Ирина Игоревна Лобусова

Дьяволы с Люстдорфской дороги

Глава 1

Трактир «У Русалки». Убийство. Дядя Ваня. Новая жизнь среди анархистов

Город Александровск, 1902 год

Ночь была страшной. Дождь, ледяной, не прекращающийся третьи сутки подряд дождь размывал на дорогах огромные лужи. Ветер ломал ветки деревьев. Острые, колючие струи воды падали в Днепр, тонули в пенных водоворотах, вываливались на размытый берег сильными волнами. Все окрестные дороги на окраине города превратились в непролазную топь. И без того плохие, даже в сухое время года полные рытвин и ухабов, в дождь дороги превращались в топкое сплошное болото, в ловушку для заблудившихся в здешних местах.

Одинокая человеческая фигура в темном плаще с капюшоном, похожем на монашеское одеяние, медленно лавировала в жидкой грязи проселочной дороги, с трудом пробираясь сквозь глубокие лужи, под потоками дождевой воды. Плащ промок до нитки и уже не спасал от дождя. Под порывами ветра человеческая фигура клонилась в стороны, гнулась, останавливаясь, и шаталась так сильно, что казалось: еще немного, и человек упадет, обессиленный в поединке с озверевшей стихией.

Но впечатление было обманчивым. Человек не падал, и одинокая фигура, сгибаясь под порывами ветра, каждый раз распрямлялась, продолжая это странствие в страшной ненастной ночи, противостоя мощной природе только своей собственной волей.

Впереди виднелись тусклые огни постоялого двора на самом выезде из города. Именно туда, неуклонно двигаясь вперед, и шел человек в плаще, держась как ориентира этого тусклого света.

Окраины Александровска были рабочим районом, местом, где жили только представители городской бедноты да рабочие с окрестных фабрик и заводов. Эти предприятия были тем единственным, что бурно развивалось в этом городке, из-за чего за короткий срок захудалый поселок превратился в мощный промышленный центр, один из самых крупных в этих краях. Благодаря техническому прогрессу город пополнился большим количеством жителей из всех окрестных сел. И это новое население тут же поглотили черные жерла огнедышащих заводов, похожие на настоящие адские пещеры.

За короткий срок все дома в рабочих предместьях покрылись копотью, а в воздухе навечно зависла жуткая гарь – она шла из огромных труб, которые чадили круглые сутки, и люди, живущие здесь, ее вдыхали. И очень скоро прежде живописный поселок на берегу Днепра превратился в грязное, закопченное скопище деревянных и кирпичных домов, в которых, как в больших муравейниках, жили работающие на заводах и фабриках.

Постоялый двор стоял на самом берегу реки, возле моста, и собирались в нем бедняки. Это место пользовалось в народе дурной славой. Несколько лет назад в городке прокатилась серия страшных убийств. Трупы приезжих купцов, обобранных до нитки, с перерезанным горлом, находили в Днепре. Полиция провела быстрое расследование, и было установлено, что купцов, приехавших в город по торговым делам, убивали как раз на этом самом постоялом дворе. Это было делом рук самой хозяйки постоялого двора и ее любовника – они перерезали горло спящим купцам, и, ограбив, выбрасывали трупы в Днепр, который был поблизости.

Скандал был страшный. Хозяйку отправили на каторгу, ее любовника повесили, а сам постоялый двор стал переходить из рук в руки, и каждый раз хозяева его оказывались все хуже и хуже. Пьяные драки, стрельба, самоубийства, случайные ссоры попутчиков, заканчивающиеся кровопролитием, грабежи, сводничество – всё видели эти закопченные, почерневшие от времени и заводской сажи старые стены.

Местные старожилы верили в то, что место, где был расположен трактир, само по себе являлось проклятым. Якобы с обрыва над Днепром, на котором и построили этот дом, бросались в реку, чтобы покончить с собой, местные девушки. Страшные слухи еще больше усиливались от неприятностей, которые постоянно происходили на постоялом дворе. Но все равно – заведение как существовало, так и продолжало существовать, и было местом встречи всяких темных личностей, которые не только приезжали в город, но и жили в заводском районе неподалеку. И никакая страшная слава или слухи о проклятиях не могли помешать им собираться в этом кабаке на окраине.

Постоялый двор менял хозяев до тех пор, пока его не купил довольно предприимчивый делец из Киева, решивший осесть в этих краях. Он пристроил к дому второй этаж, расширив гостиницу, увеличил обеденный зал, достроил хорошую конюшню и заказал огромную вывеску «Постоялый двор “У Русалки”», показав тем самым, что плюет на страшные слухи и пытается использовать их для улучшения своего бизнеса.

Как ни странно, но напористость нового хозяина (и даже его наглость – с точки зрения местных жителей, веривших, что девушки-самоубийцы действительно превращались в русалок) пришлась по вкусу. Постоялый двор начал пользоваться успехом, и многие жители бедного района стали завсегдатаями этого мистического места с волнующим колоритом. Итак, именно сюда и держала путь одинокая человеческая фигура в плаще, пробираясь сквозь дождь.

С вывески постоялого двора, на котором местный бесхитростный художник изобразил пузатую русалку с огромной пенной кружкой пива, лились потоки воды. Водяной поток заливал деревянное крыльцо, размыв перед порогом огромную лужу.

Человеческая фигура остановилась в нерешительности перед лужей, затем, словно с каким-то отчаянием, смело шагнула в середину, в самую глубь. Оказавшись по колено в ледяной воде, человек продолжил свой путь, пока не добрался до крыльца, залитого водой, стекающей с массивной вывески.

Только перед дверью, перед тем, как войти, человек откинул с головы капюшон. И, отряхнув воду с мокрых волос, остановился, глядя на закрытые двери. Под плащом была совсем молодая девушка, промокшая насквозь. Странно было видеть женское лицо в такой глухой час возле сомнительного постоялого двора, да еще и в такой ливень.

В страшную ночь разгулявшейся грозы даже самые отчаянные сорвиголовы прятались по домам. Прямо как по народной присказке: в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Но что-то выгнало под дождь девушку, остановившуюся перед дверью входа в самый последний момент. Несмотря на то что с промокших насквозь волос лились потоки воды, она все не решалась открыть двери.

Девушка была некрасивой. Темные волосы были острижены коротко, придавая ее облику что-то мальчишеское. Черты лица были неправильными, словно скошенными. Широкие брови вразлет, острые азиатские скулы, большой нос картошкой и массивный подбородок не добавляли ее внешности ни аристократичности, ни изящества. Хороши были только глаза – огромные, лучистые, смотрящие твердо, но в то же время удивительно ясно. Они придавали сияние всему ее неказистому облику, одновременно с этим выражая решительность, настойчивость и сильную волю. Это были глаза человека, который всегда выделяется в толпе. Их бешеный блеск заставлял даже забыть о некрасивой внешности девушки, то есть делал практически невозможное.

В фигуре ее также не было ничего примечательного. Среднего роста, коренастая, приземистая, с плоской, словно вдавленной маленькой грудью, с широкими плечами и костистыми бедрами – такая фигура не привлекала взгляды мужчин. Кряжистость, широкая кость придавали всему облику некую массивность, которая никак не вязалась с женственностью и хрупкостью. Но плечи ее были распрямлены, а голову она держала прямо и гордо на широких плечах, что означало: их обладательница не придает никакого значения своей внешней непривлекательности. Наоборот – в ее теле, судя по горящим глазам, дух и характер всегда господствовали над плотью, являясь самым главным и весомым во всей ее личности.

Девушка стояла под дверью нахмурившись. Глаза ее метали молнии, выдавая глубокую душевную боль. Но несмотря на то что она страшно промокла под дождем, в ее лице не было ничего покорного и жалкого. Из-за двери донеслись человеческие голоса, даже смех. Это словно вырвало девушку из охватившего ее забытья. Вздохнув, она нахмурилась еще больше и решительно толкнула дверь с такой силой, что едва не вырвала дверные петли.

При ее появлении голоса смолкли. Девушка остановилась на пороге и принялась рассматривать зал трактира. Непогода была причиной того, что в зале было мало людей. Заняты были всего два столика. За одним, возле камина, сидела компания мужчин. Пятеро молодых парней ели, пили и курили в свое удовольствие. Стол их был завален тарелками и бутылками, и было видно, что они явились кутить на славу.

За вторым столиком, возле стены, достаточно далеко от веселящейся компании, сидел молодой мужчина лет тридцати. Он был похож на кукольного красавца с грошовой спичечной коробки, какие продают на уличных ярмарках. В зеленой рубахе навыпуск, отделанной красной тесьмой, в лакированных сапогах поверх новых, еще блестящих, штанов, он был похож на фабричного рабочего, мечтающего о городском лоске и купившего на ярмарке все самое дорогое и безвкусное. Внешность парня также заслуживала внимания.

Большинство женщин назвали бы его красавцем, и он тоже, без зазрения совести, считал себя таким. У него были вьющиеся белокурые волосы до плеч, пышные борода и усы, за которыми, судя по всему, он тщательно ухаживал, считая их главным предметом своей красоты. Но большинство мужчин просто по его взгляду могли бы обнаружить в нем такие неприятные качества характера, как лживость, малодушие, подлость и эгоизм – качества, которые многие женщины в начале знакомства просто не способны заметить.

Перед красавцем стояло несколько пустых тарелок и бутылка водки, опустошенная на треть. В гордом одиночестве, покончив с едой, он пил водку.

Рассмотрев зал, девушка решительно направилась к столику, за которым сидел красавец. Компания возле камина больше не обращала на нее ни малейшего внимания. Девушка подошла к столику и остановилась перед ним, не пытаясь сесть. С ее промокшего плаща на пол стекали потоки воды, превращаясь на полу в грязноватые лужи. При виде девушки красавец вздрогнул, но тут же быстро взял себя в руки, придав лицу выражение грубоватой наглости, с которой подобные типы всегда идут по жизни.

– Какого черта? Зачем ты явилась? Я же сказал тебе убираться! – Он повысил голос, что все-таки показывало, что появление девушки заставило его понервничать, но признаваться в этом он не собирается.

– Мне некуда идти, – сухо, спокойно сказала девушка, и голос ее был каким-то безжизненным.

– А мне какое дело? Я же сказал тебе: пошла вон, видеть тебя больше не хочу! Я всего два часа назад выставил тебя за двери!

Девушка молчала. Лицо ее стало таким же безжизненным, как и голос. Чтобы не выдавать свих чувств, она даже опустила глаза.

– Ты принесла деньги?

– Нет.

– А на кой черт ты тогда вернулась? – Он ухмыльнулся. – Я же сказал тебе: не возвращайся без денег! Я сказал ясно: без денег не смей приходить! Без денег ты мне не нужна, уродина!

– Денег у меня нет, – тупо повторила девушка.

– А что у тебя есть? – разошелся красавец. – Посмотри на себя в зеркало! Ты что, серьезно думала, что я влюбился в тебя настолько, что предложил бежать? Ты должна была принести с собой отцовские деньги или хотя бы драгоценности! Неужели ты серьезно думала, что нужна мне без денег? Мне были нужны только деньги твоего отца! А без них я и знать тебя не хочу. Какого же черта ты вернулась? Я сказал тебе убираться домой! Иначе я всем расскажу, что ты из себя представляешь!

Девушка молчала. Выкричавшись, красавец, против ожидания, нервничать не перестал.

– Ты вернулась домой? Ты говорила с отцом?

– Говорила, – кивнула она.

– И что он сказал? Он даст тебе приданое?

– Отец выгнал меня из дома.

– Черт! – Его возмущению не было предела. – Так зачем ты пришла сюда? Иди куда хочешь! Убирайся подальше!

– Мне некуда идти. Отец выгнал меня из дома. – Казалось, девушка не слышит его криков.

– Это ты уже говорила! А мне-то что? На кой ты мне сдалась без денег, чудовище! Подбирать тебя я не намерен! Иди и сдохни под забором! Или выступай в цирке, там любят таких уродов! Убирайся! Ну! Пошла вон!

Голос красавца снова сорвался на крик. Девушка, сохраняя молчание, неподвижно стояла возле стола. Мужчина вдруг рывком поднялся и угрожающе сжал кулаки.

– А ну убирайся отсюда, дура проклятая! Если не уйдешь по-хорошему, я сам тебя вышвырну! С крыльца спущу, мордой в грязь! Пошла! Ну!.. – Он сделал шаг в ее сторону.

И тут девушка распахнула полу плаща. Глаза красавца расширились от ужаса – он увидел, что она сжимает в руке.

Это был тяжелый армейский наган – серьезное, мощное оружие, совсем не подходящее для нежной девичьей ладони. Девушка подняла руку, прицелилась и спокойно, размеренно нажала курок.

Выстрелы грохнули с оглушающим взрывом, который разнесся по всему залу. Девушка стреляла снова и снова – три выстрела, пять, шесть… Зеленая рубаха на груди красавца стала грязно-багровой. Взмахнув руками, он стал падать, а падая, смахнул со стола посуду на пол. С жутким грохотом она разлетелась на куски. Перевернув стол, красавец распластался на полу. И даже когда он упал, девушка все продолжала стрелять. Она только шагнула вперед, чтобы точнее прицелиться в неподвижное тело.

Она выпустила в него семь пуль. Красавец давно лишился жизни – сразу же после первых выстрелов. Семь пуль почти в упор разворотили его грудь, превратив в кровавое месиво. Девушка вытерла дымящийся наган о плащ, сунула его обратно в карман и быстро вышла из зала.

…Днепр был страшен. Черный, бурный, он был далеко внизу, под обрывом, на самом краю которого стояла девушка, только что застрелившая своего любовника. Она намеревалась свести счеты с жизнью. Сильный ветер развевал ее короткие волосы, а ледяной дождь хлестал по лицу. Девушка закрыла глаза и уже занесла было ногу над смертельной бездной, как вдруг резкий окрик заставил ее замереть.

– Стой! Остановись! Не делай этого!

Девушка обернулась. Молодой мужчина, один из тех, что ужинал в компании, бежал к ней. Он почти приблизился, но, боясь спугнуть, остановился сзади.

– Не делай этого!

– Убирайтесь! – В голосе девушки зазвучала ярость. – Какое вам дело? Оставьте меня в покое!

– Мне есть дело. – Мужчина подошел ближе. – Я не позволю тебе это сделать.

– Да? А что ты сделаешь? Вызовешь полицию? Я только что убила своего любовника! Убью и тебя.

– Не убьешь, – усмехнулся незнакомец. – В револьвере больше нет пуль.

– Откуда ты знаешь?

– Догадался. Я умею обращаться с оружием.

– Я не пойду на каторгу! – с силой замотала головой девушка.

– Не пойдешь. Я спасу тебя от нее. Поверь, есть выход получше, чем каторга или головой вниз в реку. Я научу тебя этому. Пойдем со мной. Я помогу. – Голос незнакомца был спокойным и убедительным.

– Поможешь мне? Зачем? Я только что убила.

– Это не преступление. Я расскажу тебе об этом тоже. Это не страшно – убивать. Страшно – быть жертвой. Сейчас мы должны бежать. Я помогу тебе скрыться. Меня зовут Иван. Дядя Ваня. Меня знает вся округа. Здесь много моих людей. Я единственный, кто может тебе помочь. Отойди от обрыва.

Подчиняясь его властному голосу, а главное, странным словам, девушка отступила на несколько шагов назад. Днепр больше не казался смертельной бездной. Мужчина тут же схватил ее за руку.

– Я давно искал такую, как ты. Бежим. Сейчас нагрянут фараоны. Мы успеем скрыться.

Он решительно потянул ее за собой, двигаясь четко и быстро. Скоро они оба скрылись в сплошной, сгустившейся темноте.

Яркий солнечный луч пробился сквозь грязноватую тряпку, закрывавшую окно вместо шторы. Блеснул на хромированной стали. Отражение этого яркого блеска разбудило девушку, лежавшую на кровати лицом к столу. Потирая глаза, она сбросила тулуп, которым была накрыта вместо одеяла, и села. После сна ее волосы были всклокочены, а помятое блеклое лицо казалось еще больше непривлекательным. Девушка хотела что-то сказать – но вдруг замолчала, уставясь на стол. Глаза ее расширились.

На столе было разложено оружие. Целая груда оружия всех видов и сортов. Зрелище было невиданным и страшным. Девушка машинально потянулась к плащу, висевшему на спинке железной кровати. Плащ уже высох, но был покрыт грязью. Она быстро засунула руку в карман – армейского нагана, ее револьвера, в нем не было. Вдруг она вспомнила, как, разрядив всю обойму, бросила револьвер в зале трактира на пол.

Но… Девушка не поверила своим глазам! На самом краю стола, словно отложенный в сторону, лежал ее наган. Тот самый, армейский, из которого вчера она стреляла. Этот револьвер она узнала бы из тысячи, так как помнила его с детства – она стащила его у отца.

Дверь отворилась, и в убогую комнату, стены которой были все в пятнах от насекомых, вошел ее ночной знакомый, неся в руках железную кружку с дымящимся чаем, это тот самый, который помешал ей броситься с обрыва и тем свести счеты с ее и без того уже искалеченной жизнью.

– Проснулась? – Незнакомец приветливо улыбнулся и протянул ей чашку чая, которую она машинально взяла.

– Вы… кто? – выпалила, глотнув горячий сладкий чай, больно обжегший горло.

– Дядя Ваня. Я же тебе говорил, не помнишь? Меня все в этом городе знают.

Он совсем не был похож на дядю. Присмотревшись повнимательней, девушка поняла, что ему чуть больше тридцати, и тут же про себя отметила, что он довольно привлекательный. Широкоплечий, темноволосый, с приветливым, улыбчивым лицом и крошечными черными усиками, придающими его лицу игривое выражение, он был похож на человека, весьма довольного своей жизнью. Такой человек не стал бы рисковать жизнью, спасая убийцу. Почему же он рисковал?

– А это… что? – Девушка покосилась на оружие.

Дядя Ваня улыбнулся:

– Наш новый арсенал. Вчера приобрели. Свой-то узнаешь?

Девушка аккуратно взяла свой наган и спрятала в карман плаща.

– Не бойся. Тебя не ищут. Мы все обставили так, словно на постоялом дворе произошла пьяная драка. Трое свидетелей будут клясться, что видели ссору мужчин и убийцу – заезжего цыгана. Оружие я забрал. Тебя никто не найдет. Мы умеем заниматься конспирацией. Прикроем, как положено.

– Мы – это кто?

– Мы. Теперь ты тоже с нами. Со вчерашней ночи. Вижу, ты умеешь обращаться с оружием… Стрелять.

– Меня отец учил… в детстве. Он хотел иметь сына. А родилась я.

– И он не сумел скрыть своего разочарования?

Девушка кивнула, нахмурившись. Было видно, что он разбередил старую рану.

– Если ты станешь одной из нас, никто больше не посмеет тебя обижать. Ты всегда сможешь постоять за себя так, как сделала вчера. Тебя станут бояться, – сказал дядя Ваня.

– Я не понимаю. Вы кто?

– Анархисты. Союз революционеров-анархистов. Черные дьяволы. Нас называют так. Неужели ты никогда не слышала? Откуда ты родом?

– Отсюда, из Александровска. Родители… Они и сейчас живут тут, – и она неожиданно для себя добавила: – Они никогда меня не любили…

– Как тебя зовут?

Девушка промолчала. Ее новый знакомый рассмеялся.

– Да нечего тебе бояться! Разве ты еще не поняла, что я на твоей стороне? Мы прикроем тебя и от каторги, и от полиции, и всегда за тебя постоим. Тебе есть куда идти? Ты можешь уходить, если мне не доверяешь. Твое место – с нами. Я понял это вчера. Ты создана быть борцом, а не бессловесной игрушкой для тех, кто вытирает о тебя ноги.

– Маруся. Мария Никифорова. – Девушка твердо взглянула ему в глаза.

– Будешь теперь Дьяволицей Марусей. Так называют нас. Ты ведь не из простых? – Похоже, дядя Ваня знал ответ.

– Нет. Отец – штабс-капитан. Он герой русско-турецкой войны и кавалер множества боевых наград. А еще он тяжелый, жестокий человек, который так никогда и не смирился с тем, что у него родился не мальчик. Он прогнал меня из дома. Совсем прогнал.

– За что?

– Я… Ну… Я убежала с этим… А он… Ему нужно было, чтобы отец дал за мной приданое. А когда узнал, что я сбежала тайком от родителей, без ничего, прогнал прочь. Я вернулась домой. А отец… Он сказал, что я больше не дочь ему, и выгнал на улицу. Только и успела, что стащить наган. Я сначала не хотела убивать! – Было видно, что Маруся говорит правду. – Я совсем не такая! Но когда он начал говорить… то, что он говорил, рука сама потянулась, и… Я рада, что его убила. Я даже не представляла, что так легко убивать, – закончила она с какой-то жестокой улыбкой.

– Да, убить легко. – Ее новый знакомец уставился на нее тяжелым взглядом. – Особенно за дело. Особенно тех, кто тебя оскорбил. Мы убиваем тех, кто нас оскорбил. Чтобы восстановить справедливость.

– Справедливость? Это как? – не поняла Маруся.

– Общество, основанное на частной собственности, должно быть разрушено, – заговорил четко дядя Ваня. Государство, как инструмент насилия, не имеет права на существование. Ты имеешь право выстрелить в любого, кто тебя оскорбит. Ты имеешь право убивать без мотива – потому, что это твое право. Все эти чиновники, политики, зажиточные люди, буржуа, представители средних слоев населения, интеллигенция и даже рабочие – это основная сила, помогающая капиталистам зарабатывать деньги. А значит, делать наш мир несправедливым. Мы боремся против них. И ты вполне достойна присоединиться к этой борьбе – против тех, кто всегда унижал тебя и оскорблял, – торжественно закончил он.

Маруся встала с кровати и в задумчивости сделала несколько шагов по комнате. Затем обернулась:

– Гвозди – для бомбы?

Ее новый знакомый кивнул.

Маруся улыбнулась:

– Я помогу вам ее делать. Сама сделаю, своими руками. И брошу тоже сама.

Глава 2

Подземелье Тюремного замка. Исчезновение самого страшного заключенного. Смерть кладбищенского сторожа. Находка в камере Призрака

Одесса, середина февраля 1917 года

Подземелье Тюремного замка было огромным. Оно тянулось под всеми корпусами, как страшный подземный червь, своими мрачными кирпичными сводами наводя ужас даже на работников тюрьмы.

В подземных лабиринтах крыльев тюрьмы содержали самых отпетых злодеев. Именно там находились одиночные камеры и несколько карцеров – эти инструменты устрашения в последние месяцы использовались достаточно часто.

Вооруженный охранник шел по подземному коридору, держа связку ключей. Он прислушивался к стонам, доносящимся из-за наглухо закрытых дверей карцера. Охранник остановился возле развилки двух подземных коридоров, освещенных тусклой керосиновой лампой, и стал ждать. Вскоре появился его напарник, он быстро шел по крайнему правому коридору с невероятно мрачным лицом.

– Нету его нигде! – Второй охранник говорил шепотом, как человек, который сообщает глубокую тайну. И действительно, при первых же его словах первый охранник приблизился почти вплотную, и видно было, что он с вниманием ловит каждое слово. Выглядел он взволнованным. А второй продолжал: – Все обошел, осмотрел. Осталось только за здеся пошарить, в карцере. – Он говорил быстро и шепотом, но, несмотря на это, его слова, отражаясь от подземных сводов, звучали отчетливо: – В этот раз его точно выкишнут! Вот – вот будет поверка начальства, аккурат перед сигналом тушить свет, и все, пролетит, как фанера над Кацапетовкой… – Он тоскливо оглянулся.

– От швицер замурзанный! Прям халабуда на тухесе… – Первый охранник выглядел также очень взволнованным. – Он же за слово фасон аж ушами прикипел!

– Нехай тебе полцугундера шнурки завязывает, халамидник задрипанный! Ты ведь знал за то, шо братец твой пьяница, за уши закладывает! А ты взял и устроил его на работу в тюрьму. А здеся такие песьи морды не прописаны. Взять хотя бы этого Призрака… – Охранник не договорил.

– Шо ты фордабычишься за картину маслом? – возмутился его напарник. – Я все хотел тебя за цей гембель… Призрак – он за кто?

– Нихто толком ничего не знает. Но слухи разные ходят. Только вот про него вообще никто не хочет говорить. Боятся, – скривился охранник.

– Тю! Боятся! Да простужаться за цей гембель – як у Ёперный театр за свиным рылом!

– Ой, шоб ты был мне здоров! – охранник снова понизил голос до шепота. – Говорят за то, шо он черт. Продал свою душу дьяволу. Когда он еще не был Призраком, а только политическим, под номером, без имени, посадили его вместе с тремя сокамерниками за Кишиневский тюремный замок. Он так тихонько зашел в камеру и за койку возле параши сел. Так вот: утром, на рассвете, когда очередной шмон перед побудкой, шухер, гембель, все такое. Открывает надзиратель двери, а в камере… В камере трое этих уголшей в ряд висят на потолочной балке. Повесились все трое, а веревки сплели из простыней. – Он нервно чиркнул спичкой и закурил. – А его в камере не было. Сбежал он. А ты за него базар… Черт – шоб мине шухер с кисточкой! – поперхнулся он папиросой.

В воздухе зазвучал протяжный мучительный стон, взвившийся вверх пронзительной нотой. Оба охранника вздрогнули, причем первый едва не выронил с перепугу ружье, а второй – папиросу. Первый охранник быстро перекрестился.

– Да не простужайся ты за цей гембель! – усмехнулся второй. – Это в карцере стонет один политический. Обрабатывали его сегодня да переусердствовали маленько – и дубинами били, и плетьми… Исходили до полусмерти. Вот и лежит теперь, стонет. К утру, похоже, душу Богу отдаст. – Охранник пожал плечами и снова попытался раскурить папиросу.

Но стон прозвучал вновь – громкий, тоскливый, полный нечеловеческой боли, резко взвившийся вверх тонкой нотой и почти сразу глухо потонувший под каменными сводами тюрьмы.

– Начальство зверствует, – вздохнул второй охранник, – бьют их страсть как… А они все молчат… Либо молчат, либо ругаются, как проклятые… Выродки, не люди. А потом помирают, не выдерживают. А мы зарывай их – день за днем. Как помрет, мы под покровом ночи в мешок заворачиваем, выносим и в яму бросаем. Когда яма заполнится, ее зарывают и соседнюю рядом роют. И концы в воду. По документам человек вроде как в тюрьме сидит, суда ждет, а на самом деле давно гниет в яме. Нехорошее место тюрьма наша. Плохое оно. Проклятое.

– Да где ты за хорошую тюрьму видел? От фасон за вырванные годы!

– Люди языком наматывают… – голос охранника снова был полон трагического шепота, – что в месте этом самом хоронили некрещеных младенцев. Вот и бродят теперь в наших подвалах ихние проклятые души. Плохое место, дьявольское. Недаром с высоты птичьего полета тюрьма наша напоминает лежащий крест. Ночью, когда садится туман, вокруг тюрьмы бродят давно умершие заключенные, которые были тайком зарыты. Не похоронили их по-людски, вот и бродят теперь, ищут, кому отомстить. Говорю тебе, плохое место. – Он тяжело вздохнул.

Оба охранника замолчали, погруженные каждый в свои мысли. И снова раздался стон. Первый охранник опять перекрестился – он был суеверен до ужаса. А стон звучал действительно страшно – особенно в подземелье тюрьмы.

– Слухай, а шо будет, если мы глянем за черта хоть одним глазком? – В глазах охранника загорелось любопытство. – Когда еще такой случай зафасонится? Посмотрим, шо его от людских глаз прячут. Может, урод какой? До сигнала тушить свет еще за полчаса!

– Ну, если за один глазок… – как бы нехотя согласился его напарник.

И, сжав в руке универсальный ключ от всех камер, который всегда был на вахте караула в подвале, первый охранник все же как-то нерешительно направился в левый коридор, в самую глубину. В последних камерах этого коридора содержались особо опасные преступники, которым полностью был запрещен контакт с внешним миром. И с охранниками тоже.

В тюрьме стояла мертвая тишина. Прекратились даже стоны политического – несчастный узник либо умер, либо уснул. Керосиновые лампы, освещающие длинный коридор подвала, чернели совсем тускло, и от этого по кирпичным стенам, поросшим мхом, плясали фантастически изогнутые тени. Это было самое мрачное место тюрьмы. Здесь, глубоко под землей, содержались те, кто давным-давно потерял человеческий облик, отпетые из отпетых, преступники, несущие угрозу всему обществу. Недаром многие охранники действительно верили в то, что они продали душу дьяволу.

Условия содержания таких заключенных были строже, чем всех остальных. В отличие от прочих заключенных, им было запрещено носить свою одежду. Весь срок заключения они ходили в холщовой арестантской робе. Часто их приковывали кандалами к стене. Им были полностью запрещены контакты с внешним миром. В камерах полностью отсутствовали окна – даже узкая прорезь в камне, позволяющая увидеть кусочек неба. Ничего, кроме толстой, прочной кирпичной кладки стены.

Днем их камеры освещали тусклые, чадящие лампы, не разгоняющие многолетний мрак подземелья. Заключенным были запрещены прогулки и общение с охраной. На допросы их водил специальный конвой – единственные люди, которым позволялось видеть их лицо. Еду арестантам доставляли в узенькое окошко в двери. Охране не разрешалось с ними разговаривать. И от таких жестоких, страшных условий содержания многие узники сходили с ума.

Камера № 322 была последней по коридору. Охранники остановились перед дверью – внутри была мертвая тишина. Оба почти синхронно тяжело вздохнули, переглянулись, и наконец первый охранник открыл дверь ключом. Замок щелкнул.

– Встать с нар! Руки за голову! – зычно крикнул в темноту камеры второй. Ответом ему была мертвая тишина.

Тусклый фитилек керосиновой лампы, подвешенной над дверью, почти не разгонял густого мрака камеры. Потолок был низкий, а потому внутри даже нельзя было стоять в полный рост. Глаза охранников понемногу привыкли к темноте, а потому они через время разглядели железную койку у стены, ведро напротив нее. Еще они увидели глиняный кувшин с водой на полу да плошку с краюхой черного хлеба. И всё. Больше внутри ничего не было. Камера была пуста.

– Шо за… – Второй охранник словно забыл все слова, с ужасом разглядывая пустое пространство, в то время как первый вдруг начал энергично креститься обеими руками, словно отмахиваясь от чего-то очень страшного. Продолжая креститься, он вошел внутрь. Сомнений не было: узник исчез – каким-то образом исчез. Внутри помещения действительно никого не было. Оба охранника не верили своим глазам.

Внезапно второй вскрикнул, указав на стену напротив кровати:

– Смотри! Свежая кладка, и кирпичи другие. Тут за ремонт делали?

– Мы под трибунал пойдем! – по-бабски запричитал первый. – От це шухер! Сбежал! Когти вырвал!

– Может, он сбежал за прошлую смену. Мы сейчас с тобой пойдем до начальства, да вениками прикинемся – слышали, мол, шум в 322-й камере, не знаем, как поступить. Начальство явится камеру открывать, а мы с ними – вроде как чистые. Заодно и про свежую кладку в стене узнаем. – Второй охранник, похоже, моментально сообразил, что нужно делать.

Не прикасаясь ни к чему в камере, оба заперли дверь и, с ужасом пятясь, быстро оказались за пределами страшного места, в коридоре. Тусклая керосиновая лампа в камере все продолжала гореть.

К ночи сгустился туман. Старый сторож Второго христианского кладбища, расположенного напротив тюрьмы, в узкое оконце своей сторожки смотрел, как его клочья стелятся по снегу, по самой земле, окутывая ночную мглу вокруг мутной дымкой. Из-за туч давным-давно вышла луна. Ее свет, отражаясь от белого снега, освещали все вокруг настолько ясно, что если бы не туман, ночь была бы совсем светлой. Туман казался плотной вуалью, придающей дымчатость и размытость даже белому свету. В его окружении луна казалась похожей на белое блюдце, закрытое дымчатой салфеткой на темной скатерти ночных облаков.

Ворота кладбища были давным-давно заперты на крепкий висячий замок. Ночью похолодало, ударил мороз, и даже собаки не пролезали в дыры ограды, стараясь спрятаться где-то, забиться в какую-нибудь щель от холодной ночной погоды.

А еще надо отметить, что ворота кладбища были расположены почти напротив главных ворот тюрьмы. И год за годом старик-сторож наблюдал мрачный кирпичный зáмок тюрьмы, не меняющейся со временем. Он много повидал на своем веку. Видел облавы на кладбище, когда жандармы искали сбежавших заключенных, отпирал ворота тюремным охранникам, тайно хоронившим узников, скончавшихся в тюрьме, такие тайные, совсем не христианские похороны, всегда совершались по ночам. Видел белые, расплывчатые силуэты, в лунном свете бредущие по заснеженной или размытой дождем дороге, – скорбные души тех, кому уже не суждено было выйти за мрачные ворота тюрьмы. Сторож кладбища мог рассказать очень многое. Но долгий опыт работы приучил его держать язык за зубами. На собственной шкуре он не раз выучил избитую истину: меньше знаешь – лучше спишь и меньше болтаешь – больше денег.

А потому без ужаса он взирал на мрачные окрестности самого страшного места в городе, где кладбище было расположено прямо напротив тюрьмы.

Тюрьма, построенная в форме креста, казалась страшным символом вечного отсутствия надежды, так же, как кладбище – символом вечного покоя. И неизвестно, что из них было страшней.

В кладбищенской сторожке старик провел почти всю свою жизнь. Он привык дежурить по ночам. И если поначалу, в молодости, временами он дрожал от страха, то за долгие годы службы из души его полностью ушел страх. К тому же он привык видеть тюрьму, и здание ее из красного кирпича уже не казалось ему таким страшным. И, как старожил кладбища, он даже мог рассказать ее историю – потому что, будучи грамотным, время от времени почитывал газеты, которые оставляли на кладбище посетители. Так он узнал о том, кто и когда построил тюрьму.

8 сентября 1891 года в Одессе на Люстдорфской дороге состоялась закладка нового Тюремного замка. Новую тюрьму решено было строить, потому что старая, расположенная в самой черте города, уже не вмещала всех узников. Город рос, увеличивалась преступность, а вместе с тем росла и необходимость в новой, более вместительной тюрьме.

Городская власть Одессы (в те времена городским головой был Григорий Маразли) выделила участок земли возле Второго христианского кладбища вдоль Люстдорфской дороги. Здание тюрьмы спроектировал архитектор из Петербурга А.О. Томишко, который до этого закончил строительство «Крестов» – знаменитой петербургской тюрьмы. Арку же главных ворот Тюремного замка делали по проекту архитектора Бернардацци. И несмотря на то что она украшала вход ни много ни мало в тюрьму, это получилось настоящее произведением искусства.

20 июля 1894 года строительство Тюремного замка было наконец завершено и обошлось городской казне в 843 тысячи рублей серебром. Все работы вел специально созданный Городской строительный комитет.

Центральное строение замка было сооружено в виде креста; в центре его находилась башня. Огромный крест словно подчеркивал страшную судьбу тех, кто должен был оказаться в его стенах. От башни расходились четыре крыла с галереями, по бокам которых были расположены одиночные камеры. Каждое четырехэтажное крыло имело еще и подвальное помещение. В комплекс тюремных строений входили также баня, кузница, кухня, больница на 100 коек и церковь. Сразу же после открытия узников переместили в новое помещение, и тюрьма начала функционировать, моментально заслужив самую плохую славу в народе.

Эту славу усиливали и страшные поверья и предания, вызванные тем, что участок земли, на котором построили тюрьму, прежде использовался как кладбище, где хоронили покойников, которых нельзя было хоронить на освященной земле: некрещеных, самоубийц, младенцев, умерших при рождении, и детей, которых не успели окрестить.

После строительства тюрьмы покойников такого рода таки разрешено было хоронить на Втором христианском кладбище – для этого там отвели специальный участок земли. Этот не освященный участок, расположенный вдоль ограды, был местом погребения изгоев, над которыми нельзя было произвести христианский обряд. Ну а когда тюрьма, так сказать, начала работать, в этом месте стали тайком хоронить узников – убитых или умерших, для чего под самой оградой вырывали специальные ямы. И поскольку все посетители кладбища знали, что это за место, туда никто не заходил. И такие тайные захоронения легко удавалось скрывать.

Сколько тайн было погребено под страшной стеной, знал только кладбищенский сторож, время от времени за особую плату открывающий ворота по ночам. И никогда не интересующийся тем, кого хоронят в страшном, запретном и неосвященном месте.

В ту ночь ничто не предвещало таких похорон. Обычно из тюрьмы сторожа извещали заранее. Но в такую холодную и туманную ночь он не ждал незваных гостей. И потому был страшно удивлен, услышав стук в ворота и звон цепи, словно кто-то трогал замок.

Сторож насколько мог быстро вышел из сторожки и засеменил к воротам, несмотря на туман, отчетливо просматривающимся в лунном свете.

– Кто здесь? – крикнул старик. Зрение у него было уже слабое, а потому издали он не мог разглядеть, кто стоит возле ворот. Во всяком случае ему показалось, что он видит темный силуэт, и это был человек.

На всякий случай взяв короткий железный лом (старик был готов к любым неожиданностям – при его зрении ему с успехом не раз доводилось ломом прогонять из-за ограды пьянчужек), сторож быстро шел к воротам, всматриваясь в дорогу за оградой.

Он подошел совсем близко – и остановился как вкопанный. В первый момент ему показалось, что за воротами никого нет. Но, присмотревшись, он вдруг разглядел полупрозрачную фигуру, светящуюся в темноте странным желтоватым светом. В этом зрелище было что-то сверхъестественное, и, подняв перед собой лом, сторож лихорадочно начал креститься:

– Изыди, Сатана!

Но человек (если это был человек) между тем быстро приближался к воротам. Страшная фигура перемещалась, мерцая в темноте. Сторож отшатнулся – прямо из темноты на него сверкнули два ярко-алых раскаленных глаза существа. А цепь, на которой висел замок, вдруг зашевелилась, и замок, раскрывшись сам по себе, упал на снег. И страшное существо не прикасалось к нему.

Сторож издал сиплый крик и стал пятиться назад. Между тем существо шагнуло на территорию кладбища, за пределы ворот, и стало быстро двигаться по направлению к нему, почти не касаясь земли. Страшное видение перемещалось в воздухе, сверкая адскими алыми глазами. Откуда и голос взялся – завопив как сумасшедший, старик принялся бежать, забыв про лом, который утонул в снегу. Но сторож был стар: поскользнувшись, он всем телом рухнул в снег. В тот же самый момент страшные когтистые лапы сомкнулись на его горле. Последним, что ощутил сторож перед смертью, был странный сладковатый запах, исходящий от существа. Потом воздух исчез, все завертелось и провалилось в бездну…

Труп сторожа без признаков насильственной смерти нашли утром на снегу. Старик лежал на спине, широко раскрытыми глазами уставившись в пасмурное зимнее небо. На лице его застыл дикий ужас, от которого всем, кто на него смотрел, было страшно, и все отводили глаза. И тем не менее на фоне жутких вестей, пришедших из тюрьмы, смерть сторожа прошла незамеченной.

Из тюрьмы сбежал опаснейший преступник по кличке Призрак. Но это было еще не всё. Несмотря на то что страшные слухи передавались шепотом, они очень скоро расползлись по всему городу.

Рассказывали, что когда начальник тюрьмы раскрыл камеру Призрака, первое, что в ней обнаружили, это была свежая кирпичная кладка. Было решено ее вскрыть. Ну и когда ее вскрыли, оттуда выпал труп охранника. Выяснилось, что это родной брат другого охранника – того, который в ночь побега Призрака нес караул в тюремном коридоре.

Труп был без одежды – похоже, ее отобрал Призрак, в ней и выбрался из тюрьмы. Но как в закрытой камере у него взялся строительный материал? Никто и предположить не мог. Призрак проломил стену, вырубив что-то вроде ниши в камне, и поместил туда охранника, забив ему в рот кляп. Несчастного служаку Призрак замуровал заживо…

Глава 3

Встреча с Тучей. Дьявол в юбке. Под тюрьмой. Новый враг Тани

Одесса, март 1917 года

Таня быстро шла к выходу, наблюдая за черным дымом, взвившимся над кладбищенской оградой. Вдали были слышны тревожные голоса. Крики людей разносились в холодном морозном воздухе и охватывали не только дорогу перед кладбищем, но и проникали за ограду, нарушая вечный кладбищенский покой. В небе над кладбищем галдела целая стая растревоженных птиц – вот что напомнили Тане эти звуки. Слов не разобрать, ничего не разобрать, но от них, как и от растревоженных птиц в воздухе, только острое чувство тревоги.

Она шла быстро, четко печатая шаги на подтаявшем снегу, стараясь не смотреть себе под ноги. Плотно завернувшаяся в черный платок, она была не похожа на саму себя. Элегантные наряды и сходство с благородной дамой были далеко в прошлом.

Смерть бабушки пробила в душе Тани огромную брешь, через которую вытекло почти все: радость от жизни, жажда денег, забота о собственной внешности, желание быть элегантной и прочие суетные мелочи, без которых она прежде не мыслила саму себя. Неизменным осталось только одно: жажда жизни.

Эта жажда жизни, возрождающаяся в ней борьба и толкали Таню вперед, заставляя снова войти в мир – просто ради того, чтобы почувствовать это ощущение жизни, вновь вернувшейся к ней. Это было намного лучше, чем в одиночестве умирать от тоски. Будучи от природы борцом, Таня не собиралась погибать, опустив руки. Она не привыкла бездеятельно плыть по течению и не могла пассивно ждать, когда ее полностью накроет лавина обрушившегося на нее горя. Предательство Володи и смерть бабушки разбили ее сердце, но не убили ее душу. Ей нужно было выбираться из этого. И ради этой души она должна была жить – жить дальше, помня, что именно этого, чтобы она жила, хотела для нее бабушка. Бабушка, которая когда-то отдала ей всю свою жизнь, посвятив себя жизни Тани… Она смахнула слезы и, немного постояв, двинулась вперед. И ради ее бесценного дара Таня собиралась жить. Если не ради себя, то хотя бы ради бабушки. Ее памяти.

Таня шла быстро и вскоре дошла до красивых часовен возле кладбищенских ворот. Почему-то они всегда вызывали у нее страх. Как и большинство людей, Таня не любила кладбища. Ну а сочетание кладбища и тюрьмы всегда наводило ее на самые мрачные мысли. Она не могла забыть, что в подземельях Тюремного замка когда-то страдал ее Гека.

Теперь Японец собирался на штурм тюрьмы, и сама эта затея казалась Тане бредовой. И она прекрасно помнила мрачные, высокие стены из темного кирпича, помнила неприступные смотровые вышки. Тюрьма – не банк. С налета ее не взять. Таня прекрасно помнила, как говорил Японец о тюрьме, когда она просила его помочь Геке.

Что же произошло теперь? Что изменилось за те месяцы, пока Таня была почти оторвана от криминального мира?

Погруженная в свои мысли, она шла, не обращая внимания ни на что, не видя ничего вокруг. И только поравнявшись с часовней из серого камня (не хватало лишь горгулий на крыше, чтобы часовня сошла за самый мрачный образец архитектуры мистического средневековья), Таня вдруг услышала тяжелые шаги за спиной. Кто-то ее догонял. Было слышно прерывистое дыхание спешащего человека.

Острое чувство тревоги кольнуло ее, как гвоздь. Таня замедлила шаг. На пустынных аллеях кладбища могло произойти все, что угодно. Не то чтобы она боялась – ей давно уже был неведом страх. Просто ощущение тревоги было свидетельством возвращающейся к ней жизни.

– Да останови ты за ноги, черт тебя дери! Бегу, кричу, гембель за ту голову – хотя бы раз глаза побоку! – вдруг раздался за спиной Тани знакомый голос.

Она обернулась. У нее моментально отлегло от сердца. За ней бежал один из людей Корня – массивный, толстый бандит по кличке Туча. Его объемное, большое тело росло не ввысь, а вширь, за что он и получил свое прозвище. Маленький толстяк считался в банде Корня казначем, на нем лежали общие расходы и подсчет заработанных средств. Поговаривали, что когда-то он учился в гимназии, но его вышибли оттуда за то, что он умудрился подделать подпись директора на чеке и получить по нему деньги. От тюрьмы Тучу откупили родители, но с тех пор он покатился по наклонной дорожке. Из-за тучности он не мог участвовать в налетах и разбоях, поэтому занимался денежными делами, а также изготовлением фальшивых денег и подделкой документов. Тут Туча достиг совершенства. Его звали в другие банды, но он был предан Корню, так как тот однажды спас ему жизнь. В последнее время Тучу очень ценил Японец и все чаще и чаще пользовался его работой.

И вот этот бандит из высшего эшелона бежал за ней. Глаза Тани расширились от удивления.

– Что ты здесь делаешь?

– Со священником местным надо было базар завести, – пропыхтел, чуть отдышавшись, Туча, задыхаясь и хватаясь за сердце, – а потом за тебя увидал. Ну шухер – никакого фасону! Едва не загнала в могилу!

Таня улыбнулась – бедный толстяк Туча! Действительно, шла она быстро, должно быть, для него поспевать за ней стоило немалого труда. Она улыбнулась.

– Отдышись ты ради бога! Я тебя, честно, не слышала. О своем думала. Бабушку мою сегодня похоронили…

– Ох, я не знал… Прости… Прими мои соболезнования… За все такое… Держись, милая! – Туча искренне опечалился.

Таня отмахнулась от него рукой – она была не настроена выслушивать соболезнующие слова, тем более от Тучи. Утешительные речи быстро довели бы ее до слез, а она намерена была сохранять ясность рассудка.

– Корень там, у тюрьмы? Ты можешь мне объяснить, что происходит?

– Ой, два адиёта в четыре ряда гембель себе на нервы заделают… – оживился Туча. – Они таки заделают, свиноты неоцинкованные… Давай, стой за здеся. За то время, что ты пропадала невесть где, как у киськи гланды, случилось кое-что другое.

Таня и Туча, оглянувшись и не найдя ничего другого подходящего, присели на мраморную скамью на центральной аллее, и Туча принялся рассказывать, энергично жестикулируя. По его словам, все началось с налета на Румынский клуб, который Японец совершил в январе 1917 года.

Этот налет был невероятно успешным. Со своими людьми Японец вошел в Румынский клуб посреди белого дня и обчистил его полностью. В этот день в клубе шло какое-то важное заседание, и находились там не только жандармы, но и шишки из военного гарнизона. Но когда люди Японца с добычей покинули клуб, раздался взрыв.

Шишки из жандармов и военных превратились в кровавое месиво, а в теракте тут же обвинили Японца и его людей. Озверевшие фараоны принялись искать Японца по всему городу. А тот и понятия не имел о взрыве и не понимал, почему фараоны что ни попадя хватают его людей, даже мелких сошек. Каково же было его удивление, когда он узнал, что взрыв в клубе устроили анархисты (та самая группа, которая позже, в феврале, взорвала Людоеда и начальника Отдельного жандармского корпуса). А бомбу действительно подложил один из его людей, который был связан с анархистами.

Японец хотел лично наказать негодяя, но не успел: предатель сам упал в руки фараонов во время одной из облав, а на людей Японца была устроена засада, в которую попалась большая часть его банды, в том числе извечные адъютанты Гарик и Майорчик. Люди Японца очутились в Тюремном замке, и стало известно, что их собираются расстрелять в тюремном дворе – как говорится, без суда и следствия.

Тем временем самая серьезная анархистская группировка, взявшая на себя ответственность за большую часть терактов, происходящих в городе, вышла на связь с Японцем и предложила работать вместе. Для начала – вызволить из тюрьмы его людей. Японец согласился. В назначенный час он привел всех членов банды к зданию тюрьмы и поставил ультиматум: либо из тюрьмы выпускают его людей, либо он возьмет тюрьму штурмом.

– И он действительно готов за это сделать. Так и заказал: мол, халамидники тюремные пусть за цугундер ему шнурки завязывают. Зафордабычился – картина маслом! Под тюрьмой много оружия, и це не шмутки, за то не шара, – говорил Туча с мрачным выражением лица. – Анархисты эти, шоб они мне здоровы были и зубами не чихали, за таких швицеров навезли, шо как кур в ощип! Штурмовой отряд – за вырванные годы не тот фасон! На всё способны, свиноты непоглаженные. Шухер еще тот…

– Кто их возглавляет? – В памяти Тани тут же всплыло изуродованное взрывом тело Геки, и она почувствовала прилив такой бешеной ненависти, что ей даже стало трудно дышать. – Откуда они взялись на нашу голову?

– Таки-да, за на нашу голову, – тяжело вздохнул Туча. – Никогда столько смертей не было в Одессе. Это страшные люди. Не люди – настоящие дьяволы. Я успел их немного узнать. Слов они не понимают. Говорить с ними вообще никак, убивцы. Они убивают всех подряд и даже говорят, что чем больше крови, тем лучше. А возглавляет… ты не поверишь! Баба!

– Женщина? – удивилась Таня. – Все эти жуткие взрывы устраивает женщина?

– Мадам, не смотрите на меня синим глазом, бо мои нервы протухнут! Да какая там женщина! – махнул рукой Туча. – Баба – и то мягко сказано! Это дьявол, самый настоящий дьявол в юбке! Даже свои называют ее Красной дьяволицей, шо уж зубами скворчать за чужих! Народ базар водит, шо не один год провела на царской каторге. А крови на ее руках больше, чем воды в Черном море. И вот эта дьяволица приехала теперь к нам в Одессу устраивать революционный террор! Ты не поверишь, но боятся ее даже отпетые углаши, которые завсегда были в авторитете. И действительно, есть в ней больное… – тут Туча запнулся. – Как тебе сказать… На бабу она вообще не похожа. Многие за цей шухер говорят, шо она переодетый мужик.

– Ну уж прямо! – усмехнулась Таня.

– А то! Картина маслом! В кожаном пальто, короткостриженая – ну точно – мужик мужиком! И всегда в руке револьвер. Жуть, а не баба! Боятся ее потому, что однажды на сходке, когда сходка была с людьми Японца, она одному вору пулю в лоб залепила за то, что вздумал шутковать до нее. Ничего не сказала, ни единым словом, глазом по-волчачьи сверкнула, як за фордабычилась, молча так подошла – и выстрелила прямо ему голову. Усё. И вот это жуткое существо сейчас тоже там, подле тюрьмы. – Похоже, после такой длительной речи Туча устал.

– Ты не сказал ее имя. Знаешь его? – Тане действительно было любопытно.

– Свои кличут Красной дьяволицей или Атаманшей Марусей. А зовут ее на самом деле Мария Никифорова. Так она Японцу представилась. Сказала, шо пришкандобила за Одессу, шоб устроить красный террор и организовать всех анархистов в городе. Во за как! Взяла разбег с Привоза! Такая организует, усе будем как за куры в ощип!.. На беременную голову!

