)

Но одна вещь всегда привлекала Яэль больше остальных: карта миссий, расположенная на дальней стене. Вся Европа была запятнана красным цветом. Багровая волна перекатывалась через Уральские горы, вливаясь в Азию. Алый цвет проливался в Средиземное море и нависал над вершиной Африки.

Красный — цвет боевых ран и Третьего Рейха. Горькая, яркая смерть.

Когда бы Яэль не изучала эту карту, ее всегда поражали размеры победы Гитлера. Говорят, что когда фюрер впервые озвучил идею о завоевании всей Африки и Европы, его генералы рассмеялись в ответ:

— Невозможно, — лишь сказали они.

Но это слово не остановило такого человека, как Гитлер. Он посылал армии маршировать через всю Европу; беспощадные эсэсовцы, забыв о «цивилизованных» правилах войны, сметали на своем пути как солдат, так и мирных жителей.

Некоторые страны, например, Италия и Япония, присоединились к аннексионной яростной борьбе Гитлера в надежде завоевать собственные территории. Другие государства, слишком искалеченные предыдущей войной двадцатилетней давности, отказались сражаться. Их не пришлось долго уговаривать, и они подписали мирный договор с Аксисом. «Мир любой ценой» — такой кричащий заголовок увенчал первые полосы всех американских газет. СССР также подписала договор, ведь в землях державы не все было в порядке. Локальные восстания против сталинских этнических чисток и разногласия в правительстве ослабляли великую коммунистическую машину войны. Республика была далека от готовности к битве.

Великобритания была единственной сильной державой, которая не согласилась на условия Гитлера. Она также была первой поверженной им страной. Британские авианосцы не смогли остановить операцию «Морской лев». После того как Национальные социалисты водрузили свой флаг на руинах британского парламента, Гитлер выжидал, укрепляя силу в завоеванных государствах, однако все еще посматривая на восток.

Советский Союз ломался под собственными проблемами. Скептики восстали против Сталина, порицая его союз с Германией. Целые области поражали мятежи. К тому времени, когда фюрер наконец-то нарушил мирный договор в 1942-ом году, армия Сталина оказалась слишком слабой, чтобы противостоять нападению со всех фронтов. Национальные социалисты и Италия наступали с европейской части страны, а Япония захватила Сибирь.

Как только Гитлера уверили в победе над СССР, он снова обратил внимание на своих итальянских союзников (чьи новые территории включали в себя земли Европы и Африки). С помощью своих итальянских шпионов Гитлер убил лидера Италии, Муссолини, и обвинил во всем итальянских партизан. Затем он переместил свою армию в Италию для «стабилизации ситуации».

Армия оставалась там по сей день.

Красные земли Европы и Африки были названы немецким словом «Лебенсраум», означавшим среду обитания для арийцев. Население было сокращено до жителей среднего класса. Тех, кто сопротивлялся, отправляли в трудовые лагеря. Над евреями, румынами, славянами и всеми остальными народами, которых фюрер считал недочеловеками, была произведена облава. Их забрали в различные лагеря.

Красный был не единственным заметным цветом на карте Генрики. Две главные державы составляли Аксис: Третий Рейх и Япония, которая руководила «Великой сферой сопроцветания Восточной Азии». Фюрер и Император Хирохито раскромсали Азию, как рождественский пирог, прямо по седьмому меридиану. Генрика решила обозначить территорию императора угрожающе серым цветом.

На вершине карты, у далекого севера, никакого цвета не было. Лишь широкая белая линия земель, где всегда царила зима и где отголоски сталинской армии доживали свои дни. Слишком сломленные, слишком необеспеченные и слишком холодные для Аксиса.

Более десятка лет эти цвета оставались неизменными. Устраиваясь поудобнее, углубляясь, они становились лишь ярче. (Хотя, по словам главных умов сопротивления, амбиции Гитлера по отношению Национальных Социалистов и арийской расы составляли глобальный уровень. Ему не важны мирный договор с Америкой или сотрудничество с императором Хирохито. Интриги и политические предательства — вот главные умения Гитлера. К тому же, зачем еще сотням заложников в трудовых лагерях Рейха чеканить оружие и другие военные приспособления?)

Но осматривая карту, Яэль обращала внимание не на цвета или их отсутствие. Она не считала количество операций по всем главным городам Рейха: Германия, Лондон, Каир, Рим, Багдад, Париж.

Яэль смотрела на дорогу.

Тур Аксис.

Гонка берет свои истоки в Гитлерюгенде. Там стали тренировать мальчиков, желающих вступить в мотоциклетный батальон «Великая Германия». Увлечение стало настолько популярным, что переросло в соревнование. Когда война была выиграна, Йозеф Гобелс, министр пропаганды Рейха, решил транслировать гонку, чтобы показать всему народу завоеванные территории двух главных империй Аксиса, отметить победу и продвигать сотрудничество. Подростки со всего Гитлерюгенда и Великой японской молодежной партии соревновались друг с другом каждый год, гоняя мотоциклы от одной столицы к другой. Событие, привлекающее интерес жителей Аксиса чуть менее, чем на месяц.

Генрика отметила весь путь черной прерывающейся линией, огибающей три континента в форме буквы U. Яэль проследила за дорогой пальцем. Начиналось соревнование в Германии, затем простиралось вниз, туда, где раньше была Италия. Через море и пески Сахары, сквозь горы Среднего Востока и леса Индокитая, вверх в порт Шанхая через еще одно море, и наконец, в Токио. 20,780 километров, разделенные на девять частей, преодолеваемые двадцатью участниками. Каждый из них боролся за победу.

Этот путь ей предстояло пройти. Это соревнование ей предстояло выиграть.

Дверь кабинета открылась. На пороге стояла Генрика с широко открытыми глазами, в руках у нее как всегда была куча документов.

— Яэль? — женщина всегда приветствовала ее с немного вопросительной интонацией.

В арсенале Яэль было слишком много разных лиц, жаловалась Генрика, и за всеми уследить было сложно. (Честно говоря, все лица выглядели одинаково: овальной формы, светлые волосы, яркие глаза, длинный нос, ровные белоснежные зубы. Яэль часто сама путалась во всех своих личностях. Их было почти невозможно отличить друг от друга.)

Палец Яэль оторвался от метки «Токио». Она сбросила с себя лицо Мины, позволяя чертам фрейлин Джагер исчезнуть. В ее сознании всплыло новое лицо с такой же арийской внешностью, но немного утонченнее. Яэль составила его за считанные секунды. Процесс растягивания кожи, смещения костей и движения хрящей был всегда болезненным, но быстрым. Новые части тела, новая девушка.

Генрика наблюдала за трансформацией Яэль сквозь пряди ломких завитых дома волос. Вид у женщины был явно хмурый.

— Где ты была?

Ну, началось. Яэль чувствовала бурю негодования, поднимавшуюся в груди этой миниатюрной женщины. Она даже почти улыбнулась: Генрика все еще беспокоилась о ней, как о своем детеныше, даже спустя годы самостоятельного выживания и жесткой оперативной подготовки Влада.

— Ты должна была быть на месте четверть часа назад! Каспер ждал тебя на грузовике, а я чуть разум не потеряла от беспокойства! Я уже была готова сообщить Рейниджеру и выслать спасательный отряд! Он мог и вовсе отменить твое задание! От тебя столько зависит.

Эта тирада содержала в себе слишком много правды, и Яэль не посмела улыбнуться.

— Прости меня, Генрика, — она остановилась, пытаясь найти подходящие слова. — Мне правда жаль.

Злость Генрики тут же ослабла. Все, на что ей хватило сил, — это десять секунд нотаций. Яэль подумала о том, как долго не спала эта женщина. Мешки под глазами от бессонных ночей не были для нее чем-то необычным. Большую часть своего времени женщина проводила в офисе. Это место и эта неукротимая полячка были буквально мозгом сопротивления. Она собирала информацию, распространяла ее по многочисленным нервным окончаниям и приводила весь механизм в движение.

В последнее время с приближение тура Аксис у Генрики было особенно много дел. Она должна была убедиться, что мир был готов к тому, что его ожидало в случае успешного завершения миссии Яэль. Возрождение операции Валькирия.

Генрика переместилась к столу, распределяя документы по существующим папкам. В далеком углу, за огромным количеством бумаг и старой печатной машинкой, стоял телевизор, издавая высокие частоты. Черно-белые картинки испускали странный свет. Генрика остановилась на секунду, задержав взгляд на экране. Показывали старые записи прошлогоднего тура Аксис. Короткие видеоролики о мотоциклах, снятые с дороги, смешивались с запечатленным временем, за которое спортсмены проезжали ту или иную дистанцию. Но самой интересной частью тура были интервью, записанные по окончании каждого заезда. Вопросы и ответы людей, борющихся за победу. Там было множество немецких мальчиков, цитирующих автобиографию Гитлера. Не отставали от них и японцы, серьезные и полные гордости.

А еще там была Адель Вулф. Девушка, использовавшая документы своего брата-близнеца, чтобы вступить в мужское состязание. Девушка, состригшая свои волосы и соревнующаяся наравне со всеми. Единственная девушка когда-либо участвовавшая в туре Аксис. Победительница девятых игр.

Адель Вулф представляла собой классический пример арийской красавицы: бледная кожа, кукурузно-золотистого цвета волосы и по-скандинавски голубые глаза. Это лицо транслировалось Рейхсендером (единственным одобренным государством телеканалом) сразу же после ее победы и ошарашивающего признания о том, что она не Феликс Вулф, а его сестра. (Ее даже собирались дисквалифицировать из соревнований, но Фюрер заинтересовался блондинкой. По его словам, она являла собой прекрасный пример арийского величия и силы. Никто не смел спорить с ним.) Камеры следовали за ней повсюду: они запечатлели дюжины ее интервью, церемонию вручения на фоне горы Фуджи, традиционный Бал Победителя во дворце Императора в Токио.

Когда девушка скинула с себя форму мотоциклиста и облачилась в серебряное кимоно, она показалась всем довольно хрупкой. Тяжело было представить себе, как она, лесная фея, сошедшая прямо со страниц сказок братьев Гримм, обошла девятнадцать брутальных мужчин в таких жестоких условиях. Даже десять месяцев спустя соревнования, изучая записи с гонок, Яэль не была уверена, как Адель удалось выдержать такое напряжение.

И ей предстояло это выяснить.

Генрика отвернулась от экрана телевизора, переведя взгляд на новое лицо Яэль:

— Ты выглядишь в точности, как она.

Создание идеальной копии кого-либо требовало немалых усилий. Затрачивались дни на изучение другого человека, и даже тогда версия Яэль могла не совпадать с оригиналом. Всегда выявлялись какие-то детали, которые необходимо было исправить. Точный цвет глаз и волос. Родинка, не заметная в начале. Шрамы и знаки на теле.

Яэль свела образ Адель Вулф к идеалу за неделю. Она была высокой (175 сантиметров) с белоснежными волосами и тремя родинками на левой щеке. Невозможно красивые голубые глаза, похожие на глыбы ледника или тропическое мелководье. Скопировать внешность Адель Вулф было проще простого. А вот подражать ее жизни — задача посложнее.

Яэль изучала Адель Вулф почти год. Она дышала, спала, ела, жила в точности как Адель. Изучала девушку вблизи и издалека. Совершенствовала свою походку (как будто кто-то дергал ее за шелковые ниточки). Теребила концы волос, когда нервничала. Запоминала любой бесполезный факт из ее прошлого.

Яэль знала следующее: Адель Вулф родилась в семье механика и домохозяйки в окраинах Франкфурта, Германии, второго мая 1938-ого года. У нее было два брата: старший Мартин и близнец Феликс. Они обучили ее боксу и борьбе. Мать научила ее вязать (получалось это у Адель не очень хорошо), а отец привил любовь к мотоциклам. Она всей душой ненавидела свеклу и рыбу. Ее любимый цвет — желтый, но она всегда говорила, что красный, ведь он казался сильнее.

Адель Вулф больше всего на свете хотела быть кем-то.

Она начала состязаться под именем брата-близнеца с десяти лет. Сначала она приняла участие в одном-двух соревнованиях. Но победа приходила к ней одна за другой. Феликс Вулф был лучшим в своей возрастной категории, и его даже фотографировали для газеты «Этот Рейх». Адель соревновалась и побеждала, соревновалась и побеждала, и казалось, что ничто не сможет ее остановить.

До трагедии Мартина. Он разбился на мотоцикле. В этот день семья Вулф изменилась навсегда. В этот день родители Адель заставили своих детей забыть о соревнованиях навсегда. Они даже запретили им смотреть Норбюргринские состязания.

Но страх Адель умереть в дороге был не так силен, как страх остаться никем.

Проглоченная системой размножения фюрера, забытая мать кучи светловолосых детей. Приговоренная к нескончаемым годам распухших ног, дряблого тела и обвисшей груди.

Нет, не такой будет ее судьба. Поэтому через пять лет после кончины брата Адель собрала документы Феликса Вулфа, записалась в тур Аксис и победила.

Как по команде, на экране телевизора показался самый популярный видеоролик с участием Адель Вулф. Он был снят на Бале Победителей 1955-ого года, его посещали высшие чины Японии и Рейха. Адель поразила весь мир, объявив на финишной прямой, что она девушка, но случившееся на балу ошарашило всех еще больше.

Адольф Гитлер — человек, известный своей сдержанностью на подобных мероприятиях — пригласил Адель на танец. Фюрер, покидавший надежно спрятанную за железными дверями канцелярию всего два раза в год, позволил коже Адель прикоснуться к его телу во время пятиминутного транслируемого по всему миру вальса.

Это была одна из многих причин, почему Рейниджер — генерал Национальных Социалистов и тайный лидер сопротивления — вложил дело об Адель Вулф в руки Яэль. Гитлер приблизил к себе эту девушку достаточно близко, чтобы она смогла воткнуть ему нож в сердце. Если он позволил ей подойти к нему однажды, он сделает это снова.

И в этот раз оружие будет наготове.

Но чтобы попасть на Бал Победителей в Токио Яэль необходимо было победить в гонке. Чтобы победить, она должна была стать Адель Вулф. Чтобы стать Адель Вулф, она должна была занять место настоящей конкурсантки. Чтобы занять место Адель, она должна была похитить девушку и занять ее место до рассвета.

Яэль оглянулась. Офис казался ей слишком маленьким и тихим для всего, что здесь происходило.

— Где Рейниджер?

— Эрвин хотел проводить тебя, но у него оказались… другие обязанности, — так Генрика говорила, когда Рейниджер отлучался по делам Национальных Социалистов. Он много работал для сопротивления: внедрялся в партию для добывания секретных данных, вербовал офицеров, чье чувство страха и моральные ценности все еще остались незатронутыми после введения нового порядка, подготавливал людей к предстоящему событию. Но мысль о Рейниджере, сидящем на встрече с людьми, которые чуть ли не танцевали на костях ее народа, всегда заставляла внутренности Генрики сжаться.

— Он просил передать тебе это, — Генрика пододвинула Яэль клочок бумаги. Это был зашифрованный список адресов и телефонов. Девять контактов, соответствующих девяти городам, в которых ей придется остановиться.

Прага. Рим. Каир. Багдад. Нью-Дели. Дакка. Ханой. Шанхай.

Токио.

— Если тебе что-нибудь понадобится, по этим телефонам должны помочь. Просто удостоверься, что другого выхода нет, прежде чем обращаться к ним.

Яэль свернула бумагу и убрала в карман:

— Что-нибудь еще?

Верхняя губа женщины дрогнула. Даже ее пальцы тряслись, когда она поправляла волосы.

— Я буду следить за тобой, — Генрика кивнула в сторону экрана. Ее глаза намокли от слез, даже в голосе слышалась тяжесть всех проведенных вместе лет. Она вспомнила все: как они вместе готовили, читали, шпионили. Все эти годы Яэль почти чувствовала себя настоящим подростком.

— Сделай то, что давно пора сделать, и возвращайся, — то, как Генрика произнесла эти слова, заставили Яэль задуматься о всех оперативниках, которые не вернулись с миссий. Булавки, снятые с карты. Они остались лишь отверстиями на карте.

Яэль обняла Генрику, закапываясь поглубже в ее рубашку. Тонкая ткань содержала в себе странную квинтесенцию запахов: масло и мука, старые бумаги и чернила. Руки Генрики были сильнее, чем могло показаться с первого взгляда, и они обхватили Яэль так сильно, что ребра девушки оказались в серьезной опасности. Яэль простояла так еще несколько секунд. Затем глубоко вздохнула — библиотеки, пекарни, дом — и отстранилась

Ни одна из них не сказала «Прощай». Это было слишком тяжело. Это слово обрывало все.

Яэль прошагала к двери и в последний раз взглянула на стену с картой. Туда, где континенты окрашивались в красные и серые цвета.

Такую карту она видит в последний раз в своей жизни.

Потому что завтра — начало конца. Она собиралась состязаться в Аксисе. Гнать без остановки из Германии в Токио. Она собиралась победить и завоевать приглашение на Бал. Она собиралась убить фюрера и ознаменовать падение Третьего Рейха.

Она собиралась пересечь весь мир и полностью изменить его.

Или умереть, пытаясь.

ГЛАВА 4 (СЕЙЧАС)

9 МАРТА

ГЕРМАНИЯ, ТРЕТИЙ РЕЙХ

Адель Вулф жила одна на окраине Германии. Она приобрела замечательную квартиру на последнем этаже высокого здания с прекрасным видом на огни большого города. Адель купила и оплатила ее год назад на деньги, полученные за победу в туре Аксис.

Лишь один из сотни фактов из дела об Адель. Хоть Яэль ориентировалась в квартире не хуже хозяйки благодаря наблюдениям и изучениям плана квартиры, она никогда не была внутри.

Сегодня ей предстояло сделать это впервые.

Яэль свернулась в кузове блестящего прачечного грузовика (конечно, сопротивление никогда не использовало его в целях стирки, лишь для наблюдений и безопасных вылазок), поглядывая на вход в здание. Вокруг было тихо, учитывая, что комендантский час почти наступил. За последние пять минут она увидела лишь одного старого мужчину, выгуливающего своего бульдога. Человек с нетерпением ждал, когда собака справит свою нужду, ошиваясь под оранжевым светом лампы. Наконец, он ушел, и путь был свободен: вокруг не виднелось ни людей, ни машин Гестапо. Высоко-высоко наверху светились окна квартиры Адель Вулф.

— Готова? — Каспер, водитель и коллега-оперативник, посмотрел на нее, приподняв кожаное покрывало.

Из горла Яэль вырвался небольшой смешок. Готова ли она? Ее готовность закалялась годами. Что-то, начавшееся в лагере смерти как обычное выживание, превратилось в намного более фатальное. Тренировки Влада сделали из нее сильного рукопашного бойца. Попадала в яблочко из любого стрелявшего оружия. Книги Генрики научили ее кучке языков и дали огромное количество информации. В лагере она выучила русский вдобавок к родному немецкому. Японский, итальянский и английский вместе с азами арабского она освоила чуть позже. Яэль изучила все, что только могла о мотоциклах марки Зундапп КС 601. Она знала все, что только можно было, о других квалифицированных гонщиках, запоминала их биографии и тактику. Соединить это все в одно такое простое и короткое слово, как «Готова»… ну, как минимум, забавно.

Отсюда и смешок.

— Более чем, — сказала она Касперу. — Я дам сигнал из окна, когда цель будет захвачена. Будь наготове, чтобы помочь водрузить ее в кузов.

Каспер кивнул:

— Не тяни резину. Вечерний звон уже через час. Хочу доставить победительницу Вулф к Генрике чуть раньше.

Яэль вновь преобразилась в Мину Джагер. Последний раз оглядев улицу (все еще пустая, как и раньше), она выскользнула из грузовика в холод ночи и вступила в мраморное фойе здания. В дальнем углу виднелся блестящий лифт с решеткой формы буквы икс. Наверх так было добраться легче всего. Слишком много иксов пересекало ее лицо. Пресекало ее лицо.

Больше такого не случится.

Она решила подняться по лестнице.

Яэль не мешкала, достигнув входа в квартиру Адель. Ее сердце билось в такт стуку в дверь: тук-тук, тук-тук…

…

Ответа не последовало. Лишь тяжелая тишина квартиры просачивалась через щель в холл, акцентируя внимание на ее сердцебиении.

Адель Вулф не было дома.

Пальцы Яэль взвились к волосам Мины, освобождая их от двух удерживающих шпилек. Вскрыть замок не составило никакого труда, и через минуту девушка была внутри.

Ее виду предстал такой бардак, что офис Генрики казался после такого стерильным операционным столом. Яэль сама была явно не чистюлей (Владу понадобилось три месяца, чтобы приучить ее не оставлять грязную посуду в раковине на ферме), но состояние комнаты Адель заставило ее сморщиться. Одежда висела повсюду. Перекинута через кресло. Смята у плинтусов. Стены были покрыты искусством, одобренным Рейхом, а также фотографиями Адель на Балу Победителей. Одета в кимоно, позирует между фюрером и императором. Гиганты Востока и Запада, улыбающиеся в камеру.

По коже Яэль прошлась дрожь, пробирающая до костей. Она не могла долго смотреть на их лица, поэтому перевела глаза на другие фотографии: те были в рамках, помещенные между недопитыми кружками черного кофе.

Самая большая фотография уместилась возле проигрывателя. Она запечатлела более молодую Адель: мрачное лицо, скрещенные руки. Волосы являлись самой яркой вещью на фотографии, заплетенные в крупные косы. Ее братья держали каждый по косе. На их лицах выразилось озорство. Феликс и Мартин были красавцами (Яэль и раньше признавала этот факт, увидев их в деле об Адель), хотя на этом фото они выглядели обычными подростками.

Дрожь. На этот раз не на коже, а в сердце. Яэль смотрела на лица братьев Адель. Ее семья. Она подумала о волках у себя на руке. Одинокая и навсегда утерянная стая.

Яэль повернулась ко всему этому спиной и закрыла дверь. Судя по виду комнаты, Адель все еще собирала вещи для гонки. На включенной газовой плите был оставлен чайник. (Может, она вышла встретить кого-то? Наверняка она использовала лифт.) Она скоро вернется, иначе квартира будет спалена дотла.

Как только чайник засвистел, входная дверь открылась. Яэль спряталась в шкафу за зимними пальто.

— Дерьмо! — первое слово, вырвавшееся из уст Адель Вулф. Яэль следила за ней через щель между дверцами шкафа. Хозяйка квартиры бегала туда-сюда по своему владению. Она выключила плиту, бормоча все больше и больше проклятий. Из ее горла вырвался крик, когда она попыталась схватить горячий чайник голой рукой.

Девушка была чем-то отвлечена и очень возмущена, размахивая обожженными пальцами в воздухе. Ее проклятия переходили от слова «дерьмо» к слову «черт» и еще более интересным показателям словарного запаса.

Идеальный момент для нападения.

Кожа и сердце теперь дрожали в такт друг другу. Ее пальцы схватились за оружие в кармане. Она начала тихо выходить из своего укрытия.

— Вижу, некоторые вещи никогда не меняются, — голос — глубокий и мужской — произнес эти слова лишь в метре от нее, заставляя внутренности Яэль покрыться холодом. Пальцами, свободными от оружия, она ухватилась за деревянную дверь не в силах пошевелиться.

Что-то не так. На протяжении долгих месяцев Яэль наблюдала за квартирой победительницы. За тем, как девушка входит и выходит. Иногда Адель несла в руках несколько коричневых пакетов с продуктами, в другой раз на ней было все снаряжение мотоциклиста. Она всегда была одна.

Но не сегодня.

Яэль сжала зубы и вновь спряталась за зимней одеждой. И как раз во время: тайный посетитель прошел мимо шкафа. Он стоял спиной, но Яэль заметила, что он высокий, стройный, сильный: мышцы были видны даже под его объемной курткой. Стойка у него была бойцовская: ноги врозь. Даже если она застанет его врасплох, вряд ли ей удастся одержать верх, тем более Адель придет ему на помощь.

Не без шума. Не без крови.

К тому же, если этот странный тип пропадет, а в последний раз его видели в компании Адель Вулф, это нагонит на нее подозрения. Миссия не могла себе такого позволить.

— Черт побери, больно! — прошипела Адель, подувая на обожженные пальцы.

— Я так и понял, — сказал парень, направляясь к холодильнику и доставая оттуда немного льда, — что Германия сотворила чудеса с твоим словарным запасом.

Проклятия Адель отступили, и она с опаской приняла от него лед, как будто ожидала нападения в любой момент.

— Мы оба знаем, что ты пришел не критиковать мои манеры.

Человек ничего не ответил. Его плечи напряглись, как будто это он ожидал от нее нападения.

— Выкладывай, — вздохнула Адель.

— Ты не можешь завтра участвовать в гонках, — сказал парень.

Взгляд Адель в данный момент, возможно, смог бы легко убить стоящего рядом. Она скрестила руки на груди и сдвинула челюсть набок. Раненные пальцы сжались в кулак под пакетиком льда.

— Почему?

— Я могу назвать тебе около тысячи причин: саботаж от мотоциклистов, отсутствие воды, дорожная сыпь, переход через вышедшие из берегов реки… Лука Лоу.

Челюсти девушки сжались еще сильнее, а лед в ее руках начал таять, стекая по кулаку, как слезы.

— И для чего? — продолжал парень горячим, как чайник, голосом. — Ради еще одного Железного Креста? Ради денег? Ради новых интервью для Рейхссендера?

— Я отправила большую часть выигранных денег в Франкфурт. Ты знаешь это.

— Нам не нужны твои деньги, Эд. Нам нужна ты. Пожалуйста. Пора вернуться домой.

Домой. Это был не просто парень. Яэль поняла — это брат Адель. Ее брат-близнец. Конечно же. Его волосы были такие же шелковистые и светлые, как и у девушки со льдом в руках. Были и другие сходства: осанка, одинаковое сжатие кулака.

Адель покачала головой. Ее руки снова скрестились на груди.

— Нам почти по восемнадцать, Феликс. Худшее, что может с тобой произойти — тебя призовут работать механиком в одно из поселений Лебенсраума. А я выйду замуж и поселюсь в Лебенсборне, — кулак девушки сжался еще сильнее, когда она начала говорить о программах по размножению. Лед, который она держала в руках, соскользнул и упал вниз. — Эта гонка — мой последний шанс избежать такой судьбы. Доказать, что я могу служить Рейху не хуже любого мужчины.

— Я думал, ты уже доказала это в прошлом году, — сказал Феликс.

Губа Адель Вулф дрогнула.

— Одной победы недостаточно. Я не хочу быть такой же сильной, как мужчины. Я должна быть лучше. Ни один гонщик еще не выигрывал два Железных Креста.

Яэль знала, что не Адель первая пыталась достичь двойного успеха. Двойной Крест был неуловим, и обе империи пускали по нему слюнки.

По прошествии многих лет тур Аксис, официально праздновавший альянс двух держав, превратился, как говорил Рейниджер, в конкурс ссания. Партнерство Третьего Рейха и Великой Империи было довольно незначительно, и с каждым годом оно все больше слабло. Конечно, до войны еще было очень далеко, но с помощью тура они по-своему боролись друг с другом.

Победа участника из Рейха в одном туре приносила ему и деньги, и славу, и возможность выбрать собственное будущее. Победа в двух турах сразу делала фюрера вашим должником. Общеизвестный мир у ваших ног.

— Лука Лоу и Тсуда Катсуо будут бороться за ту же привилегию, — напомнил брат Адель. — Это их последний тур. Они ни перед чем не отступятся в надежде на победу. И с тобой они расправятся в первую очередь.

Адель ничего не ответила. Ее губы были сжаты так сильно, что полностью слились с кожей лица.

— Как ты можешь так поступить с папой и мамой? После того, что случилось с Мартином…

Мартин. Другой брат. Тот самый, сломавший шею на гонке в Норбюргринге в двенадцатый день рождения близнецов. Они должны были отправится после гонки домой праздновать и есть торт, вместо этого им пришлось ехать в морг.

Все эти воспоминания пронеслись в голове Адель со скоростью пули.

— Это не одно и то же.

Пальцы Феликса от ярости переплелись у него за спиной.

— Ты права, — сказал он. — То, на что идешь ты, гораздо опасней.

По бедру Яэль прошлась судорога. Осторожно, пытаясь не наделать шуму, она выпрямила ногу и подумала о Каспере в грузовике, наблюдающего за окном. В ожидании ее сигнала.

— Да, другие гонщики вставляют противникам палки в колеса, но и я не промах, — сказала Адель. — Я знаю, на что иду. К тому же, сам фюрер благословил меня на гонку. Он даже прислал мне телеграмму, в которой говорится, что он будет за меня болеть.

Голова Феликса медленно повернулась, и Яэль увидела парня в профиль. У него были сообразительные и уплотненные черты лица, прямо как у сестры. Точно как у сестры. Не считая его более сильных челюстей, трех родинок Адель и небольшой разницы в росте, они были идентичны друг другу.

— Я всегда стоял в стороне. Я всегда хранил твою тайну, всегда позволял соревноваться под моим именем, — напомнил ей Феликс. — Ты же знаешь, я бы не просил просто так. Прислушайся ко мне, Эд. Пожалуйста.

Адель Вулф замолчала на такой долгий промежуток времени, что Яэль начала опасаться, не собирается ли девушка согласиться с братом. (Что тогда? Вырваться из шкафа и сказать «БУ!»? Похитить обоих?)

Но Адель все же заговорила. Она произносила слова медленно и четко:

— Я буду участвовать под собственным именем.

Кулак Феликса сжался сильнее, большой палец давил на суставы других пальцев, заставляя их издавать неприятный звук. Пять раз щелкнула правая рука, пять раз левая. Звук заставил Адель нахмуриться.

— Езжай обратно во Франкфурт, Феликс.

— Без тебя я не уеду.

Упрямство, казалось, текло у Вулфов в крови. Яэль неплохо впишется в семью. Адель снова покачала головой:

— Я буду участвовать, и ты меня не остановишь.

Будь близнецы двумя быками, они схватились бы в битве, переплетая собственные рога. Но они просто стояли, а между ними шла невидимая борьба взглядами и желаниями. Битва была тихой, она вся сосредоточилась у них в глазах.

Победительница сдалась. Адель Вулф прочистила горло и заговорила:

— Вечерний звон совсем скоро. Тебе пора.

Рука Феликса потянулась к карману куртки и вытянула оттуда карманные часы. Это была дешевая потрепанная безделушка, издающая небольшой звук при открытии. Все верно, скоро вечерний звон. Он нарушил свою стойку бойца и направился к двери. Адель последовала за ним. Оба скрылись из вида Яэль.

Дверь открылась, затем она услышала хлопок от ее закрытия. Если близнецы и попрощались друг с другом, они это сделали без слов.

Квартира погрузилась в тишину.

Наконец, шаги Адель раздались в комнате. Девушка включила телевизор. Знакомые звуки Рейхссендера наполнили гостиную.

— А теперь присоединимся к нашему любимому и уважаемому фюреру накануне тура Аксис для специального «Разговора в Канцелярии», — проговорил мужской голос.

Казалось, что по руке Яэль маршируют вовсю муравьи. Генрика любила свой телевизор. Он оставался включенным часами, освещая ее офис по вечерам, пропагандируя новости со всех территорий Аксиса и показывая телевизионные шоу об идеальных арийский семьях. Но даже Генрика не могла выдержать «Разговор в Канцелярии».

Фюрер был известен своими речами. Его голос превращал слова в живые, дышащие существа, пробирающиеся под кожу миллионов людей. Эти слова зажигали огонь даже в самых потухших умах. Много лет назад, еще до Великой Победы, до войны, он произносил речи повсюду. В пабах, театрах, на сценах. Он позволил словам окатить всю нацию.

Он больше не появлялся на публике. У него не было подобной нужды, ведь провода и микрофоны могли передавать его голос из комфортной Канцелярии. Его пытались убить сорок пять раз, и фюрер редко выходил из укрытия.

Всего два раза в год. За день до начала тура Аксис.

И по его окончании.

— Десять. Это, мои дорогие соотечественники, количество лет, в течение которых мы живем в полном спокойствии и справедливости. В мире искренности и чистоты. Арийская раса восстала и заняла место, приготовленное ей самим Богом. Мы укротили дикарей Востока и Африки и пресекли непристойность других наций с нашего континента.

Слова исходили из уст монстра. Старый, но все еще злой, отравляющий массы. Как красное крепкое вино. От этих слов Яэль почувствовала жар и готовность.

Настало время. Сейчас или никогда.

Яэль достала свой П38 из куртки, зарядила оружие и вышла из шкафа.

Адель стояла напротив телевизора, смотря на мужчину за экраном: серебристые усы подергивались, в то время как он извергал из себя слова, больше и больше отравляющих слов.

— Благодаря туру Аксис мы помним о Великой Победе. Мы наблюдаем за ездой наших награжденных молодых участников. Мы видим, как они пересекают земли, которые МЫ завоевали и очистили от зла и порока. Мы наблюдаем наш собственный прогресс.

Прогресс. Яэль подняла руку. Она проглотила злость. Глубоко, глубоко к костям она ее отогнала. Там ей предстояло остаться на некоторое время.

Адель так и не повернулась. Голос Гитлера был слишком громким и захватывающим, чтобы она заметила угрозу. Яэль кралась ближе и ближе.

Ее предала плохо прикрепленная часть паркета. Она издала скрежет, когда Яэль наступила на нее. Адель Вулф повернулась и столкнулась с девушкой лицом к лицу.

Хоть она и выглядела в точности, как Мина, Яэль казалось, что она смотрится в зеркало. Все было настолько знакомым. Платиновые волосы, длины которых едва хватало для хвоста. Брови настолько бледные, почти прозрачные, нависали над голубыми глазами. Телосложение, которое могло принадлежать лишь королеве Викингов.

Они смотрели друг на друга на протяжении секунды. Между ними оружие.

— Сядь на диван, — приказала Яэль, размахивая пистолетом. Одна рука находилась в кармане, сжимая транквилизирующие таблетки. — Давай!

В глазах Адель не было страха, лишь настороженность. Они не спускали взгляда с Яэль, в то время как победительница обошла журнальный столик, переступила через одежду и встала перед диваном. Она не садилась на него. Ее стойка была такой же, как у брата. Широкая, готовая для боя.

— Я не хочу причинять тебе вред, — хоть эти слова были правдой, Яэль пожалела о них сразу же, как только произнесла. Они показали ее слабой, бесконтрольной.

Она не могла быть такой. Отказывалась.

— Сядь! — снова приказала Яэль.

Движения девушки были быстры, как молния. Она схватила полупустую кружку с кофе и бросила Яэль в лицо, убегая.

Жидкость была холодной, безвредной. Но не кружка. Она попала прямо в челюсть Яэль, выведя ее из строя на несколько секунд. В этот момент пятьдесят девять килограмм ярости бросились ей на грудь.

Пистолет упал на пол. Адель кинулась к нему голодными руками. Яэль ударила ее ногами. Они действовали без ее приказов, самостоятельно, управляемые часами тренировок Влада. Болезненные, кровавые года, все направленные на этот один удар ноги по руке Адель.

Но победительница была не проста. Локоть Адель попал прямо по ребрам Яэль. Боль пробралась под кожу. Яэль не закричала. Она собрала всю боль, сосредоточила ее в энергию и ответила.

Тело Адель растянулось на турецком ковре, пальцы все еще тянулись к П38. Яэль схватила ее за руку и впила когти Мины глубоко в запястье Адель, пока не почувствовала под ногтями кровь. Другой рукой она схватила пистолет, направляя его прямо в лоб победительницы Вулф.

Все вокруг замерло. Тишина нарушалась лишь их свистящим дыханием и голосом фюрера:

— Наши гонщики чисты. Наши гонщики сильны. Они наше будущее поколение, они несут свет во все еще темные уголки этого мира.

Адель не умоляла. Ее глаза были холодными. Она смотрела сквозь оружие прямо на Яэль.

— Кто ты?

Не Чего ты хочешь? или Что ты здесь делаешь?

Кто ты? Кто? Кто?

Кто?

Почему из всех вопросов она задала именно этот? Яэль крепко сжала пистолет и спустила курок быстрым и резким движением, прямо по направлению черепа победительницы Вулф.

ГЛАВА 5 (СЕЙЧАС)

9 МАРТА, 1956

ГЕРМАНИЯ, ТРЕТИЙ РЕЙХ

Ночное небо Германии было не особо глубоким. Не таким красивым, как в горах. Там, высоко, почти под самым небосводом, можно было часами смотреть вверх сквозь ледяной воздух, и казалось, будто падаешь. Падаешь в нескончаемый поток черноты и звезд.

Этой ночью черноты не было. Яэль стояла у окна Адель Вулф и заметила лишь смесь оранжевого и серого: собирался дождь, возможно, со снегом. Цвета шторма. Отражение Адель повисло напротив нее. Победительница уставилась на Яэль с тем же выражением уверенности в глазах.

Кто ты?

Лишь однажды Генрика осмелилась спросить у Яэль, как она выглядит на самом деле. До игл доктора Гайера. До жжения, хлорки и сдвигов кожи. До множества чужих женских лиц. («Спорим у тебя были самые красивые темные волосы на свете», — говорила она. «Мне кажется, ты похожа на кудрявую девушку. С длинными, восхитительными кудрями») Тогда Яэль открыла рот, чтобы ответить, но поняла, что не помнит.

Она не помнит. Она не помнит.

Каким нужно быть человеком, чтобы забыть собственное лицо?

(«Все в порядке» — говорила Генрика. Главное то, что у тебя внутри)

Но что было у нее внутри? Внушительный коктейль различных химикатов. Что-то, чему она не особо доверяла. (Разве способны были эти иглы привнести в нее хорошее?) Цепные реакции тела Яэль, которые она всеми силами пыталась изучить, усвоить, понять. Но ни одна из книг Генрики по биологии или органической химии не объясняла ее перевоплощений.

Что бы ни таилось внутри Яэль, это было чем-то совершенно новым. Революционным.

Небо осветилось, облака извергли из себя яркую молнию. Вспышка стерла лицо Адель. Стерла ее. Все, что видела Яэль — шторм, проносившийся над квартирами Германии, а еще очертания Волкшелла, огромного здания, возведенного Гитлером в честь Великой Победы Аксиса. (Его купол, красовавшийся на высоте в 290 метров, был единственным заметным очертанием при виде на горизонт Германии.) Яэль задумалась, продлится ли плохая погода до завтра. Начнется ли тур Аксис репортажами от промокших журналистов.

Капли мокрого снега бились о стекло. Как будто отвечая.

Яэль задвинула шторы и повернулась к кровати. Она неплохо прибралась. Каспер довольно быстро разобрался с победительницей Вулф, засунув ее неподвижное тело в кузов грузовика и отправившись обратно в штаб-квартиру к Генрике, где Адель будет находиться до конца тура Аксис.

От следов крови избавиться было сложнее. Когда настоящую Адель увезли из квартиры и Яэль осталась одна, девушка осознала, как много красных кровяных клеток пролилось на мебель и пол.

Их можно было легко заметить с входной двери. С помощью полотенец, различных чистящих средств и щетки она управилась с этой проблемой лишь за час.

Теперь все было готово. Она превратилась в Адель: выглядела и разговаривала, как Адель, спала в кровати Адель. Яэль присела на матрас, закатила левый рукав и осмотрела новую татуировку. Волк Влада все еще был красноватым и немного выпуклым. Слишком чувствителен для прикосновений.

За другими она проследила пальцем, произнося их имена в тишине:

— Бабушка, Мама, Мириам…

Их поглотил пепел.

— Аарон-Клаус, Влад, — проглотила Яэль. Пять волков. Четыре воспоминания и одно напоминание.

Ее потери насчитывали гораздо больше…, но четыре плюс один — их она могла запомнить, в таком числе. С этим числом она могла справиться, не позволяла ему разорвать ее на маленькие кусочки, как клешнями. Иногда (обычно) горю нечем было кормиться. Яэль была пустым телом. Вешалкой, на которой красовалась симпатичная кожа.

Кто ты? (Внутри?)

Чтобы ответить на этот вопрос, Яэль нужно было бороться. Ее отражение и вовсе не было отражением. Оно было разбитым зеркалом. Иногда ей приходилось складывать и соединять недостающие или утерянные частицы, снова и снова. Воспоминание за воспоминанием. Потеря за потерей. Волк за волком.

Притворяться было легко (даже слишком легко). Заполнить пустоту внутри себя другими жизнями. Бернис Вогт. Мина Джагер. Адель Вулф. Им никогда не приходилось сталкиваться с тем дымом или смотреть, как шприц проникает под кожу. Им никогда не приходилось смотреть в глаза Ангелу Смерти. Снова и снова и снова.

Потеряться было слишком легко.

Поэтому каждый вечер, прежде чем уснуть, она закатывала рукав, прослеживала путь волков и произносила их имена. Потому что где-то там, в этих фрагментах погибших душ и утерянных воспоминаний, была Яэль.

Не химикаты, а сама эссенция. Настоящая Яэль.

Она уже потеряла свое лицо. Она не могла позволить остальной части себя (какой бы темной и сломанной она ни была) ускользнуть. Поэтому она называла имена. Ей было больно, она чувствовала ярость.

Она помнила.

ТОГДА

ПЕРВЫЙ ВОЛК: БАБУШКА

ОСЕНЬ 1944

Бабушка была самым возрастным другом Яэль. Она была старее, чем большинство женщин, спавших в казарме номер 7. Ее волосы отливали серебром, а глубокие морщины спускались вниз к уголкам глаз. (Она называла их вороньими лапками своим тяжелым отрезающим языком.)

По словам матери Яэль, она была чудом. Только из-за морщин ее могли определить, как слишком слабую. Но они позволили ей пройти через ворота. Они позволили ей жить.

Она была старой, но сильной. Каждое холодное утро Бабушка поднималась вместе со всеми еще до рассвета. Она надевала деревянные башмаки, строилась в утреннюю шеренгу, где стояла под ярким светом и звездами на протяжении часов. Затем она следовала за остальными в распределяющий зал. Здесь ее пальцы перебирали многие вещи: золотые кольца, запачканные сажей платья, ботинки, от которых не появлялись волдыри. Все это принадлежало погибшим (или приговоренным к смерти). Вещи громоздились огромными кучами и перебирались женщинами из казармы номер 7, а затем разбирались жадными руками эссесовцев.

После долгого дня, утомительного пути назад (под еще большим количеством света от фонарей и луны) и супа из жухлых овощей и испорченного мяса, Бабушка садилась в углу своей койки. Ее карие глаза всегда были иссушены и застеклены, но она всегда находила в себе силы для улыбки, когда замечала украдкой поглядывающую на нее Яэль. Каждый из ее зубов был разного цвета. Они соединили в себе серость теней и черноту ночи. Некоторые из них были желтовато-белыми. Они напоминали Яэль старые клавиши рояля.

— Волчица, — шептала она прозвище Яэль на русском. Упрямое, свирепое животное для упрямой, свирепой девочки. — У меня для тебя кое-что есть. Иди сюда.

Яэль пробиралась мимо сожителей по койке (ими были ее мать, девочка постарше Мириам и еще три женщины, которые никогда с ней не разговаривали). Солома из матраса впилась ей в кожу, когда девочка спустилась на пол.

Койка Бабушки была такой же многолюдной. Яэль перебралась через толчею костлявых, покрытых татуировками конечностей и ощетинившихся голов. Рядом с бедром Бабушки был маленький свободный кусочек матраса. Достаточный для маленькой девочки.

Женщина улыбнулась и просунула руку в тонкую ткань платья. По волшебству или же по чуду, рука возвращалась, наполненная куском хлеба. Он крошился, был таким твердым, что уголки корки впивались в десна Яэль, но это был хлеб. Он заставлял ее забыть о разъедающем внутренности яде.

— Кушай, — приказала Бабушка.

Яэль виновато кинула взгляд на спящих мать и Мириам. Она все равно запихнула еду в рот, закидывая в свое худое тело несколько грамм еды.

— Ты сегодня виделась с доктором?

Рот Яэль был полон еды. Она покачала головой.

Женщина заворчала:

— Ты удачлива, Волчица. Большинство детей не возвращаются из его кабинета.

Острый кусок корочки застрял в горле Яэль. Она подумала об инструментах на серебряном подносе доктора Гайера. Не об иглах, а о более жестоких. Скальпели и широкие ножи — их он никогда не применял к ней.

Он другой ангел.

— Он, наверно, думает, что ты особенная, — продолжала Бабушка. — Он бережет тебя. Передает тебя дальше.

— Я ненавижу его, — Яэль проглотила последний кусок. Последний раз ей ввели инъекцию один день назад, но ее рука все еще горела, как обожженная. Столько боли в таком маленьком теле. Она собрала ее всю и выпалила: — Хоть бы его поглотил дым.

Бабушка не говорила ей замолчать, как мама. Вместо этого ее взгляд выразил грусть и понимание. Она и сама страдала от таких же монстров.

— Я для тебя кое-что сделала, — солома под Бабушкой зашелестела, когда та засунула руку внутрь матраса. Огрубевшие от мозолей ладони женщины достали что-то, похожее на деформированное яйцо. Через его центр проходила грубая линия.

— Это матрешка, — женщина вложила ее в руку Яэль. Посмотрев поближе, девочка увидела, что этот ком имел форму куклы. С мельчайшими бесцветными глазами. С очертаниями улыбки.

— Открой ее.

Яэль послушалась. Дерево сдвинулось, как ореховая скорлупа. Что-то выпало. Еще одна кукла. Еще меньше. Ее центр тоже пересекала линия.

Еще одна кукла. И еще. Каждая все меньше и меньше. Каждая с разным лицом. Улыбка в виде половины луны или кривая ухмылка. Глаза как прищуренные, так и широко раскрытые. Когда Яэль дошла до конца, вокруг нее собралось огромное количество разных деталей. Верхние и нижние части кукол громоздились в виде чашек на ее голых ножках.

Пальцы Яэль сомкнулись на последней матрешке размером с горошинку. Она удивилась, откуда Бабушка раздобыла в таком месте дерево. А тем более инструмент для гравировки на нем.

Волшебство или же чудо? Что бы это ни было, Бабушка была всегда полна сюрпризов.

— Мой муж был резальщиком по дереву. До всего этого, — объяснила женщина. — Он мастерил куклы для наших детей. Они так любили матрешек. Они ведь такие яркие и счастливые. Цветастые, самых разных цветов. Красные, как рубины, зеленые, как трава, голубые, такие насыщенные, как будто смотришь в небо. Желтые, как масло. Или как солнце.

Яэль знала красный. Красный был цветом мокрых следов на полу доктора Гайера. Цветом нарукавников смотрителей.

Другие цвета Яэль было тяжело представить. Внутри огороженного колючей проволокой лагеря не было травы. Иногда сорная трава пробивалась через трещины в стенах общей спальни. Но их обычно покрывал пепел, и они быстро погибали. А голубой — такого цвета доктор хотел сделать ее глаза. По этой причине он вводил в нее инъекцию за инъекцией.

Яэль полагала, что раньше, когда она была еще совсем ребенком, до серости лагеря, поезда и гетто, она видела все эти цвета. Но эти воспоминания напоминали фотографии: они были редкими, неточными, блеклыми.

Цвета у нее отняли. Высосали.

Бабушка взяла маленькую горошинку из руки Яэль и начала заново собирать куклу. Они поглощали друг друга, издавая щелчок каждый раз. Яэль смотрела с широко раскрытыми глазами, как частички собираются в единое целое.

— Ну вот, — сказала Бабушка после окончательного щелчка. — Маленькая кукла остается в безопасности.

— Это мне? На сохранение?

Женщина кивнула.

— Почему мне? — Яэль еще раз кинула взгляд на Мириам, та все еще спала. Она прижала матрешку к груди, задерживая дыхание над ценным подарком. Она знала, что должна поделиться, но сердце ее стискивала боль.

— Доктор прав. Ты особенная, Волчица, — она произнесла это знающим голосом. — Ты сможешь что-то изменить.

Яэль зажала куклу еще сильнее и удивилась такому уверенному и твердому тону женщины. Чудесные слова, полные какого-то волшебства. Яэль знала, что она другая. Инъекции доктора Гайера уже изменили ее. Запятнанная и шелушившаяся кожа растягивалась, обхватывая ее тоненькие кости. Короткие волосы не могли определиться с цветом: некоторые волоски были светлые, другие темные. Даже глаза Яэль изменились: один был ярче другого, чуть ли не сиял. Он ушел далеко от темно-карих ее матери.

Она другая, да. Но особенная?

— А теперь бегом в постель, — недовольно сказала бабушка и указала рукой на кучку сожителей по койке. — Завтрашний день нас не простит.

На следующий день Яэль вспомнила эти слова, эти последние, угрожающие слова, когда смотрела, как другие построились в шеренгу и покинули казарму через проход в общей спальне. Они маршировали, как обычно: вытянутые, как струны, деревянные башмаки стучали по гравию и льду.

Завтрашний день нас не простит.

Яэль и глазом не моргнула, когда увидела пожилую женщину, рухнувшуюся в грязь, снег и обувь. Она смотрела обоими, широко раскрытыми глазами, темным и светлым, как Бабушка упала. Это было странное падение, больше похожее на добровольное преклонение.

Она больше не встала. Даже когда смотритель кричал и бил ее ногами. Другие женщины продолжали работать, не смея даже посмотреть в сторону. Яэль почувствовала, как что-то скручивается у нее в груди, как будто она все еще прижимает к себе матрешку.

Когда смотритель перестал бить женщину, он поднял взгляд наверх. Встретился со странным выражением лица девочки. Его глаза были светло-серыми, как зимний горизонт. Он был похож на мертвеца. Так твердо он стоял на ногах.

Смотритель устало потащился к двери казармы, рука уместилась на дробовике:

— Почему ты не с остальными? — крикнул он.

Во рту у Яэль слишком пересохло, чтобы та смогла объяснить, как доктор Гайер приказал ей не работать в распределяющем холле, потому что лишний стресс мешал действию его химикатов.

Она не могла говорить, но ее инстинкты могли. Они кричали внутри нее, железным, громким голосом, как и всегда, когда к ней приближалась опасность.

— ИКС ОЗНАЧАЕТ ВЫЖИВШИЙ ПОКАЖИ ЕМУ ПОКАЖИ

—

Яэль показала ему руку.

— 121358ΔX? — громко прочитал он номер. — Зверушка Гайера. Должен был понять по твоему виду.

Смотритель плюнул в снег.

— НЕ ДВИГАЙСЯ ОН МОЖЕТ НАПАСТЬ—

Яэль стояла спиной к двери и готовилась к предстоящему. Она смотрела на закручивающийся в небе дым, закрывающий солнце.

Но смотритель не ударил ее. Он не схватил ее за шиворот и не потащил к этим кирпичным зданиям, из которых никто не возвращался. Вместо этого он спустил руку с дробовика и сказал:

— Доктор хочет немедленно с тобой увидеться. Следуй за мной.

Яэль пошла за ним по пятам быстрым шагом. Подальше от того, что раньше было Бабушкой, подальше от темного дыма.

Но некоторые вещи она не забыла и не оставила позади. Волшебные, чудесные слова ее верного друга звучали у нее в ушах. Закручивались в узел в груди. Горели в венах.

Ты особенная.

Ты сможешь что-то изменить.

Когда она вернулась после введенных в нее препаратов доктора Гайера, тела Бабушки не было. Но кукла осталась, ютилась внутри ее матраса. Когда все уснули, Яэль достала матрешку и прижала к груди. Она прижимала ее всю ночь.

И каждую следующую предстоящую ей темную ночь.

ГЛАВА 6 (СЕЙЧАС)

10 МАРТА, 1956

СТАДИОН ОЛИМПИЯ

ГЕРМАНИЯ, ТРЕТИЙ РЕЙХ

НУЛЕВОЙ КИЛОМЕТР

Стадион был полон орущих людей. Сто тысяч человек вместе кричали и махали в такт друг другу, чтобы заглушить звук стучащего по скамьям дождя. Яэль стояла в самом центре, ее сердце выстукивало в ритм волнению толпы. Капли стекали вниз по ее кожаному костюму, собираясь в нарукавной повязке. Пурпурная ткань набухала, как бинт, наполненный кровью. Затем капли стекали по рукаву Яэль.

Она даже не попыталась избавиться от них.

Толпа зрителей тоже промокла, но они с жаром кричали, приветствуя Яэль и других гонщиков. Они стояли ровной линией. Двадцать лиц, немецких и японских, по возрасту от тринадцати до семнадцати, в большинстве своем мужчины, повернулись к самому урагану — ложе фюрера.

Человек, создавший этот мир, был едва заметен. Силуэт расплывался за стеклом, закрывавшим его. Яэль уставилась на фигуру мужчины. Пальцы на ногах свернулись в ярости, чернота поднималась в груди, злость пожирала ее вены, как кислотная батарея.

Половина стадиона, дорога, несколько рядов сидений и стекло, толщиной в сантиметр — все, что разделяло фюрера от Яэль (и от надежно спрятанного в сапоге девушки лезвия — проносить оружие на тур Аксис было запрещено, однако никто не следовал этому правилу). Но она не смогла бы добраться до него. Никак. Будь у Яэль хоть мизерный шанс убить фюрера прямо здесь и сейчас, Рейниджер узнал бы о нем. Он часами просиживал над важными бумагами и схемами, пытаясь найти лазейку в идеально построенной системе защиты фюрера. Она провела не меньше времени, помогая Рейниджеру, упираясь локтями в тонкую бумагу. С шеи, наклонившейся под лампу, стекал пот.

— Почему я не могу просто переодеться в горничную и войти в канцелярию? — спрашивала она после особенно выматывающей тренировки по вождению Зюндаппа. Ее нога ныла от боли, а сердце каждый раз уходило в пятки при мысли о 20 780-ти километрах борьбы. — Разве так не легче и быстрее?

Рейниджер даже не одарил ее взглядом, перелистывая схемы.

— Это должно случиться на публике. Заснято на сотни камер и увидено миллионами свидетелей.

— Почему?

— Это не убийство, — борода Рейниджера отливала серебром в ярком свете лампы. — Это казнь. Если Гитлер умрет за стенами Канцелярии, это прикроют. Скажут, что он скончался от внезапной болезни или упал с лестницы. Другой, точно такой же человек, как Гитлер, займет его место. Ничего не изменится. Национальные Социалисты продолжат обгладывать косточки невиновных с помощью лагерей, взращивая машину войны будущего. Люди должны увидеть, как умирает фюрер. Им необходимо знать, что сопротивление здесь, рядом. Им необходимо знать, что они не одиноки.

Не одиноки. Как иронично, что именно она должна донести это послание до народа. Она, самая одинокая. Девочка, у которой не было народа. Не было лица. Девочка была никем. Девочка могла быть кем угодно.

Но она понимала, что Рейниджер прав. Она не могла переодеться в горничную. Не могла подмешать цианид в его кристально чистую воду. Смерть фюрера должна была стать публичной и кричащей. В прямом эфире Рейхссендера кровь должна залить экраны миллионов.

— А что насчет «Разговора в Канцелярии»? — не переставала она. — Там тоже есть камеры.

— Записывают заранее. Они никогда не пустят это в эфир, — помахал он рукой. — Все должно случиться в прямом эфире. Его смерть будет сигналом для всех группировок сопротивления. В тот момент, когда ты ударишь его, мы мобилизуемся.

Победа в туре Аксис и приглашение на бал Победителей — вот единственный выход.

Дождь застилал глаза Яэль, когда та смотрела на ложу. Контур фюрера исчез, неразличимый за стеклом. Все, что она видела, — цвета плакатов Аксиса, перекинутых через ложу. Восходящее красно-желтое солнце императора Хирохито. Свастика Гитлера.

— Добро пожаловать! — мужской голос раздался над стадионом. Крики толпы стихли. Воздух пронзила власть голоса оратора. Смягчал ее лишь дождь.

— Наши глубокоуважаемые Фюрер и Император Хирохито приветствуют вас на десятом по счету туре Аксис. Десять самых успешных молодых людей нашей великой Родины были избраны с помощью сложнейшего отбора. Они будут соревноваться с десятью сильнейшими Японии. Эти гонщики пересекут пустыни Африки, высочайшие горы Индийского полуострова, запутанные джунгли Азии и воды Тихого океана. Победит сильнейший.

Больше оваций. Больше дождя. Медаль Адель Вулф за прошлую победу тяжело свисала с шеи Яэль. Она стояла прямо, не сводя глаз с креста на плакате Рейха.

— Гонщица за нашу дорогую Германию — поприветствуем победительницу Адель Вулф.

Яэль выступила вперед. Она улыбалась, выделяя скулы, как всегда делала Адель, правая рука автоматически поднялась в позу «Хай, Гитлер!». Пальцы направлены в сторону ложи.

Голос продолжил, пересиливая овации толпы:

— Победитель Лука Лоу.

Высокий, сильный силуэт присоединился к Яэль с левой стороны, поднимая руку так же, как и она. Он выделялся даже до того, как произнесли его имя. Одет в коричневую куртку, тогда как на всех остальных была черная. У всех одежда была новая, а у него потрепанная. Он соревновался в этой одежде уже третий тур подряд. По ней его узнавали.

Лука Лоу. Мальчик в коричневой куртке. Самый сильный и опасный из ее конкурентов. Яэль потратила более, чем одну неделю, перелистывая страницы его личного дела. Копии школьных записей, свидетельство о рождении, буклет из Гитлерюгенда, полная история гонок и соревнований, фамильное древо, записи его интервью для Рейхссендера. Жизнь Луки Лоу впилась в ее память, как чернила в бумагу его личного дела.

Имя: Лука

Фамилия: Лоу

Возраст: 17

Рост: 185 см

Вес: 92 кг

Биография: Родился в Гамбурге, Германия, в семье Курта и Нины Лоу. Отец служил в мотоциклетных войсках Рейха, в Крадшутцене. Лука вступил в Гитлерюгенд в возрасте десяти лет и посвятил себя изучению мотоциклов. Он участвовал в туре Аксис последние четыре года подряд, выиграв один раз в четырнадцать лет. Он самый молодой победитель в истории игр.

Плечо парня было всего в нескольких сантиметрах. Хоть она и не прикасалась к нему, Яэль чувствовала напряжение мышц Луки. Его дыхание было также на пределе: глубокое, готовое в любой момент сорваться.

— Победитель Лоу, — пробормотала она губами.

Лука не обернулся, но она почувствовала на себе его взгляд.

— Фрейлин.

Фрейлин. Это слово, его бремя, раззадорило и без того возбужденную Яэль. Ее нарукавник скатывался вниз по предплечью, переползая через чернильных волков, прикрытых тканью куртки. Повязка остановилась у запястья. Как наручники.

Другие имена гонщиков из Германии, которые раньше не побеждали в туре, были названы вслух. В то время, как они выступали вперед, их личные дела всплывали в памяти Яэль. Все они арийцы, большинство без отца (цена победы всегда высока). Преданные члены Гитлерюгенда.

Даже их имена гармонировали друг с другом. Курт и Карл. Ларс и Ханс. Рольф и Ральф и Дольф. Только один из них выделялся.

Ханс Мюллер: 15. В прошлом году занял пятое место. Его показатели улучшились благодаря многочисленным тренировкам. Опасная темная лошадка.

Когда последнее имя из Рейха было произнесено, Яэль слушала лишь наполовину.

— Феликс…

Яэль опешила. Этого имени не было в списках участников. Если только не…

— Вулф, присоединившийся к нам накануне в связи с несчастным случаем, произошедшим с Дирком Германом.

На этот раз она действительна повернула голову и посмотрела назад, сквозь череду чужих лиц. Феликс смотрел на нее в ответ. Он был таким же, как на фотографиях. Квадратный подбородок, светлые волосы, небольшой бугорок на носу. На тех фотографиях Феликс всегда улыбался. Он был счастлив.

Сегодня его губы сжались в тонкую линию, как и у сестры во время их ссоры накануне. Его глаза, такие же холодные и голубые, метали молнии. В Яэль.

Без тебя я не уеду.

Вот почему он так легко ушел прошлой ночью…

Яэль оторвала от него взгляд. Обратно к мокрым плакатам.

Мужской голос продолжил:

— За честь и величие Японской Империи соревнуется победитель Тсуда Катсуо.

Имя: Тсуда

Фамилия: Катсуо

Возраст: 17

Рост: 173 см

Вес: 66 кг

Биография: Родители отправили его в тренировочный лагерь за пределами Токио, как только осознали его талант к гонкам. Его способности привлекли внимание тренеров и наставников. Его редко увидишь без компании поклонников. В пятнадцать лет победил в туре Аксис. На него сильно давят на родине, требуя второй победы и двойного креста.

Катсуо выступил вперед и резко поклонился, расплескав черными волосами капли дождя. Его собственный Железный Крест выделялся на куртке, прикрепленный к груди, и предстал зрителям во всей красе, когда Тсуда встал прямо.

Катсуо. Третий и последний победитель в этом туре. В прошлом году император Хирохито дразнил его почестями, которые тот получит при выигрыше Двойного Креста, как кошку мышкой. Это был еще один гонщик, за которым Яэль предстояло следить, не смыкая глаз.