– Корень тоже там? – Рассказ Тучи нравился Тане все меньше и меньше.

– А то нет? – снова оживился посланец. – И на яки бебехи ему за цей гембель! И все его люди – два адиёта в четыре ряда. Куда он денется? За дурною головою и ноги через рот пропадают! Но Корень уже успел захипишиться с этой дьяволицей! Она хотела, шоб Корень за своими людьми наперед полез, а он до нее и говорит (тут он понизил голос): за вырванные годы здеся не тот фасон. А Японец заступился за Корня. Сказал: здесь или парадок, или как? Мол, не скворчите зубами, мадам, бо юшка простынет. Здесь Одесса, здесь надо ртом до людей говорить. Она хотела из стволов палить. А чего палить, если до Японца человек 50, а к тюрьме из военного гарнизона солдат подтягивают? Положат всех – а там такого не стояло, шоб таки лежать. Японец мозговитый. Он за людей химины куры делать не будет, не тот хипиш. Они сейчас хипишат – мама дорогая, не горюй! – И тут совершенно внезапно Туча замолчал, видимо, запас слов его иссяк. Но, помолчав, он продолжил: – А Корень боится, шо его крайним сделают, забосячат, як за песью морду.

– Надо идти. – Таня решительно поднялась со скамьи. – Отдышался? Пойдем быстро! Надо помогать Корню!

За воротами кладбища, почти на самой дороге, возле тюрьмы, на фонарном столбе, раскачивался повешенный. Труп мужчины с веревкой на шее на фоне белого снежного неба смотрелся страшно. Веревка раскачивалась со скрипом. Труп был свежий, но вокруг него уже начало кружиться воронье. В этом зрелище было что-то настолько жуткое, что Таня остановилась. Этот повешенный был словно символом того кошмара, который здесь творился.

– Что это? – Таня с ужасом смотрела на труп. – Кто это… сделал?

– Палач городской тюрьмы, – сказал Туча, нахмурившись. – Знаешь, сколько он до людей соли под шкуру насыпал? Его Корень велел повесить, а Японец не хипишил. Он как раз на работу в тюрьму шел и напоролся прямо в людей до тюрьмы. Корень как глазанул за его, сразу велел своим людям схватить и подвесить. Люди сделали с радостью – аж пятки сверкали!

Палач городской тюрьмы… Тот самый палач – воспитатель в сиротском приюте… Таня смотрела на багровое, вздувшееся лицо, в котором больше не было человеческих черт. Он действительно заслужил свою страшную смерть, этот мучитель, пришедший прямиком из ада. И руками своих жертв отправившийся обратно – прямиком в ад.

– Ты не смотри за него… – Туча не понимал интереса Тани. Он ничего не знал ни о детстве Корня, ни вообще о детстве.

– Жаль, что его не повесили раньше! – Таня со злостью плюнула на снег. – Будь он проклят!

Возле самых ворот тюрьмы горели костры, и черный дым поднимался клубами в небо. Отделившись от этих костров, ворота тюрьмы осаждали нападавшие. Но их было катастрофически мало, несмотря на то, что они создавали видимость большой массы людей – постоянно перемещаясь, не стоя на месте. На смотровых вышках тюрьмы стояли тюремные охранники и солдаты. Они были похожи на манекенов: застывшие лица, мертвая хватка рук, вцепившихся в оружие… Однако огонь они не открывали.

Таня сразу поняла, почему Японец не идет на штурм. Дело было не только в многочисленности гарнизона тюрьмы, а в том, что охранники с оружием были расставлены идеально. С вышки просматривалось практически все пространство вокруг тюрьмы, сразу со всех сторон, и стоило охранникам открыть огонь, как с первых же выстрелов они положили бы большую часть людей Японца.

Тем более что и сам Японец представлял собой отличную мишень – он стоял в первых рядах, в своем элегантном котелке, бросающемся в глаза, небрежно размахивая тростью, словно заправский лондонский денди, собравшийся на увеселительную прогулку. Таня в который раз поразилась его странному, немного бесшабашному и удалому мужеству, с которым он словно намеренно бросал вызов смерти.

Японец находился под самым прицелом охранников тюрьмы, выделяясь из всех своих людей. И большая часть оружия тюремной охраны была нацелена на него. И он прекрасно знал об этом. Но почему он так стоял?

Тане поневоле бросилась в глаза напряженность поз тюремных охранников поставленных на смотровых вышках. Они стояли, опустив ружья, было понятно, что схватить их и применить – это доля секунды. И это чувствовалась по напряженным, застывшим лицам исправных служак, подчинившимся команде начальства.

Но почему они стояли так, почему не открывали огонь? Какая команда заставила их опустить оружие?

Чувствовалось, что обе стороны играют в какую-то свою игру. Таня подумала, что все остальные не имеют ни малейшего понятия о секретных правилах этой игры, в то время как Японец отлично их знает. Потому и застыл он в первых рядах, перед самыми воротами тюрьмы, да еще и явно без оружия.

Только злое, напряженное лицо Японца, которое он уже не имел сил изменить, выдавало ту бурю чувств, которые испытывал он в этот тревожный момент, вступив в непредсказуемый поединок – один на один со смертью.

Их, людей Японца, а также членов других банд, собравшихся под тюрьмой, было человек пятьдесят, не больше. И малочисленность этого странного отряда сразу же бросалась в глаза. К тому же бандиты были абсолютно не организованы: они совершенно не подчинялись командам (да для них и не было никаких команд), расхаживали сами по себе, залихватски обращаясь с оружием – то опуская его, то вскидывая вверх словно для прицела. И большая часть этих пятидесяти явно не понимали, для чего их собрали.

Таня подумала, что еще одна причина, по которой Японец не решается на штурм, это явная расхлябанность его армии. Одно дело налет – там все бандиты действовали четко, слаженно, понимая свою выгоду. Но совсем другое дело операция, подобная этой. В военных условиях бандиты терялись, так как не привыкли действовать слаженно и подчиняться командам. И, по мнению Тани, это была еще одной веской причиной, почему Японец с таким воинством все-таки не решался на штурм.

Туча опасливо держался за ее спиной и не собирался выходить вперед. По его поведению Таня поняла, что он вообще не умеет обращаться с оружием и ужасно его боится (впрочем, усмехнулась она про себя, как и большая часть людей Корня). Таня только подивилась Корню, этому неудачливому, бездарному лидеру, по какой-то глупости притащившего своих безоружных людей сюда, на смерть.

Между тем Корень держался возле Японца. Рядом с Японцем Таня также разглядела Акулу (молодого, но наглого короля с Пересыпи) и Туза – авторитета со Слободки, который совсем недавно нашел общий язык с Японцем. Еще с ними был неизвестный Тане мужчина – среднего роста, коренастый, коротко стриженный, словно после тифа, со злым, угрюмым лицом. Незнакомец явно был недоволен происходящим. В черной кожанке и высоких кирзовых сапогах, он был единственным из мужчин, кто не выпускал из рук оружия. В его левой руке Таня разглядела тяжелый армейский наган.

– Тянут кота за шкирку, – вдруг прокомментировал молчавший до сих пор Туча. – Они ж заслали до тюрьмы посыльного. Японец сказал. Мол, открыть двери тюрьмы и людей всех до воздуху выкишнуть, бо як пальба начнется, то и кишки за пятку намотать не подможет! Начальство ихнее смекнуло, шо Японец блефует. А Японец знает, шо они за то знают, свиноты ушлые. Вот и тянут резину, шнурки гладят.

– А чего туда Корень полез? – повернулась к нему Таня.

– Да строит из себя фраера! – Туча ударил себя по толстым ляжкам. – Лопни, но держи фасон. Хочет быть не хуже за всех. Но права ему качать здеся не тут…

– Кто этот мужчина рядом с Японцем, с армейским наганом? – прервала его Таня, прищурив глаза.

– Да ты шо? – Казалось, от возмущения Туча выпрыгнет из собственного тела. – Здесь его не стояло! Я ж говорил за то – попростужаешь до шухера глаза! Не мужчина. Баба это! Как дать пить баба, та самая, с дохлым глазом. Мария Никифорова. Она базарит Японца за стрельбу палить до тюрьмы.

Баба?… Таня действительно была потрясена. В этой угрюмой фигуре не было ничего женского, ни одной мягкой, женственной черты, ни теплоты взгляда, ни изящества линий в фигуре. А мужская одежда только придавала сходство с мужчиной – ни за что не отличить! Если бы не слова Тучи, Таня никогда не увидела бы в ней женщину. Внутренне она содрогнулась – что за жуткая судьба, слепившая такое страшное существо, потерявшее само себя?

Громкий шум заставил всех наступавших обернуться в сторону дороги. К тюрьме подъезжал черный громоздкий автомобиль, который страшно ревел и тут же приковал внимание всех бандитов – даже Японца и Красной дьяволицы (от которой Таня все не могла оторвать глаз). Автомобиль остановился посреди дороги. Водитель заглушил мотор. Из машины вышел пожилой мужчина в штатском и подошел к Японцу.

– Кто это? – Таня обернулась к Туче, не рассчитывая на ответ, но на удивление, Туча знал.

– Фраер Завьялов, глава народной милиции. Если уж до сюда приехал, значит, будет тот еще гембель! Японец за всегда до лучшей игры. Уболтал тюрьму открыть.

И действительно: после недолгих переговоров Завьялов вместе с Японцем подошли к воротам тюрьмы. Заинтригованная Таня тоже двинулась, но едва не упала лицом в землю, споткнувшись о валявшийся на дороге камень – они были повсюду. Она больно ударила ногу и стала на месте, с интересом наблюдая за происходящим.

Японец остановился, а Завьялов подошел ближе, постучал в ворота, и, когда они открылись, вошел. К Японцу подскочила Никифорова и принялась что-то быстро говорить, энергично жестикулируя. Но Японец молча отстранил ее рукой.

Ворота тюрьмы распахнулись, выпустив большую группу людей. В толпе бандитов раздались громкие приветственные крики. Таня разглядела знакомое лицо Гарика. Он осунулся, у него был кровоподтек под глазом, но шел он энергично и бодро. Руководство тюрьмы решило не доводить дело до стрельбы и согласилось выпустить заключенных.

Сбоку, чуть поодаль от бывших узников, бодро дышавших счастливым воздухом свободы, шел охранник, которому было велено их сопровождать и одновременно присмотреть за выполнением соглашения. Это был седой пожилой человек с военной выплавкой офицера, всю жизнь прослуживший делу правопорядка и за долгие заслуги оставленный на службе. Он не представлял никакой угрозы – тем более что ружье его было за спиной и он просто сопровождал выпущенных из тюрьмы – потому, что так положено по уставу.

Дальше все произошло так быстро, что Таня ничего не смогла бы объяснить. Она увидела, как Никифорова вдруг переложила наган в правую руку и вытянула ее вперед, прицеливаясь… в пожилого охранника. Японец ничего не видел – обрадованный встречей со своими людьми, он был очень доволен собой и по сторонам не смотрел.

Но Таня смотрела. Инстинктом, шестым чувством она вдруг поняла, что Никифорова вот сейчас, на глазах у всех, выстрелит в пожилого охранника, выстрелит потому, что ей просто нужна смерть. Глупость, бессмысленность этой смерти кольнула Таню в самое сердце… И, не соображая, не понимая, что делает, она нагнулась, схватила с земли камень и изо всех сил запустила в руку Никифоровой, целясь в револьвер.

Выстрел был оглушающим. Вскрикнув от боли, Никифорова выпустила револьвер, пуля ушла в землю. На смотровых вышках переполошились – охранники стали целиться в толпу. Пожилой служака быстро скрылся за воротами тюрьмы. Последних заключенных просто наружу вытолкали, и ворота закрылись.

Одним прыжком Никифорова оказалась возле Тани. Резко, больно схватив ее за волосы, она запрокинула назад ее голову и прямо ко лбу приставила поднятый с земли наган.

– Да я тебе башку прострелю, тварь! Надо же, защищать фараона! – Никифорова взвела курок. Тяжелое, холодное дуло револьвера больно врезалось в кожу.

Это было странно, но Таня не испытывала в тот момент ничего – ни паники, ни страха, ни ненависти. Было только абсолютное равнодушие и некая отстраненность, словно все это происходило не с ней. Словно она наблюдала со стороны черно-белую сцену в иллюзионе, а пленка порвана, и конец затерся, и ей абсолютно неинтересно и все равно, что будет в конце…

Откуда-то со стороны до нее донесся протестующий крик Корня, еще какие-то громкие голоса. Все тонуло в пустоте. Все, кроме Японца, который вдруг оказался рядом с Никифоровой и буквально выбил из ее руки пистолет.

– Мадам, сделайте мине парадок, бо горло простужаете! Мы так не договаривались – мочить моих людей, – добродушно сказал Японец. – Мадам, вы темпераментны, но это сверх нормы. Унизьте ваши синие глаза!

– Она помешала мне убить фараона! – Глаза Никифоровой метали такие молнии, что они были похожи на раскаленные угли.

– Ты за то сделала? – Брови Японца удивленно поползли вверх, когда он повернулся к Тане. – А зачем?

– Хватит смертей, – вытолкнув, словно выплюнув два этих слова, Таня даже не поняла, почему так хрипло звучит ее голос. Возможно, потому, что не хотела ничего объяснять.

– Она – враг. – Никифорова чеканила слова. – Она не должна быть здесь.

– Ну-ну, мадам, простужаться за цей гембель – як у Ёперный театр за свиным рылом! Какой враг? Це не шмутки, це шара. Просто дамочка глазки за мокрым местом – у нее сердце на двор! Шо заделаешь – женские мелодрамы, – деланно засмеялся Японец и вдруг резко оборвал смех. – А ведь она права. Хочете грошей – не зажимайте себе ноги! Не надо никого мочить. Могли пострадать мои люди. А если за них хоть кто-то… Такого я не прощаю.

Все знали, что Японец слов на ветер не бросает, и вокруг повисла тишина.

– Уходи, – Японец повернулся к Тане. – Мы потом с тобой поговорим. Сейчас уходи. Корень, проводи ее до дому, шоб она по дороге еще не вляпалась.

Корень радостно подбежал к Тане – и она прочитала в его глазах серьезную тревогу. Смешной! Он не понимал, что ей все равно – умрет или нет.

Развернувшись, Таня пошла прочь, чувствуя спиной яростные глаза дьяволицы. Было понятно, что в этот момент она нажила смертельного врага.

Но Тане было все равно. Она шла быстро, не чувствуя холода. На фонарных столбах бились свежие афиши, рекламирующие американский цирк «Барнум».

Глава 4

Цирк «Барнума»… почти из Америки. Странное самоубийство старого фокусника. Новый фокусник – месье Иванов

Афиши были развешаны ночью. Яркие, красочные, они заполонили весь город. Они были составлены так мастерски, что привлекали внимание с первого взгляда. На них смеялись добродушные веселые клоуны. Смешные, незлые звери танцевали в бальных платьях. Грозный тигр, выглядевший большим котом, прыгал сквозь пылающий обруч. И среди центральных фигур был фокусник, глотающий острые мечи и живых змей.

Немало детских рук тянули матерей за подол юбки: «Мама, мама, пойдем в цирк!» И немало матерей в час разрухи и смуты отрывали от семьи последнее, чтобы в тяжелые времена порадовать детишек и повести их в цирк.

День был ветреный, пасмурный – в марте в Одессе так бывает часто. И афиши яркими, красочными пятнами трепетали на ветру, рекламируя «сногсшибательный, фантастический цирк из Америки “Барнум”».

Конечно, в цирке не было ничего американского. Хозяин труппы специально выдумал иностранное название, чтобы привлечь внимание публики. Труппа состояла из самых разных артистов. Все они носили иностранные имена, но говорили исключительно по-русски. Они были похожи на цыган – такие же пестрые, бездомные, разъезжали по всем городам и дорогам со своим нехитрым скарбом, в который ни полицейские, ни жандармы, ни мятежники, ни гайдамаки, ни бунтующие дезертиры никогда не заглядывали.

Цирковые были веселым и шумным племенем, живущим такой своеобразной жизнью, что никому не приходило в голову воспринимать их всерьез. А потому они без труда проезжали через любую воюющую границу, беспрепятственно получая любой пропуск и по первому требованию комендантского или военного поста демонстрировали свои трюки и нехитрые фокусы.

Яркие повозки цирковых стояли в большом дворе одесского цирка, где в ближайшую субботу должно было состояться первое представление. Несмотря на тяжелые времена, все билеты были раскуплены, и хозяин труппы с удовольствием потирал руки. Расчет привезти труппу в Одессу был правильный – люди устали от войны, от смуты и тяжелого времени и хотели простых развлечений. Они мечтали, чтобы смеялись их дети. А потому цирк приняли на ура, и никому и в голову не приходило задумываться о несколько странном его названии.

Только после того как афиши были напечатаны и расклеены, а все билеты на первое представление раскуплены, кто-то из местных рассказал малограмотному хозяину труппы о том, что означает название американского цирка – ведь его просто привлекло красивое иностранное слово.

Каков же был его шок, когда он узнал, что цирк Барнума получил известность в Америке прежде всего как знаменитый Аттракцион ужасов. И что ужасы были визитной карточкой зрелища, на которое не допускались ни слабонервные, ни дети.

Но делать что-либо было поздно. И хозяин труппы, впечатлившись рассказом, велел фокуснику в ближайшие дни подготовить какие-нибудь необычные, страшные трюки, чтобы можно было хоть немного попугать публику и как-то оправдать название цирка.

Заинтересовавшись, хозяин труппы даже забрел в публичную библиотеку, где вычитал все о знаменитом аттракционе Барнума, впоследствии прославившемся как цирк Барнума и Бэйли. В представлении выступали не только уроды, но и фокусники, демонстрирующие леденящие кровь фокусы – настоящие ужасы. Причем мало кто умел их разгадать.

Если уродцы Барнума (например, бородатая женщина или человек-собака) были не столь страшны, сколь вызывали любопытство (в журналах даже было написано, что уродцы оказывались достаточно симпатичны при ближайшем знакомстве. И уж зарабатывали они намного больше самого президента Америки!), то фокусы аттракциона ужасов действовали совершенно противоположным образом! Чего только стоил трюк с отрезанием руки, отпиленной головой или ведьмой, сжигаемой заживо! А утопление человека в цепях в цистерне с водой?…

Фокусника, скованного цепями, как заправского каторжника, на веревке опускали в заполненную водой цистерну, из которой он выбирался за считаные доли секунды, причем без цепей! Говорили, что среди фокусников в цирке Барнума были даже смертельные случаи – до того, как они освоили этот фокус. Но в любом случае, это было как раз то, что нужно публике в любые времена, в любой стране мира, за что зрители готовы были платить большие деньги!

В иностранных журналах были даже красочные картинки, и, увидев их, хозяин гастролирующей в Одессе цирковой труппы совсем приуныл. Куда ему до знаменитых зрелищ с его посредственными артистами, подобранными где-то в глубинке, выжившим из ума алкоголиком- фокусником и потрепанным старым львом! Этот жалкий лев был настолько забит и стар, что сам, добровольно, садился на задние лапы. Шкура его была вытерта, вся в проплешинах, а зубы стерты от возраста. И бывший король африканского прайда был больше похож на старого облезлого кота, чем на грозу охотников (как объявляли перед выступлением).

Начитавшись таких статей, хозяин труппы вернулся обратно в цирк и устроил всем своим артистам разнос, велев не только разучить до премьеры новые трюки, но и подправить костюмы – ну хотя бы пришить к ним новые блестки. Особенно свиреп он был с фокусником – не только страшно накричал на бедного унылого старика, но и обещал разбить все его бутылки, а также лично передушить всех кроликов, если он снова надумает таскать их из потрепанного цилиндра. Выходя из кабинета, старик-фокусник едва не плакал, а руки его совсем жалко тряслись.

Сам же хозяин труппы был собою доволен: в честолюбивых мечтах он уже вознесся ввысь и решил (для себя) переплюнуть знаменитый цирк Барнума, заставив говорить о себе. Но для этого ему необходим был трюк. И он готов был на что угодно, чтобы добиться этого трюка. И если нужно для дела, он станет не только держать в ежовых рукавицах всех артистов, но и фокусника посадит на безалкогольный паек, совершенно не определенный временем.

К ночи, когда страсти в душе хозяина труппы несколько поутихли, он отправился осматривать свои владения. Весь жалкий скарб цирковой труппы (реквизит и даже жилье артистов) помещался во дворе Одесского цирка, где было так тесно, что ярко разукрашенные фургоны стояли буквально друг на друге. Артисты путешествовали в собственных фургончиках, размалеванных всеми цветами радуги, украшенных лентами, флажками и шарами, с эмблемами знаменитых цирков. Красочный кортеж привлекал внимание на любой дороге. И по пути им даже приходилось давать представления – как настоящим уличным артистам из далекого средневековья.

Впрочем, во времена войны и разрухи таких дорожных представлений становилось все меньше и меньше, и артисты стали выступать в стационарных цирках. Для них, как и для всех, наступили тяжелые времена.

Но это больше не смущало хозяина труппы, решившего создать представление по образцу знаменитого американского цирка. Сжигаемый нетерпением и немного измученный угрызениями совести, хозяин труппы к ночи решил навестить старика-фокусника, чтобы узнать, как у него дела.

Во дворе цирка была страшная теснота. А еще там была постоянная, ничем не перебиваемая вонь, ведь там же, рядом с людьми, содержались клетки с животными и были конюшни. Рядом с клетками стояли кадки с невероятно вонючим кормом для животных, который неизвестно из чего делали работники местного цирка. Несмотря на вонь и отвратительный вид, этот корм стоил дешево, и звери ели его охотно, а потому все гастролирующие труппы покупали его, обеспечивая местным дельцам стабильный заработок.

Сам же хозяин труппы жил не в фургончике, а в комфортабельном номере гостиницы «Франция», забронированном заранее телеграфом. А потому, быстро перемещаясь по двору, лавируя в узких проходах, он с брезгливостью прижимал к лицу надушенный батистовый платок. Циркачи же совсем не замечали ни тесноты, ни вони. Люди обустраивались, как могли. Перед фургончиками разжигали обложенные кирпичами костры, на которых готовилась немудреная еда. На ступеньках играли дети, рядом сушилось белье, и артисты, согнав детишек, репетировали прямо там же, на ступеньках фургонов, которые на долгие годы становились для них единственным домом.

Но в этот поздний час здесь почти не было людей. Двор был безлюден. Дети давно спали, костры были потушены, а сами циркачи забрались внутрь своих убогих жилищ и занимались какими-то своими делами. Фургон фокусника, размалеванный пестрыми попугаями и зелеными единорогами, стоял в самой глубине двора. У старика не было семьи, и вот уже долгие годы он ездил один. К старости его единственным другом стала бутылка водки. Но это не мешало ему выступать. Хозяева трупп с радостью приглашали его на работу, так как выступления фокусника были веселые и очень нравились детям. Старик шутил, что будет ездить в своем фургончике до самого конца и так и умрет на цирковой арене. И, несмотря на пристрастие к спиртному, пока не отражающееся на его выступлениях, это было очень похоже на правду.

Удивляясь непривычной ночной тишине двора, хозяин труппы споткнулся об обугленные кирпичи, испачкал золой ботинки, врезался в какую-то оглоблю и чертыхнулся, потирая ушибленное место. Фургон фокусника был уже виден. Из-за его двери пробивался свет.

Стараясь аккуратно лавировать в узких проходах (что было сложно из-за темноты), хозяин труппы вдруг заметил какую-то светлую тень, стоящую на крыльце фокусника. В первый момент ему показалось, что это человек. Но для человеческой фигуры тень была слишком светлой. Более того – она словно колебалась в воздухе, переливаясь каким-то неестественным желтоватым оттенком. Подобного зрелища хозяину труппы еще не приходилось видеть. Он даже остановился, пытаясь присмотреться внимательнее. Тень то исчезала, то появлялась. И тогда ему пришло в голову, что на веревке может просто раскачиваться белая простыня.

Внезапно тень отделилась от крыльца, на мгновение зависнув в воздухе, затем медленно переместилась к стене фургона, в сторону от крыльца. И вдруг… Хозяин труппы сразу почувствовал предательскую струйку ледяного пота, стекающую вдоль позвоночника. Прямо наверху тени, там, где, судя по очертаниям, могла находиться человеческая голова, вдруг загорелись два алых глаза – вернее, не глаза, а раскаленные ярко-алые точки, сразу же осветившие уже сгустившуюся тьму.

В этом было что-то дьявольское, что-то настолько неожиданное и страшное, что на какое-то мгновение хозяин труппы застыл на месте, потеряв дар речи. Он был человеком практичным, неверующим, а потому не стал креститься, как поступил бы любой другой на его месте. Вместо этого он совершил достаточно разумный поступок – в тот момент, когда пришел в себя от первоначального шока.

Нащупав в кармане спички, он зажег одну, пытаясь немного осветить темноту. В тот же самый момент тень резко метнулась в сторону и исчезла за стенкой фургона фокусника. Дрожащий крошечный огонек осветил пустоту. Догоревшая до конца спичка обожгла пальцы, и хозяин труппы бросил ее на землю. Вокруг по-прежнему не было никого. Ни единой живой души, никто не вышел во двор из ближайших фургонов. Все еще чувствуя страх и какую-то странную растерянность, хозяин труппы медленно пошел к фургону фокусника.

Дверь была приоткрыта, и из-под нее отчетливо пробивался яркий свет. Значит, фокусник не спал – да и с чего ему было спать так рано? «Пьет, наверное», – со злостью подумал хозяин труппы и громко постучал в дверь. Но на свой стук не получил никакого ответа.

«Точно, уже напился», – снова подумал он и значительно громче, требовательнее постучал еще раз. И снова тишина, тягуче разлитая в воздухе, была единственным ответом на стук.

И тут хозяин труппы почувствовал что-то неладное. Он аккуратно открыл дверь и шагнул внутрь. Почти сразу наткнулся на клетку с кроликами – вонючие зверьки сидели, тесно прижавшись друг к другу. Фокусник постоянно использовал их в своих выступлениях и бессчетно покупал на местных рынках. Очевидно, он только недавно закупил целую партию, потому что зверьков было много, и вонь от них была невыносимой. Кролики закопошились при появлении человека, и хозяин труппы побыстрей прошел мимо клетки.

Он шел в комнату, на свет. Запах внутри фургона был тяжелый, спертый. В нем смешались вонь от животных, алкогольные пары, запах давно не мытого человеческого тела и специфический воздух давно не проветриваемого помещения. В фургоне, к тому же, был страшный беспорядок. Вокруг были навалены вещи – одежда, костюмы, реквизит.

Хозяин труппы шагнул в комнату, которую ярко освещала большая керосиновая лампа, стоящая на столе. Внутри беспорядок казался еще большим. Казалось, по комнате пронесся какой-то вихрь. Все вещи и предметы были разбросаны, валялись на полу. В ужасе от этого зрелища хозяин труппы поднял голову наверх… Из горла его вырвался страшный крик. Этот крик зловеще пронесся в ночной темноте – крик неожиданного, всепоглощающего ужаса.

Фокусник висел в петле, на веревке, прикрепленной к крюку в потолке. Очевидно, он снял с крюка лампу, чтобы прикрепить веревку. Ноги повешенного болтались из стороны в сторону. По деревянным стенам фургона плясали фантастические, страшные тени – как в самом настоящем аттракционе ужасов. Лицо фокусника было совсем белым, словно испачканным яркой белой краской. Оно было искажено ужасом. Рот был раскрыт в невырвавшемся предсмертном крике, а в широко распахнутых глазах застыл страх. Хозяину труппы никогда не доводилось видеть таких жутких лиц, и оно отчетливо врезалось в память. Он даже подумал, что теперь это лицо будет сниться ему в кошмарных снах.

Хозяин труппы стал пятиться назад, спотыкаясь о разбросанные в комнате вещи. Слышать скрип крюка с веревкой и видеть это жуткое белое лицо было невыносимо. Воздуха стало не хватать катастрофически, и, уже не сдерживая себя, хозяин труппы быстро выбежал во двор.

Оказалось, что его громкий крик переполошил цирковых. Возле фургона фокусника стали собираться артисты. Хозяин труппы увидел двух атлетов и семейную пару воздушных гимнастов. Перепуганная гимнастка прижималась к мужу. Постаравшись взять себя в руки, хозяин труппы послал атлетов за полицией.

– Фокусник повесился, – несмотря на усилия воли, голос его дрожал, – он покончил с собой…

Дальше все происходило быстро. Приехавший следователь составил протокол, под которым подписался и хозяин труппы, и вышедшие на шум артисты. Было странно, что фокусник не оставил никакой предсмертной записки. Также странным казался беспорядок в фургоне – то, что оказались перевернутыми все вещи. Но пожилой следователь, давно уставший от службы в полиции и от множества самоубийств, объяснил это так:

– Люди в таком состоянии вообще не соображают, что делают. Он сам перевернул свои вещи – наверное, веревку искал. А написать записку ему и в голову не пришло. Артисты – они вообще того… Люди импульсивные.

На том и порешили. Труп увезли в анатомический театр. Фургон закрыли. Кроликов пришлось выпустить. Их вытряхнули из клетки прямо во двор, где они застыли без движения, прижимаясь друг к другу, со страхом глядя на непривычную обстановку огромными перепуганными глазами.

Фокусника похоронили на Первом христианском кладбище, и за гробом его шли все артисты цирка. Перепуганные, совсем не веселые, артисты представляли собой невероятно странное зрелище, и город не видел еще таких похорон. Дело в том, что, по старой цирковой традиции, артисты шли за гробом в своих концертных костюмах и гриме. И люди останавливались посмотреть на яркие костюмы циркачей, странно контрастирующие с их печальными, совсем трагичными лицами. Фокусника в труппе любили. Он был веселым и добрым, никому не причинял зла. Артисты искренне оплакивали его, человека, которому совсем была не свойственна творческая зависть.

Потрясенный страшной смертью фокусника, хозяин труппы не мог прийти в себя несколько дней. Он совсем заболел, почти перестал спать ночами. Грустный, жалкий, он шел за гробом, не понимая, на каком находится свете. Его вконец замучили угрызения совести, он считал себя виновным в смерти старика – за то, что давил на него, заставляя придумывать новые трюки. Вот старик и не выдержал пресса… Хозяин труппы изорвал себе в кровь всю душу.

Но похороны прошли. Приближалась премьера. И перед хозяином труппы стала остая необходимость искать другого фокусника, ведь программу нельзя отменить. Он стал подумывать чтобы дать срочное объявление в местной газете.

Ночью того дня, когда хозяин труппы окончательно определился с необходимостью искать замену погибшему артисту, он сидел в своем дорогом номере и подсчитывал предполагаемые убытки – на случай, если никого не найдет. Все билеты на первые представления были распроданы – но это только потому, что, как уже говорилось, хозяин труппы имел неосторожность объявить свой цирк «Американским цирком “Барнума”. Когда же публика после первых представлений разберется в том, что никакого аттракциона ужасов нет и в помине, что их попросту надули… Страшно даже представить, что будет потом!

Жуткие мысли о провале лезли в голову. И хозяин труппы, скорчившись, сидел над листком бумаги, выводя ненавистные цифры своей будущей катастрофы.

Стук в дверь раздался неожиданно и громом прозвучал в тишине. Вообще-то это был не стук, скорее, тихий скрежет. Но нервы хозяина труппы были настолько напряжены, что для него это был настоящий грохот.

– Кто там? – зычным голосом крикнул он. Когда же не последовало никакого ответа, встал и открыл дверь. На коврике перед дверью лежал листок бумаги. Сам же гостиничный коридор был пуст. Перепугавшись тишины в таком же пустом коридоре, хозяин цирка захлопнул дверь.

На листке дешевой почтовой бумаги черными печатными буквами было написано следующее: «Если вы хотите изменить свое будущее, постучите в дверь фургона фокусника сегодня в полночь».

Хозяина цирка охватил озноб. Слишком уж страшны были воспоминания о фургоне, о теле, висящем под потолком. «Что за чушь! – Он скомкал листок и со злостью швырнул в пламя камина. – Чей-то дурацкий розыгрыш…»

Но едва время стало приближаться к полуночи, ему все больше и больше хотелось пойти. Он говорил себе, что ничего не теряет, надо бы посмотреть… И в половине двенадцатого, не выдержав, покинул номер. Он быстро зашагал по направлению к цирку, сжимая в кармане пальто рукоятку револьвера – на всякий случай.

Ворота во двор цирка не запирались. Внутри же, как и в тут страшную ночь, стояла мертвая тишина. Артисты давно спали. Спали даже животные. Хозяин труппы шел очень осторожно, стараясь лавировать в темноте.

Из фургона фокусника уже успели вывезти вещи. Хозяин труппы специально заплатил двум подсобным местным рабочим, чтобы те освободили фургон. Они забрали все, даже старый реквизит. Старый же фургон остался стоять во дворе – либо как пристанище для нового фокусника, либо как ненужный реквизит, который всегда можно сбыть с рук, когда закончится гастроль.

В конюшне, расположенной тут же, во дворе, тревожно заржали лошади, словно беспокоясь о чем-то, и хозяин труппы вздрогнул от неожиданности, как от удара. По спине его заструился ледяной пот – из-под двери фургона фокусника пробивался свет. Крепко сжимая в кармане рукоятку револьвера, хозяин направился туда.

Дым стлался по полу, сбиваясь в клочья самого настоящего тумана. Внутри фургона была пустота. Но на страшном крюке под потолком висела тусклая керосиновая лампа. Раскачиваясь от сквозняка, она бросала на стены причудливые тени. И казалось, что в комнате движутся какие-то призраки, заполняя все помещение.

Посередине стояла черная металлическая клетка, внутри которой, вся скованная цепями, застыла человеческая фигура. Это был молодой мужчина в черной одежде. Длинные темные волосы спадали на его лицо. Скованные кандалами руки были прикреплены к потолку клетки, а все тело обмотано цепями. Мужчина застыл неподвижно, не подавая признаков жизни, а вокруг клочьями стлался густой белый дым.

Выпустив из рук заветную рукоятку револьвера, хозяин цирковой труппы задрожал так, что едва не потерял сознание. Ужас накатывал на него волнами, душил, как живое человеческое существо, багровым туманом застилал глаза. Он попытался что-то сказать, но вместо слов у него вырвалось дурацкое нечленораздельное мычание. Он хотел закричать – но вместо крика у него вырвался хрип.

Дрожа, он стал отступать назад. В этот момент раздался оглушительный взрыв – прямо тут, в комнате фургона. И по стенам заплясали огненные языки пламени, в которых исчезла страшная клетка. Хозяин бросился к двери… Но путь ему перегородил молодой мужчина, в котором хозяин труппы узнал того самого человека, который только что был в клетке.

– Да погодите вы!.. – Мужчина схватил его за руку. – Простите, что напугал.

– Пожар… Огонь… – Хозяин труппы лепетал что-то, весь дрожа, чувствуя себя так, словно переживал свой самый страшный кошмар. От ужаса даже разболелось все его тело – так, словно его избили палками. Подобного состояния он не испытывал еще никогда в жизни.

– Успокойтесь, нет никакого пожара! Это всего лишь мой фокус. Оглянитесь. – Мужчина говорил спокойно, даже весело, и это вдруг подействовало на хозяина труппы самым успокаивающим образом. Подчиняясь этому бодрому голосу, он обернулся.

И действительно: никакого пожара в комнате не было. Исчезли и языки пламени, и туман. На дощатом полу в пустом помещении стояла только металлическая клетка с цепями. Кандалы в потолке клетки были расстегнуты, а цепи лежали внизу.

– Кто вы такой? – Хозяин труппы обернулся у мужчине, но тот, словно пытаясь скрыть свое лицо, намеренно отступил в тень.

– Ваш новый фокусник. Я слышал, что у вас вакантное место. Надеюсь, вы возьмете меня в свою труппу?

– Да, но… Я просто потрясен… Как вы это сделали?

– Позвольте мне не выдавать своих собственных секретов. Все, что вы видели, – всего лишь фокус. У меня много таких.

– Признаюсь, я поражен. Я никогда не видел ничего подобного, – голос хозяина дрожал.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся незнакомец. – Я готов работать в вашем цирке. Вам ведь нужен новый фокусник. Это я.

– Как вы узнали?

– Слухами земля полнится. О том, что произошло, рассказали добрые люди. Простите, если вас напугал. Просто мне хотелось вам продемонстрировать себя в лучшем виде.

– И вы это сделали. Но откуда вы взялись?

– Отовсюду понемногу. Я работал в Америке, в цирке Барнума и Бэйли. Я знаю, чем поразить публику. Я знаю, что ей нужно, и как заставить публику дрожать от восторга и ужаса и ломиться на представления. Вы не пожалеете, что наймете меня.

– Хорошо. Считайте, что вы в труппе. Завтра утром составим контракт. Вы можете использовать этот фургон, если хотите.

– Отлично. Как видите, я уже занес сюда свой реквизит.

– Но мне нужно знать ваше имя. Как ваша фамилия?

– Я выступаю под псевдонимом. Я укажу его в контракте. Моя фамилия слишком простая… Иванов.

– Прекрасно… месье Иванов.

Хозяин труппы пытался разглядеть лицо нового фокусника, тонувшее в полумраке. Во внешности его не было ничего примечательного, если не считать какой-то странной, болезненной бледности, с ходу бросающейся в глаза. Несмотря на то что все уладилось самым лучшим образом, хозяин труппы совсем не испытывал радости. Он все еще не пришел в себя от пережитого ужаса. А от нового фокусника у него был мороз по коже. Он стал бояться его до полусмерти, но ни за что бы не признался в этом. Это был какой-то потаенный, глубинный, словно позорящий его страх.

Глава 5

Встреча с подругами на Молдаванке. Катя собирается замуж. Разговор на Слободке, страх Никифоровой. Встреча с Корнем, его поручение

Снег стал таять, оставляя сырой туман в воздухе. Появился холодный, пронизывающий ветер ледяной одесской весны. Предвестником будущей летней жары всегда приходил этот сырой холод с ветрами. Ветер, самый настоящий, разбушевавшийся норд-ост, валил с ног, заставляя прохожих держаться за стены домов. На море разыгрался шторм. Непогода не была неожиданной неприятностью – весной, после снега, бывало и не такое. Черные вздыбившиеся валы свирепой морской воды уничтожили немало рыбачьих лодок и больших кораблей.

В городе же постоянно была грязь, неспособная высохнуть из-за вечной сырости. Там, где тротуары и мостовые были вымощены камнями (а было это, в основном, в центральной, богатой части города), еще можно было более-менее нормально ходить. По мощеным мостовым даже ездили экипажи и (все еще редкость в городе) настоящие автомобили, а копыта лошадей не разъезжались в намокшем, грязном снегу. Но на Молдаванке и в других бедняцких предместьях почти по щиколотку стояла непролазная, размокшая грязь. Давно привыкнув к этой грязи, местные жители легко находили дорогу домой, лавируя в узких лабиринтах дворов.

Нацепив на ботинки резиновые калоши, Таня шлепала по привычной грязи Молдаванки, где прожила не один год. Руки ее были заняты тяжелым грузом. В одной была сумка с продуктами, в другой – сладости одной из лучших кондитерских в городе. Таня шла навестить своих бывших подруг. Она с радостью и каким-то особым нетерпением ждала визита в свой старый двор, в котором, вместе с бабушкой, провела свои самые незабываемые годы. Впрочем, ей просто хотелось куда-нибудь выйти, ведь неделю за неделей Таня чувствовала страшное, просто давящее одиночество.

Делать ей было нечего. И Корень, и Японец были заняты своими делами, которые, похоже, были намного важней, чем ее жизнь. Однажды она попыталась встретиться с Японцем, сама пошла в кафе «Фанкони». Но столкнулась с ним и его охраной только в дверях. Он очень спешил. Лицо его было напряженным, серьезным. На ходу он крикнул, что обязательно пошлет за ней, так как у него к Тане есть важный разговор. И чтобы она ждала от него вести, так как он придумал для нее кое-что интересное.

Но прошло вот уже восемь дней, а за ней никто не посылал. Либо Японец забыл об этом разговоре, либо ему было попросту не до нее. Могло быть и так, и так. Тане же оставалось только ждать. А ждать было невыносимо скучно.

Однажды Таня встретила на Дерибасовской Иду. Та страшно обрадовалась встрече и позвала ее в гости, пообещав собрать всех Таниных подруг. И вот Таня, нагрузившись покупками, с радостью шла в гости на Молдаванку, шлепая по привычной жидкой грязи.

Лиза же наотрез отказалась идти.

– На яки бебехи мине за цей гембель? Не хочу туда идти. Ни за что не пойду! Не хочу вспоминать! Все для меня там было страшно, как тошнота на нервах! Как вспомню – мороз по коже. Не за жизнь, кошмар…

Таня понимала ее. Возможно, она бы чувствовала то же самое, если б так же, как Лиза, выходила когда- то на Дерибасовскую. Но жизнь тогда приготовила Тане другое. И, порядком настрадавшись, Таня вдруг почувствовала тоску по прошлому – по комнатушке, где жила вдвоем с бабушкой, по Геке, ждавшему ее на углу…

Встретили ее прекрасно! В своей комнате Софа накрыла просто шикарный стол – Таня даже не поверила своим глазам! Здесь было все великолепие старой одесской кухни, и Таня была вынуждена признать, что нигде не ела фаршированной рыбы лучше, чем в своем старом дворе. Стол ломился от рыбы-фиш, биточков из тюльки, грибов по-гречески в сметанном соусе, жареных цыплят, свежих мидий, политых лимонным соком, цимеса из белой фасоли и форшмака, который просто таял во рту. Для него Софа умудрилась даже раздобыть в марте настоящую дунайскую селедку, и Таня была вынуждена признать, что никто, ни в одном из самых дорогих ресторанов на Дерибасовской не приготовит лучший форшмак.

Тут же была уже привычная Тане армия котов. Развалившись где только можно, объевшиеся коты уже не могли смотреть на рыбные и куриные кости, успев насытиться, когда Софа готовила торжество.

Лакомясь любимыми блюдами, Таня слушала все местные новости. В комнате, где когда-то она жила с бабушкой, поселилась новая семья. Бывшие крестьяне, муж с женой, сразу устроились на кожевенную фабрику, сына их зарезали в потасовке на Балковской, а две дочери уже ходили на Дерибасовскую – так же, как и все остальные жительницы бедных предместий портового города, которым не исполнилось 20 лет.

В основном, все было по-старому. Танины подруги все так же были на Дерибасовской – за исключением двух. Из всех собравшихся у Софы повезло только двум.

В заведении, где работала Ада, умерла хозяйка, толстая Берта, и Ада, неожиданно для себя, заняла ее место. До того Берта уже назначила ее экономкой, и Ада весьма успешно справлялась с этим. Ей даже удалось сколотить кое-какой капитал. Когда же Берта умерла, Ада попросту выкупила ее долю. Оказалось, что у дома был еще один владелец – он жил в Киеве и совершенно не занимался делами заведения. Поэтому и продал долю Берты дешево. Выкупив эту долю, Ада стала совладелицей дома и усиленно занималась делами. Ей удалось поднять заведение даже на ступень выше. И теперь она старательно собирала деньги, намереваясь купить и вторую долю дома, чтобы владеть им целиком.

Второй же избранницей судьбы стала Катя – и, увидев ее, Таня не поверила своим глазам! Катя пополнела, похорошела, щеки ее налились румянцем, а глаза – блеском и ярким огнем. На ней было модное платье, и она ничем не напоминала бывшую уличную девушку с Дерибасовской. Увидев Таню, Катя бросилась ей на шею.

– Представляешь, я больше не уличная! Я до замужа выхожу! Буду делать манеру, шоб от зависти все куры задохли!

И быстро, сбивчиво рассказала свою нехитрую историю любви. Он был ее клиентом – заезжий торговец, приехавший в Одессу по делам. По словам Кати, в Екатеринославе у него был свой стеклянный завод. Торговец стеклом влюбился, забрал Катю с улицы на содержание, а потом сделал предложение. После свадьбы Катя должна была уехать с ним.

– Свадьба через неделю! – Катя вся сияла. – Взяла разбег с Привоза, ан нет, за шухер на самом деле! Обещай, что ты обязательно до нас придешь! Ты должна прийти! Я очень хочу тебя за него познакомить! Ты увидишь, шо он не за швицер, не за коня в пальте!

Таня не сомневалась ни секунды, что Катя будет очень хорошей женой. Ни одна из девушек не была проституткой по натуре. На горькую уличную стезю их против воли толкнула жестокая жизнь. И если судьба давала им хоть один шанс измениться к лучшему, они цеплялись за него когтями и зубами, стремясь вырваться из трясины, из грязи. Кате удалось изменить свою жизнь к лучшему, и Таня была бесконечно счастлива за нее.

Сама же Таня весьма скупо говорила о своих делах. Упомянула только, что она – среди людей Японца. Это выслушали молча, с почтением. Здесь Таня могла не стыдиться своего криминального прошлого и настоящего. Здесь она была среди своих.

Веселье затянулось до ночи. Провожать Таню вышел весь двор. И долго еще она прощалась с подругами, обещая заходить при первой же возможности. И ушла с Молдаванки почему-то со слезами на глазах.

Дорога шла под откос. Автомобиль остановился до обрыва, притормозив возле груды камней. Двигатель заглушили, потушили огни. Где-то поблизости громко залаяла собака. Звякнула цепь. Пьяный голос раздраженно прикрикнул на собаку, ругаясь, велел замолчать.

Ночь была беспросветной, совсем темной. Даже луна скрылась за грядой густых облаков. Узкие, покосившиеся жилые дома начинались сразу под обрывом. Место же, где остановился автомобиль, было достаточно далеко от остального жилья.

Ночная Слободка жила своей собственной жизнью. Этот район был еще более бедняцкий и запущенный, чем Молдаванка. Покосившиеся дома бедноты лепились по обоим краям от железной дороги, представляя здесь единственную артерию жизни. Но, в отличие от Молдаванки, здесь не останавливались поезда. Это был район складов и всевозможных тайных артелей, занимающихся, в основном, переработкой полученной контрабанды и воровского товара.

Местность на Слободке была гнилой. Близость лимана и грунтовых вод создала тухлые болотца, поросшие камышом, – так называемые ставки, которые не были ни рекой, ни прудом, ни озером, ни даже болотом. Не было никакого определения под эту гнилую местность, где мягкая, словно прогнившая почва затрудняла любую застройку. А в воздухе постоянно стоял специфический запах ила и тины. Оттого и многие огороды часто зарастали камышом.

На Слободке жили одни босяки, которые, в отличие от обитателей Молдаванки, занимали самую низшую ступень в криминальном мире. Оборванные, вечно голодные стаи попрошаек любого возраста наводнили окрестности, нападая на более благополучных обитателей районов, граничащих со Слободкой. И даже не брезговали тем, чтобы у рабочих с окрестных заводов и фабрик отбирать их жалкие заработанные гроши.

Плохим местом была Слободка, которую называли Слободка-Романовка – из-за расположенного в округе сумасшедшего дома, страшного места скорби, которое было намного хуже городской тюрьмы.

Несколько минут автомобиль с потушенными огнями, не издававший никаких звуков, словно пытался вписаться в мрачный окружающий ландшафт. Затем из автомобиля вышли четверо вооруженных людей, которые тут же стали осматриваться по сторонам.

– Направо! – резко скомандовал грубый голос, и вооруженные люди пошли к одинокой глинобитной хижине, застывшей на самом краю обрыва. В единственном покосившемся окне этого убогого дома не было никакого света. Вокруг хижины не было даже забора – настолько запущенным выглядело это место.

– Один возле входа, двое по сторонам от окна, – скомандовал тот же голос, – оружие наготове. Стрелять без предупреждения.

Подчиняясь приказу, люди заняли свои позиции. Командир – человек среднего роста в фуражке, надвинутой на лицо, переложил наган из левой руки в правую, затем без стука вошел в дверь.

Внутри хижины было темно. Дверь тут же с громким стуком захлопнулась. Человек остановился на пороге, всматриваясь в темноту.

– Не вздумай зажигать свет, – неожиданно раздался голос, и человек, стоящий на пороге, вздрогнул. Снял фуражку, тряхнул коротко стриженными волосами. В темноте появилось женское лицо атаманши Маруси – Марии Никифоровой. Она напряженно сжимала в руке тяжелый армейский наган.

– Ничего не разглядеть, – произнесла она. Голос ее прозвучал хрипло. При этом она не двинулась с места.

– А тебе тут и нечего видеть, – насмешливо отозвался голос, – пройди несколько шагов вперед – там стул. Ты можешь сесть. В ногах правды нет.

– Мне удобно и так. – Никифорова пожала в темноте плечами.

– Как хочешь. Ты подвела меня. Ты сорвала мой план. – Голос зло чеканил слова.

– В этом не моя вина! – Протестуя, Никифорова энергично, с возмущением тряхнула головой. – Я не одна отвечала за это! Ситуация сложилась так, что…

– Ничего не хочу слышать. Тебе было поручено раскачать обстановку в городе.

– Я занимаюсь этим, – Никифорова пыталась оправдаться.

– И спровоцировать во время нападения на тюрьму как можно больше жертв! Что же мы имеем в результате? Король Одессы – Японец, который как хочет вертит обстановкой в городе. Подготовка восстания даже не на минимальном уровне – она попросту заморожена, нет никаких результатов. А вместо кровавого террора новой власти во время нападения на тюрьму все благословляют новых городских начальников, которые без всякого побоища открыли двери тюрьмы и выпустили часть заключенных, и Японца, а тот не допустил жертв! Задание провалено! И это я должен доложить в центр? Ради этого ты была отправлена в Одессу? – В голосе звучала злость.

– Я признаю все это. Но тюрьма – не моя вина, – оправдывалась Никифорова.

– А чья? Ты что, не могла пристрелить хотя бы одного охранника, чтобы заставить власти открыть огонь?

– Мне помешали. – Никифорова опустила глаза.

– Это не оправдание! Я специально ходатайствовал перед центром об отправке в Одессу лучшего агента. Лучшего! Ты была такой. Но не сейчас.

– Я исправлю ситуацию. – Голос Никифорой дрогнул.

– Неужели? А что с оружием для восстания?

– Оружия нет, – произнесла она почти шепотом.

– Почему же? – В голосе незнакомца снова зазвучала злость.

Никифорова лихорадочно заговорила:

– У нас нет денег. Не хватает средств для приобретения оружия и взрывчатых веществ. Срочно необходим серьезный источник финансов. Налеты в руках Японца, денег они не принесут…

– Ты сама понимаешь, что говоришь? Ты расписываешься в своем бессилии? – В этот раз кроме злости в голосе ясно чувствовалась угроза.

– Я просто описываю обстановку в городе – так, как есть. – Никифорова явно испугалась.

– Тогда твоя задача – перессорить всех этих уголовников, нарушить их ряды, сделать так, чтобы они нападали в первую очередь друг на друга, а не только на новую власть. Для этого, кстати, я и позвал тебя сюда. У Слободки достаточно потенциала для того, чтобы составить конкуренцию Молдаванке. Если натравить Слободку на Молдаванку и заставить их воевать, авторитет Японца серьезно пошатнется. Думай об этом. А насчет денег… У меня есть план. И я тебе о нем расскажу. Если ты все правильно выполнишь, этим искупишь свою вину. И учти: второго провала я не потерплю! Я позвал тебя в Одессу не ради провалов. Я уничтожу тебя, если ты снова сделаешь что-то не так. – Голос наконец умолк, но было ясно, что прозвучавшие слова – не пустой звук.

– Призрак, я… – Никифорова, помимо своей воли, задрожала.

– Не смей называть мое имя! – громыхнул голос. – Ты не просто глупа – ты даже не научилась держать язык за зубами! Как ты смеешь называть мое имя, если и у стен есть уши? Я разочарован. Раньше ты казалась мне непобедимой, но сейчас…

– Я исправлю все это, – теперь у Никифоровой стучали даже зубы.

– Не сомневаюсь. Если не исправишь – ты прекрасно знаешь, что произойдет. И еще: когда будет налажен источник финансирования, ты лично займешься оружием. Возможно, мы попробуем достать его через Японца, чтобы скомпрометировать, – я еще подумаю об этом. А сейчас – ты поняла, что необходимо сделать в первую очередь? – потребовал ответа голос.

– Поняла. Я справлюсь. Как мы будем держать связь? – почти прошептала Никифорова.

– Как прежде. Когда ты понадобишься, я сам выйду на тебя. И еще: надеюсь, ты уберешь тех, кто помешал тебе пристрелить охранника возле тюрьмы?

– Ты это видел? Ты там был? – удивилась Никифорова.

– Я там был. И я видел твой позор. Спасовать перед паршивой девчонкой… – Голос откровенно смеялся над ней.

– Это все Японец! Его вина! – От обидного обвинения Никифорова забыла свой страх.

– Нет, твоя. У тебя было достаточно времени, чтобы прострелить девчонке голову, но ты этого не сделала. – Казалось, Призрак издевается над ней – все больше и больше.

– Я это сделаю… Обещаю… – От ярости Никифоровой не хватало слов.

– Надеюсь. Мне не хотелось бы думать о тебе плохо. Ты должна все исправить. – Теперь голос звучал спокойнее, словно давал ей шанс.

– Ты пока будешь в городе?

– Я в городе, – он усмехнулся, – и наблюдаю за тобой. Я там, где ты меньше всего меня ждешь. Ты никогда не узнаешь, кто я и где. Но запомни: нет ни одного твоего шага, о котором бы я не знал. – Услышав это, Никифорова снова стала дрожать. – Нет ни одной твоей мысли, которой я бы не смог прочитать. А пока уходи. И подумай об этом.

Темнота скрывала лицо женщины. Тем более ее горящие глаза. Слышно было только тяжелое дыхание – слова Призрака задели Никифорову за живое. Время шло. Она продолжала стоять. Глаза ее постепенно привыкли к темноте. Стал отчетливо виден находящийся посередине стол, по краям – две массивные, грубые табуретки. И противоположная стена комнаты, тонувшая в густой темноте. Даже самые зоркие глаза ничего не могли разглядеть дальше.

Внезапно Никифорова быстро вскинула руку с наганом и выстрелила – раз, другой, третий… Грохот выстрелов разорвал тишину. Было слышно, как пули вошли в стену. Звук падающих гильз нельзя было спутать ни с чем. Дверь распахнулась. На пороге возникли спутники Никифоровой. В раздражении она крикнула им:

– Убирайтесь вон! Вон отсюда!

Привыкнув подчиняться, они исчезли так же быстро, как и вошли. В воздухе громко, во всю мощь, зазвучал издевательский хохот. Громкий дьявольский смех, смех самого Сатаны, издевающегося над миром, над собой.

– Я в тебе не ошибся! – продолжая смеяться, вдруг отчетливо произнес голос. – Ты поступила именно так, как я и ожидал.

Дальше произошло то, чему никогда в жизни не поверили бы сотоварищи дьяволицы Никифоровой. И, уж конечно, никогда не увидели бы собственными глазами. Эта минутная слабость и произошла потому, что ее никто не видел.

Быстро сунув наган в карман кожаного пальто, Никифорова развернулась и почти бегом бросилась к выходу. Лицо ее полностью скрывала темнота, но если бы ее сейчас кто-нибудь увидел, то понял бы, что ее одолевает единственное чувство: животный ужас. На лице Никифоровой дикой гримасой застыл страх. Самый настоящий, отчетливый страх, сделавший ее абсолютно беззащитной.

Дверь Тане открыла Лиза – быстро, словно все время ждала ее на пороге. Нахмурилась, увидев счастливо лицо подруги. Лиза не одобряла ее похода на Молдаванку и не собиралась этого скрывать. Таня, весело смеясь, обняла Лизу за плечи, но та отстранилась и нахмурилась еще больше:

– Тебя искал Корень. Шухер грандиозный. Ты должна пойти до него.

– Куда я пойду? – удивилась Таня. – На часах одиннадцать ночи! Да меня убьют по дороге к Корню!

– А он не сказал идти до него за Молдаванку. Корень ждет тебя в пивнушке на Садовой. Это почти за углом. Дойдешь. Бери ноги в руки – и картина маслом! Пока ты шляешься по всяким помойкам, как кусок швицера, Корень, похоже, решил предложить тебе за дело. – Лиза и не пыталась скрыть раздражение.

– Я не пойду. Я устала. Спать хочу. Завтра найду Корня, – зевнула Таня.

– Да у тебя, похоже, ухи за тухес намотались! – крикнула Лиза. – Не слышишь за свои же уши! Совсем до чертиков обпилась – тот еще фасон! Корень сказал, что ждет тебя сегодня в пивнушке, и ждать будет до трех часов ночи! Шоб ты ноги в руки – и дуй до туда! Срочное что-то, важное. Це не якись бебехи с Молдаванки, це вещи засерьезнее любого шухера побудут! Даже за мине не сказал. – В всегда кротком голосе Лизы странно было слышать раздражение и злость.

– Если Корень думает, что я буду и дальше работать так, как было с Гекой, то пошел он куда подальше! – не сдавалась Таня.

– Нет, ты можешь докуда хочешь послать Корня, особенно за сейчас, когда у нас закончились деньги. Те деньги, шо ты собрала за Геку… А до скольки было месяцев назад?

– Быть того не может! – удивилась Таня.

– Может. Ничего не осталось. Ну, почти за ничего. Полный дрэк. Мыши зубами по полкам шкрябаются. За всех денег осталось 10 рублёв. А за это не жисть.

Таня задумалась. Положение действительно было серьезным. Она привыкла жить, погружаясь полностью в свои мысли, не удосуживаясь думать о деньгах. Лиза очень хорошо вела их скромное хозяйство, и Таня почему-то решила, что так будет всегда. А ведь трат действительно было много. Деньги вылетали просто как ветер. Аренда за дорогую квартиру, наряды Тани, хорошая еда, похороны бабушки… А до похорон – сиделка. Если так пойдет дальше – в смысле, останется всего 10 рублей, то и за квартиру нечем будет платить. Не хватало только, чтобы их выставили на улицу – из квартиры, где умерла бабушка!

Хмурясь, Таня поплотней запахнулась в теплый пуховый платок – с Корнем красота была ни к чему.

– Ладно, я пойду. Я как-то не думала, что у нас больше нет денег. Постараюсь добыть.

В пивнушке в подвале на Садовой было тепло до вони и, несмотря на поздний час, достаточно много людей. Появление Тани прошло незамеченным. В пуховом платке она не выглядела соблазнительной элегантной красавицей. А в пивнушке было достаточно уличных девушек с Дерибасовской – ярких, нарядных и гораздо более желанных в своих открытых нарядах, чем Таня в пуховом платке.

Корень ждал ее в отдельной комнате, где стоял бильярдный стол. Когда Таня появилась, он резался на бильярде с двумя приятелями. Тут же в уголке примостился и Туча. При свете сальной свечки он чертил на бумаге колонки каких-то цифр.

– Народ, погуляйте! – Корень быстренько выдворил всех, даже Тучу, и запер на ключ ветхую дверь.

– Зачем звал? – Таня сразу приступила к делу – она страшно устала и хотела спать.

– Тут такое… Словом, за работу одну намечается.

– Корень, давай договоримся сразу! Если ты думаешь, что с кем-то другим я буду работать так, как было с Гекой, то с этим покончено. Я на это больше не пойду никогда.

– Да и за мысли у меня такого не было! Здесь или парадок, или как? Никто не станет работать с тобой за наших. Они тупые, как два адиёта в четыре ряда, все испортят. Геки второго нет. Тут за другое дело. Гека за тебя рассказывал. Налет.

– Что? Налет? – От удивления глаза Тани широко распахнулись. Она ожидала чего угодно, но только не этого. Да, Корню удалось ее удивить.

Он заговорил быстро, словно пытаясь выговориться, и Таня не собиралась его перебивать. Скверные дела настали в городе. Японец со своими людьми совсем озверел. Требует платить проценты, даже если никаких дел не было. А у Корня уже давно удачных дел не было, люди его недовольны. Кто-то нажаловался Японцу, что лучше бы над ними был кто-то другой, не Корень. Мол, народ жирует, гуляет вовсю, работы непочатый край, а они без дела сидят. Японец вызвал Корня и сказал, что поручает ему налет. Надо взять один ювелирный, куда на днях пришла неплохая партия контрабандный рубинов. Пусть Корень со своими людьми этим займется. И добыча хорошая, и люди перестанут ворчать.

Все бы ничего – дело легкое, привычное, только вот почуял Корень подвох. Запала ему в душу мысль, что кто-то хочет его подставить – к примеру, засаду устроить в том ювелирном или обобрать его до Корня, чтобы Корень со своими людьми в пустой магазин пришел. Японец, конечно, ни при чем, его дело – навести, а дальше его, Корня, работа. Опозориться в очередной раз он не может. А душа неспокойна, чует подвох. Вот он и вспомнил про Таню, что ему Гека рассказывал.

– Я-то тут при чем? – Удивление Тани было искренним. Она давно уже не помнила многое из того, что было с Гекой. Намеренно вычеркивала из памяти. В последнее время это даже стало у нее получаться.

– Ну да как же… А ломбард? Когда ты в ломбард пошла и разговорила служанку, шо ломбард пустой, его только с неделю как брал Сало. А мы не знали, и полезли его брать… Позору было – страшно вспомнить! За дурною головою ноги через рот пропадают. Облапошились, как халабуды на тухесе. Так и за теперь может быть.

– Что ты от меня-то хочешь? – Таня уже догадалась, но хотела, чтобы Корень сказал сам.

– Хочу, чтобы ты сходила до туда, и выяснила, нет ли какого подвоха. Либо как служанка, либо как дама – тебе решать. Тебя в нашем мире мало кто знает. А среди зажиточных людей – тем более. Как оденешься – ну, совсем дама! Лопни, но держи фасон! Сходи, языком раскинь и выясни, в чем засада. Может, уже брал этот ювелирный кто, а мы явимся – здрасьте наше вам с кисточкой, точно свиноты оцинкованные. Или никаких рубинов там нет. Или они платят за охрану, и по ночам там охранник зубами скворчит… Сходи, а? А как узнаешь, получишь свою часть, – просил Корень.

– Ладно, я все поняла. Сделаю, но у меня есть одно условие. И без него – никак.

– Шоб ты была мине здорова! Что за условие? Если ты насчет денег, то не бойся, не обижу. Свою долю получишь, как все. Что я, не понимаю или как? – Корень даже рукой махнул.

– Не в деньгах дело. С деньгами я тебе доверяю. Дело в другом… Я с вами пойду.

– Ты до чего сказала? Где ты пойдешь? – В голосе Корня звучало удивление.

– То, что слышал! В налет. Когда ювелирный пойдете брать, и я с вами пойду. Это будет тебе гарантией, что я все точно узнала. Корень, я серьезно. Я так хочу.

– Вот тебе и раз! Шоб ты так жила, как я на это смеялся! Да зачем это тебе? Ты же и стрелять не умеешь! А если полиция? А если начнется стрельба? А если ювелир этот потом твои приметы опишет и ты в картотеку попадешь? Качать права тебе, деточка, здесь не тут. Налет – це не шара, це за тот еще гембель.

– Корень, ты забываешь, что мои приметы уже есть в полиции. И с хипишем я рисковала не меньше – вся ведь работа была на мне. А если бы клиент раскусил и в меня выстрелил, как тогда? Не бойся за меня. Лучше возьми с собой, как я говорю. Надо мне это, Корень. Очень надо. Скучно мне жить. Нужно ведь что-то делать. А в налете я тебе буду полезной. Пока твои люди станут держать ювелира на пушке, я могу рубины собрать.

– Шо-то мне не нравятся твои намерения… – Корень с подозрением смотрел на Таню. – Ты шо, круче всех на ушах стать хочешь? А труса запразднуешь, тогда до как? – хмурился он.

– Бог с тобой! – возмутилась Таня. – Когда я трусила? Бери, не пожалеешь!

– Ой, деточка, эти слова не могут выйти из мой рот! Ну да ладно. Договорились. Об руками ударили. Ты с нами идешь. Но учти: если шо не так, сама за себя будешь делать базар. Сама и простужаешься за цей гембель. Идет?

– Идет. А теперь говори, где ювелирный, – довольно усмехнулась Таня.

– До Слободки. – Корень назвал адрес.

– Где-где? Ювелирный?! – Таня не поверила своим ушам, ведь, как известно, Слободка была еще худшим районом, чем Молдаванка. Районом даже не бедноты – нищеты.

– Да уж… Тока намотать себе кишки за пятку, шоб голову не просквозило! Тот еще фасон! – вздохнул Корень. – Вот тебе и засада – либо поцеловать замок и пролететь как фанера над Парижем, либо такой гембель, что мало не покажется! Но Японец сказал, они контрабандой торгуют, потому от властей и шифруются без хипиша всякого. Ну кому в голову придет, что лавка на Слободке продает камушки еще те?

– Странно как-то… Очень странно.

– Вот я и за то говорю. Без проверки никак, – тяжело вздохнул Корень.

– Ладно. Завтра схожу, все выясню. Если все чисто и рубины там, послезавтра можно брать, – решительно сказала Таня.

– Ты за ночь до сюда приходи. Здеся тебя никто не тронет. Языками почешем, мозгами перекинем – за это место мало кто знает.

Корень предложил, чтобы кто-то из его людей проводил Таню, но она отказалась. Ей всегда нравилось идти одной.

Она не спала всю ночь. Разговор с Корнем странным образом повлиял на нее – придал какую-то решимость, сил. И Таня согласилась на то, что давно хотела сделать… Но все боялась.

Настолько боялась, что и сделать ничего не могла. А теперь… теперь у нее больше не было страха. И дело было не только в том, что она захотела впервые в жизни участвовать в вооруженном налете. А в том, что душа ее непоправимо изменилась, словно сломалась в нескольких местах сразу. И после этого всё как-то неправильно срослось.

Утром, после десяти, Таня постучала в каморку к швейцару.

– Добрый день. Я давно хотела спросить вас про нашего соседа. Я не вижу его некоторое время. В дверь постучала – никто не ответил. Господин Сосновский. Он во флигеле живет. Первый этаж…

– Так это, барышня… – Швейцар вытянулся в струнку, выражая горячую готовность служить Тане всем, чем только можно. – Выехал господин Сосновский. Съехал с квартиры…

Швейцар назвал число – это было на следующий день после смерти бабушки.

Таня очень старалась держать себя в руках.

– А куда выехал? Адрес оставил для почты, для посетителей?

– Никак нет, барышня! Никакого адреса не сказал. И за квартиру его до конца месяца было уплочено. А он съехал и ничего не сказал.

Таня пошла прочь, стараясь не смотреть в сторону запертой двери квартиры Володи Сосновского. В ту сторону, где для нее навсегда закрылась часть ее жизни.

Глава 6

Красавица и цыганка. «Баба в налете – все дело испортит!» Страшный поворот в ювелирной лавке. Смерть Кати

Солнце светило ярко – непривычно ярко для марта. Разом отступил промозглый, сырой туман, полный влаги и разлившейся в воздухе тоски, и потоки ослепительного солнечного света мощной лавиной разом обрушились на город. Засверкали, заискрились, высвечивая не только каждую трещинку старинных домов, но и лица людей, как-то сразу ему открывшихся. И даже само настроение в городе стало другим, лица разгладились, а люди принялись улыбаться, словно старались казаться как-то добрей.

Солнце творило чудеса. Жители Одессы не привыкли долго существовать без света. И едва солнечные лучи яркой броней накрыли город сверху донизу, говоря о приближении самой настоящей весны, полной чарующих запахов цветов, все как-то ожило, заискрилось, отмерло от долгой зимы. Возвращалась праздничная, пьянящая атмосфера яркого веселья, до того дня словно скованная застывшим на морозе льдом.

Ни в одном городе мира жители не привыкли к солнцу больше, чем в Одессе. И у настоящих, коренных одесситов формируется самая прямая солнечная зависимость, словно от яркости солнечного света напрямую зависят их настроение и дела. И это действительно так: одесситы не существуют без солнца, вянут и блекнут без его целительных лучей, проникающих сквозь кожу в самую потаенную глубину души.

В солнечные дни даже дела движутся быстрее, а жители города становятся еще более доброжелательными, улыбаясь просто так, без причины.

Две изящные английские лошадки с трудом тащили в гору элегантный дорогой лакированный экипаж, который был явно не по карману простым обывателям. Старый седой кучер правил лошадьми твердой рукой. Но все равно, лошадям с трудом давался подъем – несмотря на яркое солнце, в городе еще не везде сошел снег и местами земля была вязкой, как болотная жижа. Экипаж поднимался с балки к Софиевской улице. Иногда лошади останавливались, фыркали, а копыта их разъезжались в размокшем снегу.

В экипаже сидела красивая дама в дорогом модном пальто, отороченном роскошным мехом белого песца. Ее белокурые волосы как чистое золото сверкали на солнце, выбиваясь из-под кокетливой белой песцовой шапочки.

Дама была молода, не старше 25 лет, и удивительно хороша собой. Особенно красивы были огромные голубые глаза, отчетливо выделяющиеся на нежной, как фарфор, бледно-розовой коже. Как и все одесситки, дама улыбалась редкому весеннему солнцу, этому радостному дню. В такт лошадям она весело раскачивала головой, и при каждом взмахе в ее изящных ушах подпрыгивали серьги-слезки – крупные бриллианты.

Но кучеру было не до веселья. Жесткой рукой он упорно старался заставить двигаться лошадей, и каждый метр пройденного пути воспринимал как свою собственную победу.

Наконец лошади одолели трудный подъем и, выбравшись на гладкие булыжники Софиевской улицы, бодро побежали рысцой, громко цокая по камням новыми подковами. В лучах солнца Софиевская была прекрасна, даже несмотря на то что на деревьях еще не было листвы, а на земле оставались полянки черного талого снега. За деревьями, посаженными в два ряда, просматривалось спокойное бирюзовое море. И было видно, как под солнечными лучами сверкают блики воды, напоминая самые настоящие драгоценные камни.

Экипаж быстро двигался к своей цели – красивому двухэтажному особняку, разделенному на несколько доходных квартир. Шарма особняку придавало и то, что его окружал большой ухоженный сад. Остановившись перед воротами, кучер спрыгнул со своего места и пошел их открывать, чтобы экипаж въехал во двор.

Именно в этот момент возле ворот появилась цыганка. Она была похожа на экзотическую разноцветную птицу. Ее пестрые одежды переливались на солнце, играли всеми цветами радуги и в солнечном свете были похожи на самое настоящее цветовое пятно – или, если угодно, яркую цветовую бомбу. Вдобавок к этому широкие юбки цыганки были обшиты блестками и стекляшками. Солнечные лучи отражались от них, и все это сверкало так, что от этого больно резало глаза.

Цыганка была молодая – высокая, худая, с обветренным смуглым лицом, она цепким, острым взглядом осматривала окрестности, мгновенно реагируя на малейшее изменение обстановки. Так в ее поле зрения сразу попала богатая дама в экипаже (точнее, чем работник любого ломбарда, цыганка с молниеносной скоростью оценила стоимость мехов и бриллиантов). И разумеется, не подойти к ней она просто не могла.

Цыганка приблизилась вплотную к экипажу и положила худую руку на дверцу. В солнечном луче хищно блеснули дешевые стеклянные перстни с яркими разноцветными камнями. Думая, что цыганка начнет попрошайничать, клянчить деньги, дама нахмурилась – брови ее угрожающе сдвинулись на переносице, и она уже готова была крикнуть кучеру, чтобы тот прогнал незваную гостью, как вдруг цыганка произнесла низким, хриплым, глухим голосом:

– Не сомневайся даже, красавица! Через две недели будет.

Глаза дамы стали большими, как блюдца. На какое-то мгновение она даже потеряла дар речи, но быстро пришла в себя.

– В чем не сомневаться? Что через две недели будет?

– Предложение он тебе сделает. Не сомневайся даже. Если хочешь, точно могу сказать когда, – твердым голосом заявила цыганка.

– Что… как… откуда ты об этом знаешь? – растерялась дама.

– По твоему лицу вижу, читаю твое будущее. Извелась ты вся черными думами, горькими сомнениями. Если хочешь, погадаю тебе, красавица, всю правду скажу. Напрасны твои сомнения и горькие думы. Есть причина, по которой он так злобно сказал.

– Причина? О боже… Ты действительно можешь мне погадать? – У дамы прервалось дыхание.

– Ну конечно, красавица! Всю правду скажу, не сомневайся даже. И дату назову, и сомнения твои развею. Погадаю за рубль.

– Дорого что-то, – скривилась дама.

– Как услышишь от меня правду, для тебя это дешево будет. Я потомственная гадалка в восьми поколениях, никогда еще не ошиблась. Да ты поспрашивай тут в округе – все знают вещунью Земфиру. У меня очередь из желающих погадать! А подошла я к тебе потому, что жалко тебя стало. Вон как ты вся извелась, лица на тебе нет! А напрасно. Надо только послушать, что я скажу. Не пожалеешь, не сомневайся. – Лицо цыганки выражало уверенность.

Дама внимательно всматривалась в нее. Типично цыганская внешность – узкие скулы, яркие губы, черные как смоль волосы, блестящие на солнце массивные дешевые серьги с красными камнями-стекляшками. Сомнений не было – перед дамой стояла типичная представительница своего племени. Но не нищая попрошайка – пестрый красочный наряд цыганки стоил денег.

– Ладно, – дама решилась, – иди за мной.

В этот момент кучер наконец-то открыл ворота и экипаж въехал во двор. Дама быстро вышла из экипажа и пошла к беседке в саду. Цыганка шла следом за ней. Обе уселись в беседке, скрытой от посторонних глаз. Цыганка раскинула карты.

– Любовник твой обидные злые слова наговорил потому, что ущерб у него был. Деньги потерял из-за нехороших людей, – цыганка разложила сальные, затертые карты, – говори, было такое?

– Точно! Ограбили его неделю назад. Ворвались в магазин какие-то бандиты со Слободки. Но взяли не так уж много – только всю выручку с кассы, а это были копейки. Окно сломали. Но он такой злой был… – тяжело вздохнула дама.

– Вот и наговорил тебе обидных слов! Но не только в этом причина. Жена у него больная, оттого бросить ее не может. Вот и страдает, ведь любит он тебя.

– Ох, как точно! Совсем извела его эта ведьма. Все деньги на курорты для нее тратит. А мне совсем мало дает… – Снова тяжелый вздох.

– Скоро даст больше. Большая у него сейчас прибыль. Новый товар в магазине.

– Точно. Два дня назад новый товар получил и еще ничего не продал, – сказала дама.

– Вижу красный цвет… Большие красные камни за серым металлом. Что-то серое…

– Это сейф в его магазине. Серый, в стене. А открывается моим именем. – В голосе дамы звучала жизнерадостная бодрость.

– Вот! И я говорю, что он тебя любит. Через две недели предложение сделает. Аккурат в конце марта.

– И будет свадьба? – дама ахнула.

– Непременно будет, но могут помешать злые люди, с которыми он совсем недавно связался по работе, – прищурилась цыганка.

– А, это, наверное, те бандиты, которым он платит за охрану. Он после ограбления стал платить, – доверительно сказала клиентка цыганке.

– Туз, – цыганка вдруг вытащила пикового туза, – что-то связано с Тузом!

– Да так бандита зовут, которому он деньги платит. Только что толку-то? – вздох.

Цыганка принялась говорить без остановки – о том, что любовник ее любит, что он уже точно решил бросить больную жену, и все говорила одно и то же, на разные лады повторяя каждую фразу. В конце снова раскинула колоду карт.

– Ты, красавица, мне имя свое скажи. Я тебе на имя погадаю.

– Зина, – дама аж раскраснелась, – Зинаида.

– Но есть еще одно имя? Вижу, он как-то иначе тебя называет?

– Зенит. Говорит, что я зенит его очей. Только вот не понимаю, что это такое?

На имя цыганка повторила то же самое. Наконец сеанс гадания был окончен. Дама вытащила из сумочки рубль, и он тут же исчез в бездонных карманах цыганской юбки.

– Сбудется все, вот увидишь. Еще вспомнишь меня, – с этими словами цыганка ушла так быстро, словно ее и не было. А дама, глубоко задумавшись, осталась сидеть в саду.

Цыганка очень быстро шла по Софиевской улице. Поднялась по Торговой до Садовой и быстро вошла в подвальный кабачок. Корень сидел за дощатым столом в углу общего зала и с аппетитом ел щи из миски, громко прихлебывая. Цыганка быстро села напротив Корня.

– Угостишь, красавчик?

– А ну пошла отсюда! Нет у меня денег!

Цыганка рассмеялась. В смехе ее Корню послышалось что-то знакомое, он с удивлением поднял голову… И принялся всматриваться в лицо цыганки.

– Ты, что ли? Ни за что бы не узнал! Ну, ты артистка! Самая настоящая артистка, честное слово!

Таня (в обличии цыганки была именно она) смеялась, весьма довольная собой.

– Идем в отдельную комнату, – Таня оборвала смех, – разговор есть.

Корень тщательно запер дверь на ключ. Лицо Тани стало серьезным.

– Новости и плохие, и хорошие. Начну с хорошей. Рубины действительно у него, он получил их два дня назад. Хранит их в сейфе в магазине. Теперь о плохом… Неделю назад его ограбили какие-то босяки – влезли в магазин, разбили окно. Но про сейф ничего не знали, потому им достались гроши из кассы. После этого наш ювелир вструхнул и обратился за охраной к Тузу. Теперь он платит Тузу за охрану. И это очень плохая новость. Тронем его – будет война с Тузом.

– Черт… – Корень выругался, – но меня навел на ювелира Японец!

– И не обманул – там есть рубины. Но я не понимаю эту игру, – нахмурилась Таня.

– Может начаться война Молдаванки со Слободкой. Так уже было за Сало. Усе как за фордабычились за картину маслом! Я чуть жизни не лишился! Чего хочет Японец?

– Я не знаю. Может, он просто не в курсе за охрану Туза? – предположила Таня.

– Японец не в курсе? Не смеши мои тапочки! Он всегда в курсе всего. Фраер…

– Тогда он хочет побоища, – продолжала хмуриться Таня.

– Я не знаю. Может, так за надо. Черт, это рубины… Там такие деньги, – Корень нервно заходил по комнате, – жалко бросить, тем более Японец сказал. Но с другой стороны, Туз… Я не знаю, что за то делать. Может, стоит брать? А если мы не откроем сейф? У меня нет хорошего медвежатника!

– Мы откроем сейф. Я знаю шифр, – улыбнулась Таня.

– Ну ты даешь! Шоб ты мине была здорова! Ты не шуткуешь?

– Я знаю шифр. И я открою сейф, если пойду с вами, – Таня улыбнулась, – просто погадала как следует его любовнице. Есть у него шикарная маруха на содержании. Подкупила служанку, потом напоила хорошим коньяком… Нет такой вещи, которую служанка не знала бы о своих хозяевах. Слуги многое знают. И это большая ошибка, что их не принимают всерьез.

– Да… – Корень остановился, серьезно глядя на Таню. – Теперь я понимаю, за что тебя так ценит Японец! Да в нашем деле ты просто клад!

– Прям-таки… – Таня аж зарделась от удовольствия. – Что ты решаешь?

– А ты как за то думаешь?

– Я бы пошла. Я бы рискнула и пошла. И потом, мне очень нужны деньги. Знаешь, сколько я на костюм цыганки потратила? У меня выхода нет, Корень. Деньги очень нужны. Я бы рискнула и пошла. Мы бы быстро обернулись, до Туза. Я от служанки все его расписание узнала – когда контору закрывает, когда в лавке один. К вечеру можем захватить врасплох так, что не успеет Туза позвать. Сейф по шифру откроем. А если Туз чего – ты сразу к Японцу. Ведь, в конце концов, это Японец тебя послал.

– Ладно. Сегодня вечером. И будь шо будет. Не знаю… Может, не ходить до туда?

– Может, и не стоит. Но тогда подумай, что ты скажешь Японцу? Японец больше не поручит тебе серьезное дело. От тебя станут разбегаться люди. И что ты будешь делать дальше? Я бы не рисковала, будь у нас другой выход. Но ты сам понимаешь, что выхода нет.

На далекой церковной колокольне пробило восемь часов. За углом от ювелирной лавки Корень остановил подводу. Вместе с Таней их было шестеро. Корень и четверо его людей, двое из которых подозрительно и зло смотрели на Таню. Один из них, бандит по кличке Хрящ, попытался даже поскандалить:

– Она-то зачем? Баба в налете – все дело испортит!

– Заткнись, дурень! – Корень был настроен решительно. – Без нее мы сейф не откроем. Если не она… Ясно тебе, адиёт?

Таня была в мужском костюме и ничем не отличалась от остальных бандитов. Чтобы удобнее было прятать волосы, она срезала их до плеч, а потом заправила под мужскую кепку. Новая прическа шла ей еще больше. Таня выглядела красиво даже в мужском костюме.

Ювелирный находился в самом начале Слободки, в добротном двухэтажном доме, и занимал весь первый этаж.

– Мы не поздно идем? – по дороге в подводе спросил Таню Корень. Говорил шепотом, чтоб его не слышали остальные.

– Он раньше девяти вечера из конторы не уходит, – в тон ему шепотом ответила Таня, – вечером он как раз и совершает все свои контрабандные дела. Даже приказчика отпустит и будет один.

Внешне Таня излучала уверенность, но на душе у нее скребли кошки. Все было гораздо хуже, чем она думала. Как и в первый раз, когда она вышла на Дерибасовскую с Гекой, Таня страшно мучилась угрызениями совести. Нечто вроде запоздалых угрызений совести мучило ее и теперь. Корень хотел дать ей револьвер и научить стрелять, но Таня отказалась наотрез.

– Я никогда в своей жизни не возьму в руки оружие, – сказала она, – я ненавижу оружие. Давать револьвер мне бессмысленно. Все равно я не буду стрелять.

– А если на тебя нападут?

– Значит, так и будет. Уйду к бабушке, если судьба такая. Там все равно лучше, чем здесь.

Корень понял, что уговаривать бессмысленно, и больше не настаивал. В руках же всех остальных как по команде появились пистолеты, едва они выпрыгнули из подводы.

– Скажи своим идиотам спрятать пушки, – зло бросила Корню Таня, – я в дверь условным стуком постучу. Тогда и ворветесь.

Подошли к дому, на фасаде которого красовалась огромная вывеска «Ювелирное ателье Розенблата». В окнах магазина горел свет. Вокруг не было ни души. С наступлением темноты Слободка вымирала, и в восемь вечера во всей округе не было ни одного человека.

– Где охрана? – спросил Таню Корень.

– Охраны нет. По словам служанки, он платит охране и думает, что на него не нападут. То же самое сказала и любовница.

Подошли к закрытой двери. Изнутри не доносилось ни звука. Таня постучала условным стуком – четыре коротких, отрывистых удара. Но на это никто не отреагировал – полная тишина. Таня легонько подтолкнула дверь – было открыто. Корень сделал знак своим людям. Четверо ворвались внутрь магазина, держа наготове оружие. И остановились как вкопанные… Вслед за ними в магазин вошли Таня и Корень. Все внутри было залито кровью. Таня еще не видела такого страшного зрелища. На длинном прилавке, заляпанном кровавыми подтеками, на спине, лежал ювелир с перерезанным горлом. Из глубокой раны сочилась кровь, все еще продолжая стекать на пол. На полу на спине лежал приказчик – молодой мужчина с острой, козлиной бородкой, уставившись открытыми глазами вверх, в потолок. Горло его тоже было перерезано. Вдобавок в груди по самую рукоятку торчал охотничий нож.

– Матерь Божья… – прошептал один из бандитов, – святые угодники, защити нас…

– Боже… – Корень стал белым как мел, – подстава… Нас подставили… два жмурика…

Двойное убийство при налете даже во времена безвластия означало либо тюрьму надолго, либо расправу по законам военного времени – к стенке и пулю в голову. Вдобавок ко всему, двойное убийство нарушало некий неписаный кодекс воровского мира – налетчики угрожали оружием, но очень редко убивали тех, кого грабили. В криминальном мире мокрые дела стояли стороной, занимая особую, очень страшную нишу. Не каждый налетчик был способен на мокруху.

Здесь же убийства были совсем свежими – кровь еще не успела свернуться. Это означало, что убийцы опередили их меньше чем на полчаса.

Глядя на белые испуганные лица бандитов, Таня заставила держать себя в руках, несмотря на то что едва не потеряла сознание при виде крови.

– Тебя подставили, – она обернулась к Корню, – кто-то специально тебя подставил. Среди твоих людей есть крыса.

– Все мои люди чистые фраера, засохни свой язык! – Корень сердито зыркнул на Таню.

– Но ведь кто-то знал, что ты в восемь вечера придешь сюда?

– А почему крыса не ты? – Корень смотрел зло, и это было что-то новое в его отношении, Таня пока не могла понять этой перемены, но она болью резанула ее прямиком в сердце. – Ты знала.

– И подставила саму себя? Я же пришла с вами, разве не так? Нельзя же быть идиотом настолько!

– Эй, Корень, а там, за прилавком, какая-то дверь! – Один из бандитов указал на приоткрытую дверь стволом револьвера. – Давай заглянем туда, раз уж пришли!

– А если нагрянут фараоны? – перебил кто-то из бандитов.

– Можно и посмотреть, – сказала Таня, и двое бандитов зашли за прилавок.

Один из них распахнул дверь. В тот же самый момент к их ногам вывалилось тело тучной пожилой женщины, на груди которой ярким цветом расплывалась страшная багровая рана. Это была жена ювелира, и она была заколота ножом. Дверь же вела в кладовку, туда запихнули труп, зная, что тот, кто войдет сюда, не сможет пройти мимо.

– Господи… – Корень едва не рыдал, – только этого мне не хватало. Три жмурика…

– Погоди… – Таня внимательно смотрела на одежду женщины, стараясь подавить тошноту. – Она одета, при полном параде, а не в домашней одежде, несмотря на поздний час. И приказчик был в лавке. Значит, они ждали кого-то важного. Например, серьезного клиента. И этот человек не был другом их семьи. Он был им знаком, но находился выше по социальному положению.

– Да шо за базар! Пустая туфта! – рассвирепел Корень. – Круче всех на ушах быть хочешь?!

– Наряд женщины! Платье дорогое, модное. На ней украшения. Их не взяли. Ради друга семьи, который часто бывает в доме, так не наряжаются. Ее лицо накрашено. Значит, она хотела произвести впечатление. Встреча была важной. Она пришла поддержать мужа. А присутствие приказчика указывает на то, что это был клиент. Их не ограбили. Смотри – ценности все на месте, касса не взломана, витрина не разбита. Похоже, их убили, чтобы тебя подставить. Первой на ум приходит эта причина.

– За дурною головой ноги через рот пропадают… Рвем когти. – Корень стал белее, чем был. – Я никогда никого не мочил. Надо залечь на дно…

– Нет, – голос Тани прозвучал решительно и резко и сразу вернул в чувство Корня, – нет. Мы пришли за рубинами – и мы их возьмем. Нет смысла убегать отсюда с позором, как трусливые мыши, поджав хвост. Нас подставили – дальше будем разбираться. Но деньги надо брать.

– А ведь она права! – Бандит, который так возражал против присутствия Тани, вдруг подошел и встал рядом с ней. – Даром мы тащились до сюда, или как? Это же не мы их мочили! А деньги нужны.

– Да вы шо, мозгами перекинулись? – заорал Корень, сжимая кулаки. – Я не дам вам брать эти проклятые камни! Пошли они под три черта! Они же кровью политы, дохлятина – вам шо, не базар?

– Ты мозгами поехал, брат? – Еще один бандит встал на сторону Тани. – Мы пришли за рубинами. Не мы мочили их – какой смысл уходить? Камни надо забрать!

– Не буду я их брать! Мне они не нужны. Пошли вы все… – В глазах Корня сверкала ненависть.

– Мне нужны. – Голос Тани зазвучал так твердо, что Корень даже перестал истерить. – Извини, Корень, но я их возьму.

Все бандиты перешли на сторону Тани и встали за ее спиной. Лица их не выражали ничего хорошего.

– Да ну вас, швицеры… – Корень сплюнул сквозь зубы. – Скажут, что мы мочили их за камней. Шо мы им башки перекинули, суки задохлые…

– Это все равно скажут, даже если мы не возьмем камни, – возразила Таня, – так почему мы должны быть в проигрыше из-за того, что произошло? С деньгами мы хотя бы сможем защищаться. Ты возьмешь камни и отнесешь Японцу. Это и будет твоя защита. Если ты такой щепетильный, я возьму.

– Да кто ты такая, шоб супротив меня язык подымать!.. Да это же я тебя за собой взял!.. А ты мне людей портишь, против меня поперла… – Корень смотрел на Таню с настоящей ненавистью, и она вдруг поняла, что их прошлые добрые отношения закончены. Они остались в прошлом. Изменилась она, изменился и Корень. Во всем были виноваты проклятые рубины и то, что Корень считал подрывом своего авторитета, – слова Тани…

– Учителя хорошие были, – зло отрезала Таня. Ей стало больно.

Сейф нашла без труда. Он был впаян в стену прямо за прилавком. Табло, по которому нужно было вводить код, было с греческими буквами. Но Таня не растерялась. Она вспомнила греческий алфавит, которому ее учили в гимназии, и набрала греческими буквами слово «зенит». Дверца сейфа щелкнула, открываясь. Бандиты издали торжествующий вопль. Корень смотрел на Таню с откровенной неприязнью. Она предпочла не заострять на этом внимание.

Камни были сложены в бархатный мешочек. По весу и объему он был довольно большим. Таня развязала мешок – в глаза тут же ударил их яркий блеск. Бандиты не скрывали восторга. Корень протянул руку к мешку. Но тот самый бандит, который резко возражал против Тани, снова выступил вперед:

– Нет. Пусть она возьмет. А то ты еще мозгами двинешься и выбросишь по дороге.

– Не выброшу. Добыча должна быть за главаря, – Корень аж покраснел от ярости.

– А что ты сделал, чтобы быть главарем? Она решила камни брать, она сейф открыла, она же все узнала про лавку… А что сделал ты? Пытался лишить нас законной добычи, заработанных денег? Нет уж, пусть камни будут у нее. Я сказал.

Бандиты выразили свое полное согласие глухим ворчанием. Таня хотела как-то сгладить ситуацию, но поздно: Корень уже выходил из ювелирной лавки, и даже по его спине было видно, что он кипит от ярости. И что он никогда больше не будет относиться к ней, как прежде.

Вернувшись домой, Таня швырнула проклятые камни в ящик комода и сразу легла в постель. Но сон не шел. Она страшно переживала из-за размолвки с Корнем. Она чувствовала, что уже испортила отношения с ним, что потеряла в нем друга. Не в силах оставаться, Таня быстро встала с постели, оделась и вышла из дома.

Корень был в кабачке на Садовой. Он сидел один, пил водку и смотрел прямо перед собой. Увидев Таню, подвинул ей стул.

– Садись. Выпьешь?

– Идем, – Таня потянула Корня за рукав, – я пришла сказать, что не хотела всего этого. Ты по-прежнему главарь. Если бы не ты, я не была бы такой смелой. Идем.

Таня привела Корня к своему дому, завела в квартиру и отдала камни.

– Завтра с утра отнесешь их Японцу и расскажешь все, что мы видели там.

– Я не возьму.

Таня уговорила его с трудом. И когда Корень ушел, унося с собой камни, Таня почувствовала такую физическую усталость, словно весь день таскала тяжелые мешки. Раздевшись, она снова рухнула в постель, забывшись тревожным сном. Корень взял камни, но между ними ничего не изменилось. И тяжесть этого открытия давила на ее душу непосильным грузом.

Глухой стук в дверь вырвал Таню из сна. Она открыла глаза, не понимая, что происходит, откуда идет шум. Возле ее кровати со свечой стояла бледная Лиза в одной сорочке.

– Таня… Стучат…

Накинув поверх ночной рубашки шаль, Таня пошла к двери. За ней шла дрожащая Лиза. Она почему-то решила, что за Таней пришли из полиции, арестовывать. Напрасно Таня успокаивала Лизу, что никакой полиции нет.

Стук не превращался. Кто-то непрерывно колотил в дверь кулаком. Таня закричала грубо, стараясь не показать, как ей страшно:

– Кто там?

– Открывайте! Таня, это я, Ида.

Охнув, Таня распахнула двери. На пороге стояла заплаканная Ида с покрасневшим, распухшим лицом.

– Катька повесилась, – пробормотала Ида и, зарыдав, упала на руки Тани.

Глава 7

Подробности о Кате. Взрыв на заводе РОПИТ. Забастовка рабочих

– И в платье этом, пышном, как колокол, казалось, что летит она, королева, по воздуху… Такая пышная вся… И волосы у нее светятся, словно в них вставлены лампочки. Такая вся она и ходила в последние дни.

В эту ночь никто больше не спал, и Таня не отпустила Иду домой, усадив в кресло и почти насильно заставив дожидаться утра, окончания этой жуткой, мучительной ночи.

– Никуда тебя не отпущу, – резко сказала она, – мало ли какая шваль по подворотням сейчас заместо людей шастает. Делать гембель себе на голову – не те времена. Дошла – и хорошо. Но с чертом в прятки играть больше не будем. Сидишь здесь, ждешь утра. Да и расскажешь за всё.

В эту ночь никто больше не думал о сне, и тусклые лампы, горящие в полнакала, казались ослепительным, разрывающим душу адским огнем. Рыдавшая, Ида не могла остановиться. Ее помертвевшее лицо от слез распухло, как взбитая подушка, но это выглядело совсем не смешно, а жалко. Лиза откупорила бутылку коньяка, налила щедрую порцию в стакан и заставила Иду сделать несколько глотков. Зубы Иды выбивали болезненную дрожь по стеклу. Но коньяк помог. Резко захлебнувшись последним рыданием, она вдруг прекратила плакать. А потом смогла говорить. Вернее, не только говорить, но и отвечать на прямые вопросы Тани.

Та заставила ее рассказать все с самого начала. Начало было не очень длинным.

– Расфуфырилась, как шмаровозка без прицепа, – говорила, икая, Ида, – и вся ходила за такая нафордыбаченная – чуть ли не сопли веером. Но не кичилась за нас за свое счастье. Нет, добрая она была. Улыбалась миру. И хотела, чтобы мир улыбался за ей, – она снова начала рыдать.

Таня узнала для себя новое – о том, что родственники Кати переехали обратно в деревню, оставив ее одну в городе. Неожиданно отыскался Катькин брат – один из тех, что ушел с контрабандистами. Второй исчез без вести. Оказалось, что брат не сгинул в темном суровом море контрабандных страстей. Более того – разбогател. Был начальником контрабандной артели, а потом, после нескольких перестрелок с таможенниками, решил завязать с бизнесом. Тем более, что в последних рейсах его подставили так, что он чуть не попал в тюрьму.

Взяв из дела все деньги, он купил в деревне два дома, один – для себя, другой – для родителей, женился на деревенской девушке и заделался чуть ли не помещиком. На него даже стали работать батраки. Родители Кати с радостью вернулись обратно в деревню – так и не прижились они в городе. Хотели забрать с собой и Катьку, да только та ни в какую. По словам Иды, Катька давным-давно обосновалась в городе и уже не была деревенской. Готова была на что угодно, чтобы не возвращаться обратно в навоз.

– Разругалась она с ними страшно, – говорила Ида, – по всему двору перья летали, когда перины делили. Да Катька та еще фраерша, ей палец до рта как положишь, так за две руку откусит. Она их устроила за вырванные годы через тухлое горло. Родители уехали, а Катька осталась в городе. Комната была за ней.

Через время, по словам Иды, Катька и встретила своего фраера.

– Ну, чистой воды фраер – ну тебе ни конь в пальте, трусы на галстук не носит, – продолжала Ида, – как за Катькин рот, так фасон у него за всю Дерибасовскую – ни охнуть тебе, ни сдохнуть. За еще тот фасон…

– Ты его видела? – нахмурилась Таня. – В лицо узнаешь?

– Да ни в жисть не видела, – сказала Ида, – ни лицо, ни манеру, и нихто за него не видел. То ж за Катькин рот слова на уши наматывались через его фасон.

По ее словам, фраер никогда не приезжал на Молдаванку к Катьке, но это не мешало всей округе знать о Катькином романе во всех подробностях. Саму же Катю словно подменили – фраер покупал ей дорогие платья, наряжал как даму, и она стала совершенно другой.

– Люди опытные, за жизнь знающие, – вздыхала Ида, – за этот гембель ей говорили: шоб ты так жила, как мы ему верим! Да ни за какие дела не может быть за такое, шоб фраер как за здесь… За концы выкишится, как фанера над Парижем, и сделает ручкой за вырванные годы. Но Катька только зубы скалила – не тошни на нервы да замолчи свой рот…

Никто не верил в честные намерения заезжего фраера по отношению к девушке с Молдаванки. Но Катька и слушать ничего не хотела. А потом вдруг объявила, что он женится на ней.

– И это за после театры да рестораны, – говорила Ида, вздыхая, – да никогда за такой бикицер нихто и не слышал, шоб после такого марочного гембеля да под венец.

Но Катька ходила счастливая и хотела, чтобы весь мир улыбался ей.

– За тот последний день… – Ида снова заплакала, и Лиза почти насильно влила в нее коньяк. – За тот последний день я не пошла на Дерибасовскую… – всхлипывала Ида, – красный флаг вывесила… Дома надо было посидеть за день… Ну, как за то бывает, ты знаешь… На голову вдруг сваливается такой шухер… И говорит: тут тебе не за здесь.

Ида сидела у окна и видела, как днем, часов около четырех Катя вдруг куда-то ушла необычно нарядная. Шла она одна да еще и надела свое лучшее красное платье из чистого шелка. Ида даже решила, что фраер снова ведет ее в театр или в ресторан.

Когда стемнело, Катька еще не вернулась, и Ида отошла от окна, занимаясь своими делами. Когда же Ида выглянула в окно из другой комнаты, окошко которой как раз в упор выглядывало на окно клетушки Кати, было уже около восьми часов вечера.

Именно тогда в окне Ида вдруг заметила метущееся пламя свечи, что показалось ей очень странным. На Молдаванке редко жгли свечи, ведь стоили они дорого. В основном пользовались керосиновыми лампами.

Но в окне Кати горела не лампа, а тонкая свеча, в этом Ида была абсолютно уверена. Пламя свечи так и плясало – туда-сюда, туда-сюда…

– Словно дышал на него кто-то, – старалась припомнить подробности Ида, – словно пламя не из свечи выходило, а за рот… за рот на свечу говорил кто…

Это показалось Иде странным, и она прилипла к окну. Каким же было ее удивление, когда она увидела, что через двор по направлению к своей комнате идет… Катя.

– Я аж обнемела вся! – всплеснула руками Ида. – Если Катька здесь, тогда там за кто? Кто за комнату, если здесь идет Катька? И с лица была она вся помертвелая… Лицо словно стерли, как тряпкой. За жизнь не видела ее такой.

Как говорила Ида, никогда она не видела у Кати такого лица. Была она вся помертвевшая, двигалась неуверенно, шаталась и словно не понимала, где находится, что с ней.

– Как из могилы выкопали да мешком по голове притрухнули, – живописала Ида, – вот такой был за нее вид… Упокоительный хипиш, да без рота!

Перепуганная этим страшным видом подруги, Ида хотела было ее окликнуть, но не успела. Катя вошла в комнату и захлопнула за собой дверь. Ида слышала, как изнутри щелкнул замок. А пламя свечи все продолжало метаться туда-сюда, туда-сюда.

Где-то через час из комнаты Кати раздался страшный грохот и крик, который переполошил всех соседей. Ида вместе со своей матерью Софой, а также другие обитатели двора выбежали из своих комнат. По словам Иды, пламя свечи в окнах Кати исчезло и там стояла сплошная темнота.

Стали стучать в дверь Кати. Никакого ответа. Дверь оказалась запертой и внутри не было никакого движения. Иде вроде показалось, что изнутри она слышала какой-то тихий стон. Но поклясться в этом она не смогла бы.

Мужики выбили дверь в комнату. Вошли внутрь. Керосиновые лампы, которые люди принесли с собой, осветили страшную картину.

В комнате был страшный разгром. Все вещи перевернуты, мебель разломана, из шкафов все повыбрасывали наружу. В комнате творилось что-то невероятное – казалось, скромное жилище Кати разнес какой-то смертельный вихрь.

А посередине комнаты, на крюке, вбитом в потолок для лампы, на пеньковой веревке висела сама Катя – в своем красном нарядном платье. Она была мертва. Разбитая лампа, сброшенная с крюка, валялась на полу рядом. Тут же валялся перевернутый стул, на который влезла Катя, чтобы добраться до потолка.

Девушка выглядела ужасно. Глаза ее были широко раскрыты, рот распахнут, словно она кричала, лицо страшно искажено ужасом. И никогда за всю свою жизнь Ида не видела ничего страшнее этого белого мертвого лица.

По ее словам, лицо Кати было таким бледным, словно его обмазали белым мелом или макнули в муку. Эта неестественная бледность, прямо белизна сильно бросалась в глаза и выглядела ужасно. Среди людей, которые вошли внутрь, даже началось что-то вроде паники.