Еще имена. Вспышки из файлов Генрики наслаивались друг на друга в голове Яэль.

Оно Риоко: 16. Единственная девушка в туре, кроме Адель. Появилась в команде Японии после победы Вулф.

Ватабе Такео: 16. В прошлом году занял третье место. Тренировался в одном лагере с Катсуо и по-видимому уступает победителю. Прячет за рукавом лезвие Хигоноками. Известно, что прорезает другим участникам шины.

Огури Ивао: 16. Второй раз в туре Аксис. Подмешивает препараты в чужую еду и напитки, поэтому необходимо внимательно следить за провизией. Также тренировался в лагере с Катсуо и кажется преданным ему.

Ямато. Таро. Хираку.

Исаму. Масару. Норио.

Большинство из них были моложе. Первый раз в туре. Не являются угрозой.

— Гонщики, пройдите к транспортному средству.

Зюндаппы стояли на другом конце поля. Специально выпущенные мотоциклы прямо с завода, чтобы ни у кого не возникало подозрений в их качестве или незаконных махинациях. Мотоцикл Яэль был припаркован впереди остальных, вместе с транспортными средствами Луки и Катсуо. У победителей было преимущество: начать гонку с более выгодного положения. (Лишь формальность. Пара метров не делали погоды, когда впереди предстояли десятки тысяч километров).

Не успел Лука сделать и шага, как тут же подбежал к Яэль, пересекая газон. Она слышала, как Железный Крест бьется о его грудь. Тук, тук, тук. Как сердцебиение. Глубокий звук, как во время войны.

— Превращаете соревнование в семейную драму, Фрейлин?

Яэль не была уверена, как ответить, поэтому сжала губы и продолжила идти. Ее обувь оставляла следы на земле.

— Не думай, что я забыл, — продолжил Лука. — Как ты поступила.

Яэль понятия не имела, о чем он говорил. Но она обязана была узнать. По его лицу она поняла следующее: между Адель Вулф и Лукой Лоу что-то произошло. Что-то, не дошедшее до репортеров и до личных дел Генрики. И судя по голосу Луки, твердому и ироничному, ситуация у них сложилась не из лучших.

Яэль сжала губы еще сильнее, ускоряя шаг. Как будто могла сбежать от него. Как будто ей не предстояло пересекать десятки тысяч километров бок о бок с этим молодым человеком.

Хлюп, хлюп. Хлюп, хлюп. Еще один гонщик оказался рядом с девушкой. Не Лука. Тот уже отступил назад, принимая ее молчание неизвестно за что.

— Эд…, - голос Феликса звучал так же непрямо, как и его дважды сломанный нос, когда тот схватил сестру за локоть. — Пожалуйста, ради Бога, забудь обо всем этом, поехали домой.

— Зачем ты здесь? — зашипела Яэль. Лука, Катсуо, другие — она была готова к противостоянию с ними. Но Феликс… Феликс был, как подстрочное примечание. Пара потерянных и незначительных параграфов в биографии Адель. Она не ожидала его появления.

— Ты ведь знаешь, зачем, — его пальцы сжали локоть еще сильнее, а волки под рукавом Яэль завыли от боли.

— Тогда как ты сюда попал? — спросила она. — Тебя даже не было в предварительных списках.

— Тебе больше нечего доказывать. А вот потерять ты можешь многое, — сказал Феликс.

Феликс. Он знал о жизни Адель больше, чем смогла бы вместить в себя целая библиотека. Феликс. С этого момента самое опасное лицо тура Аксис.

Яэль вырвала локоть из его хватки. Она теперь шла по асфальту, оставляя следы грязи в форме подошв ее обуви. Она взяла в руки шлем, застегнула ремешок под подбородком, надела защитные очки и оседлала мотоцикл. Зюндапп был очень похож по ощущениям и механизму работы на КС 601, который она использовала для тренировок. Просто этот был новее и немного сильнее.

Мотор двухколесного транспортного средства взревел, когда Яэль завела мотоцикл. Во время тренировок этот звук всегда дисциплинировал ее, она фокусировалась на дороге и предстоящей миссии. Но сегодня даже этот рев мотора не ослабил напряжения в ее груди. Все взгляды были направлены на нее. Девушка, промокшая насквозь под дождем. Энергичная. Готовая к победе.

Все взгляды были направлены на нее, но чувствовала она на себе лишь одну пару глаз. Они копали, копали, копали за ее спиной. Рыли прошлое. Создавали отверстия, которые Яэль ничем не могла заполнить.

Не думай, что я забыл, как ты поступила.

Тебе больше нечего доказывать. А вот потерять ты можешь многое.

Возможно, она и выглядит в точности, как Адель, но она никогда не сможет ею стать. Яэль была лишь жалкой копией с множеством пробелов и слабостей.

Голос прозвучал над трибунами. Новый голос. Его голос. Голос, отправлявший десятки тысяч людей на бой завоевывать весь мир. Голос, заставивший весь стадион замолчать за миллисекунду. Даже капли дождя будто повисли между небом и землей, воздух перестал двигаться.

Был только он. Она должна была заставить этот голос замолчать навсегда.

Она была не просто рождена для этой миссии. Она была создана для нее.

Его иглами. Его людьми.

— На старт.

Фюрер еще не знал этого, но он только что подписывал себе смертный приговор. (И праздновал это). Яэль схватилась за ручки мотоцикла так сильно, что перчатки могли разойтись по швам с минуты на минуту.

— Внимание.

За ее спиной девятнадцать гонщиков завели мотор и превратились в само напряжение.

— Марш!

Яэль поехала.

Ветер, как лед, разрезал ее щеки. Лицу было так холодно, оно полностью онемело, но волки… они горели под кожей. Выли, извергая тайны. Если прислушаться, можно услышать, как они вышептывают все ее секреты.

Феликс и Лука… у них острый слух. Но Яэль не позволит им услышать.

ГЛАВА 7 (СЕЙЧАС)

10 МАРТА, 1956

ОКРАИНЫ ГЕРМАНИИ

КИЛОМЕТР 19

Капли дождя падали тяжелым, нескончаемым потоком, преследуя гонщиков на всем пути из Германии, мимо трибун со зрителями и развевающихся флагов Аксиса, вниз по автотрассе. Кулак Яэль зажал ручку мотоцикла. Сильнее. Быстрее, чем ей, возможно, полагалось ехать.

Но за спиной противники нагоняли девушку с такой же скоростью. Быстрый взгляд через плечо удостоверил ее в этом. Лука и Катсуо развернулись по бокам веером, как ненужные крылья. Их кожаные куртки и желтая краска шин отлично виднелись боковым зрением. А за ними — семнадцать жаждущих победы лиц.

Каждый вышел на охоту. И, как сказал Феликс, она — их первая цель.

Причинять вред противникам в гонках было запрещено на туре Аксис, иначе соревнование превратилось бы в кровавое побоище. Однако правила никогда не предотвращали беды. Каждый год участники выбывали из соревнования раньше времени из-за ножевых ранений, мистических отравлений и травм на дороге, случившихся в результате обгона другим соревнующимся. Власти закрывали на это глаза, списывая все на несчастный случай. В конце концов, это состязание не на жизнь, а на смерть. Выживал сильнейший. Побеждал хитрейший.

Но какая-то грань все же существовала. Пять лет назад мальчика дисквалифицировали из тура, потому что тот ударил противника ножом прямо при камерах Рейхссендера. Такое доказательство власти не могли замять. Любые нападения, свидетелями которых становились официальные лица или камеры Рейхссендера, требовали рассмотрения. В крайних случаях, таких, как удар ножом, виновного дисквалифицировали. Однако чаще всего нападавших наказывали, надбавляя в общее время лишние 60 минут. Это никогда не пресекало злых умыслов, лишь ненадолго заставляло их забиться в угол в ожидании подходящего момента для очередного нападения.

Поэтому Яэль обязана была быть начеку.

Справа от нее — тень. Она приближалась, подкрадывалась к ней. Вскоре Яэль даже не пришлось поворачивать голову, чтобы понять, кто это. Лука был слишком близко. Слишком. Припал к мотоциклу, как лев, готовящийся к прыжку. Его шины оказались на одном уровне с ее, рассекая туман.

— Повеселимся, Фрейлин! — услышала Яэль сквозь звуки дождя. Его руки сжались сильнее, а Зюндапп начал к ней приближаться. Расстояние между ними уменьшалось с каждой секундой.

Сердце Яэль ушло в пятки. И в то же время оно билось так сильно, что, казалось, будто кровь скоро разорвет самую сильную мышцу человеческого тела. Уголком глаза она увидела, как Лука улыбается. Он игрался с ней. Просто дразнил.

Она не даст ему насладиться своим страхом. Она перевела взгляд на дорогу, сосредотачиваясь на пути.

Он отстранился в последний момент. Глупый трюк, чтобы показать себя. Его все еще подстегивал Железный Крест, свисающий с груди. Если бы Яэль захотела, то смогла бы спихнуть его с мотоцикла, потянув за рукав куртки, и освежевать живьем на асфальте автобана.

Слева от нее — другая тень. Катсуо. Он тоже приближался. Но не улыбался. Губы были сильно сжаты. Звук мотоцикла агрессивен. Его не особо волновали правила.

Лука снова начал приближаться к ней, как раз предупреждая нападение Катсуо. Они зажали ее, как железными клещами. Крепко держали ее между шестеренками и шелушащейся резиной шин.

Опасно, глупо, опрометчиво. В словарном запасе Яэль не было слов, чтобы описать этот маневр. Любой поворот, любое резкое движение могло закончиться запутыванием двигателей, на трассе остались бы лишь жалкие останки участников. Тур закончился бы, даже не начавшись.

Яэль сосредоточила взгляд на белых линиях дороги. Если она продолжит ехать прямо, они потеряют к ней всякий интерес и отъедут.

Но тут рука, покрытая перчаткой, оказалась в поле зрения Яэль. Катсуо пытался взять ее за запястье, схватить руль. Он собирался направить ее мотоцикл на Луку и убрать двух своих самых опасных противников в самом начале тура, еще даже не покинув границ Германии.

Она не могла убрать его руку, иначе сама спровоцировала бы аварию. К тому же Лука все еще был близко, играя с судьбой. Забывая о приближающейся опасности.

Яэль сделала единственную возможную вещь.

Тормоза заскрипели от резкого нажатия на педаль: она буквально вдавила их в пол. Колеса под ней дрогнули, а пальцы Катсуо остались впереди. Японец не достал всего пару сантиметров до ее руля. Его рука теперь была направлена на Луку.

Ботинки Яэль задрожали, и она немного припустила тормоза. Ее мотоцикл елозил позади, а капли дождя ударялись о ее щеки, обжигая кожу. Она тряслась, мотоцикл трещал, Лука с Катсуо были уже далеко. Две удаляющиеся тени. Другие участники наступали на Яэль сзади, промчавшись мимо нее по одному и по два. Небо озарила молния, освещая противников. Большинство из них уже обогнали ее, скрываясь в тумане.

Яэль сжала зубы. Она должна собраться, сбросить с себя ошеломление, страх, забыть свое почти крушение. Нужно вернуться в форму.

Еще один Зюндапп замедлил свой ход. Остановился на одном с ней уровне.

Феликс даже не пытался соревноваться. Его взгляд был прикован к ней, полный беспокойства.

— Ты в порядке?

— В порядке, — сказала она. Так и было. Так и должно было быть. Она всего лишь испугалась. Постояла на краю смерти. За такую короткую жизнь с ней произошло слишком многое. Этот инцидент не должен был так ее взволновать, не должен был стать комком в ее горле. Потому что в этот раз она была хищником. Хищником, а не жертвой.

Никогда.

Дрожь еще не оставила Яэль, пальцы все еще тряслись, обхватывая ручки мотоцикла. Она вновь завела мотор и поехала. Подальше от брата Адель, ближе к победе.

КОНТРОЛЬНАЯ ТОЧКА, ПРАГА

КИЛОМЕТР 347

Вечером небо очистилось, шторм растаял под светом палящего солнца. Цветные облака захватили западный горизонт, как клешни. Испепеляя красный, натягивая ночь на оборванные шпили Праги.

Яэль смотрела на закат сквозь стекла окон контрольно-пропускного пункта. Она показала довольно хороший результат (два часа и сорок минут по официальным данным). Из Германии в Прагу лежал самый короткий из всех девяти отрезков соревнования, но гонка вымотала ее.

По ее коже бегали мурашки, проникая так глубоко, что даже языки горячего пламени ее души не могли добраться до них. Полупрозрачные локоны Адель свисали на глаза, такие же безвольные и поникшие, как и она после преодоления 347-ми километров сквозь мартовский шторм, пытаясь загладить ущерб, причиненный ей трюкаи Луки и Катсуо.

Гонка была жесткой. Они сжигали бензин на гладких автотрассах Европы, пролетая мимо причудливых деревушек, охраняемых молодыми представителями Гитлерюгенда, и пастбищ, полных мычащих коров.

Катсуо прибыл в Прагу первым. На считанные метры и секунды обогнав Луку. Их имена и показатели времени высветились на табло, написанные официальным руноподобным шрифтом. Яэль удалось добраться лишь до середины. Имя Адель Вулф высветилось девятым, между восьмым Ямато и десятым Ханом. Феликс плелся за ней двенадцатым. Следующий отрезок соревнований, от Праги до Рима, будет не менее тяжелым и выматывающим.

— Ты уже дала имя мотоциклу?

Ослабшие мышцы Яэль напряглись. Ее глаза оторвались от неба, поворачиваясь в сторону голоса. Феликс стоял у камина. Огонь отливал золотом на его светлых волосах. В руках он держал миску с супом.

Дала ли она имя мотоциклу? О чем он говорит?

Мысли Яэль бродили по тысячам личных дел и документов, которые она читала об Адель, но такой информации не припоминала. Это было живым, общим воспоминанием, о котором знали только близнецы.

Паутина лжи могла в любую секунду разорваться.

— Помнишь тот БМВ Р35 в форме рыбьего хвоста? «Ремень кнута»? — губа Феликса дрогнула от ностальгических воспоминаний. — Моим любимым все равно был «Грим». Он был самым быстрым, плавно шел по дороге. Ни один с ним не сравнится.

Ремень кнута? Грим? Что, черт возьми, она должна была сказать на это?

Однако Феликс, казалось бы, и не ожидал от нее никакого ответа. Он продолжал говорить.

— Эти Зюндаппы сильные. Хороший двигатель, большая сила. Думал назвать своего Тор. Или Локи?

— Как хочешь, — слова Яэль повисли на паучьей нити, напряженные, озлобленные. Она произнесла их не таким тоном, как Адель прошлой ночью.

Феликс вздохнул.

— Послушай, я знаю, что ты не рада меня здесь видеть. Но если ты настолько упряма, что продолжишь участие, самое меньшее, что я могу сделать, — это убедиться, что ты правильно питаешься.

При этих словах Феликс протянул ей миску с супом из бычьего хвоста. Пар от жидкости ударил ей в лицо, щекоча ноздри запахом множества ингредиентов. Гвоздика, лавровый лист и перец. Тмин, петрушка и можжевельник. Толстые куски мяса. Во рту у Яэль давным-давно не было и маковой осинки, она была невообразимо голодна, однако не приняла дар Феликса.

— Ты ведь знаешь, на туре нельзя брать еду из чужих рук.

— Я не просто какой-то другой гонщик. Я твой брат.

Брат. Это слово должно было означать что-то. В нем был заложен какой-то код чести, который Яэль не могла уловить. Ведь ее семья давно превратилась в прах, развеянный по ветру.

— Перестань, не глупи, — Феликс вложил миску с супом в руки Яэль. — Поешь. Я принесу немного воды.

Она очень хотела съесть этот суп. В дороге, конечно, поесть не удавалось, лишь можно было перекусить протеиновым батончиком, ожидая, пока твой мотоцикл заправят бензином. Голод пожирал Яэль, как невидимая тень, напоминая ей о еде.

Но что-то было не так. Его тон был слишком укромным, легким, по сравнению с теми выпадами прошлой ночью. Яэль знала, что так быстро он не сдастся. (Она тоже).

Она смотрела на брата Адель, шагающего через столовую. Он двигался с показной элегантностью, показывая себя остальным восемнадцати участникам, поедавшим собственную пищу. Они собрались группками вокруг многочисленных круглых дубовых столов. Как будто семидесятый меридиан вырвали с карты Генрики и поместили сюда. Немецкие лица на одной стороне комнаты, японские на другой. Неуемные соседи. Неуемные империи.

На лицах большинства выражалось напряжение. Единственным человеком с беззаботным выражением лица была Риоко. Девушка сидела плечом к плечу с Нагао Ямато, который читал книгу о поэзии. Риоко несколько раз попыталась заговорить с ним, но парень лишь передергивал плечами, не сводя глаз со страниц. Пальцы Риоко игрались с салфеткой, взгляд блуждал по комнате и встретился с Яэль. Выражение лица девочки (одинокий взгляд, вынужденная улыбка) было таким честным и искренним, что Яэль, прекрасно зная, что Адель улыбалась лишь на камеру, улыбнулась в ответ.

— Тебя все еще не так легко спугнуть, как я вижу.

Яэль повернулась к камину, встречаясь взглядом с Лукой Лоу. На нем все еще была личная куртка, по которой его все узнавали. Она вся промокла и износилась, и Яэль не понимала, почему он просто ее не снимет.

— Ты действительно думал напугать меня своим дешевым трюком? — Яэль не сводила с него глаз. Судя по его описанию в «Этом Рейхе», лицо молодого человека было настолько привлекательным, что он мог одним взглядом сразить тысячи девушек. Даже Яэль признавала, что Лука симпатичный. Черты лица показывали силу, но не грубость, а глаза были цвета штормящего моря. Щетина, темнее, чем волосы на голове, окутывала его челюсть, как тень.

(Но тысячи сраженных девушек? Даже для него это слишком много.)

— Решил немного повеселиться, чтобы развеять ситуацию. Первый день всегда такой скучный, — вздохнул Лука. — Такой… банальный. Тебе всегда нравились дикие поступки.

Его слова были наживкой, провокацией на раздражение. Яэль прекрасно понимала это.

За злостью ей не нужно было далеко лезть. Все, что нужно было сделать Яэль, — это посмотреть на Железный Крест на груди Луки. На свастику вокруг его запястья. На голубые ирисы и светлые волосы, поддерживающие его жизнь, в то время как другим не так повезло с внешностью. Неважно, что на ней было все то же самое. Этот парень был олицетворением всего, что она презирала.

Его было так легко возненавидеть.

Так легко взять пламя, бушующее в ней, и выплеснуть его на этого самодовольного типа.

— Идиот, ты чуть нас обоих не убил!

Лука опешил.

— У меня все было под контролем. А вот Катсуо сегодня не в настроении.

Яэль кинула взгляд на стол Катсуо. Его окружили соратники по тренировочному лагерю: Такео делал зарубы на столе своим острым лезвием ножа, Ивао и Хирако кивали с религиозным фанатизмом на все слова Катсуо. Победитель пересказывал утренний инцидент, чуть не закончившийся аварией, с актерским мастерством воспроизводя звук тормозов, когда Яэль вдавила их в пол. Пародия вызвала смех окружающих.

Катсуо замолчал, заметив на себе ее взгляд. Его глаза осмотрели Яэль, затем перешли на Луку. Безмолвная борьба двух историй, призывающая к войне.

— Как минимум, он слишком прыткий, — сказала Яэль. — Легко предсказать дальнейшие действия.

— Не прыткий, а скучный, — фыркнул Лука, откидываясь назад на пятках, как будто переключая скорость на воображаемом мотоцикле. — Я всегда получал удовольствие от нашего совместного танца. Всегда.

Танца. О чем он? Что Яэль на это отвечать? И как ей отвечать? Адель разозлилась бы или вообще проигнорировала парня?

Она слишком много не знала о Луке и Феликсе. На автобане она была наедине с асфальтом, поэтому могла избежать их. Но она явно не могла полностью игнорировать происходящее. Пальцы Яэль нащупывали список закодированных адресов и номеров телефонов, который Генрика дала ей перед уходом. Скоро, совсем скоро ей придется навестить одного из людей в этом списке.

— Держись подальше от моей сестры, — вернулся Феликс. Мягкость его тона исчезла. Рука, держащая стакан воды, дрожала.

Брови Луки взлетели вверх. Они были такого же темного цвета, как и его щетина, заметила Яэль. Большинство бы их высветлило.

— Не обязательно грубить, Герр Вулф.

— Грубить? — ладони Феликса сжались сильнее вокруг стаканов. Яэль с минуты на минуту ожидала, когда стекло разобьется, а из рук Феликса хлынет кровь. — Ты сегодня чуть не убил ее!

— Не беспокойтесь, Герр Вулф. Я еще долго планирую наслаждаться обществом вашей сестры. Гонка только началась. Мне же надо как-то повеселиться.

За его словами последовал звук разбитого стекла, однако не по той причине, которую ожидала Яэль. Феликс выпустил из рук стаканы, ладони сжались в кулаки. Как раз во время для первого удара.

Это был сильный удар, попавший прямо в скуловую кость Луки и продолжившийся у его идеально ровного носа. Хлынула кровь, стекая по губе Луки, вниз до подбородка. Жертва согнулась пополам от боли, а из его кармана вывалилось что-то серебряное, ударяясь о Железный Крест и издавая звонкий звук. Рука Луки быстро схватила вещь, и Яэль не успела ее разглядеть.

— Неплохой удар для жирной мартышки, — с усмешкой сказал расправляясь Лука. — В этот раз я прощаю вас, Герр Вулф. Но ударите меня еще раз, и я вас уничтожу.

Ногой Яэль чувствовала лезвие ножа, запрятанного в ее ботинок. Она смотрела, как эти двое встали в начальные боевые позиции прямо у камина: Феликс в боксерской стойке, Лука с нахальной усмешкой.

Все вокруг них напряглось, воздух горел, а комнату наполнила внезапная тишина. Все смотрели, затаив дыхание, забыв о еде. Ожидали второго удара.

Он наступал. Яэль видела, как вены на руках Феликса напряглись, челюсти в ярости сжались. Он собирался нанести второй удар в любую секунду, и тем самым начал бы кровавое побоище.

Они собирались разорвать друг друга на кусочки.

Силы у них были равные, по скорости и мастерству они не уступали друг другу ни на йоту. Ни один из них не обойдется без серьезных повреждений. Травма помешала бы им участвовать в гонках. Яэль могла бы откинуться назад и с удовольствием понаблюдать за этим. Но Адель… она попыталась бы остановить драку, чтобы спасти брата.

Яэль поставила миску с супом на пол и подошла к Феликсу. Она положила ладонь на его дрожащую руку.

— Феликс.

Он посмотрел на нее сквозь светлые волосы. Его глаза метали молнии. Она чувствовала сердцебиение Феликса сквозь куртку. Его мышцы источали готовность и ярость.

— Оставь, — сказала она. — Он не стоит того.

Лука дернул щекой, что причинило ему сильную боль. Он приложил руку к лицу, пытаясь остановить кровь, стекающую с лица на куртку. Красный цвет уже был на полу.

— Я знаю, что ты хочешь защитить меня, — хватка Яэль усилилась, когда она произнесла эти слова. — Но не таким же способом.

Медленно, медленно, брат Яэль начал успокаиваться.

Из носа Луки все еще шла кровь.

— Не слишком доверяй своей дворняжке. Я видел, как он подмешал тебе что-то в суп.

— Он лжет, — голос Феликса не дрогнул, но Яэль почувствовала под пальцами резкое учащение пульса. Видела, как расширились его зрачки. Влад учил замечать эти знаки в других и скрывать в себе.

— Может, и вру. А может, я не хочу, чтобы наш танец прервали так скоро, — подмигнул ей Лука, и Яэль захотелось самой ему врезать. — Ваш ход, Фрейлин.

С этими словами Лука развернулся и вышел из столовой.

— Я все еще не понимаю, почему ты не пожалуешься на этого сукиного с…, - конец фразы Феликс произнес слишком тихо, в то же время вырываясь из хватки Яэль. Осколки стекла затрещали под тяжестью его веса. — Пойду принесу нам воды. Тебе надо поесть.

Яэль осмотрела суп. Миска стояла там, где она ее оставила. Горячий, вкусный, привлекающий голодный ум. Столько вкусных ингредиентов потрачено зря.

— Только если ты попробуешь его первым, — сказала она.

Феликс промычал:

— Да ладно тебе, Эд, ты не можешь всерьез ему верить. После всего, что произошло между вами… Лука пытается загнать в твою голову сомнение.

После всего, что произошло между вами. Брат Адель произнес эти слова с таким жаром. Височная вена начала пульсировать под кожей, показывая ярость организма, в котором находилась. Яэль чувствовала, что злость эту вызывало что-то большее. Не просто слова Луки, брошенные этим вечером. Между ними произошло что-то серьезное. Эта же история выразилась на лице Луки на стадионе.

Что произошло? На что Адель должна была пожаловаться? Тайна Адель и Луки не оставляла ее в покое. Эта история могла завязать петлю у нее на шее.

Надо было позволить им поубивать друг друга.

— Одна ложка супа, — подняла палец Яэль. — Все, что я прошу.

Феликс молчал. Не двигался. Глаза наполнены ложью, зрачки расширены до предела, кровь бушует в венах.

Другого ответа Яэль и не нужно было. Она повернулась и направилась прочь.

— Куда ты идешь? — позвал он Яэль в отчаянии. Ее ботинки задели миску, стоящую на полу, расплескав жидкость по паркету, перемешиваясь с кровью Луки. Это выглядело так странно. Мясо и кровь, вместе, на полу.

— Сделаю себе суп сама, — сказала она и ушла прочь.

ГЛАВА 8 (СЕЙЧАС И ТОГДА)

10 МАРТА, 1956

ПРАГА, КОНТРОЛЬНО-ПРОПУСКНОЙ ПУНКТ

Нанести визит в пражскую штаб-квартиру сопротивления было невозможно. Феликс следил за каждым ее шагом, его взгляд источал из себя внимательность и чувство вины одновременно. Из башни для гонщиков был лишь один выход наружу, и если бы Яэль попыталась им воспользоваться, Феликс тут же начал бы расспрашивать ее о причинах ухода. Или еще хуже, пошел бы за ней.

Ей нужно было сбросить его с хвоста, но не здесь. Запершись в ванной, она долго смотрела на волка Влада, все еще свежего, окруженного покрасневшей кожей. Затем она достала бумажку, данную ей Генрикой, и начала расшифровывать и запоминать адрес штаб-квартиры сопротивления в Риме. Завтра она вырвется вперед. Перескочит с девятого места на первое. Будет гнать, гнать, гнать, пока не достигнет Рима. Потом пойдет к сопротивлению, достанет у них файлы о Луке и Феликсе и вернется обратно, прежде чем брат Адель успеет что-то заподозрить.

Таков был план. Ей предстоял трудный день.

Когда Яэль подняла подушку, лежащую на койке в общей спальне, она нашла под ней одинокую звезду, сложенную из пропагандистских плакатов. Она была сложена очень аккуратно. Это заставило ее улыбнуться. Яэль могла бы скомкать ее и выбросить подальше, но вместо этого она положила звезду в карман, а под подушку поместила перочинный ножик, так долго хранившийся у нее в ботинке. Большинство гонщиков давно уснули. Их храп был похож на рев мотора Зюндаппа.

Яэль спала, не снимая куртки. Самая маленькая кукла, чертежная кнопка, бумажная звезда и оружие покоились вокруг нее. Волки прятались под рукавом. Она проследила за ними по памяти, назвала их в уме.

Бабушка, Мама, Мириам, Аарон-Клаус, Влад.

Доброй ночи. Доброй ночи. Доброй ночи.

ТОГДА

ВТОРОЙ ВОЛК: МАМА

ЗИМА 1945

Время между визитами к доктору Гайеру сокращалось с каждым днем. Ей больше не позволяли отдохнуть. Каждое утро врач вводил Яэль инъекции. Вливал в нее порции яда, которые тело девочки было неспособно выдержать.

Она была розового цвета, как новорожденный. Гладкие и блестящие руки рассматривались под яркой лампой доктора Гайера. Его глаза тоже блестели. Невидимые крючки растягивали улыбку все шире. Он даже шутил с медсестрой, которая никогда не смеялась.

— Работает!

Прогресс. Прогресс. Прогресс.

Сам ввод иглы не был таким болезненным, как то, что следовало за ним: угольно-черное пламя распространялось, начинаясь с руки и проникая в каждую ее клетку. Пощады не было, боль не утихала даже по вечерам, в холодной казарме номер 7. Ее кожа горела, распадалась и разлагалась, а потом снова становилась единым целым.

Боль она еще могла вытерпеть. А вот взгляды… взгляды проникали прямо в душу. Они заставляли зубы доктора Гайера расплываться в то, что он называл улыбкой. Женщины шептались за ее спиной, обсуждая странный отблеск глаз девочки, фантомно-бледный цвет кожи и волос. Девочка исчезала прямо у них на глазах, а вместо нее появлялось что-то новое.

«Монстр, монстр, монстр». Они думали, Яэль не слышит. Но она слышала. Мать Яэль быстро затыкала им рты, шипя:

— Это моя дочь, а не какой-то мутант!

Она говорила это всем в казарме номер 7, и пусть только попробуют что-то сказать о ее дочери.

Но даже мать Яэль смотрела на нее с опаской, которой раньше не было. Ее губы сжимались в тонкую полоску каждый раз, когда она возвращалась в казарму и видела дочь, свернувшуюся калачиком на койке и ноющую от боли. Брови мокрые от пота.

— До сих пор температура, — покачивала она головой, приложив руку ко лбу дочери. Затем поворачивалась к подруге по казарме: — Мириам, принеси немного снега.

Он всегда быстро таял. Снег, который приносила Мириам, каплями стекал по ее коже сотнями различных дорожек. Косо по шее пробирался под одежду.

— Тебе не холодно, Яэль? — девочка постарше содрогнулась, засунув ладони в подмышки, чтобы согреться.

— Она не такая, как мы, — ответила мама Яэль. Хоть ее волосы и были слишком короткими, женщина все равно провела по ним пальцами. — Она больна.

Но ей было холодно. Мурашки бегали по ее коже, а изнутри она горела. Лед и огонь. Вместе. Невозможное сочетание.

— Н-нет, — прокашляла Яэль. — Я не другая. Я такая же.

Мама не ответила. Она все еще гладила дочь по голове пальцами, такими худыми и тонкими, что Яэль чувствовала скальпом ее кости.

— Ты выглядишь по-другому, — Мириам взметнула голову.

Такая же, хотела снова крикнуть Яэль. Внутри она все та же. Это самое главное. Та же девочка, что играла в мяч с другими детьми на улицах, контролируемых гетто. Это она не отпускала край материнского пальто, когда их запихнули в поезд. Это она плакала, когда на ее коже вытатуировали проклятые цифры. Это она плакала еще сильнее, когда поняла, что номер останется с ней навсегда.

Она хотела рассказать им все это, но яд доктора Гайера был слишком силен. Яэль лежала, но голова у нее кружилась, воспоминания вспыхивали, как фрагменты разбитого стекла, стекаясь в одну картинку. Разбитые мысли. Над ней слышны были молитвы, исходящие от матери:

— Боже, прошу, излечи ее, Боже.

Материнский голос, материнские губы, материнская надежда. Бугорок от кукол Бабушки под матрасом впился ей в спину. Единственная стойкая вещь в этом разваливающемся мире.

Может я и правда другая, пришла вдруг внезапная мысль. Она больше не плакала от инъекций (она перестала плакать после первого визита, когда доктор Гайер с силой сжал ее запястье и сказал не хныкать). Он смог поменять в ней это.

Ты изменишься.

— Бабушка? — Яэль вытянулась на матрасе, приподнялась на правом локте, но поняла, что голос — всего лишь воспоминание. Казарма была полна людей, но Бабушки не было.

Нет. Не так. Она сказала, сможешь изменить. Ты сможешь что-то изменить.

Она вновь упала на соломенный матрас.

Ее разбудил вой. Тот же вой, что она слышала каждую ночь. Звуки горечи, стенаний и потерь из каждой казармы. Они сливались в единую песнь. В первые недели своего пребывания в лагере она представляла себе, что это настоящие волки за колючей проволокой, дикие и свободные.

Но сегодня вой был другим. Песнь, разбудившая Яэль, казалась ближе. Была ближе.

Стены казармы затрещали, и Яэль привстала на кровати. Воздух вокруг нее был чистым и холодным, как вата, которую медсестра накладывала на место инъекции. Она больше не чувствовала мурашек. Не чувствовала пламени внутри себя.

Температура спала.

Спина мамы прислонилась к ее. Яэль могла проследить пальцем каждый ее позвонок сквозь ткань рабочего платья. Они содрогались в такт слезам, вою, всхлипываниям.

— Мама? — Яэль положила руку на ее плечо. — Мне уже лучше.

Ее мать овладела собой, почувствовав прикосновение дочери. Ее всхлипывания прекратились, вновь наступила тишина.

На секунду Яэль показалось, что она во сне. Но ее пальцы на спине матери. Это точно происходило наяву. Она слышала прерывистость ее дыхания. Судороги ее голодных, иссохших мышц. Горевшую кожу.

— Мама? — позвала она снова, затаив дыхание.

Женщина повернулась, глаза уставились на Яэль. Они были… странными. Такого же цвета, как у ее матери (темные, как тени в вечернем лесу). Та же форма… Но они как будто бы принадлежали кому-то другому. Яэль посмотрела глубоко в глаза, но не смогла найти там женщину, подарившую ей жизнь. Женщину, которая вырастила ее и не отпускала от себя в поезде ни на шаг.

— Что ты? — ее мать отпрянула назад, голос был прерывистым.

— Я Яэль. Твоя дочь.

— Нет! — глаза матери забегали из стороны в сторону. — Нет… ты не моя малышка. Ты не она.

Удар, удар, удар. Эти слова, как тысяча игл сразу, вились в ее кожу.

— Мама… — попробовала она снова.

— Не надо! — ее вопль раздался во всей казарме, разбудив всех ото сна. Мириам привстала на кровати и уставилась на товарищей по койке еще сонными глазами. — Не называй меня так! Я не знаю, кто… что ты, но ты не моя Яэль!

Вокруг начали шептаться. Яэль чувствовала на себе множество взглядов. Дюжины, сотни людей уже проснулись.

— Рэйчел! — Мириам схватила мать Яэль ха плечи и начала повторять ее имя снова и снова, как заклинание. — Рэйчел. Рэйчел. Рэйчел. Успокойся.

Каждая часть тела матери Яэль тряслась: голова, плечи. Она отпрыгивала от хватки Мириам все дальше и дальше, пока не уперлась спиной о стену казармы.

— Это не она! Это не Яэль!

Яэль тоже тряслась. Полная яда от криков ее матери. Они проникали внутрь. Это была не лихорадка, а злость. Бессмысленная злость, которой люди наполняют себя, чтобы забыть о страхе.

— Мама, перестань! Хватит! Я это Я! Я Яэль!

Она кричала, пока не заметила на себе взгляд Мириам. Глаза девочки были такими же широкими и округлившимися, как у спрятанных матрешек.

— Я-Яэль? — Мириам осторожно произнесла ее имя. Ее руки все еще покоились на плечах Рэйчел, но все внимание теперь завоевала дочь. — Ты… изменилась.

Яэль проследила за взглядом Мириам и посмотрела вниз на свои руки. Непонятный блеск пропал, ушел вместе с мертвыми клетками эпидермиса ее кожи. На ней больше не было точечных изменений цвета кожи или каких-либо пятен. Ее кожа была мягкая, белая, как молоко. Пальцами она вырвала один из волосков на голове. Он был страшно бледным.

Таким хотел ее видеть доктор Гайер.

— Это не моя дочь! Это монстр! — мама продолжала выть, биться с Мириам. — Яэль мертва! Мертва! Как и все здесь.

Яэль, уверенная, что это всего лишь страшный сон, повернула руку, показывая цифры на предплечье. Все те же числа. Она все еще номер 121358ΔX.

— Смотри, — Яэль попыталась предложить цифры, как доказательство того, что это она. Но глаза матери продолжали бегать. Потерянный взгляд.

— Она не в себе. Она не понимает, чего говорит, — голос Мириам был раздражен до предела стараниями удержать мать Яэль на месте. — Она вся горит.

Лихорадка. Теперь Яэль увидела, наклонившись над лицом матери, насколько ее глаза опустели. Яэль подумала о собственной болезни и о холоде материнской руки, приложенной накануне вечером к ее лбу. Могла ли она передать ей болезнь? Отравить собственную мать своей же плотью? Своей переменой?

— Я Яэль. Я жива, — сказала она матери и Мириам. Трем безмолвным соседкам по койке, которые спустились с матраса и встали в коридоре. Всем сотням женщин, смотрящих на них со своих кроватей.

А еще она сказала это себе. Потому что шепот, раздающийся на десятках разных языков, не давал ей покоя по ночам. Монстр, монстр, монстр. Голос материи был самым громким. Она монстр!

Я Яэль. Я Яэль. Я Яэль, повторяла она про себя. Я особенная. Я смогу что-то изменить.

Но в это слабо верилось.

Мама больше не кричала. На другой стороне казармы Мириам укладывала ее на койку. Мать Яэль свернулась на матрасе. Она всегда была такой маленькой? Такой худой? Лихорадка была настолько больше нее. Она как будто переливалась через края ее кожи. Как дух, пытающийся вырваться из тела.

Одна из молчащих женщин подошла со снегом в руках и протянула его Мириам. Девочка приложила его ко лбу Рэйчел, как она сама совсем недавно прикладывала к Яэль. Но это не помогло. Мама лишь хныкала от холода. Эти странные и незнакомые глаза перестали бегать, они стали унылыми, вялыми.

Мертвыми. Как и все здесь.

Женщины казармы номер 7 перестали шептаться лишь на секунду, и все, что слышала Яэль, — это агонию. Песнь лагеря смерти восстала из каждого угла ночи. Не волки. Просто люди. Плакали, и плакали, и плакали.

Она выла вместе с ними.

ГЛАВА 9 (СЕЙЧАС)

11 МАРТА, 1956

ИЗ ПРАГИ В РИМ

Стая держалась вместе. Связанные единой целью и цепью колес и ревущих моторов. Гонщики двигались, как гонимое пастухом стадо, перебираясь через покрытые травой поля и голые скалы. В городах их встречали кричащие толпы людей, размахивающих плакатами со свастикой, а камеры Рейхссендера норовили запечатлеть спортсменов в идеальном кадре для вечернего репортажа.

Как лидеры соревнования, Катсуо и Лука стартовали первыми. Оба гонщика уже были далеко впереди и казались размером с песчинку. Больше всего на свете Яэль хотелось быть с ними, услышать рев мотора своего мотоцикла и оставить автобан за спиной.

Но этого не могло произойти по трем причинам: Такео, Хираку и Ивао. Они растянулись на дороге, третье, четвертое и пятое место. Именно те гонщики, которых Катсуо собрал у себя за столом, заметила Яэль. Возможно, они спланировали особую тактику. Нет, не возможно. Они точно ее спланировали. В этом не было сомнения. С того самого момента, как они стартовали в Праге, трио японцев сформировало так называемую блокаду. Между тремя гонщиками было абсолютно одинаковое расстояние.

Дорога была закрыта.

Троица передвигалась очень вяло. Мотоцикл Яэль ревел за их спинами, вынужденный ехать всего лишь на третьей скорости передачи (слишком медленно), рука крутилась на регуляторе. Она смогла обогнать Ямато, Долф и Карла, перескочив на шестое место. Но они все еще дышали ей в спину, в тот момент когда Яэль приблизилась к заднему колесу Хираку.

Он был самым молодым из троицы Катсуо. Самое слабое звено этой механической ловушки. Рано или поздно Хираку ошибется, и тогда Яэль будет готова.

Смотреть и ждать, смотреть и ждать. Километры накручивались на спидометре Хираку. Горы вокруг как будто сжались, воздух наполнился запахом свежести и только что выпавшего снега. Тело Яэль начало болеть, сжалось под постоянным напряжением, постоянным ожиданием.

Но дорога все продолжалась. И где-то далеко впереди от нее с каждой минутой все больше отдалялись Катсуо и Лука. (Она их больше не видела. Оба молодых человека исчезли за горами.)

Внезапно рядом с ней появился еще один мотоцикл. Его колеса закрывали Яэль те драгоценные сантиметры дороги, которые ей предстояло использовать, чтобы пробраться через барьер Катсуо в случае ошибки Хираку.

— Прости меня, Эд! — они ехали настолько медленно, что Яэль без проблем услышала голос брата Адель. Он кричал во всю мощь своих голосовых связок, наполовину привстав на сидении мотоцикла.

Яэль понятия не имела, как Феликсу удалось перескочить через стольких гонщиков. За удар в лицо Луки его оштрафовали на целый час времени, заставив стартовать из Праги последним. Хоть все гонщики и начинали в одно и то же время, место начала их гонки определялось по предыдущему результату. Брат Адель был достаточно далеко от Яэль, поэтому ей даже не пришлось притворяться, что она его игнорирует. Но теперь он был рядом с ней, и он сильно мешал ей сконцентрироваться.

— Лука был прав! Я подмешал тебе в суп лекарство! — прокричал он.

Яэль очень хотелось прокричать ему в ответ какое-нибудь проклятие, но на это не было времени. Хираку обернулся, отвлеченный громким признанием Феликса. Как раз то, что нужно было Яэль.

Она быстро переключила скорость и погнала со всей силы, направив свой мотоцикл прямо на Хираку. Его глаза округлились от удивления. Колесо Яэль даже не коснулось его, но агрессии, исходившей от нее, хватило.

Мотоцикл Хираку сошел с дороги. Его крик был почти таким же громким, как звук скрипа колес. На зеленой траве оказались двое: разбитый мотоцикл и покалеченный мальчик.

Его соратники попытались расширить расстояние между собой, заделывая утрату, но было слишком поздно. Яэль прорвалась сквозь троицу Катсуо и гнала со всей силы. Дорога перед ней очистилась, ее взору предстала горная цепь Альп. Листва у трассы превратилась в одно сплошное размытое пятно.

Перед ней все еще лежали километры дороги.

Гравий и ямы. Наклоны и отводы. Тень и прохлада. Такой была горная дорога.

Яэль летела по ней на крыльях кожи и ветра, мотоцикл под ней ревел. После преодоления каждого поворота или заслона она ожидала увидеть Луку или Катсуо. Но мальчики летели на собственных крыльях. На той скорости, которая унесла их далеко вперед. Даже доводя мотоцикл до предела, Яэль не могла их нагнать.

Вечер в Альпах наступил рано. Тени взобрались на край защитных очков Яэль, затем перекатились на ее ноющие конечности. Даже когда она оставила горы далеко позади, и впереди виднелся лишь пустой горизонт да воспоминания, темнота все нарастала. Ее усталость обосновалась в долгой ночи. Но Яэль не сдавалась.

Один за другим гонщики за ее спиной решали дать телу отдохнуть, выключая свои налобные фонари и останавливаясь у придорожных виноградников, чтобы поесть и отдохнуть. Загнать подальше сонливость и невообразимую усталость. Так поступила бы и Яэль. Если бы была обычным гонщиком.

Если бы внутри ее не тонули все эти красные территории карты Генрики. Если бы на ее руке не красовались пять волков и от ее действий не зависела судьба всего сопротивления. Если бы двое участников не мешали ей со своим прошлым. Если бы ей не надо было достигнуть адреса сопротивления до пересечения линии контрольно-пропускного пункта в Риме.

На кону стояло кое-что поважнее нескольких часов усталости и голода.

Тебе больше нечего доказывать. А вот потерять ты можешь многое.

Эти слова предназначались Адель. Обычной гонщице. А для Яэль все было по-другому. Поэтому она продолжила ехать.

Ночь окутала Рим, как смерть. Решетки бились о стекла домов. Двери и ворота затворены с особой тщательностью. Изношенная брусчатка на улицах напомнила Яэль о зубах во рту старика. Даже сердце этого города было руинами: Колизей возвышался над Римом, касаясь своей вершиной луны. Проезжая мимо, Яэль почувствовала тяжесть этого места. Столько времени и историй, как пыль, мостились на этих зданиях.

Когда Яэль убедилась, что вокруг никого нет, она заглушила мотор и откатила мотоцикл в аллею, спрятав его под плакатом Аксиса. Во дворе кто-то вывесил сушиться постельное белье. Простыни заколыхались от движений Яэль. Она прошла через них, вдыхая аромат лавандового мыла. Улица зевала. Полностью пустая.

Часть Яэль хотела выждать. Позволить темноте выбросить на нее то, что скрывалось в засаде. Но ей еще предстояло пересечь римскую финишную прямую, поэтому нельзя было терять времени. Времени, которое отмечалось на табло напротив имени Адель Вулф.

Судя по адресу, штаб-квартира была рядом, на дорогу туда и обратно она бы затратила около пяти минут. Подъехать прямо к двери сопротивления нельзя было. Рев ее мотора привлек бы внимание патрульных, которые явно где-то ходили. Яэль отстегнула шлем, сняла Железный Крест. Дело было за повязкой со свастикой. Затем, последний раз оглянувшись на пустую улицу, она поменяла внешность.

Начинался процесс с воспоминания. Больно было всегда. Переключение, команда, само преобразование. Итальянское лицо: кожа оливкового цвета, темные волосы, карие глаза. (Внешность не арийская, но соответствующая стандартам Гитлера. Его расовые предпочтения были построены больше на политических принципах. Как и японцы, итальянцы считались «почтенными арийцами» из-за своих национал-социалистических предпочтений во время войны.) Этой внешности будет достаточно, чтобы избежать немедленной идентификации, если Яэль наткнется на патрульного.

Она отправилась в путь, но опасности не встретила. Дверь, к которой ее привели закодированные цифры Рейниджера, была маленькой, окрашенной в красный цвет. В окнах света не было. Яэль постучала четыре раза, по два быстрых стука, как указано в протоколе.

В окнах было все так же темно. Но за дверью послышались быстрые шаги, ключ повернулся в замке. Послышалась итальянская речь:

— Чего вам надобно?

— Волки войны надвигаются, — проговорила Яэль первую часть пароля.

— Они воют песнь о сгнивших костях, — ответил голос за дверью. Деревянная преграда между ними отодвинулась назад, и Яэль увидела молодого парня, намного младше нее. Худой, с выступающими локтями, лицо покрыто прыщами. Волосы взъерошены, сонные глаза открыты наполовину.

— Волчица, — прошептал он ее кодовое имя. — Входите.

— Я не могу остаться, — сказала Яэль партизану, перейдя порог дома. Комната пахла воском и базиликом. — Я еще не пересекла финишную линию. Было слишком рискованно идти прямо из башни гонщиков, за мной могли проследить. Мне нужно, чтобы вы передали просьбу в Германию. Мне нужна вся возможная и доступная для Генрики информация о Феликсе Вулфе и дополнительно все, что известно об отношениях между Адель Вулф и Лукой Лоу.

Парень кивнул:

— Мы отправим прошение прямо сейчас.

— Скажите, что я заберу файлы в штаб-квартире Каира, — следующий город лежал в нескольких днях пути отсюда (в лучшем случае). Мысль о том, что могло произойти за это время, очень пугала Яэль, но выбора не было. Она попытается избегать Луки и Феликса всеми возможными способами.

— Могу ли я еще чем-нибудь помочь?

Яэль покачала головой.

— Мне пора.

Она направилась к двери.

— Я слежу за вами через Рейхссендер. Все наши надежды на вас, Волчица.

Яэль попыталась проглотить слова партизана, откинуть своим прощанием. Но они застряли у нее в горле, проникая внутрь, как иглы. Надежда. Странное слово. В прошлом, когда она была маленькой, оно означало светлую, хрупкую вещь. Легко ломалась под ботинком смотрителя. Но сейчас… сейчас надежда значила слишком много. Она весила, как весь Колизей. Известка и страдания. Кирпичи и время. Вливались в грудную полость Яэль. Место, хранящее ее сердце.

На улицах все еще никого не было, поэтому Яэль прошла сквозь площади с фонтанами и скульптурами довольно свободно. Черная, как уголь, мраморная статуя Фюрера, все еще блестящая от новизны, (Яэль подозревала, что когда-то тут стоял каменный Муссолини) проследила за ней своим мертвым взглядом. Капли птичьих экскрементов красовались у него на плече.

Молодец. Яэль кивнула ближайшему голубю, примостившемуся у окна сзади стоявшего собора. Продолжай в том же духе.

Она как раз собиралась свернуть в аллею, где оставила мотоцикл, как вдруг услышала чьи-то голоса. Яэль остановилась и прижалась к стене собора, прислушиваясь к трем различным говорящим на немецком языке голосам.

Патрульные. Аллея все-таки не такая пустынная, как она думала.

Пальцы Яэль сжали алебастровые стены здания. Она прокралась к углу и осмелилась выглянуть из-за него. Солдаты стояли вокруг ее мотоцикла, как она и опасалась. Тыкали пальцами в кожаное сидение, как стервятники — мертвое тело. Ружья свисали с их плеч, глаза были надежно прикрыты фуражками.

Железный Крест! Нарукавник со свастикой! Конечно, тайное дно, в котором она их оставила, было надежно заперто и скрыто, но солдаты все еще обыскивали мотоцикл. Рано или поздно они обнаружат его существование и найдут ее принадлежности, ясно указывающие на Национальных Социалистов. Сложат кусочки пазла. И все поймут, разрушив план сопротивления.

Времени у Яэль не было. Минуты бежали со скоростью света: тик-так, тик-так, тик-так. Она не могла терять ни секунды.

Показаться в образе Адель она не могла. Победительница Вулф ни под каким предлогом не оставила бы свой мотоцикл в заброшенной аллее, в такой близости от финиша. Какую бы историю она ни рассказала в качестве алиби, ее разберут по кусочкам, будут перебирать, как косточки, и в итоге найдут в ней какой-нибудь промах. Тогда Яэль конец.

На Зюндаппе не было никаких меток. Мужчины не должны были понять, что мотоцикл принадлежал Адель Вулф. Особенно, если темноволосая итальянка заломит им руки и выхвати ружье.

Все равно она не могла выйти сухой из этой истории.

Черные мраморные зрачки Фюрера следили за ней, когда она вышла в аллею.

— Хай Гитлер!

Они подпрыгнули от ее голоса, как будто слова были выстрелом из пистолета. Яэль быстро осмотрела аллею, убедившись, что кроме них никого нет. (Два рядовых. Один сержант. Все хорошо натренированные.) Три ружья. (Карканос. 7.35 мм. Сильный удар, точность орла.) Над их головами развевались простыни. А рядом стоял тяжелый, тяжелый Зюндапп.

Стоявший ближе всего к ней первым пришел в себя и ответил на приветствие.

— Вы вышли на улицу во время комендантского часа, — сказал он грубо по-итальянски.

— ВЕДИ СЕБЯ КАК ВАЖНАЯ ПЕРСОНА А НЕ КАК НЕСЕРЬЕЗНАЯ ДЕВОЧКА—

— Да, — Яэль остановилась у широкого покрывала. Газовые лампы над дверьми домов разрезали между ними воздух. — Я по официальному делу. У меня есть документы.

Мужчины посмотрели друг на друга. Оба рядовых сняли с плеча ружья, но не стали их заряжать. Они не ожидали драки. Кто бы стал, от одинокой девочки из парка?

— По официальному делу? — сержант приманивал ее на наживку. Ближе. Еще ближе.

Рука Яэль вытянулась вперед, затем вверх. Пальцы схватили ткань и потянули. Простыня накрыла голову сержанта, как снежная лавина. Удивленные рядовые начали кричать, пристроив ружья на плече, готовые стрелять. Яэль не дала им возможности напасть, накинувшись на сержанта и ударив его прямо в грудину, отталкивая на первого рядового. Оба запутались в простыни.

Третий патрульный медлил, его пальцы застыли, готовые в любой момент спустить курок. Яэль быстро выбила у него из руки Карканос и перекрыла дыхание, ударив прямо в живот. Он упал на землю, задыхаясь.

Он был просто мальчиком. Не старше того партизана, от которого она возвращалась. Яэль чувствовала дрожание его пульса через кожу на шее.

Нож Яэль мостился в ботинке. П38 надежно спрятан у груди. Простой выход из ситуации. Вечное молчание.

Влад обучил ее искусству убивать. Способов отнять у человека жизнь было множество: удар в висок, выстрел в грудь, перелом шеи. Яэль идеально усвоила их все. Она чувствовала грань, эту натянутую тонкую линию между миром живых и миром мертвых. И она знала, как ее пересечь.

Однако никогда этого не делала.

Кролики, которых Влад заставлял ее ловить и готовить, не в счет. Как и множество бутылок из-под водки, которые она разбивала, чтобы довести до идеала технику удара. И чучела, которых она награждала отверстиями от ножа.

Люди, живые, дышащие люди, — это совсем по-другому.

Смерть. Цена жизни. Яэль так часто встречалась с ней, что прекрасно знала: возможность вызвать чью-то смерть — не та сила, которой легко владеть.

Нет. Бояться нужно было власти. Власти и силы, которые пожирали твою душу до последнего кусочка.

Она не хочет быть такой же, как смотритель с холодными глазами, который пинал тело Бабушки снова и снова. Она не хочет быть такой же, как солдаты Германии, которые отстреливали евреев, как дворняжек. Когда Яэль отнимет у кого-то жизнь, это будет что-то значить.

Смерть, чтобы прекратить смерть.

Да, у нее были собственные принципы. Ее немало измучили, и мстить ей было за что. Но ее оружие и нож предназначались для трех целей: защиты, обуздания и сердца Фюрера.

Сегодня принципы не могли остановить Яэль. Она наклонилась над мальчиком-солдатом. Этот случай мог сойти за защиту, да он был не таким уж и невиновным. Она вытащила пистолет. Увидела горькую тяжесть в глазах мальчика. Увидела страх, такой знакомый ей с детства. Страх, с которым она сталкивалась до сих пор, каждую ночь, просыпаясь от кошмаров о черном дыме или волках.

Он был одним из них. Но она — нет.

Яэль направила оружие прямо в голову рядового. Видения смерти озарили его глаза, а затем они поникли, как и все его тело.

Оставшиеся два солдата все еще пытались выбраться из простынь. Яэль вскочила на мотоцикл, заводя мотор. Второй рядовой потянулся за ружьем, но колеса Зюндаппа уже катились по мощенной дороге. Яэль пустилась вперед сквозь постельное белье и скрылась за поворотом древних улиц Рима.

ГЛАВА 10 (СЕЙЧАС)

11 МАРТА, 1956

РИМ, КОНТРОЛЬНО-ПРОПУСКНОЙ ПУНКТ

КИЛОМЕТР НОМЕР 1654

1-е место: Тсуда Катсуо, 13 часов, 38 минут, 30 секунд.

2-ое место: Лука Лоу, 13 часов, 38 минут, 34 секунды

3-е место: Адель Вулф, 15 часов, 48 минут, 53 секунды

Яэль сидела в столовой башни для гонщиков, размышляя о несчастной семье, которая жила в этом доме, до того как их заставили съехать из собственных владений. Кем бы ни были эти люди, они явно были богаты. Мраморные полы, кованные канделябры ручной работы, погреб, наполненный лучшими винами со всего света. Гобелены покрывали абсолютно каждую стену кроме той, где висело табло. Яэль села за стол, изучая его. Перед ней стояла целая миска спагетти «Болоньезе», но ей не хватало сил даже взять в руки вилку.

Два часа. Десять минут. Двадцать три секунды.

Вот столько времени она потеряла. Яэль подумала об огромной разнице, испуская свистящий вздох. Она обязана показать лучший результат. Третье место не обеспечит ей приглашения на бал. Оно не даст ей шанс станцевать вальс с Гитлером, улыбнуться на камеру и ударить его ножом в сердце.

Она должна была вскарабкаться на первое место и остаться там до конца.

— Посмотрите, кто, наконец, пожаловал!

Челюсти Яэль сомкнулись в ярости при звуке голоса Луки. Парень до сих пор не переоделся и стоял в полной экипировке: ботинки и перчатки, покрытые грязью, потрепанная коричневая куртка свисающая с плеч. Он выглядел таким же уставшим, как Яэль. Щетина разрослась еще больше. Мешки под глазами смешивались с синяками, полученными от кулаков Феликса.

— Что ты здесь делаешь? — Яэль не потревожилась убрать язвительность из голоса, в то время как Лука сел напротив нее.

— Немного тревожно после гонки, как всегда. Пройдет через пару часов, — Лука поднес ко рту сигарету и улыбнулся, заставив Яэль пожалеть, что вообще ему ответила. Ее слова дали Луке разрешение продолжить с ней разговор, когда все, что ей нужно было, — это избегать его.

Яэль начала есть в надежде, что ее молчание наскучит Луке. Но парня это, казалось, не смущало. Он смотрел, как она поедает пасту, а сам покуривал сигарету.

Между перекусами Яэль заметила, что сегодня Лука казался мягче обычного. Возможно, из-за эффекта сигаретного дыма, наполовину скрывающего его лицо, или пластыря под голубыми глазами. Что-то изменилось.

Не думай, что я забыл. Как ты поступила.

После всего, что произошло между вами…

Адель и Лука. Что же между вами было?

Яэль поперхнулась едой, и ей пришлось откашляться, чтобы прийти в норму. Лука стряхнул пепел с сигареты. Ее кончик источал небольшой свет.

— Вижу, ты сумела пробраться сквозь маленькую блокаду Катсуо, — сказал он.

Яэль проследила за взглядом Луки до табло. Шестнадцать мест после имени Адель были пустыми. Остальные участники, оставшиеся отдохнуть и поспать, все еще не вернулись. А самую последнюю строку украшала надпись: Шиина Хираку. Она прочла это имя и услышала визг его колес. Его крик. И последующее внезапное, резкое затишье.

— Он мертв? — она не была уверена, зачем спросила об этом. И почему в горле вдруг появилось неприятное ощущение.

— Ты же знаешь, нам никогда не сообщают такие вещи, — Лука потушил сигарету о поверхность стола. Она оставила там черную метку. — Разве это важно?

Важно ли это? В конце концов, своих правил она не нарушала. Не вышла за рамки. Линия, перечеркивающая имя Хираку, была случайностью. Побочным явлением.

Яэль сглотнула. Но комок остался.

Важно ли это? Одна жизнь. Капля в огромный, огромный океан сотен, тысяч, миллионов. Да, кричало ей сердце. Да, выли ее волки.

Это важно. Все они важны. Все сотни, тысячи, миллионы. Много, бесчисленно много… Это когда-нибудь закончится?

Пять, только твои пять волков. Сосредоточься на них. И закончи это. Бабушка, Мама, Мириам…

СТОП

Сейчас не время собирать себя по кусочкам. Становиться Яэль. Потому что она Адель Валери Вулф, и она не могла позволить парню напротив увидеть кого-то еще.

А Лука смотрел, в его зрачках отражалось лицо Адель. Угол его рта дернулся, и даже Яэль, после всех своих тренировок, не смогла угадать, что это значит. Он читал ее, перелистывая страницы ее дела благодаря глазам. Безмолвная паутина воспоминаний.

Мог ли он смотреть сквозь ее трещины? Разве это важно?

— Полагаю, нет, — наконец, ответила она голосом Адель, словами Адель. Она продолжила разговор, стараясь переменить тему. — Ты был прав. Феликс подмешал мне в суп лекарство.

— И ты удивлена?

— Я удивлена, что ты предупредил меня, — сказала она.

Лука вытащил из кармана пачку сигарет, достал две и положил на стол. Одну он зажал между губами, другую откатил девушке.

Яэль осмотрела сигарету, пытаясь представить, как что-то такое маленькое и белое может пахнуть так отвратительно.

— Фюрер не одобряет.

— Так ты теперь думаешь? — лицо Луки напряглось, губы сжались, глаза были прищурены. В нем Яэль увидела ответ: Адель взяла бы сигарету.

Если Адель когда-то и курила, то ей отлично удалось сохранить это в тайне. Информации не было в файле девушки. И сама Яэль никогда не видела ее с сигаретой во время своих слежек. В квартире даже не было запаха от дыма.

— Ты совершала много такого, чего я не ожидал от тебя, но неужели ты действительно стала посредственностью? — Лука достал из кармана куртки спички. — Одного вальса с Герром Гитлером хватило, чтобы вбить тебе в голову его арийские моральные принципы?

Глаза Яэль начали осматривать Железный Крест на шее Луки. Он почернел от дорожной пыли, как и все, что было на парне.

— Как будто ты участвуешь в этой гонке не для того, чтобы угодить Фюреру.

Парень прищелкнул языком, покачивая головой, и достал спичку из коробка.

— Я думал, ты знаешь меня лучше. Хотя, я тоже думал, что знаю тебя… Ты темная лошадка, Фрейлин. Вся соткана из лжи, зла, и не так уж мила.

— Сам придумал эту рифму? — спросила она.

— Умно, не правда ли? Может, после всей этой кутерьмы мне стать поэтом? — Лука зажег спичку. — Я предупредил тебя о супе, потому что не хочу твоего выбывания из гонки. Дорога нам предстоит длинная, Фрейлин, и без союзников тут не выжить. Герру Вулфу я сказал чистую правду: я еще долго собираюсь наслаждаться твоим обществом.