Труп сняли с крюка, положили на пол и накрыли какой-то тряпкой. Побежали за полицией. Через час приехал судебный пристав с медиком. Составили протокол. Тело Кати увезли в анатомический театр, а ключи от комнаты отдали Софе и сказали ничего не выносить оттуда до специального распоряжения или появления ее родственников. Известить родителей Кати взялся один жилец двора, который был родом из того же села. Односельчанин обещал поехать туда утром и привезти Катину родню для похорон. Ида же, после совещания со всеми подругами, прямо ночью побежала к Тане. На общем собрании всех девушек было решено поставить обо всем ее в известность, потому что только она может помочь.

– Да в чем помочь-то? – удивилась Таня.

– Боимся мы страх как, – сказала Ида, – и больше всего того швицера, хто ее до смерти довел.

– Почему он довел?

– А кто еще, как не он? С какой радости она в петлю полезла, если как не за его сердце? Такие дела не делают с большого перепугу! Он, а не хто!

– Кто-то знает его имя? – нахмурилась Таня. – Хоть что-то о нем – где живет, на квартире или в гостинице, по каким делам ходит?

Выяснилось, что из девушек не знал никто ничего. Как Катя ни радовалась своему счастью, но информацию о своем любовнике она держала в большом секрете. Возможно, боялась людской зависти. А может, и он приказал.

– Что она написала в записке? – спросила Таня, надеясь, что записка прольет хоть какую-нибудь ясность. Но Ида только широко распахнула глаза.

– Так не было за записку! – удивилась она. – Да и за что ей писать? Она ж была безграмотная, писать вообще не умела! Да и пристав сказал: за что ей писать, если писать она не могла?

Таня нахмурилась. Кто-то сильно сыграл на безграмотности девушки. И действительно, бывшая крестьянка Катя не могла написать предсмертной записки по одной простой причине: ее никогда не учили ни писать, ни читать. Но в таком случае…

В таком случае вся эта история выглядела просто отвратительно! Так мерзко, что Таня даже сморщилась.

– Поигрался и выбросил, – печально сказала Ида, – не думал жениться. Наигрался и выбросил, как дырявый, рваный башмак. А может, и жена у него была, дети… Страшное дело выяснилось. Вот и полезла Катька в петлю прямо за так.

– Ладно, разберемся, – Таня хмурилась все больше и больше, – найду я этого швицера. За Катьку и за других найду. Чует мое сердце – он еще где-то нагадить может. Нужно этого гада за шкирку схватить, посмотреть, что за фраер такой. Утром, как рассветет, с тобой пойду. Посмотрю комнату, ее вещи. Может, и найду след.

– Спасибо тебе, родненькая! – заплакала Ида. – Все девочки за то сказали, что не дашь нас в беду…

– Ни в какой вы ни беде! Пока. А свечка в комнате была? Ты видела ту свечку, чье пламя плясало?

– Нет, – глаза Иды вдруг широко расширились, – не было свечки… Я помню, за это заметила… Лампа была разбитая… На полу валялась. А свечку… нет.

Резкий заводской гудок прорезал предрассветную тьму. До рассвета оставалось часа полтора, и настоящую ночную тьму только подчеркивали тусклые лампы, в полнакала горящие возле главного входа завода. Было около шести утра. Время, когда к главным заводским воротам стекалась толпа рабочих.

Они шли из разных районов города – за исключением центра, где обитали богачи. Рабочие фабрик и заводов жили в трех бедняцких районах – на Молдаванке, Слободке и Пересыпи. Это был длинный, безрадостный путь, особенно зимой. Большинство рабочих шли пешком и выходили еще ночью, часа в четыре, чтобы поспеть к шести – к началу работы.

Плечи опущены вниз, усталые спины, потухшие глаза, поношенная одежда, свойственная не разговорчивым людям угрюмость – рабочие не здоровались друг с другом, не обращали внимание на идущих рядом с ними. Она были похожи на бурлящую черную реку подземного царства Аида, которая способна растечься в любой момент и без пощады затопить все живое.

Среди толпы рабочих выделялась женщина средних лет в темном пуховом платке. Она шла в стороне от остальных, как бы особняком, держа перед собой огромную деревянную коробку (скорей всего там был нехитрый, бедняцкий обед для себя и для мужа). Теплый платок почти полностью скрывал ее лицо, из-под него не пробивались даже волосы. Женщина была одета так же, как все, – в поношенную черную кофту из грубой саржи и длинную темную юбку. Она ничем не отличалась от всех остальных женщин, стекающихся к воротам завода РОПИТ – одного из самых крупных заводов Одессы.

Немолодые, некрасивые, с больной спиной и израненными руками, словно придавленные к земле мучительным рабочим днем и подстерегающей на каждом углу нищетой, они были похожи на мужчин, и от мужских фигур их отличали только длинные потертые юбки да платки, лица под которыми все равно были похожи на мужские – решительные, обветренные, изборожденные морщинами, с суровыми складками в углах губ, с глазами, уставшими от напряженных мыслей о будущем, не дающие покоя ни днем ни ночью, – они давно растеряли всю свою мягкость, уступчивость и красоту, за гранью жизни проявившие мужские качества характера.

Но и с этими мужскими чертами они все равно были… красивы – эти воинственные, сильные женщины, настоящие борцы и воительницы, готовые брать судьбу в свои руки. Именно такой была женщина в темном платке. И хоть и держалась особняком, она была похожа на всех остальных заводских женщин и выглядела точно так, как они. А потому без труда влилась в толпу рабочих у главных ворот крупного завода.

Никаких поводов для веселья у этих людей не было, они привыкли зарабатывать на жизнь своим трудом. То, что происходило вокруг, заставляло их думать о будущем все печальней и горше.

А вокруг происходило то, что превращало богатый, процветающий южный город у моря в разрушенную территорию войны и экономического упадка. При этом в эту бездну без разбора падали все его жители, которые стали осознавать свое ужасающее положение именно весной 1917 года.

11 марта 1917 года на заседании Гражданского комитета временным городским головой был избран инженер и кадет Михаил Брайкевич. Революционным губернатором стал начальник Одесского военного округа генерал Эбелов, градоначальником – генерал В. Есаулов. На место комиссара милиции вместо профессора Завьялова, который совсем недолго проработал на новой должности, был избран профессор Дмитрий Михайлов. Военным комендантом города стал прапорщик и эсер Рязанов. А для борьбы с бандитизмом была создана Комиссия общественной безопасности, которая исполняла чисто декоративные функции. Для борьбы с бандитизмом, разыгравшимся на безвластии (с одной стороны) и с серьезным народным недовольством (со стороны другой) у новой власти не было ни возможности, ни сил. Да и власти как таковой в городе не было.

С марта 1917 года власть в городе перешла к куче всевозможных советов. Так были созданы: Совет рабочих депутатов, Совет матросских и офицерских депутатов, Солдатский совет, Совет трудовой интеллигенции, Крестьянский совет, Совет профсоюзов рабочих фабрик, Совет профсоюзов заводских рабочих и портовых грузчиков, Совет фабрично-заводских комитетов… Все эти советы заняли помещение Воронцовского дворца. Там проходили их заседания и там они бесконечно спорили один с другим.

А город отражал то, что происходило в стране, так что здесь была не власть, а троевластие. Одновременно Одессой управляли: Центральная Рада в Киеве, советы в Петербурге и Временное правительство – тоже в Петербурге, которое безуспешно пыталось уживаться с советами. Получились лебедь, рак и щука из знаменитой басни Ивана Крылова – с той только разницей, что у Крылова воз стоял на месте, а у данного троевластия этот самый воз летел под откос, разваливаясь на ходу. Под неумным и неумелым управлением Одесса превращалась в бурлящий котел, захлебывавшийся кровью.

В неуправляемом городе появилось невероятное количество свободного оружия: беглые солдаты продавали его или обменивали на спиртное. Винтовку или револьвер за бутылку водки мог купить кто угодно. Этим оружием вооружались банды с Молдаванки, Слободки и Пересыпи, чье влияние и авторитет постоянно возрастали.

Население, между тем, имело все поводы для недовольства. При Временном правительстве хлеб вырос в цене в 300 раз практически сразу, а сливочное масло – в 900 раз! Начался голод. Деньги обесценивались с катастрофической скоростью. На рынке предпочитали товарный обмен. В Одессу перестали привозить продукты и медикаменты. Начались эпидемии болезней. В дома одесситов пришел холод, голод и нищета.

Особенно страдали рабочие: промышленное производство сокращалось с ужасающей скоростью, а от этого зависела и зарплата на предприятиях. Если в 1914–1916 годы в Одессе начался настоящий промышленный подъем и выросло количество производственных предприятий, то в 1917-м из-за безвластия, политической нестабильности и войны начался промышленный спад.

И при этом рабочие Одессы представляли собой серьезный, значительный класс – недовольный безвластием и экономической разрухой, неумелым управлением руководства заводов, длинным рабочим днем, уменьшающейся зарплатой, которой не хватало даже на покупку продуктов. И эту грозную силу очень многие пытались прибрать к рукам.

Перед входом в заводские ворота рабочие замедляли шаг. Из главного здания к ним направлялись двое – главный мастер завода и руководитель одного из цехов, где вчера возникли проблемы с плавкой металла. Главный мастер разговаривал с начальником цеха о делах. Они остановились в воротах, глядя на толпу рабочих, покорно втекающих в раскрытые недра завода.

Какая-то женщина в платке отделилась от остальной толпы и замедлила шаг. Ее ящик был не тяжел – она с легкость несла его в одной, правой, руке, вторую неподвижно опустив вдоль тела. Люди текли мимо нее сплошным потоком. Наконец количество их стало уменьшаться. Снова раздался резкий, пронзительный гудок.

Главный мастер по-прежнему стоял в воротах. Внезапно размахнувшись, женщина швырнула ящик вперед. Он ударил прямо в грудь главного мастера и упал на землю к его ногам. В тот же самый момент женщина бросилась бежать. Она исчезла так быстро, что никто ее не заметил. Ей удалось скрыться в одном из многочисленных переулков-лабиринтов до того момента, как раздался взрыв.

В небо взвился фонтан камней из заводской стены. Воздух наполнился страшными людскими криками. Главный мастер завода погиб на месте вместе с начальником одного из цехов. От взрыва погибли и несколько находящихся поблизости рабочих. На заводе началась паника.

Последствия страшного взрыва осознали в полной мере через несколько часов, когда вдруг выяснилось, что кроме главного мастера никто больше не способен отвечать за процесс производства. Директор завода ничего в этом не смыслил. Руководители цехов отвечали только за какую-то часть своей работы и ничего не знали обо всем в целом. Владельцы завода вообще находились в Петербурге. Их интересовала только прибыль, они никогда не вникали в производственный процесс. Да и связаться с ними в данных обстоятельствах вообще не было никакой возможности.

Словом, после гибели главного мастера начался настоящий кошмар. И крупнейший завод всего южного региона был вынужден остановить свою работу ровно на две недели. Полная остановка завода означала невосполнимые в данных условиях финансовые потери и крах всего отлаженного производства. Пока срочно искали замену главному мастеру, завод продолжал стоять.

Среди рабочих начались волнения, которые постепенно переросли в забастовку. Разъяренные рабочие разгромили один заводской цех. Их успокоил только военный отряд, который специально прибыл на завод с угрозой открыть стрельбу. У рабочих оружия не было, поэтому они не вступили в открытую схватку с военными, а предпочли бунт свернуть. Но происшедшее на заводе РОПИТ вызвало серьезную дестабилизацию во всем регионе среди рабочих, а также начало промышленного спада всего производства юга.

Ответственность за взрыв сразу взяли на себя анархисты. Они вообще стали заметной силой в городе: остро критиковали Временное правительство как оплот буржуазии, выступали за скорейшую революцию и создание советов как единственного органа власти, требовали социализации промышленности и земли, передачи власти советам, прекращения войны, боролись против частной собственности – проводили самочинные реквизиции буржуазии, налеты… Но после взрыва на заводе РОПИТ кровавый террор обещали прекратить.

Взрыв принес свои результаты – и финансовые, и социальные, вызвав при этом страшные волнения в городе. Рабочие массово стали переходить на сторону красных. Начались столкновения с военными отрядами.

А между тем ответственность за взрыв на заводе лично взяла на себя самая известная анархистка Мария Никифорова.

Глава 8

Разгром в комнате Кати. Афиша цирка с автографом фокусника. Спор с Корнем. Обморок беременной дамы

Толстый кот-пятицветка вылез на крыльцо, хитро прищурившись зеленым глазом. Было холодно. Под ногами чавкала жидкая грязь. Рыбьи отбросы гнили посреди двора. Избалованные коты даже не смотрели на специфическое угощение, уже наевшись до отвала: для котов щедрые хозяйки одесских дворов никогда не жалели еды.

В нос сразу ударили резкие запахи жареного лука и общей уборной. Ну это же – Молдаванка. Таня помнила ее такой. Пробираясь по знакомым лабиринтам узких закоулков, она не смотрела себе под ноги: здесь все было привычным и родным.

Еще не рассвело, но на Молдаванке никогда не было ночного освещения. Плотная тьма скрывала не только утлые хибары, но и даровала какой-никакой покой. Ночью не звучали голоса и были закрыты двери. Молдаванка представала непривычно тихой. Такой ее Таня не привыкла видеть.

Было около шести утра. Где-то вдалеке прозвучал заводской гудок расположенных поблизости железнодорожных мастерских. Все чаще навстречу стали попадаться рабочие, спешащие на заводы и фабрики, – унылые, измученные, покорные своей судьбе.

Таня и Ида углубились в такие узкие извилины Молдаванки, что в них запутался бы, потерялся житель любого другого района. Но так путь к дому был короче, а Таня и Ида настолько хорошо ориентировались в тесных переходах, что им не нужен был ни ночной свет, ни утренние солнечные лучи.

Двор спал. Там хозяйничали лишь коты. Ида протянула Тане ключ от двери Кати. Вокруг стояла абсолютно непривычная тишина.

При виде Тани толстый кот-пятицветка потянулся на ступеньках и вдруг разлегся во всю ширь крыльца, предлагая с ним поиграть. Котяра был невероятно забавный. Белые пятна на его шерсти, казалось, светятся в темноте. Кот качался на спине, вытянув вверх лапы. Таня рассмеялась и, нагнувшись, пощекотала его живот, погладила бархатистую шкурку. Котяра свернулся, но все же замурлыкал от удовольствия.

– Ну и как я войду? Может, ты меня пропустишь? – спросила его она. В ответ кот снова растянулся, еще больше, заняв все крыльцо, и Тане пришлось перешагнуть через него.

Она не спросила Иду, чей это кот: на Молдаванке коты всегда были общими. С ними и возились, и кормили их всем двором.

Девушки шагнули в комнату Кати, и Таня едва не упала, сразу споткнувшись о какой-то деревянный ящик, лежащий возле самой двери.

– А я ж тебе говорила – бардак, – не удержавшись, сказала Ида, стараясь спичками зажечь висящую в крошечной тесной прихожей керосиновую лампу. В свете сразу проявился пол, заваленный вещами. В этой груде вперемешку валялись и платья Кати, и постельное белье.

Нагнувшись, Таня подняла наполовину пустую баночку с румянами, купленными, по всей видимости, в дорогом французском магазине на Ришельевской. Стоила такая косметика немало, и Таня не сомневалась, что Катя ни за что бы не позволила ей валяться на полу. Она нахмурилась, сжав баночку в руке.

– Это совсем не похоже на квартиру самоубийцы.

– Тот старый шпик, что от полиции приходил, сказал, что это она сама сделала, – бойко отрапортовала Ида, – перед смертью.

– Сама? Но зачем? Я не понимаю! Я никогда не слышала, чтобы люди переворачивали всю квартиру вверх дном перед тем, как покончить с собой! – Таня хмурилась все больше и больше.

– А он сказал, что она была больная на голову и не соображала, что делает. Так сказал он… – объяснила Ида, но не очень уверено. Она уже и сама не верила в это.

Таня шагнула в комнату. Там все обстояло еще хуже. Стоявший посередине стол был перевернут прямо с остатками еды. На полу валялись осколки разбитой посуды. Чувствовался запах алкоголя – в угол закатилась разбитая бутылка водки. Одна ножка у стола была сломана, Ида сказала бы: вырвана с мясом. И снова – белье, платья, вещи… В углу виднелась полностью развороченная постель.

– Выглядит так, словно здесь происходила борьба, – задумчиво сказала Таня, подсвечивая себе лампой, – но с кем она могла бороться? Кто мог это слышать?

– Я не слышала… – испуганно ответила Ида. – Хотя… Знаешь, я тут подумала… Стенки ведь у меня с ней не смежные. Я могла и не слышать. Особенно, когда ушла в глубь комнаты.

– А у кого смежные?

– Федоренков, сапожник. Но он две недели пил. От него жена сбежала. А за день до смерти Кати его увезли в лечебницу с белой горячкой. Так что хата стоит пустой.

– Значит, все-таки могла быть борьба… Когда ее нашли, тут все так и выглядело?

– Точно так. А висела она вон там. – Ида указала на черный крюк, торчавший в потолке, вокруг которого осыпалась штукатурка.

Белое пятно этой штукатурки вдруг показалось Тане странным… Она стала под крюком, затем внимательно осмотрела стул, пол… Ни на перевернутом стуле, ни на полу не было следов штукатурки. Но они должны были быть, если Катя сама снимала лампу и раскачивала крюк, чтобы закинуть веревку! Никаких следов не было.

– На платье Кати была штукатурка с потолка? – обернулась она к Иде. – Вспоминай, вспоминай!

– Не было… У нее же платье было красное! Я бы на нем заметила.

Ида переминалась с ноги на ногу, было видно, что ей явно неловко. Таня это заметила. Сама она чувствовала себя точно так же, но отступить уже не могла.

– Ты иди. Я тут сама покопаюсь. Потом зайду к тебе.

Ида с таким облегчением выбежала из комнаты, что Таня рассмеялась бы, если бы смогла это сделать. Пока же единственным чувством, которое она испытывала здесь, был страх. Жуткий, липкий страх, от которого останавливалось сердце и застывала в жилах кровь. Почему – она не могла объяснить. На Молдаванке самоубийство уличной девицы, обманутой своим любовником, было самым обычным делом. На своей памяти Таня помнила таких несколько. Но здесь все обстояло иначе.

Разглядев на полу жестяную коробочку из-под индийского чая, она взяла ее в руки. Из коробочки вывалились жалкие сокровища Кати и лежали тут же, на полу. Таня сразу вспомнила комнату Геки. В таких коробочках свои сокровища хранили исключительно бедняки.

Она села прямо на пол и принялась рассматривать содержимое этой примитивной шкатулки. Бумажный цветок. Дешевое зеркальце. Розовая шелковая лента. Два жестяных колечка с «сердечными глазками» – зеленым и желтым. Дешевые деревянные бусы, покрашенные в красный цвет. Бусы из искусственного жемчуга. Дешевые жестяные сережки. Бронзовый крестик на простой веревочке. Куколка с оторванной рукой – маленькая нарядная куколка в пышном розовом платье. Изящная, дорогая вещица из фарфора, от вида которой у Тани просто мучительно защемило сердце. Страшно было представить Катю, эту маленькую, так и не ставшую взрослой девочку, которая купила куколку в дорогой лавке на деньги, заработанные обслуживанием мужчин…

Ей захотелось плакать, но она заставила себя стиснуть зубы.

– Я тебя найду, подонок, – прошептала она, держа в руках куколку в розовом платье, – найду и сверну тебе шею! Ты заплатишь за это…

Вдруг она увидела яркое цветовое пятно, высвеченное светом керосиновой лампы под перевернутой кроватью. Чтобы подсветить, Таня поставила лампу на пол, и опустилась на колени.

Спрятав в карман пальто куколку – на память о Кате, Таня согнулась, как только смогла. Она откинула в сторону лежащее на полу вытертое ватное одеяло, порванное сразу в нескольких местах, и извлекла из-под кровати яркую, красочную цирковую афишу – плакат.

«Цирк Барнума! Впервые в Одесском цирке!» – с удивлением прочитала она. «Уникальный фокусник Черный рыцарь – маг, покоривший мир!» На афише в черном плаще был изображен молодой мужчина в маске. И рядом с фигурой фокусника Таня вдруг увидела надпись: «Милой девочке, очаровательной Катюше» – и подпись. Автограф явно оставил знаменитый фокусник.

Фокусник, Катя, цирк? Таня застыла, держа афишу в руке. Что за странная связь? С чего вдруг Катю потянуло в цирк? Да не просто потянуло, она еще взяла автограф у фокусника. Может, в цирк Катю повел жених? Таня вспомнила рассказ Иды о том, как он водил Катьку по театрам и ресторанам. Вполне мог повести и в цирк.

Допустим, он повел ее в цирк. И Кате очень понравилось представление. Он купил ей афишу, взял автограф у фокусника, попросил даже написать имя… Хорошо, но где же билеты? Такая сентиментальная девушка, как Катя, обязательно должна была сохранить билеты на этот счастливый вечер!

Таня снова склонилась и принялась усиленно рыться на полу. Потрясла коробку, осмотрела еще раз «сокровища»… Билетов в цирк не было. Она подумала, что жених мог оставить их у себя. Но такая девушка, как Катя, наверняка попросила бы отдать ей билеты и бережно хранила бы их в шкатулке с «сокровищами». Так поступают все простые девушки. Но билетов нет. Где же они?

Таня снова задумалась. Чувствуя, что афиша может направить на след, она свернула ее и спрятала в карман пальто. Больше в комнате Кати делать ей было нечего. Таня заперла дверь и постучала к Иде.

– Ты одна? – вырвалось у нее.

– Мать ушла на Привоз, а Цилька, зараза, валандается невесть где, – охотно ответила Ида. – Вчера, представь, ночевать не явилась. Совсем от рук отбилась! Наверняка хахаль у нее завелся. Вот мать покажет ей хахаля – с жопой ноги оторвет!

Выплеснув накопившиеся эмоции, Ида пообещала Тане сообщить, когда приедут родственники и когда будут похороны Кати. Расцеловавшись с подругой, Таня ушла из памятного дворика на Молдаванке к себе.

Корень плотно прикрыл дверь, и голоса смолкли. Таня внимательно вглядывалась в лица его людей. В узкой комнатенке погребка на Садовой собрались семеро – все те, кто был в налете на ювелира с рубинами, плюс несколько новых, пожелавших участвовать. После реализации рубинов Японцем, все участники банды получили неплохие деньги. Таня получила такую же крупную долю, как и Корень. Деньги ей передал Гарик, личный адъютант Японца, – и это означало, что в банде Таня стала наравне с Корнем, – на одну ногу с ним. Она еще не понимала этого, но Корень хорошо понимал, а потому хмурился, не в силах себя сдержать.

Отношения их испортились бесповоротно. Может быть, Корню не нравилось, что Таня так активно влезла в его дела. Может быть, это была элементарная злость к человеку, который соображал немного больше. Может быть, Корень просто завидовал. Как бы там ни было, он не мог не заметить изменившегося отношения к Тане со стороны других людей.

В общем, бандиты, все без исключения, стали прислушиваться к словам Тани и делали все так заметно, что это не могло не бесить Корня. Историю с рубинами никто ему не простил.

И вот теперь, когда Корень закончил говорить, все сразу же повернулись к Тане. А она все хмурилась, прекрасно осознавая, что ее слова могут начать войну. Самую страшную – войну с Корнем. Но и промолчать она не могла. Несколько секунд назад Корень озвучил очередной план Японца для их банды – налет на крупный ломбард. И вот теперь члены банды должны были обсудить дело на месте. Корень намеренно не стал обговаривать это лично с Таней, подчеркивая, что отношения их изменились. Но, зная про изменившееся положение Тани в банде, не мог не позвать ее вместе с остальными. Теперь все ждали ее слова. Ждал и Корень – с появившейся неожиданно для него самого злобой в душе.

– Пересыпь… – тяжело вздохнула Таня, – Пересыпь. По-моему, сказано всё.

– Да. Пересыпь. Ну и что? Ломбард крупный! Не дело – чистый верняк! – сказал Корень без особого, впрочем, энтузиазма в голосе. Что-то ему тоже не нравилось.

– В прошлый раз была Слободка – и нас подставили под Туза. Кто не слышал, как Туз глотку рвет за трупы у ювелира? А Пересыпь – территория Акулы. Не дай бог что – Акула попрет на нас. Объединится с Тузом. Начнется война. По-моему, все это выглядит чистой подставой. Кто-то хочет стравить районы. И отыграться на нас. – Слова Тани прозвучали в полной тишине.

– А ты здесь самая умная? Сопли выше крыши? Да хто ты такая, чтоб за здеся выше всех права качать? – Вспылив, Корень не сдерживался в выражениях. Но Таню не так легко было сбить с толку.

– Трупы на Слободке помнишь? Эти трупы висят на нас! Хочешь повесить себе на шею жмуриков с земли Акулы? Хочешь попасть не только под Туза? Кто работал Пересыпь? Все работали. Ломбард возле порта. Место хлебное. Брали его не один раз. Туда нельзя идти. Будет подстава. А дело того не стоит, – огрызнулась Таня.

– А куда работать? Где мы пойдем работать? На Молдаванке? – психовал Корень.

– Нет. Есть у меня один вариант… Если люди со мной согласятся, скажу свое слово. Ты сказал – пусть они говорят. – Таня все еще пыталась наладить все миром.

– Она права, Корень, – подал свой голос Хрящ, самый сильный и старый член банды. – У нее за ушами чутье, ко рту приклеено. Ты пролетел за рубины. Если б не она, сидели бы мы сейчас за голую жопу на кишкином холоймесе. Так что я не за ломбард.

Тут голоса зазвучали со всех сторон – никто не хотел лезть на территорию Акулы. Таня только озвучила вслух то, о чем думали все.

– Акула – мокрушник! – воскликнул юркий, щуплый вор по кличке Ванька-Босяк. – Нас перемочат всех, как за курят.

– Хватит! – Корень стукнул кулаком по столу. – Говори, что надумала вместо ломбарда.

– Галантерейный магазин на Приморской, – усмехнулась Таня. – Я его давно присмотрела. Дом стоит последним перед портовым спуском. Охраны почти нет. Если решите – я все разузнаю точно. Это мой вариант.

Бандиты все заговорили одновременно – вариант Тани не пришелся им по душе. Они не верили в крупные деньги в галантерейной лавке. Но все-таки многие не хотели лезть к Акуле.

– Решаем, – Корень снова стукнул по столу. – Кто со мной в ломбард?

Руки подняли двое – новые люди, не ходившие к ювелиру. Корень зло засопел.

– Кто за галантерейщика?

Руки подняли остальные трое – Хрящ, Ванька-Босяк и Снегирь.

– Значит, так, – Корень встал из-за стола, покраснев от ярости. – Я пойду брать ломбард. А вы идите, куда хотите. Знать вас больше не хочу. Уроды…

И, громко хлопнув дверью, вышел из кабачка.

К вечеру покупателей больше не было. И когда на колокольне ближайшей церквушки на Пересыпи пробило восемь, галантерейщик решил закрывать магазин. Он было направился было к дверям, чтобы запереться изнутри и посчитать выручку, как вдруг заметил элегантный двухместный экипаж, которым правил жилистый кучер.

Экипаж остановился прямо у дверей галантерейного магазина, что было хорошим знаком. И хозяин лавки не стал спешить запирать двери. Он остановился возле окна, наблюдая, что будет дальше.

Из второй комнаты (в которой, собственно, и помещалась контора галантерейщика; там же находился сейф, куда хозяин магазина каждый вечер запирал выручку, чтобы отнести на следующий день в банк) выглянула молоденькая миловидная жена торговца. Она окликнула мужа:

– Дорогой, ты скоро? Пора закрывать!

– Скоро, скоро… – машинально отозвался галантерейщик, наблюдая за экипажем.

А из экипажа, поддерживаемая светловолосой горничной, вышла очень нарядная, богато одетая беременная дама. Судя по огромному животу, она была на последних месяцах беременности и двигалась с трудом. Этот живот не могла прикрыть шелковая накидка, отороченная мехом горностая. И хозяин галантерейной лавки сразу оценил ее немалую стоимость.

Дама качнула головой с изящной меховой шапкой из песца, и из-под белого меха сверкнули бриллиантовые серьги. Опираясь о руку горничной, она стала подниматься по ступенькам крыльца магазина, и торговец поспешил услужливо распахнуть перед ней двери.

– Прошу, госпожа… Проходите… Милости просим…

Дама вошла в магазин и остановилась возле прилавка. Она была молода и очень хороша собой.

– Как замечательно, что у вас открыто! – тяжело дыша, заметила она. – Я думала, что вы закроетесь в этот час.

– Да, к восьми мы обычно закрываемся… Но сегодня задержались.

– Мне повезло. Недаром я велела кучеру проехать мимо вас. Мне срочно нужно полдюжины батистовых сорочек самого высшего качества. А еще носовые платки…

Дама принялась выбирать товар. Требовала она только самое лучшее, внимательно рассматривала каждую вещь. Горничная, между тем, со скучающим видом стояла возле дверей.

Дама выбрала товар на большую сумму, и пока торговец красиво упаковывал покупки, оперлась о прилавок. Из маленького ридикюля вынула деньги, протянула торговцу. И в этот самый момент вдруг побледнела, закатила глаза.

– Ах… душно… я падаю…

Торговец вместе с горничной бросились к ней. Он успел подхватить даму почти в последний момент – потеряв сознание, она беспомощно повисла на его руках.

– Помогите! Помогите кто-нибудь! Воды! – страшно закричала горничная. На шум выглянула жена галантерейщика. Видя такое дело, она тут же распахнула двери во внутреннюю комнату и помогла мужу уложить даму на стоящий там диван. Затем принесла воды. Платком вытерла даме щеки и лоб. Горничная достала нюхательные соли, и дама пришла в себя. Пошевелилась, пытаясь встать.

– Прошу вас, полежите еще немного, – сказала жена галантерейщика, – пусть вам станет легче, тогда сможете встать.

– Благодарю вас… В последнее время меня преследуют обмороки. Роды скоро. Но я вам помешала, причиняю беспокойство.

– Что вы, муж все равно задерживается по вечерам, считает выручку. Я часто дожидаюсь его, чтобы отправиться вместе домой.

– Как, разве ваш муж не относит выручку в банк?

– Относит только утром, так удобнее. Вечером ходить опасно, да еще с большой суммой денег. Мало ли что может произойти.

– Ой, и не говорите! Сейчас так опасно. Мою кузину ограбили на прошлой неделе. Сняли каракулевую шубку. Слава богу, что в живых оставили! Она прибежала домой ни жива ни мертва. С наступлением темноты лучше не ходить по улицам. Вот я от вас сразу поеду домой.

– Да, сейчас грабежи. Но наш сейф очень надежен, так что муж спит спокойно, и я тоже.

– Ах, конечно, если надежный немецкий сейф! – похоже, дама начала приходить в себя. – У моего мужа, к примеру, в стене сейф Зингер – та же фирма, что делает швейные машинки. Он так им гордится. У вас тоже Зингер? Утопленный в стене?

– Нет, Юнг… Он выступает вперед – вон, видите, за портьерой? Это немножко неудобно, но замок очень надежный.

– Я знаю эту фирму. У мужа моей сестры точно такой. Жаль только, что он вечно забывает пароль.

– Не пароль, код. И всего четыре цифры! Запомнить это легче легкого!

– Для нас, женщин. У мужчин ничего не держится в голове! – рассмеялась дама, и жена галантерейщика вместе с ней.

– Маруся, отнесите мои покупки в экипаж, – обратилась дама к горничной, – я сейчас буду готова встать.

Горничная присела в реверансе и вышла. В комнате появился галантерейщик, держащий в руках деньги. Дама попыталась привстать, но вдруг застонала и откинулась назад. Простонав: «Воды», – она снова потеряла сознание.

Перепуганная жена галантерейщика схватила стакан – но он был пуст. Тогда она бросилась к лестнице, ведущей на второй этаж, чтобы принести воду. Галантерейщик тем временем отбросил со стены портьеру и открыл расположенный за ней сейф. Дама по-прежнему неподвижно лежала, откинувшись на подушки дивана. Глаза ее были полузакрыты.

Появилась супруга галантерейщика с водой. Застонав, дама приоткрыла глаза. Жена галантерейщика поднесла стакан к ее губам, и дама почти залпом выпила всю воду.

– Благодарю вас, мне совсем хорошо. Будьте так любезны, позовите мою горничную. Она поможет мне встать.

– Вы уверены? Может, вам лучше полежать еще немного?

– Не хочу причинять вам беспокойство… Отвлекать от других посетителей…

– Что вы, какие посетители! По вечерам к нашему магазину никто даже близко не подходит. Мы здесь всегда вечерами одни.

– Странно. Мне казалось, у вас шумный район.

– Что вы! Это днем здесь людно! А по вечерам, часам к девяти вечера, ни души. Собака нос наружу не высунет. Мы всегда уходит из магазина в темноте и идем по безлюдным улицам. Оттого-то муж и относит деньги по утрам в банк.

Дама тем временем слегка привстала.

– Мне действительно лучше. Кажется, я смогу подняться.

Жена галантерейщика побежала за горничной, которая очень скоро появилась возле хозяйки. Опираясь на ее руку, дама встала с дивана.

– Благодарю за вашу доброту! Дай Бог удачной торговли.

– О, на торговлю мы не жалуемся! – довольно улыбнулась жена галантерейщика. – Каждый день много людей. А завтра будет еще больше. Завтра мы с утра получаем новый товар, очень хорошего качества. Из Константинополя доставили по дешевке. Все наши постоянные покупатели раскупают партиями, так что к вечеру уже ничего не останется. Прошу вас, приходите и вы. Или пришлите горничную.

– Благодарю. Возможно, так и сделаем, если к ночи я не рожу.

Торговец и его жена проводили даму к самому экипажу и помогли ей подняться. Экипаж тронулся. Дама помахала рукой галантерейщику и его жене, которые вошли обратно в магазин. Затем с тяжелым вздохом откинулась на подушки сиденья. Лошади быстро катили по темным улицам вечерней Одессы. Дама высунулась из экипажа и крикнула кучеру:

– На Садовую, Хрящ! Да сильно не гони. Не надо, чтоб на нас лишние глазели.

Лиза (в роли горничной была именно она) с опаской выглядывала в окно, а дама – Таня – со смехом вытащила из-под накидки подушку, изображающую живот.

– С ума сойти! – засмеялась она. – Никогда не подумала бы, что сработает. Хуже себя в жизни не чувствовала!

– Не нравится мне все это! – хмурилась Лиза. – Нехорошо… так.

– Да будет тебе! Ты отлично справилась. Что со слепком?

– Вот, – Лиза разжала ладонь, – все сделала, как ты велела. Всунула прямо в замочную скважину. Он даже не заметил.

В то время, когда Таня отвлекала внимание галантерейщика выбором товара, Лиза засунула в замочную скважину двери специальную мягкую глину, вымоченную в особом составе, которую использовали все воры Одессы для снятия замочных слепков. Белая известняковая глина, в изобилии водящаяся в одесских катакомбах, отлично принимала любую форму и могла быть мягкой, как губка. Это свойство давным-давно заметили все одесские воры, и с тех пор глина из катакомб была их неизменным помощником.

О том, как сделать ключ для любого замка, сняв отпечаток при помощи глины с замочной скважины, Тане рассказал опытный вор со стажем из банды Корня по кличке Шмаровоз. Он был в числе тех людей, кто отказался идти с Корнем в ломбард. Шмаровоз сказал, что пойдет с Таней на галантерейный. Он же подсказал, как сделать отпечаток с замка и по нему посоветовал изготовить ключ. Подготавливая сцену для галантерейщика, Таня сама не ожидала, что все пройдет так быстро и гладко.

В кабачке на Садовой было накурено. В отдельной комнате собрались почти все члены банды. Было решено, что в тот вечер на Садовую придут только те, кто пойдет с Таней в галантерейную лавку. И, едва открыв дверь, Таня сразу же увидела, что Корня нет. Она внимательно смотрела на лица тех, кто был в комнате, – Хрящ, Ванька-Босяк, Шмаровоз, Подкова, Снегирь. Эти люди готовы были идти за ней, и Таня вдруг почувствовала странную дрожь в руках. Ей было нехорошо, как всегда бывало в тяжелые, переломные моменты жизни.

Она вдруг поняла, что ее жизнь изменяется в очередной раз, выходит на совсем новый виток… И что она сама меняется, и уже никогда не будет такой, как прежде.

Стараясь сдержать в руках дрожь, она тщательно заперла за собой дверь, выложила белую глину на стол.

– Шмаровоз, вот. Сделаешь ключ по этому?

Шмаровоз склонился над слепком, внимательно изучая каждую впадинку. Лица бандитов были напряжены.

– Запросто! – С довольным лицом Шмаровоз откинулся на спинку стула. – За раз плюнуть – как две сопли вытащить! Сделаю за так, шо пальчики оближешь!

– Хорошо, – Таня старалась придать голосу солидность и грубость, – слушайте меня все. К галантерейщику идем завтра, ночью. Пойдем часам к 10 вечера. К этому моменту в лавке никого не будет. Шмаровоз сделает ключ – откроем дверь тихо, чисто ключом. Завтра будет большая выручка. Деньги в сейфе. Код сейфа я знаю. Откроем сейф, заберем деньги, очень тихо уйдем. Хрящ за кучера, ждет снаружи. Снегирь и Подкова на улице, на шухере. Шмаровоз и Ванька – со мной внутрь. Пока всё.

– А стволы? – Хрящ нахмурился. – Сколько стволов-то?

– Стволы не нужны – они нам не пригодятся, – четко сказала Таня. – Но на всякий случай возьмите, кто хочет. И пусть Шмаровоз инструменты возьмет – вдруг что не так пойдет. Тоже на всякий случай.

– Что-то все сильно гладко выходит! – Снегирь, нагловатый тип, стал вальяжно расхаживать по комнате. – А вдруг как пушку пустить придется? Не зашкандобишься?

– Хочешь пускать пушку – иди с Корнем в ломбард! – отрезала Таня.

Снегирь хмыкнул. Напряжение стало меньше. Даже пальцы Тани перестал дрожать.

– Доли делим поровну – на всех пятерых. По-честному. У меня всё. Пока.

Глава 9

Налет на галантерейный магазин. Новая штаб-квартира Японца. Смерть Корня. Обычай избрания главаря

Темнота казалась плотной, как покрывало из шерсти. Остановив пролетку почти под окнами галантерейной лавки, Таня с бандитами выскользнула в ночь. Вокруг было тихо. Не слышно было даже собачьего лая. Жена галантерейщика оказалась права.

Витрины магазина – огромные окна – были закрыты ставнями. Днем в них красовалось французское кружевное белье – настоящая мечта любого дамского сердца. В городе магазин пользовался хорошей славой – цены в нем были умеренными, а товар изысканным. Таня не раз делала для себя в нем покупки, оттого и пришел этот магазин ей на ум.

Шмаровоз зажег крошечную керосиновую лампу размером меньше банки (еще одно изобретение воров), и Таня вместе с ним и Ванькой пошла к дверям. Снегирь и Подкова остались стоять на улице, все время оглядываясь по сторонам.

Ключ подошел с первой попытки. Дверь скрипнула и сразу отворилась. Все трое оказались внутри, в темноте. Таня сразу же уверенно пошла за прилавок, к двери в стене, во внутреннюю комнату. Дернула ручку.

– Заперто! Чтоб тебя… – выругалась она.

– Не хипиши. Щас сбацаем. – Шмаровоз лениво подошел к замку, нагнулся, вытащил инструмент. Пару минут – и дверь была раскрыта настежь.

– Он полный адик, этот твой швицер, – довольно, с гордостью произнес Шмаровоз. – Ну хто ставит за замок свинячьи сопли, который за любой бикицер нет того босяка, шо взломать не сможет. Пальцем ковырнул – и ша!

Опытный вор Шмаровоз гордился собой. Таня отдернула занавеску – в тусклом свете керосинового фонаря появился стальной хромированный сейф.

– Так… – Она зажмурилась, вспоминая руки галантерейщика, за которыми внимательно смотрела из-под полуопущенных век с дивана. – Давай ты, Шмаровоз, а то у меня пальцы дрожат!

– Ша! Да ты первоклассная маруха, а не за якась цацкина фифа! Ша дрожать! Но я за тобой. Не боись. Щас дуну – сейф и завалится. Говори.

– Четыре… шесть… – Шмаровоз тем временем крутил диск с цифрами, – два… девять… ну что?

– Холоймес, бабочка! Ну, ни за как! Последняя цифра – явно не то!

– Девять? Попробуй восемь… Не подходит? Все, поняла. Ноль! Набирай ноль.

Замок щелкнул. Шмаровоз присвистнул.

– Не, ну шоб я так жил!

Но когда все трое заглянули в сейф, сразу потеряли дар речи. Тусклый свет осветил пачки денег. Шмаровоз и Ванька потянулись к ним.

– Ребяты, вот это куш! – Ванька-Босяк даже затрясся от восторга. – Да здесь тыщи четыре! Это скока на рыло выходит! Да мы за Корня никогда столько не брали! Фартовая!

– Здесь еще брюлики и золотишко есть. – Шмаровоз держал в руках несколько бархатных коробочек. – Да еще червонцы царские… золотники… Вся эта музыка тыщи на две-три потянет… Вот это праздник с танцами! Вот это взяли! Нет, кто за шо, а я, Танюшка, за тобой! Фартовая ты, ну чисто алмазная!

– Ладно, кончай радоваться, – Таня все еще чувствовала легкую дрожь. – Берем все и тихо уходим. Без музыки.

Все прошло без сучка, без задоринки. Пролетка рванула с места, увозя бандитов от галантерейной лавки, входную дверь которой предприимчивая Таня заперла снова на ключ.

В середине марта Японец навсегда покинул кафе «Фанкони», основав свою штаб-квартиру в другом месте – на Торговой улице, ближе к морю, он купил красивый двухэтажный дом из ракушечника с невероятным архитектурным орнаментом на фасаде, бросающимся в глаза.

На первом этаже он открыл модный ресторан «Монте-Карло», а на втором – закрытый игорный клуб. Но все знали, что на самом деле ресторан «Монте-Карло» на Торговой улице стал штаб-квартирой Японца.

Таня была на открытии. Приглашение ей вручил лично один из людей Японца. Она не упустила случая обновить роскошный наряд из алого шелка. Платье было куплено давным-давно, еще до смерти Геки, и Таня не успела надеть его ни разу. А потом – потом уже не хотелось надевать.

Но, вспомнив, как нравились бабушке ее нарядные платья, Таня взяла себя в руки и пошла на открытие ресторана Японца в образе благородной светской дамы, поражая окружающих волнами алого шелка и каскадом рубинов, которые сверкали на ней. На ее белой коже настоящие рубины смотрелись слишком ярко. Тане они почему-то казались каплями крови, и ей потребовалось взять себя в руки, чтобы в самый разгар праздника не сорвать с себя злополучное ожерелье.

На открытии присутствовали все важные шишки города и все крупные воровские авторитеты. И Таня пресекла немало попыток познакомиться с ней. Она выпила несколько бокалов шампанского, едва попробовала что-то из изысканных закусок, даже не разобрав, что ест, и исчезла в самом начале вечера. Она чувствовала себя невероятно несчастной. А почему – и сама не могла бы объяснить.

На следующий вечер после открытия Таня отправилась к Японцу на Торговую, чтобы попросить сбыть золото из лавки галантерейщика, а заодно и заплатить свой процент. В воровском мире существовало незыблемое правило: продажей добычи занимался исключительно главарь банды. Он старался толкнуть ее подороже, а затем справедливо делил деньги между остальными. Если главарь жульничал, его быстро ставили на ножи. Так уж вышло, что главарем в этот раз оказалась Таня. Ей и надлежало право продать золото и драгоценности. Она решила сделать это через Японца.

– С ума сойти! – Глаза его расширились при виде груды сокровищ, небрежно брошенных Таней на стол. – Растет Корень! Словно полили его водой.

– А Корень здесь при чем? – нахмурилась Таня. – Говорю тебе: мы без него лавку галантерейщика взяли. Корень не пошел.

– Объясни. – Японец уставился на нее с некоторым недоумением. – Это за что ты только что сказала? За какие такие дела не пошел?

И Таня объяснила: и про ломбард, и как придумала историю с галантерейным магазином, и как взяла с собой людей.

– Что за!.. – Японец стукнул рукой по столу. – Что за ломбард свалился под голову? Пересыпь? Я его не посылал!

– Как не посылал? – пришла очередь Тани уставиться на Японца с изумленным видом, – Как не посылал, когда он сказал за тебя?

– Не посылал я его. Да и не мог этого сделать. Послать за ломбард в Пересыпи для меня, как проехать промеж мозгов. Нету мозга для такой адиётской глупости, шоб этот адик Корень был мне здоров? Откуда он взял за этот ломбард? Хотел бы знать.

– Боже… – Таня побледнела от ужаса. – Тогда, выходит, подстава.

– Крыса, – мрачно резюмировал Японец. – Промеж нас завелась крыса. Кто-то колобродит вокруг да около. Надо выяснять.

Таня вскочила и бросилась к двери – Японец едва успел перехватить ее за руку.

– Ты это кудой? Где пошла?

– В ломбард. Надо перехватить Корня! Убьют его там. Соберу своих людей – и быстро на Пересыпь.

– Сама под пули-то не лезь, а то понаделают в тебе дырочек – простудишься. Да спроси у этого адика, как вытащишь, кто его до ломбарда послал. Знать хочу, кто у нас такой борзый да шустрый. Кого послушал этот твой Корень, вместо чтобы пойти до меня. Или я Король, или как? А выходит, завелась под моим троном жирная крыса! Как вытащишь этого шлимазла, нехай до меня – я ему мозги-то живехом вправлю, как до инструкции положено. А ты молодец! За деньгами до послезавтра приходи. И процент не возьму, раз уж ты шибко такая вся моторная, прямо проскворчала промеж глаз – и всё за тут.

Задыхаясь, Таня бежала на Садовую, не чувствуя под собой ног. Из груди снова выскакивало сердце. Ощущение тяжелой, близкой беды давило, захлестывало с головой. Тане было страшно, и наверное, она по-женски бы заплакала, если бы умела плакать. Но это было невозможно. Плакать Таня уже не могла.

На Садовую Таня ворвалась, как вихрь. И с порога закричала:

– Где Корень?

– Чё шумишь? – Шмаровоз оторвался от игры на бильярде, в который резался с Тучей. – Чё за хипиш, или как? Корень же за ломбард пошел, ты за это забыла?

– С кем пошел?

– Рыбак с ним был, да еще двое новых, контрабандных, – подал голос Хрящ, заинтересованный странным оборотом разговора. – Из наших с ним никто не пошел.

Тут только Таня увидела, что в комнатушке полно народа. Здесь были не только Шмаровоз с Тучей и Хрящ, сюда набились остатки банды Корня, которые не ходили с ней в галантерейный. Таня увидела, что здесь Котька-Перчик, Крот, Ванька-Босяк, дюжий белолицый детина по кличке Зима (прозванный так за белые волосы и брови), Подкова, Колька-Жмых и еще два человека, имен которых не знала. В банду Корня они пришли из контрабанды потому что были новенькими, держались особняком.

Отсутствовали только двое: Рыбак (одновременно с Гекой стоящий у истоков создания банды Корня) и Снегирь (тот еще тип). Но Рыбак пошел с Корнем, а Снегирь шлялся неизвестно где. Тип он был такой скользкий, что никого не ставил в известность о своих планах.

– Корень в беде. – Таня обвела глазами лица бандитов. – Ломбард – подстава. Если они пошли туда – их замочат. Корня надо спасать.

– Ну а мы чего сделаем, если у Корня свои мозги раскисли? – выступил вперед Хрящ, скептик, которому всегда принадлежало решительное слово. – Он не за нас, Бросил нас, как яблоко гнилое откинул, а мы его за милую душу спасать?

– Корень же с вами с самого начала, – сказала Таня. – Он же был вашим другом.

– Как король, Корень всегда был швицер, – засопел Ванька-Босяк, – и не за такой уж друг, шоб под пули за так лезть.

– Это все так думают? – Таня нахмурилась и сжала кулаки. – Это последнее слово?

– Чё ты хипишишь? – попытался успокоить ее Туча. – Корень первый тебя бросил. Ты вспомни. Он подставил тебя. Из дела вышвырнуть хотел. А ты за него…

– Я не предаю друзей, – резко сказала Таня. – Я иду к ломбарду. Кто пойдет со мной?

Бандиты молчали. Их застывшие лица не выражали никаких чувств.

– Ладно! – воскликнула Таня. – Вы скоты! Корень столько для вас сделал. Корень вместе с Японцем вытащил многих из вас из тюрьмы. А теперь, когда Корень под пулями и ему нужна помощь… Сидите, как клопы в диване. Не хотите идти – я пойду одна.

– Не хипиши, – резко сказал Хрящ, положив руку на рукоятку револьвера. – Не то горло надорвешь, заболит. Я пойду.

– И я тоже пойду. – Ванька-Босяк встал с места. – Ствол имеется, так шо если за как…

– Чё уж тут… Шустрая ты бабенка, стремная. – Гигант Зима поднялся с места. – И я пойду, если уж за то…

Четвертым поднялся Колька-Жмых. Шмаровоз не пошел, решительно засопев.

– Не пойду. Глупость это. – Шмаровоз почему-то невзлюбил Корня. – Корень бы за тебя, дуру, теперь не пошел. И ты не ходи…

Разбитая пролетка остановилась возле покосившегося забора какой-то хибары. Дальше начинался спуск.

– Ломбард там, внизу, он тамочки, – Хрящ вытащил револьвер, – нужно идти тихо. Ты в пролетке сиди.

– Щас! Токо шнурки поглажу! – отозвалась Таня, первая выпрыгивая в темноту.

Но бандитам не понравилась ее решительность. Зима резко схватил ее за плечо, поставил за собой.

– Подстрелят тебя, дурную, будем иметь гембель. За мной пойдешь.

Шли тихо. За широкой спиной Зимы Таню было не разглядеть. Наконец спустились в балку. Остро чувствовался запах моря. Влага была разлита в воздухе, на земле превратившись в липкую жидкую грязь.

– Гниль… – выругался Ванька-Босяк. – У Корня подчистую мозги отшибло, если уж полез в это место. Как пить дать – гниль.

Где-то совсем близко завыла собака. Этот вой вызвал у Тани мучительную, странно болезненную дрожь. Впереди показалось здание ломбарда – двухэтажный дом с большой вывеской, стекла которого были ярко освещены. Тане вдруг показалось, что пламя мечется, блуждает в стеклах окон.

Потом раздались выстрелы. Они прозвучали громом, прорезав окружающую тишину. Опытные бандиты тут же повалились на землю. Зима потащил Таню с собой.

Выстрелы прозвучали снова. Вслед за ними раздались крики. Жуткие крики человеческой боли… Таня вскочила на ноги.

– Бежим туда!