— Ты доверяешь мне как своему союзнику?

— Доверяю? — огонь на спичке Луки потух от его смеха. Он не потревожился зажечь вторую, сигарета так и повисла у него во рту незажженная. — Едва ли. Но мы нужны друг другу. Даже если ты считаешь, что я этого не достоин.

Его последние слова произвели на Яэль поразительное впечатление. Она невольно подняла свой взгляд и посмотрела ему в глаза.

Она ранила его чувства.

Такая боль не исходила от простого врага. Нет, выражение лица победителя омрачила гораздо более сильная эмоция.

(Разбитое сердце?)

В образе Луки Лоу тоже были трещины. И сквозь них Яэль уловила… что-то. Он был не просто буквами и фотографиями в папке на ее столе. Он был не просто развязным и самодовольным типом с вечной ухмылкой. Не просто победителем, позирующим для плакатов Рейха.

Но кем он был?

Она нуждалась в этом файле.

Дверь открылась, и в комнату вошли представители управления туром Аксис. Они о чем-то говорили, голоса их были напряжены до предела.

— Шестнадцать участников все еще в пути. На данный момент невозможно рассмотреть все Зюндаппы, — глава римского контрольно-пропускного пункта разговаривал с мягким итальянским акцентом, весь красный от злости и напряжения. — Возвращайтесь завтра, и мы сможем дать вам более точный ответ.

Мужчины рядом с ним… это были патрульные из аллеи! Сержант и рядовой, которых она запутала в простыне. Солдаты, чьи жизни она пощадила.

Может, они открыли ее потайное дно. Может, они видели ее Железный Крест и повязку со свастикой. Возможно, несмотря на все предосторожности, они знали.

Пальцы Яэль, которыми она держала вилку, побелели.

— Это была девчонка, — глаза сержанта осмотрели комнату, остановившись на Яэль. — Примерно ее возраста.

Мужчины повернулись к Яэль. Они превратились в один из органов чувств — глаза. Прямо как смотрители лагеря, когда доктор Гайер выставил ее на показ. Хвастался работой своих игл.

Яэль не была уверена, что сломается первым: вилка или пальцы, сжимающие ее. Она прекрасно понимала, что на ней была та же одежда, что и тогда в аллее. Ее П38 все еще находился в кармане, тяжелый от неиспользованных пуль.

Они знают. Эта мысль крутилась у нее в голове и разрывала пополам. Они знают. Они знают. Они знают.

— Только это была не она, — заговорил первым рядовой. — У девушки, напавшей на нас, были темные волосы и карие глаза.

— Сейчас ночь, — заговорил глава КПП. — Партизаны снуют по улицам, как крысы. У нас вам нечего делать.

— Зюндапп КС 601 не часто встретишь в наших местах, — глаза сержанта уставились на Яэль. — Где вы были час назад, победительница Вулф?

— Я пересекала Тибр, — она попыталась говорить как можно непринужденнее. — В нескольких минутах отсюда.

Сержант подошел ближе:

— У вас есть доказательства?

Лука выплюнул сигарету и встал со стула, закрыв спиной Яэль.

— Может, у вас тут и не много Зюндаппов, но я что-то не вижу кареглазых брюнеток. Будь я на вашем месте, помалкивал бы о том, что меня избила девчонка. Явно не лучший пункт для вашего резюме.

Лицо сержанта покраснело.

— Ваше мнение учтено, победитель Лоу.

— Знаю, его всегда учитывают, — Лука скрестил на груди руки. — А теперь, может, позволите девушке, которая только что проехала тысячу триста километров, спокойно завершить ужин?

С каждой секундой краснота распространялась дальше и дальше по телу сержанта, в то время как тот кинул взгляд на полупустую миску с пастой. Спустя несколько секунд внутренней борьбы он развернулся и пошел прочь. Глава КПП и рядовой последовали за ним, последний еще раз оглянулся, прежде чем выйти в прохладную римскую ночь.

Они ушли.

Пальцы Яэль отпустили вилку. Она уставилась на Луку. Он стоял лицом к двери со все еще скрещенными на груди руками. Лохматая прядь его светлых волос, слишком длинных по уставу Гитлерюгенда, упала на глаза, скрывая выражение его лица. Этот парень, он был кем-то… большим.

Но кем?

Когда Лука наконец-то повернулся, его лицо перекосилось от ухмылки. Он должен запатентовать ее, подумала Яэль, и сделать из нее маску.

— Доедай и иди спать, Фрейлин. Следующий этап — та еще сука.

Яэль смотрела уходящему парню вслед, следя за тем, как тот легким ударом сбросил в мусорное ведро свою незажженную сигарету. Где-то в горле она почувствовала мелкие частые удары сердца, похожие на оружейную дробь.

ГЛАВА 11(СЕЙЧАС И ТОГДА)

11 МАРТА, 1956

КПП, РИМ

Яэль была жутко уставшей, но долго не могла уснуть. Ее тело ныло от боли (не важно, какую позицию она принимала: она все равно чувствовала уколы по изможденным мышцам), а внутренности капризно бурчали от только что принятой пищи. Звук открывающихся для новоприбывших участников ворот, доносившийся с улицы, не помогал заснуть. А еще мешало расположение койки: прямо напротив Луки. Он спал, повернувшись к ней спиной, но само его присутствие заставляло Яэль лежать, как на иголках.

Она сосредоточила взгляд на голой спине победителя. Серебряная цепь, свисающая с шеи, блестела, переплетая позвонки. Железный Крест висел на столбике кровати. Он выглядел странно без своего обладателя. Или, может, обладатель выглядел странно без него?

Разве это важно?

Яэль перевернулась на другую сторону. Все было таким тяжелым: ее мышцы, надежда, линия, перечеркивающая имя Шиина Хираку. Эти вещи впивались в ее грудь тысячами острых игл, в то время как она уставилась на трещины в стенах спальни.

Вместо овец она считала волков.

1,2,3,4,5. 1,2,3,4,5. 1,2,3,4,5. 1,2,3,4,5. 1,2,3…

ТОГДА

ТРЕТИЙ ВОЛК: МИРИАМ

ВЕСНА 1945

С приходом весны наступило потепление. А с потеплением пришло зловоние. Кое-где росли цветы, но даже широкие поля цветущих растений не смогли бы перебить запах смерти.

К тому же тут ничего не росло.

В прошлой жизни, которую Яэль было тяжело удержать в памяти, смерть являлась шокирующей вестью. Наступало время слез, ритуалов и воспоминаний. Но когда умерла мать Яэль, никаких семи дней шива никто не устроил. Не было памятника и могилы, которые можно было бы посещать. Не было глубокого низкого мужского голоса, читающего молитву над усопшей.

Случилось только одно: мать Яэль была с ней, а потом исчезла.

Мириам пыталась почтить память Рэйчел, выдернув из матраса несколько соломинок, перевязав их вместе и повесив свое изобретение на стену. («Представь, что это горящая свеча, — сказала она, поглядывая на соломинки. — Мы не можем забывать тех, кто умер. Ты должна всегда помнить о погибших, Яэль.»)

После смерти матери Яэль шептание слова «монстр» вокруг нее урядились. Вместо этого ее повсюду сопровождали тихие, сочувственные взгляды. Она постоянно сидела в углу своей койки. Рассматривая. Ожидая.

Меняясь.

Она обнаружила в себе способность контролировать изменения: для этого ей необходимо было сосредоточиться на чем-то особенно усердно, чувствовать это всей душой. Воспоминания о матери пришли к ней первыми, показали ей, на что она способна. Яэль смотрела на полный блох матрас (освободившееся место заняла лысая женщина, дергающая ногами во сне, будто в драке) и представляла там маму. Как раньше, с бархатными густыми волосами. С нескончаемыми веснушка на плечах.

Эта грусть отдалась в ней черной, темной яростью. Яэль взяла тот огонь, который горел в ней, и вдавила его со всей силой в кости.

Сделала его своим.

Ее волосы начали расти, покрывая плечи. Длинные и достаточно густые, чтобы заплести из них косу. Одна за другой на коже стали появляться веснушки, пробиваясь сквозь цифры на ее предплечье.

Она была Яэль, но уже не такой, как раньше.

Не моя Яэль. Монстр, монстр. Монстр!

— Рэйчел?

Яэль затаила дыхание. Она подняла голову и увидела Мириам. Девушка была всего на семь-восемь лет старше нее, но всеми силами старалась заполнить пустоту в душе Яэль, созданную потерей матери. Она напоминала девочке поесть, прижималась как можно ближе по ночам, чтобы согреть, расспрашивала о визитах к доктору. Из всех жителей Казармы номер 7 Мириам единственную не волновали позеленевшие, как топазы, глаза Яэль или бледные нити ее волос.

Но в тот момент в глазах девушки, держащей в руках два куска хлеба, читался страх. Он отразился на ее перекосившейся нижней челюсти, заставил задрожать с головы до пят. Ее лицо видело призрак и стало призраком.

— Это… это я, — прошептала Яэль, потому что не была уверена, что ее узнают. — Яэль.

Руки Мириам задрожали с такой силой, что драгоценные куски хлеба упали на пол. Кожа все еще была такой же бледной, как у мертвеца. Наконец, справившись с потрясением, она присела к Яэль на край койки.

— Что ты делаешь? — спросила Мириам, пододвинувшись еще ближе. Она вся превратилась в стену, закрывающую маленькую девочку от ненужных взглядов жительниц казармы номер 7.

Мириам защищала ее. Прикрыла, прямо как большая матрешка прятала маленькую.

— Я… я не знаю, — прошептала Яэль. Она продолжала смотреть на веснушки. Именно на те веснушки, которые всегда успокаивали ее в минуты горечи и страха. Когда мама прижимала ее близко к себе. Это было так странно, видеть что-то, чего уже не существовало. Но в то же время оно было здесь.

Мамины веснушки. На ее руке. Яэль. Но не Яэль.

— Можешь снова это сделать? Принять чей-то облик?

Могла ли она? Яэль зажмурила глаза. Первым человеком, которого она представила, была Бабушка со своими ступнями, похожими на вороньи лапы, и улыбкой, как клавиши рояля.

Меняйся. Меняй.

Яэль почувствовала холодную грусть снега. Дым в виде призраков в глазах старой женщины. Она вобрала это в себя и сосредоточилась.

Когда Яэль открыла глаза, она увидела новые метки у себя на коже: года и возраст, которые она не проживала. Пальцы в мозолях от постоянной работы на строгальных ножах. Изможденные трудом, которого она не испытывала. Густые волосы мамы исчезли. Вместо них появились седые и короткие.

Первым вопросом Мириам было не Как? или Почему?. Вместо этого она запустила пальцы в свои черные кудрявые волосы и спросила:

— Доктор знает?

Яэль покачала головой.

— Можешь опять выглядеть так, как этим утром? — спросила Мириам.

Яэль видела это пастельное арийское лицо, — ее, но в то же время совсем чужое — урывками. В отполированном лезвии скальпеля, в стеклах очков доктора Гайера, в размытых лужицах воды в уборной. Она закрыла глаза и попыталась соединить все эти фрагменты воедино, как пазл.

— Хорошо, — прошептала Мириам, когда трансформация закончилась. — Оставайся такой. Никому не показывай своих способностей. Особенно доктору.

— Почему? — спросила Яэль. Она вспомнила то утро, когда мама не проснулась со всеми, утро, когда доктор Гайер увидел трансформацию и так обрадовался, что подарил ей целую коробку конфет.

Она и представить не могла, что он сделает, когда увидит такое.

— Это… — Мириам на секунду остановилась. — Это нечто особенное. Это может помочь тебе выбраться отсюда.

— У сосуда отличный уровень прогресса. В течении последних нескольких месяцев я ввел ей инъекции различных манипулятивных соединений. Как мы видим, меланин и уровень пигмента отреагировали соответственно задуманному.

Сосуд. Ее повысили. Она уже не была предметом или заключенным. Она была носителем, приютом для заболевания.

Доктор Гайер и два офицера собрались в полукруг перед каталкой. Новоприбывшие не представились Яэль, но она услышала их имена в ходе разговора. Один из них — Йозеф Вогт, коммандир лагеря смерти. Другой, Генрих Гиммлер, представитель из Берлина, пахнущий, как крем для обуви и гель после бритья. Их лица были лишены всякой эмоции, в то время как они изучали девочку на каталке. Голубые глаза и светлые волосы.

— Она действительно выглядит… арийкой, — отметил Гиммлер, человек с огромным количеством медалей и звезд на погонах. — Подозрительно правдоподобно. Как именно это работает?

Руки доктора Гайера были вытянуты вперед, прямо как в день первой встречи с Яэль. Поза ангела. Только в этот раз он не приветствовал, а демонстрировал ее.

— Я вводил сосуду инъекции соединения, созданного мной для подавления активности меланина. Это, конечно же, влияет на ее волосы, глаза, кожу. Можно сказать, это химическое отбеливание изнутри.

— И никаких побочных эффектов?

— Начало введения характеризуется довольно тяжелыми последствиями: высокая температура, отслойка эпидермиса. В конце концов это ведь инфекция. Но если сосуд достаточно силен и преодолевает вирус, дальнейших побочных эффектов не наблюдается.

Брови Гиммлера взлетели вверх.

— Никаких? Совсем?

Никому не показывай. Яэль была рада предупреждению Мириам. Рада, что доктор Гайер покачал головой. Рада, что хранила в себе то, что ни один из этих мужчин не мог тронуть, отнять, уничтожить.

Вогт кашлянул, прочистив горло, поправил очки и заговорил:

— Могу ли я спросить, доктор Гайер, каков смысл данного исследования? Можно поменять ее внешность, переодеть и вывести в люди, но грязная кровь все еще течет по ее венам. Она не чиста.

Глаза Яэль опустились, остановившись на ремнях отполированных до блеска сапог Гиммлера. Полы к их приезду начистили чуть ли не до дыр. И только ее воспоминания хранили память о темных разводах крови.

Она задумалась, такого же ли цвета их кровь, «чистая кровь»?

— Соглашусь, командир Вогт, — кивнул доктор Гайер. — Но вы только подумайте о возможностях! Если еврейский мальчишка может выглядеть, как чистокровный ариец, то что говорить о всех нас? То, что могло потребовать десятки лет, будет достигаться парой инъекций! Те из нас, у кого безупречная родословная, но не такая удачная внешность, можем ее заполучить. Даже сам Фюрер…

Глаза обоих слушателей расширились, и доктор Гайер осознал свою ошибку. Он заглушил конец фразы кашлем.

Гиммлер нарушил тишину:

— Восхитительная работа, доктор Гайер, и я лично очень заинтересован в ней, буду честным. Но нам необходимо больше доказательств, что этот сосуд не является исключением из правила. Вам придется протестировать больше сосудов, прежде чем мы сможем рассмотреть инфицирования населения. Возможно, если ваши эксперименты продолжат давать плоды, мы представим вас в Берлине. Думаю, эксперимент 85 подает большие надежды. Продолжайте в том же духе.

Яэль не смотрела на мужчин и уставилась глазами в пол. Она боялась, но не их, а того, что не сможет сдержать черноту внутри себя и трансформируется.

Командир Вогт пристукнул каблуками обуви, давая понять, что хочет уйти.

— Джентльмены, прошу извинить меня. Сегодня день рождения Бернис, и я обещал жене вернуться домой к званому ужину.

— Ваша дочь! — голос Гиммлера стал мягче. — Сколько ей лет?

Яэль подняла на них глаза и увидела, как изменились черты лица командира. Он достал из кармана кошелек и протянул мужчинам портрет Бернис, и даже Яэль увидела девочку. Ее глаза были светлые, волосы кудрявые, почти как у Мириам. На левой щеке красовалась маленькая родинка.

Яэль запомнила фотографию, повторяя все детали у себя в голове.

— Ей исполняется семь. Моя жена готовит шоколадный торт из семи коржей, ее любимый.

Шоколад. Весь торт шоколада. Мысль о таком лакомстве заставила желудок Яэль сжаться от постоянного голода. Она еще раз посмотрела на фото Бернис и задумалась о том, какого это, жить беззаботной свободной жизнью. С отцом, зваными ужинами и шоколадным тортом.

Командир Вогт захлопнул кошелек. Он заметил взгляд Яэль. Она поняла это по тому, как сжались его губы. Глаза переключились на нее.

Возможно, теперь, когда они голубые, на них тяжелее смотреть с презрением.

Когда она рассказала Мириам о фотографии, старшая девочка улыбнулась, и Яэль увидела, как ее глаза сузились. Она положила руки на плечи Яэль и спросила:

— Ты уверена, что это дочь командира Вогта?

— Да. Ее зовут Бернис. Ей исполнялось семь. Они приготовили ей шоколадный торт.

— И ты помнишь, как она выглядит?

Яэль кивнула. Практиковать трансформации без зеркала было тяжело, но она справлялась. В дни, когда другие рыскали сквозь вещи погибших в надежде найти что-то полезное, она стояла над размытыми лужицами уборной, ловя свое отражение в свете дня. Со временем ей лучше удавалось контролировать жжение внутри. Яэль запоминала чужие лица, зашивала их в свои кости с яростью и грустью. Она никогда не могла объяснить, как именно это делает. Трансформации для нее являлись тем же, что и ходьба, прожевывание пищи, плач — частично рефлекторное действие, частично контролируемое. Но всегда болезненное.

Ее любимым лицом было лицо Бернис, потому что каждый раз, превращаясь в нее и видя в отражении кудрявые золотистые локоны, она представляла, что все это действительно принадлежало ей. И шоколадный торт тоже.

Единственное, что она не могла воссоздать — это ее ямочки. Яэль необходимо было практиковать улыбку. Вытащить их наружу.

— Семь лет. Она, должно быть, твоего роста. Может, выше. И, наверно, толще, раз ест все эти торты, — бормотала Мириам. — Я поговорю с другими женщинами. Посмотрим, чем они смогут помочь.

Только следующим вечером, когда Мириам вернулась в казарму, Яэль поняла, о чем говорила девушка.

— Это должно подойти, — Мириам подняла подол своей серой рабочей юбки и достала оттуда аккуратно сложенное маленькое платье.

Яэль слегка прикоснулась к ткани руками, боясь, что нажми она сильнее, как платье тут же исчезнет. Оно было мягким, светлым. Подол украшали рюши.

— Мы достали тебе еще туфли и свитер, — и несколько исхудавших рук, как по волшебству, выложили эти вещи на матрас.

— У тебя должно получиться. Притворись, будто тебя позвали к доктору. Как только дойдешь до медицинской казармы, трансформируешься, но только убедившись, что никто не смотрит. Затем притворись, будто ищешь отца, командира Вогта.

Лай смотрителя пронесся над дверями казармы. Мириам быстро спрятала одежду в тот же тайник в матрасе, где хранились матрешки.

— Но, Мириам… а как же ты?

Девушка не ответила на ее слова. Она лишь придвинулась и сжала руку Яэль. Тогда Яэль поняла: Мириам остается здесь.

Внутри у Яэль все сжалось, от страха, от злости. Слова застряли в горле. Она должна была высказаться.

— Я… я не могу.

За оградой были волки. Она не была уверена, что сможет смело столкнуться с ними лицом к лицу без Мириам, Мамы, Бабушки…

— Рэйчел была права — это место смертельно. Люди отсюда не выбираются, — глаза Мириам осматривали все вокруг. Ее рука все еще крепок сжимала ладонь Яэль. — Но ты можешь. Ты особенная, Яэль. Ты можешь жить.

Жить? В мире клыков и одиночества? Или умереть. В клетке дыма и игл.

Яэль понимала, что Мириам права. Но оправдания все еще вертелись а кончике ее языка.

— Но моя рука, на ней ведь числа. Я не могу заставить их исчезнуть.

— Спрячешь метку под свитером. Они не заметят разницы, — сказала она.

— Я не хочу оставлять тебя, Мириам, — губы Яэль задрожали. — Я не хочу быть одна.

— Ты будешь смелой, — Мириам засунула руку в тайник матраса и вытащила подарок Бабушки. Она начала открывать и отделять друг от друга матрешек с особой нежностью. Прямо как сама Бабушка. Одна за другой куклы отдалялись друг от друга, пока не осталась самая маленькая.

— Ты не будешь одна. Я буду думать о тебе. И Рэйчел с Бабушкой тоже, и все остальные… они все смотрят.

— Ты правда так думаешь? — Яэль привыкла, что за ней наблюдают: смотрители, медицинские работники. Теперь к ним прибавились глаза погибших.

— Я должна, — Мириам взяла самую маленькую куклу и вдавила ее в руку Яэль. — Ты не можешь забрать их всех, они слишком большие. Я сохраню для тебя остальных.

Деревянная кукла, размером с горошину была такой маленькой, что почти терялась даже в ладони Яэль.

— Если будешь чувствовать себя одиноко, — продолжила Мириам, — можешь посмотреть на нее и вспомнить, что остальные у меня.

Ладонь Яэль зажалась в кулак. Она поднесла его к сердцу и подумала о всех невидимых глазах. Они наблюдали за ней.

— Когда-нибудь мы воссоединим их, — голос Мириам задрожал. Они обе понимали, что это неосуществимо.

Сумерки. Время, когда уродство казармы виднелось лишь под светом электрических ламп. Темнота проникала повсюду, даже в самые дальние уголки зданий. Яэль шла между ними прямо к своей первой преграде — охраняемому забору.

Яэль много раз проходила через него, когда направлялась в медицинский блок. Это был единственный выход отсюда.

Два смотрителя стояли перед воротами, осматривая ряды казарм впереди. Решетки на воротах переплетались в форме буквы Х.

Они ограничивали ее свободу. Но в то же время они позволят ей сбежать отсюда.

Яэль глубоко вдохнула в легкие воздух, по которому ежедневно рассеивался чей-то прах, и выступила на освещенный участок. Ее рука была повернута таким образом, что цифры на предплечье отчетливо виднелись.

— ИДИ ПРЯМО ДЕРЖИ ГОЛОВУ ВЫСОКО ГОВОРИ ЧЕТКО И УВЕРЕННО—

— Мне необходимо увидеться с доктором Гайером, — сказала она.

Смотрители замерли. С того самого момента, как ее внешность изменилась, они наблюдали за ней таким же взглядом, как когда-то женщины казармы номер 7. Их зрачки наполнились страхом.

— Я странно себя чувствую, — она положила руку на живот. Мириам с особой тщательностью прикрепила ее новые туфли. Платье и свитер были спрятаны под рабочей юбкой. — Он велел мне прийти, если такое случится.

— ПОКАШЛЯЙ ДЛЯ ЭФФЕКТА—

Смотрители отступили назад, как будто она была заразна.

— Он разозлится, если вы меня не пустите, — Яэль выпалила все фразы, которым научила ее Мириам.

Смотрители посмотрели друг на друга и кивнули в безмолвном согласии. Ворота открылись.

Яэль едва дышала, продвигаясь сквозь пути. Каждая частичка ее тела освещалась лампами. Идеальная цель для ружей смотрителей на башнях. Даже волосы на ее руках блестели. Украденная одежда и туфли прижимались к коже под тонкой тканью юбки. Охрана лишь чудом не заметила, что она что-то прячет.

Она не видела звезд, небо закрывал постоянно исходивший отовсюду дым. Но она чувствовала, что за ней наблюдают. Она представила, что Бабушка сейчас смотрит на нее сверху, издавая волшебство и чудеса.

— ИДИ ПРЯМО ДЕРЖИ ГОЛОВУ ВЫСОКО БУДЬ СМЕЛОЙ

Еще одно чудо: она шла одна. Протаптывала дорогу к свободе маленькими, неуверенными шажками. Пересекая железнодорожные пути, через вторые ворота.

Здесь она немного поколебалась. А затем за ней с лязгом закрылись ворота.

Смотрители остались на своих позициях, в то время как Яэль свернула налево. Прямо к лазарету. Лампы здесь светили не так ярко, создавая иллюзию живого города. Подойдя ближе к офису доктора Гайера, она остановилась.

Дальше идти в облике Яэль она не могла. Еврейская дочь. Эксперимент. Объект. Сосуд. Жилец 121358ΔX.

Монстр.

Яэль нырнула в тень, сняла рабочий костюм, скинула деревянные башмаки, трансформировалась. Затем спустила рукава свитера, которые Мириам так осторожно закатала. Цифры скрылись под мягкой тканью одежды.

Она стала Бернис Вогт. С кудрявыми волосами, отцом, который носит ее фотографию в кошельке, матерью, которая готовит шоколадные торты с семью коржами.

Яэль всмотрелась в свое отражение на оконном стекле. Попыталась представить, как засовывает в рот целый кусок торта. Как бы он окутал стенки ее желудка.

С такими мыслями она продвигалась по медицинскому блоку. Через двери.

— ИДИ ПРЯМО—

Воздух тут казался тяжелым, теплым. Наполненный ароматами соли, красного и железа. Свитер кололся ей в кожу.

Доктор был у себя. Как и медсестра с вечно кислой миной. Оба стояли спиной к двери, склонившись над каталкой, освещенной маленькой, неподвижной ламой. Красный цвет рекой стекал по белому кафелю и запачкал туфли Яэль.

— СТОЙ—

Она остановилась в дверях, неспособная оторвать взгляд от крови. Она выглядели так по-другому. Свежая, все еще хватающаяся за жизнь и свет.

Большинство детей не возвращаются из его кабинета. Он бережет тебя. Передает тебя дальше.

Чудо Бабушки, ее волшебные слова возникли у нее в голове. Запах крови прокрался в ее ноздри, объял ее всю изнутри.

— Мой папа здесь? — спросила она, пытаясь не смотреть на зависшую в воздухе над каталкой руку. Губительную, в голубой перчатке и такую маленькую.

Доктор Гайер и медсестра одновременно подняли головы. Их глаза расширились, застыли и наполнились ужасом. В кулаке доктор зажал скальпель, а весь халат был пурпурно-красного цвета. Только его лицо побелело. И в этой комнате, полной крови, из доктора Гайера как будто высосали все до капли.

Ей было все тяжелее оставаться в образе Бернис. Воображаемый шоколадный торт дразнил ее желудок, остатки гнилого супа застряли у нее в горле. Она увидела щель между зубами доктора Гайера и вспомнила, как сильно ненавидит его.

— Б… Бернис? Что ты здесь делаешь? — страх в голосе доктора заставил Яэль продолжать. Она Бернис Вогт, дочь командира, стоящая в красном море, увидевшая то, чего ей не полагалось видеть. Все это огорчало доктора Гайера больше, чем сотни семей, разрушенных одним махом руки с коробки из-под яблок, больше, чем вся кровь, стекающая с его рук.

Поэтому Яэль выпрямилась, проигнорировав бурчание живота.

— Мне сказали, что папа в медицинском корпусе. Меня за ним послали.

— Командир Вогт?

Она кивнула.

— Что вы делаете?

Доктор Гайер спрятал скальпель за спиной, как будто это смогло бы спрятать маленькое изрезанное тело на операционном столе. Затем он обратился к медсестре, прошипев:

— Позаботьтесь о ней! И удостоверьтесь, что она ничего не разболтает отцу!

Медсестра подошла к Яэль осторожными шажками, ступая пряо по луже крови.

— Пойдем со мной, милая, — проговорила она, схватив руку Яэль и зажав ее в своей, толстой и потной. — Отведем тебя обратно домой.

Яэль задумалась, была ли она так же любезна с человеком на каталке. До того, как ангел в белом халате пожертвовал его жизнь, разломал и раскромсал его на части. Яэль не обернулась, уводимая полной женщиной. Шагом марш в ночь, где листья тополя развевались на встречу весеннему ветру. Так громко, что почти заглушали песнь казармы. Так свежо, что Яэль почти забыла о своих заботах.

Почти.

Путь медсестры на волю был таким легким. Никаких ружейных выстрелов. Никаких шипений проволоки и запаха обгоревшей плоти. Ворота открыли перед ней без единого слова, и она прошло через них, уводя за собой Яэль.

— Ты никому не должна говорить о том, что видела сегодня, — сказала медсестра, уводя девочки дальше от казарм по дорожке, усыпанной гравием. В конце стоял домик со светящимися окнами, труба испускала смертельный дым. Вся собственность была окружена сосновым лесом. Отличное место, чтобы скрыться.

— Доктор Гайер, он очень много работает, чтобы исправить людей, — продолжила медсестра. — Он ищет способы сделать их лучше.

Прогресс.

Но почему, почему, почему? Столько крови требовало ответа. Яэль жаждала его. Настолько сильно, что задала смелый вопрос:

— Если он помогал людям, почему там было столько крови?

Медсестра остановилась. Пальцы, похожие на сардельки, сильнее сжались вокруг кисти Яэль. Сладкая мина, которую она пыталась сохранить на протяжении всего разговора, исчезла с ее лица, и Яэль узнала ту самую женщину с каменным сердцем.

— Иногда людям приходится умирать, чтобы сделать мир лучше. Это жертва на благо общества. Понимаешь?

Яэль понимала, что так было легче всего ответить, особенно, когда ты управляешь всем процессом. Закидываешь топор над чужими головами. Она также понимала, что Бернис Вогт кивнула бы, потому что эта семилетняя девочка с золотистыми волосами и ямочками на щеках никогда сама не станет жертвой. Поэтому так она и поступила.

— Хорошо, — сказала медсестра.

Кровь всплыла в памяти Яэль, она почувствовала ее вкус во рту. Ее руки все еще колола шерсть свитера, и крепкая хватка медсестры не облегчала ее состояния. Она вырвала свою руку из чужой.

— Я могу дойти отсюда сама.

Медсестра не стала спорить или задерживаться. Она оставила девочку в одиночестве. Посреди широкой ничем не огражденной дороги. Яэль на секунду стояла там в ступоре, не веря в происходящее. Она оглянулась на казармы. Смерть ослабила хватку, позволила ей ускользнуть.

Она засунула руку в карман, зажала в руке маленькую деревянную куклу и попыталась не думать о всех, кого оставила позади. Плоть или дерево? Разве это важно? Они оба могут гореть.

Лицо Бернис Вогт исчезло. Призрачная девочка прошептала в звездное небо:

— Я Яэль. Я жива.

Рай, полный взоров погибших, прошептал в ответ:

Ты особенная. Ты будешь жить. Ты все изменишь.

— БОЛЬШЕ НЕ НАДО ИДТИ ПРЯМО БЕГИ НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ—

Яэль повернулась и исчезла в сосновом лесу.

ГЛАВА 12 (СЕЙЧАС)

16 МАРТА, 1956

СЕВЕРНЫЙ БЕРЕГ АФРИКИ

Пустыня была невообразимо красивой. Песок и земля перемешивались под навесом облаков. Карамельные дюны пульсировали, края сотрясались под порывами ветра. Воздух взвивался, ни на секунду не останавливаясь, неся с собой гранулы песка и тепло.

Дорога (если можно было это так назвать) проходила у берега, где пески простирались и вступали в блестящее море. Сама трасса, по которой им приходилось ехать, была узкой, изрытой и покрытой мелкими камнями. Скорости здесь не прибавить. Песок был слишком скользким, а ямы встречались на каждом шагу. Зюндапп Яэль подскакивал, переезжая камни, заставляя ее кости содрогнуться. Спустя несколько дней соревнования каждая частичка ее тела изнывала от усталости и боли: плечи, ноги, спина, руки, шея, лицо, даже подушечки пальцев и зубы. Один день отдыха на пароме, пересекающем Средиземное море, по мнению Яэль, даже ухудшил ситуацию.

С тех пор она гнала без устали. Три дня яростной езды с мизерным количеством отдыха. Изредка останавливаясь, никогда не замедляя хода. Казалось, что эта миссия невыполнима, но даже всех прилагаемых Яэль усилий было недостаточно для обгона Катсуо и Луки. Пара гонщиков все еще лидировала. Бок о бок. Облака пыли взмывались за ними, как злые джинны, ударяя Яэль в нос и застревая у нее в зубах. Нарукавник она использовала в качестве маски поэтому каждый раз напрягала глаза, чтобы не упустить из виду очередную выбоину на дороге.

Но как бы она ни старалась, как бы ни играла с опасной скоростью, она упорно шла третьей.

Два часа. Десять минут. Двадцать восемь секунд. Разница между ней и лидерами соревнования росла удручающе быстро. (Она потеряла лишние пять секунд на пароме.) Время, которое, как казалось Яэль, она никогда не сможет вернуть. Не в таком состоянии. Яэль ждала ошибки, но Катсуо и Лука были безупречны.

Такой же должна быть и она.

Километры накручивались. Песок застилал ее защитные очки, оседал на щеках. В горле засела невыносимая жажда. Со времени ее последнего перерыва прошли часы, а солнце пекло беспощадно.

Вечер не принес с собой облегчения. Когда солнце село, пески поднялись в бурю. Все вокруг стало янтарного цвета. В этот раз буря застала Катсуо и Луку врасплох. Пара замедлилась. Только шорох пыли облупливал их шины, в то время как они пытались справиться с управлением. Темнота накрыла окружающие земли быстро, заливая собой пустыню и дорогу. Фары мотоциклов были бесполезны. Он лишь освещали пыль — яркий золотистый туман. Он заволакивал все, Яэль могла видеть лишь свой руль и задние фары Луки и Катсуо.

Она не могла замедлиться. Она не могла остановиться.

Настало время нагнать соперников и сократить разницу в показаниях. Пока Лука и Катсуо ползут, она полетит. Даже уставшая. Даже мучимая жаждой. Даже ослепленная.

Она не могла проиграть.

Мотоцикл Яэль подался вперед, как вдруг она заметила, что переднее колесо зацепилось за зазубренную часть ямы. Ее пыльному нарукавнику пришлось принять на себя множество ругательств, сказанных девушкой на перебой с ревущим мотором Зюндаппа. Напряжение. Между громкими ударами сердца Яэль боялась, что мотоцикл в какой-то момент остановится. Но рабочая поверхность шины выдержала давление.

Задние фары Катсуо и Луки медленно исчезали. Все дальше и дальше. Яэль вывернула дроссель. Мотор Зюндаппа взревел, и мотоцикл рванул вперед, в слишком яркий туман. Переднее колесо с треском упало в следующую яму. В какой-то момент Яэль летела в воздухе, сквозь пыль и темноту. Руки раскинуты, как крылья.

А потом она упала.

Дорога насела на нее, впивая в ее мягкую кожу свои каменные когти. Боль. Единственное, о чем она думала несколько секунд. Укус дороги проникал глубже и глубже в тело Яэль. Она попыталась крикнуть, чтобы выпустить боль, но легкие не двигались. Ни звука. Ни воздуха. Воздуха. Воздуха.

Когда она наконец вздохнула, воздух показался ей настолько густым, полным пыли. Слишком похожим на дым.

Боль.

Яэль боялась пошевелиться. Боялась того, что обнаружит. Нервы были на пределе. Было невозможно точно установить, откуда исходила боль. Ее нога могла быть раздроблена. Ключица — изогнута. Запястье — сломано.

Звук чужого мотора, наконец, вывел ее из оцепенения. Рев, затем шипение. Яркая фара. Четвертое место остановилось, кое-как припарковало мотоцикл и направлялось к ней. Рефлексы Яэль сработали сквозь агонию. Тренировки Влада впились в нее похлеще чернил от татуировок. Она быстро подняла руку, достала оружие, сняла предохранитель. В таком положении Яэль уставилась в силуэт, прерывисто дыша.

Как минимум ее запястья не были сломаны.

Силуэт направлялся к ней, не различимый в ярком свете от фар. Яэль крепко держала пистолет, прицеливаясь в грудь идущего четвертым конкурсанта. Но парень не остановился.

— Ох, черт! — это был Феликс.

Инстинкты Яэль не угасли. Она подняла свой П38 выше. Брат Адель замер при виде оружия, ужас отразился на его лице. Его волосы переливались в свете, исходившем от фар Зюндаппа.

— Эд, — он разговаривал медленно, вытянув руки вперед. — Это я, Феликс. Ты сильно упала. Опусти оружие.

Глаза Яэль испепеляли искры с такой же скоростью, с какой мысли проносились в ее голове одна за другой. Адель опустила бы оружие? Нет? Да? Возможно?

Рука, в которой она держала пистолет, дрогнула. Столько искр. И ни капли воздуха.

— ДЫШИ—

Возможно? Нет?

Да.

Она со вздохом бросила оружие.

Феликс встал перед ней на колени со все еще вытянутыми руками. Нависая над ней всем телом, но не касаясь.

— Ты ушиблась?

Ее дыхание постепенно отрегулировалось. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Искры погасли, но боль все еще была везде. Очень осторожно Яэль прикоснулась к каждой из своих конечностей. Рукам, ногам. Ступням, ладоням. Левым, правым. Ничего не было сломано. Это была просто боль. И она пройдет. Как та, что жила у нее под кожей.

Она была ранена, некоторые места кровоточили. Но она все еще могла соревноваться.

— Я… я в порядке, — выговорила она.

Один шаг. Второй. Ноги как будто стали ватными.

— В порядке? В порядке? — светлые брови Феликса взмыли вверх. — Черт, Эд. Ты не можешь после такого просто встать и пойти дальше.

Могу. Яэль сжала зубы и продолжила идти вперед.

Феликс тут же ее нагнал.

— Куда именно ты собираешься идти?

— Мой мотоцикл… — Где он? Все, что могла видеть Яэль — это свет, пыль и Феликс. Ее наверняка отбросило далековато от мотоцикла. Она чудом не сломала себе ни одной косточки.

— Нет! — голос брат Адель прозвучал грубо, но он сразу же сменил тон. — Нет. Посмотри на себя. Ты не в порядке. Нам нужно прочистить раны, пока в организм не проникла инфекция.

Он был прав. Но Лука и Катсуо уезжали от нее дальше и дальше, а секунды превращались в минуты потерянного времени.

Она продолжила идти.

Феликс следовал за ней, шаг за шагом, приговаривая:

— Условия тут хреновые. Нулевая видимость, ямы на каждом шагу. В таком состоянии ты и ста метров не проедешь.

Проеду. Но даже с такими мыслями Яэль начала сомневаться в себе. Ватные ноги подгибались, а мотоцикла нигде не было видно.

— Эд, пожалуйста… не…, - проглотил Феликс. — Не забывай про Мартина.

Неудивительно, что Феликс выглядел таким испуганным, когда подбежал к ней. Он уже проходил через все это: брат слетел с мотоцикла, лежал на дороге с переломанными костями.

Упоминание имени второго брата, историю которого Яэль знала не полностью, заставило ее запаниковать. Мотоцикл, он должен быть где-то здесь. Она остановилась, сделала оборот в 360 градусов, чтобы осмотреть окрестности.

Песок. Темнота. Песок. Вот! Бугор, слишком большой, чтобы быть образованием пустыни.

Яэль присмотрелась внимательнее, и ее сердце ушло в пятки. Мотоцикл выдержал аварию с меньшей стойкостью, чем ее тело. Зюндапп лежал на дороге боком, искривленный, колесом вверх. Корпус был поцарапан, краска слезла. Часть кожаного сидения раздроблена. Моторное масло капало на песок, как кровь.

Феликс подошел к обломкам.

— Может и хорошо, что ты так и не дала ему имя. Я не видел, чтобы ты так быстро ездила с тех пор, как разбила тот мотоцикл, помнишь, в 51-ом? Ты и двадцати четырех часов на нем не проездила. Папа тогда сильно разозлился.

Брат Адель наклонился, осматривая обломки Зюндаппа.

— Ось вроде бы в порядке. Я осмотрю детали получше, после того как позабочусь о тебе. Нам надо разбить лагерь.

Разбить лагерь? Но она старалась избегать его всеми возможными способами. И все для этого? Застрять посреди пустыни с человеком, который знал Адель Вулф лучше всех на свете. Имена мотоциклов, детские истории и все остальное…

Сколько времени понадобится Феликсу, чтобы понять, что Яэль не его сестра? И что ей делать, когда это произойдет? Могла ли она перейти эту границу?

Каждая мышца тела Феликса напряглась, в то время как он поднял мотоцикл Яэль и поставил его прямо. Он был сильным. Если им придется драться, Яэль стоит надеяться на свою скорость. Вырубить его, не успей он моргнуть и глазом.

— Цель номер один — залатать тебя, — прокричал Феликс через плечо, открывая короб мотоцикла. Он достал оттуда аптечку и фонарь, который зажег и направил в лицо Яэль. — Твоя кожа выглядит, как шницель под соусом, взбитый с гравием.

В этом она не сомневалась. Дорожная пыль распространилась по всему ее лицу и шее.

— Готовься, — Феликс взял в руки бутылочку из аптечки и откинул крышку. Яэль узнала жидкость по запаху: йод. — Будет не очень приятно.

Она и так догадывалась об этом. Но даже собрав всю силу в кулак, она не смогла сдержаться. Как только Феликс прикоснулся к ее коже раствором, новая волна боли накрыла ее с ног до головы.

— Че… черт! — ругательство Яэль распалось на две части.

— Прости, — Феликс говорил это искренне. — Я не лучший врач. Курсы первой помощи в Гитлерюгенде — все мое медицинское образование.

Ожог от йода и искренние неироничные слова Феликса в добавок к другим воспоминаниям Яэль о врачах, заставили ее засмеяться. Брат Адель был далек от звания худшего доктора в мире.

Если бы он только знал.

Если бы знал, что кровь, к которой он прикасается — «испорченная». Знал, кто она на самом деле. Смех Яэль сник в дрожание.

Феликс достал из аптечки пинцет.

— Не двигайся. Мне нужно вытащить куски гравия.

Почему это было так больно? Ей необходимо было отвлечь себя.

— Там, в Праге, зачем ты подмешал мне в суп лекарство?

Спустя два куска гравия, обработки очередной раны йодом и куска марли, прикрепленного к щеке, брат Адель заговорил:

— Ты не оставила мне другого выбора.

Еще йода на вторую щеку. Ожог и слезы.

— Тебя там не было, Эд. Ты не видела… — Феликс остановился. Его голос звучал так, будто это его кожа изнывает от боли. — Пока ты засела в своей квартире в Германии, я был дома, стараясь держать все под контролем. Следил за гаражом, каждый день пытался вытащить маму из постели, наблюдал за тем, как волосы папы седеют и седеют. Я старался сохранить все. Но не смог.

В его голосе, за этим шепотом, чувствовалась тяжесть. Яэль могла понять, какой груз нес на себе брат Адель. Потому что эта тяжесть, она никуда не уходит. Прижимает, вниз, вниз, по ночам и в течение дня.

— Я больше не могу. Не в одиночку. Я понимаю, почему ты сбежала. Поверь, я и сам часто думал об этом, — лицо Феликса покраснело от стыда. Как будто он сказал что-то непристойное. — Но я нужен маме с папой. И ты им тоже нужна, Эд. Если ты умрешь, они умрут вместе с тобой.

— Я не умру, — сказала Яэль.

Еще больше гравия покинуло пределы ее кожи. За этими словами последовала долгая тишина.

— Ты спрашивала, как я попал в тур, — наконец, начал Феликс. — Я продал автомастерскую. На вырученные деньги подкупил Дирка Германна и организаторов.

Яэль никогда не была в гараже, но видела фотографии места, где выросла Адель. Дом, окруженный горами пустых шин и автомобильных деталей. Это место явно много значило для семьи Вулф.

— Автомастерскую? — она попыталась выразить голосом злость и боль. — Ты продал папин гараж?

— Я бы пошел на что угодно, чтобы спасти тебя, Адель. И продал бы гараж еще тысячу раз, если бы пришлось, — он наложил повязку на вторую щеку и начал обрабатывать шею. — Тебе нужно вернуться домой. Пока не случилось что-то похуже.

Последняя надежда вернуть домой сбежавшую сестру — вот и все, чего он добивался, подмешав в суп наркотик. Феликс пытался воссоединить семью.

Яэль не могла злиться на него за это. Если б у нее была семья, она боролась бы за них с такой же яростью.

Она и боролась. До сих пор. Хоть другие матрешки и исчезли так же бесследно, как и сама Мириам, хранившая их. Слишком поздно спасать.

Яэль подняла голову в небо, чтобы обеспечить Феликсу лучший доступ к шее. Над ними свет тысячи звезд прорывался сквозь темноту.

— Я могу справиться с Лукой и Катсуо, — сказала Яэль.

Пинцет в руке Феликса дрогнул при упоминании имени Луки. Впился немного сильнее в ее кожу.

— Все еще не могу поверить, что ты вступилась за этого сукина сына. После всего, что он пытался с тобой сделать…

Опустив взгляд, Яэль увидела сжатые челюсти Феликса, его раздутые от злости ноздри. Такой неожиданный и яростный гнев. Он явно не исходил просто так.

— Лука Лоу засранец, — сказал он, придя в себя. — Но я не из-за него волнуюсь. И не из-за Катсуо. Слушай, я поклялся жизнью ничего не говорить, поэтому не сообщил раньше, но что-то произойдет на этих гонках. Что-то опасное. Что-то крупное.

Он знает о моей миссии. Яэль взяла в кулак всю свою волю, чтобы остаться непринужденной и скрыть волнение. Взгляд на звезды.

— Кто это тебе сказал? — возможно, не этот вопрос нужно было задать сестре Феликса, но Яэль должна была получить на него ответ. Детали миссии были известны только высшим чинам сопротивления. Остальным партизанам по всему миру просто сказали быть наготове.

Феликс был частью сопротивления? Если и так, Генрика и ее информаторы упустили этот факт. В файле о брате Адель не было ничего подобного. Скорее всего информация о миссии Яэль просочилась сквозь сопротивление.

Оба варианта не особо воодушевляли.

— Неважно, кто мне сказал. Все, что я знаю, — мы не можем тут долго находиться. Даже если мы починим твой мотоцикл, ты чудом сможешь выжить на этой дороге. Я знаю, какая ты упрямая, но поверь, Двойной Железный Крест не стоит твой жизни. Подумай о людях, которые любят тебя. Папа, мама, я. Разве мы не имеем для тебя никакого значения?

Яэль закрыла глаза, и блестящий свет звезд исчез. Только темнота и ожог, ожог, ожог от ран, покрывающих все ее тело. И под кожаной курткой на руке они тоже были. Между воспоминанием о тех, кто любил ее.

Любил. Столько всего в ее жизни стало прошлым.

— Это стоит того, — сказала она и посмотрела ему в глаза.

Эти глаза, в них было столько боли. Как будто она только что подняла оружие и выстрелила Феликсу прямо в сердце. Его взгляд опустился на бутылочку с йодом.

— Тебе нужно снять куртку. Немного дорожной пыли попало под одежду.

Яэль могла бы. Но рукава ее внутренней майки были слишком тонкими, а повязка вокруг упоминания о Владе плотной и заметной. Такой внимательный брат, как Феликс не упустил бы ее из виду. Как и патрульный в Германии, Феликс начал бы расспрашивать. Вопрос за вопросом.

Пять причин, по которым Яэль этого не сделает. Пять причин, по которым Яэль встала. Пять причин, по которым сказала:

— С остальным я справлюсь сама, — и ушла, чтобы расставить палатку.

Пять причин, и они были самыми важными.

ГЛАВА 13 (СЕЙЧАС)

16 МАРТА, 1956

Яэль решила не снимать куртку. (Перевязка руки над волком Влада была слишком опасна. Феликс мог в любую минуту зайти в палатку и все увидеть.) Вместо этого она сидела у одной из лоскутных стен своего убежища, поедала сухой полевой паек и прислушивалась. Феликс не забрался в свою палатку, как она надеялась. Он работал. Заполняя свое одиночество звуками испорченного двигателя, пытаясь вернуть ее Зюндапп к жизни.

К этому моменту было ясно, как день, что мотоцикл не починить. Но несмотря на то, что больше всего на свете Феликсу хотелось выбывания своей сестры из гонки и возвращения ее домой, — несмотря на это, он продолжал работать. Упираясь коленями в холодный песок, сжимая плечи. Ветер выл ему в такт, заставляя песок издавать шипящие звуки, закручиваться вокруг лампы Феликса, забиваться в его инструментах.

И он все равно продолжал работать.

Партизан или нет, Феликс был хорошим братом. Адель не знала своего счастья.

Это заставило Яэль сожалеть о своем плане еще больше. Догнать лидеров гонки ей удастся лишь каким-то чудом, но, в первую очередь, для этого понадобится хороший мотоцикл.

Идеально работающий Зюндапп Феликса стоял параллельно ее мотоциклу. Все, чего требовалось от Яэль, — собрать свою палатку и сменить коробы с вещами. Если ей повезет, ветер заглушит звук двигателя. К тому времени, как брат Адель проснется, ее давно не будет. Он проведет день или два без средств к существованию в пустыне, пока его не настигнет караван с провизией. Отстав так далеко, он точно сдастся. На одну заботу меньше.

Все просто. Не придется раскрывать никаких секретов или пересекать черту.

Яэль жевала вяленое мясо и ждала до тех пор, пока Феликс, наконец, не уложил обратно свои инструменты и не вернулся в палатку. Она повременила еще несколько минут, а затем выползла наружу, ступая тише воды по направлению к мотоциклам. Смена коробов казалась ей задачей легче, чем это вышло на самом деле. Пальцы Яэль после такой аварии неуклюже отстегивали пряжки, но в конце концов ей удалось заменить короб Феликса своим. Песок забрался ей в волосы, приклеился к затылку. Ветер превратился из порыва в стойкую, мчащуюся силу. Яэль пришлось закрыть лицо руками, и она повернулась к палатке.

А потом она увидела… это.

Точнее, она не увидела ничего. Там, где минутами ранее висела луна, была лишь чернота. Звезды исчезали одна за другой, проглоченные темнотой.

Песчаная буря. Рейниджер предупреждал ее о них. Он часто являлся свидетелем этого природного явления, будучи на войне: стены пыли, накатывающиеся с горизонта быстрее стаи саранчи.

Иди в укрытие. Заляг на дно, говорил ей Рейниджер. Дыши легко, чтобы песок не проник в легкие. Пока буря не утихнет, от тебя все равно никакого толку. Не будет ни света, ни воздуха.

Она должна была вернуться в палатку. Звезд на небе почти не осталось, а она вышла без лампы. Яэль знала, что от нее до укрытия восемь шагов. У нее не было выбора, кроме как погрузиться в бурю. Она уже не просто выла. Буря представляла собой целую армию шума: вокруг Яэль крутились звуки всякой природы. Песок забирался под щели в недавно наложенных повязках, заставлял глаза слезиться. Ей пришлось проталкивать свой путь, сопротивляясь с ветром. Она буквально плыла против течения разбушевавшейся реки. Реки песка. Палатка стояла твердо. Последний рывок, и Яэль забралась внутрь, выкашливая всю пыль из легких.

Больше советов Рейниджера всплывали у нее в голове. Чаще всего бури короткие. Все прекратится через час с копейками. От нее требовалось лишь переждать. Осуществить задуманное через час (с копейками).

Но буря только нарастала. Час с копейками превратился в два. Ветер выл все громче, а палатка все сильнее прогибалась под его натиском, пока Яэль не убедилось, что единственная вещь, удерживающая конструкцию, — это ее вес. Стены и основание было невозможно различить. Яэль забилась в кокон из пластика.

Она уснула, свернувшись в форме эмбриона. Ей снились кошмары, и иногда Яэль путала реальность с сновидениями, ведь они тоже состояли из темноты и воя.

Наконец, свет пробился сквозь остатки ее укрытия. Утреннее солнце распустило свои лучи по всей пустыне. Ветер прекратился, небо очистилось, и Яэль откинула палатку.

Все вокруг изменилось, пустыня будто родилась заново. Пески покрывали все, что было видно глазу. Палатку Феликса засыпало наполовину, а Зюндаппы были буквально похоронены под песком. Отлично, плюс ко всему остальному ей придется откапывать мотоцикл, и быстро, чтобы успеть до пробуждения Феликса.

Только направившись к мотоциклам, Яэль кое-что осознала: дороги не было. Ямы, камни, гравий — все исчезло. Дюны протянулись вплоть до моря. Тишина была такая, что ее можно было почувствовать телом. Ни ветра, ни рева мотора. Солнце было за горизонтом, но никто не ехал. Без дороги у большинства гонщиков связаны руки.

Ориентироваться по песку тяжело, но возможно. У Яэль были компас и карта. И даже если они не справятся с задачей, она умела определять дорогу по звездам. Она доберется до Каира и без дороги.

Это ее шанс выбиться вперед.

Она направилась к мотоциклу Феликса и начала копать. Ладонями, полными песка, она эвакуировала переднее колесо. Это занимало больше времени, чем ей бы хотелось. Песок был шелковистый и скользкий, постоянно норовил залезть обратно в яму.

Она только добралась до второго колеса, как вдруг:

— Эд! Ты это видела?

Сердце Яэль ушло в пятки при звуке голоса Феликса. Она повернулась к своему мотоциклу, как будто проверяла свой двигатель. Она видела брата Адель сквозь щели в разбитых шестернях Зюндаппа. Ох, как бы ей хотелось, чтобы он не просыпался.

— Эд? — он позвал снова. — Не спишь?

Яэль засунула руку в карман, зажав свой П38, и встала.

— Я здесь! Осматриваю двигатель.

Он улыбнулся. (Его улыбка поразила ее, и в то же время заставила возненавидеть себя. Как он мог улыбаться ей после всего, что она сказала и сделала? Как она могла сжимать в руке пистолет после всего, что он сказал и сделал?)

— Ты серьезно его покромсала, — сказал он, подходя ближе. — На моторном блоке две большие трещины, карбюратор лопнул. Я могу все починить, но нам придется подождать фургон техобслуживания.

Обычно, держа в руке Уолтер П38, Яэль чувствовала себя уверенней, чем когда-либо: жизнь, смерть, сила. Но в этот раз она ощущала свой пульс, бьющийся о металл оружия. Твердый и частый. Она не готова.

Феликс достал карманные часы, на которые смотрел тогда в квартире Адель. Увидев их так близко, Яэль могла подтвердить, что часы повидали немало. Края были притуплены, стекло треснуло. Феликс посмотрел на них в течении пары секунд, а затем положил обратно в карман.

— Уже поздно. Не то чтобы время что-то здесь значило. Можем поесть, — он направился к своему мотоциклу и начал открывать короб с провизией. — У меня пара энергетических батончиков, если хочешь. Обещаю, там никаких наркотиков.

Брат Адель ошибался. Время значило многое, поэтому Яэль кралась за ним, как тень. Она достала оружие, упорно вглядываясь в мышцы на спине Феликса.

У него добрые намерения. Он любит свою сестру. Он этого не заслужил.

— Странно, я был уверен, что они тут, — бормотал про себя Феликс, перебирая короб, принадлежавший не ему.

Давай, выруби его. Пульс Яэль бился о металл. Покончи с этим. Быстрее.

Ее рука сильнее сжалась вокруг пистолета. Она не могла заставить себя пошевелить пальцем.

Руки Феликса замедлились. Его мышцы напряглись.

— Это… это твои вещи.

Слишком поздно. Брат Адель поворачивался. Сейчас или никогда.

Ботинки Яэль распылили песок, в то время как она напала на парня. Он даже не сопротивлялся, когда она подняла пистолет, повернула его в руке и ударила оружием прямо в висок. Феликс упал на землю.

Яэль вся тряслась, во рту появился привкус желчи, но она работала быстро. Собрала оставшиеся вещи, откопала мотоцикл. Феликс так и лежал, обездвиженный, лицом вверх, руки раскинуты по бокам, как будто он собирался рисовать ангела на песке.

Жара усиливалась с каждой секундой. Яэль знала, что Феликс не придет в себя еще несколько часов, а такое долгое прямое воздействие солнца тело не выдержит. Поэтому она потратила минуту своего драгоценного времени, чтобы затащить парня в палатку, пытаясь не смотреть на ушиб от своего удара, который начинал припухать.

Там она его и оставила, а сама вскочила на мотоцикл и поехала.

Езда на мотоцикле по песку была задачей не из легких: почти как бег по воде или во сне. Невозможно медленно. Яэль удалось завести и сдвинуть Зюндапп с места лишь после нескольких безуспешных попыток. Каждый раз, когда колеса застревали в песке, ей приходилось откатывать мотоцикл назад, выкапывать его, затрачивая недюжинную силу и используя болезненную технику. Все это невероятно вымотало ее.

Постоянная скорость — вот ключ к успеху. Она отодвинулась назад на сидении, идеально сбалансировав мотоцикл, чтобы ее вес не тянул его вперед.

Дорога была длинная, жара невыносимая. Но она двигалась вперед. Яэль позволила солнцу быть ее гидом, ведь она направлялась на восток. Она удостоверилась, что на верном пути, когда увидела палатку Луки. Его голова высунулась из укрытия при звуке ее мотора. Как и все остальные гонщики, он ждал фургон с провизией и дальнейших инструкций. Он брился, его челюсть была наполовину покрыта пенкой. Выражение его лица доставило Яэль массу удовольствия — рот открыт, пузырьки стекают с подбородка.

Она улыбнулась ему и даже помахала рукой. Глаза Луки отрезвели. Он нырнул обратно в палатку.

Укрытие Катсуо Яэль увидела всего лишь через две дюны. Он присел перед палаткой, его руки были покрыты чешуей, в то время как он потрошил свежую, только что пойманную в Средиземном море рыбу. Увидев мотоцикл Яэль, он встал, бросив улов в песке. Он не двинулся в ее сторону, не помчался обратно в палатку. Вместо этого он следил за прогрессом Яэль глазами, сильно сжав в кулаке нож.

Яэль не удостоила его приветствием.

Она яростно продвигалась вперед, пытаясь наверстать те два часа, десять минут, двадцать восемь секунд. Масштабы распространения бури были огромны. Песок прилипал к колесам и портил двигатель. Единственным утешением Яэль было то, что Катсуо и Лука боролись с теми же напастями.

И, наконец, дорога. Глаза Яэль наполнились слезами радости, когда она ее увидела. Когда ее колеса достигли трассы, она вылетела вперед. Больше никаких облаков пыли, силуэтов и добрых братьев.

Дорога была чище, чем когда-либо.

ГЛАВА 14 (СЕЙЧАС)

18 МАРТА, 1956

КПП КАИР

КИЛОМЕТР 5742

Два дня Яэль ехала одна. Каждый город, который она проезжала, был пуст, не считая загоревших арийских лиц на заправочных станциях тура. Песок обивался о порог жилищ, как сугробы снега. Никто не жил на этом побережье годами. По словам Рейниджера, местное население депортировали в лагерь труда спустя пару лет после Великой Победы. Она ехала по мертвой земле.

Дорога Яэль по последнему отрезку пути пустыни была не из легких. Ее подпитывал сверкающий взгляд Луки и нож Катсуо. На ночь она разбила лагерь ненадолго. Оставила дорогу с последним лучом света и собрала палатку, прежде чем солнце успело встать из-за горизонта. Единственное, зачем она останавливалась днем, — топливо и вода. Каждый раз, заливая бензин в бак, она осматривала дорогу, оставленную позади. Искала пыль и движение соперников за горизонтом.

Они наступали. Она чувствовала это костями. Они нуждались в лидерстве. А впереди была она. Ее Зюндапп достиг Каира первым. Этот город хотя бы процветал. Его воздух был пропитан смешением запахов дизеля и ладана. Навоза и жары. Улочки были запутанными и живыми. Повозки, полные гранатов и инжиров, преклоненные верблюды, нетерпеливые джипы. Яэль проплыла через все это настолько быстро, насколько могла, прямо к контрольно-пропускному пункту.

Представители тура Аксис ее не ждали. Табельщик спал у себя на посту. Журналисты Рейхссендера и японского телеканала сидели вокруг карточного столика, истекая потом, с головами, обернутыми освежающими прохладными шарфами, и бутылками минеральной воды.

Когда Яэль въехала во двор КПП, их лица выглядели примерно так же, как и у Луки несколькими днями ранее. Ошарашенные, они быстро пришли в себя и схватились на камеры. Табельщик чуть не упал со стула, спеша записать время.

Адель Вулф: 5 дней, 6 часов, 11 минут, 28 секунд.

Яэль стерла с лица всю пыль и песок, наработанные за последние дни, и взяла в руки запись с указанным временем. Меньше недели, от Германии до Каира. Это хороший результат. Отличный, если честно.

Но будет ли его достаточно?

У нее было целых два часа, десять минут и двадцать восемь секунд, чтобы узнать.

Ответы Яэль на вопросы журналистов были вялыми, произнесены бездыханным голосом. (Да, буря была сильной. Да, конечно, она рада, что достигла Каира первой. Нет, она понятия не имела, что ее брат будет участвовать в гонке.) Все внимание она уделяла дороге. Сняла куртку и смыла с себя пот бутылкой воды.

Прошел час.

Она смотрела на улицу, сидя за карточным столом. Сжимая в руках кончики волос Адель (может, нервы Адель это и успокаивало, но ей не помогало). Что угодно, лишь бы заставить время идти быстрее.

Каждый рев мотора, каждый скрежет колес, исходивший откуда-то издалека, заставляли сердце Яэль вращаться на месте. Она ожидала увидеть мотоцикл Луки из-за угла. Или Катсуо на Зюндаппе, полного решимости сохранить за собой первое место. Но это были не они… не они… не они… Минуты сменялись одна другой. Надежда Яэль набирала силу.

Ворота оставались закрытыми. Целых два часа, десять минут и двадцать девять секунд.

Я впереди! Все эти месяцы тренировок на автобанах… они не в пустую. Эти мысли проносились в голове Яэль, наблюдающей за табельщиком. Он только что поместил имя Адель Вулф на верхнюю строчку таблицы. Девушка подняла в воздух пустую бутылку из-под воды, произнося тост безоблачному небу: Выпьем за это!

Лука прибыл первым, весь покрытый пылью. Лицо у него было наполовину в бороде: он так и не закончил бриться.

Лука Лоу: 5 дней, 6 часов, 21 минута, 2 секунды.

— Выглядишь отвратительно, — все еще торжествующая Яэль не смогла удержаться от колкого комментария, как только тот подошел к столу вялыми шагами.

— Из уст девушки, на которой бинтов больше, чем на мумии, — смешно, — Лука буквально повалился на стул, бесцеремонно закинув ноги на стол. — Где милый братец?

Яэль взяла из миски финик. За то время, что она сидела тут наедине с небом и дорогой, девушка пыталась как можно меньше думать о Феликсе. О том, как он сдался без боя. Как она просто так оставила его в море песка, с опухшим виском и разбитым мотоциклом.

Эти мысли давили на совесть Яэль больше, чем ей бы хотелось. Но теперь он выбыл из гонки. Ей лишь приходилось надеяться, что он не сгорит в палатке от жары.

— Я не его нянька, — сказала она, разжевав финик.

— Ну, он явно твоя, — пластырь исчез с лица Луки, но удар Феликса все еще был заметен. Кончиками пальцев он стер с лица пыль, и ее виду предстал недавно появившийся там синяк. — Хорошо, что я и так красавчик. Могу позволить себе немного шрамов.

Яэль промолчала и кивнула головой на табло, где уже засветилось имя Луки. Второе место.

С рынка послышались гудки, звуки рассыпавшихся круп и падающих с повозки фруктов. Все это сопровождалось отборной бранью, в то время как Катсуо показался из-за угла и пролетел мимо табельщика. Его мотоцикл остановился в сантиметрах от стола, за которым сидели Лука и Яэль.

Тсуда Катсуо: 5 дней, 6 часов, 24 минуты, 11 секунд.

Катсуо даже не посмотрел на показатель. Его глаза были прикованы к Яэль, в то время как он слезал мотоцикла. Это был взгляд хищника: голодный, с оскалом в зрачках. Яэль посмотрела в упор, не отводя взора, выдержав до последней секунды.

Наконец, парень отвернулся. Пошел прочь, не сказав и слова.

— Ты на перекрестке, Фрейлин. Может, ты и держишь себя в руках, но никто еще не побеждал в одиночку, — Лука спустил ноги со стола, наклонился над столом. Ближе, ближе. Пока Яэль не почувствовала щетину на его челюсти, не учуяла запах кожаной куртки. И хотя солнце палило беспощадно, по телу Яэль пробежались мурашки. Адреналин. Страх. Что-то еще.

Что-то большее.

Губы победителя были так близко к уху Яэль, что ему понадобилось лишь прошептать:

— Скоро, совсем скоро, я тебе понадоблюсь.

ГЛАВА 15 (ТОГДА)

ЧЕТВЕРТЫЙ ВОЛК: ААРОН-КЛАУС

ЧАСТЬ 1

ОСЕНЬ 1949

Яэль была одна.

Она провела долгие месяцы в лесу, питаясь ягодами и грибами, слушая вой настоящих волков. Многие ночи она пряталась на сеновалах, жевала лошадиный овес и засыпала под звуки мычания коров. А еще в ее жизни были недели ходьбы, постоянной, неустанной ходьбы. В городах еда была лучше: буханки хлеба, сосиски, яблоки, блестящие, как человеческая слюна. Но еду охраняло слишком много глаз. Было практически невозможно украсть и не оказаться пойманной.

Поэтому вместо этого она крала деньги. Яэль обнаружила, что ей неплохо удается залезать прохожим в карманы. Это было несложно, особенно в Германии. Она была светловолосой и маленькой, поэтому в толпе ее не замечали. Девочка охотилась у берега реки Шпрее, где влюбленные пары прогуливались, взявшись за руки, и бегали толпы школьников.

Яэль всегда прижималась к речной ограде, беспокойно теребя пальцами края свитера, ожидая, когда к ней в руки приплывет нажива в виде золотых часов и кошельков.

Лучше всего было, когда мимо пробегали толпы школьников. Яэль мола притвориться одной из них. Оступиться, врезаться в проходящее мимо Германийское плечо, использовать секунду изумления, чтобы нырнуть в их карман, извиниться, убежать.

Она всегда избавлялась от кошельков, выбрасывая их в речной поток. Купюры и монеты она засовывала в карман, где они мостились вместе с самой маленькой деревянной матрешкой. Затем меняла внешность и одежду в укрытии под мостом и шла покупать хлеб.

Это была хорошая система. Яэль редко оставалась голодной. Но однажды она совершила ошибку.

Молодой человек явно представлял собой мишень для ограбления. Его руки были заняты огромным количеством пакетов с конвертами. Он шел так быстро, что его пальто вздымалось по сторонам. Он слишком спешил, чтобы заметить красоту реки Шпрее или лодки, мерно плывущие по воде, как отдыхающие чайки.

Для школьников было слишком рано, а набережная была необычно пуста. Не было толпы, в которой можно было бы испариться.

Она должна была позволить ему уйти.

Но сегодня был один из тех редких дней, когда Яэль была голодна (толпа всю неделю была довольно скудной, а свои последние деньги она потратила на новый свитер). Голод был еще не совсем отчаянным, но он был здесь, прокручивая полые лощины боли в ее животе.

Яэль ненавидела чувстов пустоты внутри.

Поэтому, как только молодой человек прошел в ее поле зрения, она вышла на охоту.

Миссия оказалась тяжелее, чем она думала. Столкнувшись с мужчиной, она задела пакеты, и из них на мощеную камнем дорогу посыпались конверты. Он бросился их поднимать, прежде чем Яэль успела извиниться и нырнуть к нему в карман.

Она наклонилась рядом с ним. Попыталась схватить ближайший к парню конверт правой рукой, а левой залезть в карман. Яэль почти преуспела в операции, как вдруг заметила печать на конверте, который держала.

Птица со сломанным крестом. Он был одним из них.

— БЕГИ УХОДИ УХОДИ УХОДИ ОН НЕ ДОЛЖЕН УВИДЕТЬ—

Яэль быстро отдернула руку и попыталась убежать. Но социалист наблюдал. Как только ладонь девочки исчезла из поля его зрения, он тут же схватил ее за манжет свитера.

Рукав скользнул вверх. Показалась ее кожа. Яэль замерла, время как будто перестало существовать, ошарашенное видом цифр. Они светились, как будто стали чернее, чем обычно в свете сумерек. Прямо там, под печальным голубым небом, на виду у всех.

Молодой человек схватил девочку за запястье, вычитывая цифры, темные, как печать Рейха.

— Понятно, — сказал он медленно.

— УБИРАЙСЯ УХОДИ—

Она попыталась, но хватка социалиста была слишком крепкой.

Молодой человек оглянулся. Вокруг все еще никого не было. Его пальцы немного ослабили хватку: не настолько, чтобы Яэль выбралась, но достаточно, чтобы следующие его слова что-то значили:

— Я не причиню тебе вреда.

Эти слова заставили ее посмотреть на него (по-настоящему посмотреть, не просто как на мишень или врага). В чертах его лица все еще можно было просмотреть маленького мальчика: нервно подскакивающее адамово яблоко, прыщи на щеках. Глаза с первого взгляда были голубыми, но присмотревшись, становилось ясным, что это не совсем так. В его взгляде Яэль нашла мягкость, которую точно не ожидала увидеть.

— Я могу помочь тебе, — молодой человек отпустил руку Яэль. Он начал закатывать собственный рукав. Это был ее шанс сбежать. Обратно к одиночеству.

Цифры снова заставили ее застыть на месте. На этот раз они принадлежали члену Национал-Социалистической партии.

Там, на левом предплечье, прямо между венами — 115100AΔ. Такие же черные, как и ее.

— Позволишь мне помочь тебе? — спросил он.

Вместо ответа она склонилась и начала поднимать все рассыпанные конверты, протягивая их парню. Молодой человек, не-социалист, спустил рукава и кивнул на руку Яэль.

— Прикройся и следуй за мной.

Так она встретила Аарона-Клауса.

Яэль поразило, как много он знал. О себе. О мире.

Его настоящим именем было Аарон Майер. Родился в 1933 в семье прачки и портного в маленьком городе в Баварии. Его детство было заполнено желтыми еврейскими звездами — они были пришиты к одежде, приклеены к окнам отцовского магазина. Ему было десять, когда он попал на поезд.

Его вымышленным именем было Клаус Фрюех. Родился в 1933 в семье часовщика и домохозяки в Мюнхене. Его детство было заполнено свастиками — пришиты к отворотам рубашки, свешены с балкона. Ему было десять, когда он вступил в Гитлерюгенд.

Аарон Майер жил в лагере смерти год. Один из офицеров выбрал мальчика, чтобы тот убирался у него дома и ухаживал за садом. Жена офицера привязалась к мальчику. Однажды она спрятала его в пустом грузовом вагоне.

Его нашли люди сопротивления. Они накормили его, дали документы. Так появился Клаус Фрюех.

Аарона-Клауса не могли реинтегрировать, как других детей, которых находило сопротивление. Он бы не вписался в нормальную жизнь: сирота войны с идеальными документами отослан жить к дальним родственникам в Альпы. Его цифры не могли быть стерты, поэтому он остался в сопротивлении.

Штаб-квартира была в пивном баре Германии. (Под ним, если быть точным.) Зал был полон коричневых рубашек и свастик. Цифры Яэль загорелись под рукавом при виде столов, забитых офицерами. Но никто не замечал ее ярости или молодого человека с набитыми пакетами конвертов. Они были слишком заняты, смеясь над шутками друг друга.

Яэль последовала за молодым человеком вглубь комнаты, в кромешную тьму, заставленную бочками пива. Аарон-Клаус подошел к третьей с конца бочке второго ряда и повернул кран, как отвертку, пока деревянная поверхность не подчинилась. Пиво оттуда не полилось. Открылся лишь тайный проход, и чтобы вместиться в него, Аарону-Клаусу пришлось согнуться вдвое. Первой он пропустил Яэль, затем прошел сам и закрыл за собой дверь. Их взору прдестал короткий коридор, стены которого были обделаны кирпичом. Яэль услышала голоса, особенно четко два из них: мужской и женский.

Женщина: «Сообщение пришло из Лондона. Дело с депортацией их населения в лагери труда обстоит еще хуже. Они с нетерпением ждут новой Валькирии.»

Мужчина: «Сейчас не время. Силы разбросаны по всему земному шару… Нам необходимо укрепить связи.»

Женщина: «Есть новости из Америки?»

Мужчина: «Та же чертова непричастность ко всему, что и всегда. «Европейская политика для европейцев.» Они думают, мирные договоры и океан защитят их. Во второй Валькирии участвовать отказываются.»

Они сидели в комнате, похожей на пещеру. Она была уставлена книгами и бумагами, а напротив стояло радио, размером с саму Яэль. Она остановилась в дверях и вдохнула запах кожаных кресел и чернил.

Мужчина с женщиной тоже остановились. Они уставились на нее с открытыми ртами. На груди у мужчины был черный железный крест.

Настоящий Национал Социалист.

Страх снова забрался под кожу. Прыгал между пальцами ног Яэль. Но бежать было некуда.

— ТОГДА ПРЯЧЬСЯ—

Что-то другое проснулось внутри нее — монстр. Она почувствовала, как приближается трансформация.

Яэль сжала зубы и постаралась не менять лицо. Она должна была следовать инструкциям Мириам, во что бы то ни стало. Она не могла позволить им увидеть.

Аарон-Клаус прошел мимо нее и положил пакеты с конвертами на стол.

— Вот посылка, за которой вы посылали, генерал Рейниджер.

— Посылка? — женщины прошипела и посмотрела на офицера социалистической партии. — Ты послал Клауса за письмами?

— Он сам напросился, Генрика, — Рейниджер немного сжался от ее слов. Небольшое не-Национал-Социалистическое движение, которое заставило Яэль дышать легче. — Все мои посыльные были заняты.

— Ему шестнадцать, и он не до конца обучен! — взорвалась женщина. — Что случилось бы, останови его кто-нибудь?

— Я хотел помочь, — встрял Аарон-Клаус. — Ненавижу тут сидеть, читать книги и заниматься математикой. Хочу быть там, наверху. Помогать и что-то делать!

— Так и будет, — Генрика расправила плечи. — Когда тебе исполнится восемнадцать. После того, как ты проведешь несколько месяцев на ферме Влада, чтобы научиться держать и защищать себя.

Национал Социалист — Рейниджер — смотрел на Яэль своими по-настоящему голубыми глазами.

— А это кто?

Аарон-Клаус обрадовался смене темы. Он помахал рукой Яэль, подзывая ее к себе.

— Я нашел ее на набережной Шпрее. На ней метка.

— Метка? Но… — голос Генрики оборвался. Она посмотрела на девочку: медово-золотистые локоны, зубы, немного большеватые для еще маленького рта. Арийская девочка прямо для рекламы высшей расы. (Яэль на самом деле украла это лицо с плаката Гитлерюгенда.)

— Покажешь им? — спросил Аарон-Клаус.

Это было против всего внутри нее. Яэль даже себе их не показывала. Когда она переодевалась, она никогда не смотрела влево. Было всего несколько случаев, когда она пыталась избавиться от них. Бесполезно.

Аарон-Клаус снова закатил свой рукав, чтобы девочка почувствовала себя уверенней. Яэль постаралась сделать то же самое, но у нее не получалось так легко, как у него. Она повернула голову в сторону, показывая предплечье мужчине с жениной за столом. Они смотрели молча. Когда она опустила рукав, они не попросили ее показать татуировку снова. Они не спросили, почему у нее светлые волосы или как она сбежала.

Рейниджер только спросил, как ее зовут. Она сказала.

Потом Генрика накормила ее.

Жизнь под пивным баром была восхитительной: кормили три раза в день, спала она на мягкой постели, ни с кем ее не деля, мыться можно было каждый день теплой водой, а туалет хорошо смывался.

Яэль больше не закатывала рукавов. Не меняла лица. Монстр внутри нее свернулся калачиком и надолго заснул.

Она начала учиться. Когда Генрика не была занята делами, она учила девочку читать. Школа была за карточным столом в середине кабинета Генрики. Это маленькое пространство было забито тетрадями, кокосом и смехом. Аарон-Клаус все время был склонен над чем-то под названием калькулятор и ел больше половины шоколадных булочек, которые Генрика иногда пекла. Радио в углу все время говорило, все время было включено.

Яэль научилась читать по-немецки всего за четыре месяца. Она начала выбирать книги из библиотеки Генрики и учить все, что было внутри. Оттуда мир принадлежал ей.

Но не совсем.

Мир принадлежал Третьему Рейху.

Это было тяжело не заметить, учитывая огромную карту, занимающую всю восточную стену кабинета. Она так отличалась от карт в старых атласах, на которые Яэль иногда натыкалась. На тех, старых, картах страны были выделены отдельно: Великобритания, Италия, Франция, Египет, Ирак. Оранжевый, фиолетовый, зеленый, желтый… и еще дюжины и дюжины различных цветов с королевствами и республиками.

Теперь везде был только красный цвет. Территории Третьего Рейха, управляемые Рейхскомиссарами, которые верой и правдой служили только Германии. А сама столица на карте выглядела очень маленькой. Яэль всегда удивляло, как этот малюсенький, темный кусок земли мог управлять такими огромными континетами.

— Столько земель, столько людей отправляют в лагеря… Почему никто не сопротивляется, никто не борется? — спросила она однажды у Аарона-Клауса. Молодой человек склонился над столом напротив нее, подтачивая графитовый карандаш.

— Гитлер и его прихвостни — властители мира. У них оружие. У них сила. Если хоть одно государство попытается добиться независимости, Рейх его уничтожит. Все боятся. Никто не хочет умирать.

— А что, если кто-то убьет фюрера? — спросила Яэль. — Как думаешь, это могло бы что-то изменить? Заставить людей бояться меньше?

Аарон-Клаус заложил карандаш за ухо, где начинали виднеться корни его настощего темного цвета волос. (Яэль часто думала, как бы он выглядел без еженедельного высветления волос. Определенно, он очень красив. Эти мысли всегда соровождались небольшим румянцем на щеках девушки.)

— Многие пытались. Валькирия… — дверь в комнату открылась, и его голос затих. Генрика, казалось, занимала весь дверной проем.

— Ты закончил с анкетой, Клаус? — спросила она.

— Почти, — соврал он. Яэль знала, что большую часть времени он рисовал разные рожицы на краях бумаги и поедал пирожки.

— Рейниджер заходил сегодня утром, — Генрика глубоко вздохнула. — Тебя решили отправить на ферму Влада.

Ферма Влада. Яэль жила у Генрики всего год, но это имя была своего рода легендой. Таинственное место далеко в Альпах, куда тебя отправляли, чтобы научить бороться.

— Серьезно? — лицо Аарона-Клауса загорелось от восторга. Как будто все это время он был забытой лампой на пыльной полке, и вдруг кто-то додумался ее включить. — Ферма Влада?

Генрика кивнула, но движение было проделано с тяжестью.

— Я считаю, ты мог бы побыть у нас еще годик, но Рейниджер настаивает.

Мысль о том, что Аарон-Клаус скоро уедет, заставила Яэль взгрустнуть. Кто будет кидаться в нее бумажками во время занятий? Кто будет сидеть у ее постели, успокаивая во время ночных кошмаров? В конце концов, кто будет поедать все пирожки?

— Я тоже хочу поехать, — сказала Яэль.

— Исключено, — голос Генрики звучал так, как будто Яэль ее только что ударила. — Ты слишком мала.

— Я вернусь, Яэль, обещаю, — сказал Аарон-Клаус. — И когда я вернусь, я научу тебя всему, что знаю.

Валькирия: дева-воительница в Скандинавской мифологии. Летая над полем боя, она выбирает, кто из солдат будет жить, а кто погибнет. Хотя многие картины изображают Валькирию на славном коне, рунный камень Рок описывает Валькирию по имени Гуннр, восседающую на волке.

Вот что она узнала из пожелтевших страниц энциклопедии о слове, которое произнес Аарон-Клаус. Тут даже была иллюстрация: красивые женщины с голой грудью, перьями в волосах и округлыми формами стояли посреди руин. Решали. Кому жить. Кому умирать. Их взгляды охватывали поля, засыпанные сломленными воинами. Небо над ними заслонил боевой дым.

Они были похожи на ангелов. Красивые, устрашающие.

Яэль понимала, что не эту Валькирию Рейниджер имел в виду. И Аарон-Клаус тоже. Но картина все равно несла в себе посыл для Яэль. (Это была грустная, жестокая баллада. Та, которая яростно рычала внутри нее, не давала монстру спокойно спать.) Ей нравилось представлять себе эту сцену: сильная женщина с красивыми крыльями нависла над Фюрером, чтобы сделать выбор.

Жизнь или смерть.

ГЛАВА 16 (СЕЙЧАС)

18 МАРТА, 1956

КПП, КАИР

Гонщики прибывали: сначала по одиночки, затем целым потоком. Разница во времени между лидерами и остальной частью участников увеличивалась. На этом этапе соревнования начали вычеркиваться определенные имена. Исчезали одним движением кисти с мелом.

Теперь она отвечала за два вычеркнутых имени. Яэль не могла заставить себя посмотреть на строчки. Шиина Хираку. Феликс Вулф.

К тому же, у нее были другие заботы. Например, забор файлов. Феликс, может, уже и решенная проблема, а вот Лука… они с Адель были гипнотизированы друг другом. От него не было спасения.

Скоро, совсем скоро, я тебе понадоблюсь.

Как бы сильно ей не хотелось ненавидеть парня, Яэль не сомневалась в его словах. Взгляд Катсуо все еще преследовал ее, даже спустя несколько часов. В туре Аксис взаимовыгодные альянсы были не редкостью, но она ни за что в жизни не станет слепо вступать в союз с кем-то вроде Луки Лоу.

Сперва ей необходимо было узнать эту историю. Ей нужны были эти файлы.

Даже ночью Каир был полон жизни. Яэль беспокоилась не из-за патрульных (хотя они огромными группами рассекали на джипах и сидели за столиками в уличных кафе), а из-за отвесного количества лишних глаз. Здесь не было комендантского часа. Ночные торговцы выстроились по бокам тротуаров, толкая свою продукцию и ткани местным и приезжим.

Яэль притворилась, что вышла за покупками, прохаживаясь между коробками блестящих сочных гранатов и яблок, которые Рейхскомиссар посчитал слишком некачественными для экспорта в Германию. Она купила шарф и обернула его вокруг головы так, чтобы его края свисали и закрывали лицо. Она сменяла лица, пробираясь сквозь толпу, заимствуя черты у прохожих. Соколиный нос от торговца зерном, темные волосы от мальчика, подметающего террасу кафе, глаза, как у всех местных: карие, голодные, смирившиеся с пылью.

Такие трансформации (лоскутная девочка, собранная в последнюю минуту) всегда заставляли Яэль чувствовать себя скользкой. Когда она была кем-то вроде Мины или Адель, у нее были хоть какие-то бумаги, биография. Но когда она была такой… каждым незнакомцем с улицы по чуть-чуть…

Что у нее оставалось, кроме волков? Кроме воспоминаний и притворства? Пустота.

Эти пустые ямы были самыми темными. В их глубине слышался шепот женщин из лагеря: монстр, монстр, монстр. Там, процветая, жила ярость, которую она всегда проглатывала в тяжелейшие минуты. И она ждала своего часа…

Обычно Яэль игнорировала это. И всегда боялась. Потому что она прекрасно знала, на что способна эта ее часть. Именно ей нужны были границы. Если Яэль решит прислушаться к этой части себя, она легко станет такой же, как социалисты, которых так ненавидит.

Но в этот раз у Яэль была цель, к которой она шла, пробираясь сквозь заполненные людьми улицы Каира. Бумажка с зашифрованными адресами, пришитая внутри ее майки. Адрес Каира привел ее к самым границам города, где собаки ходили стаями, а дальше была только пустыня. Адрес, который ей дал Рейниджер, принадлежал кафе. Впереди стояли столики, освещенные слабым, мерцающим светом. Все пустые.

Может, она неправильно расшифровала адрес? Яэль секунду постояла, осматривая крыльцо. Внутри девушка протирала столы мокрой тряпкой.

— Чем я могу вам помочь? — мужчина в возрасте с лысиной и цветом кожи, похожим на золотистый песок, выглянул из тени. Так неожиданно, что Яэль приготовилась бороться.

Через секунду она осознала, что происходит, и произнесла кодовые слова:

— Волки войны надвигаются.

— Они воют песнь о сгнивших костях, — ответил мужчина. — Твой арабский похвален, Волчица. Зайдем внутрь. У меня есть то, за чем ты пришла.

Девушка, протирающая столы, застыла на месте, увидев вошедших. Слова мужчины «Принеси нам кальян!» заставили ее удалиться в задние комнаты. Затем он сел за самый дальний стол.

— Я не могу остаться надолго, — Яэль тоже присела, но спина не коснулась спинки стула. Пустота в кафе не давала ей расслабиться.

— Дела наши плохи, — мужчина кивнул на зал. — Тяжело заиметь клиентов, когда жителей увозят в лагерь труда. С каждым днем их все больше, похищенных в ночи. Многие в Каире готовы бороться, но мы не сможем осилить гнев Рейха, который обрушится на нас….

Мужчина замолчал, когда в комнату вошла девушка с кальяном в руках. Связной Яэль взял в руки трубку и затянулся, выпуская дым изо рта. Он пах цветами и фруктами. Совсем не как в крематории.

— Тебя многие поддерживают, Волчица.

Когда он предложил кальян Яэль, она покачала головой.

— Файлы?

— Ага, прямо к делу. Очень хорошо, — мужчина откуда-то достал папку и положил ее на стол. Яэль сразу узнала почерк Генрики, беспокойный и неразборчивый. Как бы Яэль хотелось сейчас оказаться в штаб-квартире под пивным баром с кружкой какао и смеяться вместе с польской женщиной над ужасными актерскими способностями всех работников Рейхссендера.

Она только успела спрятать папку в потайное дно куртки (туда же она положила нарукавник со свастикой на время прохода через рынок), как вдруг дверь кафе открылась. Связной Яэль поднял голову. Его ноздри раздулись, губы сжались. Она быстро бросила взгляд на вошедшего сквозь ткань недавно купленного шарфа. Секунда, не более. То, что она увидела, заставило ее сердце перестать биться.

Черная кожаная куртка, все еще покрытая дорожной пылью. Защитные очки подняты на лоб. На плече нарукавник со свастикой. Сломанный нос. Адель Вулф в обратном порядке.

Невозможно. Он… он не должен был выбраться. Он должен был сдаться. Уехать домой…

И теперь, из всех возможных мест, он был здесь.

Ад замерз, и Феликс Вулф был льдом. Он переступил через порог, его движения тряслись от гнева.

— Что ты здесь делаешь, Эд? — его голос был натянут сильнее струн на скрипке.

Яэль сфокусировалась на горящем угле кальяна. Он, должно быть, заметил ее в толпе и проследил за ней до этого места. Он видел ее трансформации? Заметил папку с файлами? Был только один способ узнать. Положившись на П38 у груди и нож в сапоге, Яэль повернулась к нему лицом. Она чуть не вздрогнула от увиденного: половина лица Феликса опухла, глаз не открывался. В волосах было полно засохшей крови и грязи.

Но Яэль зарыла чувство вины поглубже и посмотрела прямо:

— Простите, — начала она по-арабски. — Мы знакомы?

Феликс раскрыл рот от удивления, но не нашелся, что сказать. Его молчание смешалось с цветочным запахом дыма. Здоровый глаз моргал со странными интервалами, пытаясь вычеркнуть только что увиденное. Карие глаза, темные волосы… египтянка с небольшими дорожными царапинками. (Яэль надеялась, что в несовершенном свете затуманенной комнаты Феликс своим одним глазом примет точечные раны за веснушки. Она благодарила небеса, за то что додумалась снять повязки перед выходом.)

— Но… — Феликс начал отступать. — Прошу прощения. Я… я обознался. Ошибся.

Последние слова прозвучали тише обычного, так как Феликс уже исчез в ночной темноте. Дверь за ним хлопнула так же громко, как билось сердце Яэль. Она сидела, не двигаясь, наблюдая за силуэтом брата Адель сквозь стекло.

Яэль скинула с лица шарф и бросила у основания кальяна.

— Мне нужно добраться до лагеря быстрее него.

Связной что-то прокричал ей в ответ, но Яэль не услышала. Она уже бежала, шатаясь, по улицам, а в голове были только мысли об Адель и том, что только что чуть не произошло. Она должна была трансформироваться и вернуться в лагерь. Быстро. Переодеться. Вести себя так, как будто провела там часы. Сделать все, что только можно, чтобы заглушить любые сомнения, скребущие душу Феликса.

Он не может ничего подозревать. Он довериться своим глазам. Правда?

Несколько секунд, и она снова Адель. На руке вновь свастика. Яэль бежала так быстро, как только могла, срезая на углах, сканируя улицы, чтобы не наткнуться на Феликса. К ее удивлению, она ни разу его не встретила. Должно быть, пошел другой дорогой. Более длинной, как она надеялась.

Легки Яэль горели изнутри к тому времени, как она добралась до ворот КПП. Она еле дышала, проходя во двор мимо припаркованных Зюндаппов. Их было шестнадцать. Столько же, сколько их было, когда она ушла. Феликс, должно быть, увидел ее с дороги. Бросил мотоцикл, чтобы проследить за ней. А значит, он мог заехать в любую минуту.

— Если продолжишь так дышать, заработаешь гипероксию, — Лука сидел на улице в своей обычной позе: катаясь на стуле, ноги в ботинках на столе. — Где ты была, Фрейлин?

— Вышла подышать свежим воздухом, — Яэль направилась ко входу в здание. — Снять нервное напряжение после гонки.

— Это снимет напряжение, — Лука протянул девушке сигарету.

Яэль обошла окурок. Времени на курение или умные словесные перепалки не было. Феликс будет здесь с минуты на минуту, и она должна быть готова противостоять его яростным вопросам. Столкнуться лицом к лицу с последствиями своих действий.

— Я кое-что разузнал, — окликнул Лука в манере, заставившей Яэль обернуться. — Оказывается, Хираку не умер. Он сломал обе ноги, и кожа с половины тела слезла. Но он еще рыпается. — Победитель замолчал, подняв бровь и анализируя собственные слова. — Неудачный выбор слов. В любом случае, я подумал, ты должна знать.

Не умер. Одна жизнь сбережена. Одна жизнь из миллионов. Лишь капля. Но она имела значение. У Яэл отлегло от груди. Ей стало немного легче.

И Лука, он запомнил ее вопрос. Он понял, сколько это значило для нее. И он попытался найти ответ. Что-то большее…

Фары мотоцикла Феликса показались у ворот. Вид настолько ослепляющий, что Лука прикрыл глаза руками, а спящий табельщик снова чуть не упал со стула. Яэль была парализована, как заключенный под прожекторами.

Брат Адель припарковал мотоцикл, ранее принадлежавший сестре. Двигатель замолчал, свет погас.

Она сможет пробраться и сквозь эту ложь тоже.

— СОМКНИ ЧЕЛЮСТИ ДЫШИ НОРМАЛЬНО ВЕДИ СЕБЯ ТАК БУТО ТЫ ТУТ ДАВНО—

Ее одежда была проблемой. Черная куртка. Белая майка (которая стала оранжевой после такой пыльной дороги). Кожаные перчатки. Ботинки. Все то же, что и в кафе. Но там было темно. И на ней был шарф.

Может, Феликс решит, что это совпадение? Честно говоря, он выглядел слишком разгневанным, чтобы заметить. Движения Феликса были отрывисты. Он снял шлем и защитные очки, бросив их на землю по пути к карточному столу.

— Во имя проклятого Нового Порядка, что случилось с твои лицом? — вопрос Луки прозвучал с ликованием, в то время как тот почесал все еще болевший нос.

Рана Феликса выглядела еще хуже при свете ярких ламп. Левый глаз не открывался. Краснота переходила в синюшность, а в некоторых местах сливалась воедино.

Вид вызвал в Яэль тошнотворные чувства. Но она должна была встретиться с ним лицом к лицу, потому что брат Адель уже подошел и встал прямо перед ней.

— Ты починил мотоцикл, — прошептала она.

— Я же сказал, что смогу, — сказал он. — Заняло всего три часа с момента прибытия снабжения.

Мертвая тишина. Разрезающие воздух взгляды. Что он хотел от нее услышать? Они уже давно упустили момент с извинениями, и хотя Яэль на самом деле было жаль, она не должна была просить прощения. Когда она доберется до конца гонки, ей придется пойти на более ужасные поступки.

— Ты оставила меня одно посреди пустыни. Без сознания, — но этот поступок звучал ужаснее, когда о нем говорил Феликс.

— Собственного брата, Фрейлин, — встал Лука. Его сигарета упала на землю, забытая, в то время, как он ступал все ближе к близнецам. — Ты всегда была жестокой, но это переход на новый уровень. Даже для тебя.

Ладони Феликса сжались в кулаки, а корпус повернулся к Луке.

— Никто не спрашивал твоего мнения, Лоу.

— Считай это подарком, — взгляд Луки переместился на кулаки рядом стоящего парня. — Тебе следует позволить сестре Уилхемине посмотреть на твое лицо. Она замечательно тебя подлатает. У нее нежные руки.

— Я одарю тебя еще одни сломанным носом, если не уберешься отсюда. Мне плевать на показатель времени, — Феликс кивнул на табло, где уже появилось его официальное время: 6 дней, 19 часов, 40 минут, 16 секунд. Последнее место.

Улыбка Луки так и не сошла с его лица, но челюсти с опаской сжались. Влажный воздух между двумя парнями пропитался тестостероном и запахом моторного масла. Резина, бензин и драка.

В этот раз Яэль пообещала себе не вмешиваться. Оба были слишком опасны для нее. Ей будет гораздо легче без них.

Но Лука Лоу не мог позволить себе штрафа, к тому же табельщик наблюдал за ними. Победитель сунул кулаки глубоко в карманы и пожал плечами:

— Ни за что в жизни я не испорчу ваше маленькое семейное воссоединение. Неплохо поболтали, Фрейлин. Надеюсь, как-нибудь повторим.

Лука направился к двери под светом ярким электрических ламп контрольно-пропускного пункта.

— Доброй ночи, Вулфы, — сказал он, прежде чем совсем исчезнуть.

Теперь Яэль боролась одна.

Она снова вспомнила последнюю ночь в Германии. Как близнецы стояли в сантиметрах друг от друга. Руки Адель были скрещены на груди. Яэль так же скрестила свои. Постаралась повторить тот бесчувственный холодный взгляд, которым победительница одарила тогда брата.

Злость все еще была там, но это была не та ярость, с которой тот готов был наброситься на Луку. Она была более… безопасной.

— Куда ты делась? — спросил он.

Яэль крепче сжала руки. Как будто лишнее напряжение смягчит ее разрывающееся на куски сердце. Что ей сказать? Как четко он увидел лицо Адель на рынке? Достаточно, чтобы заставить его бросить мотоцикл и последовать за сестрой. Он видел, как она купила шарф?

Треск, треск. Феликс хрустел пальцами, ожидая ответа.

Лгать, не подозревая, о чем знает собеседник, опаснее всего. Яэль рискнула:

— Я решила прогуляться, подышать свежим воздухом. Потом встретила Луку…

— Нет, — Феликс перебил ее. — Нет. Я не это имел в виду. Где моя сестра?

Заперта в штаб-квартире под пивным баром. Возможно, толстеет от шоколадных круассанов Генрики и кружек какао. Планирует бесполезный побег. Сердце Яэль ушло в пятки от таких познаний.

— О чем ты говоришь? — огорошила она в ответ, как, ей казалось, ответила бы Адель: криком на крик. — Я здесь, тупица!

— Флиртуешь с Лукой. Пользуешься духами. То, как ты поступила со мной в пустыне… это не ты, Эд.

Флирт? Духи? Феликс говорил не о рынке и даже не о своей настоящей сестре. Он говорил о ее личных, только ему известных чертах характера.

— Я не флиртовала с победителем Лоу, — она поежилась от мысли.

— Хорошо. Скажу так: ты с ним дружелюбна, — здоровый глаз Феликса прищурился. — Ты должна была танцевать от радости, когда я сломал нос этому ублюдку в Праге. Но ты остановила меня. Почему?

Потому что я думала, что Адель именно так и поступила бы. Видимо, нет.

Вместо этого Яэль сказала:

— Я… я не хотела, чтобы ты поранился.

— да что ты? А мне показалось, что мое здоровье у тебя явно не в приоритете, — фыркнул Феликс. — Я не тупица, Эд. Чего-то не хватает. Ты чего-то не договариваешь.

Феликс оглянулся через плечо на табельщика, который снова уснул на стуле. Он перешел на шепот:

— Что происходит?

Нет, Феликс Вулф был далеко не тупицей. Он был близко. Слишком близко к правде. К ее правде. Чего-то не хватает.

Яэль должна была избавиться от него.

Поэтому она посмотрела Феликсу прямо в глаза сквозь ужасные ушибы. Она не дрогнула, произнося эти слова:

— Хочешь узнать, что происходит? Я пытаюсь выиграть. А ты мне мешаешь.

— Я пытаюсь тебя защитить!

— Мне не нужна твоя помощь. Езжай домой, Феликс. Обратно к маме и папе. Пока не закончил так же, как Мартин.

Упоминание имени покойника в качестве средства самозащиты было низким поступком, но это сработало. Разговор был окончен.

Феликс хрустнул всеми пальцами. Он повернулся и со всей силы ударил кулаком в поверхность карточного стола. Миска с финиками и инжирами перевернулась, а содержимое оказалось на полу. Их приторная сладость повисла в воздухе, в то время как Яэль ушла прочь.

ГЛАВА 17 (СЕЙЧАС)

18 МАРТА, 1956

КПП, КАИР

Тем вечером Яэль нашла под подушкой небольшой подарок: маленького бумажного журавля, сделанного из арабской газеты. Девушка села на край кровати, восхищаясь ручной работой. Птица была такого же размера, как и самая маленькая матрешка. Кто бы ее ни создал, он затратил много времени и сил.

Яэль засунула оригами в куртку, примостив журавля рядом со звездой (которая немного помялась после дороги). Движение приблизило руку девушки к ее носу. Яэль замерла. Сердце сжалось, в животе начал нарастать страх.

Пользуешься духами. Это обвинение казалось бессмысленным, когда Яэль впервые услышала его от брата Адель. Но сейчас… сейчас она поняла.

Ее куртка пахла цветами, пропиталась запахом дыма из кафе. И Феликс это заметил.

Грудь Яэль сжалась от огромного страха. Он накатил с такой силой, что заполонил даже темные пустые ямы ее души. Легкие замерли.

Не хватает воздуха.

Воспоминания об аварии вернулись. Не хватает воздуха. Гравий под кожей. Феликс, обрабатывающий рану, рассказывающий о тайнах, о которых не должен был знать. Брат Адель был здесь, чтобы защитить сестру, а не сдать ее. Он не пойдет к управлению, пока не узнает правду: кто она. И кем она не является.

Бумаги смогут послужить защитой ее тайны. Их нужно было выучить наизусть и уничтожить до следующей встречи с братом Адель. Поэтому Яэль удалилась в уборную.

Когда она достигла комнаты, дверь была заперта. Изнутри слышались странные звуки, как будто кто-то захлебывается. Неровное дыхание, резкий вдох носом. Сердце Яэль сжалось от услышанного, ведь она прекрасно понимала, что происходит.

Кто-то за дверью рыдал. Кто-то, кто долгое время очень сильно старался сдержать слезы.

Яэль уже почти решила прокрасться обратно. Но эта уборная была единственным местом во всем лагере, где она могла получить гарантированную безопасность и уединение. По-другому она не смогла бы прочитать файлы.

Она постучала в дверь.

Звуки рыдания прекратились. Сменились шаркающими ногами и водой в кране. Прежде чем дверь открылась, прошло около минуты.

Яэль представляла себе много разных лиц, покрасневших и опухших от слез. Риоко, например. Или одного из молодых первогодок: Рольфа или Таро. На секунду она даже представила себе Феликса, склонившегося над раковиной.

Никогда и ни за что она бы не вообразила, что звуки исходили от Тсуды Катсуо.

При виде Яэль парень остановился, девушка заметила под его ресницами небольшую розовую припухлость. Остальное его лицо было мокрым, но не от слез, а от воды. Он тщательно умылся перед выходом.

Почему Катсуо, из всех возможных участников, рыдал в уборной? Он был охотником, победителем…

Победителем, на плечи которого легли надежды всей империи. Вера людей. Необходимость победить. Тяжело было смириться с этим, даже не учитывая предстоящий путч. Этого достаточно, чтобы заставить любого замяться.

Но сейчас в виде Катсуо не было ничего неуверенного. Его глаза, хоть и припухшие, все еще метали такие же молнии, как и во дворе лагеря. Он промчался мимо Яэль и исчез за поворотом.

Тсуда Катсуо: не так уж и прост, как казалось ранее.

Но у Яэль были другие заботы, биографии других людей у груди. Поэтому она выкинула Катсуо из головы и вошла в уборную. Она присела на крышку унитаза и открыла конверт с бумагами. Всего там было шестьдесят четыре страницы. Сверху лежала небольшая записка от Генрики:

Волчица, это вся информация, которую мы смогли собрать. Надеюсь, она тебе пригодится. — Г.

Вот, с чем ей придется столкнуться.

Сверху лежали дюжины страниц о Феликсе Буркхарде Вулфе. Яэль просматривала их одну за другой. Факт за фактом.

Школьные записи. (Он учился гораздо лучше Адель.) Заметки врача. (Страдает от акрофобии. Дважды попадал в больницу со сломанным носом. В остальном он являл собой одного из лучших представителей арийской расы.) Журнал из Гитлерюгенда. Список всех машин и мотоциклов, которые он чинил в отцовской мастерской. По оценкам и разнице в датах Яэль поняла, что он бросил школу два года назад, чтобы заняться бизнесом. Его освободили от регулярных собраний Гитлерюгенда, чтобы тот как правило исполнял свои обязанности. Никакой социальной жизни. (Поэтому Адель удалось так долго изображать брата. Никто бы не вопрошал о Феликсе Вулфе.)

Фактов здесь было достаточно, чтобы поддержать разговор с братом Адель в будущем. Уже что-то. Но информации, больше всего нужной Яэль, здесь не было. Работа в сопротивлении: неизвестно.

Яэль отложила эти бумаги в сторону и перешла к другой папке: Лука Лоу&Адель Вулф. Здесь страниц было гораздо меньше.

До девятого тура Аксис не замечены во взаимоотношениях. Они ехали в непосредственной близости друг от друга от Рима до самой Осаки, а последнюю часть гонки Адель завершила одна. Лука опоздал на два часа, но в многочисленных интервью ни разу не упомянул, почему. После гонки в связи не замечены.

Все, что произошло — началось в Риме.

То, как ты поступила — закончилось в Осаке.

Но что было между?

Яэль кинула бумаги на пол. Столько чернил, и ничего. Она провела пальцами по шелковистым волосам Адель и уставилась на файлы.

Слишком много пробелов. Лука и Феликс. Ни один из них не был похож на тех людей в анкетах, которые она читала до гонки. Смотрела в архивах интервью. Не этого она ожидала от арийской молодежи, взращенной на свастике. Лицом к лицу все было совсем по-другому. Намного сложнее.

Оба были чем-то большим.

На груди у Яэль было тяжело, но тяжесть эта никак не связана с болью или страхом. Ее готовили к ледяным штормам и голоду. Пыткам и долгим дням пустынной жажды. Учили стирать всякие эмоции с лица. Смотреть в глаза Фюреру, просовывая нож ему между ребер.

Она думала, что готова к миссии. Готова ко всему. Но не к этому. Не к отношениям.

Здесь она не могла притворяться.

ГЛАВА 18

19 МАРТА, 1956

ИЗ КАИРА В БАГДАД

Впереди было еще больше пустыни.

Погода была такой же невыносимой, как и во время третьей части тура. И хотя Яэль все еще была на первом месте, из-за ям и песка она двигалась невообразимо медленно. Больше было похоже не на гонку, а на соревнование по ползанию. Окрестности не помогали: Яэль никогда не приходилось бывать в таком пустынном месте. Бесконечные горизонты и великое ничего. Лишь тишина и внутренняя темнота — шум, что она несла внутри себя. Всегда.

Так она помнила, что не одна.

Когда на улице стемнело, Яэль разбила лагерь. Вскоре она кое-что услышала: шаги за стенами ее палатки были мягкими. Как будто по песку прошелся небольшой шепот ветра. Яэль привстала, когда услышала их — сердце заколотилось, рука потянулась к пистолету.

Шум прекратился.

Она схватила электрический фонарь и выскользнула из палатки. Пара глаз сверкнули в ее сторону: жуткие голубовато-зеленые звезды. Яэль подняла пистолет, уронила фонарь. Глаза рванули в сторону. В свете, исходившем от фонаря, можно было различить взметнувшиеся песчинки. Показался мех. Это всего лишь лиса. Наверно, пришла на запах еды.

Яэль поставила П38 на предохранитель, засунула оружие за пояс и наклонилась, чтобы поднять фонарь. В этот момент она увидела их: человеческие следы по всему песку. Расстояние между ними было большое, что указывало на широкие шаги — значит, следы не от нее.

Каждое из пяти чувств Яэль напряглось до предела, в то время как она осматривала лагерь. Запах холодного песка, палатка под искусственным освещением, тени, отбрасываемые предметами… сливались с одинокой ночью. Никаких звуков.

Ничего.

Яэль была единственной живой душой в округе. Но это ее не успокоило. Ни один из участников не потратит сил и времени на дорогу до ее лагеря, чтобы оставить лишь следы.

Что-то было не так.

Она повернулась к своему мотоциклу. Зюндапп стоял на том же месте, где она его припарковала, с теми же потертостями и вмятинами, что и раньше. Шины были целыми. (Значит, ее ночным гостем был не Такео.) Топливопровод цел. Двигатель работает так же, как и раньше.

Но эти следы, не-её-следы, они все еще были здесь. Шли вокруг заднего колеса Зюндаппа и… бочек с водой.

Яэль подошла к ним с огромной тревогой на сердце. Все четыре стояли на том же месте, где она их оставила, но немного криво. Одна из крышек была прикручена слишком слабо. Яэль открыла эту бочку и понюхала содержимое. Она все поняла.

Это работа Ивао. Катсуо, должно быть, подослал последователя, чтобы тот во всей красе показал его пристрастие к отравлению еды и воды.

Запах снотворного был слабейшим. Если бы не жесточайшие тренировки Влада (Понюхай это! Понюхай то! Один глоток, и все кончено!), он был бы совершенно незаметен. Но нос Яэль, обученной не хуже парфюмера, ясно сообщал своей хозяйке, что это седативное. Стоит ей глотнуть из этих бочек, и первое место останется лишь в мечтах.

Сначала она обматерила Ивао, затем Катсуо (и она еще жалела его), а в конце себя. Охраняй свою провизию. Она не последовала этому важнейшему правилу. И теперь все четыре бочки с водой никуда не годились.

Яэль вылила воду на рассвете, наблюдая, как песок впитывает в себя отравленную влагу. С окраин дороги она собрала гальку и засунула в рот. Это позволяло слюне омывать полость рта и перенести утро.

Заправочные станции не помогли. Там не было магазинов с различными товарами, эти остановки представляли собой лишь пару мужчин с баками топлива и несколькими бочками воды, которые нужны были им не меньше, чем участникам. (Их предупреждали о засухе в Каире и обеспечили двумя дополнительными бочками на этот отрезок тура, веля нормировать выдачу воды. Возможно, именно поэтому Катсуо и послал Ивао к Яэль.) Ей удалось выпросить пару глотков у официального представитель на первой остановке, но это лишь усилило жажду. К полудню ей везде мерещилась вода. А в ее голове звучал голос Луки, такой же самоуверенный, как и в реальной жизни: Скоро, совсем скоро, я тебе понадоблюсь.

Ни один из последующих встретившихся ей официальных представителей или заправщиков не согласился поделиться и глотком из своих ценных запасов воды. К вечеру Яэль была полностью сломлена. В таком состоянии она не доживет до Багдада.

Скоро. Совсем скоро. Сейчас.

Ну почему он должен был оказаться прав? Она не могла представить себе, как далеко лагерь Феликса, да и согласится ли он вообще дать ей воды. Но Лука… его палатка стояла довольно близко к ней. И у него достаточно воды, чтобы поделиться с ней.

Дорога до лагеря Луки заняла у нее пять минут. Во рту все еще перекатывались маленькие камешки гравия, и она чуть не поперхнулась ими, когда позвала парня по имени.

Он вышел из палатки еще до того, как она закончила произносить его имя, хотя было очевидно, что она застала его врасплох. Куртки, майки и Железного Креста нигде не было видно. Голый торс, мышцы и кожа. Солдатский жетон на цепочке висел у грудины. В руке пистолет, нацелен на нее.

Яэль слишком хотела пить, была слишком слаба, чтобы поднять руки. У нее даже не было сил, чтобы ненавидеть его.

— А, Фрейлин, — рука Луки опустилась, когда он заметил ее присутствие. Пистолет оказался за поясом его брюк, а брови парня взметнулись вверх и линии на животе углубились. — Нравится вид?

Он действительно очень хорошо выглядел. Как минимум на тысячу разбитых немецких сердец. Но Яэль лучше бы выдернула каждый волос на своем теле один за другим, чем призналась в этом.

— Т-тогда в Р-Риме…, - сухость во рту резала, как бритва. Яэль откашлялась и снова заговорила. — В Риме ты сказал, что мы можем быть союзниками. Ты сказал, что мы нужны друг другу.

— Как я понимаю, это не просто попытка пообщаться, — его глаза на минутку остановились на ее взоре. Радужка блестела синим цветом, цветом глубоко моря. Читал ее, пока она стояла там, осыпалась кусочек за кусочком.

— Мне нужна вода, — сказала Яэль. — Достаточно, чтобы дотянуть до Багдада.

— Вода? — Лука повернулся. Мышцы его спины напряглись, в то время как он наклонился и достал из сумки чистую майку, а затем натянул ее на тело через голову. — Ну, не знаю. Я хранил воду для бритья.

— Пожалуйста, — проговорила Яэль сквозь зубы, стараясь изо всех оставшихся у нее сил скрыть в голосе отчаяние. У нее был пистолет и нож, но она знала, что ей не хватит энергии напасть на Луку и взять воду силой. Не в таком состоянии.

— С бородой тут невообразимо жарко, — продолжал он. — Все чешется, и волосы мешают сконцентрироваться.

Он, наверно, шутит.

— Катсуо попытался выбить меня из гонки, — сообщила Яэль. — Он послал Ивао отравить мою воду. И то же самое сделает с тобой.

— Ну конечно! У тебя от жары мозги потекли, Фрейлин? Ты забыла все, чему я учил тебя в прошлом году? — Лука взметнул руки в воздух. — Гордость Катсуо — это для него все. Почему я, по-твоему, все это время держался позади? Думаешь, мне нравится быть вторым? Лучший способ справиться с Катсуо — это создать иллюзию его победы.

— Но теперь ты впереди него, — заметила она.

— Да. В последний раз, когда я упустил тебя из виду, я чуть не умер. И проиграл. Черт бы меня побрал, если я снова такое допущу.

Вид Луки с раскинутыми в стороны руками начал плыть в глазах Яэль, как будто это был мираж. Песок под ее ногами начинал скашиваться. Она не была уверена, как долго еще сможет простоять.

— У Катсуо двое союзников, как минимум, — сказала она. — Не прошло и половины тура. Если я паду, ты останешься единственной целью и угрозой Катсуо. Он пустит на тебя все свои силы, все, что у него есть. Ты продержишься максимум до Нью-Дели.

Яэль смотрела за выражением лица Луки, пытаясь угадать, какое впечатление произвели на него ее слова. Наконец, он заговорил.

— Думаю, я потерплю немного щетины. Некоторым девчонкам даже нравится ее вид, — он почесал подбородок. — Я дам тебе одну из своих бочек, но ты должна выполнить два условия.

Яэль стояла в ожидании. Стараясь изо всех сил не рухнуть на землю.

— Первое: ты окажешь мне услугу, о которой я могу попросить в любой момент.

Она кивнула. Весь ее мир трясся от одного лишнего движения.

— Только если ты не попросишь отдать тебе победу без боя, — добавила она.

— Справедливо, — Лука кивнул. — Второе условие: ты сейчас же сядешь и покуришь со мной. По-настоящему покуришь. И мы поговорим. Как в старые добрые.

Яэль сразу присела. Даже в таком состоянии земля вокруг нее кружилась, и она выплюнула гравий, боясь поперхнуться.

Лука встал на колени напротив нее. В одной руке вода, в другой сигарета. Она взяла и то, и другое. Сделала два огромных глотка, и хоть организм требовал еще, она должна была экономить.

Лука сел рядом, прислонившись к спальному мешку. Он закуривал сигарету, как по волшебству. Зажигал спичку о каблук ботинка, подносил к сигарете, давал огню немного времени, а когда пепел ярко загорался, тушил спичку.

Попытка Яэль была более неуклюжей. Ей удалось зажечь спичку лишь со второго раза. Она обвинила в этом тремор, возникший из-за жажды.

— Я думал, что знаю тебя, — сказал он после первой затяжки. То, как он смотрел на Яэль, напоминало ей взгляд льва. Глаза полны храбрости и инстинкта. — Девять месяцев подряд я лежал ночами и вспоминал о твоем поступке. Но теперь… теперь я не знаю, что о тебе думать. Девушка, которая оставляет собственного брата умирать в пустыне, но в то же время сгорает от чувства вины к парню, которого даже не знает.

— Я оставила Феликса без сознания. Не умирать, — Яэль подняла сигарету и приложила к губам. Вкус был отвратительный. Она удивилась, как люди могут испытывать от этой гадости удовольствие. Выкуривать сигарету за сигаретой. Пачку за пачкой. Как они могут позволять дыму жить внутри них? Как будто в этом ничего такого.

— Такой удар в висок? Приложи ты чуть больше силы, и пока-пока, милый братец, — с сигареты Луки посыпался пепел.

— Думаешь, я бы убила собственного брата? — Яэль буквально выплюнула из себя слова, но вкус сигареты все равно остался во рту.

— С тобой я ничего не могу исключить, — Лука сузил глаза, все еще изучая ее своим львиным взором. — Ты абсолютная чертова тайна для меня. Каждый раз, когда я думаю, что раскрыл тебя до конца, я нахожу в тебе новые секреты. После прошлогодней гонки, я часто думал, а был ли между нами хоть один искренний момент?

— Честно? Я считаю курение отвратительным.

— А вот и пробивается настоящая Адель! — посмеялся Лука и снова затянулся. — Значит, все те ночи, что мы сидели вместе под звездами, и ты выкуривала чуть ли не половину моей пачки, ты притворялась?

— Вроде того.

— Ты должна мне примерно два блока сигарет. Они не дешевые, знаешь ли. Особенно с тех пор, как Гитлер их запретил, — Лука выпустил изо рта дым. — В принципе, наш Фюрер запрещает все хоть немного стоящее и интересное.

— Я заплачу тебе в Токио. Выделю часть из своего приза, — сказала ему Яэль, хотя прекрасно знала, что этого не произойдет. Железным Крестом награждали прямо на Балу Победителей, а денежную сумму выплачивали позже. После вальса с Фюрером и падения империи. К тому времени она будет далеко.

— Я все еще хочу, чтобы ты докурила эту, — сказал Лука.

— Сделка есть сделка, — Яэль снова затянулась. После этого ей понадобится больше воды. Он снова рассмеялся.

Тишина. Она кричала.

— Иногда я скучаю по этому. Ты. Я. Секреты. Звезды, — его слова крутились в воздухе, как дым, выпускаемый победителем изо рта. — Я думал, что я непобедим. До тебя.

— Катсуо победил тебя задолго до моего участия, — сказала Яэль.

— Я прекрасно знаю о каждом из своих поражений, Фрейлин. Даже если не показываю этого, — рука Луки поднялась и примостилась на затылке. Пальцы потеребили цепочку, висящую на шее. — Ты прекрасно знаешь, что я говорю не об Аксисе.

Версий Луки Лоу было множество: Национальный Социалист и гонщик, злой и гордый, и теперь эта… большая его часть. Лица менялись одно за другим. Маска за маской. Кукла за куклой.

Какая версия была настоящей? Все? Ни одна?

Но этот Лука Лоу, тот, который сидел напротив нее, любил настоящую Адель. Яэль видела это по глазам, по трясущимся пальцам вокруг сигарет, по сжатым губам.

Он любил ее достаточно, чтобы эта любовь причиняла ему боль.

— В прошлом году, когда я проснулся в Осаке, я думал, что по мне прошлась целая армия, так сильно все болело. Но это была ерунда по сравнению с тем, что я чувствовал внутри… — Он остановился. — Я должен тебя ненавидеть. Иногда мне кажется, что так оно и есть. Но ненависть никогда не задерживается надолго. Кто знает, может тебе всегда было на меня плевать. Может, ты все это время лишь играла со мной. Или увидела шанс победить в Осаке и воспользовалась им. Но в двух вещах я уверен.

— И в чем же?

— Ты мне не безразлична, — это были самые искренние, ненаигранные слова, которые Яэль когда-либо от него слышала. На секунду она даже перестала замечать вкус сигарет во рту.

— А второе? — спросила она.

— Тур Аксис 1956 — мой, — в этих словах не было угрозы. Просто уверенность. — Я не позволю тебе победить в этот раз.

Сигарета Яэль догорела. Обещание выполнено. Она похоронила бычок под песком и встала.

Лука остался сидеть.

— Ты опасная лошадка, Адель Вулф. Но я всегда готов потягаться.

А затем темнота полностью накрыла их. Он потушил сигарету с шипящим звуком, и девушка направилась к себе.

ГЛАВА 19 (ТОГДА)

ЧЕТВЕРТЫЙ ВОЛК: ААРОН-КЛАУС

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВЕСНА 1952

Без Аарона-Клауса тайная штаб-квартира под пивным баром стала довольно скучным и одиноким местом. Чаще всего, там оставались только Яэль и Генрика. Связные то приходили, то уходили, но никогда не оставались надолго. Ужин или два, немного разговоров о далеких местах, отмеченных на карте красным, — вот все, на что их хватало. Они никогда не говорили, куда отправляются, но после их удаления из комнаты Генрика всегда переставляла флажки на карте. П5 в Париж. Т11 в Лондон. А32 в Каир. Через бывшие границы осуществлялся танец флажков Генрики.

Яэль училась настолько усердно, насколько могла. Каждый предмет на каждом языке, который могла осилить Генрика. Карточный столик прогибался под весов всех ее книг. Радио в углу заменили телевизором. (Новшество!) Он тоже всегда был включен.

Красный цвет все еще поглощал мир.

Проходили месяцы, переходя в годы.

1950… 1951… 1952…

Математика была действительно тяжелым предметом (не зря Аарон-Клаус выражал по этому поводу столько недовольства). Измерение разницы цифрами и символами было для Яэль непостижимой наукой. Девочка чаще всего терялась среди всей своей писанины, по ходу решения пожевывая конец карандаша, пытаясь понять смысл написанного.

Она чуть не прокусила мягкое дерево карандаша насквозь, когда услышала его голос, исходящий из коридора.

— Со времен Великой Победы прошло шесть лет. Что мы сделали за это время? Да ничего. Просиживаем в штаб-квартирах. Пересылаем сообщения туда и обратно. Каждый день надеемся не быть пойманными.

Аарон-Клаус вернулся! Но его голос изменился. В нем появилось что-то новое, глубокое: ярость, которую она раньше слышала только урывками, сейчас расцвела. Левиафан эмоций: цельный и в то же время гнилой.

Это заставило Яэль остаться на своем месте.

Она прислушивалась.

— Мы строим необходимый каркас для планирующегося путча. Мы подбираемся ближе, — Рейниджер тоже вернулся. С тех пор как Яэль последний раз его видела прошли месяцы. Это было в снежный канун Рождества. Он подарил ей коробку, заполненную свитерами и шарфами. Когда он уехал, Генрика переместила его флажок (А1) в Рим. С тех пор он часто прыгал из одного места в другое: Париж, Лондон, Триполи.

— НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ! Все стало только хуже. Мы забыли о Валькирии…

— Мир не готов, Клаус, — голос Рейниджера был холоден. — Операция Валькирия была спланирована для меньшего, более концентрированного Рейха. После убийства Фюрера был бы объявлен уровень военной аварийности, и Территориальная Армия Резерва обеспечила бы все государственные операции. Путч было тяжело осуществить, когда Рейх еще лежал в Европе. Но Новый Порядок расширил свои границы. Сейчас слишком много переменных. Мы должны продолжить строительство нашей сети союзников и объединить сопротивления по всему миру. Вот этого тебя и тренируют.

Значит это была Валькирия. Не женщина войны, дарительница жизни и смерти, а военный протокол. Картинка все равно отпечаталась в голове у Яэль. Она столько раз читала эту страницу в энциклопедии, у книги даже остался изгиб на корешке.

— И когда же настанет время? — Аарон-Клаус продолжал кричать в ужасной, пристыжающей манере. — Чем дольше мы ждем, тем больше людей умирает.

— Если мы нападем в неправильный момент, мы все умрем, — сказал Рейниджер. — Как заговорщики, спланировавшие первую Валькири. Все, над чем мы так усердно работали, полетит коту под хвост.

— А я думаю, вы боитесь. Случай с первыми заговорщиками вас парализовал.

— Ты зол, — ответил Рейниджер. — Тебе нужно успокоиться, а затем проанализировать ситуацию.

— Миллионы людей гибнут! Я не могу просто сидеть и прятаться! — слова Аарона-Клауса буквально сотрясали стены. Впивались в вены Яэль, как жала ос.

Она уронила карандаш.

— Ты будешь сидеть здесь, пока не научишься держать себя под контролем. Освежи голову, — сказал Рейниджер. — Докажи мне, что можешь сдерживать эмоции, и тогда мы поговорим о твоей следующей серьезной операции.

— Но…

— Разговор окончен, — на Рейниджере, наверняка, были военные сапоги. Они издавали определенный звук, слышавшийся издалека: тук, тук, тук. Вдаль.

Дверь, ведущая из коридора в кабинет Генрики, открылась.

Сначала Яэль подумала, что перепутала шаги Рейниджера с чужими. В дверном пролете стоял мужчина. Высокий и широкоплечий с румяным лицом и тонкими губами. Это и есть Аарон-Клаус, осознала она, как только тот вошел в комнату. Аарон-Клаус без мальчишеской его части, которую она увидела тогда, на берегу реки.