Бандиты бросились вперед и сразу прижались к стене дома. Выстрелы прозвучали в третий раз… В этот самый момент появился автомобиль. Остановился у главного входа. На крыльце показались вооруженные люди. Шестеро, семеро… Они окружали кого-то кольцом. В руках у всех были винтовки. А некоторые держали ножи. Хлопнули дверцы автомобиля. Вооруженные люди расступились, и Таня вдруг увидела до боли знакомый силуэт… Жесткое выражение в светлых глазах. Кожанка из прессованной черной кожи. Коротко стриженные волосы. Кирзовые сапоги.

Таня вдруг подумала, что если дьяволы преследуют людские души, то эта женщина была дьяволом – демоном смерти, адской тенью из преисподней, вставшей для чего-то на ее пути. Таня узнала бы ее из тысячи. Дьяволица Мария Никифорова. Демон, встреченный впервые возле Тюремного замка на Люстдорфской дороге. Чудовище, в котором нет ничего человеческого.

Никифорова тихо отдала какой-то приказ и уселась в автомобиль. Туда же поместились ее вооруженные бандиты. Последний замешкался – рослый, небритый детина, вооруженный винтовкой и острым охотничьим ножом. Он задержался на крыльце, а затем что-то быстро бросил на ступеньки. После этого уселся к остальным в автомобиль.

Двигатель заревел, и машина двинулась вперед, подпрыгивая на ухабах размытой дороги. Через мгновение автомобиль полностью растворился в окружающей ночи.

Таня и ее люди бросились вперед. Перед ступеньками Таня остановилась. На верхней лежали карта – пиковый туз, изображением вниз.

– Туз, – Хрящ поднял карту, протянул ее Тане, – знак Туза со Слободки. Подбросили карту, чтобы навесить на него.

Что навесить – Тане было уже ясно. Несмотря на то что дрожала всем телом, решительно пошла вперед.

Все внутри ломбарда было разбито, изрешечено пулями. Прилавок перевернут, какая-то посуда раздавлена на полу. Крови было столько же, сколько в ювелирном на Слободке. И, увидев на полу пенящий кровавый ручей, Таня почему-то воскресила в памяти именно это. Особенно – сковавший ее тогда страх.

Двое мертвых людей Корня лежали возле порога. Один был застрелен в голову – глаз вытек, превратившись в кровавое месиво, а другой, белый, страшный, неподвижно уставился в потолок. Грудь другого разворотили острым ножом – именно из этих страшных ран тек кровавый поток, сбившись в озерцо возле двери.

За прилавком на спине лежал Корень, глаза его были закрыты. В первый момент могло показаться, что он просто спит. Лицо его было белым и невероятно спокойным. Казалось, устав от всего, он вдруг заснул посреди этого невероятного разгрома. Если б не рубаха, заскорузлая от крови на груди. Корня застрелили из винтовки четырьмя выстрелами, почти в упор. Четыре багровых зияющих дыры превратили его тело в кровавые ошметки. По всей видимости, убили его одним из первых, так как кровь под телом успела застыть.

Таня бросилась к Корню, упала на колени, обхватила руками его голову, отбросила волосы с белоснежного мраморного лба.

– Корень, пожалуйста, открой глаза! Я отвезу тебя в больницу! Очнись! Очнись, слышишь! Это я! Я помогу тебе! Я здесь!

– Таня… – Ванька-Босяк потряс ее за плечо, – Таня, пожалуйста…

Но, не видя и не слыша никого вокруг, она все плакала, все просила его подняться – его, брата Геки, жизнь которого она не смогла сохранить, не смогла спасти. Тане казалось, что Гека не сможет ей простить этой смерти, и в горе от этой калечащей мысли она все трясла уже застывшее тело Корня, все просила его открыть глаза. Хрящ поднял ее, обнял за плечи.

– Держись, девочка. Ему уже ничем не поможешь. Мы не успели. Корень ушел.

Тогда она зарыдала, стала вырываться, не понимая, что за руки ее держат. А потом вдруг успокоилась, словно пришла в себя.

Возле трупа Корня на полу лежала карта – та же самая карта, пиковый туз. Таня подняла ее, крепко сжала в руке. Край карты был густо запачкан кровью – кровью Корня, видимо, ее швырнули сразу, как только его застрелили.

– Они бросили карту, чтобы все подумали, что его Туз сделал, за ювелирный на Слободке, – мрачно сказал Хрящ, – чтобы стравить Молдаванку и Слободку. Но мы же видели, что это не Туз.

Раздался стон. Все бросились в угол, где, изрешеченный пулями, лежал Рыбак.

– Он жив, – Таня видела, что он дышит, – мы должны отвезти его в больницу! Зима, возьми его на руки! Бегом!

Обернувшись в дверях, она бросила последний взгляд на неподвижное тело Корня, навсегда застывшее в вечности. Еще одна дверь закрылась за ней.

Яркие лампы освещали комнату кабачка на Садовой, где собрались все члены банды. Таня тоже была здесь. Несколько дней она никак не могла прийти в себя после смерти Корня. Из-за тяжелых мыслей совсем перестала спать.

С удивлением Таня узнала, что кабачок на Садовой, где происходили их встречи, принадлежал Корню: он купил его несколько месяцев назад.

– Теперь этот кабачок будет твоим, – сказал Японец Тане, быстро подмахнув какие-то бумаги, – управляющего оставь прежнего, его нанял еще Корень. Пусть он занимается всеми делами. Только работать он будет теперь на тебя.

Так Таня совершенно неожиданно для себя стала собственницей маленького питейного заведения – трактира на Садовой. Познакомилась с управляющим – щуплым молодым человеком в огромных очках, бывшим студентом, политическим, исллюченным за это из университета. Он прекрасно заправлял делами: нанял хорошего шеф-повара, снизил цены, постоянно занимался привлечением новых клиентов. Таня просмотрела конторские книги и с удивлением обнаружила, что заведение дает прибыль. Она оставила все, как было. Бывший студент смотрел на нее телячьими глазами и клялся, что ради нее расшибется в лепешку. Таня не сомневалась, что так и будет: он нуждался в работе, а работы в городе не было.

Корня похоронили на Первом христианском кладбище, и организацию его похорон взял на себя сам Японец. Были все члены воровского мира. Похороны вылились в огромную процессию, поглазеть на которую вышли все грузчики и продавцы с расположенного поблизости Привоза. Таня шла с Японцем в первом ряду. Несмотря на горе, глаза ее были сухие. Она выплакала все свои слезы накануне ночью, терзаясь не столько по Корню, сколько по Геке и по своему прошлому.

Окровавленную карту туз пик Таня отдала Японцу, рассказав ему всю правду о смерти Корня. Японец попросил ее все держать в тайне. У него явно были какие-то планы. Но Таню он в них пока не посвящал.

Первое христианское кладбище считалось самым дорогим и престижным в Одессе, и Таня радовалась за Корня. Теперь он будет лежать в хорошем месте, несмотря на то, что всю жизнь страдал. Смерть Корня вызвала разброд в воровском мире, ведь никто не знал ничего в точности, ходили самые невероятные слухи. Многие обращались за правдой к Тане. Но, верная слову, которое дала Японцу, она не хотела никого ни во что посвящать.

И вот на второй день после похорон Корня пришло время исполнить обычай, который существовал в воровском мире. Необходимо было решить, кто дальше возглавит оставшуюся без лидера банду. По обычаю, члены банды должны были выбрать преемника, который станет на место Корня. Если однозначного мнения не было и преемник не находился, банда самораспускалась, ликвидировалась, и бывшие ее члены имели полное право предложить свои услуги другим королям.

Голосовали разрезанной колодой игральных карт, на которой надо было написать имя. Голосование проводилось только один раз, и результат его считался непререкаемым. Но до того, как разрезалась колода карт (это тоже было обычаем в воровском мире), долго шло обсуждение. Были случаи, когда голосования проходили подряд по несколько суток. Вопрос был слишком серьезный, чтобы решить его просто так.

И вот в отдельной, закрытой комнате теперь Таниного кабачка собрались все члены банды Корня, чтобы решить свою дальнейшую судьбу. Был вечер. Включили все лампы. И старая колода карт вместе с острым ножом лежала на бильярдном столе. Спиртного не было: по обычаю, при голосовании члены банды должны были сохранять ясную голову. В кувшинах была простая вода.

Таня сидела на небольшом диванчике в самом углу, спокойная и безучастная ко всему. Она вспоминала Корня. Он все время стоял перед ее глазами как живой – странный человек с ужасающе тяжелой судьбой, сломанный жизнью, настоящее перекати-поле. Здесь, в этой комнатке, такими были они все – люди без роду без племени, без корней, без настоящего, без будущего. И теперь она ничем не отличалась от них. Точно такая же, живущая на обочине жизни, спокойная до болезни, словно лишившись рассудка, погруженная на самое дно жестокого воровского мира, Таня уже чувствовала себя частью этого сообщества, словно на ней было поставлено клеймо. Клеймо нестираемое, как искусная татуировка. И она знала об этом. И, чтобы ни делала, теперь не избавится от этого клейма никогда.

Глава 10

Алмазная – королева Молдаванки. Исчезновение Снегиря. Страшный труп возле цирка. Адвокат Виктор Синицын

– Твое слово, – Хрящ недобро сверкнул глазами в сторону Тани, – тебе по праву говорить. – Тане вдруг подумалось, что этот недобрый взгляд направлен не на нее лично, а просто является частью системы этого мира, где запрещено демонстрировать какие-либо чувства, кроме вечной тревоги и злобы. Вот и Хрящ испытывал сложные чувства неопределенности – он чувствовал угрозу, впрочем, как и все остальные, и Таня вдруг отчетливо это поняла.

– Мне начинать не по праву. Я не долго была здесь… с Корнем. Есть люди подольше…

– Говорить тебе! Законы ты знаешь. Ты в авторитете за два налета, люди хотят послушать твое слово. Говори, – раздалось со всех сторон.

– Мое слово – Хрящ. – Слова Тани прозвучали в полной тишине.

Спустя какое-то время бандиты зашумели. Но Тане действительно казалось, что Хрящ будет лучшей кандидатурой – он был в банде достаточно долго. И она не ожидала, что ее слова не всем придутся по душе. Действительно, многие принялись роптать. Хрящ был горяч, сначала делал, затем думал и совсем не подходил на роль ответственного за всех. Однако роль главаря банды заключалась не в том, чтобы первым, сгоряча, лезть под пули, а в том, чтобы быть ответственным за людей, не подвергать их риску, а при необходимости и придержать. И все это высказал Шмаровоз. Слова его звучали довольно бессвязно, но смысл был именно таким.

Не хватало одного члена банды – Рыбак находился в больнице. Но, по обычаю, он уже сказал свое слово, проголосовал, и его голос находился в запечатанном почтовом конверте, рядом с картами, и до оглашения результатов никто не имел права его узнать.

– С тобой все понятно, – фыркнул Хрящ, и Таня поняла, что он совершенно не сердится на Шмаровоза, словно они договорились о чем-то заранее. – Говори свое слово. Кого предлагаешь?

– Мое слово одно: Алмазная.

Эту кличку Тане присвоили совсем недавно. В банде никого не называли по имени. Кто-то разузнал, как ее фамилия (возможно, об этом рассказал Корень), плюс удачный налет в ювелирном да большой улов у галантерейщика… Очевидно, бандиты решили, что всё, к чему прикасается Таня, превращается в драгоценные камни, да и фамилия такая… Вот Таня и стала в банде Алмазной. Отныне ее называли только так.

– Да ты шо, белены объелся? Шо ты пронес через свой рот? – выступил Котька-Перчик, прозванный так за особо острый язык. – Бабу в атаманы?! Шоб ты мине был здоров!

– Замолчи свой рот, ты, швицер в фуфайке! – громыхнул Подкова – кузнец по профессии, он был известен тем, что мастерски воровал лошадей и управлял ими, а те слушались его, как никого другого. – У Алмазной рука легкая. Алмазная – и всех делов.

И снова раздался гул. Все заговорили одновременно. Не вслушиваясь в этот бессвязный поток слов, Таня закрыла глаза. Какая-то странная апатия охватила ее с головой. Ей было абсолютно все равно, что будет дальше. Все казалось расплывчатым, словно спрятано было в густом тумане. И в этом тумане она плыла наугад, не видя берегов и не понимая, в какую сторону движется. И куда приплывет – она тоже не знала.

– Алмазной доверяет Японец, – снова загудел Шмаровоз, он упрямо гнул свою линию.

– Да она любому мужику сто очков форы даст! У нее яйца покруче, чем у вас будут! – заржал Ванька-Босяк.

– А ну тихо! Заткните рот ушами и не делайте мине на голове жопу! – наконец рявкнул Хрящ, стукнув кулаком по столу. – А хто шибко борзый соплями вылезет, то как шандарахну промеж глаз! Тут надо дотумкать за следующее. Работы в городе – непочатый край. Или мы делаем ноги, как два адиёта в четыре ряда, и пускай другие гуляют за наше здоровье, или мы говорим свое слово так, шоб каждый по-одинаковому сказал. Шоб как единое целое сковыркнуться всем, да промеж собой не фордабычиться или за какую манеру. Манера здесь одна – гулять, ну или за нас по другим гулять. Я свое слово сказал.

Он обвел всех собравшихся тяжелым взглядом. Тане вдруг подумалось, что у него положение сложное: Хрящ был вор авторитетный, к нему прислушивались. А какому вору не лестно, когда его хотят выдвинуть в короли? Но вместо гордыни у Хряща был большой жизненный опыт, и он понимал, что промышлять в воровском мире нужно не только лихостью, а и теми качествами, которых у него, Хряща, нет.

Вот и мучился Хрящ, разрывался на части перед своими товарищами, и Таня это прекрасно видела. Теперь все зависело от него. Так бывало не раз на сходах – проходил тот кандидат, за которого высказался самый авторитетный вор. И этот же вор становился правой рукой кандидата и мог сместить его в случае необходимости. А в самом крайнем случае – и сдать кому-нибудь в расход.

Все ждали, что скажет Хрящ, и Таня поняла, что наступил тот решительный момент, когда от его слова будет зависеть судьба всего схода. Все решит именно он. Это знал и Хрящ. На его лице читались мучительные сомнения. И все бандиты не отрывая глаз смотрели на него.

Живя по указке, эти люди, хлебнувшие горя, привыкли слушать самого свирепого, самого сильного волка. Вот таким волком был Хрящ.

Он еще раз обвел комнату тяжелым взглядом, и глаза его остановились на колоде карт.

– Алмазная, – сказал, словно выплюнул, он. – Это мое слово. Кто еще хочет сказать?

Все молчали. Притих даже Котька-Перчик, сбитый с толку словами своих же товарищей. А Таня чувствовала себя так спокойно, словно не понимала, что в этот момент решалась ее судьба.

– Режь, – выдохнул Хрящ, Шмаровоз подскочил к столу и схватил лежащий на нем нож.

Карты – вощеную, засаленную бумагу – разрезали со второго хода: это было не так легко, даже учитывая силу и опыт Шмаровоза. Каждому из присутствующих в комнате он дал половинку карты и угольный карандаш, они лежали в коробке под столом и были также приготовлены заранее.

А писать ничего, в общем, не требовалось – воры были безграмотны. По традиции, когда было названо имя главного кандидата и больше возражений не следовало, голосующие за этого кандидата царапали на карте +. Те же, кто голосовал против, несмотря на всё, сказанное в поддержку, ставили минус. Голосование было анонимным. Потом все заполненные половинки карт сваливали в шапку, и самый старый вор подсчитывал число «за» и «против». Если голосов «за» было больше – кандидат становился официальным главарем. Если поровну – кандидат считался провалившимся и банда распускалась. Если же больше было тех, кто проголосовал «против», – то же самое – ликвидация банды.

Тане попалась половинка шестерки пик. Что-то отдаленно защемило в душе. И, не понимая, что делает, Таня начертила на своей половинке минус.

Карты были свалены в шапку, и Хрящ начал подсчет. Почти все проголосовали «за», кроме одного голоса «против».

– Алмазная, – растягивая гласные, провозгласил Хрящ. – Ныне сход постановил так: быть всем нам под Алмазной. Пока судьба к ней рулит.

Так Таня возглавила бывшую банду Корня.

По традиции окончание схода заканчивалось грандиозной попойкой, и Таня заранее приготовила всем угощение и невероятное количество водки. Когда компания разгулялась, она подсела к Хрящу.

– Почему ты сказал за меня? Ты ведь был против, – спросила она его, не надеясь на искренний ответ. Но Хрящ вскинул на нее насмешливые глаза.

– А я и сейчас против. Но так будет проще убрать тебя, если не справишься. Ты особо не радуйся, девочка. Думаешь, тебя сделали королевой? Нет. Сегодня тебе подписали смертный приговор.

– Смертный приговор над каждым из нас, – вздохнула Таня, – и каждый получит его в свою очередь. Кто раньше, кто позже – кому об этом знать.

– Ты попала под раздачу в плохое время, – чеканил Хрящ, – будет война. Слободка пойдет на Молдаванку. Не смолчит и Пересыпь. Вопрос: что будешь делать ты?

– Как – что делать? Это же просто. Стараться, чтобы вы все выжили. Разве не за этим выбрали меня?

– Ты странная. – Хрящ смерил ее презрительным взглядом с головы до ног. – Ты, похоже, не понимаешь, с кем связалась. Хлопцы тихо так сидеть не будут.

– А никто не будет сидеть. Время сейчас такое – не рассидишься. Жопа отвалится. Ты мне лучше другое скажи. Кто из хлопцев болтал за конец Корня?

– Да никто не болтал, – пожал плечами Хрящ. – Все думали за сход.

– А ты проследи, чтоб не болтали, – усмехнулась одними губами Таня. – Японец велел держать язык за зубами. Пока время не придет…

Домой она вернулась под утро, торжественно доставленная Подковой в новой пролетке, заранее купленной ради такого шикарного случая. Услышав от Тани новости, Лиза всплеснула руками:

– Коронация! Мать честная! Королева Молдаванки! Не поверила бы ни за что! – и тут же добавила (совсем другим тоном): – Я молиться теперь за тебя буду больше. – И потом: – Зря ты с ними связалась. Убьют они тебя. Как пить дать убьют…

– Ну что ты, Лиза… – Тане вдруг стало как-то тоскливо на душе. – Может, и проскочим…

– Может. Корень вот не проскочил… Гека не проскочил… – начала Лиза.

– Лиза, не надо… – почти крикнула Таня. – Не надо! И без тебя на душе тошно!

– Пить меньше надо. Тогда не будет тошнить, – не удержалась Лиза.

– Что значит – исчез? – Ванька-Босяк и Зима стояли перед Таней, похожие на провинившихся школьников. Глаза ее метали молнии, но она, похоже, не отдавала себе в этом отчета.

– А вот так… Исчез он, уже вторые сутки. Ни дома не показывался, ни у марухи своей. Исчез сразу, как короновали тебя. Под утро домой не пришел, – бубнил Ванька-Босяк.

Речь шла об исчезновении Снегиря, который бесследно пропал с момента схода и не явился даже за своей долей, которую Таня принесла от Японца, – за вырученные ценности галантерейщика. Она уже усвоила, что отныне должна контролировать каждый шаг своих людей – без нее они не могут пойти ни на какое дело. Это был закон в воровском мире. И Таня верила, что они будут соблюдать его строго. Но вот теперь исчез Снегирь.

– Что за шум, а драки нету? – В кабачок ввалился Хрящ. Подвыпивший и довольный, он был одет в непривычный для него щегольской костюм и даже не выглядел в нем таким жилистым, как в обычной одежде, ведь именно за свою жилистость и угловатость он получил кличку Хрящ.

– Ты слышал, что исчез Снегирь? – уставилась на него с яростью Таня.

– Да никуда он не исчез… – ответил лениво Хрящ. – Напился, валяется где-то… Тоже мне делов…

– И где мне его теперь искать?

– Тебе видней. Ищи, где хочешь. Ты же у нас главарь. – Его ехидная улыбка ясно давала понять, как он относится к Тане.

– А если он в канаве с пулей в башке лежит, тогда как?

– А никак. Не найдем. – Хрящ даже не пытался скрыть насмешку.

Таня закипала от ярости. Вот оно – первое испытание. А она ведь чувствовала, что будет не сахар.

– Слышь, Алмазная… – К ней подступил щупленький близорукий бандит по кличке Крот, – а я слышал за Снегиря – он мне вроде как сказал.

– Что он тебе сказал?

– Ну… тебя в пятницу короновали, а в субботу Снегирь в цирк собирался. Публику пощипать. Там щас цирк с Америки выступает, публика на него валом валит. Цирк Барнума, кажется. Так он собирался затесаться промеж публики, малость швицеров потрусить…

Таня знала, что Снегирь считался неплохим карманником и часто устраивал рейды по кафе, театрам и другим публичным местам. А Снегирем он был прозван за то, что легко и быстро краснел.

– А я ему разрешала? Почему меня не спросил?

– Так не должен щипач тебя спрашивать. А процент свой он и так принесет.

– Ладно. Суббота. А сейчас – что? Где он сейчас?

– Я видел Снегиря, – подошел Подкова, давно прислушивающийся к разговору, – я в субботу вечером лошадей цирковых ходил смотреть. У меня приятель в цирке при конюшне работает. Там у него коренник заболел, он меня и позвал. Был я в конюшне, раствор из трав для коренника готовил, как вдруг глядь – Снегирь по двору шастает, словно чего высматривает. Ну, я и понял, что он опосля публики артистов и циркачей решил пощипать. Денег-то у них много. Чем не публика? Снегиря во дворе уже не было.

– Что это значит? Разве это практика – щипать артистов? Кто так делает? Не делают так никогда, – удивилась Таня.

– Да ведь ты знаешь за Снегиря – он же безбашенный, у него зарáз башку сносит. А как увидит за живые гроши, так не застопорит никто. Мабуть, у циркачей гроши подсмотрел, брюлики там, все такое, вот у него башку и снесло, полез.

– Бриллианты у циркачей? Ты хоть сам слышишь, что говоришь?

– А шо? Хто их там знает? Это с виду бездомные, а копнешь – там такой навар!

– Ладно. Наведаемся в субботу в этот цирк. Посмотрим, что и как. А до субботы ты, Подкова, и ты, Зима, сходите к циркачам, во двор цирка, да все там и облазите. Ванька-Босяк, и ты с ними пойдешь. Если спросит вас кто, скажете, что ищете своего друга. Он якобы сюда к знакомым каким приходил, да вот и не вернулся домой.

Подкова нерешительно мялся с ноги на ногу.

– Чего тебе еще? – недовольно спросила Таня.

– Так там этот… у них… фокусник… Он, говорят, настоящий черт.

– Что значит – черт?

– Черт, говорят, с людьми делает шо угодно. Они до смерти его боятся. И держится особняком, не ходит ни с кем. И лезть туда снова…

– Ничего не сделает вам этот фокусник! На глаза ему не попадайтесь. А я на него в субботу взгляну, – твердо сказала Таня.

Снаружи раздался шум. Дверь распахнулась. На пороге появился взмыленный взъерошенный Колька-Жмых. Глаза его сверкали, будто он был пьян.

– Алмазная, там… Там Снегиря нашли. Во дворе цирка, – выдохнул он.

Цирк находился всего в двух кварталах от Садовой улицы. Но Тане показалось, что это расстояние – целая вечность. Она не ощущала под собой ног. Ей казалось, что ее несет по воздуху – странным, переменчивым ветром, в котором тонны пыли забивают и дыхание, и слова.

Следом шли Хрящ, Ванька-Босяк и Зима. Шли они быстро, но все равно не успевали за Таней. По дороге она еще и умудрялась расспрашивать Кольку-Жмыха.

– Так фарцовые ребятишки сказали, что шухер за Снегиря начался. Там на земле, это… Вроде как оно… Разглядеть с трудом можно. Это ребятишки просто сказали – мол, ваш этот, Снегирь.

Возле ворот во дворе цирка собралась толпа, и было видно несколько милиционеров из народного милицейского ополчения (бывших сотрудников теперь называли так), которые держали нечто вроде оцепления, пытаясь сдержать толпу. Таня завернула Зиму, велела срочно привезти Подкову, надеясь пройти с ним внутрь. Зима бросился обратно на Садовую со всех ног.

На земле возле ворот на холстине лежало что-то, прикрытое темной рогожей. Рядом стоял белый, перепуганный милиционер, вокруг которого и собиралась толпа.

Бойкие торговки, промышляющие в городе щипачи из банды Яшки Чалого, какие-то пьяные биндюжники с Привоза, сомнительного вида босяки, благообразные кавалеры в цилиндрах, несколько дам в дорогих платьях по последней моде, модистки, шляпницы со шляпными картонками – вся эта разношерстная публика вдруг сплотилась, стала одним целым, стараясь поскорей рассмотреть то, что спрятано под рогожей, изводя себя и друг друга несусветным, невероятным, сверхчеловеческим любопытством.

Таня стала продвигаться в самое начало толпы. Пробиваясь в первый ряд, она вдруг толкнула какого-то благообразного молодого человека в цилиндре. И сразу же попросила прощения.

Молодой мужчина улыбнулся. Про себя Таня отметила, что он очень красив. У него было тонкое, аристократическое лицо, длинные черные волосы, собранные сзади в хвостик. На неестественно бледном лице выделялись яркие зеленые глаза. Одет он был дорого, и сразу становилось понятно, что он занимает солидное положение в обществе. Однако, как самый настоящий одессит, не чужд обычному любопытству.

– Неужели такая девушка предпочитает подобные зрелища? – улыбнулся он. Таня поняла, что ее принимают за даму из общества – ничего странного: этим утром она надела элегантный наряд.

– Нет, что вы, – светски улыбнулась в ответ она, – я просто проходила мимо, и меня привлекла толпа. А что тут произошло?

– Говорят, человека убили. Видите, там, под рогожей труп?

– Как убили? Где? – Таня изобразила испуг.

– О, это темная история. – Незнакомец понял, что нашел благодарную слушательницу. – Говорят, что куски трупа нашли в корме для животных. Видите, за воротами стоят большие кадки? – Он явно наслаждался рассказом. – И даже сюда доносится вонь… Рабочие, ухаживающие за зверями, зачерпнули в кадке ведро, а вместо зловонной жижи корма вытащили разрубленный труп.

– А этот человек… он кто?

– Понятия не имею! Из этих, циркачей, наверное. Хотя в толпе говорили, что он вроде вор. Кто-то из босяков его опознал.

– Какой ужас… Разве эти части тела можно опознать?

– Выходит, можно. Рабочие смыли лицо водой. Хотите взглянуть?

– Как это возможно?

– О, не беспокойтесь. Позвольте представиться, – он протянул визитную карточку.

Таня прочитала: «Виктор Синицын, адвокат». И адрес конторы, расположенной на Ланжероновской улице.

– Я адвокат по уголовным делам. Если когда-нибудь вам понадобятся подобные услуги – обращайтесь.

– Благодарю. Меня зовут Татьяна Алмазова.

– У вас очень красивое имя. Так что, мадемуазель Алмазова, хотите пощекотать себе нервы?

– Хочу. – Таня смело выдержала его взгляд.

Новый знакомый шепнул что-то человеку из оцепления, и тот пропустил их вперед. Они оказались возле трупа. Адвокат нагнулся и отдернул рогожу… Тане сделалось дурно.

Это был Снегирь – без всяких сомнений. На его лице с широко распахнутыми глазами отразилось какое-то детское изумление. Лицо не пострадало – на нем не было ни царапинки, ни пореза. И вообще, лицо не было искажено.

Что же касалось всего остального… В нос мгновенно ударил ужасающий, просто отвратительный запах.

– О нет, это не труп, – усмехнулся адвокат, – трупу еще рано пахнуть. Простите за этот цинизм. Воняет зловонная жижа корма. Страшно представить, из чего его делают. Это ужасающе… Но животные, говорят, его хорошо едят. И стоит он дешево, ведь производится в цирке. Так что труп обмазан этим.

Однако трупом назвать это было сложно. Отдельно руки, перерезанные пополам ноги, разделенное на несколько кусков туловище… Раны как будто надорваны. Казалось, что кто-то жестоко разломал огромную куклу из желтого воска, а потом со злобой рвал ее на куски.

Зрелище было страшным. Таня пошатнулась. Адвокат тут же любезно подставил ей руку.

– Всё, хватит. Пойдемте со мной.

Глава 11

Французская кондитерская. За что убили Снегиря? Исчезновение Цили. На Молдаванке пропадают девушки

Адвокат решительно провел Таню через толпу, придерживая под локоть. Она разглядела Зиму и Кольку-Жмыха, вместе с Подковой застывших почти возле самых ворот двора. Таня не успела дать им инструкции, но рассчитывала, что Подкова догадается и без нее зайти во двор к циркачам. Сейчас же ее больше интересовал новый знакомый.

Красивый молодой человек вел Таню решительно вверх по Торговой улице, и она не могла оторвать от него взгляда. Вскоре показалась яркая вывеска небольшой французской кондитерской, и адвокат завел ее внутрь.

– Вам просто необходимо после шока выпить горячий чай с сахаром и съесть что-нибудь сладкое. – Он усадил Таню за столик, и, жутко довольная, она не стала протестовать.

В кондитерской было очень мило: уютные столики, покрытые скатертями в красно-белую клетку, вазочки с белоснежными гардениями, бело-розовые стены, изящные стулья, спинки которых чем-то напоминали воздушные безе. Вдобавок в воздухе вкусно пахло какими-то неизвестными Тане пряностями, ванилью и шоколадом. А кроме них двоих, посетителей не было.

– Я очень люблю это место. Признаюсь, я страшный сладкоежка. А вы?

Таня улыбнулась, кивнув в знак согласия. Адвокат повторил:

– Нет ничего лучше для снятия шока, чем сладкое.

А Тане с горечью подумалось, что в ее новом кругу шок и неприятности снимают не сладким, а совсем другим: водкой. Чувствовалось различие социальных слоев.

– Да я не так уж и сильно перепугалась, – сказала Таня, – мне просто стало жаль этого человека.

– Не стоит его жалеть. Он вор.

– По-вашему, вора жалеть не нужно? – с вызовом произнесла она.

– Жалеть нужно всех, но по-разному. – Как подтверждение своим словам, адвокат поднял обе руки вверх. – Жалость к вору, паразиту на теле общества, жирующему за счет других людей, и жалость к матери семейства, которую ограбил такой вот вор, – это две большие разницы, как говорят в нашем родном городе, несравненной маме-Одессе. – Тут он не смог сдержать улыбки.

Из-за конторки выплыла нарядная барышня – такая же бело-розовая и воздушная, как и всё в этой кондитерской. Барышня улыбалась, и улыбка ее была сладкой, как сахарная конфета, совсем не вязавшейся с неприятной темой их разговора. Пребывая в плену ассоциаций, Таня заказала горячий шоколад и безе. Ее спутник остановился на чае с молоком и медовом торте. Кроме того, он заказал им обоим по рюмочке бенедиктина, и Таня не посмела признаться, что терпеть не может этот приторный, слишком сладкий ликер.

– Вы говорите странные вещи, – усмехнулась она, – как адвокату вам должна быть свойственная гуманность.

– Адвокатам скорее более свойственен цинизм, как всем тем, кто сталкивается с морем сильных человеческих страстей. – Похоже, у ее знакомого ответ был готов заранее.

– И с какой же страстью вы столкнулись возле двора цирка?

– Со смертью, с жаждой крови. – Тут он стал серьезным. – И с алчностью. Ведь этот вор явно ради алчности оказался там. Он пришел грабить людей. Но вместо денег нашел свою смерть.

– Вы хотите сказать, что его убил кто-то из циркачей? – настаивала Таня.

– Всё может быть. Но утверждать этого не могу. Мне скорей кажется, что вор стал жертвой несчастного случая, ну, не знаю, жестокой случайности…

– Какая случайность, какой несчастный случай мог разрезать человека на куски? – воскликнула Таня.

– Откуда мне знать? К примеру, могла быть какие-то строительные работы… Он мог попасть под любой снаряд. А еще это могло быть что-то из циркового реквизита. Говорят, в этом цирке выступает фокусник. Он творит просто невероятные вещи! Я слышал, что сейчас он испытывает какую-то адскую машину. Может, эта машина способна разрезать человека на куски? – усмехнулся адвокат.

– Нет, я ничего об этом не слышала. Я редко хожу в цирк и на новой программе не была. А вы? – улыбнулась Таня, но глаза при этом у нее были холодные, испытующие.

– И я туда не хожу, – вздохнул адвокат. – Нет времени – это, во-первых, а во-вторых, нет компании. Мне не с кем пойти. С другом – как-то не солидно. А детей у меня нет. Я долгое время жил вдвоем с мамой, но несколько месяцев назад она умерла. И я остался совершенно один, – он печально вздохнул.

– Простите… Я тоже совсем недавно потеряла самого близкого человека: бабушку, которая меня воспитала. И я тоже осталась одна.

Адвокат улыбнулся ей, и от этой улыбки у Тани посветлело на сердце. Она стала чувствовать с ним некую родственную общность – что-то у них было общее.

– А чем вы занимаетесь, можно полюбопытствовать? – В его глазах читался явный интерес.

– Ничем особенным, – Таня снова улыбнулась. – После смерти родителей и бабушки мне досталось небольшое наследство. На него и живу после окончания гимназии.

– Неужели вы живете совершенно одна? – искренне удивился адвокат.

– С горничной. И, конечно, у меня много друзей. То есть гимназических подруг. Но я хотела бы заняться чем-то еще. Может, научиться машинописи… Или стать артисткой. Сейчас столько возможностей.

– Вы правы. Старый мир прогнил и должен исчезнуть, как исчезает гнойный нарыв. И то, что останется на месте этого нарыва, будет неизмеримо лучше. Даже если в первое время останется виден шрам. – Несмотря на какую-то «плакатность» высказывания, Таня почувствовала, что адвокат говорит искренне.

Принесли заказ. Шоколад оказался восхитительным, а безе – по-настоящему воздушным. Таня не смогла сдержать вздоха восторга:

– Это восхитительно! Я никогда не ела ничего подобного!

Адвокат улыбнулся, ласково глядя на нее. И внезапно Таня почувствовала горячий, обжигающий прилив счастья. Ей уже давно не было так хорошо! Просто сидеть в кафе с очаровательным молодым человеком, который угощает ее пирожными, – что могло быть лучше?

Они просидели в кафе долго – часа два, не меньше, больше не говоря о серьезных материях, а как-то легко, по-доброму болтая о разных пустяках. Адвокат показал себя интересным, остроумным собеседником. Он был образован, начитан, мыслил без шаблонов, нестандартно, отличался редкой наблюдательностью и точностью необычных суждений. Беседовать с ним было одно удовольствие, и Таня наслаждалась этим. Ей давно уже не приходилось говорить с таким интересным человеком. Два часа пролетели, как десять минут.

Адвокат довел ее до Дворянской и галантно поцеловал руку.

– Вы позволите пригласить вас на ужин? Я знаю неплохой греческий ресторан, – предложил он.

– С удовольствием, – улыбнулась Таня.

– Тогда в пятницу в восемь вечера я заеду за вами. Мы обязательно должны повторить наш замечательный разговор! – Было видно, что адвоката распирают чувства.

На второй этаж к своей квартире Таня летела как на крыльях! И только оказавшись внутри, в своей комнате, она вдруг вспомнила, что ей надо быть сейчас не у себя дома, а в подвале кабачка на Садовой и что она не очаровательная молодая девушка, которая ждет свидания, а главарь банды. И что вместо воздушного безе в ее мире угощаются водкой. А вместо свиданий в нем револьвер и налет…

Пробуждение от счастливого сна было таким жестоким, что Таня едва не заплакала. Разом испарилось, улетучилось ощущение радости. И, буквально разбитая о камни мостовой, изничтоженная реальной жизнью, Таня поплелась на Садовую, приказав и без того осторожной Лизе никому не открывать дверь.

В комнате было накурено и воняло сивухой. К счастью для себя, Таня запретила повару добавлять в блюда жареный лук. Если б к этой смеси добавился еще и лук, ее вполне могло бы стошнить прямо на стол в этой комнате… Впрочем, бандитов это зрелище не шокировало бы.

В общем, было так, как и предполагала Таня. Подкова оказался в конюшне и теперь докладывал все подробности из первых уст.

Из его рассказа выходило, что Снегирь пытался ограбить кого-то из циркачей, и за это его убили. А части тела спрятали в бадьи, которые всегда стояли во дворе. Когда вызвали народную милицию и тело вынесли со двора, кто-то из ошивающихся поблизости воришек опознал Снегиря, который был весьма известен.

– Это могут быть люди Туза? – в лоб спросила Таня, адресуя свой вопрос Шмаровозу и Хрящу, которые дольше всех были в банде.

– Вряд ли, – пожал плечами Шмаровоз. – Никто не слышал за то, чтоб короли убивали таким образом. Слободка, конечно, не Молдаванка, но и на ней живет не зверье.

– Нет, – сказал Хрящ, – люди до сих пор думают за то, что Туз убил Корня. Но мы-то знаем, что нет. И за Снегиря знаем, что нет. Туз – просто старый шлепер, он давно уже выдохся из королей. Он никогда не станет так убивать. Тем более щипача Снегиря, который был и вашим и нашим, и за это знал весь остальной мир.

– Тогда дьяволица… Никифорова… – Таня словно выплюнула ненавистное имя.

– А этой зачем? – Шмаровоз удивленно снова пожал плечами. – Она красная, приехала в город бунт делать. По этому поводу корешится с Японцем. Думает, шо он шлепер. А Японец – король. Вот Корня замочить – другое дело. Это сделать гембель, стравить две банды и начать грандиозный шухер. А Снегиря зачем убивать? Снегирь – не король, так, шестерка. Кому нужна его смерть? Зачем Никифоровой так марать свои руки?

– Они у нее и так по локоть в крови! – с ненавистью воскликнула Таня.

– У нее руки не в крови, а в идейных соображениях! – хмыкнул Шмаровоз. – А это две большие разницы.

– А если так было… – Подкова кашлянул, пытаясь привлечь к себе внимание. – Если Снегирь увидел чего?

– В каком смысле увидел? О чем ты? – Таня повернулась к Подкове – ей показалось, что он сказал что-то важное.

– Ну… залез ограбить и вдруг увидел чего плохое… Или шухер какой… Или любовную парочку застукал, а она замужняя… Или услышал чего… Ну, короче, подсмотрел или послушал за то, что кому-то круче ушей важно, за жизнь больше. Его застукали, убили, а так как времени мало было – и бросили в кадки с этим дерьмом.

– И кровь должна быть… – добавил Хрящ. – Вон, если курицу режешь, и то столько крови… А человека?

– Подкова, во дворе была кровь? – спросила Таня.

– Ни капочки! Я специально все обошел. Двор они помыли, что ли? И кадки стояли чистые. Только страсть какие вонючие…

– Значит, его убили или в помещении цирка, или в одном из фургонов, что стоят во дворе. Там должны быть следы крови… – задумалась Таня, – и ночью же тело перетащили в кадку, чтоб незаметно было. Циркачи бы отреагировали, если б ночью по двору шлялся чужой. Они бы подняли тревогу. Значит, это сделал кто-то из своих.

– Говорил я этому дураку – не лезь, нарвешься! – Хрящ с отчаянием стукнул кулаком по столу. – Говорил: прыткость свою не выкишивай, борзо так не гарцуй где попало, люди за то не любят, шоб к ним так близко лезли, как за душу… Ничего не слышал, гаденыш. И вот, наше вам здрасьте! Зарезали за милую душу! Да как зарезали, как собаку какую… Ты, Алмазная, как хочешь, а я этого гада найду.

– Вместе найдем. Никто моих людей резать не будет, – решительно сказала Таня. – Снегирь был моим, хоть и дурак. А я до последнего буду защищать своих. Иначе не будет. Тем более цирк мне этот давно поперек горла. Разберемся.

Шмаровоз бросил на нее довольный взгляд. Алмазная становилась такой, какой ее хотели здесь видеть. Той, кто защищает своих людей.

Говорили долго, разошлись ночью, но так и не пришли к единому мнению о том, кто убил Снегиря и надо ли было так страшно убивать жалкого, но наглого вора. И этот его жуткий конец словно примирил всех со Снегирем, которого, правду сказать, не очень любили при жизни, но теперь искренне, горячо хотели отомстить за его смерть.

Лиза стояла на пороге, закутавшись в теплую шаль. И Таня сразу поняла, что у нее плохие новости.

– Приходила Ида. Плакала. Просила, штоб ты шла на Молдаванку. Там што-то произошло, – сквозь зубы сказала она.

– Что произошло? – всполошилась Таня.

– Мне она не сказала. Только тебе просила передать, штоб ты шла. Совсем обнаглела эта девица. – Лиза наконец оттаяла и разошлась. – Она что, принимает тебя за частного сыщика? А я тебе говорила: таким палец дай – откусят всю руку. Нечего было туда ходить.

– Лиза, перестань, – нахмурилась Таня.

– А шо Лиза? Я тебе уже сколько лет Лиза? Я тебя как просила за то, шо ты туда пошла? А теперь вот расхлебывай их выбрыки – то это ей, то то… Явилась, как к себе домой, да еще и командует! А чего ты в дверях стоишь? Ночью ты туда не пойдешь!

– Надо пойти. Вдруг что случилось серьезное? Вдруг еще кто-то умер?

– Да никто не умер, она воду колобродит. Девица наглая, ушлая, вертит тобой… До утра подождет. – Лиза была непреклонна.

– Лиза, не будь злой, – взмолилась Таня. – Подумай о том, что тебе повезло, а им – нет.

– А я-то тут при чем, шо им не повезло? – Похоже, Лиза действительно ничего не понимала.

– Ладно, – вздохнула Таня. – Пешком туда не пойду. Сходи на Садовую, вели Подкове взять пролетку и сама с ним возвращайся. Он меня отвезет.

Лиза поворчала еще немного, однако ушла. Большие часы в гостиной пробили 11 раз. Таня бродила по комнате, беспрестанно думая об адвокате.

Через полчаса она сидела в пролетке Подковы, поплотнее завернувшись в меховое пальто. Ночь была суровой, ветер дул немилосердно, и при съезде к Балковской Тане стало казаться, что ее лицо покрылось колючей ледяной коркой. Вдобавок время от времени из темных углов выбирались какие-то страшные, обросшие личности, свирепо косились на них, но узнавали Подкову, который на Молдаванке был знаменитостью, и убирались обратно в ночь.

Велев Подкове ждать, Таня забежала во двор, заколотила кулаками в дверь Иды, успев отметить про себя, что в окнах комнаты Кати темно.

– Ида, что случилось? Да открой ты! – крикнула Таня, услышав приближающиеся шаги. Но дверь открыла не Ида, а Софа и, страшно рыдая, бросилась Тане на грудь.

Таня вошла в ярко освещенную комнату, где был ужасный беспорядок. Все вещи разбросаны, стол завален грязной посудой с остатками еды, пустыми бутылками. В комнате Таню встретила белая как мел Ида и сказала то, чего не смогла выговорить опухшая от слез, рыдающая Софа.

– Циля исчезла.

Таня не поверила своим ушам. В таком месте, как Молдаванка, нравы были более свободны, чем где бы то ни было. Здесь никто не стал бы удивляться отсутствию уличной девушки неделю, месяц, три месяца. Загулять, поехать с бандитами, уйти к любовнику было обычным делом. Почему же они сказали, что Циля исчезла – и где, здесь?

Таня так и спросила, но Ида не дослушала ее до конца:

– Нет, не то. Всё не так было. С ней случилась беда.

Кое-как отцепив от себя рыдающую Софу, Таня усадила Иду на диван, предварительно сбросив с него на пол ворох вещей, и заставила рассказать все подробности. И вот что она услышала.

С того самого дня, как умерла Катя, Циля домой не возвращалась. А прошло уже дня четыре, не меньше. Но это никого не беспокоило, кроме Софы. Ида знала, что с Цилей такое случалось и раньше – тем более что Циля намекала на появившегося любовника.

А сегодня вечером пришла девушка по имени Груша, которая ходила с Цилей четыре дня назад, и рассказала следующее.

Циля пошла с гостем в номер гостиницы «Бельвю» – клиента Груша не запомнила. Говорила только, что высокий, худой, лет тридцати, бледный на вид. Все было нормально, как вдруг, проходя по коридору гостиницы, Груша увидела распахнутую дверь номера, где должна была быть Циля с гостем. Номер был пустой, все в нем разворочено, вещи валялись в страшном беспорядке. А на полу, почти возле двери, лежало платье Цили, одна ее туфля и белая ленточка, которую она всегда, не снимая, носила в волосах. Лента была смята и испачкана кровью. Испугавшись, Груша спустилась вниз, к швейцару. Но тот сказал, что ни Циля, ни ее клиент не выходили из гостиницы. Груша позвала другую девушку. Вдвоем они прочесали все номера, но Цили и след простыл!

Однако и тогда Груша не сильно беспокоилась. Она забрала вещи и решила, что швейцар просто Цилю не увидел. Той же ночью, больше не встретив Цилю на Дерибасовской, Груша решила, что та благополучно вернулась домой. И только четыре дня спустя она вспомнила про вещи Цили и решила их занести Софе. И тут узнала, что Циля вообще не возвращалась домой…

– Ее похитили, – сказала Ида, – это точно. Кто-то ее насильно забрал, недаром лента в крови. Циля в беде, я чувствую. Только ты можешь ее спасти.

Таня внимательно осмотрела вещи: дешевое платье из синего крепсатина, слишком холодное для конца марта, черная туфля на среднем каблуке. Каблук стоптан, туфля старая. Лента до половины в порыжелом пятне, явно в крови.

– А белье? Нижнее белье – рубашка, панталоны, чулки? – спросила Таня.

– Белья не было. Вот только это.

– Значит, забрали ее прямо в нижнем белье, не дав одеться.

Ида заплакала, но Таня резко затормошила ее, требуя рассказать про любовника. Но тут Ида ничего сказать не могла.

– Циля скрытная была. Ты себе не представляешь насколько. Она ничего не говорила – ни мне, ни матери, вообще никогда. То, что она упомянула о любовнике, меня тогда так сильно поразило, что я боялась и расспрашивать. Циля сказала дословно так: кажется, я нашла себе любовника. И всё. Точка. Ни имени, ни кто он – ничего. Я даже подумала, что она врет, потому что другие девушки ничего не видели.

– А должны были видеть?

– На Дерибасовской ведь все заметно. Не увидеть нельзя. Особенно, если любовник отсюда, из банд Молдаванки, как у наших водится. Но к Циле никто, кроме клиентов, не подходил.

Ида провела Таню в комнату Цили – вернее, в комнату, которую делили две сестры вместе.

– Прибраться некогда было, – извинилась она. – Мать все время рыдает. Да и зачем прибираться, если все равно будет бардак.

Грязное белье валялось вместе с чистым, а рваное – с целым, в угол была сдвинута грязная посуда и какие-то объедки. Воздух был тяжелый, спертый, словно в комнате никогда не открывалось окно. Несмотря на то что Циля не ночевала дома четыре дня, постель ее была расстелена. Простыни были рваные, грязные, с пятнами от клопов. Прямо под ногами, на полу валялся грязно-серый, весь в жирных пятнах халат.

Образ жизни на Дерибасовской никогда не способствовал чистоте и порядку. Уличные девушки быстро становились распущенными и ленивыми. Вдобавок ко всему у них исчезало чувство брезгливости и отвращения к грязи. Любая грязь становилась привычным делом, и жирная тарелка с заплесневелыми объедками уже не вызывала тошноты.

Проводя жизнь в угарной иллюзии, уличные не видели необходимости в ежедневной уборке, а забота о доме становилась для них пустым звуком – ведь у них никогда не было дома. Они были навсегда выброшены на обочину жизни. А потому большая часть уличных девушек жила в таком же беспорядке и грязи, как Ида и Циля. Таня это знала, ведь бывала в таких комнатушках не раз.

Жалкие Цилины сокровища хранились в деревянном сундучке под кроватью и на удивление напоминали скудные пожитки Кати. Дешевые бусы, серьги из поддельного жемчуга, бумажные цветы, какие-то программки и афиши, вырезки из газет с рецептами красоты… Ничего, за что можно было уцепиться, что привлекло бы взгляд. Если у Кати была розовая фарфоровая куколка, то у Цили – плюшевая собачка в черно-белых пятнах. Стоило дернуть за ленточку на шее, и собачка забавно мотала головой.

– Ей мама подарила… в детстве… – Из глаз Иды потекли слезы.

– Сохрани. – Таня положила собачку в сундук.

Все они были детьми, эти так и не повзрослевшие бедные девушки, жестоко вычеркнутые из детства и из жизни. И несмотря на взрослое тело, в глубине души они стремились к игрушкам, в которые так и не наигрались в своем слишком рано оборвавшемся детстве.

Внезапно внимание Тани привлекло яркое пятно на полу, там, где стоял сундучок. Нагнувшись, она извлекла на свет цирковую афишу с фокусником – точно такую же, как и в комнате Кати. На афише, на портрете фокусника, стоял автограф, надпись: «Милой, дорогой девочке» и подпись.

– Что это значит? – Таня повернулась к Иде.

– Цирковая афиша? Да я вижу ее в первый раз! Никогда в жизни не видела. Где ты взяла?

– Да под кроватью Цили, очнись!

– Под кроватью Цили? Ничего не знаю! А зачем она держала ее под кроватью?

– Вот ты мне и расскажи, – хмыкнула Таня.

– Но я не знаю, что рассказать. Я даже не знала, что Циля ходила в цирк. Неужели она туда ходила? Это же дорого! И такая афиша стоит денег, и немалых. Циля ни за что не стала бы так тратиться! Если бы у нее завелись лишние деньги, она скорее бы ленту себе купила, чем пошла в цирк, – искренне говорила Ида.

– Но она могла и не тратиться. Ее могли пригласить в цирк. К примеру, этот самый любовник. Он же мог подарить ей афишу. А вот автограф меня смущает. Словно указывает, что Циля могла познакомиться с фокусником, – задумчиво произнесла Таня.

– А как она могла с ним познакомиться?

– Да проще простого! Фокусник тоже мужчина. Он мог быть клиентом Цили на Дерибасовской, а затем пригласить ее в цирк и даже подарить свою афишу с автографом. Знать бы еще, как он выглядит в лицо…

– Он в маске, видишь? – Ида указала на афишу. – Выступает в маске…

Таня еще раз порылась в сундучке в поиске билетов, но их не было.

Они вернулись во вторую комнату, к Софе. Та уже перестала плакать и пришла в себя.

– Забрали ее, мою деточку… – печально сказала она, – как других девушек забирают. Теперь забрали ее.

– Мама, что ты такое говоришь? Кто забирает?

– Знаю, что говорю. На Молдаванке пропадают девушки. И все такие же молоденькие и хорошенькие, как моя Циля. Знала про это, говорили мне уже несколько дней, а я, дура, не слушала. Одну даже ночью из ее комнаты выкрали, внучку бакалейщика нашего, что на углу. А она девушка порядочная была, не уличная. Кто-то окно вынул, и так, в простыне, и унес. Никто даже криков не слышал. А еще забирают с улицы… Рассказывали про черный автомобиль… Люди видели, как в него девушек затаскивали.