— Яэль? — мужчина остановился. Черты его лица смягчились, переходя в улыбку. — Ты изменилась.

Никому не показывай.

Сердце Яэль замерло. Она быстро посмотрела в зеркало за столом Генрики. Нет, она не изменилась… Она следовала указаниям Мириам. На ней было то же лицо, с которым ее нашел Аарон-Клаус. Именно такой он всегда знал Яэль.

— Я теперь подросток, — на это указывали и ее свисающие конечности. Каждый раз, осматривая свое отражение, она вспоминала раздел в энциклопедии о насекомом под названием Аннамский палочник. Существо с коротким туловищем и длинными ногами. Практически незаметное.

— А, вижу, Генрика уже засадила тебя за высшую математику, — Аарон-Клаус сел напротив в свое старое кресло. Он пах улицей: дождем, облаками и соснами. — Ты что, гений какой-то?

— Каково было на ферме Влада? — спросила она, потому что хотела восполнить то время, что они потеряли. Она хотела понять его перемену. Изучить и решить, как уравнение в математике.

— Тяжело. Но зато теперь я накачан, — он согнул руку в локтевом суставе и показал мышцы, улыбаясь. Оба движения казались пустыми, они были лишь эхом тех звуков, только что исходивших из коридора.

— Что случилось?

Яэль не спрашивала о ферме, и Аарон-Клаус прекрасно это понимал.

— Обратно я ехал на поезде. Там были журналы и кофе. Удобные мягкие кресла. Женщина, сидевшая напротив, флиртовала со мной. — Он на секунду остановился. — А потом, в окне, на соседних путях я увидел вагон. Я видел их сквозь щели в двери. Пальцы. Глаза. Видел всего несколько, но в глубине души знал, что их там сотни. И везут их на верную погибель. Никто вокруг меня и глазом не повел. Женщина напротив все болтала и болтала о том, как же хорошо, что Фюрер решил не запрещать макияж.

Воспоминания о ее собственной поездке в страшном вагоне вновь нахлынули на девушку. Они окутали Яэль. Рвали изнутри на части. Здесь, под пивным баром, с новой одеждой и животом, набитым вкусной едой, было так легко забыть.

Так легко притворяться, что она обыкновенная.

Не особенная. Не помеченная. Но она не была.

Нет, была. Была.

Воспоминания, слова, цифры, монстр. Все это под одним рукавом. Впилось в кожу. Спряталось. Ее собственный левиафан. Такой огромный.

— Влад многому меня научил. Стрелять. Лгать. Убивать. Я думал, меня готовят к чему-то важному, — лицо Аарона-Клауса дернулось: злость и пот. Он теперь не лампа, а целый факел. Жаждет сжечь что-то дотла. — Но Рейниджер просто хочет использовать меня как посыльного.

— Это тоже важно, — Яэль посмотрела на карту и флажки, покрывающие ее, как прыщи лицо подростка. С каждым днем их становилось больше. В каждом уголке света. — Гестапо вскрывает письма. Прослушивает телефоны и телеграфы. Нам нужны люди, которые доставят информацию безопасным образом. Так, чтобы эта информация осталась секретной.

Телевизор в углу все гудел, извергая из себя нескончаемый поток пропаганды. Старая запись, которую Яэль видела много раз. Это была первая речь Фюрера после Великой Победы. Та, в которой он стоял перед «моими коллегами-победителями», воспевая «новую эру». Звук был приглушен, но каждое слово пробивалось сквозь дрожание усов.

Эти картинки мерцали на лице Аарона-Клауса черным и белым.

— Мы больше не можем бояться. Кто-то должен это сделать. Изменить все. Прикончить ублюдка.

Не в первый раз Яэль пожелала, чтобы богини Валькирии были настоящими. Чтобы одна из них ворвалась в окна Канцелярии и забрала Фюрера с собой. Выбрала одну последнюю смерть.

Яэль знала, что это случится до самого происшествия. Аарон-Клаус никогда ничего ей не говорил, но она все равно слышала, между словами и строками, что он произносил. Она видела это по его сжатым кулакам, разъяренным глазам, направленным на экран телевизора.

Когда Аарон-Клаус не явился к завтраку, Яэль знала, что он не просто проспал. Он не передавал секретные файлы связному в цветочном магазине на улице Лейпцигера. Он не был на задании за пределами Германии. Потому что тогда бы он попрощался.

Яэль сидела за карточным столом, сгорбившись над тетрадкой, и надеялась, что ошибается. Она пыталась отвлечься от мыслей об Аароне-Клаусе, пробираясь сквозь очередную пачку задачек и уравнений от Генрики. Рейхссендер мерцал в углу. Сегодня пропаганды не было. Сегодня был прямой эфир: Гитлер произносил речь перед старым Рейхстагом. Здание, которое он поджег, чтобы закрепить свою власть, стояло в тени новомодного купола Волкшалле.

— Коммунисты дцмали, что сломят нашу великую страну, поставят ее на колени. Более двадацати лет назад они подожгли это здание, сердце немецкого правительства. Но арийская раса победно восстала. Мы оставили руины старого Берлина позади, приняли монументальную пышность Германии…

Слова Фюрера всегда звучали одинаково, неважно о чем тот говорил. Голос всегда был наглым, бесстыдным и окутанным огнем. Предсказуемо гипнотическим.

Но вдруг послышался другой звук. Выстрел. Два. Три.

Яэль подняла голову. Он был там, Аарон-Клаус. Его лицо пылало, направленное на Фюрера. В руке было оружие.

Сквозь униформу Гитлера просочились темные пятна крови. Одно, два, три. Он истекал кровью, как и весь мир.

Колени Фюрера подогнулись. Тишина толпы пугала. А затем послышались острые, громкие крики. Аарон-Клаус застыл на месте. Не мог ни бежать, ни стрелять, ни разговаривать. Даже эссесовцы двигались медленно. Они наступали со всех сторон — было похоже на лепестки закрывающегося бутона цветка. Ближе, ближе. Рука Аарона-Клауса, в которой тот держал оружие, взметнулась к виску.

Никто не хочет умирать.

Но что тогда сказала медсестра? Иногда людям приходится умирать, чтобы сделать мир лучше. Кому-то надо это сделать.

Еще один выстрел. Такой тихий по сравнению с предыдущими. Но такой оглушающий.

Жертва. На благо народа.

Что-то горькое и сероватое заполнило полость ее рта. Графит. Она прокусила карандаш насквозь.

Яэль не могла его выплюнуть. Не могла двигаться, в то время как эссесовцы уносили вдаль два тело. Толпа вокруг них буквально рычала. Рычала. Рычала. Рычала. А потом звуки исчезли. Картинка исчезла.

Она так и смотрела на пустой экран, когда Генрика зашла в комнату. Женщина насупила брови.

— Что случилось? Он сломался?

Впервые за все время ее пребывания здесь Генрика выключила телевизор.

В тот день перед Рейхстагом была смерть (16 мая 1952 года). Но погиб не Фюрер. Три пули (хотя Рейх сообщил, что их было четыре, для пущего эффекта) + лучшие арийские врачи в Германии = спасенная жизнь.

Это не математика, но понять от этого было не легче. Голова Яэль плыла каждый раз, когда она пыталась об этом думать. Аарон-Клаус погиб, а мир так и не изменился.

Нет, это была не правда. Он изменился. Появились комендантские часы. Страх разоблачения (который раньше был лишь отдаленным), теперь накрыл их всех. Совершались аресты, сообщал Рейниджер. Большинство из них на публику, не имели никакого отношения к самому сопротивлению. Необходимые козлы отпущения, пожертвованные из-за потребности Фюрера отомстить.

Гестапо сфотографировало мертвое лицо Аарона-Клауса и расклеило по всему городу. Его показывали по Рейхссендеру и печатали в газетах.

Это было лишь делом времени, пока кто-то его узнает. А потом по следам они доберутся до штаб-квартиры. Поэтому члены сопротивления собрали вещи, уложив их в пустые бочки (коробки выглядели бы слишком подозрительно), и переехали под другой пивной бар. Генрика опустошила свой кабинет, укладывая кипы различным бумаг, папок и старых переводов. Она сняла со стены карту одним яростным движением. Флажки взлетели в воздух: А1, Л52, Р31… сотни приземлились на пол.

Яэль подобрала их. Когда она нашла кнопку, на которой был закреплен флажок Аарона-Клауса (К15), она сунула его себе в карман. Кнопка смешалась с самой маленькой куклой. В глазах были слезы, а сердце горело огнем. Он был новым, и в то же время таким знакомым.

Они так и оставили телевизор выключенным. Одинокий одноглазый предмет в углу комнаты.

— Тебе придется его оставить, — сказал Рейниджер Генрике. — Глупый, глупый мальчик.

Генрика тоже плакала.

— Не надо так говорить о мертвых.

— Он просто хотел изменить мир, — Яэль выпалила слова, понимая, как знакомо они звучат. Изменить.

Ты все изменишь. Не Аарон-Клаус.

Если бы она только вспомнила. Если бы сказала ему. Если бы не пыталась быть нормальной, скрыть монстра внутри…

Лицо Рейниджера оцепенело.

— Единственное, что он изменил, это наши шансы на успешную операцию. Мы были так близко. До Валькирии оставалось несколько недель. Клаус все сорвал. СС и Гестапо устроили охоту на ведьм. Я приказал всем союзникам затаиться, но я понятия не имею, как долго это продлится.

— Мы выждем, — прошептала Генрика. — А потом попробуем заново.

— Другого шанса может не быть, — со вздохом сказал генерал Нацистов. — На его жизнь покушались слишком часто. Фюрер решил свести публичные появления к минимуму. Речи он будет произность через Рейхссендер. Даже если и появится вновь на публике, его будет окружать безмерное количество охраны. Мы не подберемся.

— Что насчет близкого круга? Есть среди них наши люди?

Рейниджер покачал головой.

— Все, кто проявлял малейшие признаки сомнения или слабости, были отосланы подальше после первой Валькирии. Фюрер подпускает только самых преданных. Только тех, кто готов за него умереть. Никто из сопротивления не смог завоевать такого доверия.

Генрика уставилась на потухший экран телевизора, такой же мертвый и стеклянный, как и ее глаза.

— Должен быть другой способ.

— Для того, о чем мы помышляем, Генрика, нам понадобится двойник, — Рейниджер снова покачал головой. — Прости, но все кончено.

Руки Яэль были засунуты в карманы свитера, а пальцы сжимали самую маленькую куклу и кнопку от флажка Аарона-Клауса. Ее острый конец впился в ее ладонь. Она знала, что пойдет кровь, но ей было плевать. Она была занята другой болью. Все накатило с новой силой…

Избрана ангелом другого порядка.

Отмечена буквой Х.

Ты особенная. Ты можешь выжить. Ты изменишь порядок.

Монстр. Монстр. Монстр.

Кто-то должен это сделать.

— ПРОСНИСЬ СЕЙЧАС САМОЕ ВРЕМЯ—

Речь уже шла не о выживании или нормальности. Все вело к этому.

— Я, — сказала Яэль. — Я могу это сделать.

Вся боль, такая свежая, такая злая, такая старая, теперь проснулась. Яэль взяла ее всю и провела сквозь кости. Закрыла глаза и подумала о Валькирии.

— ПОЗВОЛЬ ИМ УВИДЕТЬ—

Она раскрыла им свою величайшую тайну. Величайший стыд.

Трансформацию.

ГЛАВА 20 (СЕЙЧАС)

21 МАРТА, 1956

КПП БАГДАД

КИЛОМЕТР 7250

Багдад, город, который на самом деле не был настоящим городом. Больше не был. Его границы сохраняли в себе лишь воспоминания о былом величии, на окраинах стояли опустошенные дома с разбитыми окнами. Мечети были полностью разрушены. Их стены с мозаиками пылились на земле. Башни, призывающие к молитве и направляющие блуждающий взор к Господу, теперь указывали лишь в пустое, утомленное небо.

В центре все еще теплилась какая-то жизнь. Люди, которых пощадил огонь когда-то горевших ярким пламенем нефтяных месторождений. Их пощадили, лишь чтобы снимать на Рейхссендер. Пощадили, чтобы у Рейхскомиссара области и других Нацистов были слуги.

КПП Багдада было красивым местом, самым красивым из всех предыдущих. Ворота приветствовали посетителей в самой добродушной манере. Решетчатые окна ловили дневной свет и распространяли по полу, как будто рассказывая сказку. Разноцветная плитка — голубая, золотая, белая — соединялась воедино, создавая сложнейшие узоры, как на полу, так и на стенах. Воздух был пропитан запахом специй и фруктового чая, ладана и теплоты.

Жители КПП выглядели менее элегантно. Тяжесть гонки на этом этапе сказывалась даже на самых стойких участниках. Порванные куртки, помятые сапоги, лица, перетертые песком до последнего. В стенах красивейшего здания послышались матерные слова, вызванные взглядом гонщиков на свои показатели. Они не особо изменились.

1: Адель Вулф, 7 дней, 7 часов, 11 минут, 30 секунд.

2: Лука Лоу, 7 дней, 7 часов, 21 минута, 8 секунд.

3: Тсуда Катсуо, 7 дней, 7 часов, 22 минуты, 6 секунд.

Яэль все еще вела. Все еще являлась мишенью. Орлиный взор тяжко упирался ей в спину, сопровождаемый всеми остальными. Неважно, где она решала поесть, глаза каждого участника были направлены на нее. Катсуо был худшим: острый, как катана. (Яэль не была уверена, но ей казалось, что после инцидента в ванной парень стал еще агрессивней.) Такео полусидел, повернувшись на правый бок, открывая и закрывая свой раскладной ножик. Ивао устроился слева от Катсуо печальнее обычного. Между ним и победителем стоял лишний стул. Провалившаяся попытка отравить Яэль, должно быть, выбила Ивао из колеи.

Немецкие участники тоже бесцеремонно уставились на девушку. Замечая все ее недостатки: ушибленное горло, румяные, покрытые струпьями щеки.

Совсем скоро один из них (или, может, все сразу) нанесут новый удар. И Ивао был слишком близко к успеху. Яэль необходим был союзник, самый настоящий. Тот, кто смог бы дежурить ночью и отражать от нее цепкие лапы соперников.

Варианты были не из лучших. Яэль осматривала комнату будто держала пари мирового уровня. Она разделила участников на группки, которые они сами для себя создали в самом начале тура:

ИМЯ: Катсуо. Такео. Ивао. Ларс. Ральф. Дольф.

ПОЗИЦИЯ: Против нее. Никаких шансов.

ИМЯ: Масару. Норио. Исаму. Рольф. Карл. Таро.

ПОЗИЦИЯ: Не против нее, но никто из них не пригодится. Первогодки не угроза, но и не лучшие союзники.

ИМЯ: Ямато.

ПОЗИЦИЯ: Интроверт. Прочитать невозможно.

ИМЯ: Лука.

ПОЗИЦИЯ: Да кто его знает? Она думала, что раскусила его, но теперь он темная лошадка. В любом случае, рассчитывать особо не на что. Лучше держать дистанцию. Быть в долгу только за одну услугу.

ИМЯ: Риоко.

ПОЗИЦИЯ: Она ли подкладывала под подушку оригами? Яэль подозревала именно ее. Но милых бумажных животных и улыбки недостаточно.

ИМЯ: Хираку. Ханс. Курт.

ПОЗИЦИЯ: Выбыли. (Ханс Мюллер и Курт Старк отказались от участия по собственному желанию, не выдержав песчаную бурю.)

На ее стороне оставался лишь один человек.

Брат Адель сидел за столом один, нагнувшись над серебряными внутренностями своих карманных часов. Фиолетовые мешки под глазами, появившиеся там из-за недосыпа, сливались с синяком от пистолета. Даже после нескольких дней и ухода сестры Вильхемины рана выглядела довольно плохо. Черновато-синяя с зелеными краями, но все еще достаточно яркая, чтобы заставить слова Яэль застрять у нее в горле.

Но она должна была хотя бы что-то ему сказать. Она нуждалась в Феликсе Вулфе как в союзнике, иначе не победить.

Да, он был подозрительным. Он знал слишком много, а Яэль слишком мало. Но ситуация только ухудшится, если она будет ее игнорировать. Как сорняки, всегда выходившие за пределы овощного огорода на ферме Влада. Она должна была выдрать подозрения в корнем. Пересадить их.

Лучший способ это сделать, решила Яэль, — это рассказать Феликсу Вулфу правду. Не всю, конечно. Феликс сделает для своей сестры все, что угодно, кем она и собиралась остаться. А что же касается деталей миссии… она скормит ему лишь крошки от хлеба. Этого будет достаточно, чтобы направить брата Яэль в правильном направлении.

Это было рискованно, ставить все на тот факт, что любовь Феликса к сестре сильнее его страха перед правительством. Но он хранил тайны Адель и раньше, не проронив ни слова и прячась от людских глаз, когда она соревновалась под его именем.

Почему же в этот раз будет по-другому?

Феликс даже не посмотрел на Яэль, когда та подошла к его столу. Ее тень упала на дюжины металлических шестеренок и деталей. Она была достаточно близко, чтобы прочитать буквы на крышке часов. Нацарапанные рукой, исчезающие, как призрак: «Собственность Мартина Вулфа».

Яэль прочистила горло:

— Они сломаны?

— Остановились. Слишком много песка, — пробубнил брат Адель. Для перемещения мелких деталей он пользовался тем же пинцетом, с помощью которого залатал ее столько ночей назад. — застряло в шестеренках.

— Можешь починить? — спросила Яэль.

Феликс посмотрел на нее так же, как Адель, прямо перед тем, как Яэль ее вырубила. О, как эти голубые глаза могли обжигать!

— Тебе есть до них дело? Ты всегда ненавидела эти часы.

Ненависть к дешевым карманным часам, принадлежавших мертвому брату. Еще одна черта характеру, которую нужно добавить в список.

— Я… я просто…

— Чего ты хочешь, Эд?

— Я просто подумала, что еда тебе не помешает, — тареклка в руках Яэль дрожала, когда та протянула ее парню. Вареный нут перекатывался по краю посуды, как кривобокие мраморные камешки.

— Мы не должны принимать еду из рук других участников, разве не так?

— Один-ноль, — она поставила тарелку на стол у локтя Феликса, и сама же села напротив нее. Брат Адель продолжил заниматься часами.

— Прости, что украла твой байк. И… за это тоже прости, — она кивнула на его рану.

Феликс продолжал перебирать шестеренки пинцетом. Глаза опущены, губы сжаты.

— Я должна выиграть этот тур, — заговорила она снова. — И ты прав. Мне нужна твоя помощь. Будешь гнать со мной? До конца пути?

Он положил пинцет на стол (хотя он скорее бросил их, так они зазвенели, неуклюже приземлясь на детали) и повернул к ней все лицо.

— Я устал, Эд. Устал от песка в зубах. Устал от того, что мой левый глаз не может открыться. Устал от постоянной слабости, которая даже поссать ночью мне мешает. Устал, как ты постоянно обещаешь вернуться домой, но никогда там не бываешь. Устал от твоих пустых извинений и бесконечной лжи. Устал бороться за нашу семью, — брат Адель кивнул на часы Мартина, превратившиеся в сотню вневременных частичек металла и стекла. — Устал чинить вещи, которые постоянно ломаются.

— Я тоже устала, — это была чистая правда. Яэль была полностью истощена, мышцы болели неустанно, а солнце палило беспощадно. Но это было ничем по сравнению с измотанностью внутри нее. Она началась в поезде много лет назад и простиралась на протяжении всей истории ее жизни.

— Тогда хватит, — сказал Феликс. — Остановись.

На секунду она вообразила себе такой исход событий: сбежать от всего. На самом деле она и раньше об этом думала, рассматривая карту Генрики. Решила, что лучше всего на север, куда-нибудь в сибирскую тайгу, где нет ничего, кроме снега, животных и сосен. Ни одного человека на тысячи километров вокруг. Никаких больше смертей. Выжить будет несложно, особенно после всего, чему научил ее Влад….

Но спокойствия не будет, даже там. Пока Фюрер жив и пепел вздымается выше и выше. Слишком много бестелесных душ, чтобы сосчитать.

Нет. То, что висело внутри Яэль тяжелым грузом, невозможно было сбросить бегством. Выход был только один.

Дойти до конца.

— Я не могу, — прошептала она.

— Что ты имеешь в ви…, - Феликс запнулся. Его позвоночник самопроизвольно выпрямился, и Яэль увидела в его глазах быструю перемену. Внутри него нарастало осознание.

Пути назад не было.

— Ты прав, последнее время я сама не своя. Этому есть причина. Опасная, большая причина.

Яэль осторожно наблюдала за ним, произнося эти слова. Его светлые волосы были разделены и расчесаны, суть порядка. Бледность его шевелюры распространилась и на лицо. В конце концов шок охватил даже огромный синяк и ожог от солнца.

Она ждала его ответа. Мышцы ног напряглись так же, как тогда, в шкафу квартиры Адель. Готовые атаковать. Молчание Феликса продолжалось еще несколько ударов ее сердца. Голени Яэль свела судорога, и ей внезапно пришло в голову, что для разговора нужно было выбрать менее людное место.

Но вдруг Феликс зашептал:

— Тайна, о которой я тогда рассказал тебе… это ты.

Яэль дернула головой, как бы крича «Не здесь!». Взгляд Катсуо мигрировал в другой угол комнаты, где Ямато и Риоко вместе читали сборник стихов. (Книга была более потрепанной, чем в Праге: корочка потрескалась, страницы покрылись пылью, а в неокторых местах виднелись загибы.) В этот раз Ямато читал слова вслух, а Риоко слушала, складывая салфетку. Улыбка на ее лице все росла.

Немцы, чьи имена все звучали одинаково, расположились по краям комнаты, давая интервью Рейхссендеру или посапывая.

А Лука… его нигде не было видно. Возможно, удалился пофлиртоваться с медсестрой.

— Будешь гнать со мной? — спросила она снова.

Феликс ничего не сказал. Острая, режущая тишина.

Ивао смеялся, слишком громко и усердно, над чем-то, сказанным Катсуо. Звук бился об обложенные кафелем стены. Ямато все так же вычитывал стихотворения живым голосом, декламируя хайку о смене сезонов. Один из немецких первогодок начал храпеть.

— Феликс… пожалуйста… — Яэль не спускала глаз с брата Адель: все еще бессловесный, бледный, локти погружены в детали часов. — Ты мне нужен.

Его ответ?

Феликс набрал полную горсть вареного нута. Один за другим закинул их себе в рот. Он в деле.

ГЛАВА 21 (СЕЙЧАС)

22 МАРТА, 1956

ИЗ БАГДАДА В НЬЮ-ДЕЛИ

Яэль решила немного отстать. Не во времени. Его у нее было достаточно (10 минут — приличный отрыв). Но как только она завела мотор по направлению улиц Багдада, девушка позволила табуну гонщиков проглотить ее и подождала Феликса. Лука промчался мимо, верный своей тактике, держаться на несколько метров позади Катсуо. Не теряя времени, но и не зарабатывая его.

Яэль держала Феликса рядом, Луку в поле зрения, а конец в сердце.

Эта пустыня сильно отличалась от дюн и песков африканского берега. Ее потрескавшаяся земля простиралась далеко, в дьявольский, заполненный пылью пейзаж. Горы маячили у горизонта, простиравшиеся в виде волн, какие Яэль видела на детекторе лжи Влада. Дорога тоже была другой. Менее изрыта ямами, более податливая четвертой передаче.

В первую ночь они разбили лагерь в древнем бастионе, стоявшем в нескольких метрах от дороги. Это место было давно выпотрошено. Изрешеченное высохшими пулями настоящих зверей, зазубренное разрушенными стенами. Звезды простирались через беспотолочную темноту, загораясь, как нефтяные месторождения.

Яэль сидела, прислонившись спиной к камням и наблюдая, как Феликс проверял время по избитым часам Мартина (он их починил!) и рылся в корзине в поисках еды. Все это он делал спиной к ней, заметила она, хотя часть его лица и была цвета испорченного майонеза. Они ни слова друг другу не сказала после вареного нута, но слова, казалось, были щепкой в отношениях близнецов. Между ними в воздухе развивался белый флаг, напряжение спало. (По крайней мере, у Феликса. Яэль все время езды перебирала в голове все известные факты: Феликс Бурхард Вулф. Проблемы с гневом. Одинок, одинок, как она.)

— Сухую курицу или сухую говядину? — Феликс нарушил тишину, подойдя к ней с двумя серебряными пакетами в руках. — Честно, не вижу разницы.

Последняя машина, которую он чинил, — Фольксваген. По словам соседей Вулфов, каждый год в день рождения близнецов Феликс ездил на могилу Мартина и дежурил там. Факт за фактом за бессмысленным фактом.

Эта связь, роль сестры… она не могла сыграть ее. Решение было простым, но болезненным. Она просто должна была относиться к нему, как к брату. Как когда-то она относилась к Аарону-Клаусу.

Наверху свет от звезд дрогнул от давно ушедших сил. Ее четвертый волк впился зубами в руку и воспоминания, в то время как Яэль наклонилась вперед и взяла упаковку с едой. Курица.

— Фенрир, — сказала она.

Здоровая бровь Феликса поднялась.

— Так я назову свой байк, — объяснила Яэль.

— Ты хотела сказать, мой байк, — брат Адель примостился рядом с ней, прислоняясь к той же каменной стене.

Точно. Они так и не поменялись мотоциклами после Каира. Зюндапп, с которым она начала соревнование, на котором Феликс, прихрамывая, добрался до третьего контрольно-пропускного пункта, давно в прошлом. Каждая его деталь была заменена на те, что можно было найти на различных КПП.

— Хочешь его обратно?

— После того, как ты совершила столько усилий, чтобы его достать? — Феликс покачал головой. — Фенрир весь в твоем распоряжении. Кстати, где ты научилась так обращаться с оружием?

В альпийских горах, на ферме, которая была совсем не фермой.

— А ты сам как думаешь?

— В темных переулках? На потайных чердаках? — он пожал плечами. — Не знаю. Где обычно члены сопротивления затевают мятеж?

То, как Феликс сказал это, — со сжатыми губами и змеиным взглядом — ясно давало понять, что сам он членом сопротивления не являлся. Возможно, всего лишь наткнулся на утечку информации… Яэль открыла упаковку с курицей зубами и решила не думать о том, сколько слухов крутилось по всей Европе. Кап, кап, от одного уха к другому.

Пришло время раскрыть некоторые карты. Рассеять его сомнения настолько, насколько это было возможно.

— Кальянные, — ответила она.

— Так и знал! — Феликс сжал кулаки. Ударил по невидимому фантому перед собой. — Так это была ты…

— Не я, — Яэль соврала. — Двойник. Я заметила, что ты следишь за мной, и поменялась одеждой с девушкой из кафе. Занять мое место. Я надеялась, что ты примешь свои сомнения за ошибку и забудешь.

На лице Феликса выразилось что-то вроде злости.

— Ты осознаешь, какому риску подвергаешь себя? Всю нашу семью?

Яэль закинула в рот кусок курицы, выигрывая себе таким образом пару лишних секунд. Жуй, жуй, жуй. Глотай курицу, выпали ответ.

— По-твоему, почему я так и не навестила родителей? Я отдалилась не просто так, Феликс, а чтобы защитить тебя, и папу, и маму. Поэтому я вырубила тебя в пустыне. Ты должен был поехать домой, — объяснила она. — Я не хотела впутывать тебя во все это.

— Слишком поздно, Эд. Неважно, в Франкфурте ты или за тысячи километров от дома! Если Гестапо хоть краем уха услышат, чем ты тут занимаешься, они содрут с тебя кожу живьем. Со всех нас. Семьи истребляют и за меньшее.

Глаза Феликса помрачнели, как будто он ожидал от нее удивления. Но они уже истребили ее семью. Содрали с нее кожу живьем. Клетки ее эпидермиса опадали, как листья осенью, прямо у нее на глазах. Все ускользало…

— Что тебя заставляют делать в сопротивлении?

Если он полагал, что сама гонка опасна, то узнав о главной цели, он всеми силами попытается помешать ей. Она не могла ему сказать.

— Они ничего не заставляют меня делать.

— Ладно. Тогда что ты делаешь в сопротивлении?

Она подумала о файле, который ей дал Рейниджер. Звук перелистывания всех этих плотных листов бумаги на расцарапанном столе Влада. Жизнь Адель. Смерть Фюрера. Изложенные в определенной последовательности.

Выбор.

А был ли это вообще выбор? Когда каждый поворот и миг ее жизни вел ее к этому? Когда Бабушка сказала ей, что она все изменит? Когда смерть позволила ей уйти от себя, снова и снова? Когда звезды дали ей песчаную бурю? Когда она могла быть кем угодно, но чувствовала себя никем?

Яэль покачала головой.

— В мире все неправильно.

Сказала бы Адель именно это? Возможно, нет. Но Адель и в сопротивление не вступила бы. И было слишком поздно, слова уже сорвались с ее губ.

— Мы знали мир таким, какой он сейчас, всю нашу жизнь, не так ли? Но мы всегда молчим, потому что так легче, а еще потому что кто-то может подслушивать. Люди исчезают за одну ночь и никогда больше не возвращаются. Женщины рожают для Лебенсборна, как домашний скот. Мужья, отцы, братья, сыновья, все мертвы…

Она поперхнулась на последних словах, заставила себя остановиться. Потому что эта тема была бесконечной. Она держала в себе слишком много ее самой.

— В мире все неправильно. Я просто пытаюсь его исправить.

Ветер, все еще горячий и песчаный, бился о стену старой крепости. Акцентируя внимание на их тишине. Яэль смотрела на Феликса уголком глаза. Он взял упаковку с говядиной, крепко сжал вокруг нее пальцы.

— Как ты узнал о миссии? — спросила она.

— От мальчика Шуллеров, — Феликс разорвал бумагу пакета с рационом почти пополам, когда произнес это. Сухое мясо вылилось из пластиковой коробки. — Того, с улицы Фольсганг. Ты всегда ему нравилась. Он подумал, что ты в опасности, поэтому предупредил меня, что что-то произойдет.

— Это было не его дело, — сказала Яэль.

— А кто сказал, что оно твое? — Феликс был слишком взбудоражен, чтобы поднять упавшее мясо. Оно продолжало лежать в песке. — Ради Бога, Эд, ты всего лишь семнадцатилетняя девчонка! У сопротивления нет никакого права просить тебя идти на такой риск. Почему это должна быть ты?

Парень напротив нее был совсем не похож на Аарона-Клауса. Аарона-Клауса, который нашел ее. Аарона-Клауса, который верил в лучший мир. Аарона-Клауса, который оставил ее навсегда, потому что кто-то должен это сделать.

Нет, Феликс Вулф был больше похож на шип, который цеплялся за носки, когда долго гуляешь по траве. Подвешенный, упрямый, все время с тобой. А еще он колется, если попытаться от него избавиться.

Вот сейчас он кололся. Глаза на пределе: смотрят, спрашивают, в ожидании ответа. Причины. е ее причины (четыре + один + чернила + боль).

За что бы боролась Адель? Что заставило бы Феликса бороться вместе с ней?

Яэль нырнула рукой в карман. Почувствовала пальцами кнопку от флажка Аарона-Клауса, фигурки из бумаги, самую маленькую куклу. Ответ, в котором брат Адель так нуждался, не так отличался от ее собственного. Потерянная семья. Недостающие кусочки.

Щелчок, щелчок, щелчок, безопасно. Вот, что поведет Феликса Бурхарда Вулфа в нужном ей направлении.

— Этот мир разрушит нашу семью. Даже если меня не поймают на миссии, нас с тобой пошлют в разные лагеря Лебенсраума. У мамы с папой никого не останется. Если мы поможем сопротивлению, мы сможем это изменить. Сможем остаться вместе. Снова стать семьей, — эти слова царапали внутри Яэль. Она сжала в кулаке талисманы так сильно, что кнопка Аарона-Клауса явно проткнула ей кожу.

— Я прошу тебя, доверься мне, — сказала она. — Можешь отказаться от участия и поехать домой. Или можешь помочь мне выиграть этот тур. Дойти до конца.

Феликс отложил еду. Ветер, отбиваясь от стены, поднял ее из пыли. Кусок мяса танцевал и крутился в воздухе, как что-то живое. Яэль ждала, что он спросит, каков будет конец, но, казалось, его это не волновало.

— Помнишь папины слова в утро похорон Мартина?

Кнопка впилась в ладонь. Она не хотела отпускать ее.

— Не люблю вспоминать тот день.

— Нас таких двое, — сказал он, изменив тон голоса, цитируя отца близнецов. — «В нашей крови железо, и оно сковывает нас вместе. Мы Вулфы. Мы сильнее этого.»

Феликс подвинулся и взял ее за руку. Через столько слоев — рука над круткой, над рукавом, над бинтом, над кожей, над волками, — но все они слились в ничто.

— Мы Вулфы, Эд. Я доверяю тебе. И я на твоей стороне. Что бы ни случилось.

Столько слов было сказано через столько слоев, любовь через самую большую ложь, через злость, через брошенную, испуганную маленькую девочку, одиноко бродящей по дороге. И несмотря на все это, Яэль услышала эти слова кожа к коже. Она подняла глаза к истрескавшемуся ночному небу, его звездам, и вообразила себе, что Феликс сказал эти слова ей, Яэль. (В конце концов, в ее крови тоже было железо.) Что это парень и правда был на ее стороне. Несмотря ни на что. Что они вместе доберутся до конца гонки и что он каким-то образом поймет, почему она украла личность его сестры, воспользовалась ею, чтобы убить самого влиятельного человека в мире. Что она каким-то образом переживет все, что ей предстоит. (Жизнь или смерть.)

Эта мысль была успокаивающей. Приятный момент.

Но глубоко внутри она знала, что Феликс исчезнет, как и все остальные. Превратится лишь в чернила на ее кожи и фрагменты ночных кошмаров.

Он не сам уйдет, как Аарон-Клаус. Нет. Ей придется оттолкнуть его самой, как шипы в носках. Показать ему, кто она. Что она сделала. Что она собирается сделать.

И это причинит ему боль.

Прошло два дня. Три гонщика выбыли из соревнования по причине аварии. (Переднее кольцо Рольфа наткнулось на острый край камня. Последовавший за этим прокол шины и падение мотоцикла сбили Дольфа и Норио в путанице металла и беспощадной пыли.) Феликс оставался рядом с ней, как и обещал ранее. Вместе они соблюдали хороший темп. Катсуо и Лука держались в их поле зрения, никто не поглощаемые голубым горизонтом. Остальные десять участников были у Яэль на хвосте. Голодные двигатели и такие же жаждущий взгляды. Каждый раз, как один из них подъезжал ближе, пытаясь выбить ее из гонки, Феликс был тут как ту, скидывая обидчика с дороги.

А потом начались горы. Они были не такими огромными и выступающими, как Альпы, но дорога простиралась между ними, как обозленная змея, вооруженная клыками из камней. Иногда трассы и вовсе не было, только тропы, шириной лишь немного превышавшие их колеса. Феликс держался позади Яэль, верный и мрачный, в то время как она балансировала на мотоцикле. Молилась всем высшим силам во вселенной, лишь бы не упасть.

И она не упала. Феликс выдохнул с облегчением, когда они достигли другой стороны, с целыми байками и телами. Его пелчи тряслись, когда он оглянулся на падение, которого они только что избежали. Чуть больше двадцати метров. От костей точно ничего бы не осталось.

А потом она вспомнила: Акрофобия: страх высоты. Он столкнулся с ним лицом к лицу, не сказав и слова.

— Ты в порядке? — Яэль не нужно было играть озабоченность в голосе.

— Да, — он вздрогнул, когда она обратилась к нему. — Интересно, как по этой дороге доберется команда Рейхссендера и фургоны с припасами?

— Должно быть, они едут длинной дорогой. Вокруг горной цепи, — это значило, что в данном промежутке они были одни. Не было места ошибкам. Отравленная еда или неполадки с мотоциклом могли запросто означать конец всему.

— Счастливчики, — брови Феликса дернулись. — Надо идти, пока Лука и Катсуо не оторвались вперед.

Но бояться такого развития событий не стоило. Спустя несколько поворотов они нашли парочку гонщиков. Они стояли посреди дороги. Двигатели заглушены, шлемы сняты. Яэль остановилась.

Они достигли тупика.

Скалистые коричневые горы, возвышающиеся с обеих сторон дороги, рухнули, похоронив дорогу под грязью и камнями. Некоторые из них были гораздо больше Катсуо, который взбирался по лежащей на дороге массе. Лука прислонился к своему мотоциклу и, лениво наблюдая за соперником, достал из серебряного портсигара новую сигарету. Яэль припарковала свой Зюндапп достаточно далеко от него и держала одну руку на П38 в кармане, готовая стрелять. Затем сняла очки и посмотрела на происшествие свежим взглядом.

Пробраться было невозможно. Куча камней была настолько отвесный, что Катсуо приходилось использовать руки, чтобы не упасть. К тому времени, как он достиг вершины, снизу он казался миниатюрным.

— Оползень, — брюзжал Лука.

— Мы и сами это видим, тупица, — пробубнил Феликс себе под нос, становясь рядом с Яэль.

— Выглядит свежим, — Яэль соскользнула с мотоцикла. Развалины дороги все еще были взбиты. Ее взгляд последовал за ними, сканируя окраины.

Брат Адель взял в руку землю, пропуская ее сквозь пальцы. Катсуо присел на горе внизу. Лука засунул сигарету между губ и искал по карманам спички.

И тогда Яэль увидела это. У нее перехватило дыхание.

— Кто сделал это нарочно, — сказала она. — Смотрите.

Феликс проследовал взглядом туда, куда указывал ее палец. На высокое подножие горы, где земля была раскинута кусками, напоминавшими Яэль следы от взрыва бомбы. Их ни с чем невозможно было спутать.

— Но зачем? Кто? — спросил Феликс?

Яэль вытащила пистолет из кармана. Глаза прикованы к склону холма. Между камнями скользили тени. Здесь было слишком много мест, где можно было спрятаться.

Лука больше не выглядел таким расслабленным. Он бросил сигарету и достал собственное оружие.

— Черт побери, — пробормотал он и нацелил свой Люгер на изрезанные скалы.

Но темные горы уже возвышались над ними, раздвигались. Оттуда вышли мужчины, кишащие над долиной. В руках у каждого было ружье. Советского производства. Более точные, чем Яэль хотелось бы думать. Незнакомцы прижали оружие к груди гонщиков.

— Бросайте оружие! — это был жесткий немецкий приказ от мужчины во главе группы. За ним последовал рой русских слов. — Проследите за мальчишкой со склона горы. Позаботьтесь о том, чтобы он не убежал. Мы не можем оставлять за собой хвосты.

Двое мужчин отделились от остальных и начали взбираться по неровной землей. Один взгляд наверх убедил Яэль в том, что Катсуо сбежал. Вместо него осталось лишь облако пыли.

— Бросьте пистолет, фрейлин Вулф, — командир снова заговорил на немецком. — В наших интересах не причинять вам вреда.

С двумя пистолетами против стольких ружей у них не было никаких шансов. Яэль нагнулась, бросая свой драгоценный П38 к ногам противников, рядом с оружием Луки. Они выглядели такими маленькими и бесполезными, будучи брошенными на дорогу вот так просто.

— На колени, — рявкнул командир. — Руки за голову.

Она опустилась на колени, изучая группу захватчиков. Всего их было около двадцати человек, включая людей, ушедших искать Катсуо. Их униформы видали дни и получше (на некоторых ее вообще не было), но было легко опознать, откуда они: остатки советской армии. Призраки из белых земель на карте Генрики.

Хоть Советский Союз и осыпался на фоне двойного вторжения Аксиса, Великая Победа Гитлера и вовсе подогнула страну, претендуя на все земли до Урала. Москва. Ленинград. Все города и окружающие их земли были провозглашены территорией Лебенсраума — необходимая восточная ветвь арийской расы. Остальное, как утверждал Рейх, принадлежало Великой Восточной Сфере Содружества. Но император Хирохито положил глаз на Тихий океан, поэтому дикие местности Сибири остались нетронутыми. Это была брошенная земля, обкраденная в инфраструктуре и экспорте, опустившаяся до феодальных времен.

Ходили слухи о рейдах на границе между Лебенсраумом к востоку от Урала, но Яэль никогда не слышала о нападениях так далеко на юге. Что они делали так далеко за границей? И почему они целились ружьями в самых золотых участников тура Аксис?

Яэль слушала речь на языке Бабушки.

— Где остальные гонщики?

— В пути. Наши товарищи закроют пути к отступлению, назад пути не будет.

Наши товарищи. Да тут весь взвод.

— Отвезем их на базу, — русский язык командира бился о скалы. — Товарищ Громов, как только остальные участники будут захвачены, езжайте на радио Новосибирска. Дайте им знать, что первая часть нашей операции завершена. Скажите им, что мы ожидаем последующих команд.

— Да, товарищ командир Ветров.

Яэль сохранила озадаченное выражение лица, в то время как солдаты связали ей руки. Адель не говорила по-русски. Как и Феликс с Лукой — факт, прямо читавшийся по их лицам.

— Поднимайтесь! — приказал солдат на ломанном немецком. — Идите.

Она встала. Начала идти под дулом его нагана. Ружье толкало ее по направлению к холму. К щели между камнями, из которой они вылезли, как рой пчел.

— Что насчет их мотоциклов? — один из мужчин ткнул байк Катсуо своим ружьем.

Товарищ командир Ветров повернулся, даже не посмотрев.

— Оставьте. Они им больше не понадобятся.

ГЛАВА 22 (СЕЙЧАС)

25 МАРТА, 1956

«База» представляла собой заброшенную деревню. Квадратные каменные дома теснились в ряд у подножия горы, как детские игрушечные кубики. Они располагались достаточно далеко от главной трассы тура Аксис. Участником пришлось трястись в кузове грузовика около тридцати минут. Пока они гремели в автотранспорте — ругаясь, с затекшими ногами и в темноте — Яэль закрыла глаза и представила себе карту в офисе Генрики. Официально они находились в красной зоне, то есть на территории Рейха. В реальности эта земля не принадлежала никому. Она буквально была соткана из опустошенных деревень и разбитых дорог.

Идеальное место, чтобы исчезнуть без следа.

Солдаты провели их в дом в центре деревни. Одна-единственная большая комната с заколоченными окнами. Места было более чем достаточно для каждого из тринадцати участников. Кроме Катсуо.

По словам смотрителя, он исчез. Яэль устроилась рядом с выходом, поэтому могла легко слушать, как охрана спокойно сплетничает на русском языке, не подозревая, что кто-то из участников их понимает.

Однако услышать их из комнаты, где царила паника и постоянно велись дискуссии, было тяжело.

— Думаете, они нас убьют? — хныкал один из немецких мальчиков. (Ральф, кажется. Первогодка, не угроза.)

— Я слышал, что коммунисты выдирают ногти один за другим и заставляют тебя их есть! — сказал Ларс рядом с ним. Рот Ральфа искривился, как будто его сейчас вырвет.

Лука застонал, поменял положение скрещенных рук, подняв их над головой.

— Я бы с радостью отдал все свои ногти за одну сигарету.

— Им не выгодна наша смерть, — японский Ямато полился с другого конца комнаты. Лука, Феликс, Яэль, Карл, Ларс, Ральф на одной стороне. Ямато, Ивао, Таро, Исаму, Масару, Риоко на другой. — Пока.

Немецкие участники подмигнули ему, в голове переводя сказанное. Хоть большинство участников и изучали язык другой страны в средней школе, они редко на нем общались.

— Он сказал, что у солдат нет причин убивать, — немецкий Риоко был медленный, но все могли его понять.

— Катсуо приказал не разговаривать с ними! — шикнул Такео на японском.

— И где же он сам? — отпарировала Риоко. — Тоже мне лидер: заставляет вас пачкать руки, а при первой же опасности бежит, сверкая пятками!

Другой гонщик выглядел оскорбленным:

— Тсуда Катсуо выиграет Двойной Крест и окажет нашему народу небывалую честь! Я горжусь, что помогаю ему! Как должна и ты!

— Никакого Двойного Креста не будет, если мы отсюда не выберемся, — напомнила ему Риоко. — Немцы могут помочь нам сбежать.

— Немцы нам не друзья, — сказал Такео. — Неважно, сколько подарков ты еще оставишь под подушкой победительницы Вулф.

Лицо девочки побледнело.

— Они сначала выдерут наши ногти! — немецкий Ларса поднялся до вопля, перекрывая японский диалог. — А потом они убьют нас!

— Может, заткнешься? — Яэль прокричала на всю комнату. Ее голова трещала, забитая планами побега и невозможностью происходящего вокруг них. Нож все еще теплился в ботинке, но этого было не достаточно. Судя по тому, что она увидела по пути сюда, деревня хорошо охранялась.

Никто из гонщиков не осмелился с ней спорить. Неподвижная тишина накрыла комнату, перебиваемая лишь шумом двигателя грузовиков и болтовней охраны.

— У нас два часа, прежде чем фургоны с припасами пересекут дрогу и поймут, что гонщиков нет. Мы надеемся найти японца до выдвижения.

— Он не мог уйти далеко.

— Разведчики клянутся, что он исчез. Не велика потеря. Этих должно быть достаточно.

Два часа. Время на исходе. И Яэль сильно сомневалась, что Катсуо вернется спасти их.

— У тебя есть план? — пошептал Феликс ей на ухо.

Не особо. Она знала, что Рейниджер имел связи в Новосибирске, где сейчас жили оставшиеся от советского правительства депутаты. Она видела письма на его столе с адресом, написанным кириллицей. Но Рейниджер никогда не подпускал ее достаточно близко, чтобы она смогла увидеть, что в них написано. Как он пояснил, эти вещи ее миссии не касались. Ей не нужно было это знать, чтобы из нее не смогли это выпытать в случае неудачи. Яэль подозревала, что такая тактика действовала в обе стороны. Казалось, Рейниджер не посчитал нужным поделиться деталями ее миссии с русскими.

Он никогда не смог бы предположить, что ее захватят его же собственные союзники. Протокол был таков: ничего не раскрывай. Особенно по принуждению.

Но сейчас Яэль не видела другого выхода. Трансформация не была выходом в деревне с исключительно мужчинами. И один нож против целого взвода… Единственное эффективное оружие, которым она сейчас располагала, — это правда.

Яэль перевернулась на бок и постучала по деревянной двери ботинком. Голоса охранников стихли. Она прокричала:

— Товарищи!

— Ты с ума сошла, Фрейлин? — нахмурился Лука. — Они в двух шагах от того, чтобы застрелить нас просто так!

Она проигнорировала его и продолжила стучать в дверь. Та поддалась и открылась. Полуденный свет пронзил комнату, сопровождаемый дулом ружья. Яэль застыла.

— Тихо! — приказал охранник, тыкнув в нее своим наганом.

— Мне нужно поговорить с вашим командиром, — немецкий полился из нее с быстротой молнии, прежде чем он успел закрыть дверь. Бровь охранника поднялась. Яэль видела, что он пытается осмыслить ее просьбу.

— Ветров, — попыталась она снова. — Дайте мне поговорить с Ветровым.

Второй силуэт появился в дверях. Другой охранник. Его познания немецкого были лучше.

— Зачем? Что ты собираешься ему говорить?

Ружье первого охранника все еще было направлено девушке в грудь. Но более того Яэль прекрасно понимала, что вместе с ней в комнате находились двенадцать лишних пар глаз и ушей. Если она хочет, чтобы это сработало, ей необходимо было сохранить прикрытие. Она не могла позволить им подумать, что срабатывается с русскими.

— Японец. Который убежал. Я знаю, где он, — это единственное, что могло позволить ей попасть в офис Ветров, не вызывая подозрений у других. Она надеялась, что охрана не будет кусаться.

(- Видишь? — вспылил Такео за ее спиной. — Немцы нам не друзья.) Второй охранник приблизился к ней и положил руку на ружье своего коллеги, опуская его вниз.

— Где?

Она покачала головой.

— Отведите меня к Ветрову. Я скажу только ему.

Солдаты посмотрели друг на друга, перешептываясь на русском. Она не смогла уловить слова.

— Пойдем со мной, — второй охранник схватил ее за руку и вывел из здания.

— Можешь сказать им, что я хочу обратно свои сигареты? — гордый голос Луки просочился сквозь щель закрывающейся двери. Яэль находила это странно успокаивающим, пока солдат, хорошо знавший немецкий, волочил ее через деревню к другому зданию.

Товарищ командир Ветров вяло сидел у стола, как растение, оставленное без воды. Даже его глаза были цвета иссохшего сельдерея, — водянистые, уставшие. Он сел прямо, завидев Яэль и охранника, и движением руки пригласил их в комнату.

— Что она здесь делает? — его русский кусал, заостренный от изнеможения.

— Она говорит…

Яэль вмешалась в разговор. Ее русский был таким же беглым и плавным, как и много лет назад, когда она сидела ночами с бабушкой.

— Тысяча извинений, товарищ командир, но мне необходимо поговорить с вами наедине. Вдали от других гонщиков.

— Я не знал, что говорите на нашем родном языке, мисс Вулф.

— Я не мисс Вулф.

Вот она. Правда. Вся ложь треснула и отошла на второй план всего лишь за четыре слова.

Она стояла, выставленная на показ, пока горный бриз прокрадывался сквозь открытую форточку. Он привел в движение пачки бумаг на столе и загнул край карты Ветрова. Он взметнул локоны волос Адель в лицо Яэль. Она смотрела сквозь новообразовавшуюся челку на меняющееся лицо командира. Несколько раз он открыл рот, но слова так и не вышли оттуда.

— Я часть сопротивления. По приказу начальства, я украла личность Адель Вулф и участвую в туре Аксис. Я притворяюсь ею уже пару недель.

— Так вы говорите, что вы не мисс Вулф? Вы… кто-то другой?

Яэль кивнула. Глаза Ветрова больше не выглядели такими слабыми и изнуренными. Они сузились и стали похожи на морозную мяту.

— Вы врете.

Она кивнула на золотое кольцо на безымянном пальце его правой руки.

— У вас есть фотография жены?

— Да, но…

— Покажите, — сказала она.

По вздувшимся на шее венам и истончившимся губам Яэль ожидала, что он прокричит нет, но офицер засунул руку за лацкан. Вытащил оттуда черно-белое фото, изношенное и любимое. На него явно смотрели много раз. Женщина, изображенная там, располагала темными волосами и грустной серой улыбкой, подходившей под ее глаза.

Яэль взяла изображение этой женщины и поместила внутрь себя. Она соединила грусть и серость. Придавила их за собственными губами. Волосы по бокам от щек потемнели, стали тяжелее. Яэль пришлось угадывать более точные оттенки, как с Бернис Вогт (о, как давно это было!). И это снова сработало.

Товарищ командир Ветров принял идеальную копию своей жены с удивительным спокойствием. Его руки соединились над картой.

— Понятно.

Охранник за ее спиной не взялся за ружье. Что-то было не так. Оба только что увидели, как она изменилась, стала кем-то другим прямо у них на глазах, и даже не моргнули. Да, глаза товарища командира Ветрова выглядели более живыми, но больше от размышлений, чем от удивления.

Возможно, все дело в том, что они солдаты. Их тренировали видеть невозможное, справляться с шоком. Но другие тоже были солдатами. Как Рейниджер, который испустил тысячу проклятий и побледнел, как покойник. Как Генрика, чей рот оставался открытым больше двух минут. Как Влад, который схватился за охотничьи ножи и не отпускал их, пока Рейниджер не успокоил его и объяснил, что происходит.

Это было очень странно.

— Я не Адель Вулф, — было довольно странно говорить об этом вслух после стольких дней утверждения обратного. Яэль продолжила, пытаясь встряхнуть апатию мужчин. — Вы совершаете огромную ошибку, срывая этот тур. Если я провалю миссию, все сопротивление рухнет.

— И в чем конкретно заключается ваша миссия?

Врать было бы естественно, просто. Ее учили этому. Но Яэль также учили анализировать ситуации, и она могла почувствовать напряжение, царившее в этой комнате — годы военных и партизанских битв грузом лежали на плечах товарища командира Ветрова, в его глазах виднелась горечь, причиной которой был Рейх. (Яэль узнавала эти взгляды, потому что сама являлась носительницей такого.)

— Третий Рейх гниет изнутри. Люди несчастны и недовольны Новым Порядком, даже в близких кругах Фбрера. Сопротивление растет, соединяется прямо под носом Гестапо. Мы достаточно сильны, чтобы изменить все сейчас. Каждый штаб в каждом городе ждет сигнала к восстанию и уничтожению Нового Порядка. Моя миссия — дать этот сигнал. Моя миссия — убить Фюрера на балу Победителей. На глазах у всего мира, — чудовищность слов Яэль заполнила комнату, надавливая на каждый ее угол.

В этот раз Ветров был удивлен.

— Вы Вы убьете Фюрера?

— Только если выиграю в туре Аксис, что будет невозможно, если вы похитите всех его участников, — отрезала Яэль. — Вы должны нас отпустить.

— Это сложно сделать, — сказал командир, пряча фотографию жены обратно в карман униформы. — Я получаю указания прямо из Новосибирска. Нам было приказано захватить всех участников тура Аксис, чтобы использовать их в политических целях и восстановить права на западные территории.

— В политических целях? — Яэль не могла поверить в то, что говорит. — Как Новосибирск надеется удержать гонщиков в заложниках и не навлечь при этом гнев Гитлера на свои головы?

Ветров дернулся.

— Как вы и сказали. Третий Рейх гниет, он на грани распада. Мы были предупреждены о путче на горизонте. Мы лишь пытаемся восстановить права на земли, которые они забрали, прежде чем наступит полная анархия.

— Но… это не сработает. Рейх не распадется, пока я не дам сигнал. А это случится, только если вы нас отпустите.

Командир нахмурился.

— Если я вас отпущу, это может быть рассмотрено как предательство.

Предательство. Встретиться лицом к лицу с отрядом профессиональных стрелков и заостряющимися концами их ружей. Какой командир рискнет перед таким?

— Это все большое недоразумение, — сказала Яэль. — Эрвин Рейниджер. Он мой командир, и я знаю, что он держит связь с Новосибирском. Это он предупредил вас о путче. Если вы телефонируете им и все объясните…

Командир Ветров медленно встал.

— Я свяжусь с Новосибирском. Но даже тогда я не могу гарантировать вашу свободу. И еще, я предпочту, чтобы вы перестали копировать мою жену, мисс Ву…, - офицер прервался. — Как ваше имя?

Яэль снова трансформировалась в Адель. Ледяные волосы и глаза, подходившие блондинке, как перчатка руке.

— Если спросят, то можете сказать им, меня зовут Волчица, — она знала, что только ее кодовое имя было ценно. Только его Рейниджер мог раскрыть советским офицерам, если вообще что-то раскрыл.

— Волчица, — повторил офицер так, как даже Яэль со своим безупречным русским не могла этого сделать. С тем же хрустящим переливом, какой использовал ее давний друг, с любовью к родному языку. — Она-волк. Интересный выбор.

— Я его не выбирала, — сказала она. — Оно выбрало меня.

Яэль провела час, прислонившись к дальней стене в кабинете товарища командира Ветрова. Смотрела, как движется полуденное солнце, бросая свои лучи сквозь окно забытого здания. Считала грузовики, мужчин и ружья, проплывающие мимо окна. (Три грузовика. Двадцать три человека. Слишком много оружия.)

Охранник стояли напротив Яэль. Было видно, что они не рассматривали ее как угрозу. Он выглядел расслабленным: плечи опущены, ружье лежит рядом. Было бы более чем легко пересилить его: удар в ноги из-за спины, выбить из колеи, использовать нож, все еще спрятанный в ботинке.

Она даже могла бы сбежать с базы. Если украсть его форму и трансформироваться в высокую девушку с короткими волосами, а на глаза надвинуть кепку.

Но это бы ничему не помогло. Ей надо было выиграть тур Аксис, а для этого нужны были другие участники. Она бы никак не смогла вытащить двенадцать гонщиков из деревни, находящейся под такой охраной.

Длинная тень выросла в двери, материализуясь в краснолицего командира Ветрова. Яэль встала, ее легкие были наполнены кислородом, как воздушный шарик, в то время как советский офицер сел за стол.

— Я поговорил с начальством. Они не располагают знаниями о коммуникациях с Эрвином Рейниджером или об имени Волчица.

Яэль почувствовала, как из легких исчезает воздух. Вниз, вниз, вниз к земле.

— Они приказали отправить вас обратно в Новосибириск, — продолжил офицер. — Чтобы они смогли проверить вашу историю.

Обратно в Новосибирск. Но это за тысячи километров отсюда в абсолютно противоположном направлении. Это означало бы конец гонки. Провал миссии.

Не сейчас. Она зашла слишком далеко, боролась слишком долго.

Глаза командира сверкнули на охранника.

— Алексей, продолжите пост у дома с заложниками. Оставьте девчонку. Я о ней позабочусь.

Когда охранник вышел из кабинета, советский офицер вздохнул. Это был звук, вдавивший его в кресло.

— Мы не годимся в заложники, — Яэль постаралась не кричать. — Если я вернусь обратно в Новосибирск, сопротивление не восстанет. Рейх будет сильнее, чем когда-либо, и как только вы станете угрожать жизням его самой золотой молодежи, они наступят. Сотрут Новосибирск с лица земли. Отпустите нас. Это в ваших же интересах.

— Дело в том, Волчица, что я тебе верю. Я верю, но мои руки связаны, — он кивнул на руки Яэль, когда произносил эти слова. Они и правда были перевязаны веревкой. — Если я вас отпущу, расплачиваться придется жизнью не только моей, но и моих офицеров.

Яэль думала, что больше не сможет дышать. Что ее внутренности перестанут работать. Но их возможности оказались безграничными.

Советский офицер положил руку на стол. Она приземлилась тяжелее, что должна была: пачка бумаг немного подскочила в воздух. Когда пальцы Ветрова вновь поднялись, Яэль поняла, что было причиной тяжести. Ее П38 лежал на карте, над координатами и красными точками, странами, давно утратившими свои имена.

Ветров пододвинул к ней пистолет костяшками пальцев. Через границы. Туда, где стояла Яэль.

— Но если вы сбежите сами, это совсем другое дело.

ГЛАВА 23 (СЕЙЧАС)

25 МАРТА, 1956

— Долго же ты, — слова Луки поприветствовали Яэль, как только она вошла в комнату гонщиков. Даже с завязанными за спиной руками парень был похож на льва. — Сигарет нет?

Яэль поборола желание закатить глаза, перешагнув через вытянутые ноги Луки. Нет, сигарет у нее не было. Зато был пистолет, который Ветров поместил в карман ее куртки, и план. И то, и другое находилось у ее сердца. Девушка присела с братом Адель.

— Что ты делала, Эд? Тебя так долго не было, — Феликс сглотнул. Я думал, что-то случилось.

— Действительно, что ты делала, Фрейлин? — Лука сел прямо. — О погоде болтали?

— Она выдала Катсуо коммунистам, — сказал Такео на японском, выплывая из тени на противоположном конце комнаты. С каждой минутой помещение становилось темнее, солнце садилось все ниже за скалами, заглатывая долину сумерками.

Феликс напрягся. Уголком глаза Яэль могла видеть, как трясется его челюсть. Холодный взгляд был сосредоточен на Луке. Тот его заметил и ответил не менее убийственным взором.

И тут Яэль поняла. Это был идеальный шанс бросить мальчиков. Только у нее было оружие. Только она знала, что на окраине деревни припаркован грузовик. Только она знала, что командир Ветров должен был созвать всех своих людей на брифинг в 6 часов. Единственными солдатами между ними и этим грузовиком будут Алексей и второй, охраняющий дверь.

Но она не могла завершить гонку без них. Без них гонки вообще не будет.

— Я произвела разведку, — Яэль достала из ботинка нож, прошептав эти слова. У нее это не сразу получилось, ей пришлось согнуть тело под разными углами (и честно говоря, ей все равно не удалось бы достать нож, если бы она с помощью трансформации не удлинила немного руки Адель). Как только миссия была выполнена, она повернулась, поместила оружие лезвием вверх между ботинками Феликса и начала тереть о него веревки.

Каждая пара глаз в комнате смотрела, как ее веревки спадают вниз. Яэль потерла запястья, возвращая в них жизнь, и приступила к освобождению Феликса.

Позвоночник Луки выпрямился еще сильнее, его глаза сузились.

— Что конкретно ты разведывала?

Еще один взмах лезвием, и Феликс свободен. Яэль выглянула в окно. Они должны скоро выдвинуться. Наступало время брифинга.

— В нескольких метрах отсюда полно транспортных средств. Если доберемся до них, у нас есть шанс выбраться отсюда, — она посмотрела прямо на Луку и подняла нож. — Хочешь освободиться или нет?

Его глаза сверкнули по лезвию, не менее острые. Наконец, он развернулся, предлагая Яэль связанные руки.

— Так мы просто выйдем отсюда и уедем?

— Большинство солдат сконцентрированы в северной части деревни, — Яэль наконец освободила Луку, передавая нож дальше. — Если позаботимся о двух охранниках у двери, мы должны успеть проскользнуть к западной части, будучи незамеченными. Доберемся до грузовика и украдем его. Пока они поймут, что нас нет, мы уже будем в километрах отсюда.

Риоко, как поняла Яэль, была занята переводом ее немецкой речи. Объясняла ситуацию. Японцы слушали спокойно, лица их не шевелились. Ничего не выдавали.

— А что, если нас поймают? — спросил один из молодых японцев у Риоко (Масару, 14 лет, не угроза). — Победительница Вулф об этом подумала?

— Они убьют нас! — Такео произнес это дважды. Один раз на японском. Во второй раз на немецком, чтобы все в комнате окончательно поняли, что происходит.

Все взоры были направлены на Яэль. От нее полного ожидали опровержения слов Такео.

К сожалению, он был прав. Это Ветров ей прояснил. Если его люди увидят, как они сбегают, солдаты будут стрелять. И командир ничего не сможет сделать, чтобы их остановить.

Это будет самый настоящий побег. Борьба не на жизнь, а на смерть.

— Мы, может, и не друзья, но нам не обязательно быть врагами. Если мы сработаемся, то сможем сбежать. Все мы. — во время своей мини-речи Яэль смотрела на Риоко. На лице девушки промелькнула мимолетная улыбка, а затем она повернулась и продолжила переводить.

Такео ничего не сказал. Когда его собственные веревки упали на землю, он отмахнулся от ножа Яэль и достал из ботинка свой собственный Хигоноками. Нож был так заточен, что буквально проскальзывал сквозь веревки оставшихся гонщиков. Такео бросил на Яэль заостренный взгляд (намного, намного резче, чем у Катсуо) и передал оружие Ямато.

Оба лезвия обошли всю комнату, освобождая гонщиков. Когда нож Яэль, наконец, вернулся к своей хозяйке, она встала и подошла к двери. Замок между ними и охранниками был очень прост. Его можно было взломать за считанные секунды.

— Если хотите остаться здесь, пожалуйста. Я ухожу, — сказала она. — Если хотите жить, предлагаю вам последовать моему примеру.

Каждый гонщик поднялся с места. Яэль подождала, пока они все не столпились у двери. Она со всей силы погрузила лезвие в клин.

Зацепила, потянула и… хоп!

Феликс бросился вперед, плечи напряжены.

Грохот.

У Алексея даже не было шанса закричать, Лука уже прижал его к полу. Всего лишь мгновение, вспышка скорости. (Мышцы живота, наверняка, не только для красоты.)

Брат Адель уложил второго охранника. Два удара снизу и солдат на земле. Безоружный.

— Вперед, продвигаемся! — прошипела Яэль. Оба охранника были без сознания. Лука наклонился на неподвижным Алексеем, присвоил себе его ружье, а пальцами шарил по карманам.

Как и говорил Ветров, эта часть деревни пустовала: лишь оставленные, пустые дома были разбросаны вокруг. Грузовик стоял у подножия холма, спустя несколько метров от последнего дома. Яэль вела остальных: ее колени тряслись, когда она спускалась по крутому склону. Ботинки скользили по слоям гравия. Изо всех сил она пыталась не упасть.

Они уже прошли полпути, когда раздался первый выстрел. Ни криков, ни предупреждений. Просто громовой раскат звука ружья. Сквозь кроны деревьев на диких горах. У Яэль перекрыло дыхание.

Вопль после был сравнительно тихим.

— Они убегают!

Еще один выстрел. В голове у Яэль зазвенело. Она перестала обращать внимание на гравий и побежала быстрее. Так быстро, что казалось ее ноги даже не дотрагивались до земли. Она неслась вниз по холму, подскакивая на камнях.

Над ней, сзади, сосредоточился весь шум. Лука матерился. Ботинки гремели по земле. Крики и выстрелы. Наконец, наконец она достигла подножия холма. Еще пару выпадов, и она у двери водительского места. Яэль кинулась в грузовик и увидела сцену, развернувшуюся за ней.

Люди Ветрова собрались у гребня горы, как какой-то шторм. Они чуть ли не переливались через него. Их ружья, выстреливая, освещали недавно наступившие сумерки. Дождем лили боль на внизу находившихся сбежавших.

Мальчики уже собирались кучкой в кузове грузовика. Ральф, Ларс, Масару, Ивао, Карл. Феликс подбежал прямо к ней, сев на пассажирское сидение.

— Эд, скорее!

Таро, Риоко, Исаму.

Десять. Столько человек добрались до грузовика. Десять из тринадцати. Сквозь толстый слой облака пыли больше не виднелось ни одного силуэта. Там таились лишь выстрелы ружей и солдаты, сбегающие вниз с холма.

— Надо ехать! Сейчас! — кричал брат Адель. Солдаты Ветрова прошли уже полпути к грузовику. Скатываясь с холма с такой же скоростью, что и камни.

— ОН ПРАВ СПАСАЙ ТЕХ, КОГО МОЖЕШЬ—

Появился одиннадцатый: Такео, с лезвием Хигонокоми в руке, быстро запрыгнул в кузов грузовика. Облако за ним стало понемногу рассеиваться, и Яэль смогла увидеть остальных двух гонщиков. Первый, поменьше силуэтом, шел спотыкаясь: он был ранен. Второй, прямо за первым, пытался отразить удары своим единственным ружьем. И армия, льющаяся вниз по холму. Они не успеют. Самостоятельно до грузовика им не добраться.

— Мы должны их оставить! — Феликс шарил в приборной панели, пытаясь завести автомобиль.

— ИДИ ИДИ СПАСАЙ, КОГО МОЖЕШЬ—

Границы, установленные Яэль, впились ей в душу, как когти. Третий волк завыл. Вой, полный чувства вины и сожаления. Дорога перед ней была слишком полной. Она была полна мальчиками, которые не выберутся отсюда. Полна целой армией солдат-коммунистов.

Это было важно?

— СПАСАЙ КОГО МОЖЕШЬ—

I can save them all, Yael thought back. Against herself.

Я могу спасти их всех, подумала Яэль. Против себя.

— Заводи! — она прокричала брату Адель и выскочила из салона в мгновение ока. — Я сейчас вернусь!

Она побежала к звуку выстрелов и увидела Нагао Ямато. Его рот перекосился от боли, его шаги были неровными и слабыми. Когда Яэль подошла ближе, она увидела, почему: его правая нога была согнута, скручена. Каждый раз, когда на конечность падал вес его тела, он кричал от боли, но продолжал идти.

Прямо за ним, прикрикивая на впереди идущего, шел Лука. Победитель выглядел устрашающе. Дикий и разбитый. Его лицо перепачкано кровью, как красной краской. Он шел спиной к Ямато, украденное ружье нацелено на противника. Прицелился и БУМ. Солдат над ними подкосился и упал на склоне.

Один из дюжин.

— Шевели булками, Ямато! — кричал Лука на ломанном японском, перезаряжая ружье.

Земля вокруг нее крутилась: камни, железо, смерть. Но Яэль продолжала бежать, прямо к Ямато. Она перекинула его руку через шею, подталкивая вперед.

Шесть метров. Пять. Четыре. Яэль уже видела лица других гонщиков — бледные и раздраженные. Из кузова как будто лилось полное изнурение. Лука выстрелил во второй раз.

Три метра. Два. Из грузовика к ним потянулись руки других гонщиков. Белые руки. Призрачные пальцы. Дотягиваются, дотягиваются.

Один метр. Все.

Вес Ямато сошел с ее плеч. Яэль зацепилась за бампер грузовика. Он уже двинулся, ускоряясь под тяжестью ноги Феликса, когда она подняла себя к остальным. С помощью Такео и Таро Ямато скользнул рядом с ней.

Лука.

Яэль приподнялась у бортика кузова грузовика и увидела, как он бежит, на лице кровь, выражение, полное изнурения. Руки трясутся из стороны в сторону. За ним бежал самый быстрый солдат, первым достигший подножия горы. Он был так близко, что Яэль видела звезды, вышитые на их униформах — красные, как лицо Луки.

Лука бежал быстро, но солдат за ним был быстрее. Он сокращал расстояние между ними широкими выпадами. Рука вытянута вперед, как когти хищного зверя.

Он не добежит, не успеет.

Яэль нырнула в карман куртки, вытащила пистолет, который ранее вернул ей Ветров. Она подняла его высоко, прицелилась, постаралась проигнорировать тот факт, что под ней трясется весь грузовик. Яэль задержала дыхание и выстрелила.

Ей надоело бросать людей позади.

У колена солдата взорвалась ткань униформы, смешиваясь с красным цветом крови. Он упал, крича, в то время как Лука бежал, бежал, бежал. Он схватился за бортик кузова. Он приземлился так близко к Яэль, что она чувствовала, как его щетина трется о ее щеку. Она чуяла запах его крови.

Она вновь подняла пистолет, осмотрела горизонт. Но нужды в этом больше не было. Двигатель грузовика ревел на самой высокой октаве. Колеса уносили их быстрее, чем мог бы бежать любой смертный. Люди Ветрова превратились в силуэты, размытые тени, а затем исчезли вовсе.

Яэль упрятала пистолет. Ее рука все еще тряслась, но в этот раз не из-за грузовика.

Они все здесь, никто не остался: Ямато в самом дальнем углу держался за поврежденную ногу. Риоко рядом с ним уже осматривала травму. Такео, Исаму, Ларс, Масару, Ральф, Таро, Карл, Ивао — все растянулись, бездыханные, в кузове грузовика. Феликс был в кабине водителя, нога жмет педаль в пол, а руки не отпускают руль.

А Лука все еще сидел, облокотившись на нее. Тяжело дыша, с измазанным кровью лицом. Его щека испачкала кровью и одежду Яэль. Она не смогла бы его сейчас оттолкнуть.

— Они поедут за нами! Они поедут за нами и убьют нас! — Ларс всматривался в дорогу за ними. Страх в его глазах был свежим, потрясающим. Страх человека, за которым раньше никогда не гнались.

Яэль ему завидовала.

Такео, сидевший рядом с немецким мальчиком, покачал головой:

— Не поедут.

— Ты-то откуда знаешь! — паника распространилась из глаз Ларса в остальные уголки его лица.

Такео поднял в воздух свое лезвие Хигоноками. Он держал нож, как что-то святое. В его движениях виднелось какое-то искусство. Он с быстротой молнии рассек лезвием воздух, слишком быстро для Яэль и для любого другого гонщика. Но Такео никого не собирался ранить. Он просто красовался.

— Знаю, на самом деле, — он посмотрела на Ларса сквозь лезвие ножа и проговорил на чистейшем немецком: — Кроме нашего грузовика было еще два. Они были припаркованы довольно близко к нам. Я проткнул им шины.

ГЛАВА 24

ПЯТЫЙ ВОЛК: ВЛАД

АПРЕЛЬ 1955-ого

— Ты слишком много думаешь, — слова тренера пролетели прямо мимо плеча Яэль. Через широкие альпийские поля прямо к ряду пустых бутылок из-под водки. На этот раз он говорил по-русски: именно этому языку он отдавал предпочтение. — Зажми курок прямо на выдохе. Все остальное П38 сделает за тебя сам. Попробуй снова.

Яэль подняла пистолет. Одной рукой, осанка прямая, как забор. На девушке была майка без рукавов, а апрельские ветерок в Альпах все еще мог пробирать до дрожи. Кожа покрылась мурашками, и цифры на ней стали видны намного отчетливее.

Она слишком сильно тряслась. Она бы никогда не смогла сделать выстрел.

— Знаешь, — она опустила руку, позволяя оружию болтаться у ее бедра, — Позволь ты мне использовать правую руку, я бы справилась за тридцать секунд.

Влад улыбнулся, и лицо его немного смягчилось. (Даже тот шрам от глубокого ножевого ранения, пронизывающий все лицо. Тот, о котором он никогда не говорил.) Это было искреннее отцовское выражение лица. Так не похожее на мимику доктора Гайера.

— И что бы мы тогда использовали в качестве мишеней? Даже я не могу пить водку с такой скоростью. К тому же, суть этого упражнения в том, чтобы ты научилась использовать свою слабую сторону. Наступит день, когда тебе придется так стрелять.

Яэль знала, что он был прав. Рейниджер прислал ее сюда, но именно она первая попросила об уроках стрельбы. Ей нравилось держать в руках такую власть. Ту же власть, которую смотрители в лагере смерти носили каждый день, ту же власть, которую Аарон-Клаус попытался использовать против Фюрера.

Власть жизни и смерти.

Она хотела овладеть ее, сделать своей собственной.

Но это было тяжелее, чем казалось вначале. Дело было не только в натертом до блеске оружие. Прицеливании и выстреле. Это не значит стоять перед заборными плакатами и прицеливаться в воображаемых врагов. Это не только утренние пробежки в шестнадцать километров сквозь леса. Не дни напролет боевых искусств, работы с ножом и трансформаций внешности. И не вечера, проведенные в изучении различных языков и умения врать.

Здесь не нужно было становиться сильно. Здесь нужно было не стать слабой. И этот процесс был чем-то абсолютно другим.

— Холодно, — сказала Яэль. — Мне нужен свитер.

Ее заставлял трястись не холод. Яэль знала это. И Влад знал тоже. (Три года бесконечных тренировок и уроков. Яэль подозревала, что ее тренер понимал ее лучше, чем она сама.0

— Нет, сказал он. — Стреляй.

Яэль снова прицелилась в бутылку с водкой. Цифры на руке были так близко: 121358ΔX. Она не могла на них не смотреть.

— Смотри ниже прицела. Ровно прямо, — прорычал Влад. — Вот, где таится опасность.

Яэль вдохнула свежий горный воздух, выдохнула — до конца самого дыхания — и спустила курок.

Она промахнулась.

Звук выстрела пронесся вокруг них эхом. Где-то вдали откликнулась лавина, спускаясь по колючему склону.

— Лучше, — Влад переключился на японский. Как всегда Яэль потребовалось полсекунды, чтобы свыкнуться с переменой. — В этот раз ты действительно смотр…

Ее тренер замолчал и поднял ладонь (тоже всю покрытую шрамами), призывая к тишине. Яэль затаила дыхание и прислушалась: это был звук шин, едущих по гравию. Она повернулась, чтобы посмотреть вниз на единственную дорогу в долине. По ней ехал потрепанный Фольксваген, оставляя за собой хвост из пыли.

Кто-то надвигался.

Никто никогда не приезжал на ферму Влада. У большинства людей не было на это причин: она была слишком далеко в Альпах как для ленивых деревенских водителей, так и для альпинистов. Те немногие, кто все же сюда забирался, были встречены тщательно разработанными радиосигналами.

— Смени лицо. Иди к третьему арсеналу, — приказал Влад. — Жди моего сигнала.

Третий арсенал был самой далекой стеной в сарае. За тюками высохшего сена с прошлого сезона. Две коровы, которых Влад держал для молока, терлись носами о стальные двери, в то время как Яэль ворвалась в сарай, трансформировалась в девочку по имени Лиэсль Геринг, чьи документы у нее имелись, взобралась по стремянке вверх, взяла Маузер Кар98К и залегла у открытого окна. Она смотрела на дорогу и ждала.

Влад стоял на краю трассы, руки в карманах держат пистолет. Наготове. Фольксваген совершил последний поворот и остановился. Из машины вышел человек в длинном темном пальто. Его лицо было прикрыто тенью от широкополой шляпы. Яэль глубоко вздохнула. Палец в любой момент готов нажать на курок.

— Где она?

Мужчина с шумом захлопнул дверь машины. Влад вытащил руки из карманов прямо в тот момент, когда Яэль выдохнула. В руках у него ничего не было.

— Что ты здесь делаешь, Эрвин?

Рейниджер! Палец Яэль соскользнул с курка, но сама она осталась на месте.

— У нас задание для Яэль.

Яэль замерла. Какое-то время она, кажется, забыла, как дышать. Стог сена впивался в ее каменные легкие.

Задание. Что-то делать. Что-то менять. Она мечтала об этом моменте на протяжении месяцев: каждую ночь, лежа на своей кровати, осматривая потолок, сделанный из дерева сосны, прежде чем на их место приходили ночные кошмары.

Влад покачал головой.

— Ее обучение не окончено. Она не готова.

— Она у тебя уже почти три года. Это дольше, чем большинство оперативников. К тому же, я видел результаты ее тестов. Какая именно часть ее не готова?

— Для выхода в бой нужно больше, чем просто хорошие результаты тестов. Я не допущу ту же ошибку, что и с Клаусом. Яэль нужно больше времени.

Клаус. Три года прошло, а это имя все так же было высечено на сердце Яэль. Истекало злобой, яростью, кровяными сгустками. Боль, которую она не могла полностью принять, поэтому направляла ее в другое русло. Стрельба. Бег. Ложь. Драка.

Рейниджер снял шляпу. Лицо под ним было усталым, тусклым. Оно соответствовало вздоху, который тот выпустил вскоре.

— Если бы я мог тебе его дать, я бы это сделал. Но это не просто какое-то задание, Влад. Это то самое задание.

В этот раз сердце Яэль заледенело наряду с ее дыханием. Ее тренер выглядел таким же ошарашенным. То самое задание: убить Фюрера, возродить операцию Валькирия.

— Тем более она не должна за него браться, — сказал Влад.

— Никто, кроме Яэль, не сможет этого сделать. Где она? Мне надо с ней поговорить.

Влад дал ей сигнал. Яэль присела на стоге сена, Маузер упал ей на колени. Рейниджер не был удивлен.

— Пойдем, — тренер повернулся к дому. — Поговорим на кухне.

Яэль схватила свитер, как только зашла на кухню. Влад заваривал чай, а Рейниджер сидел за столом, положив руки на принесенную папку.

— Давно не виделись, Яэль, — он улыбнулся, в то время как она потерлась ботинками о коврик и натянула шерстяной свитер на плечи. — Хорошо выглядишь.

Яэль села за стол и заметила, что он выглядит старше. Последний раз Рейниджер был на ферме всего год назад, но время, казалось, шло для него быстрее. Волосы стали тоньше.

От плиты повернулся Влад. В руке у него была бутылка водки, почти пустая. Будущая мишень. Он поставил ее на стол между ними и кивнул на папку Рейниджера:

— Что у нас тут?

— Пять дней назад в Токио завершился девятый тур Аксис.

— Пропагандистская херня, — пробубнил Влад на русском, открывая бутылку водки и освобождая запах, вызывающий у Яэль рвотный рефлекс (он напоминал ей о медсестре и ее холодных ватных шариках). Он налил напиток в свою чайную кружку.

— Кто победил? — спросила Яэль. У Влада на ферме не было телевизора. Единственное радио было коротковолновым и предназначалось для чрезвычайных случаев, а не чтобы отвлекать.

Рейниджер пододвинул папку поближе к Яэль.

— Открой ее, — сказал он. Так она и сделала.

Имя: Адель Валери Вулф

Возраст: 16

Место рождения: Франкфурт, Германия

Фото, прикрепленное к листку бумаги, изображало милую улыбающуюся девочку с ангельской внешностью.

— Я думала, девочкам не позволяют соревноваться, — сказала Яэль.

— Не позволяют, — сказал Рейниджер. — Она взяла документы своего брата-близнеца и соревновалась под его именем. Пока она не победила, никто не догадывался, кто она на самом деле.

Яэль поближе изучила фотографию. В глазах Адель Вулф проглядывалась твердость, приукрашивающая ее. И улыбка была слишком натянутой. Может, злость? Что-то… что-то сильное и достаточно отчаянное заставило ее гнать все двадцать тысяч километров через три континента и два моря плечом к плечу с девятнадцатью сильными парнями.

Получается, она не ангел. Она что-то более свирепое. Как Валькирия.

— На балу победителей Фюрер проявил к победительнице Вулф симпатию, — сказал Рейниджер.

— Она красивая и блондинка, — Влад сделал глоток из кружки, лицо неизменно. — Его типаж. Не то чтобы их надолго хватало. Джели, Ева… все женщины, в которых он заинтересован, обладают скверной привычкой умирать.

Рейниджер продолжил:

— Фюрер и фрейлин Вулф вместе танцевали.

— Танцевали? — тренер нахмурился. — Гитлер никогда не танцует.

— Он станцевал на балу Победителей. Фюрер подпустил фрейлин Вулф так близко, что он к нему прикасалась. В прямом эфире на Рейхссендере. Это шанс, которого мы так ждали.

— Ты хочешь, чтобы я соревновалась вместо нее?

Яэль посмотрела на фотографию.

— И победила, — кивнул Рейниджер.

Адель посмотрела в ответ. Глаза черные, белые и отважные.

— Но почему она? Я разве не могу взять лицо любой другой девушки? Создать новую личность?

— Это должна быть Адель. Любая новенькая будет жертвой внимательного расследования Гестапо, а мы не можем так рисковать. Адель уже установила квалификационное время, и у нее есть благословение Фюрера. Гестапо ее не тронут. Если в следующем году она выиграет тур Аксис и посетит бал Победителей, она точно сможет подойти достаточно близко к Гитлеру, чтобы казнить его.

— У тебя одиннадцать месяцев, чтобы наизусть вызубрить все, что нам известно об Адель, и научиться ездить на мотоцикле, — продолжил Рейниджер. — Тебе придется вернуться в Германию, чтобы наблюдать за победительницей Вулф вблизи. К тому же у нас есть человек, работающий над Зюндаппами. Он согласился обучить тебя механике и технике езды.

Обратно в Германию. Яэль посмотрела на Влада. Здоровый глаз ее тренера был почти так же сужен, как и пустая глазница его второго ока. Он сидел слишком неподвижно. Смотрел на Рейниджера. А генерал национал-социалистов обратил свой взор на нее. она поняла, что он ждет ответа на вопрос, который сам так и не задал.

За спиной у Влада свистел чайник, извергая из себя белый пар. Кричал и кричал и кричал, как раненый зверь. Как ответ внутри нее.

— КТО-ТО ДОЛЖЕН ВСЕ ПОМЕНЯТЬ И УБИТЬ УБЛЮДКА ТЫ ОСОБЕННАЯ ТЫ ТЫ ТЫ МОНСТР ВАЛЬКИРИЯ

—

— Я это сделаю, — прошептала она.

Стул Влада с треском упал, когда тренер с него встал. Она повернулся к плите и заглушил звук чайника.

— Яэль останется со мной еще месяц. Потом она может вернуться в Германию.

Брови Рейниджера взлетели вверх, почти сравнившись с линией волос на его голове.

— Мы не можем терять время, Влад. Она должна научиться быть совершенно другим человеком. Мы не пустим коту под хвост тридцать дней тренировок.

— Сперва она должна научиться быть собой, — тренер наполнил их кружки чаем. — Без этого ничего не получится.

Рейниджер выглядел таким усталым. Как будто это он бежал шестнадцать километров вниз по альпийскому склону. Он вздохнул и провел пальцами по истонченным волосам.

— Что думаешь, Яэль?

Она подумала, что всегда хотела стрелять правой рукой. Даже сейчас ее левая была спрятана в рукаве свитера и запрятана сбоку, как сломанное крыло. Второе было сильным, умелым и готовым.

Но это не вся она.

Влад был прав. Настанет день, когда ей придется стрелять левой, драться слабой рукой. День настанет на туре Аксис. Даже в тот момент, когда она столкнется лицом к лицу с Фюрером.

В этот день Яэль хотела стрелять уверенно. Она хотела быть готовой. Яэль закрыла папку.

— Я могу изучать Адель здесь. Время не будет потеряно зря.

— Один месяц. Тридцать дней. Большего ты не получишь, Влад.

— Большего мне и не нужно, — сказал он.

День 3.

Сценариев по спасению больше не было. Как и угадывания ядов по запаху. И бросков ножами в давно погибшие обрубки деревьев.

То, чего требовал Влад, было тяжелее, чем все предыдущие занятия вместе взятые. Он заставлял ее сидеть за обеденным столом с вытянутой перед глазами рукой. Без рукавов. Он заставлял ее смотреть на собственную кожу.

121358ΔX

…

121358ΔX

…

121358ΔX

Влад сидел с ней долгими тихими часами. Он смотрел не только на ее руку, но и на пальцы, глаза. Яэль знала, что он ожидал содрогания или слез. Она пыталась изо всех сил не показывать этого. (Какая Валькирия будет плакать?)

— Когда ты на них смотришь, что ты видишь? — спросил он на третий день.

Она не столько видела, сколько чувствовала. Чувствовала, как татуировочная игла прижималась к ее коже. Как глаза доктора Гайера были прикованы к ней, в то время как последний Х обозначил девочку его собственностью. Чувствовала глубокий и темный, бесконечным дым из крематория, ожидая дня, когда с ним столкнутся другие монстры. И когда он их поглотит.

Вот, что она сказала Владу.

— Я не спрашивал, что ты чувствуешь. Я просил, что ты видишь.

Что она видела? Эти цифры: они были нанесены поспешно, как будто кто-то быстро нацарапал. Полны кривых недостатков. Восьмерка уклонилась слишком далеко. Единицы были разной длины. Тройка как будто куда-то прокрадывалась, а ее кончики были похожу на когти.

— Я вижу чей-то почерк, — наконец, сказала она.

Влад продолжал смотреть на нее, ожидая большего.

— Я… я вижу, что они сделали со мной.

Все еще тишина. Она буквально выдавливала из себя ответы.

— Я вижу, что они сделали со всеми нами.

Бабушка, склонившаяся в грязном снегу. Маленькая посиневшая рука, свисающая с медицинской койки. Лихорадочные глаза матери и увядающее рыдание. Мириам, хватающая всех оставшихся кукол. (Годами Яэль сохраняла надежду, что ее подруга каким-то образом выжила и что куклы снова будут вместе. Она была в таком заблуждении, что даже начала планировать спасательную операцию, пока, исследуя этот вопрос, не узнала страшную правду: вскоре после ее побега в барак номер 7 был пущен отравляющий газ.)

Все они. Мертвы.

Челюсти Яэль сжались так сильно, что зубы чуть не сломались под таким натиском. Сердце с пустой дырой внутри отдалось эхом, такое голодное. Наполненное усопшими.

Прошлое всегда здесь: бежит вместе с ней кроссы, пронизывает звуки ее выстрелов, вместе с ней трансформируется из одного человека в другого. Но всегда был лишний километр, который нужно было преодолеть, новая мишень, лицо, которое нужно было довести до совершенства. Вещи, в которые Яэль могла поместить свою злость и боль. Ими она двигала себя вперед.

Но рука Яэль на столе, такая жертвенная, голая: это было другое. Рядом с ней она могла оставаться на шаг впереди.

— ПРОДОЛЖАЙ БЕЖАТЬ НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ

Лицом к лицу все, что она могла делать — это шагнуть внутрь. 121358ΔX. Помнить и быть разорванной. На кусочки. Сколько еще она могла выдержать?

— СЛИШКОМ МНОГО—

Яэль убрала руку со стола. Она вся тряслась.

Влад не стал ее отчитывать или заставлять положить руку обратно. Его голос, к ее удивлению, был мягким, так несоответствующий его суровому выражению лица.

— Это последний этап твоей подготовки. Он самый тяжелый и самый важный.

— Почему? — Яэль чувствовала себя сломленной. Как будто каждый километр, который она пробежала на этой ферме, вдруг отозвался в ее теле. — Что в этом хорошего?

Влад положил на стол собственную руку. Ладонь растопырена. Шрамом вверх. Он был блестящим и втянутым. Как будто через центр ладони провели острым ногтем.

— Этот шрам я получил в тот же день, когда потерял глаз. В тот же день, когда моя жена и дочь были убиты, из-за того что я шпионил на Гестапо.

За все три года на ферме Яэль никогда не спрашивала о шрамах Влада, а он никогда не рассказывал о них сам. Но она догадывалась, что они были как-то связаны с золотым кольцом, которое он держал перед полуночными кострами, и унылым запахом водки изо рта. (Все это она увидела, когда он думала, что она спит.)

— Я только что вернулся с миссии в Москве и обнаружил, — ладонь Влада сжалась в кулак. — Меня ждали эссесовцы. Мои девочки были мертвы. Я тоже должен был умереть.

— В тот день я потерял все. Семью. Имя. Жизнь. Я был только наполовину слеп. Этот глаз видел все со стопроцентной точностью, но я не мог даже в зеркало смотреть два года. Каждый раз, когда я пытался, я видел шрамы. Я видел их лица: моей Терезы и моей маленькой Кати. Они спрашивали меня, почему я стою здесь, а они нет. Почему я смог их спасти. Я не мог ответить на их вопросы.

Он снова раскрыл ладонь. Показалась старая рана.

— Но чем больше я не смотрел, тем больше знал, что должен посмотреть им в глаза. Чем больше я не слышал, тем больше понимал, что должен выслушать.

— Почему? — снова спросила Яэль.

— Потому что одним утром я проснулся и понял, что стал человеком, который не может находиться в комнате с зеркалами. Не мог пользоваться натертыми до блеска ложками или смотреть ночью в окно, боясь увидеть свое отражение. Притворяясь, что боли нет, я позволил ей пустить в себе корни. Я позволил ей пересилить меня. Я решил, что больше не могу бояться собственной жизни. Собственного отражения. Поэтому каждое утро я заставлял себя смотреть в зеркало. Пять минут. Посмотреть всему этому в глаза.

Яэль посмотрела на свои колени, на которых лежала ее трясущаяся рука.

— То есть мне станет легче просто от того, что я буду смотреть?

— Легче? — Влад поперхнулся на этом слове. — Лучше тебе никогда не станет. Просто боли станет меньше. Ты сможешь посмотреть ей в лицо без страха. Хотя бы на пять минут.

— Но что насчет компартментализации?

Это слово часто использовал Рейниджер. Слово, которым поклялся Аарон-Клаус. Его произносил и сам Влад в самом начале их тренировок. Слово, для которого Яэль написала собственное определение:

Компартментализация — взять что-то, полное боли, и сжечь это, закинуть в самый дальний угол себя. Туда, куда даже сам ты боишься забраться.

— Компартментализация — это хорошо. Особенно, когда занимаешься таким, как мы. Но это не может быть постоянным решением. Если ты продолжишь все хоронить в темных уголках своей души, не выпуская наружу ни одного искреннего чувства, ты превращаешь проблему в вулкан. БУМ! — рука Влада снова сжалась в кулак и ударила по деревянной поверхности.

— Как Аарон-Клаус…

Только это был не БУМ, а больше хлоп. Слишком тихий. Все зря.

— Да, — кивнул он. — Как Клаус. Я совершил ошибку и не научил его выпускать пар. Вся его боль выплеснулась наружу в неправильном направлении.

Кровь и неподвижность. Чертежные кнопки на полу. Неправильная смерть.

— Я не могу позволить, чтобы это случилось снова. Не с тобой, Яэль, — его рука со шрамом схватила ее помеченную безжизненную. — Вот, в чем твоя сила. Но ты должна научиться ее видеть. Для этого ты должна посмотреть.

— И что? Я должна просто смотреть на нее? Каждую минуту каждого дня?

— Помни, откуда пришла и через что прошла. Но смотри прямо. Вперед. Даже если у тебя останется всего один чертов глаз.

Яэль посмотрела, снова. Теперь, когда руку держал Влад, она не так сильно тряслась.

— Призраки останутся. Как и эти цифры. И мои шрамы. Наша боль, — Влад убрал руку. Но ты не должна их бояться.

Помни и исполняй.

Она положила руку обратно на стол.

День 29.

Вдох.

Выдох.

Смотри вперед. Двумя чертовыми глазами.

Посмотри на призраков, выстроившихся в маленький ряд.

Между цифрами, которые нельзя стереть.

12, БАБУШКА, 13, MAMA, 58,

МИРИАМ, ΔX, ААРОН-КЛАУС.

Ты никогда не должна забывать погибших.

Помни и исполняй. Исполняй.

Смотри прямо. Туда, где опасность.

Вдох.

Выдох.

Достигни края дыхания

И стреляй.

День 30.

Прощай. Это ведь всегда было прощай, не так ли?

Она никогда не могла произнести его вслух.

ГЛАВА 25 (СЕЙЧАС)

25 МАРТА, 1956

ИЗ БАГДАДА В НЬЮ-ДЕЛИ

Во время тура Аксис 1951 года случилось сильное наводнение. Прямо на подходе к Дакке. Стена грязной мутной воды обрушилась на лидеров соревнования, забрав жизнь одного из них и похоронив под собой мотоциклы остальных пяти. Один из гонщиков — будущий победитель Коби Эйзо — забрал рикшу у фермера и продолжил путь, добравшись до шестого контрольно-пропускного пункта, потеряв лишь тридцать минут. Некоторыми данный ход был поставлен под сомнение (можно ли участвовать в гонке на мотоциклах без мотоцикла?), но в конце концов организаторы похвалили находчивость Эйзо. Суть тура Аксис заключалась в силе, выживании в любых, даже самых ужасных, условиях. Разве, забрав рикшу, Эйзо не проявил именно эти качества?

Так в правила тура Аксис было добавлено правило номер 27: «В случае бесспорной потери мотоцикла вследствие воздействия внешних сил, не подвергающихся контролю гонщика, указанный гонщик может завершить отрезок пути на любом имеющемся в его распоряжеии транспортном средстве.»

В соответствии с правилом 27 гонка продолжалась.

По крайней мере скорость, с которой ехал Феликс, оставляла такое ощущение: он беспощадно вдавил педаль газа в пол. Передние фары грузовика прочищали путь сквозь дикие леса километр за километром. Яэль, перебравшаяся из кузова в кабину водителя сквозь отверстие сзади, направляла водителя с высунутой в окно головой. Она пыталась найти смысл в расстилающихся над ними звездах.

— Бензина надолго не хватит, — кивнул Феликс на показатель топлива, где стрелка уже приближалась к левой отметке.

Яэль изучала покрытое крошками света небо. Они ехали большей частью на юг, немного на восток, уже несколько часов. Лишь дело времени, когда они наткнутся на какое-нибудь поселение. Вопрос состоял в том, выдержит ли стрелка топлива? Или они погибнут на краю дороги, став подсадными утками для людей Ветрова, которых он послал после починки шин?

— Не останавливайся, — сказала она.

Феликс подчинился, удерживая крутящийся руль.

— Лука за тобой бы не вернулся. Ты ведь понимаешь это, да?

Она понимала. Да?

Все случившееся поражало Яэль сейчас, когда она уехала на десятки километров от адреналина и героизма. Лука Лоу был одной из ее сильнейших угроз. Логически, теоретически она должна была оставить его позади. Устранить риск. (В конце концов он, светловолосый голубоглазый национал-социалист, этого заслуживал. Не так ли?)

Но вот он сидел, скрутившись, в кузове грузовика, а ткань его разорванной нательной майки была прижата к кровоточащему уху. Да на майке Яэль была его кровь. В ее пистолете стало на одну пулю меньше. А рука все еще тряслась от очередной почти смерти.

Никто из них, как оказалось, не был непобедимым.

Яэль снова выглянула из окна, где на небе звезды гасли, как сгорающие сигареты.

Феликс направил грузовик по крутому повороту дороги, и внезапно темнота ночи была разрушена. Сквозь далекие склоны гор показались огни города. Электричество, пожирающее основание горы.

Нет, поняла Яэль, как только они подобрались поближе. Это был не город. Это лагерь, окруженный колючей проволокой и смотровыми башнями. Опутанный рельсами.

Цифры и игла отозвались болью в ее руке, в то время как Феликс приблизился к лагерю. Ее ногти впились в обивку сидения. К тому времени, когда они достигли ограждения, она проделала в кресле дыру, а грузовик изверг последние остатки топлива и сдался.

Свет смотровых башен нацелился на них. Всевидящее око. Солдаты национал-социалисты окружили грузовик с советскими символами с поднятыми ружьями. Все, что в какой-то момент могла видеть Яэль, — это ослепляющий свет, нарукавники со свастикой и дула ружей. Ее сердце сжалось, а ногти еще сильнее впились в обивку. Они почти дошли до пружин.

Но Адель Вулф была их любимицей. Не заключенной или добычей. Как только они увидели ее лицо, их ружья опустились, а лидер выступил вперед, осыпая ее извинениями.

Гонщики стали спускаться с автомобиля — потрясенные. Мужчина с аптечкой в руках направился к Луке. (Его лицо все еще было покрыто кровью, несмотря на ту часть, что он оставил на майке Яэль и на своей собственной.) Парень отправил его в заднюю часть грузовика, где сидел Ямато.

Первое, чего попросила Яэль, — это радио. Она настроила нужную ей частоту, умело управляясь с кнопками и рычагами, и вскоре смогла установит связь с главой КПП в Нью-Дели. Это был короткий разговор, прерывающийся частыми помехами. Суть заключалась в следующем: похищены, сбежали, сейчас в норме. Тур продолжается? Да. Добирайтесь до Нью-Дели.

Сообщение принято.

Второе, о чем попросила Яэль, — бензин:

— Достаточно, чтобы мы смогли доехать до Нью-Дели.

— Запасы топлива разбросаны здесь, — надзиратель (приземистый мужчина с квадратной челюстью) показал на огороженную колючей проволокой землю за ними. Это были не машины смерти, Яэль поняла это по отсутствию гадкого дыма, а трудовой лагерь. Шахтерский, судя по виду. — У нас имеется четкое количество для генераторов и транспорта, который ходит по расписанию. К тому же, если поедете на этом, вас точно пристрелят.

— Когда следующая машина до Нью-Дели?

— Несколько солдат едут завтра днем. Они будут в Нью-Дели к полуночи.

— Завтра днем?

Это не достаточно быстро. Ведь гонка все еще продолжается, время идет, а Катсуо на свободе. Логически, тактически, Яэль знала, что парень, скорее всего, до сих пор передвигается пешком и явно не сможет их догнать. И все же она не могла избавиться от мысли, что победитель их обогнал.

— Есть другой способ?

— Сейчас загружают грузовой поезд. Он отъедет в Нью-Дели через десять минут. В вагоне с пайком будет место.

Поезд… темный, качающийся, закрытое пространство, горячие тела (и под всем этим яях-эль, яях-эль, яях-эль).

— Победитель Вулф? Что-то не так?

Ее глаза были закрыты, осознала она. Яэль открыла их и обнаружила смотрящего на нее надзирателя. Подбородок наклонен. Глаза сужены.

— Это… это самый быстрый способ?

— Поезд доберется до Нью-Дели к полудню, — сказал он ей.

Двенадцать часов. Время, которое могло решит дальнейшую судьбу гонки. Если бы Катсуо не бродил неизвестно где, она подождала бы. Воспользовалась другим средством передвижения. Но она не могла так рисковать.

— Мы поедем, — сказала она.

Поезд большей частью был нагружен углем. Нескончаемые вагоны угля: чернота, изъятая из черноты, высоко поднималась вверх, создавая подобие гор. В конце поезда прикрепили два вагона с пайками. Вокруг лежали пустые коробки из-под еды, на которых красовались надписи типа «РИС» или «ФАСОЛЬ». Обычный рацион лагерного жителя. Коробки везли в Нью-Дели, чтобы восполнить запасы. Участники тура Аксиси теснились между ними. Ральф и Ларс воздвигли себе трон из коробок и взгромоздились на него. Ямато и его перебинтованная нога прислонились к пустому углу. Риоко сидела рядом с ним, положив голову на плечо парню. Феликс свернулся к ближайшей груды коробок.

Он храпел.

Яэль не могла отдохнуть. Она сидела у открытой двери, откуда слышалось ее имя: яях-эль, яях-эль, яях-эль. Новые воспоминания возникали в голове с каждым проносящимся звуком: запах мочи и пота, как шерсть маминого пальто впивалась в щеку Яэль вроде когтей, как стучало мамино сердце, громким маршем отдаваясь в ухе Яэль, когда поезд замедлился. Остановился.

Ее собственное сердце чуть не остановилось, когда боковым зрением она увидела Луку. Он сел рядом с ней, слишком близко.

— Ты выглядишь, будто только что увидела призрака, фрейлин.

Если бы только Лука знал, как он был прав. Не одного призрака. Сотни. Тысячи. Для таких цифр не было достаточно грусти, злости, ее не было достаточно.

— Не люблю поезда, — в этот момент говорила Яэль, не Адель. Она слишком поздно это поняла и замолчала. Ее изношенный разум начал шарить по делу о победительнице Вулф. Она не могла вспомнить ничего о поездах. Может, Адель и правда их ненавидела.

На лице Луи выразилось сомнение:

— Девочка, гоняющая на мотоциклах и сбегающая от советских захватчиков, ненавидит поезда?

Яэль оглянулась, чтобы проверить, услышал ли Феликс, но брат Адель все еще спал. Затем она посмотрела на Луку. На его лицо все еще была кровь. Высохшая, хлопьями падающая на его одежду.

— Ты выглядишь не лучшим образом.

— Черт возьму. Волосы плохо лежат? Я так и знал, — Лука плюнул на ладонь и убрал волосы со лба назад. Это тщеславное движение не дало ему никакой пользы. Зато Яэль открылся идеальный вид его ранения.

— Твое ухо! — выдохнула она. Верхняя часть хряща полностью отсутствовала. Оторвана. Рана была запечатана огромными кусками темной крови.

— Чертов коммунист оторвал, когда мы сбегали. Я выживу, — он пожал плечами и волосы вновь упали вниз, прикрывая ухо. — Симметричные лица переоценивают.

— Возможно, и так, но инфекцию никто не отменял, — Яэль вновь осмотрела парня. Лихорадки у него не было. Пока. Лицо, измазанное кровью, освещал свет луны. — Надо было дать доктору тебя осмотреть.

— В Нью-Дели врачи лучше, — рука парня охватила солдатский жетон, расположенный вокруг шеи. Большой палец провел по написанным на нем буквам. Рассеянное, привычное движение. Железного креста нигде не было видно. Яэль подозревала, что он (как и ее собственный) был далеко в лесу, запрятанный в мотоцикле.

— Например, сестра Вильгельмина?

Лицо Луки отреагировало моментально: брови, ноздри, полу-улыбка. Он отпустил солдатский жетон, позволяя ему упасть обратно на грудь.

— Ревность ли это, что я слышу в твоем голосе?

— Тебя явно стоит проверить слух, — отпарировала она. Улыбка Луки теперь стала шире. Он ничего не сказал.

— У тебя невероятно умело получается притворяться мудаком, — сказала она. Победитель рассмеялся.

— Кто сказал, что я притворяюсь?

— Ты вернулся за Ямато, — заметила Яэль. — Это было не эгоистично.

— Просто хотел расправиться с коммунистом, испортившим мне внешность. Ухо за ухо, — ответ Луки последовал с такой же скоростью, с какой поезд рассекал воздух. Скорость лжи. — Но давай на минуту поговорим о тебе, фрейлин.

— Что обо мне?

— Я полагаю, — он перешел на шепот, который могла услышать лишь она, — мы можем поговорить о том, откуда ты знала, где именно будет грузовик. Или как твой пистолет магическим образом оказался у тебя в кармане.

Яэль глубоко вздохнула. П38 тесно прижимался к ее грудной клетке. Его металл сливался с ее плотью, с ее сердцем.

— Но что интересует меня больше всего… чего я совсем не могу понять… это почему ты меня спасла. Девушка, которую я знал в прошлом году, девушка, которая вырвала мое сердце голыми зубами… эта девушка уехала бы без меня. И даже не оглянулась.

Поезд гремел и качался. Лука пытался посмотреть ей в глаза, но Яэль не поддавалась. Вместо этого она смотрела на дверь. На бесконечную, освещенную луной пустыню.

— Я не единственный, кто притворяется кем-то другим, — Лука все еще шептал, но его слова казались ей такими громкими. Совсем рядом. Он был ближе, поняла Яэль, когда наконец посмотрела на него. Достаточно близко, чтобы ударить ножом или выбросить из поезда.

Вместо этого он ее поцеловал. Движение, состоящее и той же львиной грации, с какой он повалил Алексея.

Ее готовили ко многому. Голоду и пулевым ранениям. Зимним ночам и испепеляющему солнцу. Замысловатым узлам и допросам с пытками. Но это? Его губы на ее губах. Двигались и объединялись. Мягкие и сильные, бархат и железо. Противоположные элементы, разрывающие Яэль изнутри. Чувства расцвели, горячие и теплые. Глубокие и темные.

Яэль оттолкнула его. Назад и далеко. Каждая часть ее тела проснулась, кожа покрылась мурашками.

Лука разочарованно вздохнул. Звук был, как у последней ноты в трагической симфонии. Он все еще находился близко, наклонившись вперед, а его солдатский жетон висел между ними. Яэль увидела историю, навечно впившуюся в металл: 3/Крадш 1. 411. (Крадшутцен, старый военный батальон его отца.)

— Ты изменилась, — сказал Лука. Это было жутко. Как он был умен, хитер и близок. Как будто на ней и не было чужого лица.

Теперь отстранился Лука. Жетон ударился о его грудь, в то время как парень в один прыжок оказался на ногах. — Может, ты и спасла мне жизнь, но я тебя об этом не просил. Ты все еще должна мне услугу.

Прежде чем Яэль успела ответить, Лука исчез за стопкой коробок.

Поцелуй и побег.

Некоторое время она сидела, не двигаясь, наблюдая за тем, как все остальное движется, проносится и трещит вокруг нее. Горы на далеком горизонте. Сухая, потрескавшаяся земля, похожая на километры раскинувшейся ткани. Мальчики на коробках. Все еще спавшие.

Кроме одного. Глаза Феликса были открыты. Смотрели на нее так, что она сразу поняла: он видел. На нем была белая майка с короткими рукавами, и Яэль увидела, как плечи брата Адель напряглись. Сжаты, как и кулаки. Он поднялся с подушки, которой ему служила куртка.

— Хочешь, чтобы я ему врезал? — он соскользнул с коробок. Его светлые волосы были разбросаны по всему лицу. Если бы не сердитый голос, вся ситуация показалась бы даже комичной.

Губы. Чувство Луки все еще не покидало ее. Вкус песка и свирепости выл и вздымался внутри нее, как ураган.

Яэль покачала головой. Поднесла руку к губам и вытерла их. Как будто кожаный рукав мог помочь ей избавиться от него.

— Я бы с удовольствием, — пробормотал брат Адель.

Она помнила о драке в Праге. Ярость на лице Феликса, кровь и угроза на лице Луки. Столько неравных эмоций… Что ты сделала против Что он пытался с тобой сделать.

Чья злость была оправдана? Может, ни одного? Или обоих?

— Я справлюсь с победителем Лоу, — сказала она.

— Будь осторожна, Эд, — большой палец Феликса начал постукивать по костяшкам остальных. — С Лукой не стоит связываться.

Не стоит. Так ли это?

Она думала, она его знает. Лука Лоу. Родился 10 февраля, 1939. Помпезный, горделивый. Класс А. Мудак.

Но настоящие люди — это больше, чем изогнутый шрифт и документы, помеченные свастикой. Никакое количество отверстий от пуль и фактов из биографии не могли открыть души за этими глазами. Множество версий Луки, которые она видела.

Был победитель Лоу, который клялся в верности Фюреру и кричала «Кровь и честь» и «Хай Гитлер!». А потом был Лука, который сидел в песке и полировал солдатский жетон отца, выдыхая из себя запрещенный законом сигаретный дым, насмехаясь над законами Гитлера. Лука, который остался позади и потерял ухо ради раненного мальчишки.

Лука, который поцеловал ее.

Большая его часть стала показываться. Как будто она была археологом, раскапывающим руины. Мазок за мазком. Кусочек за кусочком. Медленно, но она начинала видеть сквозь зазубренную историю. Да, Лука Лоу — национал-социалист. Как и Эрвин Рейниджер (во имя стольких спасенных жизней). И разве Аарон-Клаус не был одет в типичную форму арийского представителя элиты, когда Яэль его повстречала? Да и на ней сейчас та же самая форма.

Да, Лука Лоу был национал-социалистом, но внутри он был другим. Там, где это имело значение.

— Если он тебя еще тронет, хоть раз… — костяшки пальцев на руках Феликса захрустели. Обратный отсчет…

— Хватит, — Яэль повторила манеру Адель отчитывать Феликса, хлопнув по его кулаку, как она однажды отдергивала руки Аарона-Клауса от тарелки с жаренными пирожками.

— Почему?

— Артрит. Костяшки покраснели. Мое здравомыслие, — добавила она.

— Безнадежны. Каждый из них, — рассмеялся брат Адель (и вновь Яэль напомнили об Аароне-Клаусе: шутки за карточным столом, поддразнивания, взъерошенные волосы, ощущение, что ты нормальный ребенок, но только лишь на момент). На лице Феликса показалась улыбка. Он раскрыл свои кулаки и похлопал по деревянной постели. — Отдохни немного. Это, конечно, не перьевой матрас, но сойдет.

Когда она легла на дерево, оно все еще было теплым. Феликс прислонился к коробке. Так близко, что Яэль могла слышать тиканье его карманных часов, видеть веснушки на щеках, похожие на рассыпанную паприку. Он смотрел и смотрел сквозь дверь вагона, прямо на полную луну.

Яэль закрыла глаза и ей стало интересно, о чем он сейчас думал. Может, о Мартине? А еще ей было интересно, в какой вагон исчез Лука. Этому уху нужна была медицинская помощь, и скоро…

Тик-так, яях-эль, тик-так, яях-эль, тик…

Когда она открыла глаза, стояло ясное голубое утро. Спертый воздух и окраины города прокрадывались сквозь открытую дверь вагона. Дети и собаки и курицы. Шаткие корзины с грязным бельем стояли между ними, как сигнальные флаги, их тонкие крыши уже отбивались от горячих солнечных лучей. Дорога из рыхлой красной земли, готовая принять вой мотоциклов.

Феликс прислонился к двери, выглядывая в город.

Яэль присела на коробке, почувствовала отпечатки дерева на щеке. Она не спала так крепко днями (неделями, месяцами, годами?). Яэль точно не помнила.

Брат Адель оглянулся посмотреть на нее:

— Эд, ты должна это увидеть.

На улице была целая толпа людей, — кожа цвета земли, волосы еще темнее — и все они танцевали, похожие на морские волны. Люди двигались под музыку и кидали в воздух над своими головами горсти порошка, где он затем расцветал.

Цвета. Яркие, яркие и везде. Сочный фиолетовый, фуксин заката, лаймовый зеленый, желтый, как пыльца, оранжевая лава, голубой, как глаза Вулфов. Небо было переполнено ими.

— Что, по-твоему, они делают? — спросил Феликс.

Яэль знала. Они были свидетелями Холи: фестиваля, посвященного прибытию весны. Она читала о них в книгах, которые Генрике удалось спасти от национал-социалистических костров. Страницы этой книги были полны сухих английских предложений, описывающих «местных людей в Британской Империи». Автор описал Холи лишь в одном параграфе: музыка, танцы, костры и восхитительные порошковые пигменты. Когда она читала об этом, сгорбившись в стуле Генрики, она пыталась представить себе, как это выглядит.

Но Яэль никогда не думала, что на самом деле увидит фестиваль. Столько цветов в одном месте. Пыль, значившая что-то, кроме распада и смерти.

— Они празднуют, — Яэль не могла сдержать удивления. Она думала, что в современном мире, как и многие другие вещи, этот фестиваль канул в прошлое. Но они уже пересекли семнадцатый меридиан. Прочь из Рейха и вперед в Великую Восточно-Азиатскую Империю, где такие слова, как «ариец» и «недочеловек» ничего не значили. Казалось, что император Хирохито позволял людям проводить свои традиционные фестивали.

Весь город цвел, поняла она, в то время как поезд двигался вперед. Мимо их открытой двери неслись километры цветов и толп людей, пока, наконец, поезд не начал замедляться, с тяжелым треском ударяя о рельсы. Феликс высунул голову из вагона.

— Кажется, мы почти на станции.

Яэль встала. Ее глаза все еще помнили цветные облака (такие яркие, такие красивые!), но мысли были напряженнее мышц на ногах. Уголком глаза она видела, как поднимаются остальные участники. Готовятся к сумасшедшей гонке с железнодорожной станции до КПП Нью-Дели.

Эта часть гонки еще не окончена.

— Готов бежать? — спросила она Феликса.

Тот кивнул. Встал рядом с ней.

ТРАНСПОРТНО-ПЕРЕСАДОЧНЫЙ УЗЕЛ НЬЮ-ДЕЛИ. Надпись была выведена большими буквами на канжи, ниже маленькими буквами был перевод на немецком, еще ниже совсем мелкими буквами то же самое было написано на хинди (рукой, как граффити). Икроножные мышцы Яэль напряглись до предела, когда они приблизились к этой табличке. Грузовой поезд останавливался:

Медленно.

Медленнее.

Стоп.

Она побежала.

ГЛАВА 26

26 МАРТА, 1956

КПП НЬЮ-ДЕЛИ

11 541-ый КИЛОМЕТР

Контрольно-пропускной пункт находился совсем недалеко от железнодорожной станции. Как минимум, так ей сказал работник кассы, когда Яэль к нему обратилась. Всего пару километров на юг, сказал он ей на ломаном японском, добавляя названия дорог и давая путаные инструкции: Выходите из станции. Вниз по переулку. Через рынок. Пересечь площадь. Потом еще одна улица. Узнаете, как только увидите.

Мужчины, женщины и дети стояли так тесно друг к другу, что для активного движения места почти не оставалось. Яэль с трудом пробралась через толпу, освобождая путь с помощью локтей. Она все искала уличные знаки. Пыталась прочитать надписи на канжи сквозь застилающий весь вид цветной порошок и головы слишком высоких людей.

За Феликсом хотя бы было легко следить. Его копна светящихся белых волос была легко заметна в цветном облаке. Как раз в это время он указал на широко раскинувшийся указатель:

— Сюда!

Яэль протиснулась сквозь царившее вокруг бурное веселье: детский смех, звон бубуенцов.

— Счастливого Холи! — кричали они. Пальцы людей измазали щеки Яэль порошком, в то время как она проходила рядом. Было что-то в этом празднике оживляющее. Он напоминал Яэль, что не все в мире серое, как пепел, желтое, как сорняки, голубое, как высохшие безжизненные руки, красное, как кровавые реки…

В мире все еще была красота. И за нее стоило бороться. Поэтому Яэль побежала быстрее.

В переулках людей было меньше, и Яэль могла бежать без остановки. Феликс был не единственным бежавшим рядом с ней участником. Другие последовали за ними из поезда. Такео и Масару яростно бежали, чуть ли не наступая ей на пятки. А через дорогу, прямо у рыночных стоек и неоновых женщин, был Лука. Лицо победителя было полностью покрыто смесью из высохшей крови и желтой пыльцы. Он напоминал Яэль одного из скандинавских богов, о которых она когда-то читала.

Потому что он двигался в точности так же: быстрый, как молния, и сильный, как гром. Поравнявшись с девушкой, он повернул голову и посмотрел на нее, нашел своими глазами ее глаза и подмигнул.

А потом обогнал.

Они вновь свернули на площади, полную празднующей толпой. Яэль бежала так быстро, как только могла. Ее движения были блестящими, она направляла стройную фигуру Адель через узкие расщелины между мускулистыми телами танцоров. Лука был не так грациозен. Он буквально силой проталкивал себе дорогу, спотыкаясь о сари и мешки с пыльцой.

Яэль добралась до противоположной стороны площади первой. Сквозь облако голубой, золотистой и оранжевой пыли она увидела плакаты Аксиса, высоко развевающиеся на ветру. Японское солнце. Крест Третьего Рейха. Расположились по обе стороны улицы.

КПП был близко.

Толпа рассеивалась, как и облака пыли. Каждый прыжок, который совершала Яэль, приближал плакаты к ее взору. Она уже видела финишную линию, растянувшуюся через красную грязную дорогу.

Лука проскочил мимо, оставляя за собой клубок пыли. Он даже не звучал запыхавшимся, когда бросил через плечо пару слов:

— Не надо слишком напрягаться, фрейлин!

Он пересек линию первым. Такео пролетел мимо буквально за секунду до того, как Яэль буквально силой перенесла себя через финиш. Феликс легким бегом присоединился к ней, даже не пытаясь соревноваться с другими.

Было неважно, что оба парня пересекли линию раньше нее. Они заработали лишь секунды. Она все еще была впереди.

— Черт возьми! — ругнулся Лука, оттряхивая грязь. Она заполонила воздух, как красная пыльца праздника Холи. Яэль проследила за его взглядом до табло, где организатор подсчитывал их рехультаты. Расставлял по местам.

Первое имя там уже красовалось:

1 место: Тсуда Катсуо, 11 дней, 6 часов, 55 минут, 6 секунд.

Она уставилась на числа и имя перед собой, ошеломленная, в то время как ее собственное время уже заносилось в табло.

2 место: Адель Вулф, 11 дней, 10 часов, 20 минут, 12 секунд. 3 место: Лука Лоу, 11 дней, 10 часов, 29 минут, 20 секунд.

Не секундами или минутами, но часами он опережал их. Три с половиной часа. Катсуо победил их всех.

Новости только ухудшились.

Им сообщили за обедом. Все гонщики были измотаны как от последней части тура, так и от жестких допросов организаторов тура. Нескончаемые вопросы вылились на каждого из них. Кто вас похитил? Почему? Как вы сбежали? Снова и снова и снова, пока все их ответы не были зафиксированы в официальном отчете. Команда Рейхссендера и японские журналисты были проинструктированы для записи сильно измененной, исправленной версии случившегося: ОПОЛЗЕНЬ УНИЧТОЖИЛ ЗЮНДАППЫ УЧАСТНИКОВ. Тур Аксис был напоминанием великой победы. Партизанские похищения не вписывались в историю.

Яэль съела тарелку куриного кари с рисом. Вместо того, чтобы жевать, она сверлила взглядом табло, растирая зубами время Катсуо.

Три с половиной часа, а никаких песчаных бурь не предвидится.

Японский победитель завоевал ведущее место, сбежав от советских солдат и спрятавшись в пещере, пока, наконец, партизаны не перестали его искать.

— Вернуться и украсть собственный байк прямо из-под носа коммунистов было проще простого, — услышала Яэль, как он хвастался Такео и Ивао. Оба мальчика сидели за одним столом с Катсуо, хотя и выглядели менее восторженными его историей, чем раньше. Ивао не смеялся. Такео так сильно воткнул нож в деревянный стол, что ему пришлось доставать его двумя руками.

Катсуо продолжил свой рассказ. Он вернулся на объездную дорогу, которой пользовались грузовики с припасами. К тому времени, как он присоединился к каравану с припасами, другие участники уже телефонировали о своем положении. Поэтому он гнал всю ночь в Нью-Длели и завоевал первое место.

Между Нью-Дели и Токио было более девяти тысяч километров. Сократить временной промежуток между ними будет тяжело, но возможно. Яэл придется поднажать: спать урывками, гнать ночью, молить о хорошей дороге.

Глава КПП Нью-Дели — высокий, суровый мужчина с нарукавником, изображающим восходящее солнце — встал во главу обеденного стола. В комнате затихли.

— Мы не смогли восстановить Зюндаппы, — сначала он говорил на японском, а затем повторял слова на чистейшем немецком. — И у нас недостаточно замены для всех участников.

Покойся с миром, Фенрир. Яэль посмотрела на оставшееся карри. Ты неплохо поборолся.

— За все десять лет существования тура Аксис мы никогда не сталкивались с такой ситуацией: гонщики без мотоциклом. Мы связались с Германией и Токио, и было решено продолжить гонку на новых мотоциклах. Однако ваши Зюндаппы были специально созданы для тяжелых условий тура, а мотоциклов такого уровня в Нью-Дели нет. Организаторы в Германии и Токио согласились на новый, исправленный план действий.

Комнате было не просто тихо, там стояла гробовая тишина. Даже звука столовых приборов не было слышно. Четырнадцать пар глаз (восемь карих и шесть голубых) не спускали глаз с мужчины.

— Вы отправитесь в Ханой на самолете, где вас будет ждать партия из Рикуо типа 98, собранных в Токио. Соревнование продолжится с КПП в Ханое. Ваше время останется неизменным.

Из Нью-Дели до Ханоя. Это более 4800 километров. Четыре тысячи восемьсот километров. Исчезли. Просто так.

Яэль почувствовала, как ее сердце падает, падает, падает. Карри в ее животе забурчало. Катсуо улыбался.

— Ханой? — Лука, занявший не совсем удобное место в самом конце стола, встал. Он явно побывал у сестры Вильгельмины. Голова у него была обмотана абсурдным количеством марли. Как будто он потерял все ухо, а не его кончик. — Вы посылаете нас самолетом в Ханой? Да это почти четверть всей гонки. Это недопустимо!

Он ударил по столу. Четырнадцать тарелок со звоном подскочили. Красные щеки Луки стали рубиновыми, когда он продолжил:

— Почему нельзя привезти мотоциклы сюда? Или хотя бы в Дакку?

Глава КПП остался спокойным, почти как хирург на важной операции.

— Решение было одобрено Императором и Фюрером. Сомневаться в решении значит сомневаться в них.

Ладонь Луки плашмя лежала на столе. Он снова сел.

— Мы находим его очень допустимым, — Катсуо даже не пытался скрыть довольство в голосе. Оно буквально истекало из его пор, расширяло улыбку.