– Мама, ну кто мог такое видеть?

– Люди видели. Что от людей слышала, то и вам говорю. Циля исчезла, но она не одна такая. Другие девушки тоже исчезают. Здесь, на Молдаванке.

– Куда они могут исчезать, как вы думаете? – спросила Таня, задумавшись.

– Не знает никто. Но люди боятся. Говорят, что здесь появилось зло, – горько сказала Софа.

– Ида, значит, так, – похоже, Таня взяла себя в руки. – Завтра с утра ты переговоришь с людьми, особенно с бакалейщиком, узнаешь все подробности, а потом придешь и расскажешь мне. Ты сможешь это сделать?

– Конечно, смогу, – оживилась та.

– Тогда завтра я тебя жду.

Возвращаясь обратно, Таня спросила Подкову:

– Ты слышал, что на Молдаванке пропадают девушки?

– Чего? Ну… Ходят слухи, люди болтают…

– Как услышишь, сразу мне говори!

Спала Таня плохо – ей всю ночь снилась Циля с петлей на шее, как Катя. Проснулась она в холодном поту. В дверь постучали. Лиза вошла в спальню к Тане с огромным букетом розовых роз и белых лилий.

– Вот, принесли, – сказала она, – записка тут.

Букет был от адвоката. «Дорогая Татьяна, к сожалению, наш ужин отменяется. Я вынужден уехать в Киев до среды. Но в четверг, если вы позволите, я заеду за вами в то же время. Искренне ваш, Виктор».

Таня сразу поняла, что в четверг он не придет. Так и произошло.

Глава 12

В редакции газеты «Одесский листок». Репортеры Одессы и редактор Хейфец. Трацом. Опасное задание

В редакции самой популярной газеты Южной Пальмиры «Одесский листок» дым стоял столбом. Был тот самый жаркий час вечера, когда оставалось примерно полчаса до сдачи номера в набор. «Одесский листок» издавался три раза в неделю, и три вечера сдачи номера превращались (по словам старейшего корректора газеты) в «форменную Содому и Гоморру». Причем «Гоморра эта» (опять-таки, по словам корректора) в виде вздыбленных волос стояла на его голове.

Все репортеры, корректоры, редакторы отделов и даже наборщики объявлений находились на рабочих местах в полном составе. И часто занимались исключительно тем, что старались друг друга перекричать. За благое, разумеется, дело – пару заветных строчек в наборе. Что же касалось разворотов и подвалов, то за них шла настоящая война.

Атмосфера была накалена до предела. Над печатными машинками буквально струился сизый дым. Казалось, дымились даже клавиши этих самых раскаленных машинок, как настоящие ступени преисподней. Там, в этих клавишах, был заключен путь к деньгам, известности, положению в обществе, славе, и, в зависимости от жизненных обстоятельств того, кто нажимал на клавиши, они открывали путь в рай или в ад. Каждый, однажды вкусивший атмосферу этой газетной жизни, отравлялся ею до конца своих дней. И чем бы ни занимался впоследствии, эта суматошная, сумбурная атмосфера газетной жизни оставалась в его крови точно так же, как свойственный всем профессиональным репортерам цинизм.

Но так происходило позже. А пока дни, проведенные в редакционных боях перед набором, превращались в настоящее поле битвы, где все стремились выиграть и никто не хотел проиграть.

Каждый репортер тщательно следил за своим творением, в вечер набора попадавшим под жестокую руку редактора. И за каждую выброшенную из этого творения строчку был готов пролить редакторскую кровь. Страшна была участь редактора, веским железным словом подписывавшего в набор уже готовый номер. Ведь вся эта клокочущая, огнедышащая, постоянно кипящая репортерская масса нависала над ним.

В газету должно было войти многое – то есть всё. Обязательные политические статьи, одобренные городским комитетом по цензуре. Городские новости. Криминальная хроника. Непременный и так любимый читателями фельетон. Забавные рецепты для домохозяек. И поучительная статья «за жизнь», рассказывающая о различных сторонах жизнедеятельности города, начинающаяся с быта грузчиков и свободных торговцев и заканчивающаяся криминальным миром карманников и уличных девиц. Такие материалы любила публика, и они повышали тираж тем, что добавляли остроты.

Но основой, хлебом всей газеты были, разумеется, разоблачительные материалы и пикантные сплетни. Жирная шапка анонса такого материала, представляющего газетную «соль» данного номера, всегда шла огромными буквами на первой полосе. И, открывая газету, читатель уже знал, что ему ждать – то ли описания скандального адюльтера кого-то из отцов города, то ли разоблачения морального облика одного из городских священников. Такие материалы были действительно настоящим хлебом, кормившим всю газетную редакцию. Точно таким же хлебом, как и коммерческие объявления, всегда печатающиеся на последней полосе.

Коммерческие объявления были платными и приносили неплохой доход. А недавно, по решению редактора, к ним прибавили еще один отдел – брачные объявления и объявления о знакомствах не для брака. Благодаря этому рейтинг газеты взлетел сразу на несколько строчек вверх.

Эти объявления были «священной коровой» – неприкасаемые, они занимали два последних разворота газеты. И каждый репортер, проработавший в газете хоть пару дней, знал, что двигать их нельзя ни в коем случае. Зато все остальное двигать было можно и нужно, чем и занималась почти вся творческая половина редакции, состоящая из репортеров.

Больше всего доставалось городским новостям, и армия новостных репортеров быстро обучалась защищать свои творения с самым настоящим боем.

Одесские репортеры представляли собой абсолютно уникальный, ни на что не похожий класс. И отличались от всех остальных репортеров мира. Каждый из них мнил себя не репортером, а величайшей литературной звездой. И каждый верил, что рано или поздно публика падет к его ногам. А потому, в ожидании увенчанного лаврами звездного часа, каждый старался не особенно напрягаться в такой скучной и нудной волоките, какой всегда является рутинная газетная работа. Медленные на подъем (мол, стоит ли событие того, чтобы туда Я пришел?), одесские репортеры компенсировали все это невероятным чувством юмора и той живой искринкой, которая впоследствии позволила одесской литературе стать одной из самых значительных литератур всего мира.

И действительно: из одесских репортеров впоследствии вышла целая плеяда знаменитых писателей, настоящих мастеров слова, которые, рассеявшись по всему миру, подняли литературное искусство на совершенно новый уровень.

Но это случилось значительно позже. Пока же будущие литературные светила подрабатывали газетными репортерами и оттачивали азы литературного мастерства в вечных перебранках с измученным нехваткой места в газете редактором, грудью сражаясь за каждую строчку, за каждое слово.

Приступая к газетной работе, каждый соискатель будущих литературных лавров выбирал себе звучный псевдоним. Таким было общее правило. И в обществе того времени звучали такие громкие имена, как Скиталец, Летучий Голландец, Вечный Летописец, просто Летописец и, наконец, самый знаменитый – Бродячий Летописец. А также огромное количество Странников, Придворных Шутов, Железных Масок и прочих. Встречались и редкие, интересные экземпляры псевдонимов – такие как Трецек или Трацом.

В Одессе 1917 года главенствовали три издания, играющие значительную роль в общественной и политической жизни города, имеющие высокий рейтинг и с удовольствием раскупаемые простой публикой. Это были «Одесские новости», «Одесский листок» и «Южное обозрение». Были также и другие газеты – такие, к примеру, как «Голос Одессы», «Одесское слово», «Одесская почта», «Одесский вестник». Но по сравнению с тремя одесскими «китами печатного слова» они были малозначительны и не особенно любимы широкой публикой. А следовательно, и репортерам платили в них поменьше, из-за чего поток желающих пробовать свои силы в печатном слове в них с каждым годом оскуделвал.

«Три кита» платили своим сотрудникам высокие гонорары. В «Одесских новостях» и в «Южном обозрении» начинали свою карьеру личности, довольно известные в городе, такие как Владимир Жаботинский, Семен Юшкевич и создавший первый литературный кружок для молодых одесских писателей Петр Пильский. Многие члены его кружка также приходили в газетный мир, а затем оставались в нем навсегда.

Такими, к примеру, были посетители самых ранних заседаний кружка-студии Валентин Катаев и тоненький мальчик с хитроватыми глазами Коля Корнейчуков, который благодаря своей изворотливости (чисто одесской – и вашим и нашим) уже стал делать приличную газетную карьеру.

Но если в «Южном обозрении» с редактором еще как-то можно было договориться, то настоящий бич газеты «Одесские новости» представлял бессменный редактор Хейфец, который вел с репортерами нешуточную войну. Он требовал при изложении материала предельной, лаконичной краткости и сути, запредельно краткого слога, в котором каждое слово должно было играть важную роль – так, чтобы оно не только точно изображало сущность происходящего, но и чтобы его нельзя было заменить другим.

Одесские репортеры, мнящие себя великими знатоками всего, хотели подавать новость с пылу с жару, с красочными живописаниями и сногсшибательным, зашкаливающим эмоциональным фоном («шоб всю душу выворачивало», – как выразился один из них). Они строчили длинные живописные послания миру – и в конце невероятно приятного литературного процесса наталкивались на Хейфеца.

Вооружившись ярким красным карандашом как пулеметом, он вымарывал в поданном репортаже каждую строчку, заставляя одно предложение переписывать десятки раз. Хейфец с его красным карандашом был ночным кошмаром всех репортеров Одессы и являлся им в страшных снах.

В вечер набора Хейфец появлялся в редакции и громко объявлял:

– Господа, довольно беллетристики! С вас хватит одной краткой заметки. Идем в набор.

После чего усаживался за редакторский стол и начинал вымарывать. Бумага с материалом становилась красной от пометок редактора, а репортер – белым от ярости. Часто после редактирования материала разгорался настоящий скандал. Репортер с пеной у рта пытался доказать редактору свою литературную гениальность. Но переспорить Хейфеца было невозможно. И исковерканный материал в полностью переписанном, измененном виде уходил в набор. Так, история донесла до нас такой случай. Один репортер написал репортаж о пожаре:

«Ровно в глухую полночь, во вчерашнюю ночь, когда луну заволокло тучами, заслышав глухой звон набата и колокола на соседней церкви, озаренные блеском сияющих в ночи смоляных факелов, в медных, начищенных со вчерашнего дня касках, подобные древним воинам из римских легионов, не щадя ни своей, ни чужой жизни, бросаясь в самые опасные места, развернутой во все стороны колонной и сомкнув ряды, шли наши неоценимые, самоотверженные, незаменимые, вечные, прекрасные, мужественные, сердобольные, незаметные, серые герои, шли – и куда шли! Шли в огонь, в воду, в медные трубы! Лишь бы выдрать из разбушевавшегося пламени стихии несколько несчастных жертв общественного темперамента, или надо ли пояснять, что пожар является одной из форм народного социального протеста. На самом деле дело шло (и пожарные шли) о народном бедствии в одном из самых густонаселенных, наполненных жителями и населением пунктов нашей Южной Пальмиры, построенной на дереве и песке. А деревья, как известно, горят синим пламенем».

Хейфец, прочитав это, жирным красным карандашом перечеркнул все произведение, затем перевернул листок бумаги чистой стороной, достал черный угольный карандаш и писал: «Пожар не подтвердился. Вчера ночью пожарная команда Бульварного участка была вызвана в галантерейный магазин Сыточкина. Тревога оказалась ложной». Так этот текст и ушел в набор.

Репортер краснел, бледнел и после выхода из печати рвал на куски несчастную, ни в чем не повинную газету к вящему удовольствию всей редакции.

Иногда бывали случаи и покурьезнее. Положив на стол редактора очередной материал, на следующее утро на своем столе репортер находил его не только перечеркнутым красным, но и с редакторскими пометками. Он писал следующее: «Как известно, лошади больше всего предпочитают белые и голубые цвета». Хейфец вычеркивал красным эту фразу и на полях писал следующее: «Ради бога, да не разговаривайте с лошадьми о таких глупостях! Вы им весь вкус испортите»…

Именно с таким жутким редакторским подходом и столкнулся уже довольно известный в литературных кругах Одессы молодой репортер Трацом. Он стал популярным благодаря серии коротких прозаических очерков о криминальном мире Одессы, напечатанных несколькими известными и крупными изданиями. Очерки эти были полны красочных описаний, едких замечаний и того горького сарказма, который способен придать видимость значительности даже самой пустой литературной фразе. Трацом описывал криминальный мир Одессы как черную, всепоглощающую дыру, едкой грязью разъедающую и душу, и тело человека.

Он искренне, эмоционально ненавидел криминальный мир и нападал на него с яростью, что пришлось по душе многим читателям, которые, как истинные почтенные обыватели, всегда ненавидели воров и бандитов. С пеной у рта Трацом требовал у властей расстреливать воров и бандитов без суда и следствия, и почтенные обыватели были готовы аплодировать ему стоя.

Профессионалы, впрочем, сразу же отметили слабое знакомство Трацома с этим самым криминальным миром, в котором он разбирался довольно поверхностно (и совсем не разбирался в одесском языке). Нежелание узнавать о криминальном мире Одессы он компенсировал эмоциями и яростью, что, впрочем, было достаточно безопасно, ведь очерки Трацома воспринимали в первую очередь как игру на публику. А криминальному миру было на них плевать.

Впрочем, в одном из очерков Трацом вдруг использовал несколько выражений специфического свойства, которые когда-то употребляли царские жандармы. И прошел слух, что он служил в царской полиции. Но точно никто ничего не знал. Успех очерков, впрочем, был так высок, что издатель «Одесских новостей» пригласил Трацома на встречу – на собеседование в кафе Либмана на Екатерининской, после чего предложил ему работу в качестве репортера в «Одесских новостях».

Трацом с радостью ухватился за это предложение, признавшись, что в данный момент находится без работы. Он даже съехал с квартиры на Дворянской улице, так как за нее нечем стало платить. Сделка состоялась, контракт был подписан, и горящий творческими амбициями Трацом приступил к работе в газете «Одесские новости».

Несмотря на то что Трацом был молодым красивым человеком, под его обаятельной внешностью кипели совсем нешуточные страсти. С гордой выправкой и осанкой (он всегда держался так грациозно, словно в детстве его заставляли носить корсет. Впрочем, так могло и быть на самом деле, ведь никто ничего не знал о его жизни), Трацом с первого же взгляда страшно обаял всю женскую половину редакции. Впрочем, со второго взгляда женская половина редакции разочаровалась в красавце-репортере, так как красивую внешность сильно портили надменность и высокомерие. Кроме того, Трацом был страшно амбициозен, и острые на глаз репортеры заметили, что, как дьяволом, он одержим собственной гордыней. Недаром он взял себе такой псевдоним – Трацом.

В происхождении псевдонима он признался сразу, заявив, что Трацом – это Моцарт наоборот. И назвал себя он так потому, что собирается стать Моцартом в литературе – никак не меньше. Высказал он все это с такой наглой гордостью, что шокировал даже видавших виды репортеров, которые совсем не знали, как реагировать на всё это – то ли рассмеяться от наглости выскочки, то ли дать в морду, то ли рукоплескать стоя. Так ни на чем и не остановились.

И молодой репортер гордо продолжил носить это странное имя – имя Моцарта наоборот.

Столкновение с Хейфецом произошло почти сразу и закончилось болезненным поражением Трацома. После него даже сторонники «дать в морду» как-то потеплели к охаянному репортеру душой. Охаять Хейфец умел. А за препирательство даже вышвырнул из набора материал Трацома, где в сочных и колоритных красках тот описывал скачки и ипподром.

С тех пор между Хейфецом и Трацомом пошла война не на жизнь, а на смерть, в которой никто из сторон не желал признать себя побежденным. Схватка осложнялась двумя важными обстоятельствами. Первым: к Трацому благоволил издатель газеты. Хозяин издания желал, чтобы репортер работал в штате. И вторым: Хейфецу страшно не нравились криминальные очерки Трацома, он считал их графоманством и дилетантством, бездарной кустарщиной. И если сам Трацом находил себя Моцартом в литературе, то опытный Хейфец полагал, что литературного таланта у него вообще нет.

– Скажите, как вы беретесь описывать криминальный мир, в котором вы ничего не смыслите? – спросил как-то Хейфец.

– А с чего вы взяли, что я не смыслю? Может, не смыслите как раз вы! – ответил Трацом.

– Если человек не упоминает некоторые вещи, это означает, что он не имеет о них ни малейшего представления.

– А может, он как раз не хочет акцентировать внимание потому, что слишком много знает о них?

– Ну, признайтесь честно, вы ведь ничего не смыслите в криминальном мире! – посмеивался Хейфец. – Признайтесь только честно, я никому не скажу!

– Я смыслю намного больше вашего – потому что работал в уголовной полиции, – не выдержал Трацом.

– Тогда вы еще бездарнее, чем я думал, – парировал Хейфец.

Так подтвердился слух о том, что Трацом имел отношение к полиции и даже к жандармам. Раздраженный Хейфец прикусил губу, но с тех пор стал нападать на репортера еще больше. А осунувшийся, весь издерганный Трацом изо всех сил старался давать ему отпор.

Постепенно конфликт между Трацомом и Хейфецом перерос стены редакции и, как водится, оброс разными слухами и сплетнями. Газетное общество на самом деле потешалось и над тем, и над другим. Так, говорили, что для того, чтобы отомстить Хейфецу, Трацом продал душу дьяволу. Особым успехом пользовалась история о том, что якобы для того, чтобы насолить редактору, на спиритическом сеансе Трацом вызвал душу покойного Гоголя и попросил его написать короткий очерк. А когда подсунул редактору очерк, написанный покойным классиком, Хейфец безжалостно вымарал каждую строчку красным карандашом.

Однажды на своем столе Трацом нашел неизвестную карточку с номером телефона и припиской обязательно позвонить. Дождавшись позднего вечера, когда редакция полностью опустеет (обычно путь к телефону ежедневно загораживали людские горы, а каждый разговор внимательно слушали множество пар заостренных репортерским профессионализмом ушей), Трацом пробрался к заветному аппарату и набрал номер. Незнакомый мужской голос предложил встретиться через час в кабачке «Ореон» на Преображенской.

Войдя в «Ореон», небольшое, но уже модное заведение, которое любили посещать представители одесской богемы – поэты, музыканты, артисты, художники, Трацом не поверил своим глазам! За одним из столиков его ждал не кто иной, как Навроцкий – хозяин и издатель «Одесского листка».

– Садитесь. – Навроцкий был настроен по-деловому. – Это правда, что третьего дня вы подали заметку про адюльтер чиновника из городской управы и служанки одного господина, а Хейфец ее вымарал?

– Вам-то что? – усмехнулся Трацом.

– Отвечайте по существу! Вопрос важнее, чем вы думаете.

– Правда. И доказать в ней я мог каждое слово. – Трацом усмехнулся. – Нашептала тетка этого господина, которая давно мечтала прогнать ушлую служанку. Смешно было написано! Жаль…

– Отдайте мне этот материал и переходите работать ко мне!

– Чего? – Трацом не поверил своим ушам.

– Чего слышал! – передразнил его Навроцкий. – Это правда, что вы рвете в клочки горло с Хейфецом? Отвечать по существу – правда или нет?

– Еще какая правда! – ответил с горечью Трацом.

– В таком случае идите ко мне работать. Писать будете такие забавные заметки, как про служанку священника. И никто больше не будет вас марать.

Так Трацом перешел на работу в «Одесский листок», где все было совершенно иначе, и никто больше не портил ему нервы. А единственное, о чем он жалел, было то, что ему не удалось довести до победного конца борьбу с Хейфецом, хотя в глубине души он прекрасно понимал, что это сизифов труд.

Издатель «Одесского листка» Владимир Навроцкий был личностью примечательной, и Трацом не раз благодарил судьбу, что встретился с ним. За очень короткий срок «Одесский листок», созданный лично Навроцким, коммерческое издание буржуазно-либерального направления, стал одним из самых популярных в Одессе. В газете много писали о юге, о вопросах местного самоуправления и городских проблемах, а также – дань комитету по цензуре – поддерживали Временное правительство. Еще там печатали много коммерческих газетных объявлений различной направленности. В «Одесском листке» впервые в городе появились брачные объявления, ставшие необычайно популярными.

Но успех газете принесло не это. «Одесский листок» первым стал публиковать бульварные скандалы и публичные сплетни. И тиражи газеты стали полностью разлетаться меньше чем за два часа. Так славу «Одесскому листку» принесла сенсация о священнике, который за спиной начальника полиции крутил роман с его женой. Пикантная история в деталях и с показаниями очевидцев была опубликована в «Одесском листке», и весь тираж газеты ушел за 1,5 часа! С тех пор «Одесский листок» не раз повторял этот успех, а с каждым разом публикуемые им сенсации становились все более пикантными и все более скандальными.

В редакции газеты царила полная демократия. Навроцкий разрешал журналистам выбирать любую «жертву» без оглядки на должность и авторитет. Единственным условием было такое: чтобы среди нагромождения слухов и сплетен добавлять один четкий, проверенный факт, который нельзя будет опровергнуть в суде. И это правило позволило газете из многочисленных судебных процессов за клевету выходить победительницей.

Навроцкий начинал карьеру с самых низов. Он задумал свою газету еще тогда, когда продавал на улице газеты, затем работал простым печатником в типографии. За короткий срок «Одесский листок» принес Навроцкому и положение, и успех, и он стал важным членом высшего общества. Его боялись многие ответственные чины. Сказочно разбогатев, на свои деньги он построил бесплатный приют и столовую для малоимущих писателей, художников и журналистов.

Несмотря на то что Навроцкий широко занимался благотворительностью, в обществе его не любили за острый язык и бескомпромиссность. Так, благодаря публичным разоблачениям в газете Навроцкого несколько крупных чиновников были буквально вынуждены с позором бежать из города. А один застрелился в своем кабинете, после того как в газете была опубликована история о его романе с 28-летним секретарем мужского пола.

К началу 1917 года самым ценным, известным и популярным журналистом газеты был Антон Ловенгардт, который писал свои статьи под псевдонимом Бродячий Летописец. Его репортажи «за жизнь» простых одесситов и иронические материалы принесли ему большую славу. В отличие от очерков Трацома о криминальном дне Одессы, репортажи Бродячего Летописца отличало глубокое знание жизни и людей и доскональная точность в описаниях. Бродячий Летописец всегда понимал своих героев, сочувствовал им всем сердцем и никогда ни на кого не нападал с яростью, даже на воров, убийц и бандитов.

Материалы Бродячего Летописца были настоящим мастерством высокой школы, и Трацом сразу возненавидел журналиста той ненавистью, в основе которой лежала черная творческая зависть. Несмотря на громкий псевдоним, Трацом прекрасно понимал, что так писать не сможет никогда, и это было причиной этой ненависти и страшной творческой ревности. А потому Трацом из кожи лез, чтобы стать в газете популярнее всех. И приносил всякие фантастические истории, которые широко публиковались в газете, – без ущерба для здоровья редактора и (если уж совсем честно) без особого повышения газетного рейтинга.

Последней заметкой Трацома была история о торговце птицами, который делал из своих умерших питомцев набивные чучела. И, даже ослепленный любовью к собственной персоне, Трацом отлично понимал, что история получилась никуда не годная.

Так, отправив негодную историю в набор, он поднялся из-за стола, раздумывая, куда ему ехать, то ли в литературный клуб, то ли домой, когда в редакции появился Навроцкий, быстрым шагом прошел к своему кабинету, властным жестом велев зайти и Трацому.

– Твои птицы – дерьмо, – заявил бескомпромиссный издатель, – чтоб больше я такого в газете не видел. У меня есть для тебя две темы. Ими и займешься. Первая: по непроверенным слухам, красные хотят поднять в городе восстание и усиленно готовятся к нему. Но у них не хватает ни денег, ни оружия. Между тем они собираются разбогатеть в самое ближайшее время. Я хочу знать, как они это сделают. И конечно, все подробности про оружие.

– Да как же я узнаю? Ничего ж себе тема!

– А я не говорил, что будет легко. Не скворчи, дам тебе наводки. Это правда, что ты служил в царской полиции? В какой должности?

– Правда. Помощником уголовного следователя по особо важным делам.

– А ушел чего?

– Личные причины.

– Так вот, вторая тема будет связана с уголовным миром. Недавно во дворе цирка убили бандита, карманника Снегиря. Труп разрубили на куски и подбросили в бочки с кормом для животных. Я хочу узнать, кто это сделал и почему и какое отношение циркачи имеют к этому. Сейчас в цирке выступает невероятный фокусник. Будет неплохо, если ты на него посмотришь и сумеешь раскрыть кое-какие его секреты. Это тебе третья тема. Но не забывай о второй – как связан фокусник, и связан ли, со смертью бандита. В криминальном мире так не убивают. Я хочу знать, за что, как это произошло и кто причастен к этому. Вот тебе билет в цирк. В эту субботу. Начни с фокусника, залезь за кулисы и посмотри, что будет. Это лучше, чем та дурь, которой ты маешься. Свободен.

Взяв билет в цирк, сунув его к себе в карман, Трацом с хмурым видом вышел из кабинета Навроцкого.

Глава 13

Расстрел банды Туза. Кирпичи возле стены. Котовский и новые порядки в тюрьме. Экскурсии внутри Тюремного замка

Ледяной ветер шевелил камыши, которые издавали странный скрипящий звук. От болотца несло гнилью. Пруд на ставках давно прогнил. Превращенный в болото не только природой, но и силами окрестных жителей Слободки, вот уже много лет бросавших в него мусор и пищевые отходы, этот бывший пруд (и давший название всему району – Ставки) был источником вони и заражения. В жаркую погоду к нему вообще нельзя было подойти. Легче было зимой, когда пруд схватывало льдом. Но стоило льду растаять весной, как вонь начиналась по новой.

Именно по причине вони рядом с прудом не строили никакого жилья, несмотря на страшную скученность Слободки. От прежних времен сохранилось лишь несколько стоящих на отшибе домов. Они находились довольно далеко от пруда. И каждый словно представлял собой отдельное царство. Местные жители Слободки не любили эти дома, они всегда пользовались дурной славой.

Теперь же все знали, что в них поселились воры. Дома стали бандитскими притонами, и даже днем их обходили стороной. А по ночам вокруг них часто слышались пьяные крики и выстрелы. Развлекаясь во время оргий, бандиты просто так, для забавы, стреляли вверх. Страшное место обжигало людей, как огнем. И те, кто не был связан с бандитским миром, боялись Ставки и ненавидели их.

Старая чадящая лампа под потолком ярко освещала большую комнату на первом этаже одного из бандитских домов. Он был двухэтажным. Но поскольку за ним никто не смотрел, второй этаж пришел в полную негодность, и бандиты даже заколотили его. Это было обиталище Туза, знаменитого короля Слободки. Начинал Туз как карточный шулер – еще с самой юности чистил фраеров на пароходах и круизных яхтах. Затем, повысив класс, перешел работать в престижные игорные дома в центре Одессы. Туз не брезговал и тем, что в свободное от игры время подчищал бумажники и карманы клиентов игорных заведений. Так он и попался на примитивной краже.

Получил пять лет. В тюрьме вошел в авторитет среди других воров. И, выйдя на волю, вернулся на родную Слободку, где сколотил банду. Постепенно Туз отошел от карточной игры, занимаясь откровенным разбоем. Он работал жестко, и вскоре руки его были уже по локоть в крови. По разным причинам Туз жестоко расправлялся с жертвами налетов.

Но, в отличие от бывшего короля Пересыпи Сала, который принимал заказы на убийства и держал в банде настоящих убийц, Туз никогда не занимался мокрыми делами профессионально. Все его жертвы были как бы случайными, без этих убийств вполне можно было обойтись. Однако Туз не обходился. В воровском мире его побаивались и не любили. Ведь даже отпетым уголовникам, прошедшие не одну тюрьму, не нравится, когда убивают просто так.

Чадящая керосином лампа освещала деревянную обшивку стен (когда-то дом был богатым), остатки кожаного дивана возле стены, разломанный шкаф с батареей бутылок, стулья и огромный, занимающий чуть ли не полкомнаты, стол посередине.

На одной части стола были разложены рваные рыбацкие снасти, на другой – куча денег. Здесь находились крупные купюры, мелкие засаленные бумажки, грязные медяки и просто затертая мелочь. Над столом склонились Туз и его верный адъютант Бублик. Они считали деньги, раскладывая их по кучкам: крупные – отдельно, медяки – отдельно. В углу комнаты, на груде тюфяков, сидела четверо людей из банды Туза. Они пировали.

На грязных газетах была разложена снедь: жареные куры, куски мяса, лососина, пироги, балык. Стояли бутылки с самогоном. Бандиты ели громко, чавкая, рыгая и давясь. Время от времени врали что-то друг другу. В сторону Туза никто не смотрел. До занятия главаря им не было никакого дела.

Туз сердился. Мелкие монеты падали из его рук. С ворчанием он поднимал их, укладывая на место.

– Больше дать не смогли, – говорил Бублик, – сказали, неурожайный был месяц. Улов был мелкий – духи да сигареты, на таком много не заработаешь.

– Лодки проверял?

– А то! Ткнул ножом для острастки. Не соврали они, Туз. Ничего там не было.

– А в лодках, в лодках-то что?

– Соль. Соль, как и сказано было.

– Вот ты дурья башка! Как можно жить таким адиётом? Да они разгрузились, шоб ты мне был здоров, по договору с таможенниками! А тебе соль подсунули.

Очевидно, Бублик, по приказу Туза, напал на контрабандистов, но обманулся в своих ожиданиях.

– Время плохое, Туз, – Бублик с сожалением покачал головой, – контрабанду сейчас мало кто возит, а в заливе гайдамаки забирают. Они там выставили свой пост. Плохое получается дело. Надо бы оставить их до чужой торбы – нехай себе когти рвут. На них за много не доработаешь.

– Поучи жену щи варить, босота!

– Так… того… нету у меня жены.

– Тьфу, дурень! Ладно. За неделю опять до них пойдешь – вон Лопату прихватишь да с ним еще троих. Пусть Лопата прижмет их чуток, они всю мошну и вытрясут.

– А если не вытрясут, Туз, что тогда?

– Тогда лодки сожжем. Запарился я с ними церемониться!

– А никак они пожалуются Японцу?

– А пускай! Японец на Слободке не хозяин! Я тут стоял и буду стоять – и до Японца, и за Японца.

– Так он Сала, того… Убрал.

– Сала любой был готов, того… в расход. Он сам нарвался. А здесь ему не за так. Слободка моя была отроду. И нечего за него хипишить. Доскворчишься – язык отрежу.

Бублик покорно вздохнул, Туз продолжал считать деньги. Бандиты затянули какую-то блатную песню. Раздался странный скрежет. Бублик встрепенулся.

– Туз! Слышишь за звук?

– Да не скворчи зубами – юшка выступит! То камыш на ветру. Весь двор камышом зарос. Все порубить собираюсь, да руки не доходят.

Скрежет усилился. Казалось, кто-то царапает по металлу или стеклу. Неприятный звук действовал на нервы.

– Страшно-то как! – сказал Бублик.

– Пустое, – Туз пожал плечами, – привыкнешь.

– Слышь, Туз, а правду говорят, что здесь бродят злые души? Самоубивец всяких там разных, душегубов… И некрещеных, вурдалаков…

– Да помолчи ты! Ишь, чего выдумал. То камыш шебуршит. Расходился больно… к ночи.

Бублик замер, прислушиваясь. Но звук исчез. Зато отчетливо донеслось привычное и совсем не страшное завывание ветра.

– Вот видишь, говорил я за камыш… – начал было Туз, как дверь распахнулась со страшным грохотом. И все изменилось за одно мгновение.

Дальше все произошло страшно и быстро. На пороге возникли вооруженные люди в масках, плотно закрывающих лицо. Сверкали только разрезы глаз.

Застрочил пулемет. Пули прошили Туза и Бублика навылет. Пулеметная очередь разрывала тела в клочья, и с каждым патроном в воздух вылетали кровавые клочки мяса. Ни Туз, ни Бублик так и не успели осознать, что произошло. Кровь из уже остывающих тел брызнула на разложенные на столе деньги.

Бандиты только и успели, что вскочить со своих тюфяков. Пулемет передвинулся вглубь и застрочил с новой силой. Крики слились с выстрелами точно так же, как кровь и остатки еды. Меньше чем за пять минут все было кончено. Старая чадящая лампа над столом освещала жуткое, кровавое побоище.

Пулемет упаковали в чехол. Пока люди в масках возились с ним, в дверях появилась женщина с коротко стриженными волосами и в длинном кожаном пальто, в которой без труда можно было опознать Марию Никифорову. Даже не поморщившись при виде крови, она обошла стол. Уставилась в мертвое лицо Туза. За ее спиной возник человек в маске.

– Это он, Туз, – человек нерешительно, словно смущенно, кашлянул, – но я не понимаю зачем… Безвредный он был… Как он мог помешать нашим планам…

– Знаю, что не понимаешь, – Никифорова усмехнулась, – а между тем все просто. Теперь банды Молдаванки и Слободки сцепятся друг с другом, и между ними начнется война. Они перебьют друг друга и не будут мешать нашим планам захватить город. И потом – всей этой уголовной сволочи не место в новом революционном обществе! Мы должны очистить мир от таких, как они. И мы это сделаем!

– Но уголовников в Одессе 20 тысяч человек…

– Вот поэтому и нужно их стравить. Пусть убивают друг друга, пока мы зарабатываем деньги для восстания. Уголовники будут заняты своей войной и не станут мешать нам.

– Но как они пойдут друг на друга…

– Да ты совсем тупой! Смотри: Корня убил Туз. Теперь банда Корня ворвалась в логово Туза и всех покрошила из пулемета. Этого достаточно, чтобы началась война. Молдаванка и Слободка терпеть друг друга не могут. Им только нужно дать повод, чтобы они перегрызли друг другу глотки. И мы его сейчас дадим.

Никифорова что-то достала из кармана и бросила на труп Туза. Ее помощник не выдержал:

– Что это?

– Алмаз и кольцо. Алмазная – так сейчас кличут девку, которая возглавила банду Корня. А кольцо – дешевка, такое носят все девки с Молдаванки. Случайно потеряла, когда убегала. Всё, разговоров довольно. Пора уходить. Выстрелы могут привлечь внимание.

– Да тут поблизости нет никого.

– Мы строим новое революционное общество и рисковать не имеем права!

Никифорова и ее люди исчезли из дома так же внезапно, как появились. Лампа продолжала чадить. В ее свете хищно блестел крохотный алмаз и дешевое колечко с синим камешком «сердечные глазки».

Позже тюремные охранники той, ночной, смены так и не смогли вспомнить, кто впервые заговорил о кирпичах, лежащих за стенами. Они там были делом привычным – в Тюремном замке время от времени проводились строительные работы, на которые всегда находились деньги. Странным было другое: то, что кирпичи находились за оградой с внешней стороны здания.

Об этом двум своим товарищам по ночной смене рассказал охранник тюрьмы, который как раз шел на ночное дежурство.

– Опять дыры латать будут, – недовольно проворчал он в караулке, – им бы деньги списать, а нам – головная боль! Ну на кой черт сейчас тюрьму ремонтировать?

– А что ремонтировать-то будут? – машинально спросил один из охранников, просто так, чтобы поддержать разговор.

– Да черт его знает! Смотровую вышку, наверное. Со стороны дороги кирпичи наложены.

Поговорили – и забыли. Только опытный охранник не обратил внимание на одно странное обстоятельство: на вышке по-прежнему находился часовой, словно можно разбирать и ремонтировать вышку с человеком почти на крыше! Но это ему в голову не пришло. А когда в караулке он взял свое ружье и заступил на пост, странные ремонтные работы к ночи просто вылетели из его памяти.

Страшные, тяжелые времена переживала тюрьма, и охранники, и заключенные испытали на себе эту тяжесть. Безвременье, безвластие привели к полной потере контроля над тюрьмой, и вдруг оказалось, что неизвестно, какая из трех властей станет главной. Ведомственное учреждение спихивали друг на друга – то на представителей Временного правительства, то на очередной совет. Гайдамаки же и вовсе от тюрьмы открещивались, как от самого черта.

Охранники перестали получать жалованье. Заключенных прекратили кормить, так как никто не выделял больше для этого средств. Еду стали закупать исключительно благодаря пожертвованиям, личными усилиями начальника тюрьмы, но на всех ее не хватало.

Часть заключенных пришлось выпустить. И скрепя сердце начальник тюрьмы лично велел отправить на волю тех, кто сидел за нетяжелые преступления. Эта мера, по личному его распоряжению, не касалась политических и убийств. Все же остальные, в том числе и огромная армия воров, оказались на свободе, где тут же влились в криминальную армию Одессы. Каждая банда серьезно пополнилась вышедшими из тюрьмы людьми.

Самые же «тяжелые» по-прежнему оставались в застенках. Однако новые времена даровали им невиданную прежде вольницу. Разом потеряв весь интерес к службе и предпочитая получить несколько мелких монет за оказанную услугу, охранники невероятно смягчились, а заодно смягчили правила и порядки. Заключенные теперь свободно разгуливали по тюрьме и навещали друг друга в соседних камерах, которые запирались только на ночь.

Ходили слухи, что тюрьму вскоре окончательно закроют, охрану расформируют, а всех заключенных выпустят. Это полностью подавило дух охранников, остаться без жалованья в штормовой военной Одессе действительно было страшно, поэтому они и вовсе принялись относиться к своим обязанностям спустя рукава. А некоторые даже пытались наладить связь с бандами через своих бывших подопечных.

Допросы не проводились, новые люди в тюрьму не попадали, политических никто не бил. В тюрьме больше не было палача – нового так и не нашли, а затем и вовсе отпала в нем надобность, когда в тюрьме прекратились проводиться экзекуции. Тюремный режим рухнул.

И жизнь для заключенных в новых условиях могла бы показаться весьма комфортной, если бы не острая нехватка продуктов. Кормили их теперь два раза в день, а порции сократили до минимума. И даже те из заключенных, кто имел деньги и хотел купить продукты, не мог это сделать – попросту было негде. Голодали вместе – и заключенные, и охранники.

А еще через время, как раз к середине марта, охранники и бывшие надзиратели стали разбегаться. Некоторые даже прихватывали с собой оружие. Впрочем, побегами не занимался никто. Не было власти, способной следить за всем этим. Каждой из трех властей было не до тюрьмы, каждая махнула на нее рукой. И очень скоро страшный Тюремный замок на Люстдорфской дороге превратился в какую-то совершенно уж непонятную обитель, больше похожую на гостиницу, чем на тюрьму. Новые порядки почти полностью уничтожили существующий годами тюремный институт.

И если в тюрьме оставалось еще несколько охранников, то исключительно по их личному желанию, а не потому, что они были верны своему долгу и непонятно какой власти.

На то, что бывшие надзиратели брали деньги у заключенных и служили постоянными связными бандитов с внешним миром, начальник тюрьмы закрывал глаза. В случае принятия каких-либо мер он рисковал остаться вообще один.

Лысый гигант с мощными кулаками и нагловатым выражением лица, словно производя смотр, перемещался из камеры в камеру. Он общался с другими заключенными и, если было надо, моментально наводил порядок. Завидев его, они тут же вытягивались в струнку и даже не думали борзеть. Тому же, кто пытался качать права, лысый гигант двигал в самую грудь кулаком так, что у несчастного почти парализовывало дыхание, и говорил угрожающим голосом:

– Я – Котовский!

Этих двух слов было достаточно, чтобы тут же привести непокорного в чувство. Слава Григория Котовского гремела по всей Бессарабии. И в Одессе не было человека, который не слышал бы о грозном Атамане из ада – так его прозвали.

Он был скор на расправу и очень свиреп. Во время его налетов всегда оставались кровавые жертвы. Обладающий огромной физической силой и невероятной волей, Котовский с первого взгляда мог подчинять себе людей. Его банда была гораздо более многочисленна, чем любая другая. Люди охотно к нему шли и стояли за него горой, что не мешало ему время от времени проводить кровавые показательные расправы над теми, кто предал или ослушался.

Первые налеты Атамана из ада были очень успешны и принесли ему громкую славу. Долгое время его никто не мог задержать по той причине, что Котовский не оставлял свидетелей. Тех, на кого нападал, он убивал выстрелом в голову, и никто не мог описать его специфическую внешность.

В воровском мире о Котовском ходили легенды. Особой славой пользовался его рассказ о побеге из Кишиневского тюремного замка, когда он втерся в доверие к двум охранникам тюрьмы, а затем проломил им головы обычным камнем.

Дерзкий и смелый, полный отчаянных планов, Котовский также был отличным организатором, умеющим владеть ситуацией и планировать наперед. И после временного разгрома всей политической системы, сказавшейся на тюрьме, Котовский быстро захватил власть в ней в свои руки.

Он был схвачен еще царскими жандармами, так как чаша его кровавых преступлений переполнила меру терпения полиции. В Тюремном замке на Люстдорфской дороге Котовский ждал смертного приговора, и никто не сомневался, что кровавый Атаман из ада закончит свои дни с веревкой на шее. Дело было только за судом, который должен был вынести смертный приговор. Когда Мишка-Япончик только вышел из тюрьмы и стал сколачивать банду, увенчанный славой Котовский уже был настоящим героем криминального мира. Он находился в одиночной камере, и все без исключения надзиратели относились к нему с почтением. Вдобавок ко всему Котовский был щедр, и немало охранников кормились из того денежного потока, который шел к нему с воли.

Но Григорий Иванович был не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Он имел огромные связи в среде красных, и многих ярых участников революционного красного подполья спасал в самых трудных ситуациях. Котовский отлично знал о готовящемся перевороте в стране и о том, что из-за смены власти никакого суда не будет. Он спокойно, с комфортом жил в тюрьме, окруженный огромной сетью агентов, которые исполняли его волю на свободе.

Однажды кто-то из заключенных, близких к кругу Котовского, спросил его, почему он просто не уйдет из тюрьмы.

– А зачем? – Григорий пожал плечами и хохотнул. – Я теперь главный в тюрьме, здесь все по моей воле! Хочу – казню, хочу – помилую, настоящий начальник.

Но тут же стал серьезным.

– Выйду, когда красные к власти придут. У меня со старой властью свои счеты. Это при них я был шестеркой, уголовником. А при красных стану большим человеком. Приведу красных к власти, там посмотрим.

Политические, которые прекрасно знали о двойной жизни Котовского, поговаривали, что он ждет восстания красных, которое произойдет в городе со дня на день. Все политические прекрасно знали, что восстание готовится и подготовкой его занимается самый страшный заключенный, сбежавший из тюрьмы, – Призрак.

Но если Призрак был страшной, мистической личностью, о которой никто ничего не знал толком, то Котовский был знакомым, абсолютно своим. И он сумел себя поставить так, что его принимали и красные, и политические.

Появившись внезапно в караулке в сопровождении своих головорезов, Котовский резко обратился к охранникам:

– Камни привезли? Кто видел за стеной камни?

Тут же один из охранников отрапортовал, что камни лежат под стеной.

– Всех заключенных отвести в правое крыло, а сами идите в левое, – скомандовал Григорий.

В сопровождении своих «телохранителей» он прошелся по тюрьме, выводя из камер людей, которых быстро перевел в правое крыло здания.

– А вы сидите здесь, – Котовский оставил троих охранников в левом крыле, – нельзя, чтоб оно было пустым: тюрьма все-таки.

Из правого крыла тут же раздались веселые вопли – с воли Котовский получил самогон и еду и принялся всех угощать.

Наступила ночь. Начальник тюрьмы давным-давно уехал домой, не вмешиваясь ни во что, происходящее в тюремных стенах.

Все произошло достаточно быстро и достаточно страшно: стены тюрьмы затряслись, из пролома вырвалось похожее на адское пламя, с потолка, со стен посыпались камни. Заключенные, тут же протрезвев, попадали на землю, страшно крича и закрывая уши руками.

Началась паника, но Котовский тут же несколько раз выстрелил из револьвера в воздух, чтобы привести в чувство обезумевшую толпу.

– А ну тише, мать вашу!.. Порядок!

Выстрелы и авторитет Котовского возымели действие. Когда все успокоилось, несколько любопытных даже выглянули наружу. Взрывчатка была в груде камней, оставленных под стеной. Ее хватило на то, чтобы снести смотровую вышку, сделать в стене пролом и разрушить часть левого флигеля. Трое охранников, оставленные Котовским именно там, как раз под стеной, были убиты падающими камнями.

Пролом сделал тюрьму открытой. Котовский обратился к заключенным с речью, заявив, что здесь больше не существует тюрьмы, и все, кто останется, будут подчиняться новым революционным порядкам. Кто хочет, может уйти. Но оставшиеся могут влиться в его, Котовского, личный боевой отряд. Этот отряд будет заниматься подготовкой красного восстания в городе и на время сделает своим местом дислокации тюрьму – для того, чтобы ее не заняли представители другой власти. Он, Котовский, лично отвечает за порядок. А тем, кто пойдет с ним, гарантирует полную свободу от всех сроков и уголовных приговоров и большие привилегии, когда красные придут к власти.

Взрыв же был устроен его помощниками с воли – анархистами, которые действуют с ним заодно. И сделано это было для того, чтобы полностью открыть тюрьму и показать, что заключенных больше не существует.

Все заключенные тут же разделились на две неравные части. Большая предпочла тут же уйти в город, чтобы влиться в банды, меньшая – осталась с Котовским.

Он вооружил этих людей и расставил охрану из них по стратегически важным точкам. Во дворе Тюремного замка собрал всех оставшихся охранников, велел им сдать оружие и навсегда покинуть тюрьму. Он гарантировал им жизнь, если они уйдут добровольно.

Охранники не строили из себя героев. Свалив в кучу оружие прямо в тюремном дворе, они быстро перебрались через пролом с тем, чтобы больше никогда не ступить ногой за тюремные стены. А утром, узнав, что произошло, на работу передумал приходить и бывший начальник тюрьмы. Ходили слухи, что лично от Котовского он получил неплохую компенсацию за это и сбежал из города.

Как ни скрипели зубами от злости представители Временного правительства и гайдамаки, они ничего не могли поделать со взбунтовавшейся тюрьмой, где засели люди Котовского. У них не было ни сил, ни возможности, красные же целиком поддерживали бывшего атамана.

Несколько дней в Одессе только и говорили о том, что произошло в тюрьме. Тем более, что в городе появилось немало бывших заключенных. Но одесситы есть одесситы – они ко всему способны найти самый нестандартный подход. Очень скоро любопытные подтянулись к тюрьме, чтобы заглянуть за ограду страшного Тюремного замка, долгое время наводившего ужас.

Люди Котовского не препятствовали любопытным заходить внутрь. И очень скоро зеваки выстроились в очереди, желая посетить такую необычную экскурсию. Атаман лично любезно водил экскурсии по тюрьме, разрешая заглянуть во все таинственные уголки.

Представители Временного правительства, ничего не понимающие в одесском характере и невероятно жизнестойком одесском духе, в недоумении разводили руками, не понимая, как можно ходить на экскурсию в тюрьму. Но жителей города не смущало это непонимание. В глазах горожан Котовский, возглавивший Тюремный комитет и организовавший полное самоуправление в тюрьме, стал легендой. И только малая часть одесситов понимала, что легенда эта на самом деле была кровавой и жестокой.

Глава 14

Ида и Таня следят за Грушей. Исчезновение Груши. Черный автомобиль на Молдаванке. Взрыв на Дерибасовской

Дерибасовская по-прежнему сверкала ночными огнями, и толпа веселых нарядных гуляющих фланировала по улице. Таня вместе с Идой с легкостью в ней затерялись. Все было почти так же, как всегда, – яркие отблески уличных фонарей на булыжниках мостовой, сверкающие вывески кафе-шантанов и ресторанов, музыка, долетающая из раскрытых окон, звон бокалов… Одесса желала веселиться, не упуская ни одной ночи, словно совсем рядом не было разрухи и войны, словно на улицах города люди не падали замертво от голода, а армия воров и бандитов не заправляла кровавым балом, как торжеством самого Сатаны.

Забыв, когда последний раз была на ночной Дерибасовской, Таня с удивлением вглядывалась в знакомую до боли картинку, где практически ничего не изменилось. Детали пейзажа не поблекли, и все персонажи были на своем месте – за исключением тех, кого стерло время. Яркие огни ночи всегда действовали на Таню пьяняще, как глоток дорогого шампанского. Кровь, струящаяся по жилам, загоралась, превращаясь в электрический ток, изнутри покалывая кожу, и все приобретало необыкновенную яркость, бросало отчаянный вызов окружающему ее серому миру. Это было свойство Дерибасовской, свойство Одессы – жить, наслаждаться жизнью, веселиться всем смертям назло. И каждый раз бросать вызов смерти.

Тане вдруг подумалось, что если война действительно придет в город, даже тогда его нельзя будет сломить. И Дерибасовская продолжит жить своей собственной беспечной жизнью, бросая вызов не только смерти, но и всему миру.

Радостное возбуждение возвращения в прошлое неожиданно охватило Таню, стали покалывать даже кончики пальцев – может, потому, что сжала их в слишком большом напряжении. Именно здесь навсегда изменилась ее жизнь, когда она перешагнула черту и стала другим человеком… Воспоминания накатывали на Таню волнами – мысли о прошлом, от которых было трудно дышать.

Ей вдруг почудилось, что вот сейчас из-за поворота, смеясь, вразвалочку выйдет ее Гека – с растрепанными ветром волосами и озорными искорками в глазах, ее Гека, чьи искрящиеся глаза напоминали темный шоколад. Подойдет к ней, засмеется, обнимет за плечи и тем сразу сбросит с нее огромную тяжесть. И все будет опять хорошо, обязательно хорошо…

Наваждение было таким острым, что, приблизившись к углу переулка, Таня даже остановилась и заглянула за него. Но оттуда вышла только подвыпившая компания, и вульгарный смех пьяных женщин мгновенно растворился в других звуках ночи.

– Что с тобой? – встревожилась Ида.

– Так… Вспомнила прошлое. – Таня невесело усмехнулась, ускоряя шаг.

Но это возвращение в прошлое не было настоящим. И не ради тех целей, которые были у нее тогда, Таня вышла этой ночью на Дерибасовскую: вместе с Идой она шла отыскать Грушу, последнюю свидетельницу исчезновения Цили.

Днем они долго стучали в убогую хибарку из фанеры в одном из закутков Молдаванки, которую вместе с двумя другими девушками снимала Груша. Несмотря на то что было три часа дня, дверь им открыли не сразу. После настойчивого стука в забитое фанерой окно (в дверь стучать было нельзя, она была такой хлипкой, что от стука могла вылететь) на пороге появилась заспанная, нечесаная, с размазанной по лицу краской уличная девушка.

Она сказала, что Груша не возвращалась – скорей всего ночует в гостинице, она часто так делает, если хочет выспаться. Просит последнего клиента заплатить за номер не за час, а за сутки. А потом отсыпается перед выходом на улицу.

Но на работе она точно будет. Девушка – ее звали Анфисой – доверительно сообщила, что Груше очень нужны деньги, так как у нее в деревне заболела мать и она все заработанное отсылает туда. А потому не пропускает ни одного рабочего дня.

– Даже когда красный флаг, ходит, – Анфиса с сочувствием покачала головой.

Отправив уличную девушку Анфису обратно спать, Таня договорилась с Идой, что ночью они пойдут на Дерибасовскую.

– Покажешь мне эту Грушу, – без тени улыбки сказала Таня, – и я ее как следует потрясу.

Ида была согласна на что угодно. От Цили не было никаких вестей, и мать буквально сходила с ума. Ида тоже выглядела плохо – ей было страшно.

До полуночи оставался час, и это было время самого разгара ночных гуляний по Дерибасовской. Подвыпившие матросы со стоящих в порту кораблей, местные любители ночных развлечений, бандиты, солдаты-дезертиры, иностранцы – вся эта толпа заполнила Дерибасовскую в единой жажде развлечений. И среди жаждущих удовольствий мужчин было огромное количество уличных женщин. Поэтому в толпе было достаточно сложно разглядеть кого-нибудь.

К ним сразу же попытались пристать, но Ида, зло зыркнув черным глазом, так послала на жаргоне Молдаванки двух местных любителей развлечений, что те отскочили от них как ошпаренные, а младший даже покраснел с непривычки.

– Все это здорово, но где Груша? Где ее место, где обычно она ходит? – начала уже волноваться Таня.

Ида только пожала плечами – мол, определенного места нет. И действительно, это было так. Девушки фланировали по всей Дерибасовской, от начала до конца улицы (разве что не спускаясь слишком далеко к морю), в поисках клиентов, которые попадались на всем протяжении этого пути. Что же касалось гостиниц, то есть номеров, то они в изобилии были расположены в каждом переулке, пересекающем Дерибасовскую.

Внезапно Ида с силой дернула Таню за рукав платья.

– Да вон она, впереди, видишь? Груша! В розовом! Смотри!

Таня разглядела светлое пятно, маячившее на расстоянии квартала от них. Девушка была одета в ядовито-розовое платье, выделяющееся ярким пятном в толпе.

Главной целью нарядов уличных девушек всегда являлась их яркость – привлечь внимание, выделиться в толпе и так заполучить клиента. Эти дикие наряды дополнялись самыми невероятными аксессуарами, которыми, впрочем, сами уличные девушки безмерно гордились. На Груше, например, была сочно-алая, яркая шляпка, скошенную тулью которой венчала ядовито-зеленая роза.

Таня с Идой ускорили шаг и тут только разглядели, что Груша шла не одна – ей удалось заполучить явно выгодного клиента.

Рядом с ней шел высокий молодой мужчина в шляпе, почти полностью скрывавшей его лицо, когда он оборачивался к своей спутнице. Вскоре парочка изменила направление, свернув в переулок. Мужчина прекратил оборачиваться, и Тане оставалось смотреть на него со спины.

Выглядел он как человек из общества – на нем был приличный костюм, у него были черные длинные вьющиеся волосы, сзади забранные в хвост. В руке мужчина держал трость с костяным набалдашником. Ничего особо примечательного в нем не было.

Груша со спутником вошли в гостиницу «Бельвю». И когда Тане с Идой удалось их нагнать, они уже скрылись в номере. В грязноватом холле гостиницы дремал за стойкой неопрятный старик. Таня сунула ему в руку рубль:

– Парочка, только что вошли… Какой номер?

– Номер 4, первый этаж, – старик заморгал, – а…

– Мы здесь подождем. – Она добавила еще рубль. Довольный щедрой платой, старик вернулся на свое место – к стойке с ключами. Таня увлекла Иду в узкий коридор, выходящий в холл, они подошли к двери номера 4, криво выведенного черной краской, и прислушались. Дверь была закрыта плотно, изнутри послышалась какая-то возня и резкий женский смех.

– Подождем, пока гость уйдет, – решила Таня, – пусть девочка денег заработает.

Они вернулись в холл, где уселись на пыльные плетеные стулья возле стенки. Время пошло. В гостиницу постоянно входили разные парочки – уличные девушки водили сюда своих клиентов. Таня поставила стул так, чтобы видеть выход из коридора первого этажа, где был номер 4, но за все это время оттуда никто не вышел.

Прошло полчаса. Таня занервничала, подошла к старику:

– Заплатили за время или за всю ночь?

– За час, рубль, – старик моргал подслеповатыми глазами.

Таня вернулась на свое место, но вертелась как на иголках.

– Не нравится мне всё это… – процедила сквозь зубы она. Но Ида спокойно пожала плечами: она хорошо знала жадность мужчин. И не сомневалась, что гость Груши намеревается получить все полностью, выйдя не раньше, чем через 60 минут.

Но прошел час, а из коридора не появился никто.

– Все, иду туда. – Таня решительно поднялась с места. Иде ничего не оставалось, кроме как плестись следом за ней.

Дверь номера была заперта, и Таня сбегала к старику за запасным ключом – это стоило ей еще рубль. Когда же она распахнула двери, обе застыли на пороге. Ида охнула.

В комнате абсолютно никого не было. В центре возвышалась не смятая, покрытая покрывалом постель. Окно было распахнуто настежь, стоял жуткий холод – было ясно, что оно открыто давно.

– Где же Груша? – Ида по-детски охнула, ухватившись за щеки. – А куда делся ее гость? Он что, сбежал через окно?

Острое чувство беды кольнуло Таню прямо в сердце. Она бросилась на улицу. Без труда нашла открытое окно номера 4. Земля под ним была примята, а в отдалении… В нескольких шагах прямо на земле валялась нелепая красная шляпка с зеленым цветком. Шляпка, слетевшая с головы Груши.

– Он украл ее… – Ида стояла рядом, вся дрожа, – Грушу украл…

– Думаю, их было несколько, – задумчиво сказала Таня, – он ударил ее или усыпил. Скорее усыпил, ведь в комнате не было крови, и вытащил через окно. У него должен был быть помощник. Вот так пропадают девушки.

Порывшись в кармане пальто, Таня нашла коробок спичек, и стала их зажигать, чтобы подсветить. Она внимательно рассматривала землю. Дорога в переулке была не мощеной, и камень лежал только возле домов. Усилия Тани увенчались успехом: буквально рядом с тем местом, где лежала шляпка, она разглядела на земле отпечатки автомобильных шин. Их не успели еще затоптать, что означало – отпечатки совсем свежие.

– Ее затащили в автомобиль, – сказала Таня, рассматривая их, – там находился его сообщник. Тип, которого мы видели с Грушей, именно он ворует девушек. Жаль, мы не разглядели его лица!

– Что с ней будет? – Ида продолжала дрожать. – Ее убьют?

– Я не знаю. Не понимаю, зачем они это делают. Но Грушу украли точно так же, как украли Цилю.

Ида заплакала. Таня вернулась в гостиницу и решительно направилась к старику.

– Слушай меня внимательно. Кто захотел номер на первом этаже? Девушка или ее гость?

– Гость, – старик заморгал, – а шо за гембель с этим фраером? Он сказал, шо не хочет подниматься – спешит, мол, швицер. Девчонка только хихикала. Поймала ведь рыбу.

– Ты видел этого человека раньше?

– Пару раз, может, и был. Может, и нет. Все они на одно лицо. С виду вроде как благородный, хотя кто это разберет, – пожал он плечами.

Таня вытащила еще рубль.

– Давай, старик, вспоминай!

– Ну, был такого-то числа, – старик назвал ночь исчезновения Цили, – с девчонкой юркой такой, чернявой. Вон на ту, что с тобой стоит, похожа. Тоже номер на первом этаже был. А потом девчонка эта, что сегодня с ним пошла, сюда прибегала, товарку свою искала вроде. Но та, чернявая, вроде как ушла…

– А еще был?

– Был. Два дня назад. Тоже с девушкой, тоже номер на первом этаже взял. Девчонка мне незнакомая, белобрысая, наверное, новенькая на Дерибасовской. Я ее никогда раньше не видел. И никто за нее не знал – я тут поспрашивал…

– Зачем спрашивал?

– Так девчонка из номера-то не вышла. Вон как сегодня – ни она, ни он. Я еще подумал плохое, в номер зашел. Девчонка-то совсем сопливая – лет 14, не больше. Но там все чисто было, нормально. Окно только открыто. Я закрыл да назад пошел. Пропустил, наверное. А за девчонку никто не знал, и на Дерибасовской ее больше не видели. В первый раз вышла, наверное.

Расстроенные Таня и Ида вышла из гостиницы.

– Три девушки! Он украл трех девушек! Цилю, Грушу и еще одну! Что ты будешь делать? – рыдала Ида.

– Пока не знаю. Но девчонок с улицы об опасности надо предупредить. Ты этим и займешься. А я с людьми поговорю да подумаю, что можно тут… Не нравится мне всё это.

– Что он с ними делает? Зачем они ему?

– Я не знаю. Но чувствую, что нужны для плохого. Вряд ли он убьет их… Я не знаю. Но ты девушек предупреди. Пусть будут начеку.

Черный автомобиль с потушенными огнями медленно двигался по узким улочкам Молдаванки. Стояла глубокая ночь. Днем, при белом свете, появление такого автомобиля вызвало бы живейший интерес и посмотреть на него сбежалась бы толпа зевак. Но ночью улочки Молдаванки были пустынны.

Автомобиль двигался очень медленно, словно чего-то выжидая. И даже останавливался там, где были освещенные приоткрытые двери кабачков. Из одного из кабачков вышла растрепанная девушка и, пошатываясь, побрела по грязной дороге. Девушка, совсем молоденькая, не старше 16-ти, была сильно пьяна. Ее длинные светлые волосы растрепались и свисали неряшливыми прядями.

Платок же, сорванный с головы, она зачем-то волокла по земле. Алкоголь изуродовал ее миловидные черты пьяной гримасой, в глазах же застыло мутное бессмысленное выражение, больше подходящее застарелому пьянчуге, чем молоденькой девушке. Судя по яркой, но бедной и неряшливой одежде, она была уличной и, видимо, после работы на Дерибасовской зашла в кабак.

Теперь же она возвращалась домой – вернее, в ту жалкую лачугу, которую по привычке называла своим домом. Чтобы не упасть, споткнувшись о дорожные комья грязи, держалась за стену. Это было жалкое и страшное зрелище, но ночью некому его было видеть. Впрочем, местные жители и не к такому привыкли.

Дверь автомобиля открылась, и оттуда появилась темная тень. Это был мужчина высокого роста. Он направился к девушке. Та, пошатнувшись, едва удержав равновесие, вцепилась в стенку какой-то глинобитной хижины. Она ничего не различала вокруг.

Рука мужчины быстро метнулась к ее горлу и сжала его, другой он прижал к ее лицу какую-то тряпку. Девушка мгновенно обмякла и стала оседать вниз. Это произошло так быстро, что она не успела даже вскрикнуть. Подхватив безжизненное тело на руки, мужчина быстро затолкал его на заднее сиденье. После чего автомобиль рванул с места и растворился в беспросветной ночи.

Таня так и не успела обдумать страшное исчезновение Груши, потому что в ту жуткую ночь на пороге дома ее перехватили Хрящ и Шмаровоз.

– Где ты ходишь, Алмазная? – нахмурился Хрящ.

– Тут такое дело – бегом бежать надо. Письмо до тебе принесли от Японца. А до нас – беда.

– Беда? Какая беда?

Но оба бандита отказались говорить на улице и молчали до самого кабачка на Садовой. Когда они спустились в отдельную комнату с бильярдным столом, все остальные члены банды были уже там. На зеленом сукне бильярда поблескивал глянцевой бумагой конверт с золотистым орнаментом.

– От Японца принесли, тебе лично, – сказал Хрящ.

Таня распечатала конверт. Это было приглашение в кафе «Саратов» на закрытый банкет, который должен был состояться через два дня.

– Что это? – Таня ничего не знала.

– Сход, – пояснил опытный Хрящ, – воровской сход в кафе «Саратов». Соберутся все воры Одессы и будут кумекать, как всем быть дальше. От каждой банды главарь плюс двое его самых верных. С тобой пойдем я и Шмаровоз.

– О господи… – Таня вдруг страшно перепугалась, и Шмаровоз дружески похлопал ее по плечу.

– Не ссы… Ты маруха фартовая, за выше всех справишься! Мы с Хрящом поддержим, за чего… Надо там быть тебе. Ты теперь заместо Корня, за нас решаешь. Японец собирает сход – значит, тому так и быть.

– А что за беда? Что я должна знать за нашу беду перед этим сходом?

– Туза расстреляли на Слободке, – вздохнул Хрящ, – думают за тебя.

– Что-о-о?! – Таня закричала неожиданно громко. – Что за?… Кто думает за меня? Мы же не могли это сделать! Мы не делали такого…

– Не хипиши, – сурово отрезал Хрящ, – там, в логове его, Туза и всех людей из пулемета положили. И подбросили женское кольцо – ты, значит. Вот. Я у людей купил.

Хрящ разжал ладонь, на которой лежало дешевое колечко.

– Я не ношу такие кольца, – с облегчением выдохнула Таня, – у меня таких нет. Это девушки с Дерибасовской любят грошовые безделушки. Я – нет.

– Мы-то знаем, – хмыкнул Хрящ, – ты так одеваешься – как барыня. Но люди не в курсе. Хотели навести на тебя. Люди думают, что ты мстила за Корня. Это допускается. Не держат на тебя зла. Но ты должна знать за это на сходе. Плохо думают за тебя.

– Что теперь будет? – Таня побледнела.

– А ничего. Последнее слово за Японцем. А Японец за тебя. Он знает, что ты никого не мочила за Корня. Гарик мне сказал. Подстава это. Тебя подставить хотели. Кто-то банды стравливает. До войны нужен сход.

– А будет война? – спросила Таня.

– Если Молдаванка и Пересыпь пойдут друг на друга, да еще на Слободку тоже. Ради этого Туза и замочили. Японец за это понял. Теперь все зависит от него.

Больше ничего не говорили о расстреле Туза, но Таня прекрасно поняла, почему и Хрящ, и Шмаровоз назвали эту новость бедой. Она была так встревожена предстоящим сходом, что исчезновение девушек отступило на второй план.

В городе, между тем, также назревали серьезные события, и к утру следующего дня все только и говорили о них. Никто так и не узнал о том, откуда Котовскому стало известно о военном отряде, ночью высадившемся на одесском вокзале, но утром следующего дня он оставил тюрьму и вывел из нее всех своих людей. Уголовники вынесли также все продукты и все оружие.

Несколько вагонов с военными прибыли на рассвете на одесский вокзал, и только редкие сонные зеваки видели, как строились на перроне люди в форме и как выносили из вагонов оружие.

Временное правительство мобилизовало все силы, и с помощью бывшего губернатора Одессы Сосновского, который прекрасно знал криминальную обстановку в городе, были собраны несколько военных отрядов, которые направили в Одессу для усиления власти. Так уж получилось, что эти военные отряды прибыли как раз в разгар событий, происходивших в тюрьме.

Представители Временного правительства были на седьмом небе от счастья: хорошо вооруженные военные представляли собой серьезную силу. С помощью этой силы они намеревались отбить тюрьму у бунтующих уголовников и установить некое подобие террора, с помощью которого в городе уменьшится количество бандитов. Наивные и неумные представители Временного правительства совершенно не знали Одессы.

Когда к полудню военные отряды в полном вооружении прибыли на Люстдорфскую дорогу к зданию тюрьмы, то обнаружили полное отсутствие находившихся в ней уголовников. Тюремный замок был абсолютно пуст. Двери камер выбиты, замки испорчены. Многие помещения оказались разрушены. Не работали и службы – не было подачи воды и приведены в негодность старые канализационные трубы.

За остаток дня и ночь солдаты под руководством строителей и плотников почти полностью восстановили тюрьму. Они заделали возникший от взрыва пролом в стене, провели ремонтные работы внутри здания. Камеры вновь закрывались плотно, все службы работали. И уже через день с помощью военных представители Временного правительства начали облавы.

Людей хватали прямо на улицах. На Молдаванку вошли вооруженные отряды, которые прочесали все кабачки и игорные дома. Задержанных без суда и следствия отправляли в Тюремный замок и запирали в камерах. Властью Временного правительства был назначен новый начальник тюрьмы, и туда стали возвращаться прежние охранники и надзиратели. Порядок был восстановлен с помощью военных, и очень скоро Тюремный замок был заполнен до отказа. В городе начало расти серьезное недовольство.

Котовский же и его люди растворились в городе, залегли на дно и стали ждать, пока утихнут страсти. Тем не менее, бандиты стали стрелять в солдат, и жертв среди них было очень много.

Почти из каждой банды кто-то угодил в восстановленную тюрьму. Так от Тани в облаву на Молдаванке попали двое ее людей – бывшие контрабандисты, в банду их привел Корень. Таня не знала их хорошо, с нею они не были ни в одном деле, считаясь как бы резервом. Но тем не менее они оказались в тюрьме, и на волю очень скоро дошли слухи, что там раскололись. Теперь в народной милиции знали, что вместо Корня банду возглавила Таня Алмазная, и появились ее приметы. Так Таня стала полноправным членом уголовного сообщества, хотя никогда не сидела в тюрьме. Розыск ее как уголовницы поднимал ее на новый уровень, и это весьма ценилось в уголовном мире.

Впрочем, ареста Таня не опасалась. Во-первых, потому, что из-за открытых вооруженных столкновений солдат и бандитов облавы почти закончились, а во-вторых, потому, что Таня теперь редко бывала на Молдаванке, озабоченная предстоящим сходом и судьбой вверенных ей людей.

Этот мартовский день был ничем не примечательным. Разве что тем, что в ресторане на Дерибасовской собралось много военных, приехавших в город. Отмечали день рождения командующего отрядом.

Праздновать начали рано, в четыре часа, и уже к шести вечера за столами распевали веселые песни, а вино и шампанское текло рекой. Было еще светло, и на Дерибасовской было полно гуляющих. Мамы с колясками катали своих малышей, воспользовавшись теплым днем.

Ярко, празднично, весело, несмотря на то что еще не загорелись ночные огни, Дерибасовская жила своей жизнью, и приезжие солдаты с удивлением глазели на эту улицу, так как ничего подобного не видели никогда. В их городах никто так не гулял на центральных улицах, да и не было той пьянящей жизнерадостности, от которой просто хотелось петь.

Дамочек с колясками было множество. Поэтому никто не обратил внимания на очередную мамашу, катившую белую коляску, прикрытую тюлевым покрывалом. Коренастая, крепко сбитая женщина с обветренным, не очень красивым лицом сосредоточенно всматривалась в коляску, ничем не выделялась. Платье в клетку сидело на ней кое-как, не шло ей, и было ясно, что мамаша совершенно не следит за модой. Так же косо и неказисто сидела и старая, потертая шляпка, с трудом держащаяся на коротко стриженных волосах.

Поравнявшись с рестораном, женщина замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась, качая коляску. Сквозь огромные окна было видно, что в тот момент в ресторане произносили праздничный тост, сопровождаемый громкими криками.

Дальше все произошло мгновенно. Мамаша вдруг с силой толкнула коляску прямо в окно, а сама бросилась бежать со всех ног. Коляска катилась все быстрей и быстрей, ускоряясь по мере приближения к окну.

Взрыв раздался в тот самый момент, когда коляска столкнулась с окном. Он был такой силы, что, казалось, земля раскололась надвое. Коляска была начинена взрывчаткой, и такое ее количество почти полностью разрушило первый этаж здания, где находился ресторан.

Количество человеческих жертв было не меряно. Погибли и случайные прохожие, оказавшиеся на улице в тот злосчастный момент. Этот взрыв вызвал в городе настоящую панику. Ответственность за него взяли на себя анархисты, пояснив, что это месть за облавы и восстановление тюрьмы.

Это был серьезный удар по власти Временного правительства в Одессе, которое после этого так и не смогло собраться с силами. Скоро стало известно, что взрыв был лично устроен группой анархистки Марии Никифоровой.

Глава 15

Сход воров в кафе «Саратов». Появление общака. Аукцион в Оперном театре. Слухи о черном автомобиле и приговор Тане

Даже красная бархатная портьера у входа свидетельствовала о том, что кафе «Саратов» убрано с купеческой роскошью. Здесь было всё то, что так любят купцы средней руки: большие зеркала в позолоченных рамах, хрустальные подсвечники, обитые таким же бархатом стены, на полу – пушистый ковер. Вся эта вызывающая, кричащая роскошь и была рассчитана как раз на то полное отсутствие вкуса, которым, как правило, отличаются купцы и средней руки промышленники, приезжающие в Одессу по делам. А заодно и погулять как следует в южном городе, сулящем неимоверное множество развлечений. Ну и потерять деньги, напоровшись на воров.

В купеческой роскоши этого кафе нормальному человеку чудилась какая-то насмешка, но Таня поняла, почему воры для своего схода выбрали именно это место: такие вот посетители – вульгарные, шумные, набитые деньгами – и были здесь, так сказать, хлебом насущным.

В дверях стояла личная охрана Японца – кафе было закрыто для всех. Внутрь приглашали только тех, кого позвали на сход. Таня протянула пригласительный. Дюжий бандит забрал его и бросил внутрь какого-то ящика. Хряща и Шмаровоза обыскали – на сход было запрещено приносить оружие, – Таню не обыскивали. Они мужественно претерпели процедуру обыска – им были знакомы правила, принятые в воровском мире. По дороге Хрящ шепнул Тане, что уже был на таком сходе с Корнем. И оттого, что он знал, как себя вести, Тане стало легче на душе – подскажет, если что.

Она долго перед этим обдумывала наряд, понятия не имея, как следует одеваться на сход воров. В конце концов остановилась на изящном черном костюме, отороченном черной норкой. Шляпка с вуалью, заколотой крупной бриллиантовой брошью, и маленькие серьги с бриллиантами (подарок Геки) дополняли образ. Таня остановилась на бриллиантах специально: раз уж она Алмазная, надо соответствовать.

В этом костюме она была похожа на богатую дамочку из высшего светского общества. И было непонятно, что рядом с такой изящной и модной красоткой делают небрежно, грязно одетые Хрящ и Шмаровоз, явившиеся в самой простой одежде жителей одесских предместий. Впрочем, их костюмы ничуть не отличались от одежды всех остальных воров.

Когда Таня и ее люди вошли в большой зал, через который тянулся огромный длинный стол, внутри было уже полно людей. В ожидании начала схода они расхаживали по залу. Спиртного не было. Хрящ шепнул, что наливать будут потом, после всего, – говорить о делах на пьяную голову не принято.

К удивлению Тани, в зале находилось несколько женщин. Это были богатые хозяйки самых дорогих домов терпимости и скупщицы краденого, торгующие перешитой одеждой по всему городу в сети своих салонов. Хрящ шепотом называл Тане их имена – он знал всех.

Так, ярко-рыжая вульгарная особо лет шестидесяти с лошадиной вставной челюстью была хозяйкой целой сети борделей – Франя Вырви Глаз. Известная хулиганка и скандалистка, в молодости она не однажды сидела в тюрьме. Потом сошлась с крупным авторитетом Грачом, после смерти которого обложила данью все знаменитые бордели центра Одессы – от Николаевского бульвара до Ланжероновской и Ришельевской. Под ее началом была целая армия всех тех, кто обслуживает бизнес по продаже живого товара, начиная от девиц и заканчивая вышибалами.

Второй интересной личностью, на которую Таня обратила внимание в тот вечер, была Анфиса Воронье Крыло – щуплая, худенькая брюнетка за пятьдесят. По словам Хряща, она заправляла всеми ателье, модными салонами, мастерскими по пошиву одежды на Молдаванке – в этих местах перешивали краденую одежду, полученную от воров. И одновременно с этим швейные мастерские поставляли девиц в дома терпимости; так, Ривка с Госпитальной, с которой однажды столкнулась Таня, на самом деле тоже была под Анфисой.

Еще была Фёкла Надворная – знаменитая воровка, работающая в Одессе весь курортный сезон. Статная, хорошо сохранившаяся, теперь она лично бралась за дело только в исключительных случаях, в остальное время обучая девиц тяжелой воровской профессии. Фёкла Надворная пользовалась огромным авторитетом и, несмотря на то что не относилась ни к одной банде, ее слово было веским и ее всегда приглашали на сход.

Необычной особой была молодая, не старше 25-ти, блондинка с изумительной фигурой, вьющимися волосами и роскошными фиалковыми глазами – Таня никогда не видела девушки такой красоты. Это была знаменитая воровка по кличке Юла.

Пользуясь своей внешностью, она завлекала в свои сети богатых мужчин, напрашивалась к ним домой, а затем подсыпала снотворное в шампанское и обчищала их подчистую. Также Юла работала в гостиницах, пользуясь методом, придуманным еще Сонькой Золотой Ручкой. На рассвете Юла словно «специально» забредала в чужой гостиничный номер и обчищала его. Если же ее там ловили, она пошире раскрывала обворожительные фиалковые глаза и клялась, что ошиблась дверью. Такие кражи (которые Сонька Золотая Ручка прозвала «гуттен морген») требовали больших актерских способностей и тонкого мастерства.

Юлой ее прозвали за то, что она могла выкрутиться практически из любой ситуации. Но, несмотря на яркую внешность, Юла не могла скрыть своего происхождения девушки из народа. Приехав из деревни в большой город, чтобы поступить на место горничной, она проработала прислугой совсем недолго: обчистив своих первых хозяев, Юла вступила на тернистую криминальную дорожку.

Тут Таня увидела даму, одетую почти так же роскошно, как она сама. Это была Ольга фон Браун – финансовая аферистка, разбогатевшая на банковских аферах и подлогах. Вместе со своим мужем, мошенником международного масштаба, она проворачивала миллионные аферы, стоившие целого состояния многим известным банкам. Это была яркая красивая шатенка лет сорока пяти, всегда одетая в мужской костюм и из всех драгоценностей предпочитавшая изумруды. Изумруды она носила везде – ими были даже отделаны раструбы ее перчаток. А мужской костюм сидел на ней с таким изяществом, что от нее просто нельзя было отвести глаз.

– Эй, да ты не глазей так, – Хрящ легонько ткнул Таню в плечо, – не то за шпика примут! Глядь – на тебя и так косо кое-кто глазелки выпучил, как зуб промеж глаз.

– Кто? – Таня почувствовала легкую волну озноба, вспомнив про Туза.

– Вон, с Японцем собачится. Акула. Пойдем поздоровкаемся.

Хищный, острый оскал зубов, вытянутое лицо, жиденькие прилизанные волосы, хитроватая подлость в глазах… Таня вдруг подумала, что Акуле просто невероятно подходит его прозвище – более точное трудно было и подобрать. И, как акула, он беззвучно плавал по криминальному морю в своих собственных интересах, пока на его территорию не заплывал чужак. Тогда появлялись настоящие акульи зубы. Судя по выражению его глаз, чужаком этим был Японец.

Таня и ее люди подошли чуть поближе, и белые, искаженные яростью глаза Акулы уставились прямиком на нее.

– Зачем она здесь? Сучка эта, шо воду колобродит… – Акула произносил слова, словно выплевывал. – Она Туза пришила. Зачем она здесь?

– Ты зубами-то не скворчи – кому здесь быть, мне решать. – В глазах Японца почему-то горел озорной огонек.

– Она сунулась на Пересыпь. Корня пришили на Пересыпи! Зачем она здесь?

– Так-то Корень был. Он сунулся. А теперь всё. Будет за шо посмотреть.

– Ты, Японец, этой сучаре скажи: сунется на Пересыпь, не посмотрю, шо Туза пришила. Решето из ее шкуры пробью! Да и подобрала себе отродья… Заместо тряпки два дохлых швицера, пол об них вытирать. Гони ее прочь, Японец. Она Туза пришила. Туз за нас был.

– Не скворчи зубами, Акула! Сотрешь до юшки! Туз – не до нее.

– Как не до нее? Ее работа!

– Нет. Туз, говорю, не до нее, и всё, конец. Полный базар. Туза замочили за дело.

– Доиграешься ты, Японец. Стравишь Молдаванку с Пересыпью, прольется юшка! Смотри, захлебнешься с головой!

– Ты мне грозить, что ли, вздумал?

– Да тебе пригрозишь! Это я так, просто. Компания у тебя больно нехорошая. Предупредил просто. Ну, я пошел.

– Я не убивала Туза. – Таня вся дрожала и никак не могла сдержать эту дрожь.

– Пускай языком метут. До такой, как ты, всегда языком мести будут, – усмехнулся Японец. – Ты ко мне через пару дней зайди. Есть до тебя разговор.

– Зайду. Спасибо тебе.

– И держи нос повыше! – засмеялся он. – Пусть все думают, что ты носом небо пробьешь. Даже если из него просто сопли текут – потому и задрала!

Японец пошел дальше по залу, а Таня вдруг ощутила нечто похожее на удар электрического тока. В зал входила Мария Никифорова, а вместе с нею – двое незнакомых мужчин. К ней шел Японец. Никифорова жестко, по-мужски, протянула ему руку. Между ними завязался долгий разговор, но о чем говорили, Таня слышать не могла.

– Плохо дела… – тоскливо протянул Шмаровоз, – как бы она на нас собак не завесила. А то будем иметь шо послушать, прямо за так.

– Не хипиши. Японец мужик не дурной. Если позвал ее до сюда – значит, так нужно, – отозвался Хрящ.

– Она что, воровка? Да какое к Одессе имеет отношение эта стриженая вобла? Да ее с детства не подкоптили, вот она и протухла, – возмущался Шмаровоз.

– Она воровка, – сказала задумчиво Таня, – только ворует она не вещи, а души людей. Дьявол…

Шмаровоз хмыкнул, а Хрящ ничего не сказал. Таня между тем не спускала глаз с лица Никифоровой. И та медленно, словно загипнотизированная, повернулась к ней. На лице ее не было никакого выражения, оно было плоским и невыразительным, как доска. Но Таня прямо каждой своей клеткой чувствовала кипящую ненависть, бурлящие под маской равнодушия разрушительные черные страсти. И ей казалось, что она вглядывается в черную, зловонную бездну. Через мгновение Никифорова отвернулась, словно Таня была пустым местом. Очень скоро ее заслонили другие люди.

– Разве Японец не знает, что это она убила Корня? – начала было Таня, как вдруг осеклась, почувствовав на своем плече чью-то руку – чужую, незнакомую. Таня дернулась, как от удара, и обернулась.

За ней стоял лысый гигант. Лицо его было самоуверенным, и Тане вдруг подумалось, что он чем-то напоминает Никифорову, – смотрит совсем, как она. Таня почувствовала растущую в себе неприязнь.

– Эй, так ты и есть Алмазная? – Гигант смотрел на Таню так, словно хотел вобрать ее всю в себя одним взглядом. – Я о тебе слышал. Я Котовский!

– А я о тебе нет, – покривила Таня душой. На самом деле она очень много слышала о Котовском и сразу догадалась, кто стоит перед ней.

– Дерзкая, – усмехнулся гигант. – Люблю таких. Ты сразу после схода не уходи. Я поговорить с тобой хочу.

– О чем? Говори сейчас!

– Да не для чужих ушей мои слова. Вот познакомимся поближе… Тебе понравится! От меня с кислой миной никто еще не уходил.

– Не собираюсь я с тобой знакомиться, – твердо проговорила Таня, хотя от страха ноги у нее подгибались. – У меня и своих дел по горло.

– А я тебя и не спрашивал! – рявкнул Котовский. – Сказал: не уходи. Я два раза не люблю повторять.

– Да плевала я на то, что ты любишь или не любишь. Дай пройти!

– Люблю таких, с огоньком. Ты как раз в моем вкусе!

– А ты – не в моем! Сказано тебе – дай пройти! Не стой на дороге.

– Значит, жду тебя после схода.

– До конца жизни ждать будешь, – усмехнулась Таня.

– Смотри, пожалеешь! Я не всех зову к себе.

– Да пошел ты!.. – не выдержала Таня вдруг, неожиданно даже для самой себя, выплеснув на него весь суровый жаргон Молдаванки. Обычно она никогда не ругалась так грубо, да еще в присутствии других. Но этот человек почему-то вызывал у нее страшную, просто чудовищную неприязнь.

– Пожалеешь, сука! – Котовский дернулся, как от удара, и быстро зашагал прочь, глянув на Таню так, что она почувствовала в груди страшный холод.

– Ха, Алмазная. Да ты самого Котовского отшила! – присвистнул Шмаровоз. Тут только Таня сообразила, что Хрящ и Шмаровоз все это время стояли рядом с ней и слышали весь разговор.

– Да пошел он!.. – снова повторила Таня, не узнавая саму себя.

– Ну и дура! – резко сказал Хрящ. – Котовский мужик шо надо! Партия завидная. Все бабы от него мрут. А он тебя позвал.

– Вот и иди к нему сам, если хочешь!

– Дура ты, Алмазная, – скривился Хрящ. – Так завела бы себе хахаля, шо вся Одесса бы обзавидовалась, а теперь вот нажила врага.

– Я не люблю таких.

– Вот я и говорю – дура, – повторил он. – Ты наперед не умеешь соображать. Зря ты его отшила. За таких друзей держаться надо, а не посылать их почем зря.

– Он мне не друг.

– Мог бы стать другом. Но раз ты такая дура – станет теперь врагом.

Таня с легкостью согласилась с тем, что она дура. Да, дура – со всеми, во всем. Она могла вытерпеть что угодно, но только не этого лысого типа с глазами убийцы. Разве она могла объяснить Шмаровозу или Хрящу, что от одного его взгляда в ее жилах застыла вся кровь? А на душе стало так мерзко, словно увидела перед собой не человека, а гадюку? Нет, объяснить все это Таня не могла. А потому тихонько села в конец стола, рядом с Хрящом и Шмаровозом. Сход начался.

Он шел бурно – кричали все разом и говорили долго. А дольше всех – Котовский. Да, он умел увлекать людей. Он нес в себе зло, Таня была уверена в этом, и тем не менее, не могла оторвать от него глаз.

Этот сход вошел в криминальную историю Одессы. Именно на нем впервые воры объединились в одну общую организацию под управлением Японца, который безоговорочно был выбран королем.

Котовский предложил послать петицию представителям Временного правительства, являющим вроде бы законную власть, и вскоре, под всеобщее одобрение, уже диктовал текст:

«Мы из Тюремного замка посланы призвать всех объединиться для поддержки нового строя. Нам надо подняться, получить доверие и освободиться. Никому от этого опасности нет, мы хотим бросить свое ремесло и вернуться к мирному труду».

Эту петицию к одесским властям подписали все присутствующие на сходе воры, а также сорок самых крупных уголовных авторитетов Одессы, заправляющих бандами. Таня в число этих сорока авторитетов не вошла. Мало кто верил в успех затеи Котовского. Но он довольно доходчиво сумел объяснить, что такое письмо заставит властей прекратить уничтожать уголовников. Воры подписали петицию, и было решено отправить ее незамедлительно, то есть пораньше, с утра.

Там же, на сходе, впервые в криминальном мире Одессы Японец предложил создать общую кассу всего воровского мира, в которую каждый главарь банды будет отстегивать определенную сумму, а потом деньги эти станут использоваться на общие нужды, например на выкуп из тюрьмы. Идея пришлась по вкусу, и тут же стали скидываться деньгами, выбрав казначеем одного из людей Японца, а смотрящим за кассой – самого Японца, как наиболее авторитетного из всех главарей банд. Против этого существенно возражал Акула, но протесты его потонули в общем хоре одобрения. Так в Одессе впервые появился общак.

Больше всех за создание общака почему-то ратовал Котовский. И Тане вдруг захотелось крикнуть Японцу, чтобы он не верил ему так слепо. Но крикнуть она так и не смогла. Да и кто бы ее послушал?

После завершения всех дел появились закуски и спиртное и началась грандиозная попойка, под шумок которой Тане удалось выскользнуть так, чтобы не попасться на глаза Котовскому. Но все предосторожности ее были излишни – воры разошлись не на шутку, и дым коромыслом стоял в кафе «Саратов» до самого утра.

– Я все-таки не понимаю, зачем это. – Таня, пожав плечами, замедлила шаг. Теперь она шла почти рядом со своими спутниками.

Таня, Шмаровоз, Хрящ и человек Японца по кличке Зайхер-Фонарь шли к Оперному театру. Зайхер-Фонарь передал Тане, что Японец велел этим вечером прийти в Оперный театр, и вызвался сопроводить лично.

– Назревает грандиозный шухер, – доверительно сообщил Зайхер, – все наши будут за местах как положено. Разве вы, мамзель, не любите театр?

– Не люблю, – отрезала Таня, – Оперный особенно.

– А я там никогда и не был, – встрял в разговор Шмаровоз, – вот будет шухер посмотреть за буржуйскую роскошь!

Таня кривила душой. Прекрасный Оперный театр Одессы не был виноват в ее неприязни. Неприязнь Тани несла в себе совсем другой смысл и была связана с воспоминаниями, которые она изо всех сил пыталась стереть из памяти, потому что боль они вызывали адски мучительную, совсем не сравнимую с болью от смерти Геки или даже бабушки. Последний раз в Оперном театре Таня была в 1914 году. И не одна.

Таня помнила нежный флер своего воздушного розового вечернего платья и невероятное ощущение счастья, охватившее ее в тот момент, когда она вошла в двери Оперного. Момент счастья, пожалуй, стоило сохранить. Но он был связан с такой болью, с такой чудовищной катастрофой, которая последовала дальше в ее жизни, что это было абсолютно невозможно.

Воспоминания были столь сильны в ее памяти, что с 1914 года Таня больше не заходила в Оперный театр. И вот она шла туда снова да не одна, а в компании отпетых бандитов. Таня горько усмехнулась: какая бездна падения! Не жизнь, а пестрый калейдоскоп.

Театр был полон. В этот вечер давали какой-то концерт. Зайхер-Фонарь усадил их в пятом ряду партера, откуда все было отлично видно и слышно. Таня разглядела Японца с его людьми, Гариком и Майорчиком-Мейером, в ложе 2-го яруса. Пятый же ряд партера был заполнен бандитами, и Таня увидела Яшку Чалого, бывшего короля Молдаванки, который вот уже год был в банде Японца. Он приветствовал ее любезным поклоном.

Концерт был скучным. Во время одного из романсов Таня прикрыла глаза, как вдруг… Гулкие, тяжелые шаги кованых мужицких сапог громко взорвались посреди красивого зала, разорвали на клочки музыку. В зал с двух сторон входила толпа каких-то людей в кожанках, с оружием.

– Маэстро, сворачивай музыку! – рявкнул чей-то громовой голос. Испуганные артисты сбились на сцене в кучку. Мир новый, мир жестокой войны решительно уничтожал мир старый, и Таня вдруг почувствовала мучительную тоску от надорванной на середине строки романса, от того, что все эти розы, соловьи, хризантемы ничего не значили и ничего не говорили для обладателей подкованных железом сапог – сапог разрушения и войны.

Появление этих вооруженных людей в зале публика встретила восторженными воплями и улюлюканьем – самой горячей овацией. На сцену вылез Котовский. Он потрясал над головой кандалами:

– Приветствуем новый мир! Нет войне, нет каторге! Смерть приспешникам крупного капитала и буржуям! Временное правительство – вон! – заорал Котовский, и его громкий голос тут же потонул в восторженном реве толпы.

– Долой каторгу царского режима! Кандалы с каторги! Продаю свои кандалы! Эй, кто больше? Все деньги пойдут на революцию! – надрывался он.

В зале уже появился азарт и кто-то стал предлагать цену. Таня не верила своим ушам.

– Он что же, свои кандалы продает? – вдруг растерянно забормотал рядом с ней Шмаровоз. – Нет, ну надо же!

– Он урод, – резко сказала Таня, – жестокий шут и урод. От такого надо держаться подальше. Он на все способен.

Между тем торг за кандалы Котовского разгорелся вовсю. Цену повышали стремительно – оказалось, что в зале достаточно много людей, желающих стать обладателями странного раритета. Котовский рассчитал верно, прервав концерт и устроив аукцион.

Очень скоро ножные кандалы были проданы за невероятную сумму в 3100 рублей. Купил их известный одесский адвокат Гомберг. Но у себя не оставил: отдал в музей Оперного театра, и долгое время кандалы находились там.

Ручные кандалы за сумму в пять тысяч рублей купил хозяин знаменитого кафе «Фанкони». И очень долгое время они красовались в витрине кафе, привлекая немало заинтересованных посетителей.

Торг был закончен. Концерт тоже. Часть публики сразу повалила к выходу, часть – осталась толпиться внутри театра. Люди Котовского ящиками затаскивали шампанское и водку, чтобы отпраздновать денежный триумф. Радуясь, что Котовский демонстративно не обращает на нее никакого внимания, Таня расхаживала в толпе.

Внезапно кто-то тронул ее за локоть. Обернувшись, она увидела, что зовет ее Яшка Чалый. Таня повернулась к нему.

– Ты слышала за странные дела, шо творятся на Молдаванке? – Яшка заговорщицки понизил голос.

– Что за дела? – спросила Таня.

– Черный автомобиль. Похищает людей.

– Что ты сказал?! – вздрогнув, она придвинулась ближе – совпадение было просто невероятным. Вот уже не один день она все думала об автомобиле, который увез Грушу, и тут такое!

– Говорят, по ночам в самых глухих закутках Молдаванки появляется черный автомобиль. Колеса у него большие, поэтому проедет самую страшную грязь. Появляется он внезапно, и в него затаскивают девушек. Уже несколько девчонок исчезли прямо посреди ночи. И больше их не видел никто. Страх божий. В народе скоро начнется паника. Люди верят, что это все козни дьявола.

– Кто-то видел, как это происходит?

– А то! Люди видели, как девчонок затаскивали, потому и поползли слухи. Но помочь ничем не могли – быстро все было. Пока на улицу выбежали – и след этого автомобиля простыл.

– Кто за рулем был? Кто затаскивал?

– Вроде мужчина. Так ведь ночь была, что можно разглядеть?

– Сам-то что думаешь?

– А черт его знает! Кто-то девчонок ворует, а зачем? И не приличные ведь девушки, не барышни – все наши, уличные, без родных, без семьи, так, перекати-поле… Уличных-то воровать – зачем?

– Из них кто-нибудь вернулся?

– Люди говорят, больше не видели. И трупов даже не нашли. Нет в городе таких трупов. Разговоры бы появились. А так…

Вид у Яшки Чалого был встревоженный. И тут вдруг Таню словно обжег чей-то взгляд. Ощущение было таким неприятным, словно по спине ее полз таракан. Таня повернулась в направлении этого взгляда и увидела Никифорову, которая стояла совсем рядом с ними и слышала каждое слово.

– Что за байки ты тут травишь? Чушь какая! – отрезала она, но тут же, не дожидаясь ответа, отошла от них.

– Вот черт принес дьяволицу на нашу голову! – сжался Яшка.

Ни Таня, ни Яшка Чалый не видели и не слышали, как Никифорова подошла к своим людям и дала короткую команду:

– Девку вон ту видите? С ней еще бандит, Яшка Чалый! Девку хорошо рассмотрите! Ее убрать. Я сказала убрать.

Глава 16

Представление в цирке. Адская машина. Неожиданная встреча. Бегство под пулями

Черный дым стлался по арене причудливой, гигантской змеей и, извиваясь, принимал самые невероятные формы. Он был похож на живое существо и, подсвеченный яркими лампами, специально спрятанными за ширмой, вызывал у зрителей восхищенные вздохи.

Таня сидела в третьем ряду, на самых дорогих местах, и даже ей, привыкшей ко всему, стало не по себе, когда из-под купола цирка спустились самые настоящие сумерки. Так уж произошло (из-за смерти Снегиря, из-за схода воров, из-за всего), что Таня попала в цирк совсем не в ту субботу, что собиралась, а на неделю позже. И вот теперь, сидя в гордом одиночестве в третьем ряду, она ежилась от странных ощущений, вызываемых самым началом выступления.

В субботу цирк давал сразу три представления: два (утреннее и дневное) – для детей, где были звери, и веселые клоуны, и много-много смешных аттракционов, понятных и любимых детьми всех сословий и всех возрастов. И вечернее, предназначенное исключительно для взрослых, озаглавленное в афише как «Шоу ужасов знаменитого американского цирка Барнума». Решив, что детские представления ей ни к чему, Таня купила билет на вечер. Ужасов пока не было, но атмосфера самого начала действа была еще та… Чего стоил только этот туман, извивающийся внизу, заунывная музыка да скрипящие звуки скрипки, похожие на страшные стоны, которые издают призраки.

Сидя в цирке, Таня думала о Кате и о Циле – чтó им понравилось здесь? С кем они пришли в цирк, кто пригласил их на взрослое шоу? Таня не сомневалась, что они были как раз на этом самом представлении для взрослых. Ведь, судя по афише, центральное место в шоу занимал фокусник, а такую афишу Таня нашла в комнатах обеих девушек.

Интересно, кто купил им билеты в цирк? На вечер билеты стоили очень дорого. И Таня прекрасно знала, что билеты были не по карману уличным девушкам. Да они и не стали бы их покупать, ведь они никогда не покупали билеты в театр, никогда не ходили в рестораны. Кто-то их пригласил. И этот кто-то был весьма значительный. Этот человек явно умел произвести впечатление на бедных девушек с Молдаванки.

Мысли Тани были достаточно далеко от циркового действа, которое, между тем, вслед за туманом, разворачивалось на арене во всей красе. На арене появились уродцы и какие-то невероятные существа, одетые в причудливые костюмы. Из клубов тумана появлялись страшные собачьи морды, заросшие шерстью, почему-то – на человеческом теле, и великаны с четырьмя руками, и бородатый мужчина с высокой женской грудью (бородатая женщина?), и человек-змея, чье тело было покрыто страшной блестящей, не сползающей чешуей. И еще более страшное существо, покрытое клочьями темной шерсти, с вывороченными самым неестественным образом руками и ногами, в котором, между тем, хоть и с трудом, но можно было опознать человека.

От всего этого по спине Тани прошла дрожь, и она все не могла понять, грим ли это, искусственные увечья или странные творения природы, сыгравшей со своими детьми злую шутку, словно в насмешку над бездушием и жестокостью человека.

Дальше действие стало несколько скучным. Между уродами происходила какая-то возня, появились животные: огромный удав, которого несли два страшных негра в раскрашенных африканских масках, на поясах их были кости и черепа людей, что означало, что негры – самые настоящие людоеды.

Настоящие ли? Все в этом цирке было искусственным, и Тане не нравилось происходящее здесь. Она не понимала, как жуткую трагедию человеческой жизни – увечье или уродство – можно выставлять на потеху толпы и почему люди обладают настолько жестоким сердцем, что готовы смотреть на горе снова и снова.

Тане очень захотелось уйти, и она с трудом подавила в себе острое желание встать и отправиться как можно дальше от этого отвратительного места.

Потом появился фокусник. Вернее, черная, закутанная в плащ фигура без лица. Страшное существо, имеющее лишь общие очертания фигуры человека. Его появлению предшествовала яркая вспышка магния, осветившая место, в котором фокусник неожиданно возник из темноты. Казалось, он появляется сначала из огня, затем из темноты. И было в этом что-то страшно неестественное.

Уродцы исчезли. На арене заиграли огни, ярко освещающие все уголки зала. Откуда-то возникла железная клетка. Фокусник освобождался оттуда, прикованный цепями. Он чуть ли не летал над ареной, доставая самые невероятные предметы, и казалось, фокусы его похожи на неожиданный фейерверк: они следовали залпами, один за другим.

Затем снова разлилась темнота, и ведущий объявил, что сейчас будет показан очень страшный фокус и что если в зале есть люди со слабыми нервами и больным сердцем, им лучше удалиться. Но конечно же никто не ушел – наоборот, к арене оказалось приковано внимание даже тех, кто смотрел на уродцев вполглаза.

Фокусник стоял на небольшом возвышении, похожем на затянутый черным шелком постамент, и маска полностью скрывала его лицо. Из-под нее виднелись только длинные черные волосы. Стянутые в хвост, они спускались по спине сзади, сливаясь своим цветом с черным шелком плаща.

В зале застыла тишина. Вокруг фигуры фокусника появилось некое серебряное мерцание, которое становилось все ярче и ярче, приближаясь к шее. И вдруг стало казаться, что голова его отделяется от тела этой широкой серебряной полосой, которая горела теперь ярко, как самое настоящее пламя.

Так длилось недолго. Вдруг яркая вспышка магния ослепила весь зал. Когда она погасла так же быстро, как и возникла, в зале раздался страшный крик. Некоторые зрители в ужасе вскакивали со своих мест. В самом центре арены лежала отрезанная (вернее, оторванная, так как на шее отчетливо был виден рваный кровавый край) голова фокусника в той же самой неподвижной, закрепленной намертво черной маске. Из-под головы натекла лужа темно-красной крови, которая застывала прямо на глазах.

А на черном постаменте так же неподвижно застыло вытянутое во весь рост тело фокусника – обезглавленное, страшное тело без головы, с шеей, на которой видны были кровавые раны. Таня поневоле вспомнила страшный роман американского писателя Майн Рида «Всадник без головы», который с увлечением читала в гимназии. Книга настолько ее заинтересовала, что она залпом проглотила ее за полдня, а потом ночью не могла заснуть, настолько страшно ей было. Бабушка, встревоженная состоянием Тани, еще давала ей валериану. И вот теперь она видела живую иллюстрацию к роману, когда-то пленившему ее воображение. Видела – но не верила своим глазам.

В зале между тем началась самая настоящая паника. Люди кричали, размахивали руками, вскакивали со своих мест. Кто-то громко требовал вызвать полицию. И только громовой голос ведущего восстановил спокойствие и порядок: он изо всех сил кричал, что все, происходящее на арене, лишь фокус, оптическая иллюзия. Никто не пострадал, и зрителей убедительно просят оставаться на своих местах. Но восстановить порядок после страшного зрелища было не так-то просто.

И тут же в зале разлилась темнота. Ведущий снова и снова призывал зрителей сохранять спокойствие и оставаться на своих местах. Когда же зажегся яркий свет, все увидели, что на арене больше нет никакой головы, как нет и кровавой лужи. Исчез и черный постамент. А возле выхода на арену стоит и раскланивается живой, ничуть не пострадавший фокусник. Голова у него была на месте, и он размахивал руками с самым задорным видом.

Что тут началось в зале! Люди вопили, аплодировали, топали ногами, приветствуя выступление самой настоящей овацией. Никто не понимал, как был сделан этот фокус, но, тем не менее, он произвел на всех большое впечатление. И люди бесхитростно, шумно выражали свой восторг.