— Это все меняет, — прошептал Феликс у ее уха.

Именно. С тяжелого на невозможное. Из Ханоя до Токио было всего 4433 километра. Из них 3600 на суше на незнакомом новом байке, а 800 на пароме через Восточное китайское море, которые Яэль не могла контролировать. Бессонных ночей и четвертой передачи будет недостаточно. А полагаться на очередное чудо она не могла.

Яэль посмотрела на сидевших за столом. Выражение лица каждого гонщика, за исключением Катсуо, было ошеломленным, измотанным. Ларс, казалось, сейчас расплачется. Глаза Масару чуть не выкатились из орбит, губы превратились в тонкую полоску, толщиной с лист бумаги: вид потерянного человека. Потому что все они понимали: шанса догнать у них нет. Ни у кого из них. Если только…

Глазами она нашла луку. Он смотрел на нее, — безнадежный взгляд сквозь слои повязок — передавая ей что-то. Что-то, отличающееся от поцелуя, но такое же опасное. Такое же значимое.

Союзники?

Яэль кивнула.

Пора играть грязно.

ГЛАВА 27

27 МАРТА, 1956

ПЕРЕЛЕТ ИЗ НЬЮ-ДЕЛИ В ХАНОЙ

Сверху километры выглядели совсем по-другому. Простой интервал нескольких сантиметров: реки растекались между зарослями джунглей, похожие на нервные окончания. Ночи рычащих тигров и воющих приматов.

Яэль смотрела, как все это проносится мимо нее, через окно самолета. Часть ее была благодарна за полет. Тропическая часть тура была исторически самой тяжелой и оставляла за собой самое большое количество участников. Редкий год, когда тринадцать гонщиков добрались до Ханоя. (Ямато выбыл из гонки, его нога была повреждена слишком сильно.) Яэль даже не могла вспомнить, когда такое было в последний раз. Кажется, никогда.

Кабина самолета гремела, как будто каждый болт и шуруп вот-вот выпадет и разрушит всю конструкцию: прыгая и рыча на облака. Даже с ватными шариками, глубоко помещенными в слуховой проход, Яэль слышала звук пропеллеров. Она даже не заметила, как Лука к ней подошел, пока тот не похлопал ее по плечу.

Она подпрыгнула, оглянулась и нашла его, стоящим в проходе. Он наклонился над Феликсом, чтобы добраться поближе к ней. Лицо брата Адель изменилось от нахмуренного до кислого. Он отдернул руку победителя: Убирайся.

— Не возражаешь… займу… место, фрейл…, - сдвинутые брови Луки заполняли пробелы в его предложении. Он хотел обсуждать план действий тут? Им придется кричать на весь самолет, чтобы друг друга услышать. Катсуо сидел всего лишь на два ряда впереди, улыбка впечатана ему в лицо.

Лука наклонился ниже, так что его солдатский жетон поравнялся с носом Феликса, и протянул ей блокнот с ручкой.

Феликс посмотрел на Яэль, а она кивнула. Ей не нужны были десятилетия с братом, чтоб прочитать в его глазах предупреждение: Не делай этого, не доверяй ему. Она продолжила кивать, пока Феликс, наконец, не закатил глаза и не встал с места.

Когда лука разместился в кресле, Яэль сразу почувствовала его близость. Их локти соприкасались на общем подлокотнике. Коричневая кожа прислонилась к черной. Когда он положил блокнот на колени и начал писать, его локоть начал толкаться. Каждая буква, которую он писал, отзывалась прикосновением к ее волкам.

Почерк был хороший: стойкий, но не слишком грубый. Сильный, но не суровый. чтобы выиграть тур, мы должны позаботиться о Катсуо

Яэль кивнула и посмотрела на Катсуо. Парень все еще витал в облаках, выглядывая в окно. Он не обращал внимание на гонщиков, сидящих сзади.

Лука продолжил писать. Помнишь, что случилось за Ханоем в прошлом году?

Он передал ей блокнот. Яэль постаралась выглядеть спокойной, поместив принадлежности для письма на коленях. Сотни страниц газет и файлов проносились у нее в голове со скоростью света.

Ханой. Ханой. Ханой.

Что случилось за Ханоем?

Семнадцатилетний немецкий гонщик свалился с трассы в рисовое поле. Мотоцикл был разрешен полностью, а ногу пришлось ампутировать. Но Лука не мог говорить об этом случае. Он и Адель были далеко впереди, когда это произошло. Было что-то, что-то другое, может о драке на пароме? В новостях того дня этому уделили совсем маленький промежуток времени, зажатый между репортажами об ампутации ноги немецкого гонщика и «Интервью в Канцелярии», в котором Фюрер восхвалял свою великую жертву бессмертному величию Родины и Третьего Рейха.

Должно быть, он о пароме. Яэль взяла ручку с такой силой, что чернила начали вытекать, прежде чем девушка начала писать, копируя почерк Адель. Паром?

Лука перевернул страницу, когда она передала обратно блокнот.

Мы должны сесть Катсуо на хвост, тогда Ли пересечем на одном пароме. Напомним ему о прошлом. Но в этот раз доведем дело до конца.

Эти слова не помогли Яэль справиться с подступающей тошнотой. Что случилось на пароме через реку Ли? Чего ожидал от нее Лука? Сбросить Катсуо? Выкрасть байк?

Что бы это ни было, ей придется импровизировать.

Лука продолжил писать. В любом случае надо оставаться вместе. Будем гнать рядом.

Гнать рядом. Яэль снова кивнула (она начала походить на болванчика: прыг, кивок, прыг, кивок), но пальцы на ногах с силой сжались. Постоянно быть с Феликсом было опасно, он все время следил. Но брат Адель был заинтересован в одной вещи: безопасности своей сестры. Союз с ним давал ей дополнительную защиту, но агрессия… это специальность Луки. В победителе был огонь, а еще план, не дающий Катсуо добраться до финиша.

Им лишь придется расстаться, пока он не направит этот огонь на нее.

Она забрала блокнот из рук Луки. Как далеко мы будем ехать вместе?

Прочитав это, он заулыбался. Показались белые ровные зубы, скрывающиеся за иссохшими губами. Странно, подумала Яэль, они не казались ей такими жесткими, когда прикоснулись к ней в ту ночь на поезде. Они были больше похожи на шелк. И покалывание зимнего сухого воздуха.

Яэль поймала себя на этих мыслях и отвернулась. Пальцы Луки соприкоснулись с ее — медленно, очень медленно — он взял блокнот из хватки Яэль.

Пальцы на ногах сдались так сильно, что парочка из них все же хрустнула.

Это всего лишь прикосновение. Все лишь поцелуй. Просто химическая реакция, как та, что протекает у нее под кожей и все меняет. Она ничего не значила. Не сейчас, когда Яэль не Яэль, а мир гибнет, к тому же он один из них.(Ведь так?)

Лука вернул блокнот: Сколько нам потребуется

Яэль секунду просто смотрела на слова. Такие открытые, молящие об ответе:

Как далеко? или Поехали. Или Клякса, пятно, и чернильные секреты.

Она захлопнула блокнот и вернула Луке. Больше сказать было нечего.

ГЛАВА 28

27 МАРТА, 1956

КПП ХАНОЙ

КИЛОМЕТР 16,347-ой

— Что ты творишь? — вопрос Феликса растворился за шелестом пальмовых листьев. Яэль стояла под жарким ханойским солнцем, пытаясь дышать через кожу своей куртки — воздух был до боли спертым. Остальные гонщики освободили себя от гоночной формы, раздеваясь до голого торса либо нательных маек. Они продвигались по испепеленному солнцем двору прямо к выстроившимся вряд Рикуо 98. Тринадцать мотоциклов, свежие, прямо с самолета: девственно блестящие, без пыли и царапин. Гонщики приближались к ним медленно (как дрессировщик подходит к одичавшему зверю), осматривая коробку передач и шины с каждого угла.

Феликс был единственным, кто не обращал внимания на новые мотоциклы. Вместо них он смотрел на Яэль, которая нахмурилась, приближаясь к своему мотоциклу.

— Лука тобой пользуется.

— Откуда ты знаешь, что я им не пользуюсь? — Яэль наклонилась, чтобы посмотреть поближе на фары Рикуо. Барабанные тормоза — передние и задние. Ручная коробка передач с тремя скоростями. Более широкий и тяжелый в целом, лошадиных сил меньше, чем у Зюндаппа. Даже на самой высокой скорости, Рикуо даст ей лишь тень того, что мог старый мотоцикл.

Это как оседлать ломовую лошадь после недель езды на породистой.

(Лука выразился более понятно, выкрикнув: «Эти мотоциклы полная херня!», через три Рикуо от нее.)

— Если все останется так, как есть, Катсуо победит, — Яэль говорила очень тихо. Другие гонщики казались такими же занятыми осмотром мотоцикла, как и она, но не было гарантии, что никто не слушает. — Он обошел нас на три часа, он у себя дома на мотоцикле, на котором точно ездил раньше. У нас осталось всего три, может, четыре дня настоящей гонки. А у Луки есть план, — каким бы он ни был (Яэль рылась у себя в памяти всю оставшуюся часть полета, но ничего не могла вспомнить о происшествии на пароме через реку Ли), — и ему нужна моя помощь.

— Он не состоит в… этом? — выразительный взгляд Феликса сам произнес слово «сопротивление», — так ведь?

Яэль покачала головой.

— Тогда можешь быть уверена, что в его планы твоя победа не входит, — Феликс стоял над ней, скрестив руки и загораживая солнце своей долговязой фигурой.

— Если мы с Лукой не объединимся, то обеспечим себе поражение. Как только Катсуо будет устранен, мы разойдемся.

Брат Адель пнул колесо Рикуо.

Все причины, которыми она сама себя пичкала, начали вырываться наружу.

— К тому же, Лука ничего не предпримет, пока ты со мной.

После этих слов Яэль подняла взгляд, пытаясь угадать настроение Феликса за выражением его лица. Но за ним было слишком много света, слишком много теней, впивающихся в нормандские геометрически точные черты. Его невозможно было прочитать.

— Почему ты позволила ему поцеловать себя?

Яэль пришлось потратить около минуты, чтобы проанализировать этот вопрос. Ты. Ему. Поцеловать. Позволила. Почему. Еще несколько ударов сердца она думала о подходящем ответе.

Потому что я Адель Валери Вулф.

Потому что я этого не ожидала. Потому что внутри я другая. Потому что я была в поезде. Потому что он должен думать, что я ему доверяю. Потому что я одинока.

Потому что я не Адель Валери Вулф.

Слишком много ответов, и все скопились в горле. И ни один из них не был правильным.

— Я спрашиваю, — продолжил Феликс, — потому что, возможно, твой разум затуманен.

Яэль рассердилась и встала, так что свет между ними был равного количества. Тень за тень. Отблеск за отблеск.

— Я делаю это не ради меня и Луки, — прошептала она. — Это ради победы. Это ради…

Ее волки испепелились под рукавом кожаной куртки, прося воздуха. А сердце было таким слабым, таким тяжелым — всегде ломающимся с краев, все меньше, и меньше, и меньше. На кусочки, которые она прятала в рукав. Может, там совсем ничего не осталось?

Феликс поднял брови, ожидая продолжения.

— У меня все под контролем, — наконец, сказала она. — Нам придется ехать с Лукой всего день. Затем все снова сравнится.

— Да ну, Эд. Ты не можешь ему доверять…

— Я и не доверяю, — сказала Яэль. — Но пока это мой единственный шанс. Если у тебя есть решение получше, я вся внимание.

Челюсти Феликса сжались. Он как будто пытался пережевать свою злость.

Когда стало ясно, что ответа у него не было, Яэль повернулась и вновь опустилась к мотоциклу. Она завела средство передвижения, почувствовала ревущий мотор, напряжение тормозов и дросселя. Буквально за десять секунд Яэль поняла, что езда на Риоко будет неуклюжей — крупный размер и громоздкая коробка передач.

Виражи, которые она крутила вокруг башни КПП для практики, были шаткими. Двигатель изнурял ее голень, а она продолжала менять скорости ногой. И все это время разговор с Феликсом не покидал головы. Мигрень вопросов и несказанных ответов.

Яэль начала сомневаться, когда перепутала скорость в пятый раз, засуетилась и отпустила дроссель. Мотоцикл под ней содрогнулся. Катсуо пролетел мимо нее прямо в тот момент, когда двигатель выдохся, — езда японца была безупречна.

У Яэль заняло около минуты, чтобы собраться. Вдохнуть, отодвинуть все на задний план.

Это был просто поцелуй. И он ничего не значил.

Это всего лишь один день, один паром, одна черты, пересекающая имя. И она значила все.

Яэль вернула Рикуо обратно к жизни, стартуя на высокой скорости вниз по улице. У нее все под контролем.

Они начали следующим утром, выстраиваясь в ряд перед башней КПП соответственно занимаемому месту, как и раньше. Тринадцать гонщиков под жгучим солнцем, и все ожидают одного звука. Между ними растянулась напряженная тишина, иногда прерываемая сверчками и ленивым рычанием мотора. Наконец, раздался выстрел.

БУМ и вперед!

Катсуо вырвался вперед. Спустя две секунды Яэль смогла найти баланс, наклониться вперед, начать соревнование и увидеть, что соперник уже на несколько метров впереди. Она использовала двигатель на полной мощности. Влажный воздух Ханоя со свистом врезался в ее очки, а затем лицо. Асфальт за ней разрывался, а богатая колониальная архитектура сливалась с рядом пальмовых деревьев, махающей флажками толпой и вечно снимающими камерами Рейхссендера.

Но это все равно был так медленно.

Яэль не сводила глаз с задних фар Катсуо. Их скорости теперь совпадали. Город постепенно перевоплощался из зданий французской эры в хижины и рисовые поля. Длинные километры полей — их вды отражали тусклый свет солнца сквозь зелень растущего риса. Она следовала за ним, держась близко, как и просил Лука. Второй победитель приближался к ней сзади. Яэль еще не увидела его (она не могла рисковать и оборачиваться, чтобы не потерять контроль над мотоциклом), но уже услышала рев двигателя прямо позади.

Она надеялась, что Катсуо сбавит скорость, как только они плотно осядут в деревне, забыв о стартовом кураже. Но победитель продолжал идти вперед, врываясь в открывающуюся впереди дорогу, добавляя лишние секунды в свой трех с половиной часовой отрыв.

Не важно, говорила она себе. Ей всего лишь нужно держаться рядом. Добраться до парома.

Солнце взобралось высоко в заволоченное облаками небо, и пейзаж поменялся, становясь похожим на сказочный. Драматические, резкие пики гор вырывались из водянистых полей. Как пальцы подземного великана, голодного до неба. Сотни покрытых деревьями вершин и сотни долин, в которые, как косы, вплетались реки и туманы, рисовые поля и навесы. Дорогу обнимали древние надгробия — менее драматические куски земли, отмеченные поэтичными камнями, обросшие предложениями денег и бутылок со спиртным.

Все это и свет от задних фар.

Они мчались сквозь этот акварельный пейзаж известняковых гор и тихих ферм. Дневные часы заглотнули облака и туман. Вторая заправка была в маленько городке. Там Яэль быстро закинула в себя несколько протеиновых батончика, пока ей набирали бак бензина. Дети смотрели, как Катсуо первым вернулся на трассу, пугая по дороге куриц.

Река Ли была уже не так далеко, всего в паре деревень. Ее воды простирались вокруг гор, зеленые и слишком глубокие, чтобы переплыть самим и не повредить двигатель. Мост, когда-то раскинувшийся через него, был в руинах (разрушен, как и огромное количество остального, во время войны). От него остались лишь два постепенно крошащихся обрубка, стоящие лицом к лицу. Дорога, ведущая к мосту, была пересечена буквой Х, а за ней стояла надпись: «Осторожно: не пересекать».

Грязная дорога вела гонщиков к берегу, где узкая линия камней, заостренных бакланами, была вонзена в речное мелководье. Паром стоял в самом конце. Сначала Яэль подумала, что тут какая-то ошибка. Средство передвижения, к которому гнал Катсуо, не могло быть паромом. Его едва можно было назвать лодкой. Скорее, плот — лучшее название для толстых стволов бамбука, срезанных и соединенных друг с другом веревкой.

Но Катсуо доехал до самого конца дока и начал садиться. «Капитан» парома (тощий мужчина в шляпе формы колокольчика и бамбуковой палкой в руках) не особо возражал.

Яэль не теряла времени, слезая с мотоцикла и ведя его по узкой дороге. За сбой она услышала, как замолчал мотор Луки, а впереди Катсуо скомандовал паромщику:

— Отъезжайте, пока остальные не подошли!

Но старик либо не понимал по-японски, либо ему было все равно. Его движения были притупленными и слабыми, когда тот развязывал залетенные веревки. Он даже не закончил с первым узлом, когда Яэль смогла поместить свой байк на плот.

Катсуо посмотрел на нее с другого конца парома — жестоко, разрезая взглядом. Она посмотрела в ответ.

— Убирайся, — в первый раз он с ней заговорил, заметила Яэль. Он даже не удосужился воспользоваться немецким.

Яэль отпустила рчки Рикуо.

Катсуо не двигался. (Это была нервирующая недвижность. Как у кобры перед броском.) Плот накренился, а на него взгромоздились новые колеса, потонув на пару сантиметров. Речная вода прокралась сквозь просветы в бамбуке и оказалась в ботинках Яэль.

Лука тоже взобрался на борт. Яэль догадалась по наклону плота, что тот занял кормовую позицию. Она была зажата между ними.

И что теперь?

— Слишком поздно мне убираться, — сказала Яэль на немецком, уставившись в морщину на лбу Катсуо, которая стала еще глубже от сдвинутых бровей. Так было легче, чем в глаза.

Его ответ на японском:

— Не совсем.

Они прекрасно друг друга поняли.

Вода просочилась сквозь подошву, вселяя холод в пальцы ее ног.

— Трое! Достаточно! — услышала она голос паромщика, говорившего на ломаном японском, и обернулась, наблюдая, как тот тычет бамбуковой палкой в грудь четвертого гонщика. Пара бакланов устроились на конце дока и наблюдали, как участник матерился и отдернул бамбук.

Этот голос, эти золотистые волосы, выступающие из-под шлема, треснувшая коричневая кожа куртки… гонщик на берегу, наблюдающий, как паромщик отправился в плавание по изумрудным водам, был Лука.

Тогда кто был за ней?

Парень, это точно. Немец, судя по нарукавнику. Единственные две детали, которые Яэль смогла уловить. Все остальные были утеряны, когда Катсуо снова заговорил, его голос был полон злобы, которая и заставила ее повернуться.

— Думаешь, снова украсть двойной крест из-под носа, мерзкая девчонка? Нужно было дать мне уплыть одному!

Она увидела у него в руках лезвие — то самое, что он использовал для разделки рыбы, теперь было направлено на нее, высоко к горлу. Он был всего в трех шагах от нее (и одном прыжке, но на таком плоту прыгать представлялось опасным). Технически Яэль могла разоружить его в два приема, но плот был узким, река глубокой, поток сильным. Один промах, один удар мог означать коней.

— НЕ ДВИГАЙСЯ ОН МОЖЕТ НАПАСТЬ—

Яэль замерла на месте, но это не остановило Катсуо от продвижения по направлению к ней. Плот слишком шатался от его движений; Яэль пришлось схватиться за сидение Рикуо, чтобы удержать равновесие. Победитель перед ней замер, в полушаге. Из кулака снова показался нож. Оба берега, поняла Яэль, были свободны от камер Рейхссендера. Катсуо мог убить ее и удрать безнаказанным.

— СТОЯТЬ! — крикнул паромщик за их спинами. Осталось два шага. Половина прыжка.

— НЕ ДВИГАЙСЯ БУДЬ НАГОТОВЕ—

— Если сделаешь хоть шаг, перевернешь плот, — ее немецкий был медленным и оскорбительно громким, но она ничего не могла с собой поделать. Блеск его глаз, сверкание лезвия, очень реальная возможность того, что он сделает следующий шаг (пан или пропал), что она упадет в реку, напорется на нож, что все это зря…

Каждая из эти вещей крутилась у нее в голове, заполняя расщелины.

— На плоту слишком много людей, — сказал он и поднял нож повыше. — Я должен избавиться от одного.

Они проплыли треть пути к противоположному берегу, на данный момент находясь в глубочайшей точке реки. Бамбук погружался и гнулся, а паромщик кричал.

— СТОЯТЬ! СТОЯТЬ! СТОЯТЬ! — в то время как Катсуо продвигался вперед, сантиметр за сантиметром.

— Осторожно! — за ней окликнул голос на немецком.

Яэль удерживалась на плоту. Катсуо преодолел второй шаг. Заканчивал прыжок. Тренировки Влада прорвались через вены Яэль, включая в конечностях девушки автопилот.

— ЗАЩИЩАЙСЯ АТАКУЙ БУДЬ ВАЛЬКИРИЕЙ—

Она отпрыгнула, сгибаясь в бедрах и отгораживая свои жизненно важные органы руками, скрещенными в форму буквы Х. Бамбук под ботинками Яэль содрогнулся, а за спиной кричали два голоса; речная вода всплеском достигла нижней части их брюк. Но инструкции Влада были громче, реальнее, чем все это: " Схвати атакующего за локоть, поверни в свою сторону. Теперь нож в твоем распоряжении. Можешь использовать его и прикончить соперника.»

Жизнь? Или смерть?

— БУДЬ ВАЛЬКИРИЕЙ КАКОВ ТВОЙ ВЫБОР—

Не сейчас. Не он. (Что бы это значило, в любом случае?)

Яэль отбросила парня назад, вокруг, прочь.

ВСПЛЕСК! Река поглотила Катсуо: голодная вода, жадный поток.

Он был уже в метрах от плота, когда поднялся над водой, вдыхая с оком, злостью и холодом. Барахтаясь во всем своем снаряжении гонщика.

Плот тоже качался. Дикие, погружающие отскоки от внезапной смены веса. Но паромщик знал свое дело, знал воды, знал, как уравновесить обе вещи. Он пробормотал себе под нос что-то на родном языке, по-видимому, означающее «ненормальные гонщики», и продолжил путь.

После удивительного момента Яэль, наконец, обернулась, чтобы увидеть другого гонщика в полной мере: сломанный нос, перекошенный рот, белесые волосы, выступающие из-под шлема. Феликс, — волшебный, вечно пристающий Феликс — оказывающийся в местах, в которых не должен был оказаться.

Он был последним гонщиком, отъехавшим от Ханоя. Не так уж и далеко в рамках дистанции, но все гнали на последней скорости, на самой высокой. Как он обошел десять противников? Оказался на плоту раньше Луки? Она даже не видела его на заправке…

— Как ты тут оказался? — спросила она.

Он проигнорировал ее вопрос.

— Думаешь, я позволил бы Луке Лоу взойти на этот плот вместе с тобой? Что бы случилось, будь на моем месте он?

Глаза Яэль проследили за покрытым листьями потоком, собирающимся у ближайшей скалы… Японца нигде не было видно. Ее взгляд остановился на берегу, где стоял Лука, наблюдая. За ним собрались все гонщики.

Это ли был его план? Зажать ее между собой и Катсуо? Дать двоим самым сильным противникам вступить в борьбу, а победителя скинуть в воду? Нет, тогда он не сдался бы так сразу, не попав на плот. И он не рисковал бы переворотом своего собственного мотоцикла, подвергая опасности свое место в гонке.

Так что это значило? Яэль снова была во главе шайки. Направленная на победу.

Феликс оглянулся через плечо, на силуэт Луки, отдаляющегося с каждой секунды все сильнее.

— Так тому и быть.

Плот прибился к скалистому берегу, остановился. Из-за того, что впереди никого не был, и никто не мог двинуться, Яэль постояла еще секунду, осматривая Луку, окруженного, но такого одинокого на краю того берега.

Река между ними бурлила.

Она не могла не подумать, а не ошибка ли — оставлять его позади.

— Так тому и быть, — сказала она и отвернулась.

ГЛАВА 29

28 МАРТА, 1956

ИЗ ХАНОЯ В ШАНХАЙ

Она была впереди.

И это хорошо.

Они показали отличное время, отъехав от реки, гоня по грязной дороге настолько быстро, насколько позволяли их байки. Прошли часы, и горы исчезли, проваливаясь в землю. Рисовые поля растянулись еще дальше, к ферме за фермой и еще за фермой. Деревня, деревня, поселение, город. Грязь сменилась на асфальт, и Рикуо ускорились, направляясь от оранжевого заката прямо в ночь.

Когда все вокруг поглотила темнота, Яэль включила передние фары и продолжила ехать. (Пыль не могла ее остановить.) Она не могла рисковать первым местом. Ни ради лагеря и отдыха, ни ради еды или сна. Ее единственные остановки были необходимыми заправками.

Феликс стойко держался рядом с ней. Не жалуясь и не крича, когда она решила ехать всю ночь. Он просто включил свои собственные фары, осветив дорогу вдвойне.

Яэль не могла не думать о том, что случится дальше. После Шанхая, после переправы через море, после финишной прямой в Токио.

Скажет ли она ему правду?

Конечно, нет. Он ведь не поймет. Попрощается ли она с ним?

Нет, так она выдаст себя.

Так что, просто оставить его? Как Аарон-Клаус оставил ее: ни слова, свисающую с края, с которого она никогда не могла сойти.

Это было лучших решением. Но казалось таким непраильным, просто исчезнуть… Может, когда со всем будет покончено, — с убийством, побегом, погоней и войной, которая несомненно последует за убийством — она снова сможет его найти.

Найти и сказать… что? Я псевдонаучный эксперимент, который пошел не так. Я похитила твою сестру, превратилась в нее и убила Фюрера в облике твоей сестры. Прости за это. А, и еще за удар пистолетом прости. Кстати, он неплохо зажил.

Она могла только представить себе реакцию Феликса, учитывая его прошлое.

Нет, прощание (точнее его отсутствие) было лучшим выходом из ситуации. На самом деле, это все, на что она была способна. Эти мысли крутились и крутились у нее в голове, а дорога впереди все темнела, открытая, как рана. Ее края начали казаться размытыми: ветви деревьев простирались слишком далеко, порхая, как летучие мыши, в уголках ее глаз. В животе послышалось урчание, напоминающее Яэль, что протеиновые батончики, проглоченные ею на заправке, были далеко не достаточным питанием.

Пока Яэль не остановилась у края дороги и не стала рыться в бардачке, она не понимала, насколько отяжелели ее ноги. Они свисали, требуя сна и отдыха.

Феликс тоже зевнул, доставая часы Мартина и пытаясь определить время сквозь треснувшее стекло.

— У нас осталось четыре, может, пять часов езда. Пять часов до восхода солнца.

Яэль вытащила пакет с сушеным мясом, пытаясь открыть его. Пальцы ослабели и не слушались, изможденные семнадцатью часами беспрерывной езды.

Феликс терпеливо смотрела, как она сдалась и атаковала пакет зубами, глотая куски сухой курицы прямо из упаковки.

— Лучше разбить лагерь и поспать. Наверняка, остальные так и сделали.

Яэль оглянулась назад на дорогу. Никакого света чужих фар. Лишь темнота, плавающая перед глазами и содержащая в себе так много (каждая темнота такая): дни вперемешку с целыми жизнями, крутящимися в снах. Казалось, она сама могла слышать вой из собственных кошмаров, впивающийся в уши.

Яэль уронила еду. Шлем? Где он? Нет! Сначала очки!

— ИДИ ИДИ ИДИ ПОСПЕШИ ЕЗЖАЙ—

Скольжение. Скрепление. Щелчок.

Слишком поздно. К ним приближался свет от чужих фар, и он… замедлялся? Рев двигателя сначала стих, а затем и вовсе перестал издавать какие-либо звуки. Ее жаждущие сна глаза едва ли смогли проанализировать коричневую куртку и потрескавшиеся губы, когда Лука Лоу слез с мотоцикла, разъяренно направляясь к ней.

— ТЫ! О чем ты думала?

Феликс встал между ними со скоростью гончей. Лука остановился, но глаза пошли дальше, через плечо Феликса прямо на нее.

— Твой маленький речной трюк нам особо не помог. Катсуо все еще в гонке, — он не удосужился объяснить.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Яэль.

Он указал пальцем на нее.

— Я имею в виду: второе место, — а затем ткнул пальцем в свою грудь, — и третье. С длинным, длинным отрывом. Паромщик выгрузил мотоцикл с плота на противоположный берег, как только ты уехала. Катсуо доплыл до берега и завел его, прежде чем я успел пересечь реку, потому что кто-то не догадался перерезать топливный провод.

— Ох… — только и могла сказать Яэль. Катсуо. Впереди. Снова. Плавание. Конечно. Почему она об этом не подумала? (Потому что она была слишком занята мыслями о еще не завоеванной победе и того, что могло произойти, и слишком долго смотрела без дела через реку.)

Феликс не казался убежденным. Его плечи были напряжены, готовясь к борьбе.

— Где он теперь?

— Пять километров назад. Устроил чертов пикник на краю дороги, — прорычал Лука брату Адель. — Я бы справился с ним сам, но вокруг вся его компашка. Нам нужно избавиться от Катсуо до Шанхая. Можем использовать маневр зажатия клешнями, как в Германии…

— Тот, которым ты пытался избавиться от нее? — встрял Феликс. Его ладони сформировали кулаки. — Не думаю. Моя сестра достаточно от тебя натерпелась.

— Натерпелась? — Лука фыркнул словом. Его темные брови исчезли под шлемом. — От меня?

Феликс сорвался. Он налетел на Луку; его локоть обвил шею победителя, крепко удерживая.

— Не притворяйся, что не нападал на нее в Осаке! — прошипел Феликс в ухо Луке. Его ноздри расширились, на шее показалась каждая вена. — Когда узнал, что она девчонка!

В темноте было тяжело разглядеть, но Яэль была почти уверена, что лицо Луки становилось фиолетовым.

— Феликс, отпусти его! Он нам нужен!

— НЕТ! — этот крик держал в себе всю ту злость со стычки в Праге. — Это для твоего же блага, Эд. Я тебя защищаю!

Злость Феликса была зажженной спичкой, но ее — баллон с газом. Вся эта переливающаяся чернота была хорошо спрятана внутри, ожидая правильного момента (того самого, на балу, перед Фюрером и всем миром) для взрыва.

Яэль необходимо было избавиться от него, если она собиралась принять предложение Луки и вообще достичь бального зала.

— Мне не нужна твоя защита, Феликс! Никогда не нужна была.

Лицо Феликса стало вялым, ошеломленное ее словами. Его хватка не много ослабла. Лука уличил момент: пятка в голень и кулак в нос Феликса. Послышался звук перелома и ругань, а Лука освободился. Массируя шею.

— Вот, что она тебе сказала? — прохрипел он Феликсу, а затем повернулся и посмотрел на Яэль. — Вот, то ты ему сказала? Что я напал на тебя?

Если бы она только знала, что Адель рассказала Феликсу. Если бы она только знала, что на самом деле случилось в Осаке. Сердце Яэль билось, полное адреналина и незнания.

Кровь — темная и ползучая — стала вытекать из носа Феликса. Он, казалось, не заметил красноту или боль. Он смотрел прямо на девушку, которую принимал за сестру.

— Так это тоже была ложь?

— Это низко, — Лука прочистил горло и сплюнул на землю. — Я бы не стал так удивляться, после того как она украла твою личность, а годом позже оставила умирать в пустыне.

Лицо Феликса Вулфа стало диким: рычащее, кровь уже везде.

— Заткни свою чертову пасть!

— Или что? Снова начнешь меня душить? — победитель ухмыльнулся и повернулся спиной к Феликсу, сосредотачивая внимание на Яэль. — Послушай, как бы мне не хотелось продолжить этот милый сближающий разговор между близнецами, Катсуо совсем скоро завершит свою трапезу. И нам нужно быть впереди него, что совершить маневр захвата клешнями. Катсуо подумает, что мы спасуем, испугаемся, а для того чтобы отклониться, как это сделала ты, он слишком горд. Мы достанем до его руля. Так ты со мной, Фрейлин?

— Достанем до руля, а дальше что — она смотрела в ответ в эти глаза цвета морского шторма, в котором было очень тяжело не утонуть. — Откуда мне знать, что ты не направишь его на меня? Не избавишься от нас обоих?

— Я позволю тебе сделать сам выверт, если тебе от этого легче. Дамы вперед и все такое, — Лука добавил. — Я Направлю Катсуо в твою сторону и приторможу в самый последний момент. Ты схватишься за руль и собьешь его с дороги.

— И что потом? — спросила она.

— А потом у нас будет честная гонка. Только мы с тобой и дорога, — улыбнулся он. Это действие расслоило его и так потрескавшиеся губы. — Надо сказать, я жду не дождусь.

А за ним Феликс качал головой, одаривая ее таким же взглядом, что и на самолете: Не делай этого; не доверяй ему.

Но какой у нее был выбор? С таким отрывом Катсуо и Токио так близко…

Вдали вновь поднимался вой. Но не тот, из кошмар, а самый настоящий. Здесь и сейчас.

Катсуо приближался. У нее не оставалось времени.

Яэль подошла к мотоциклу.

— Не делай этого, Эд, — позвал вслед Феликс. — Ты всем рискуешь.

Не просто всем. Она рисковала всем в квадрате.

— Я должна, — сказала она ему.

— Есть другой способ…

— Какой? — она завела мотор Рикуо.

Кровь Феликса стекала в форме эллипса: вниз, вниз, вниз, капая с подбородка в никуда. Он выглядел такой противоположностью темноте, впиваясь взглядом в спину Луки, в то время как победитель запрыгнул и завел свой собственный мотоцикл.

— Не езжай с ним. Пожалуйста, просто… просто доверься мне, — предложил он отчаянно.

Но Яэль была далеко от доверия (иглы вымыли из нее эту способность, вместе со всем остальным), и ей пришло на ум, что, может, Феликс Вулф все еще просто хочет, чтобы его сестра была в безопасности. И что другого пути на самом деле и не было. Вот и все. Если она не последует за Лукой сейчас, все будет потеряно.

Вой стал громче. Передние фары Катсуо уже были видны на горизонте, вырезая их силуэты. Пока они сами не стали тенями.

— Мы Вулфы, — умолял Феликс. — Мы должны держаться вместе.

Но железо в крови Яэль не связывало ее с Феликсом. Нет. Она была связана с гораздо большим: с людьми, с миром.

И это не должно быть утеряно. Лука выехал на дорогу и посмотрел через плечо. Его мотоцикл стоял, ожидая ее. Яэль глубоко вздохнула и последовала за ним.

ГЛАВА 30 (СЕЙЧАС)

29 МАРТА, 1956

Каждый нерв, каждая молекула, составляющая ее, была напряжена, испепеляясь под сотней Ватт, в то время как Яэль вела мотоцикл вперед по асфальту. Лука ехал слева: достаточно быстро, чтобы использовать высочайшую скорость, но достаточно медленно, чтобы Катсуо смог их догнать. Яэль ехала параллельно, но немного впереди, чтобы Катсуо не заметил ловушки; ее колеса кромсали по пути росу. Метр за метром, минута за минутой свет за ними становился ярче, а рев двигателя Катсуо осторожно поглощал все вокруг.

Его последователи (Такео и Ивао) ехали за ним. Достаточно близко, чтобы переубедить его, но слишком далеко, чтобы действительно помочь. Их свет казался крупицами звездной пыли, в то время как его был метеором: полыхающий, готовый врезаться.

Тут заключалась сложность. Яэль нужны были три пары глаз: одна для Катсуо, одна для Луки и другая для дороги впереди. Вместо этого она ограничилась отражениями в очках.

Поворот. Катсуо вырвался вперед, мимо Луки. Лука приблизился, в сантиметрах от выхлопной трубы Катсуо. Еще поворот. Лука отрывается от Катсуо с ревом двигателя, не давая ему покоя, как сделал с ней в Германии. Катсуо, у которого все внимание было на Луке, пытается решить, столкнуть его с дороги или нет. Слишком отвлечен, чтобы заметить Яэль прямо перед собой.

Время нападать.

Яэль постучала по ручному тормозу, отрезая километр или два от своей скорости. В то же время Лука вжал педаль газа в пол, прижимая Катсуо. Краска на его руле блеснула. Яэль прекрасно его видела: место, которое ее рука должна была захватить, потянуть и отпустить. Такое серебристое и пустое.

Лука продолжал давить, ближе и ближе. Воздух впивался ей в щеки. Дорога перед ними разрывалась. Километры, холодная темнота и скорость проникали между пальцами Яэль, в то время как она протянула руку. Вперед… Столько всего произошло за один момент. Ее пальцы охватили руль. Тормоза Луки взвизгнули, и запах жженой резины наполнил воздух. Катсуо повернул голову и посмотрел ей в глаза.

Там больше не было лезвия. Не было взгляда охотника. То, что увидела Яэль, посмотрев ему в глаза, было что-то более животное… более человеческое — страх.

И он врезался в нее — в кости, в ткани — прямо достигнув маленькой девочки, прикованной к койке, с глазами, полными ужаса, в то время как иглы прожигали ее одна за другой. Девочка, которая шла под прожекторами и стояла в реке, полной крови, слышала каждый свой удар сердца. Которой закатил рукав и чью жизнь выставил на всеобщее обозрение национал-социалист, который на самом деле им не был.

Девочка, за которой охотились. Девочка, которая боялась.

Она так долго хотела быть охотником. Хищником. Валькирией, решающей, жить или умирать.

Но не так. Что она делает? Танцует между линиями, забывая их все.

Две секунды — это слишком долго. В глазах Катсуо показалось отчаяние. И что-то опасное.

В памяти всплывали команды. Убей или будь убитой. Это не мир линий. Границ и черт, которые нельзя пересекать.

Он схватил запястье Яэль. Пальцы попытались ее уловить. Если она отпустит руль Катсуо сейчас, ее унесет вместе с ним, и она станет месивом из металла и плоти. Если она отпустит и нажмет на тормоз, Катсуо все равно ее сбросит, а потом продолжит путь.

Между ними промелькнула еще секунда. Приближался поворот, врезаясь в их фары, всего в нескольких моментах. Они больше не могли держаться. Хватка Катсуо ослабла. Она больше не такая сильная, как ремни каталки, но удерживающая ее. Если только…

Яэль повернула руку, как будто пытаясь открыть замок, и потянула. Пальцы Катсуо попытались сжать сильнее, но слишком поздно. Он поймал лишь ее перчатку, не кожу. Он потянул так сильно, что перчатка потеряла свой охват, слетая с ее руки и освобождаясь, пролетая, пустая, вдаль. Катсуо смотрел, как бесформенный кусок кожи падает на него, в глазах менялось столько эмоций: жестокость → недоверие → снова страх.

Перчатка продолжала падать. Он продолжал падать. Так далеко, что Яэль потеряла его глаза. Но увидела все остальное, в полной картине.

Законы физики взяли верх. Гравитация, инерция, сила… мальчик и мотоцикл встретились с землей. Сквозь поле пронеслись искры, и свет от фар Катсуо начал дико вращаться. Вонзаясь слишком ярким светом в бугор на дороге, который был не дорогой, а телом. Вывернулся и остановился так, что она теперь точно знала.

Он уже не встанет.

Катсуо был остановлен, но законы физик продолжали свое действие. Приблизился поворот, и Яэль качнулась. Пытаясь найти центростремительную силу, сохраниться равновесие, бороться с переменой. Поворот был крутым, и к тому времени как она его проехала и обернулась, за ней ничего не было видно. Лишь контуры деревьев на фоне света от фар Луки.

Ветер вился вокруг ее руки без перчатки, проникая под рукав, кусая кожу левой руки. Нападая на нее, снова и снова, пока она перестала его чувствовать. Пока она не онемела.

ГЛАВА 31

29 МАРТА, 1956

КПП ШАНХАЙ

КИЛОМЕТР 18, 741

1-ая: Адель Вулф, 12 дней, 10 часов, 37 минут, 5 секунд.

2-ой: Лука Лоу, 12 дней, 10 часов, 37 минут, 10 секунд.

К тому времени как она достигла КПП Шанхая, Яэль едва понимала, была ли она во сне или наяву. Стрелки на трассе вели ее сквозь мглистую городскую дорогу, кишевшую электрическими машинками и гнущимися рикшами, запахами свежей рыбы и соли, все время прямо до деревянных доков, заг-загами спускающихся в море. Финишной прямой была лодка по имени Кайтен. Вид у палубы был военный, очерченный еще не до конца взошедшим солнцем. Ее корпус — весь свежий, только что покрашенный, гладкий — занижал достоинство всех остальных кораблей в порту, включая рыбные лодки и плавучие дома.

Яэль вкатилась на борт, позволяя двигателю замолкнуть и умереть. Двадцать четыре часа и семнадцать минут. Вот, как долго она была на мотоцикле. Должно было получиться короче, но после аварии она просто не смогла сразу поехать. Она остановилась на краю дороги и постаралась дышать. Сняла перчатку с правой руки и надела на левую, но все не то. Она выбросила и ее в кусты, как раз в то время, как Лука промчался мимо, даже не оглянувшись. Она подождала еще несколько минут (она не была уверена, чего… Такео? Ивао? Феликса?), и затем уже больше не могла оставаться на месте. Она должна была продолжить путь, оставаться на первом месте, победить.

Она должна дать смысл их смертям. Даже Катсуо.

Его имя уже было перечеркнуто, когда она добралась до корабля. (Караван с припасами нашел его несколько часов назад, как сказал ей часовой, когда она спросила. Медики ничего не смогли сделать, кроме как телефонировать о фатальной аварии.) Яэль уставилась на линию, выведенную мелом, пока ее глаза не начал заполонять сон, и все это не стало одним большим пятном. Таким же расплывчатым, как и ее мысли.

Тсуда Катсуо. (Нет: Тсуда Катсуо. Я должна думать о нем без линии. Какой от них толк?) Семнадцать. Родился в Киото. Победитель восьмого тура Аксис. Мертв. Как и многие другие. Столько других…

Пять секунд. Небольшой отрыв. Но осталась одна часть тура. Последняя часть. Где мои перчатки? Ах, да, они там, на дороге. Потеряны. Утеряны.

Утеряны, утеряны, утеряны.

На борту Кайтена общей спальни не было. Каждого из гонщиков обеспечивали собственными каютами. Они представляли собой утилитарные помещения, содержащие всего лишь ванную и кровать. Когда Яэль достигла комнаты Адель Вулф, она упала на свежие выглаженные простыни и уснула, как младенец. Не двигаясь, в темноте и без кошмаров.

В этот раз, когда она проснулась, света не было. И Феликса, улыбающегося и показывающего на разноцветное небо, тоже. Маленькое круглое окно заволокла тьма. (Закат? Или рассвет? Сказать было невозможно.) А Феликс… наверно, закрылся в своей комнате, если он вообще на корабле.

Вначале Яэль думала, что у нее просто голова кружилась от резкого поднятия, но вскоре она поняла, шатаясь на ногах, что это движение корабля. Они уже в море. Другие гонщики, наверняка, добрались до борта, пока она спала.

Все, кроме Катсуо.

Мысль, имя ударили ее холодной, ужасной ясностью. Больше никаких пятен и онемения.

Память о нем, ударяющимся о дороге так сильно, что конечности превратились в месиво, казалось ночным кошмаром. Больше, чем жизнь. Он лепился к ней, как масляные пятна, заставляя чувствовать слабой и грязной.

Слишком много ее ночных кошмаров становились явью.

— Тсуда Катсуо мертв, — сказала она громко гладкой металлической стене напротив. Слово отозвалось эхом, слабо, слабее, слабее…

Причины внутри нее были в ярости, танцуя вокруг границ. Моя жизнь либо его. Это не моя вина. В конце нет. Если бы он отпустил, если бы не так сильно оттянулся назад, то не потерял бы равновесие. Я не выбирала его смерть. Но я ее вызвала…

И голос, шепчущий громко, громче, громче — самый старый шепот из всех — произносил всего одно слово: Монстр.

Она боялась, что он прав.

Море разбушевалось, его воды терзались, брыкались, хлестали в каждом направлении. Команда Кайтена казалась невозмутимой, вышагивая по коридорам с уверенностью горного козла. Но Яэль и другие участники провели большую часть времени, пытаясь удержать содержимое столовой от выливания на пол их кабин. Сама столовая была почти пустой, когда Яэль туда направилась, за что девушка была безумно благодарна. Она не смогла бы выдержать взгляды других участников, — настоящие или же воображаемые — впивающиеся в нее, как взгляд Катсуо. По сто раз, снова и снова.

Взгляд, которого она боялась больше всего, принадлежал Феликсу. (Судя по табло он достиг корабля, двенадцатым и последним.) Но брат Адель и его холодные глаза-льдинки нигде не показывались. Ларс (у которого лицо почему-то было немного зеленым) и Риоко были единственными обедающими, поглощая лапшу удон из мисок и держась за стулья.

Яэль, опустив голову, направилась за своей тарелкой еды и села за отдельный стол. Качание корабля создавало в миске маленькие волны из бульона, отражающего грустное выражение лица Адель. Яэль смотрела и смотрела на переплетенную лапшу, пытаясь заставить себя есть. Последняя часть тура Аксис составляла всего тысячу двести километров от Нагасаки до Токио. Двенадцать часов езды на самой высокой скорости. Двенадцать часов Луки на хвосте, пытающегося закрыть ту пятисекундную разницу между ними.

Яэль нужны были любые источники энергии. И хотя она давно не ела, она не чувствовала голода. Лишь пустоту и слабость.

Она все еще смотрела на еду, когда стул рядом с ней двинулся. Это была Риоко, присевшая к ее столу. Короткие, сатиновые волосы девушки коснулись ее подбородка, когда та поклонилась.

— Привет, меня зовут Оно Риоко.

— Я Адель, — кивнула Яэль в ответ, решаясь встретиться глазами с девушкой.

В ее взгляде не было свирепости и осуждения. Вместо этого на щеках появились ямочки.

— Спасибо за то, что помогла убежать от коммунистов. И за помощь Ямато. Он очень благодарен.

Яэль не знала, что сказать. Всегда пожалуйста — полная ересь. Промолчать означает оскорбить. Поэтому она произнесла последний вариант:

— Как Ямато?

— Он рад, что ему больше не приходиться участвовать. Ямато хороший гонщик, но его сердце не здесь, — щеки Риоко покраснели, став из розоватых сливовыми. — Он хочет изучать литературу и стать учителем.

Яэль вспомнила потрепанную книгу парня. Как он читал стихи вслух, идеальный тон и темп.

— Он будет хорошим учителем.

Риоко кивнула:

— Я тоже так думаю.

Яэль сунула руку в карман, вытаскивая бумажные фигурки. Звездочка была уплощена, а шея журавлика отклонилась назад, сломавшись.

— Спасибо за них.

— Ты их так и не открыла, — нахмурилась Риоко и взяла фигурки из рук Яэль. Ее ловкие пальце развернули бумагу, разгладили складки.

На обеих бумажках что-то было написано рукой, между газетными статьями немецкой пропаганды и арабских новостей.

На звезде: «Катсуо планирует сбить тебе с дороги вместе с Хираку, Такео и Ивао. Обгони их настолько быстро, насколько можешь.» На журавле: «Катсуо планирует подмешать в твою воду яд. Держи бочонки близко.»

Правда была внутри. Всегда внутри. (И это заставило Яэль задуматься, если бы она таким образом развернула себя, что бы она нашла. Монстра, которого создал Гайер? Или Валькирию, созданную ею самой?)

Она не знала. Не знала.

Как она могла забыть себя?

— Ты пыталась меня предупредить, — Яэль произнесла мысль вслух, потому что этот вопрос было легче задать. — Но почему?

— В прошлом году я смотрела, как ты соревновалась. Ты гнала очень хорошо. Лучше, чем мальчики. И я этому обрадовалась. У меня появилась… — Риоко замолчала, ища подходящее немецкое слово. — Надежду. Надежду, что я тоже смогу участвовать, несмотря на свой пол. И в Праге, когда я сидела в одиночестве, ты улыбнулась мне и снова дала надежду. Я хотела тебя отблагодарить.

Надежда. Чертова надежда. Яэль она не помешала бы. Она посмотрела на помятые куски бумаги. Они больше никогда не станут гладкими. Они прошли через слишком многое. Но возможно, их можно свернуть повторно.

— Сможешь научить меня делать звездочку? — спросила она. — И журавля.

Девушка напротив улыбнулась.

— Конечно.

Риоко была хорошим учителем. Они провели час, склонившись над столом, складывая бумагу пальцами, разговаривая о мотоциклах и парнях. (Разговор каким-то образом всегда возвращался к Ямато. Каждый раз, когда Яэль произносила его имя, лицо Риоко приобретала новый оттенок красного.) Когда урок был окончен, Яэль научилась создавать из бумаги звезду и журавля, которые действительно выглядели довольно прилично.

Это, подумала она, хорошее начало.

Когда море, наконец, успокоилось, Яэль поняла, что разбушевался теперь живот. Он все еще переваривал лапшу, рис, рыбу и чернослив. Она поднялась на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, — способ избавления от тяжести в животе, вычитанный ею в одной из книг Генрики.

Она там была не единственная. Весь корабль был на палубе: гонщики и члены команды перекинулись через перила, вдыхая свежий морской утренний бриз.

Яэль просканировала толпу, ища Феликса и продвигаясь к носу Кайтена, но брата Адель нигде не было видно. Она вообще ни разу не видела его во время плавания, а постучать в дверь каюты ей не хватало мужества. Честно говоря, она и не знала, что ему сказать. В любом случае, что могут значит двадцать четыре часа? Прощание без слов будет лучшим решением.

Нос корабля был изолирован, отгороженный стеной кабины капитана. Лучшее место, чтобы стоять и смотреть на голубой горизонт.

— Решила размять поясницу, фрейлин? — Лука — еще одно лицо, которое она не заметила на палубе — прислонился к стене рядом с ней. — У нас впереди серьезный день. Капитан сказал, то до порта всего несколько часов. Скоро покажется земля.

Он выглядел неплохо. Подготовлен для камер, которые вскоре будут везде. Волосы были вымыты и откинуты назад. Вся грязь с щек была удалена. Губы больше не трескались: он смазал их бальзамом. Край уха, который он потерял, спасая Ямато, был обмотан чистым куском марли.

Его вид заставил Яэль почувствовать себя еще более грязной. Она не смогла удержать равновесие в душе во время шторма. Вместо этого она лишь умыла лицо, чтобы избавиться от пыли.

Но ощущение жирности не покидало ее. По всему скальпу, впитываясь в кожу. Чтобы от него избавиться, понадобиться больше, чем вода и мыло. Намного больше.

Яэль смотрела на море.

Он принял ее молчание за вызов.

— Это из-за Катсуо?

Ее действительно так легко прочитать? Или он просто хорошо ее знает?

— Он мертв, — сказала она, как недавно говорила стене. Только в этот раз слово е отозвалось эхом. Она снова прокричала его в ничто. — Он мертв, и это моя вина.

— Черт возьми, — ругнулся Лука и перекинулся через борт, балансируя ногами на нижней балке. Яэль вдруг осознала, как легко его сейчас толкнуть и скинуть в море. Вместо этого она лишь смотрела, как морской ветер и солнечный свет проникал сквозь его волосы.

— Ты и правда изменилась, — он снова взглянул на нее, губы растянулись в улыбке. — Не пойми неправильно. Мне нравится новая ты, но я не уверен, что до конца ее понимаю.

— Тебя это не волнует?

— Что? Смерть Катсуо? — он соскочил обратно на палубу. — Совру, если скажу, что нет… Но лучше он, чем я. Или ты. А это была бы ты, Адель, если бы ты не толкнула его.

— Не нужно себя за это наказывать, — продолжил он. — Ты поступила так, как должна была. Если бы у него хватило ума во время отпустить, он бы все еще был здесь.

Грубые слова Луки, полные горькой правды. Несмотря ни на что, несмотря на себя, они заставили Яэль почувствовать себя немного лучше.

Первые следы земли начали показываться на горизонте. Горные вершины выступали, как весенние цветы. Вырастая и вырастая, в то время как минуты тишины между ними нарастали.

— Я рада, что Феликс ошибался насчет тебя, — сказала она выступающим горам.

Он снова облокотился о перила, впиваясь ей во взгляд.

— Ты явно дала ему неправильное представление обо мне.

— Я часто вру.

— Я заметил. И ты неплохо это делаешь, — он повернулся к ней, так близко, что Яэль пришлось посмотреть. Увидеть, какое мрачное у него лицо, как крепко он сжал перила. — Адель… это было настоящим? Был хоть один момент, когда тебе действительно было не плевать?

Мысли Яэль заполонили трещины, поезда и большее. Казалось, были отблески чувств, настоящих и светлых, запутанных в этом круговороте имен. Лука + Адель. Лука + не-Адель. Яэль + парень, который был национал-социалистом, а ее чем-то намного большим.

Это было настоящим?

— Я больше не уверена, — сказала она.

Лука Лоу тихо рассмеялся. Уголок его губ напрягся.

— Ты жестокое существо, Адель Вулф.

Он снова собирался ее поцеловать. Она видела это по наклону его головы, по тому, как он приближался к ней.

Что это значило? Солнце светило и не все было ложью. Меньше, чем через сорок восемь часов она распрощается с ним навсегда.

Неужели ей нельзя испытать и это? Чувство, отличающееся от грусти, злости, вины и тяжести? Прощание, не означающее слезы, тишину и крики?

Он наклонился к ней. Она позволила.

Этот поцелуй был похож на предыдущий. Мир крутился вокруг них, а его губы рассказывали историю ее губам. Он был вкусна одной из греческих поэм: противоречивый, героический, громадный. Полный любви, рождения и смерти.

Он был неправильного вкуса.

Она поняла это, как только его губы соприкоснулись с ее. Химикаты проникли к ее вкусовым рецепторам, перетекая в горло.

Этот вкус Яэль знала хорошо. Влад тренировал ее столько раз, всегда подмешивая его в еду, которую девушка должна была определить на наличие ядов. Она и сейчас его слышала, с бутылочкой в руке, объясняющего, что внутри: «Это вырубает человека меньше, чем за минуту, погружает его в сон на несколько часов. Невозможно разбудить. Антидот должен быть принят до попадания лекарства, иначе никакой пользы.»

Яэль выдохнула, поперхнувшись, чувствуя, как снотворное проникает в нее. Лука отошел назад.

Блеск на его губах был все еще там, и это был не бальзам. Победитель провел рукав по рту, удаляя остатки.

— Тыыыыы скаазаллл… — ее слова уже становились невнятными. Поплыло и ее зрение. — Сссправедливая гонка.

Лука пожал плечами. (Или по крайней мере ей так показалось. В ее глазах он стал лишь коричневым пятном на голубом фоне.)

— Ну, знаешь же, что говорят о любви и войне.

Рука Яэль попыталась ухватиться за перила. Промахнулась. Транквилизатор уже проник в кровь, распространяясь в каждую часть ее тела, растворяясь с остальным весом. Она больше не сможет держаться.

Лука поймал ее в воздухе, когда она падала, шепча в ухо слова и осторожно укладывая на палубу.

— Прости, любовь моя. Мне правда жаль. Но даже с пятью секундами впереди ты слишком хороша. А я не позволю тебе снова победить.

Темнота, как дым, накрывала ее, пропуская лишь последние слова Луки:

— Увидимся в Токио.

И вот так все исчезло. Далеко-далеко…

ГЛАВА 32

1 АПРЕЛЯ, 1956

Мир вокруг Яэль кружился и чернел, как деготь. Голос прошипел:

— Просыпайся! Ты сейчас же должна проснуться!

Зачем? Здесь было так хорошо, в теплой темноте… Если бы только тряска прекратилась, она смогла бы оставаться тут вечно. Но дерганье все возрастало. Пока оно не проникло ей под зубы и ногтебые пластинки. Сотрясая все внутри нее, — слова, видения, воспоминания — как игральные кости в мешке.

Длинный, длинный поезд. Цвета Холи, вырывающиеся из дымовой трубы. Женщина со слишком желтыми волосами в подвале пивной, плачущая и плачущая, срывающая весь мир со стены. Падающие вниз кнопки, красные, как кровь. Кровь на ее куртке. Кровь между плиткой на полу, проникающая глубоко под землю.

— Просыпайся! — снова прошипел голос. В этот раз Яэль зацепилась за него, попыталась вспомнить, почему тот звучит так знакомо.

Тряска продолжилась, но воспоминания, возвращающиеся к Яэль, уже были отчетливее: приближающийся японский берег. Утреннее солнце, согревающее ей лицо. Склонившийся над ней Лука Лоу, прикасающийся отравленными губами… поцелуй, означающий все.

— ПРОСЫПАЙСЯ ПРОСЫПАЙСЯ СЕЙЧАС ВРЕМЯ—

Открытие глаз означало яркий, болезненный СВЕТ. Яэль смотрела на бесконечное дневное небо. Затем появился другой, более четкий оттенок синего в виде глаз Феликса.

— Вставай! — он сделал большую часть работы за нее, хватая Яэль за локти и поднимая в сидячее положение. Оглянувшись, она поняла, что они все еще на Кайтене, но ее перенесли с носа на середину палубы. Море уже не так раскинулось вокруг. На его месте была куча кораблей и шум порта Нагасаки в конце берега.

Два мотоцикла стояли рядом: ее и Феликса. Десять остальных Рикуо нигде не было видно. Солнце для них светило гораздо выше.

— ОПОЗДАЛА—

Телу Яэль потребовалась еще секунда, чтобы отреагировать на все произошедшее. Вначале это вызвало крик. Затем неистовый бросок к своего мотоциклу. Феликс двигался синхронно с ней.

— Как долго я спала? — спросила она, надевая очки на пожирневшие волосы.

— Я не нашел тебя, пока все гонщики не выстроились в ряд. Тебя с ними не было, поэтому я пошел искать…

— Как долго? — она повернулась, крича в лицо Феликса. На его израненый нос попали капли слюны. Он даже не моргнул.

— Я не мог тебя разбудить, — продолжил он. — Сестра Вильгельмина сказала, что тебя отравили. Я испробовал все. И даже пытался заставить организаторов отложить старт, но они не согласились. Это было два часа назад.

Шлем, который Яэль собиралась надеть, выскользнул у нее из рук, упав на палубу Кайтена. Она его не подняла.

Два часа. Лука и остальные уже наверняка проехали Фукуоку, давно избавившись от пятисекундной разницы. Третья скорость без остановки, вся ярость и благородные цели мира не смогли бы доставить ее в Токио во время.

Все кончено.

Часть Яэль хотела разрыдаться, но слез не было. Была пустота, выскребающая желудок. Она вырывалась, распространялась, угрожала полностью ее поглотить.

Феликс поднял шлем и протянул его девушке.

— Надень его.

Руки Яэль беспомощно висели по обе стороны туловища. Когда она так и не двинулась с места, Феликс одел на ее голову шлем сам, плотно закрепив на подбородке ремнем.

— Я же сказал тебе, что есть другой способ. Эти Рикуо, они выносливые, но не быстрые. Лука был прав. Они чертовски не подходят для такой гонки, но в руках умелого механика они способны на большее. Когда я тренировался в Ханое, я въехал в гараж и решил внести несколько изменений. Я сменил цепной блок, чтобы улучшить скорость и использовать полное число оборотов в минуту. Теперь он ездит намного быстрее.

Он переделал байк в Ханое? Ну конечно, теперь все складывалось. Так он и достиг плота быстрее остальных…

— Почему ты мне не сказал? — спросила она.

— Смысла не было, после того как ты скинула Катсуо в реку. Ты должна была победить. А потом на дороге… я пытался. Но не мог сказать напрямую. Думал, Лука украдет мотоцикл, если узнает.

Лука. Это имя заставило ее содрогнуться. Не от страха. И не совсем от ярости. (Но в большей степени от нее.)

Яэль проглотила ее.

— Насколько быстрее?

— Примерно на двадцать километров больше в час. Но мне пришлось уменьшить ускорение, и на разгон потребуется больше времени.

В голове Яэль крутилось множество цифр. Плюс двадцать километров в час… От Нагасаки до Токио было тысяча двести километров. Если она хорошенько поднажмет, то доберется до Императорского Дворца за десять с половиной часов.

На два часа раньше намеченного.

Если она поедет сейчас, то вполне сможет догнать остальных на подходе к столице. У нее все еще был шанс…

— Иди, — сказал Феликс. — Сохрани нашу семью. Победи ублюдка.

По венам Яэль растекся новый наркотик. Тот, которого ей так не хватало в столовой. Который она пыталась построить из смятых бумажек и глупых поцелуев. Который дал ей Вулф, во имя крови и железа: надежда. Он был таким же сильным и тяжелым, как и всегда. Только теперь, вместо того, чтобы разрушить Яэль, он толкал ее вперед. Скользнуть на Рикуо Феликса, завести ревущий мотор, вниз по палубе Кайтена на улицы Нагасаки. Япония проносилась мимо Яэль мазками цвета, как картина маслом импрессиониста. Коричнево-зеленый для рисовых полей. Чистый голубой для горных ущелий. Сверкающий серебряный для морского побережья. Бледно-розовый для нескончаемых рядов вишневых деревьев. И, когда наступила ночь, неоновая яркость от вывесок в магазинах.

Это была красивая вереница оттенков земли. Вид, молящий тебя остановиться, замедлиться и посмотреть, насладиться. Очередное лицо, очередная жизнь, у Яэль для этого будет очередной раз. Поэтому она смотрела только вперед, на раскинувшуюся дорогу. Этот асфальт был самым гладким из всех, на которых ей приходилось ездить, так что как только она перевела мотоцикл Феликс на высочайшую скорость, езда была просто безупречной.

Она еще не могла сказать, был ли это действительно ночной кошмар или нет.

Время она показывала хорошее. Она достигла Хиросимы всего через три с половиной часа, до Осаки доехала с отметкой шесть с половиной часов. Двигатель Рикуо работал на полную мощность.

Только она достигла окраин Токио, как увидела первый свет от задних фар. Последнего мотоцикла в длинной черед Рикуо, измотанных гонщиков. Яэль не могла замедлиться, обогнав первых двух плетущихся сзади. Она пронеслась мимо их мотоциклов с дополнительной скоростью, которую предлагал замененный Феликсом цепной блок. Слишком быстро для многочисленных поворотов города. Яэль объезжала их беспрестанно. Она догнала еще одного участника, проезжая мимо него, врываясь в сердце столицы.

Колеса Рикуо ныли, неся Яэль мимо очередного противника. И следующего. Улицы очистили от других машин, сделали абсолютно голыми специально для гонщиков. Баннеры тура Аксис виднелись по бокам, развеваясь над очевидцами и камерами. Толпа кричала, как разъяренные волны океана, с обеих сторон от нее: океан красных и белых флажков. Осталось всего несколько километров — до Императорского Дворца. Финишная прямая. Она должна опробовать ее на воздухе неонового цвета, почувствовать в содрогании двигателя, услышать в диких выкриках толпы.

Еще три света от задних фар. Середина стада. Яэль пронеслась сквозь них, как иголка.

Сон или кошмар? Как бы то ни было, она летала. Дроссель скрутился, разжигаемый криками и надеждой, надеждой, надеждой. Она увидела, что Лука и Такео очень близко друг к другу. Передняя шина японца чуть ли не соприкасалась с задней победителя. Главные ворота Императорского Дворца были недалеко. Его прожектора освещали головы зрителей. И хотя Яэль еще не видела финишной прямой, она ее представляла (спасибо многочисленным просмотрам прошлогодних записей тура Аксис). Каменный мост, окруженный сферическими фонарями, кончающимися зевком огромных черных железных ворот. Порог отмечен толстой белой линией, окруженной баннером со свастикой справа и восходящим солнцем слева.

Конец. Почти настал. Победа. Почти ее.

Буквально через одно биение сердца Яэль была рядом с Такео. Проехала его. Она смогла услышать, как кричал парень сквозь рев мотора, но не оглянулась. Она сфокусировалась лишь на гонщике впереди. Она внимательно смотрела на коричневую куртку, а Рикуо летел: ближе, ближе, на месте.

Медленно — сантиметр за сантиметром — она его объехала. Финишная прямая была совсем близко, а у нее было пятисекундное преимущество… Пять драгоценных, замечательных, полных надежды секунд, которые разрушат эту империю. Излечат весь мир.

Дорога к главным воротам была не самой прямой, с парой поворотов в девяноста градусов вокруг площадей и сборища зрителей, слишком крутые повороты, чтобы рисковать и не снизить скорость. Яэь чуть не вылетела из первого, как раз вовремя нажав на тормоза, чтобы сохранить равновесие. Рикуо под ней заревел, его галоп дрогнул. Яэль выругалась на дроссель, толкая голыми руками, вспоминая предупреждение Феликса: Он чуть медленнее разгоняется.

Чуть — это сколько? Четыре секунды? Пять? Больше?

Мотоцикл пыхтя двинулся ко второму и последнему повороту. Мост и победа. Его двигатель побрел, как ломовая лошадь, перекатываясь вперед сонными толчками. И этого было недостаточно.

Лука, чей двигатель полностью восстановился после поворота, пронесся мимо, — пятно коричневой кожи — пересекая финишную прямую под сотрясающий землю рев толпы. Яэль не позволила виду, звуку сломить ее, подстрекая двигатель иди вперед.

Хлоп. Хлоп. Хлоп. Таков был звук ускорения Рикуо. Слишком уставший, слишком злой, слишком беспомощный, чтобы продолжать. Секунды ползли, как часы, как жизни. Каждая — своя собственная смерть.

1, 2, 3, 4, 5.

Она все еще не достигла финиша.

6, 7, 8. (Еще одна смерть, и еще, и еще.)

Яэль перекатилась через ворота Императорского Дворца и остановила мотоцикл. Двигатель затрясся, треснул и выдохся, когда она отпустила сцепление, но толп все не замолкала. Она рычали и гудели и проедали ночь.

Такео следующим пересек финиш с горящими шинами и разочарованием. (У него не было никаких шансов, на самом-то деле, но такова была сила надежды, ее жестокость.) За ним полились остальные гонщики. Ивао, Таро и Ральф пролетели прямо друг за другом. Масару, Риоко и Карл приехали через несколько минут. А затем плетущиеся позади: Ларс и Исаму. Но это было неважно.

Неважно.

Победитель был один, и это не Яэль. Они не объявят официально победителя тура Аксис, пока все гонщики не приедут. Пока Феликс и старый Рикуо не приедут через два с половиной часа, чтобы забрать двенадцатое место. Но Луку уже окружили: камеры Рейхссендера и организаторы гонки буквально прилипли к нему. Золотой мальчик Рейха надел идеальную улыбку из ровных зубов, смотря в камеру.

Яэль не могла двигаться (она была полностью неподвижна). Она сидела на мертвом Рикуо и смотрела, как Лука Лоу снимал с себя форму и глубоко дышал в микрофоны. Вокруг нее все остальные участники припарковали мотоциклы и раздевались: шлемы, очки, перчатки. Но она не могла свести глаз с Луки. Мальчик, который теперь был центром всего.

Она должна была его ненавидеть.

Но все, что она чувствовала, — это… ничего.

Пустое пространство внутри нее вновь открывалось: слабое, как паутина, и широкое. Яэль туда проваливалась, хватаясь за обрывки мыслей и слов. Она могла держаться лишь за три:

Все.

Это.

Зря.

Все. Зря. Она провалила миссию. Подвела Рейниджера, Генрику, Влада. Подвела Аарона-Клауса, Бабушку, Маму, Мириам. Подвела молодых партизан за красными дверьми в Риме. Подвела старого лысеющего мужчину в кальянной. Подвела слишком многих, чтобы сосчитать.

Она ничего не изменила.

Мысли Яэль рыскали, пытаясь найти просвет. Что-то. Хотя бы что-то.

Она могла украсть личность одной из официанток, пробраться на бал Победителей с подносом отравленной еды. Но это не сработает. Охрана Фюрера слишком сильная. Эссесовцы вокруг Гитлера всегда давали ему собственную еду, приготовленную из продуктов, выращенных на лучших фермах Рейха и под строжайшим контролем.

Возможно, она смогла бы выдать себя за жену кого-то из организаторов. Но Фюрер никогда не танцевал ни с одной из них. Даже с императрицей Нагако. Адель Вулф была единственным исключением из этого правила. Единственным лицом, которое он подпустил близко.

Если она попытается забрать у него жизнь издалека, например, кинет нож или выстрелит, то шансов очень мало, и скорее всего ее окружат эссесовцы, выпытывая имена и адреса сопротивления.

К тому же, теперь, когда она проиграла, Рейниджер и Генрика не будут готовы… они подумают, что она летит обратно в Германию (как приказывал ей протокол миссии в такой ситуации). Если Яэль попытается проникнуть на бал, сопротивление застанут врасплох.

Пойти на бал в образе Адель Вулф было единственным выходом.

— Мы сегодня оба полны сюрпризов, — голос, вытащивший ее из планирования убийства Гитлера, был похож на рюмку рома: теплый, пробуждающий. Яэль посмотрела наверх и увидела перед своим мотоциклом Луку, обе руки на ее руле, облокачиваясь о переднее колесо. Стена камер Рейхссендера стояла далеко за ним, каждый объектив был направлен на пару.

В мыслях Яэль поинтересовалась, смотрит ли еще Генрика или уже выключила телевизор.

— Ты…

Что она могла сказать? Какие слова подобрать для такого поражения? Для такой глубокой злости?

— Ты меня обманул, — все, что она смогла произнести.

— Да ну, Фрейлин, не будь такой, — фыркнул Лука. — Не притворяйся, что не сделала со мной то же самое в прошлом году, оставив с окровавленной головой и гораздо более сильно раненным сердцем, а сама отправилась побеждать. Я лишь сравнил наш счет. Забрал у тебя то, что ты у меня украла. Предательство за предательство. Победа за победу. Только я сделал это, не прибегая к кровавому месиву.

— И я должна быть благодарна? — прошипела Яэль. То пламя, что она почувствовала, впервые увидев его, вернулось, разрастаясь, слишком близко подходя к ярости, представляющей газовый баллон.

— Ну, так далеко я не зайду, — сказал Лука, подняв свои слишком темные брови. Он практически зацепился за ее руль, полностью облокотившись на переднее колесо. Яэль пофантазировала о том, как завела бы сейчас мотор и стерла навсегда эту ухмылку с его лица.

Он продолжил:

— Разве ты не видишь? Ты и я, мы теперь равны. Ну, почти равны, — поправил он себя. — Ты все еще должна мне услугу.

Услугу? УСЛУГУ? Если бы он только знал, как она была близка к тому, чтобы завести мотоцикл и выпустить всю скопившуюся внутри черноту. Вместо этого Яэль собрала всю ярость в ответ:

— Ты чертов ублюдок, если действительно думаешь, что я для тебя…

— Пойдешь со мной на бал? — сказал он.

Анализ этих слов занял у Яэль около минуты, ведь они были произнесены так спокойно, на фоне ее собственных жестких слов.

— В прошлый раз было так скучно. Все эти офицеры и организаторы и речи…, - Лука вздохнул и откинулся назад. Его руки все еще держались за руль, сжимая ненужные тормоза. — А вдвоем мы сможем повеселиться. Пусть это будет для нас новым началом.

Яэль уставилась на парня. Этот странный, притягивающий парень, который даже не моргнул, оставляя свой первый Железный Крест у русских, но сражался с таким остервенением за второй. Который поцеловал ее так, будто это что-то значило. (Оба раза.) Который потерял кончик уха, чтобы спасти Нагао Ямато и едва ли проронил слезу при смерти Тсуды Катсуо. Который вызывал у нее желание задушить его и обнять одновременно.

Ублюдок, герой, национал-социалист, святой. Он был абсолютно бессмысленным.

Но в этот раз Яэль не приходилось его угадывать. Не нужно было снимать маску за маской, чтобы понять, как из них настоящая. Ей просто нужно была сказать да.

И она этого хотела, но не совсем могла поверить.

— Ты… ты хочешь, чтобы я была твоей парой? Это позволено?

Лука пожал плечами:

— Я первый двойной обладатель Железного Креста. Я могу делать, что хочу.

Ах, так они вернулись к пражской версии Луки Лоу: с напыщенной грудью, гордый, который бахвалился, пока кулаки Феликса не разукрасили ему лицо.

Круг замкнулся.

Но цикл не завершился. Еще один наступал. И все благодаря ему.

Яэль слезла с мотоцикла и подошла к Луке. Камеры Рейхссендера приблизились, ловя каждое движение, каждый угол, каждое слово между ними в прямом эфире.

— Я пойду на бал победителей с тобой, — Яэль смотрела в камеры, произнося эти слова. Даже если Генрика выключила телевизор, кто-нибудь в сопротивлении точно смотрит. Новости достигнут Генрики и Рейниджера и остальных лидеров сопротивления. Они будут знать, что миссия все еще в силе.

Толпы кричали, хотя особых причин на это не было.

Лука выпрямился и слез с колеса, так что они теперь стояли еще ближе друг к другу. Лицом к лицу. Плечом к плечу. Между ними еще оставалась пара сантиметров (напряженная обстановка, он пытался подразнить ее запахом кожи и мускуса), но для Яэль они были, как километры.

— Это будет наш первый настоящий танец, — снова улыбнулся он. — Жду не дождусь.

Всего пустоты и ярости, все, что чувствовала Яэль, — давление своего ножа в ботинке. И лишний вес Уолтера П38 прямо на груди.

Не с ним она планировала танцевать.

— Я тоже, — сказала Яэль и улыбнулась в ответ.

ГЛАВА 33

2 АПРЕЛЯ, 1956

ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ

ТОКИО, ЯПОНИЯ

Поздний полуденный свет выливался сквозь открытые окна и двери Императорского дворца. За ним следовал теплый воздух, а замыкал процессию сладкий аромат цветов вишневых деревьев. Яэль вдохнула свободной грудью.

Столько всего было новым. Или собирается быть.

Когда она впервые взглянула на себя в зеркало, она увидела полностью разбитую девушку. Хотя вся грязь и жир на волосах были смыты утренним душем, вокруг глаз все еще были розоватые круги: тени изнеможения, нацарапанные на них, как детская иллюстрация. Царапины от дорожной пыли покрывали ее щеки, так что веснушки, которые она разделяла с Феликсом, стали полностью невидимыми. Губы были такими же иссохшими и треснувшими, как у Луки до не-бальзама для губ.

Яэль скрывала все эти недостатки один за другим благодаря косметичке, которую она нашла в одном из шкафчиков ванной комнаты. (Один из немногих навыков, которым Влад ее не обучал. Помада и тональный крем были прерогативой Генрики.) Пока каждый след дороги не исчез. Пока она не выглядела так, будто с ней ничего и не произошло.

Остальная часть ее тела чувствовала себя так же разбито. Каждая конечность одеревенела, каждая связка растянута. Она опустила их в воду на несколько часов, принимая ванну, уставившись на покрашенные деревянные доски на потолке. Представляя грядущую ночь, снова и снова.

Существовало официальное расписание, которое ей предоставили сразу, как только провели в комнату:

6:00–Представление гостей 6:30–Закуска и коктейли 6:45–Тосты

7:00–Ужин

8:00–Танец

8:15–Убийство

8:16–Побег

Конечно, последние два в списке не указывались, но именно там им было место. Лучше убегать на полный желудок, подумала Яэль. Кто знает, когда она сможет передохнуть?

С утра она прогулялась вокруг дворца. Она знала его наизусть благодаря чертежам Генрики, но было полезно осмотреть его вживую. Прочувствовать здания с черными, как уголь, крышами и идеальными тропинками.

К концу осмотра у Яэль сформировался стойкий план: Выйти из зала, как можно быстрее, взять спасательный рюкзак, который она спрятала в саду, переплыть через ров (мосты даже не рассматривались: слишком много охраны) и исчезнуть в ночном Токио. Оставить лицо, имя и жизнь Адель Вулф далеко-далеко позади.

Ее комната была специально оформлена под западных гостей. Посередине стояла высокая кровать, а окна были украшены пышными бархатными занавесками. В углу даже был телевизор: больше и качественнее, чем у Генрики. Яэль включила его, а сама готовилась к балу, слушая черно-белые истории и освежая макияж с прической.

В отличие от телевизора Генрики, у этого было больше одного канала, но каждый из них показывал одно и тоже: результаты гонки. Показывали кадры с каждой части тура, из каждого города. Хотя Яэль и раньше видела такие кадры, эти приковывали к себе взглядом.

Было так странно, так далеко, за стеклом. Как драматический спектакль, а не последние три недели, которые она только что пережила. Журналист канала в деталях рассказывал о приключениях гонщиков на идеальном японском, и даже она не все понимала. (Ларса чуть не укусила змея в Сахаре. У Норио была серия панических атак на пароме из Сицилии до Туниса.)

Ведущий дошел до Багдада, когда Яэль была готова одеваться. Вместе с расписанием ей предоставили красивейшее кимоно для бала. Шелк был синевато-зеленого цвета, он заставлял глаза Адель Вулф практически меркнуть на своем фоне. На ткани прорисовывался красноватый узор, который олицетворял корни либо ветви. Для Яэль они больше были похожи на вены.

Она закрыла шторы, тем самым погрузив комнату в темноту, и начала раздеваться. По телевизору рассказывали историю о чудесном появлении гонщиков в Нью-Дели без мотоциклов. (Ведущий рассказывал ложную историю об оползне.) Показали кадры того, как они бегут сквозь пыль Холи к финишной прямой. Экран пожирал все цвета. Никакой радости, лишь пепел, изливающийся на их головы, прилепляющийся к шее и рукам.

Кимоно село идеально, когда Яэль завязала его во всех нужных местах. Рукава были свободными, но достаточно длинными, чтобы прикрыть ее татуировку. Хотя волк Влада практически зажил, Яэль решила все же перевязать его. Рулон бинта лежал на кровати, ожидая, когда его используют для каждой татуировки, но Яэль не могла пока что заставить прикрыть их всех. Она сняла грязные бинты при первом приеме душа, и ей нравилось давать волкам подышать.

Затем ей нужно было решить вопрос с оружием. Хотя рукава кимоно и были свободными, юбка достигала пола. Даже если она наденет свои ботинки, наклон и доставание оттуда ножа займет слишком много времени. В то время как нож вместе со своими ножнами легко обхватывал ее бедро, она никак не смогла бы его оттуда взять. Она уже нашла способ поместить Уолтер П38 в шелковый пояс на талии: быстрое движение, и он у нее в руках. Но без своего лезвия Яэль чувствовала себя голой, поэтому она удлинила волосы Адель и сделала их немного гуще. Затем собрала их пучок, засунув туда нож.

Легко спрятать, легко достать.

Ведущий продолжал говорить сквозь темноту, рассказывая историю Ханоя. Яэль сидела на краю кровати, неспособная оторвать взгляд от экрана, в то время как камера сосредоточилась на Катсуо. Он ехал сквозь километры рисовых полей. Ленивое лицо, конечности расслаблены, наслаждаются роскошью огромного отрыва.

Один из последних его кадров.

Камера откатилась назад к Адель Вулф, которая гнала прямо на хвосте победителя, губы крепок сжаты вокруг зубов. Выражение лица было практически диким. Наклон тела над Рикуо точно походил на хищный. Как будто ждущий правильного момента, чтобы прыгнуть и впиться когтями…

Легко было смотреть теперь, с другой стороны экрана. Через пиксели на километры и отрезвляющую смерть.

Она снова потерялась. В чужой жизни. Запуталась в улыбках и историях, секретах и отношениях, которые она не могла играть. На секунду она забыла, кто она. Больше, чем на секунду. И Катсуо заплатил за это жизнью. Из-за этого она проиграла.

Легкое постукивание по двери вернуло Яэль обратно к жизни. Еще ведь не время, так ведь? Бал начинался через сорок пять минут. Да, она была одета и вооружена, но еще не готова. Она чувствовала себя слишком рассыпанной, поделенной на части. Рулон бинта все еще валялся на кровати Яэль, но времени для перевязки не оставалось. Она спрятала бинты, в то же время опуская левый рукав максимально низко, прежде чем ответить на стук.

Когда она открыла дверь, то увидела не Луку, а Феликса. Она видела, что брат Адель провел свой день практически так же, как она: стирая с себя грязь дороги. Его волосы были выбриты, а нос перевязан. Вместо кожаной формы для езды, на нем была униформа. Коричневая, застегнутая на все пуговицы рубашка с символами партии по всех нужных местах: символ Гитлерюгенда на отвороте, свастика на плече. Черный галстук повис на груди.

Он выглядел, как совершенно другой человек. Яэль понадобилась секунда, чтобы выловить имя из этой внешности.

— Феликс…

Он казался таким же пораженным при виде ее плавного кимоно и макияжа.

— Так это правда. Ты идешь на бал с Лукой Лоу.

Яэль кивнула и отошла в сторону, приглашая его в комнату. Это не коридорный разговор, там слуги ходили туда и обратно, а уши слушали через слишком тонкие стены.

— Я пытался найти тебя эти утром, но тебя здесь не было, — Феликс вошел внутрь. Его взгляд упал на экран, где Такео давал интервью на борту Кайтена о том, как нашел тело Катсуо, используя слова запутанный и сломанный (прямо как она чувствовала себя внутри).

Яэль закрыла дверь.

— Я прогуливалась вокруг дворца.

Брат Адель не отрывал взгляда с экрана. Они показывали табло из Кайтена. Кадр был сфокусирован на вычеркнутом имени Катсуо. Ведущий перешел в хвалебную речь. Он говорил об успехах гонщика, его семье, любви.

Ничего этого уже нет.

— Спасибо за то, что дал мне свой байк, — этого она сыграть не могла. Даже теперь. Феликс Вулф на фоне телевизора выглядел бледным. То, как он стоял, со сжатыми кулаками и твердым взглядом, а по лицу мелькали картинки из мира, каков он есть… это снова Аарон-Клаус.

Только в этот раз уходила Яэль, это она не могла попрощаться. Все это пустило корни в ее голос, это невозможно было вырвать.

— Спасибо тебе за всею

Он повернулся. И Яэль поняла, что сказала слишком много. Страх вернулся в лицо Феликса, такой же полный и густой, как в ту ночь, когда он нашел ее, разбитую на дороге. Именно такой взгляд, как она полагала, читался в его глазах, когда Мартин разбился на дороге, когда тот смотрел на смерть, разрушение, потерю.

— Это конец, не так ли? — спросил он так, что Яэль вдруг освежила в голове весь интерьер своей комнаты. Тяжелые шторы, идеальные для маневра, который она применила в Риме. Бронзовая лампа у кровати, достаточно массивная, если придется…

Она правда надеялась, что не придется.

Феликс скрестил руки, так что нарукавник со свастикой оказался у сердца.

— То, чего они от тебя хотят… полагаю, это случится сегодня? На балу? Ты ведь поэтому приняла приглашение Луки?

Телевизор заполнил тишину свежими кадрами с церемонии вручения наград. Она проходила прямо сейчас в каком-то из садов дворца. Яэль и других гонщиков не пригласили. (Зачем чествовать слабость?) Лука стоял на возвышении, руки за спиной. Гора Фудзи виднелась далеко за ним. Император Хирохито стоял справа от него. А рядом с ним…

По всей коже Яэль поползли мурашки, в то время как она смотрела на Фюрера: в прямом эфире, черно-белый. В руках он держал два Железных Креста. За ним стояли два эссесовца.

Адольф Гитлер был здесь. В саду. В зоне доступа. У Яэль зачесались руки.

Феликс заметил. Он переместился, закрывая телом экран.

— Если твоя миссия заключается в том, о чем я думаю… то, что ты собираешься сделать, — он выбирал слова, как солдат на минном поле. — Оттуда не возвращаются.

Яэль чуть не улыбнулась, услышав эти слова, потому что он был прав. Потому что она уже от многого не вернулась. Потому что все эти версии ее были разбросаны на ее руки, и только сейчас она начала их собирать в обратную картинку.

— Может, мировой строй неправильный… но ты не должна быть той, кто его спасет, — сказал Феликс.

— Кто-то должен, — отозвалась она эхом.

Но это был не Аарон-Клаус. Ни на капельку. Он не понимал.

— Может быть. Но не ты.

Ты все изменишь, прошептал собственный призрак. Ты, Яэль.

— Я готовилась к этому, Феликс, — попыталась она объяснить. — Я могу все исправить. Я могу изменить мир. Могу сохранить нашу семью.

— Я отел доверять тебе, хотел помочь. Но теперь, когда этот день действительно настал… ты можешь погибнуть, Эд. Из-за тебя может погибнуть вся наша семья, — теперь в голосе Феликса чувствовался страх. Он шагнул вперед. Это заставило ноги Яэль напрячься. В голове вновь всплыли детали комнаты.

Все боятся, выл четвертый волк, даже он.

Она не должна была открывать дверь. Он не должна была впускать его.

— Феликс, — ее голос был тихим и полны предупреждения.

— Некоторые вещи слишком сломаны, чтобы их починить, — он сделал еще один шаг, говоря это. Потому что думал, что эту аварию смоет предотвратить. Потому что он готов на все, чтобы она — нет, его сестра — была в безопасности.

Когда он накинулся на нее, Яэль не удивилась. Она лишь разочаровалась.

Девушка положилась на скорость. В кимоно было не так просто, но она смогла отразить его сильный захват. Свернуть до того, как он ее достиг. Они поменялись местами, теперь он стоял спиной к двери, а она к занавескам.

— Пожалуйста, Эд. Даже если ты преуспеешь, что, по-твоему, Гестапо сделают с мамой и папой? Ты их уничтожишь…

Она могла бы сказать ему, что рядом с их резиденцией во Франкфурте ожидают оперативники из сопротивления, готовые забрать Вулфов далеко в безопасное место, как только миссия будет исполнена. Объяснить, что их настоящая дочь также в безопасности и не является киллером мирового уровня.

Но времени на это не было. Феликс вновь нападал. Из-за того что он лишь хотел сдержать сестру, его движения были неуверенными, медленными, легкими для отражения. Яэль позволила ему дойти до окна и свисающих с него штор.

Она отбежала назад, впилась ногтями в тяжелый бархат и потянула. Занавески упали, и комната вновь залилась светом. Феликс споткнулся под тканью: ослепленный и ошарашенный. Яэль сработала быстро, придавливая его к полу и крепко обматывая. Когда она закончила, она отодвинула немного ткань, чтобы Феликс смог дышать.

Яэль знала, что должна была сделать. Она воспользовалась правой рукой, чтобы закрепить ткань. (Он уже дергался, как будто бабочка, пытающаяся вырваться из кокона.) Второй рукой она достала из пояса пистолет.

Феликс перестал двигаться и замер под ней. Глаза прикованы на левой руке. Но смотрел он не на П38. Когда Яэль проследила за его взглядом, он увидела волков. Все пять: без бинта, бегущие, бегущие, бегущие, в то время как шелк кимоно собрался у ее локтя.

Чертов свободный рукав!

Брат Адель даже не смотрел на оружие. Он был слишком зачарован татуировкой. Черными зверями, охватившими руку его сестры.

— Что это?

Не что. Кто.

Кто, кто, кто, кто, кто.

— Ты должен был поехать домой, — Яэль хотелось заплакать, когда она произносила эти слова. Она повернула пистолет в руке, рукояткой вперед.

Феликс проследил за ее движением. Его глаза были так похожи на Адель, полные того же льда и медленно появляющегося понимания, что что-то не так.

— Я не понимаю, — наконец, сказал он.

— Поймешь, — сказала ему Яэль — И когда это случиться, знай, что мне жаль. Ты хороший брат.

Она не смогла ударить так же сильно, как в прошлый раз. Когда с делом было покончено, она не смогла смотреть на Феликса слишком долго. Она освободила его от бархата, порвала простыни и приспособила их под веревки. Три вокруг ног, два вокруг запястий, одну вместо кляпа. Даже если Феликс проснется до окончания бала, у него займет несколько часов, чтобы освободиться.

Когда с брат Адель было покончено, и он был надежно спрятан под кроватью, Яэль попыталась повесить шторы обратно, поправить прическу и макияж. Вернуть все, как было раньше.

Некоторые вещи слишком сломаны, чтобы их починить.

Может, Феликс прав? Насчет семьи? Насчет мира? Насчет… нее? Насколько сломанной должна быть вещь, чтобы ее уже не починить?

Отблеск серебра поймал взгляд Яэль. Карманные часы Мартина лежали на полу под телевизором. Он, должно быть, выпал из кармана Феликса, когда тот первый раз напал. Яэль наклонилась и взяла часы в руки. Почувствовала тепло их металла, нацарапанное имя мертвого брата, пульс часов все еще тикал по ее коже. Яэль закрыла глаза и вспомнила все те маленькие частицы, разбросанные по столу. Брат Адель разбирался в том, что казалось невозможным беспорядком. Он взял все частички и вновь их объединил.

Часы в ее руках не были красивыми или идеальными, но они были целыми. Сквозь разбитое стекло можно было увидеть время: четверть шестого. Скоро, очень скоро, ее покажут по телевизору.

Она должна подготовиться. Сделать себя… целой.

Яэль сделала звук телевизора тише, так что теперь была только тишина, села на кровать и в последний раз закатила рукав. Волки. Столько времени прошло с тех пор, как она в последний раз смотрела на них, прослеживала их пальцами, называла по именам. Так давно, что волк Влада был уже не раной. Так давно, потому что она забывала помнить. Она слишком увлеклась жизнью.

Волк Мириам шептал из их барака, через свечу без пламени и воска: Никогда не забывай…

Поэтому Яэль проследила за каждым. Один за другим. Жизнь за жизнью. Волк за волком.

ТОГДА

УЛИЦА ЛУИСЬЕН

ГЕРМАНИЯ, ТРЕТИЙ РЕЙХ

НОЯБРЬ 1955

Каждую ночь, прежде чем Яэль сворачивалась клубочком под одеялом (до того, как оно скручивалось от ее беспокойного сна), она смотрела на свою руку. Она смотрела на собственную кожу и чернила, которые национал-социалисты туда поместили. Она позволяла призракам поселиться рядом с ней и шептать. И она не боялась.

Но цифры начали изнашиваться. Она не могла стереть их. И не могла забыть. Воспоминания и призраки принадлежали ей. Цифры — нет.

Она будет помнить (кто они, кто она), но на собственных условиях, через свои чернила. Поэтому она отправилась на поиски человека с улицы Луисьен.

Он был не таким, каким она его себе представляла (тату-мастер с черного рынка). Он был аккуратным мужчиной, светлокожий блондин, держащий квартиру в чистоте. Это была маленькая площадь с белыми стенами: голые деревянные полы, зарисовки в отдельных папках, за ними древесный уголь.

Игл видно не было, но Яэль знала, что они здесь. Иглы были причиной ее визита, причиной ее слежки за этим человеком с черного рынка.

— Чего именно вы ищете? — мужчина говорил медленно. Даже его шаги были осторожными, обходящими чистую комнату. (Все в Германии ходили, как на иголках. Легальными были их действия или нет.) — У меня есть пейзажи. Портреты. Уголь, акрил, масло.

Он был настоящим художником. Большинство из них давно истребили. Фюрер, все еще обозленный своими неудачами в Вене, быстро избавил Рейх от настоящих произведений искусства. Яэль видела, как талантлив был этот человек, по открытому блокноту на столе. В линиях художника была забота, они изгибались и крутились так же ласково, как прикосновение любимого человека.

— Я ищу чего-то более… постоянного. В чернилах, — она произнесла слова так, как велел ей последний приславший ее сюда.

— Понимаю, — артист перестал шагать. — Следуйте за мной.

Шкаф оказался большим, чем казался. Прикрытый фальшивой панелью и крупными пальто. Внутри стоял стул, бутылки с чернилами и лоток, как у неулыбчивой медсестры: полный бинтов, стерильности и тампонов.

И игла. Она была более сложной, чем та, которая впечатала цифры Яэль: с пружинами, шурупами и длинной, длинной рукояткой. Она практически совсем не была похожа на иглу. Но острие было там. Оно ожидало проникнуть и уколоть. Скользнуть в ее кожу.

— Чего вы хотите? — художник подошел к лотку и взял иглу. Она, должно быть, тяжелая, а он держал ее, как художественную кисть. Грациозно.

Яэль сняла крутку. Закатила рукав. Она выпустила свою левую руку, как тогда, на столе Влада. Она уставилась на человека и его иглу.

Он посмотрел на ее цифры. Его лицо наклонилось в сторону, как будто он осматривал картину, каждый мазок и световой блик. Каждую неуклюжую, извитую и вечную линию. Он смотрел так долго, что ее рука начала неметь.

Но Яэль держала ее прямо. Рука не тряслась.

— Я видел такое раньше, — наконец, сказал он. — Но на такой красивой блондинке — впервые.

— Можете перекрыть? — спросила она.

Художник приподнял очки с кончика носа.

— Конечно. Вы уже думали о дизайне?

Думала. Решению было нетрудным.

— Хочу волков, — животное, ведущее Валькирию Гунн на поле боя. Существа, созданные из свободы и свирепости. Они могли выжить по одиночке, но всегда выли о стае.

— Сколько?

— Пять, — четыре для ее призраков и один для Влада. Чтобы она всегда помнила, что надо сталкиваться с ними лицом к лицу.

— Это займет много времени. Несколько сеансов, — художник нахмурился и поднял иглу повыше. Она сверкнула на фоне лампочки, как проклятое веретено из сказки. — И будет очень больно. Добавим к этому денежный вопрос.

— Я заплачу, — сказала она.

Яэль достала из кармана пачку Рейхсмарков. Стипендия за несколько месяцев, скрепленная зажимом. Рейниджер протянул ей деньги со словами:

— Не потрать их все сразу.

Там было много денег. Даже по ценам черного рынка. Художник даже не считал. Лишь толщины почки было достаточно. Он указал на кресло.

— Волки. Пять волков, — сказал он, больше себе, пока Яэль усаживалась в кресло. Он ненадолго положил иглу на стол, беря блокнот и уголь. Его рука рисовала существ с быстрой заботой. Пять волков. Парящие, дикие, элегантные. Созданные из многих-многих линий.

— Вы уверены, что этот дизайн вам нравится?

Яэль кивнула.

— Дайте понять, когда будете готовы начать.

Яэль посмотрела на цифры в последний раз. Затем перевела взгляд на руку художника: напряженная, нагруженная будущими волками. Затем он поднял иглу, держа ее прямо над венами. Острая, но стойкая.

Как и ее рука.

— Я готова, — сказала она.

СЕЙЧАС

Помни и исполняй. (Ты должна сломаться, чтобы вновь стать целой.)

Помни и исполняй.

Бабушка — та, что дала ей цель.

Мама — та, что дала ей жизнь.

Мириам — та, что дала ей свободу.

Аарон-Клаус — тот, что дал ей миссию.

Влад — тот, что дал ей боль.

Эти имена она шептала в темноте. Эти кусочки она вернула на место. На этих волках она отправилась на войну.

ГЛАВА 34

2 АПРЕЛЯ, 1956

ИПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ ТОКИО, ЯПОНИЯ

Почему эта ночь отличается от всех остальных?

Это был вопрос из другого времени, другого места. Живущий в одном из редких фотографических воспоминаний Яэль. Сцена была окрашена в черно-белый: темная ночь гетто, отраженная светом от огрызков свечей, которые зажгла ее мать. Это была Пасха, последняя для Яэль. (Поезд пришел той осенью.) Мрачные лица окружили стол, вкушая скудную еду. Все было неправильно, но они все равно сидели. Заполняли ночь историями об исходе евреев из Египта и свободе.

Яэль была самой маленькой за столом, и право рассказать Ма Ништана принадлежало ей. Его первыми словами были: Почему эта ночь отличается от всех остальных?

Это был вопрос из другого времени, другого места, но он восстал в Яэль сейчас, в то время как она стояла у входа в бальный зал. Он был встречен ответом от целостности ее самой.

Сегодня у дверей Гитлера смерть. И я ее несу. Я всегда ее несла.

Яэль чуть не задохнулась, когда ведущий объявил об их прибытии:

— Представляю победителя десятого тура Аксис, Луку Вортана Лоу, и его пару, мисс Адель Валери Вулф.

Лука протянул ей левую руку, как какой-то утерянный джентльменский дух из класса юнкеров Пруссии. Он даже был на него похож: гладкий подбородок, волосы уложены назад, униформа накрахмалена. На нем была собственная куртка, но даже ее подлатали: выглаженная и промасленная настолько, что трещины были едва заметны. Кожа его рука была мягкой, как сливочное масло, подумала Яэль, когда обхватила пальцами внутреннюю часть его локтя и вступила в зал.

Быстрый осмотр территории показал Яэль, что ее цель еще не прибыла. Мир вокруг них умирает, но бальный зал Императорского дворца в Токио был очень даже оживлен, окутанный цветом, музыкой и смехом. Его потолки цвели, как лучший из садов, каждая золотая плитка была изрисована разными растениями. Красные камелии, лилии с лепестками, как огненное пламя, ветви фиолетового вереска, розовые пионы, звездочки эдельвейса. Бриллиантовые люстры освещали под собой толпу униформ и шелковых кимоно.

Император Хирохито и императрица Нагако первыми их поприветствовали высочайшими почестями и улыбками. Встреча была короткой, лишь отражающей долг высокопоставленных хозяев.

Как только Яэль и Лука покинули императора с женой, гонщики были окружены человечеством (точнее, подправленной его версией). Лишь лучшие из черт и генов. В основном это были военные. Мужчины, чьи имена были прикреплены, как поздняя мысль, в конце длинных военных званий. Их свастики танцевали вокруг пары, в то время как они пожимали руку Луки и восхищенно кивали на Железные Кресты вокруг его шеи. (Х на Х. Перечеркивали сами себя.)

Для людей, которые совершили столько страшных вещей, их разговоры были такими же земными, как грязь. («Погода тут просто чудо, не правда ли?», «Итак, победитель Лоу, какие планы на будущее?», «Вы никогда не бывали на озере Цель летом? Обязательно съездите в этом году!) Это облегчало Яэль задачу приглушить их голоса и следить за прибытием новых гостей. Ее сердце выдавало дробь ударов каждый раз, когда ведущий объявлял новое имя. Тут были пары из высшего общество Токио и японские генералы. Были организаторы тура и еще военных.

Но его не было.

Комната становилась все более многолюдной. Яэль замечала каждый объектив камеры. (Всего их было шесть, они установлены в форме звезды для обхвата всей комнаты, а значит они снимут каждую секунду бала, с каждого угла комнаты.) Необходимо рассчитать время точным образом, чтобы вид был максимально хорошим со всех камер, но в то же время ближе всего к выходу. У двери или даже у окна. Было два главных выхода (один в южном крыле, другой в западном), но там скопятся большинство охранников. Оконный ряд на восточной стороне зала был ее лучшим решением.

— Выглядишь так, будто сейчас сбежишь, — Лука наклонился поближе и прошептал эти слова ей на ухо. — Неужели я такой плохой кавалер?

Она вдруг заметила в рое вокруг них паузу. Переговоры генералов стихли.

Лука не заметил. Он говорил сам с собой через нее.

— Не буду врать. Я чувствую себя так же. Не совсем комфортное для меня местечко, — он потянул воротник своей униформы. Кресты тяжело свисали по бокам от его шеи. — Господи, как хочется покурить.

Ведущий молчал уже минуту. Яэль заметила, что входные двери зала закрыты, что означало, что что-то, кто-то за ними готовилось.

Это оно. Она чувствовала своими костями, все бурлило, как лава.

Она чувствовала его. С другой стороны. Его присутствие было таким сильным, что оно опережало тело, входя в комнату раньше хозяина. Большая часть толпы замолчала. Все смотрели на дверь, в ожидании…

— Буду премного благодарен, если позволишь моей руке пережить этот вечер, — прошипел Лука, и Яэль осознала, что буквально повисла на его локте, глубоко впившись в него ногтями.

Когда Яэль отпустила, она не знала, куда деть руки. Они чесались, чесались, просились оружия, но еще не время. Поэтому она перекрестила пальцы, все еще впиваясь ногтями в кожу.

— Кажется, тебе тоже не помешает подымить, — пробубнил Лука.

— Никакого дыма, — сказала Яэль. — Больше никакого дыма.

Комната была настолько тихой, настолько готовой, что она услышала вздох, который совершил ведущий, прежде чем произнести свои слова:

— Представляю вам Фюрера Третьего Рейха, Адольфа Гитлера.

Двери открылись.

Он был настолько окружен эссесовцами, что сначала Яэль едва могла разглядеть его. Охрана окружала Фюрера, как карантин. Стена черных униформ и оружий, защищающая его от отравленного населения. Но кольцо расширилось, и Адольф Гитлер вступил в комнату.

И вот он стоял. Не черно-белый. Не бестелесный голос. Не лицо на плакате. А сам человек. Монстр во плоти.

Большинство людей аплодировали его приходу. Ногти Яэль лишь впились глубже. Фюрер подошел прямо к ним.

Он был небольшим человеком. На самом деле Яэль возвышалась на пару сантиметров в теле Адель Вулф. Их глаза были почти на одном уровне, соединяясь, когда Яэль на него посмотрела. Его ирисы были голубыми. Оттенок неба нацарапанный на голой и мертвой душе. Цвет вен прямо под кожей, готовых для инъекции. Сквозь них текла похожая кровь, и она искрилась красными, красными словами.

Остальная часть его казалось скучноватой по сравнению. Во время своих интервью Фюрер весь горел. Но здесь, перед ней, под золотистым отблесков потолка бального зала, он казался выцветшим. Камеры Рейхссендера столько всего не показывали. В его усах виднелись серебряные волоски, они же покрывали его голову. Нити, приходящие с возрастом, окружали и плелись вокруг его глаз.

Он уже был старым человеком: шестьдесят шесть. Он прожил настолько дольше, чем многие другие. Живот Яэль бурчал. Ее кости изливали кислоту, как испорченная батарея.

— Еще раз мои поздравления, победитель Лоу, — сказал Фюрер, как только остановился, держа дистанцию и охрану между ними. — Двойной Крест — немалое достижение. Вы прекрасный представитель арийского идеала. Сильный, находчивый, хитрый. Новому Порядку нужны такие люди, как вы, в качестве лидеров для нового поколения.

Голова Луки опустилась таким образом, что это можно было расценивать за кивок. Его кресты ударились друг о друга, а затем в его грудь.

— Участвовать в гонке — мой долг, майн Фюрер.

Глубже, глубже впивались ногти Яэль.

— Возможно, вашим следующим долгом станет Канцелярия. Как только вы вернетесь в Германию, я поручу своим людям связаться с вами насчет должности.

В этот раз Лука не кивнул. Он даже не улыбнулся.

— Да, майн Фюрер.

Адольф Гитлер также не улыбнулся в ответ. Пока он не повернулся к Яэль, на его губах не прослеживалась и тень эмоции.

— Победительница Вулф. Я очень рад, что вы с нами. Надеюсь видеть вас почаще этим вечером, — его слова не были красными или жесткими, когда он говорил с ней. Он казался вежливым, даже дружелюбным, даже больше, чем дружелюбным.

Она красивая блондинка. Она услышала голос Влада, бубнящего над кружкой горячего чая. Его типаж.

Яэль понадобились навыки всех ее тренировок, чтобы не убить его прямо здесь. (Она и об этом думала. Но это будет непрактично, вокруг них слишком много людей, закрывающих вид камер.) Вместо этого она совершила невозможное: улыбнулась и захлопала своими бледными, бледными ресницами, как делают школьницы, поймав взгляд своего возлюбленного.

— Для меня честь снова видеть вас, майн Фюрер. Я насладилась вечером и в прошлом году.

Теперь улыбнулся он. Его губы сформировали идеальный изгиб колокольчика, полное проявление эмоций.

— Потанцуете сегодня со мной? — спросил он.

Яэль раскрыла ладонь (ей необходимо было остановиться, иначе она начнет истекать кровью) и ответила:

— С превеликим удовольствием.

Рядом с ней Лука пал жертвой приступа кашля, который искривил его лицо и расцарапал все легкие. Яэль едва ли могла сказать, притворялся он или нет.

— Вы в порядке, победитель Лоу? — забота Фюрера отозвалась плоско. Как будто он читал написанный текст. Его глаза отражали что-то дикое, когда он смотрел на парня.

— Слишком много сигарет, — сказала Яэль.

Лука перестал кашлять. Взгляд, которым он ее одарил, был восхитителен. Произведение искусства, сплетенное яростью и эмоцией: Это-был-наш-общий-секрет, вместе с ад-заледенел, приправленный иди-к-черту и да-пошла-его-арийская-мораль-куда-подальше-плевать-я-на-нее-хотел.

Это научит его не жульничать.

На лице Фюрера выразилось отвращение.

— Порок менее успешных гонщиков, созданный, чтобы повредить идеальным телам арийцев. Я надеюсь, вы не увлекаетесь курением, победительница Вулф.

Яэль смотрела прямо в эти ведьмовские глаза и думала, видел ли он когда-либо это. Черноту, изливающуюся из труб лагерей смерти, как кишки. Никогда не заканчивающаяся рвота.

— Я нахожу сигареты отвратительными, — сказала она ему с улыбкой (хотя все ее внутренности чувствовали себя утонувшими и четвертованными.)

Вечер продолжался, перетекая в закуски и коктейли, тосты, поэтично восхваляющие силу победителя Лоу, формальный ужин в прилегающей комнате с прилегающими камерами. Лука сохранял кислое выражение лица на протяжении всех этих церемоний. Фюрер держал охрану близко. А черная кислота в костях Яэль продолжала вскипать, восставать.

А затем, наконец, танцы.

Первый танец принадлежал победителю. Руки Луки крепко сжались вокруг нее, когда он повел ее на танцпол. Яэль схватила края левого рукава, когда поместила руку на плечо Луки (она не хотела, чтобы шелк упал снова, показывая ее свежие повязки). Это был не лучший вальс (он и не мог быть, учитывая ограниченные движения в кимоно). Они больше крутились по полу маленькими, неловкими шажками. Они танцевали более минуты, а затем Лука, наконец, заговорил.

— И когда же свадьба? — в его голосе была слишком злая насмешка. Слишком настоящая. — Меня пригласишь?

Он говорил о ней и Фюрере, поняла Яэль. Как минимум, это означало, что ее флирт приняли за чистую воду.

— Ты ревнуешь, — рассмеялась она.

— Ты действительно так удивлена? — он был серьезнее некуда. Эти львиные умные глаза были мягче, чем она когда-либо могла себе представить. Рука на ее талии была легкой, нежной. — Ты и правда не знаешь?

Яэль знала. И ее поразило, что несмотря на огромную злость и боль в ее груди, этот парень в коричневой куртке все еще мог найти ее тайники души. Проникнуть в них. Заставить чувствовать что-то новое…

— ХВАТИТ—

— ТЫ ЗДЕСЬ НЕ ЗА ЭТИМ—

Она снова ускользала. Становилась той, кем никогда не была. Той, которая была небезразлична Луке еще задолго до появления Яэль.

Она попыталась максимально донести это до него. Отвергнуть его (и в том числе себе) легко.

— Лука. Я… я не та, которую ты когда-либо сможешь полюбить.

Но к отрицательному ответу Лука Лоу не привык.

— Я знаю, что ты отказалась от брака и Лебенсборна, но я обещаю, со мной все будет по-другому. Я пытался забыть тебя с прошлого года. Но каждая девушка, которую я встречал была скучной до омерзения. Ты бросаешь мне вызов, Адель. Всегда так было.

Лицо Луки было даже мягче его глаз. Черты, способные довести сотни тысяч немецких дам до обморока, были окутаны таким количеством эмоций, стирающих всю его жесткость.

— Ты неправа, — прошептал он. — Никого другого быть не может.

Черт возьми! Он что… делает ей предложение?

Ей необходимо было прекратить это. Быстро. Пока камеры Рейхссендера не учуяли что-то между ними. Пока от всех в зале не послышатся ох и ах, и малейший шанс ее танца с Фюрером не растворится в воздухе.

— Мы никогда не сможем доверять друг другу, — сказала она.

— Чепуха, — Лука покачал головой. — Мы теперь равны. Помнишь?

Ее нет должно стать сильнее. Оно должно разрушить его надежду. Что-то, к чему Лука больше не вернется. Как минимум на несколько минут.

— Я тебя не люблю, — Яэль не смогла посмотреть на Луку при произнесении этих слов. Вместо этого ее взгляд блуждал по кольцу зрителей. Нашел его. Для него в ее сердце точно не нашлось бы место. — И никогда не полюблю.

Руки Луки стали жесткими, но он продолжил двигаться. Следовать хореографии танца. Он кружил ее вокруг, так что она больше не видела Фюрера. Вместо этого Яэль подняла голову к потолку, изучая кипарисовое дерево, изображенное прямо над ними.

— Ты всегда метила выше, — его голос сорвался. Неподдельная обида. Музыка замедлилась. Шаги остановились. Танец подошел к концу.

С другого конца комнаты Фюрер отошел от своих телохранителей прямо в центр танцпола, чтобы получить тот вальс, который она ему обещала. Он двигался, как боксер, вступающий на ринг, игнорируя зрителей, перекатывая плечами, взгляд на призе.

— Кажется, твои мечты вот-вот воплотятся в реальность, — Лука даже не попытался убрать из голоса горечь. Он отпустил ее. — Я иду покурить.

— Прощай, — слово вырвалось, прежде чем она успела его остановить.

Победитель притворился, что не услышал. Он повернулся к ней спиной и направился к двери. Яэль развернулась и столкнулась лицом к лицу с Фюрером. Его рука охватила ее талию, как мясной крюк. Ток в его глазах разрастался и блестел. Он не совсем улыбался, но его губы под усами были голодными и сжатыми.

Музыка вновь заиграла.

Адольф Гитлер был лучшим танцором, чем Лука Лоу. Хотя его движения были брутальными, более сильными. Казалось, он не обращал внимания на ограничения, предоставляемые кимоно Яэль, и вовсе устраняя их.

Все шесть камер столпились на краю танцпола. Шесть идеальных кадров.

В толпе была маленькая щель, у окна. Мир за ним был темным, свет напротив стекла показал Яэль себя. В миниатюре: ее кружил по залу человек, которого она ненавидела больше всех в мире. Он вел ее все ближе и ближе к этой расщелине в толпе. Ближе и ближе к собственной смерти. Еще несколько шагов.

Ее правая рука была крепка зажата в его, захваченная традиционной стойкой вальса. Ей придется использовать левую.

— Вы невероятная женщина, победительница Вулф, — сказал Фюрер. — Красивы, умны, храбры. Вы один из величайших комплиментов нашей расе.

Она не знала, сколько еще сможет сдерживать жар внутри себя. Ее кровь вскипала и восставала: вверх, вверх, вверх, пока ей не показалось, что она уже просочилась сквозь ее кимоно. Та же краснота, что была изображена на шелке. Та же краснота, что изливалась из каждой вены повсюду. Та же краснота, которую она собиралась вырвать из него.

Но прежде чем Яэль все это сделала, она хотела, чтобы он все узнал. Не просто почему, а кто. Кто, кто, кто. Потому что если она не сможет в этот момент быть собой, то в чем смысл?

Она столько раз забывала, кто она. Больше она не забудет. Никто не забудет. После этого.

Каждая версия ее восстала вместе с кровью. Самая маленькая кукла и еврейская девочка, помеченная буквой Х. Одичавшая карманница и девочка, поедающая пирожки и изучающая математику. Девочка, которая бежала, не оглядываясь. Девочка, которая остановилась и посмотрела. Монстр и Валькирия.

Столько жизней за одним твердым голосом:

— Я Яэль. Я заключенный 121358ΔX. Я твоя смерть.

Левая рука Яэль нырнула за пояс, доставая П38. Она двигалась быстро. Комната, мир, услышал ее, и телохранители уже двигались по направлению к ним.

— Ты была первой… — голос Фюрера перешел хныканье, но глаза поплыли: страх, разъяренный, как акула, учуявшая кровь.

Она не вздохнула. Она не выдохнула. Но она смотрела прямо.

Жизнь и смерть. Сила в ее ладони и волки на ее руке.

— УБЕЙ УБЛЮДКА—

Страх вспыхивал громче, громче, громче всего сквозь ирисы Адольфа Гитлера. И в этот момент они начали меняться: голубые, зеленые, золотистые, коричневые, серые, черные… яркость. Яэль видела, как все эти цвета проскочили через его глаза прямо в тот момент, когда она спустила курок. Когда пуля покинула П38, пересекла мост между ними, прорвала его коричневую рубашку, тонкую кожу, сердечную мышцу.

Так рушатся империи. Так гибнут тираны. Как все остальные.

Всего секунду он летел. Крылья смерти оттянули его назад, притягивая тело к земле. Красный цвет пустил корни вокруг пуговиц его рубашки. Глаза смотрели, пустые и невозможно яркие, ничего не видя в золотом потолке над собой.

Адольф Гитлер, Фюрер Третьего Рейха, был мертв.

Но что-то было не так… не только его глаза… серебристость его волос вспенилась, разливаясь по каждому волоску. Даже кожа стала на тон светлее.

Он был мертв, да, но он менялся. И эту перемену она уже видела. В лагере смерти, в казарме номер 7. В тенях улиц Германии. В пятнистых зеркалах.

Ты была первой… не единственной.

Только что умер не Фюрер. Тело у ее ног принадлежало другому. Такому же, как она.

Тому, кого она застрелила и убила.

Секунды Яэль истекли, возвращая ее в настоящее. Телохранители прыгнули на нее со всех сторон. Она должна была бежать или умереть. Внутри нее все еще была ярость, и она использовала ее, чтобы ускорить свои движения. Полная скорость.

Яэль подтянула кимоно и побежала к окну. Стекло было старинным и хрупким, поэтому одного выстрела было достаточно для его разбития. Яэль пролетела сквозь него. Еще больше пуль пролетели сквозь окно, преследуемые яростными выкриками эссесовцев и хаосом эмоций, восстающим в бальном зале.

Сад был плохо освещен, и приходилось нырять в более чем один бассейн темноты. Яэль скинула кимоно, поместила его под одной из немногих ламп и кинулась в противоположном направлении. Ее тело двигалось по инструкции безжалостных тренировок Влада, но ее мысли застряли в одном месте.

Не он. Не он. Я убила не Фюрера, а невинную приманку. Камеры все равно засняли, и сопротивление восстанет, двинется, не зная, что настоящий монстр еще жив… еще крепко сидит на костях этого мира.

Монстр, которого я уколола очень порочно.

Мысль вызывала у Яэль чувство тошноты, когда она достигла кустов, под которыми лежал ее спасительный рюкзак. Она переоделась, сменила лицо, надела ботинки.

Ей необходимо найти телефон, телеграф, что-то, чем можно было донести сообщение до Генрики и Рейниджера, предупредить их…

Но было уже слишком поздно.

Выстрел услышали по всему миру. Фитиль подожгли. И потушить его невозможно.

ГЛАВА 35

1 АПРЕЛЯ, 1956

Ангел смерти сидел перед телевизором. Его очки скатились на кончик носа. Все вокруг было размыто, но он не поднимал их обратно к глазам.

Смотреть было больше не на что. Он уже все увидел. Счастливая толпа, продуманный ужин, красивая блондинка, вальсирующая с двойником Фюрера, убивающая его.

Доктора Гайера сотряс не вид крови. (Он был хирургом, в конце концов. Он проходил через это каждый день: гадкая, грязная, красная. Кровь была всего лишь кровью.) Нет, его потрясли слова. Они проникли под кожу доктора Гайера, заполонили его непостижимым ужасом.

Я Яэль. Я заключенная 121358ΔX. Я твоя смерть. Вот, что сказала девочка с гневом адского огня. С таким осуждением, которым одаривают лишь боги.

Яэль. Заключенная 121358ΔX. В голове доктора Гайера она существовала под другими именами: Пациент зеро, Потерянная девочка, Глубочайшая тайна.

Она всегда была одной из его любимиц. Сильная, ее было тяжело сломить и еще тяжелее заставить желать смерти. Это качество он никогда не мог охарактеризовать, пока не увидел собственными глазами. Железная воля, железная душа. Редко он видел такое в глазах, сотнями выливающихся из вагонов. Еще реже у детей, которых он отбирал.

Пациент Зеро быстро привлекла его внимание с коробки из-под яблок, несмотря на реку рваного человечества, грозящего потопить ее своей мощью. Как и многие другие дети, она прицепилась к краю маминого пальто. В ее глазах также был страз, но это был не тот животный ужас, который ослеплял всех остальных. Нет, он был расчетливый, раздевающий, показывающий железо внутри.

Как только девочка посмотрела на него (и продолжила смотреть, сквозь страх и боль и вопли людей вокруг), Гайер знал, что ее он мог растопить. Она могла пережить его ковку.

Он был прав. Она была началом всего, его первым настоящим успехом. Пока она не сбежала, доктор Гайер не понимал, на что он в действительности наткнулся: камуфляж, бесконечный потенциал. Сам побег он быстро прикрыл, уволив медсестру (она никогда ему не нравилась) и приказав отравить всех в седьмой казарме газом. (Он сказал Вогту, что казарма была инфицирована блохами, что было не совсем ложью.) Он поставил штамп «Погибла» на файле под номером 121358ΔX и спрятал его подальше. Когда Химмлер спросил о ней месяцы спустя, он сказал, что девочка умерла.

А потом Ангел Смерти пошел дальше. (Прогресс не ждал.) Он тестировал свою смесь на других подопытных, в этот раз запирая их в клетках, как только развивались первые симптомы. Большинство умирали от лихорадки и инфекции. Другие сходили с ума, и от них приходилось избавляться. Но некоторые выжили. Их было достаточно для показа Химмлеру, показать ему все возможности к миру, который он открыл. Химмлер нужен был для представления результатов Эксперимента 85 самому Фюреру. Фюрер мог позволить доктору протестировать смесь на солдатах и основать проект Двойников, инициативу высшей секретности, созданную для разработки двойников для важных политических фигур.

Несмотря на то, что тот убрал файл подальше одиннадцать лет назад, он иногда задумывался о Потерянной Девочке. Логика подсказывала, что она наверняка умерла от голода в лесу или кто-то ее застрелил. Он никогда не ожидал, что она снова появится. И уж точно не так.

Она слишком хорошо выжила. Стала чем-то слишком сильным.

Телевизор был выключен, но железный голос девушки все еще звенел у него в ушах. Я, Я, Я. Раскрывая все секреты Фюрера и его собственную ложь перед всем миром.

Ее осуждение не было пустыми словами. Доктор Гайер знал, что вина за все это заставит его чины пасть в бездну. Опустится на его плечи, как гром от молотка Тора. Он уже трясся…

Если бы он только не соврал тогда Химмлеру. Если бы он держал ее взаперти, как всех остальных после. Если бы он выбрал кого-то другого той ночью, стоя на коробке из-под яблок…

Но дело было сделано, и корчиться от него не было смысла. Девочка жива, а двойник мертв, и все, что мог доктор Гайер, — это поднять очки к глазам и ждать. Он сидел за столом, уставившись на блестящий черный телефон.

Он молчал долгое, долгое время. Он полагал, что в Канцелярии и так заняты попытками залатать инцидент (в конце концов, его видели все). Химмлер, наверняка, покрывал ругательствами какого-нибудь мальчика для битья. Словесное свежевание, которое с показательной яростью ожидает и Гайера.

Ангел Смерти надеялся, что это единственное наказание, которое он получит.

Девочка была началом всего, и когда телефон зазвонил, доктор Гайер не мог отделаться от мысли, что она же была и концом.

ГЛАВА 36

2 АПРЕЛЯ, 1956

КРАСНЫЕ ЗЕМЛИ

Вот, что видел мир: Фюрер, умирающий миллионы раз. Кричащая девочка, выстрел, падение, показанное на миллионах отдельных экранов в миллионы отдельных моментов.

А потом была неподвижность, полная, на которой написано: НЕТ СИГНАЛА.

Но сигнал уже был послан. Один за других люди выключали свои телевизоры. И начали движение.

В Риме открылась дверь цветы бычьей крови. Партизаны окутали улицы, как крысы. Парень, чье лицо было покрыто прыщами, скрестил руки на груди и восхвалил Волчицу.

В Каире мужчина опустил кальян и взял в руки карабин, спрятанный с Великого Падения. По всему городу люди сделали то же самое. У них была назначена встреча в покоях Рейхскомиссара.

В германии генерал Эрвин Рейниджер завершил созыв всех офицеров, которых ему удалось завербовать для сопротивления. Некоторые из них нервничали: это было заметно по капелькам пота над губой и мечущимся глазам. Другие были непоколебимы. У всех зудила совесть. Вместе они представляли более половины армии Рейха, и их полки уже окружили город. Готовые захватить его полностью.

В подвале Генрике заколола свои слишком выцветшие волосы и меняла кнопки на карте. С каждым вздохом она молилась о девушке, которую считала за дочь. С каждым вздохом она молилась, чтобы весь красный цвет ушел.

А за двадцать тысяч километров Яэль пробиралась сквозь улицы Токио, ее короткие черные волосы все еще мокрые от воды рва, который она только переплыла, черты лица идеально сочетаются с каждым пешеходом на улице. Она держала ухо в остро, пытаясь уловить хоть какие-то новости о том, что происходит на западе. Но единственными словами из уст людей были Адель и убийство. Внимание было приковано к выстрелу, раздавшемуся на балу Победителей. Как и планировал Рейниджер.

Ее миссия прошла не совсем гладко, да, но она не была провалена. Она сделала все, что от нее требовалось: проехала на мотоцикле через континенты, посетила бал Победителей, достала оружие, выстрелила в упор. Человек умер, чтобы сделать мир лучше, и хотя это и была ошибочная жертва, кровь было не вернуть.

Красный цвет пролился. Но в этот раз, наряду с ним лилась и надежда.

Операция Валькирия Два на ходу. По всему Рейху сети сопротивления работали, распространялись. Лондон. Париж. Багдад. Триполи. Прага. Вена. Амстердам. Город за городом, они восставали.

Мир не просто двигался. Он ожил. И он готов к борьбе.

Content

Гродин Райан Волк за волком