Тане же совсем не хотелось хлопать. От всего происходящего у нее был мороз по коже. И в фокусе она чувствовала не актерское мастерство, а какую-то кривую усмешку, словно жестокий розыгрыш над толпой.

После этого фокусник снова показал несколько более веселых фокусов, затем снова появились уродцы и животные. И наконец голос ведущего громко объявил, что в продолжение аукциона ужасов вниманию зрителей будет представлен очередной страшный фокус, во время которого слабонервных и людей с сердечными заболеваниями настоятельно просят удалиться из зала. И снова, разумеется, никто не вышел, а публика пришла в жуткий восторг, предвкушая невиданное зрелище.

Исчезли все звуки, разлился полумрак, а по арене вновь заструился причудливый черный дым. Ведущий объявил, что вниманию зрителей предлагается адская машина – страшная машина смерти.

Раздался механический скрежет, словно заработал большой мотор, и на арену выехало нечто огромное, металлическое, черное, похожее не столько на автомобиль, сколько на большой металлический ящик на колесах. Из трубы, расположенной сверху, валил черный дым. А впереди находилось открытое отверстие – широкая прорезь, в которой были видны острые металлические ножи, похожие на зубы. Машина ревела и урчала. На арене появился фокусник. Он стал рядом с машиной, скрестив руки на груди. Ведущий объявил, что для испытания адской машины, страшнейшего орудия смерти, необходим доброволец.

В зале раздался ропот – пока добровольцев не нашлось. Ведущий заявил, что испытание абсолютно безопасно для человеческой жизни. Доброволец же получит самые необыкновенные впечатления. Зал снова зароптал, но в этот раз из третьего ряда (как раз напротив Тани) вышел высокий седой мужчина с бумажным цветком в петлице коричневого пальто. Он был похож на преуспевающего торговца. Вид у него был довольно самоуверенный, когда, став перед фокусником, он заявил, что готов показать, что страшная машина смерти – всего лишь фокус и выдумка.

Оторвав руки от груди и по-прежнему не говоря ни единого слова, фокусник щелкнул пальцами, как кастаньетами. В тот же самый миг в стенке машины отворилась дверь. Жестом фокусник пригласил добровольца зайти внутрь машины.

Неизвестно, что увидел там преуспевающий торговец, но самоуверенность его вдруг как рукой сняло. Он побледнел и стал пятиться назад. Фокусник, преградив ему путь, вдруг резко толкнул его в спину так, что мужчина буквально залетел внутрь машины. Дверь за ним захлопнулась.

Тане стало не по себе – так же, впрочем, как и всем, кто сидел в зале. Изнутри машины раздался громкий металлический скрежет. Затем прозвучал истошный крик. В ответ все услышали женский вопль – это кричала жена торговца, умоляя выпустить ее мужа. К ней тут же подбежал ведущий и, успокаивая, усадил на место.

Металлический скрип усилился и плавно перетек в вой. Машина выла, содрогаясь всем своим металлическим нутром. Внезапно впереди распахнулось отверстие с острыми зубцами. Они щелкнули, раскрываясь. И из отверстия стали вылетать… окровавленные части человеческого тела. Руки, ноги, фрагменты туловища… С кровавыми брызгами они падали на арену. Казалось, чудовищная мясорубка перемолола на большие куски тело человека и выплюнула из своего кровавого жерла. Последним вылетел заляпанный кровью, смятый бумажный цветок. Жена торговца издала жуткий крик и без сознания рухнула на руки подбежавшего ведущего.

В зале возникла паника. Но Таня уже не слышала ничего. Она сидела ни жива ни мертва, внезапно поняв, что части человеческого тела, вылетевшие из адской машины, были изуродованы в точности так же, как тело Снегиря, которое Таня увидела под рогожей. И даже лежали они в той же самой последовательности, как и части тела Снегиря, – обескровленные, изуродованные, мертвые…

Ведущий выбился из сил и потерял голос, призывая публику сохранять спокойствие. Возмущенные, вопящие зрители, принявшие все происходящее за чистую монету, требовали милицию и расправы над фокусником. Яркий взрыв вспышки магния, сопровождаемый грохотом, на мгновение обескуражил толпу.

Когда же шум стих, все увидели, что на арене рядом с фокусником стоит, как ни в чем не бывало, живой и невредимый, только сильно бледный торговец, однако без бумажного цветка в петлице пальто. Ведущий подскочил к нему, поднял вверх его руку, призвав зал приветствовать храброго героя. Машина двинулась вперед, наехала на окровавленные части тела и поглотила их полностью, словно убирая за собой. Вопли возмущения переросли в бурную овацию. Публика приветствовала фокусника стоя.

Белый как полотно торговец вернулся на место, где стал успокаивать рыдающую супругу и в конце концов вынужден был вывести ее из зала.

Таня не стала дожидаться, что произойдет дальше. Выскользнув со своего места, она бросилась к выходу, намереваясь наконец во всем разобраться. Адская машина убралась со сцены. Таня была настроена решительно: под шумок пробраться за кулисы и осмотреть, пока идет представление, реквизит фокусника. Она не сомневалась ни секунды в том, что Снегирь был убит именно таким образом.

Еще до похода в цирк Таня догадывалась о чем-то подобном. В памяти вспыли слова адвоката Синицына, который за все эти недели так и не удосужился дать знать о себе и больше не приглашал Таню на ужин, а потом посмотреть цирковой реквизит. Теперь было понятно какой. Она опасалась всего и потому попросила Подкову нарисовать подробный план внутренних цирковых помещений и особенно выход во двор и конюшни. Теперь этот план лежал в ее сумочке.

«По коридору обогнешь двери выхода и пойдешь дальше. Коридор в форме круга, идет как бы вокруг арены. Топаешь по нему до упора – видишь в конце тяжелую дубовую дверь, – говорил Подкова, – это вход внутрь цирка. Заходишь туда. Напротив арены – лестница на второй этаж. Там гримерки артистов и кабинеты дирекции, тебе не нужно туда. Ты идешь прямо в конюшню – внутри здания есть помещение, в котором держат редких животных зимой, когда холода. Там есть дверь. Она ведет во двор. И вот там, во дворе, как раз и стоят фургоны артистов, и есть еще конюшни, где держат лошадей уже не для выступления, а для переездов по дорогам. Если удастся, реквизит найдешь во дворе, в фургонах. Когда идет представление, все артисты за кулисами и в гримерках, и тогда фургоны будут пустые».

Таня хорошо запомнила слова Подковы. И, двигаясь по овальному коридору, без труда нашла тяжелую дубовую дверь, за которую проскользнула. Никто не обращал на Таню ни малейшего внимания.

За кулисами бегали циркачи и стоял гам. Людей было столько, что не мудрено было и потеряться. Дверь внутреннего помещения для животных Таня нашла по острому запаху, который не выветривался, наверное, никогда. Она уже собиралась нырнуть в конюшню, как вдруг увидела приоткрытую рядом боковую дверь, сквозь которую был виден железный бок адской машины. Недолго думая, Таня нырнула туда.

Комната была забита цирковым реквизитом. Но центральное место в ней занимала та самая адская машина, стоявшая посередине. Таня осторожно подошла к ней. В нос ударил какой-то странный, сладковатый запах с металлическим привкусом. Она почувствовала смутный страх. Было во всем этом что-то не то… Что-то странное, непонятное, но что именно, Таня не могла разобрать.

Вдруг послышались голоса и шаги, приближающиеся к комнате. Она заметалась – спрятаться было негде, не было ни ниши, ни шкафов.

Ситуация была критической. Еще немного, в комнату войдут люди и поймают ее, как говорится, на месте преступления. И как она сможет объяснить свое присутствие здесь?

Впервые в жизни Таню охватило чувство, близкое к настоящей панике, тем более она прекрасно помнила страшную судьбу Снегиря.

Внезапно со спины ее крепко обхватили мужские руки и кто-то зажал ей рот. Затем быстро затащил в какую-то узкую будку, которая показалась Тане просто куском дерева: она и подумать не могла, что там можно спрятаться. Тихий, но искаженный страхом мужской голос прошептал ей на ухо:

– Молчите бога ради, не то нас обоих убьют!

В комнату, между тем, уже вошли двое – сквозь узкую щель Таня разглядела концертный костюм фокусника и второго мужчину, лицо которого нельзя было увидеть.

– Где этот чертов репортер? Он должен быть где-то здесь! – По властному тону Таня поняла, что это говорит фокусник. – Кто пустил его сюда разнюхивать? И вот теперь черт разберет, куда он залез!

– Так ведь велели его пустить, ради рекламы, – виновато проблеял второй.

– Я сто раз велел не пускать сюда посторонних! Ну кто знает, куда он влез и что может разнюхать? А если он найдет тайник?

– Так не найдет… Вы же велели перепрятать…

– Вор нашел. А тайник был спрятан еще надежней.

– Так-то вор. Они умеют искать.

– Репортер ничем не отличается от вора. Тем более этот, сильно прыткий. Как зовут?

– Трацом. Он знаменитый.

– Чушь, а не имя! Это ж надо, придумать такое дурацкое прозвище! Как будто специально сюда лезут идиоты с самыми дурацкими именами.

– А если он найдет тайник, что вы будете делать?

– Что? Поступлю с ним, как с тем вором. Ты не представляешь, какое это удовольствие – заталкивать живого человека в мой замечательный механизм.

Второй угоднически хихикнул. У Тани по коже прошел мороз.

– Идем. Я догадываюсь, где он может быть. Если он там, оттуда больше не выйдет.

И они вышли. Таня уже поняла, что схвативший ее человек – репортер. Выходило, что он спас ее от неминуемой смерти. И с ней они поступили бы, как со Снегирем.

– Это вы тот репортер? – Таня обернулась к мужчине, который затащил ее в ящик, и онемела, мгновенно потеряв дар речи и задохнувшись от нахлынувших на нее чувств. За ней, вжавшись в тесный ящик, стоял Володя Сосновский. И не сводил с нее пылающих глаз.

– Матерь Божья… – выдохнула Таня, просто не зная, что еще сказать. Лицо Володи исказила кривая ухмылка.

– Так и знал, что если влезу в неприятности, обязательно встречу тебя.

– Да уж… Похоже, мы друг для друга сплошная неприятность, – сказала Таня.

– Нам надо срочно выбираться отсюда.

– Убийцы. Они убили Снегиря.

– Снегиря? А, ты про вора? Ну да, ты же у нас… Что, тоже твой друг?

– Идем, – зло сверкнув глазами, Таня вышла наружу, и Володя двинулся за ней.

В конюшне не было никого – ни зверей, ни людей.

– Видишь ту дверь с засовом? Мы должны ее открыть. Быстро! – скомандовала Таня.

Оба бросились к двери, как вдруг… Прямо над их головой прозвучал выстрел, и пуля со свистом врезалась в стену.

– Ложись! – Володя толкнул Таню на землю, и она успела увидеть стоявшего в дверях незнакомого мужчину, который целился в нее. Он выстрелил снова и снова промахнулся: пуля пролетела в сантиметре от Таниной головы.

Сосновский выхватил из-за пояса револьвер и тоже выстрелил. Мужчина рухнул. На груди его распылалось кровавое пятно.

– Дверь! Быстро!

В конюшню уже бежали люди. Таня и Володя навалились на засов и увидели трех вооруженных людей. Но они уже успели выскользнуть за дверь и захлопнуть ее за собой.

Тут Володя снова толкнул Таню на землю и оттащил в сторону. Бандиты стреляли в дверь, затем, открыв ее, бросились за ними. Володя подхватил Таню в охапку и буквально потащил за собой ко входу в конюшню, который находился слева. Попав в помещение, Сосновский сорвал со стены лестницу и подставил ее к потолку.

– Наверх! Там люк! – крикнул он.

Тане не надо было повторять дважды. Она буквально взлетела по лестнице и протиснулась в узкое отверстие. Оказавшись на чердаке, они быстро разобрали черепицу и вылезли на крышу.

– Ну, что, – сказал Володя, – другого пути нет. Придется идти так.

У Тани закружилась голова. Потихоньку они добрались до ближайшего слухового окна. Володя выбил стекло. Так они оказались на чердаке соседнего дома. Найдя выход, спустились вниз, в парадную, и благополучно вышли на улицу, параллельную той, где находился цирк…

– Ну и что ты натворила, что за тобой охотится целая вооруженная банда? – В глазах Володи плясали озорные огоньки.

– Почему я? Может, они охотятся за тобой.

– Ну уж нет… Целились они в тебя, я разглядел точно. Их мишенью была ты.

Таня молча пожала плечами. Она и так догадалась, что убийца идет по ее следу, но не понимала, как вооруженные люди оказались в цирке. Похоже, они серьезно следили за ней.

– Мне пора. – Таня сделала несколько шагов, пытаясь от него отойти, но Сосновский неожиданно перехватил ее руку.

– И не думай даже! Домой тебе нельзя – убийцы могут поджидать тебя там. Предлагаю поехать ко мне и все обсудить. Не забывай: все-таки я теперь репортер. А разве настоящий репортер может упустить сенсацию?

– Я не собираюсь с тобой разговаривать.

– А придется… Алмазная. Видишь, я знаю о тебе всё.

– Откуда знаешь?

– Старые полицейские связи… Ладно, скажу: люди следили за Корнем и сообщили, что его место заняла ты. Не думай, я не изменил к тебе своего отношения. Но нам надо серьезно поговорить.

Глава 17

Нападение на квартиру Тани. Смерть Лизы. В квартире Володи Сосновского. Союзники. Три миллиона афериста Драгаева

Было время, когда Таня заложила бы душу дьяволу только за одну эту фразу: «Нам надо поговорить». Было время, когда каждую ночь она не смыкала до рассвета глаз, мечтая об этом. Но это было давно. Теперь же она не испытывала ничего, кроме равнодушия и какого-то странного отупения, словно перед ней стоял не Володя. И заветную, даже заповедную фразу произнес не он…

Между тем, на улице возле цирка происходила какая-то возня. Топот ног, крики, даже выстрелы. Там явно что-то происходило. Подхватив под локоть, Володя потащил Таню вниз по улице. Но она не испытывала страха. Все происшедшее было столь неожиданно, что она не успела даже перепугаться.

Они остановились на углу Дворянской, и Таня осторожно высвободила локоть.

– Нам не о чем говорить, – отрезала она, глядя в какую-то пустоту.

– Мы столкнулись с тобой в опасной ситуации и, кажется, связаны с ней оба, – грустно произнес Сосновский. – Ведь это тебя пытались убить.

– Может, и нет. – Таня пожала плечами. – В любом случае ты мне не союзник. Мне не нужен такой союзник. Прощай.

Развернувшись, она пошла прочь. Но тут же услышала за спиной шаги. Володя шел за ней.

– Что это значит? – Таня рассердилась по-настоящему. – Зачем ты идешь за мной?

– Тебя хотели убить. Я должен убедиться, что ты благополучно дошла домой.

– А зачем меня охранять? – внезапно Тане стало смешно. – Меня, бандитку и воровку?

– Я не прощу себе, если с тобой что-то произойдет, – как-то торжественно произнес Володя.

Перебрасываясь так фразами, они приблизились к дому Тани, и вдруг она увидела, что возле самых ворот стоит черный автомобиль – тот самый, который она видела в момент смерти Корня. Ошибиться Таня не могла. Она замерла на месте. В тот же самый момент Володя толкнул ее в ближайший подъезд соседнего дома.

– Прячемся, быстро!

Из ворот дома Тани выходили люди с оружием. Лица были спрятаны под черными масками. В руках одного мужчины она рассмотрела пулемет. Люди уселись в автомобиль, взревел мотор. Очень скоро они скрылись вдали.

Сердце Тани, ухнув, рухнуло куда-то вниз так, что ей даже стало трудно дышать. Жуткое предчувствие захватило, завертело всю ее душу, и Таня бросилась вверх. Володя бежал следом за ней.

Она взлетела на второй этаж и увидела распахнутую настежь дверь своей квартиры.

– Лиза! – От страха у Тани пересохло в горле, и голос ее прозвучал совсем тихо. – Лиза! Лиза…

Она хотела было броситься внутрь, но Володя вдруг быстро зажал ей рот ладонью и прижал к стене. Привлеченный голосом Тани, на пороге квартиры тут же появился мужчина в маске, в руке у него был револьвер. Володя выстрелил почти в упор. Раскинув руки, мужчина полетел вниз по лестнице.

– В квартире засада. Жди здесь.

Перезарядив револьвер (патроны были у него в другом кармане), Володя быстро шагнул в квартиру, стараясь двигаться бесшумно. Зажав рот руками, вся дрожа, Таня прижималась к стене. Ей казалось, что она уже умерла и находится в аду.

Из квартиры донеслись выстрелы – один, второй, третий, четвертый… Они звучали почти одновременно и без перерывов. Затем прозвучал пятый выстрел, раздался громкий крик… Через несколько секунд на пороге появился Володя.

– Идем. Второй был в квартире.

Вся дрожа, Таня шагнула вперед. Володя отвел глаза. На пороге спальни она едва не споткнулась о труп бандита, который лежал ногами внутрь комнаты. На нем тоже была маска.

Отпрянув от трупа, Таня двинулась в гостиную, и там, возле стола…

Лиза лежала на боку, неестественно подогнув ноги, словно сломанная кукла. На ее голове расплывалось огромное багровое пятно, алые струи стекали по лицу на пол, на ковер, и тут же пропадали в густом ворсе. Один глаз Лизы, невероятно голубой, был широко раскрыт, другой же полностью затек кровью, и это было намного страшней, чем застывшая голубизна.

Похоже, Лиза так и не поняла, что с нею произошло. Ее смерть была одновременно и ужасающей, и спасительной.

Таня осторожно опустилась на колени рядом с трупом подруги. Подняла упавшую на пол шаль, тщательно закутала плечи Лизы.

– Пока до больницы довезем, замерзнет. В больницу надо. Быстро, – обернулась она к Володе.

– Таня… – Сосновский проглотил в горле горький комок, отчего голос его стал дрожать, – Таня… Не надо в больницу…

– Она не умерла, – повернувшись к нему, Таня смотрела в упор, не понимая, как пугает его ее взгляд, – она не умерла! Не говори мне об этом!

Обняв Таню за плечи, Володя попытался ее поднять. Но она вырвалась. Сознание вновь отказалось ее покидать, и все происходящее она воспринимала с ужасающей четкостью. Этот последний удар просто подкосил ее, лишив последних сил, и горе, похожее на огненный взрыв, на погребающее под собой извержение вулкана, вдруг накрыло ее с ужасающей силой. Из всех последних потерь бессмысленность, жестокость этой смерти стоили для Тани наиболее дорого.

Лиза, тихая, бессловесная Лиза, полностью подчиненная ее воле, спокойное и самое мирное на земле существо, ее Лиза, порой напоминающая кроткого и доброго ангела, вместо нее, Тани, получила пулю в голову. И вот теперь лежала здесь, в неподвижности, на полу, так и не успев осознать, что с нею произошло…

И тогда Таня закричала. Обхватив голову руками, она все кричала и кричала, словно пытаясь криком возродить Лизу к жизни, и вслед за криком погружалась в страшную, бессловесную немоту. Чьи-то руки подняли ее с пола, крепко обняли. Ее лицо уткнулось в грудь Володи Сосновского. Но, все еще отбиваясь от его рук, Таня кричала, захлебывалась этим криком, который был гораздо страшнее любых слез. И так, крича, она вдруг обмерла, словно навсегда погружаясь в молчание. И для нее померк весь свет.

Таня пришла в себя, лежа на спине на диване в гостиной. Над ней хлопотал Володя Сосновский, смачивая ей лоб и щеки холодной водой. Увидев, что она очнулась, он попытался ее приподнять.

– Нужно уходить, они скоро сюда вернутся.

– Лиза… Они убили Лизу… – пробормотала Таня.

– Мы должны исчезнуть как можно быстрей. Они придут, – настаивал Сосновский.

Таня с трудом поднялась с дивана. Володя прикрыл лицо Лизы кружевной скатертью со стола, и под этим покрывалом она была похожа на невесту, которой ей уже никогда больше не стать.

– Таня, в этой квартире тебе оставаться больше нельзя. – Володя говорил очень четко и быстро. – Собери что тебе надо – деньги, документы, – и нужно уходить. Мы найдем тебе жилье.

Двигаясь как во тьме, Таня быстро собрала свои любимые вещи. Получилось два чемодана и небольшой саквояж. Нагнувшись над Лизой, она сняла с нее шаль и набросила себе на плечи.

– Ее нужно похоронить, – как во сне проговорила она.

– Мы похороним. Не волнуйся. Потом. – Голос Володи был тверд.

Обернувшись на пороге, Таня окинула последним взглядом квартиру, которая уже стала ей домом. И вот этот дом теперь также оставался за ее плечами навсегда…

Володя Сосновский жил совсем близко от Тани – в Каретном переулке, в трехэтажном доходном доме. Там он снимал двухкомнатную квартиру на втором этаже. Эта квартира была намного проще и хуже той, что он снимал на Дворянской. Но и доходы его – скромные доходы газетного репортера – были теперь совсем не такими, как у племянника губернатора, потомка петербургских князей.

Между тем, его квартира была светлой, уютной, теплой. Таня прилегла на диван в гостиной. Ее била дрожь. Володя принес коньяк.

– Вот, выпей. У тебя шок.

Таня глотнула коньяк залпом и тут же почувствовала приятное обжигающее тепло. Это тепло помогло ей встать.

– Что теперь будет? – Она нервно хрустнула пальцами. – Куда теперь мне идти?

– Поживешь пару дней здесь, пока все успокоится. – Сосновский говорил так, что противоречить ему было бесполезно. – Потом найдем тебе жилье.

– Но я не могу оставаться здесь! – вспыхнула Таня.

– Можешь ничего не опасаться. Ты в полной безопасности.

– Я не о том. Я боюсь навлечь беду на тебя. – Таня почти плакала.

– Чтобы понять, как избежать беды, надо узнать о ней все, – резонно предположил Сосновский.

– Ну, хорошо. – Тане даже стало легче от этого признания. – Я догадываюсь, кто хочет меня убить. Кто-то пытается вызвать в городе войну между бандами. За это убили Корня и Туза.

– Ты можешь рассказать об этом подробнее? – Володя был очень серьезным.

И Таня, решившись, рассказала то, что знала о войне банд. Володя слушал ее очень внимательно.

– У меня такое ощущение, что я упустила что-то очень важное, – как-то совсем по-детски вдруг призналась она. – Или, наоборот, наткнулась на след чего-то важного, чего я пока не могу понять. Вряд ли меня пытались убить для того, чтобы стравить банды в городе. Скорей всего, по какой-то другой причине. Но вот по какой – я пока не могу понять, – закончила она свой рассказ.

– Это все очень плохо, – нахмурился Володя. – И хуже всего то, что тому, кто задумал этот план, он пока удается. Со дня на день между бандами начнется война. Это может быть делом рук Японца?

– Какой ему смысл? – удивилась Таня. – Он хочет подмять под себя весь город, а не убивать людей. Если банды перебьют друг друга, для кого Японец будет королем?

– Тогда это как-то связано с восстанием красных. С подготовкой восстания. Я знаю точно, что восстание будет, когда они найдут деньги для покупки оружия. А вот этого как раз не хотят допустить представители Временного правительства. Двойная игра, двойная игра… И может, тут твоя Никифорова?… Но ведь она может выступать и на другой стороне.

– Все возможно, – с раздражением Таня махнула рукой. – Мое убийство явно собирались повесить на людей Туза. Вот что я нашла возле трупа Лизы, – она показала Володе карту – туз пик. Это была та самая карта, которая лежала рядом с телом Корня. – Туз мертв, но на его место уже коронован другой, так что банда его будет действовать. Убийство с легкостью бы сошло за месть, – мертвым голосом проговорила она.

– Значит, ты в опасности, они все равно тебя найдут, – сухо констатировал Сосновский.

– Если мы не найдем их раньше, – зевая, проговорила Таня.

– Мы подробно поговорим обо всем завтра. Спи, ты измучена.

Володя постелил Тане на диване в гостиной, а сам ушел в спальню.

Дождавшись, пока в спальне погас свет, она подхватила свои чемоданы и тихонько вышла из дома…

– Не просто мошенник, аферист чистой воды, – ухмыльнулся Японец, – тот еще деляга! При существующей официальной концессии умудрился подделать фальшивые акции железной дороги! И это при том, что железнодорожные акции – самые ходовые из всех. Так вот: после того как он сделал «Морской банк» на просто фантастическую сумму, он осел здесь, в Одессе. И сейчас в сейфе его квартиры лежат три – три! – миллиона рублей!

Все собравшиеся за столом присвистнули, но Японец быстро охладил их пыл, подняв правую руку.

– Все не так просто. К квартире его не подступиться – мои люди пробовали не раз. У него вооруженная охрана. Этот аферист, Драгаев, тесно связан с анархистами, и охраняет его целый отряд. Вся сложность в том, что в анархисты подались бывшие наши, из банд. Своих в лицо узнают. Не подступиться.

Собравшиеся в комнате люди загудели. Здесь были главари банд, входящих в империю Японца. Он собрал всех не просто так. Сердце бандитского короля жгли три миллиона рублей, засевших в сейфе заезжего афериста. Но рисковать своими людьми он не хотел. И вот теперь бросил пробный камень – кто пойдет. Кто будет настолько отчаянным, что полезет в сейф, который охраняют все анархисты Одессы. Несмотря на хорошие отношения с анархистами, количество денег сыграло свою роль, и Японец не мог упустить такой куш – даже за всех политических мира.

Все, кто сидел в кабинете над рестораном «Монте-Карло», загудели. Деньги были огромны. Но все успели узнать кровавых дьяволов – так в местных криминальных кругах окрестили анархистов.

Уголовников с Молдаванки, живущих по своим собственным криминальным законам, пугала свирепая бесшабашность этих заезжих убийц, кровавая, ничем не оправданная жестокость, когда просто так, ради каких-то нелепых идей в толпу бросались бомбы, разрывавшие людей на куски. Убийство ради убийства – так никогда не поступали даже самые свирепые криминальные волки. В воровском мире банд Молдаванки существовал свой неписаный этикет, свой кодекс чести, по которому запрещалось бездумное, бессмысленное пролитие крови.

Жизнерадостные, артистичные, веселые – короли Молдаванки со своими подручными были способны на любой розыгрыш, на любую забавную выходку, на самую смелую кражу, на фантастическую аферу. Они грабили виртуозно, похоже, даже не унижая достоинства своих жертв, – и это в те времена, когда ежедневная смерть была чем-то неизведанным и далеким.

Но так было. До того момента, пока в городе не возник страшный класс тех, кто заявил о себе жестокими убийствами. Тех, для кого абсолютно все сводилось к этому, а остальное было второстепенным.

Уголовный мир Одессы, живущий по своим собственным законам, не мог это понять. А потому и анархистов, наводнивших город, окрестили кровавыми дьяволами.

– А этот аферист… Драгаев, он точно связан с кровавыми дьяволами? – откашлявшись, спросил один из старейших воровских авторитетов Одессы Цыган. Он отвечал за всех цыган Одессы и Бессарабии, но при этом не был цыганским бароном. В состав его банды входили люди разных национальностей. Цыгане же, не связанные с криминалом, даже не считали его своим.

– Да, – кивнул Японец, – он финансировал дьяволов. Людей Никифоровой. Но по информации, которая есть у меня, эти три миллиона он заработал для себя лично – для того, чтобы сбежать.

– Какой смысл идти к нему, не зная, когда он сбежит? Придем и поцелуем замок! – заерзал Акула, которого слова Японца совершенно ни разу не успокаивали.

– Он в Одессе. Мои люди следят за его домом. Пока сидит в своей квартире на Ланжероновской. Как уйдет, мои пойдут за ним, – спокойно ответил Японец.

– Да? Ну а чего же ты сам не пойдешь? Почему подставляешь? – настаивал Акула.

– Он знает моих людей – так же, как и анархисты из отряда Никифоровой, которые стоят под его домом. Мне никак не пройти.

– Плюнь ты на это все, Японец, – Цыган с сомнением покачал головой. – Это вообще дохлый номер. Выше за уши не прыгнешь. Кому нужен такой гембель за беременную голову? – Он цвиркнул через редкие зубы. – Пролетит твой Драгаев, как фанера над Парижем, аж зубами не скворчи, – и снова цвиркнул.

Все остальные были абсолютно согласны с Цыганом. Закивали голосами, раздались одобряющие голоса. Никто не хотел три миллиона, если на пути к нему стоят дьяволы Никифоровой.

Японец нахмурился. Ситуация выходила из-под контроля. Пахло проигрышем, а проигрывать он не любил. Тем более что три миллиона были тем кушем, ради которого стоило поработать. В городе было плохо с деньгами, и в последнее время большая часть всех его людей работали по мелочовке.

Бандиты одобрительно гудели, комментируя речь Цыгана, Японец хмурился. Тихий голос зазвучал как гром:

– Я возьму этого афериста, Драгаева.

Все разом смолкли. Никто сразу не понял, кто это сказал. В наступившей тишине голос зазвучал снова:

– Я его сделаю, этого Драгаева.

Только тут все заметили, что в углу комнаты, и совсем не за круглым столом, сидит изящная девушка в шляпке под черной вуалью. Сквозь эту вуаль были отчетливо видны ее сверкающие глаза. Японец медленно повернулся.

– Алмазная, что ты сказала?

– Я знаю, как сделать, – Таня говорила быстро, но решительно, – я не боюсь дьяволицы. Мне странно, что боитесь ее вы. Взрослые вроде мужчины, а пасуете перед какой-то сумасшедшей бабой. На самом деле вы другое должны были постановить. Объединиться всем вместе и выгнать ее вон из города. Она втягивает районы в уличную войну. Она мешает нашим людям работать. А вы, вместо того, чтобы показать, кто хозяева в городе, сидите тут и зубами скворчите, отказываясь от трех миллионов. Отказывайтесь. А я беру. Я и сама от дьявола, – похоже, Таня уже не понимала, что произносит.

Голоса загудели снова.

– Ишь ты какая борзая! А как ты его возьмешь? – прищурился Цыган.

– Это мое дело. Найду способ – Она мотнула головой.

– Да шо эта девка тут взяла за манеру качать фасон? – взвился Акула. – За какую войну эта швицерка гутарит, если на ее руках мокруха с Тузом? Да она такая же стукнутая башкой, как та дьяволица Никифорова! Шо мы бабу слушаем, или как?

– Ты, Акула, вообще свой рот замотай за уши! – оскалилась Таня. – Это ведь на Пересыпи вчера была перестрелка. Или ты за это не слышал? А насчет Туза – так замочить его мог кто угодно. Может, ты и замочил?…

– Она права, – Яшка Чалый подался вперед, – вчера на Слободке подожгли склады. Так балакают, что сделали это люди с Молдаванки. Слободка вооружается и говорит, что пойдет на Молдаванку, бить. А никто не делал за это с Молдаванки. На такое у нас не тот фасон. Плохие вещи в городе происходят…

– Три миллиона – большие деньги, – снова выступил Акула, – доверять их щуплой девке, у которой язык за помело?

– Раз ты такой ушлый, ты возьми, – усмехнулась Таня. – Или язык за ушами заело, только поперек мозгов скворчать может?

– Ну, ты!.. – Акула вскочил с места, сжал кулаки. – Щас я тебе как твой рот воткну в горло…

– А ну сядь! – гневный оклик Японца заставил его опуститься на место. – Сядь, не то сам знаешь куда вылетишь! Раз сказала – пусть берет. Она справится. Не раз справлялась.

Воры снова зашумели, но на этот раз тише. Решение Тани казалось им настоящим самоубийством. Но им было ее не жаль.

За несколько дней до этого разговора Таня заявилась к Японцу, неся два чемодана со своими вещами. И ведь к нему она пошла из квартиры Володи Сосновского… Ей было страшно, но оставаться в квартире Володи она не могла. И не только потому, что жестокие слова, сказанные в их последнюю встречу, до сих пор обжигали болью ее душу. А еще и потому, что она боялась навлечь на него беду. Боялась, что его может постичь судьба Лизы и Корня, если по пятам за ней теперь идет смерть.

Японец сразу нашел Тане безопасное жилье на Елисаветинской улице – квартал вниз от его штаб-квартиры. И пообещал, что об этом жилье не будет знать ни единая живая душа. В квартире рядом жили двое его людей – таким образом Таня оказывалась почти под охраной. На втором этаже, где были расположены две эти квартиры, постоянно находились охранники, поэтому незамеченным пройти на этаж было невозможно.

Квартира была уютной: две комнаты – спальня и гостиная с эркером и огромным камином, который привел Таню в восторг. Но самое главное – в этой квартире никто не умирал, ничто в ней не напоминало о Лизе…

На следующее утро, после того, как устроилась на новом месте, Таня пошла к Володе. Она застала его дома. Разговор, который Таня начала, был абсолютно бесцветным.

– Прости, что ушла без предупреждения. Я не хотела навлечь на тебя беду.

– Мне жаль, что ты исчезла. Здесь ты была бы в безопасности.

– А ты – нет.

– В городе уже знают про убийство Лизы. Вчера в редакцию принесли свежую новость. Хозяйка квартиры на Дворянской убита в момент ограбления.

– В момент ограбления? – Похоже, Таня сдалась первой. Она не верила своим ушам.

– Такова официальная версия следователя, – кивнул Володя. – Я специально поинтересовался этим делом. Считают, что на квартиру был налет. Хозяйка вошла в гостиную и застала бандитов.

– Вижу, там в следователях сидят одни швицеры, – хмыкнула Таня. – Послушай, я вот зачем пришла. Нам нужно объединить усилия. Ты теперь репортер, работаешь в газете и знаешь все новости. Я тоже знаю… особый мир изнутри. Мы можем хотя бы делиться информацией, если ты не против.

– Я не против. Я помню, как замечательно делиться информацией.

– Тогда я скажу, кто хочет меня убить.

И Таня рассказала о Никифоровой.

– Я знаю, что в городе есть агенты, которые специально занимаются подготовкой восстания красных, – кивнул Володя. – Но стравить уличные банды, чтобы занять все власти исключительно этой войной и отвлечь от красного восстания… Блестящая мысль!

– Блестящая? По ее вине гибнут невинные! Она и ее люди делают страшные вещи, а никому до этого и дела нет! Их методы пугают самых отпетых уголовников. Город в ужасе. А ты говоришь: блестящая мысль! – Таня вышла из себя.

– На самом деле, не такая уж плохая, – попытался успокоить ее Сосновский. – Ну, представь сама. Вместо того, чтобы искать красных агентов и собранное ими оружие, все внимание и временщиков, и гайдамаков сосредоточится на бандах, которые уже начинают отстреливать друг друга. Да под этот шумок можно сделать что угодно!

– Я хочу выгнать эту тварь из города. Но не знаю как.

– Боюсь, одной тебе это не под силу. Очевидно, у Никифоровой есть серьезная поддержка в городе. Иначе она бы так себя не вела.

– Кто ее поддерживает? Что это за поддержка?

– Вот это мы и должны выяснить. Тогда мы поймем, что делать дальше.

– Это еще не всё, – Таня потупила глаза. – Есть вещь, которая интересует меня намного больше. Это очень важно и печально. Я должна выяснить. Ты что-то знаешь о том, что в городе исчезают девушки?

– Черный автомобиль, который похищает молоденьких девушек? Я думал, это сплетни, слухи.

– Что ты слышал об этом?

– Ничего хорошего. Эту страшилку принес один из наших репортеров. В городе говорят о девушках, которых затаскивают в черный автомобиль. После этого они исчезают бесследно. И никто не вернулся назад. В народе ходит страшная версия об эликсире молодости.

– Что… опять? – не выдержала Таня.

– Люди верят, что в городе объявился колдун, связанный с дьяволом, который из крови девушек готовит мазь, сохраняющую вечную молодость. Ты слышала о графине Батори? Эта дьявольская княгиня принимала ванны из крови молоденьких девушек, считая, что так сохранит свою красоту и молодость. Здесь говорят о чем-то подобном.

– Подожди, это неувязка. – махнула рукой Таня. – Кровавая графиня принимала ванны из крови девственниц. И для эликсира молодости в алхимии используют исключительно девственниц! А здесь исчезают уличные девушки с Дерибасовской, которые с девственностью и рядом не стояли! Это как?

– Да, действительно странно, – удивился Володя. – Кому нужно похищать проституток? Тогда еще одна версия – маньяк. Убийца, который убивает бессмысленно и с особой жестокостью. Как наш Людоед.

– Где трупы? Нельзя говорить об убийце, пока не найден хотя бы один труп. Маньяк всегда старается, чтобы дело его рук обнаружили. Это для него дело чести – заявить о себе. А здесь – где трупы? Ты читал криминальную хронику? Нашли в городе хотя бы один труп девушки?

– Нет. Из тех, кто исчез, нет. Да и убийств уличных проституток с особой жестокостью тоже не было. Так, обычные, бытовые.

– Тогда что это может быть?

– Не знаю. Пропала какая-то из твоя знакомая?

– Моя подруга. И еще одна девушка, которую забрали почти на моих глазах.

Таня рассказала об исчезновении Груши. Володя слушал очень внимательно.

Из квартиры Володи Таня ушла окрыленной. В ее душе появилось даже нечто вроде надежды. Надежды на то, что удастся отыскать и Цилю, и Грушу, и всех тех девушек, которых затащили прямо с улицы в черный автомобиль.

Глава 18

Новая горничная. Сейф. Странный конверт. Убийство Драгаева

Белокурая девушка с двумя косичками, типичная жительница сельского предместья, поднималась по мраморной лестнице богатого доходного дома на Ланжероновской. Она считала ступеньки. И на ее лице застыло выражение страха. Дешевенькое ситцевое накрахмаленное платье с накрахмаленным же воротничком специально для случая шуршало при каждом подъеме. Было видно, что девушка изо всех сил старается придать себе респектабельный вид.

Ничего особенного в ней не было, и никто бы не запомнил ее внешность, никто не узнал бы при встрече на улице, увидев во второй раз. Тысячи таких девушек, приехавших в город из сельской местности, обивали конторы по найму прислуги и работали в грошовых лавках, ничем не отличаясь от всех остальных своих соотечественниц. Война, разруха, голод – все это выгоняло людей из насиженных сельских мест, разбрасывало по миру, заставляя искать кусок хлеба, добывать который становилось все тяжелей и тяжелей.

Хорошенькая – благодаря молодости, худенькая – благодаря голоду, аккуратная – благодаря стремлению даже в дешевой одежде выглядеть хорошо, девушка производила благоприятное впечатление своей миловидностью. Но было сразу видно, что она не очень умна – по туповатому, застывшему выражению в карих глазах – как у перепуганного зверька.

Остановившись перед дверью квартиры на третьем этаже – одна квартира приходилась на каждый этаж, – девушка покрутила ручку звонка и затравленно вздохнула. Дверь открылась почти сразу. На пороге возникла полная барыня в отделанном мехом халате и с перевязанной полотенцем головой.

– Тебе чего? – неприязненно фыркнула она.

– Прислуга… здесь требуется? Я горничная.

– Ах, наконец-то! Мне уже третий день обещают кого-то прислать! В доме полный бардак, у меня жуткая мигрень! Это невыносимо!

Вслед за хозяйкой девушка прошла внутрь. Роскошная квартира носила следы беспорядка. Даже в гостиной были разбросаны вещи. В комнатах стоял затхлый запах.

– У вас есть рекомендации?

Девушка протянула несколько конвертов. Хозяйка квартиры быстро пробежала их глазами.

– А что случилось с вашими предыдущими хозяевами?

– Переехали в Киев, мадам.

– Возможно, мы тоже куда-то уедем. Так что работа ваша временная. Приведите хотя бы дом в порядок, если уж вы тут. Как вас звать?

– Анюта, мадам.

– А, я все равно не запомню! Какая, собственно, разница. Ну что вы стоите? Уберите тут!

Шаркая тапочками, мадам ушла в спальню. Девушка распахнула тяжелые бархатные портьеры, открыла окна. Комнату сразу залил яркий солнечный свет. Тяжело вздохнув, она принялась за уборку. Воздух сразу наполнился пылью – стало ясно, что в квартире долгое время никто не убирал.

К вечеру квартира заполнилась людьми. Кроме новой горничной, здесь была еще и кухарка – пожилая болтливая женщина, очень довольная тем, что появилась горничная.

– Ужо таперича вздохнуть можно, – обрадовалась она. – За таперича ты у них промеж глаз скворчи. Совсем душу заели, аспиды брюхатые. А таперича за вдвоем передохнуть можна.

Горничной определили место в комнате под лестницей на чердак, чрезвычайно смахивающей на чулан. В зал к гостям ее не звали. А потому, полакомившись на кухне в компании кухарки остатками хозяйского пиршества и распив, опять-таки с кухаркой, бутылку водки, горничная удалилась в свой чулан, откуда была извлечена на свет Божий хозяйкой ровно в половине шестого утра.

Но вечер в компании кухарки был приятен, и горничная с удовольствием вспоминала о нем, расчесывая перед засиженным мухами осколком зеркала волосы.

Когда в зале стало шумно и хозяйка велела прислуге туда больше не заходить, кухарка поманила горничную на кухню, выставив на стол остатки мясного пирога, картофельную запеканку с грибами и бутылку водки.

– Прячут, усё прячут, – кивнула в сторону зала, – сволоты проклятые, всю душу изъели. Уйду я отсюда, сил моих нет. Не люди, а изверги. И гостей прячут. Бандиты там у них.

После первых трех рюмок кухарку совсем развезло и она принялась откровенничать про своих хозяев.

– Он вроде как в банке служит. Целый день по делам ходит. Вертлявый такой, юркий, в любую жопу без мыла влезет, – описывала она хозяина. – И бумаги я у него банковские видела. Векселя вроде. Ты не думай, я разбираюсь. Мне племянник сказал. Банками он занимается, точно. Живут богато. Он болгарин, из Варны. В еде специи любит. Паприку особенно.

Горничная поняла, почему в воздухе кухни был разлит пряный, сочный запах каких-то специй. Так пахнет жгучий болгарский перец, который кухарка щедро добавляла в разные блюда.

– Хозяйка – ведьма, да кто будет ее винить? – откровенничала она. – Полюбовница у нашего швицера есть. Да такая фифа, шо аж скворчит в печенках! Он до ручки доперся, аж сюда ее приводил, фифу эту, пока хозяйка с сыном к родным ездила. Та еще шкура! Ты ей палец, она тебе всю руку по плечо оттяпает. Словом, продажная баба, шкура. Вроде как артистка, в балете танцует. Денег он на нее тратит – шоб я усю жизнь за так жила! Я им кофе принесла как раз за тот момент, когда он на ей колье примерял, из сейфа открыл. А сейф у него в стенке, за картиной с синей протухшей рыбой! И он в нем усё от хозяйки прячет. Словом, та еще семейка! В печенках сидят. Здесь не за так, за последнюю неделю работаю – и усё, в голове ветер! От дохлых нервов отчаливаю!

Уже в шесть утра на следующий день горничная наводила порядок в заставленном грязной посудой зале. Странно было видеть такое ее количество – словно гостил целый полк. Злая, невыспавшаяся кухарка полоскала в раковине грязные тарелки и чашки, ругаясь вполголоса последними словами.

– И сегодня у них так тоже… – бурчала она, – хозяйка велела такое же количество еды наготовить. Знать, опять гости будут. У них каждый вечер гости. Ну, ничего, мы с тобой еще одну бутылочку разопьем, у меня есть.

Закончив уборку в гостиной, горничная отнесла кухарке остатки посуды. Потом вернулась в зал и открыла окно. Высунувшись в него до половины, она достала из кармана юбки зеленый шелковый платок, один из концов которого почему-то был завязан тугим узлом. Поднесла к лицу, принялась играть этим платком… Резкий порыв ветра вырвал, выхватил из руки шелковую ткань, девушка не успела удержать. И платок легко полетел вниз, по воздуху, напоминая удивительную фантастическую птицу. Улыбнувшись, горничная закрыла окно.

Около десяти утра хозяин дома, едва встав с постели, поплелся в свой кабинет, чтобы отнести в сейф толстую пачку денег, завязанную в шейный платок. В кабинете было чисто убрано, и со стола, и с полки над камином даже вытерли пыль, что вызвало на лице хозяина дома некую гримасу удивления. Но, вспомнив, что жена говорила что-то о новой горничной, он тут же об этом забыл.

Голова болела неимоверно от выпитого накануне. Хозяин дома раскрыл сейф, развязал платок и принялся пересчитывать деньги. Все в долларах, в крупных купюрах… Поглощенный этим занятием, он не обратил никакого внимания на задернутую до половины парчовую портьеру окна.

Ворвавшийся в дверь сквозняк слегка пошевелил толстую ткань. Все так же не обращая никакого внимания на сквозняк и на штору, хозяин квартиры пересчитал все деньги, тщательно уложил их в сейф и снова набрал код. Затем, схватившись за больную голову рукой, быстро вышел из кабинета.

Вечером в кухне снова разливался острый, пряный аромат паприки и других специй.

– Странно, – морщилась кухарка, – вроде положила как обычно, а запаха больше. Неужели переборщила?

В этот раз ужин в гостиную было велено подать горничной. И она пошла, сгибаясь под тяжеленным подносом, заставленным блюдами с острой болгарской едой.

За круглым столом под хрустальной люстрой сидели семь человек. Хозяин с женой и пятеро их гостей – трое мужчин и две дамы. Они ничем не были похожи на бандитов, это были приличные люди, именно поэтому горничной и разрешили зайти в зал.

Когда ужин был подан, девушка вернулась на кухню, где на столе уже благоухали миски с красным болгарским жарким и стояла непременная бутылка водки. Кухарка потирала руки, предвкушая компанию и пиршество. Налили, выпили. Попробовали острую еду.

– И как они могут есть такую гадость? – поморщилась кухарка. – Ты погоди желудок-то травить, я нам говядинки припасла. Хоть и холодная, а нет ничего лучше.

Пока кухарка, повернувшись спиной к кухонному столу, возилась в буфете, горничная задумчиво рассматривала этикетку на бутылке водки.

– Я их у хозяев краду, они ведь как тюлени пьют, вся кладовка от бутылок заваливается, – как бы оправдываясь, сказала кухарка, обернувшись и поймав взгляд девушки, – одной, двумя меньше – они и не заметят.

После четвертой рюмки кухарка снова начала откровенничать о хозяевах, но очень скоро речь ее стала путанной и бессвязной. А еще через пять минут она благополучно улеглась грудью на кухонный стол, слегка поелозив лицом на матерчатой салфетке, случайно попавшей ей под щеку. И очень скоро дыхание ее стало спокойным, тихим – дыханием глубоко спящего человека. Горничная быстро вошла в гостиную.

Здесь все было точно так же, как с кухаркой: шестеро гостей заснули сидя прямо за столом. Одна дама с высокой прической уснула в тарелке с салатом. А седьмой, не сдержав равновесия, завалился боком на пол, неуклюже подогнув под себя ноги. Спящее царство ярко было освещено хрустальной люстрой. Это напоминало средневековую гравюру ужасов – возможно, о проделках коварного дьявола.

Горничная быстро вышла из гостиной, подошла к входной двери и тихонько стукнула кулаком один раз. Ей ответили. Тогда она распахнула двери, и на пороге появились Хрящ, Шмаровоз, Зима и Колька-Жмых. Двое последних держали в руках револьверы.

– А тебе идет парик, – заржал Шмаровоз, – ни за что не признал бы за улицу.

Таня (в образе горничной была именно она), не отвечая, быстро провела всех в кабинет.

– Они спят, но Зима и Колька-Жмых пусть станут у двери, – скомандовала она. – Пушки спрячьте. Пальбы здесь не будет.

Таня со Шмаровозом подошли к сейфу, сняли картину. Под ее диктовку Шмаровоз набрал комбинацию. Сработало с первого раза.

– Во точность! – восхищенно присвистнул Шмаровоз.

Таня пожала плечами:

– Да подсмотрела, за портьерой спряталась. Даром, что ли, в этом дерьме горничную изображала!

Когда сейф был открыт, возле него сгрудились все, кто был в комнате. Бандиты не смогли сдержать восторга: сейф был полон денег! Их было очень много, а вдобавок к обещанным трем миллионам там оказались женские украшения с бриллиантами и рубинами и 20 тысяч американских долларов. Ворча от удовольствия, бандиты принялись перекладывать деньги в холщовые сумки, которые принесли с собой.

Вдруг за дверью кабинета послышалось какое-то движение, раздались легкие шаги. Дверь раскрылась, и тоненький детский голос произнес:

– Папа?

На пороге стоял маленький сонный мальчик лет восьми в белой ночной рубашонке и, потирая ладонью сонные глазки, смотрел на собравшихся в кабинете людей. Бандиты замерли. Хрящ вынул из кармана револьвер. Первой очнулась Таня. Страшно зашипев на Хряща: «Только посмей!», она быстро подошла к ребенку.

Это был маленький сын Драгаева, единственный в доме, кто не пробовал Таниной еды со снотворным. В пылу ограбления Таня о нем совсем забыла.

Она подошла к ребенку, присела на корточки, обняла тонкое дрожащее тельце, пригладила вздыбленные волосы. Ласково сказала:

– Не спится, малыш?

– Ты кто? – строго спросил ребенок, но в его голосе звучали спокойные нотки – его успокаивало ласковое лицо Тани.

– Я новая горничная. Разве мама тебе не говорила? – ответила Таня успокаивающе. – Меня зовут Анюта. А тебя как зовут?

– Николай. Как царя. А где папа? И кто эти люди?

– Твой папа в гостиной, у него гости. Ты же знаешь, как папа не любит, чтобы его отрывали от гостей, поэтому не надо к нему ходить. А эти люди – друзья папы. Он попросил их принести ему в гостиную документы и деньги. А меня попросил их проводить.

Таня встала, взяла мальчика за плечо и повела его в детскую. Подчиняясь ее ласковым рукам, ребенок безропотно лег в постель и натянул одеяло до подбородка.

– Ты посидишь со мной, пока я засну?

– Ну конечно, мой маленький. Я посижу. Ты ничего не бойся.

– А ты споешь мне колыбельную? Ты знаешь, как петь?

– Не совсем. Но я постараюсь.

И Таня затянула колыбельную, которую бабушка пела ей в детстве. В горле у нее тут же возник горький комок. Чтобы избавиться от него, Таня ласково беспрестанно гладила ребенка. Мальчик закрыл глаза. И скоро дыхание его стало ровным, тихим – ребенок заснул. Подчиняясь какому-то странному порыву, Таня поцеловала мальчика и, закрыв дверь, тихо вышла из комнаты.

В кабинете бандиты уже закончили вынимать деньги из сейфа.

– С ума сойти! – выдохнул Шмаровоз. – Что бы мы без тебя, Алмазная, делали. Он не позовет взрослых, не поднимет тревогу?

– Ребенок заснул. Все спокойно.

– Может, пристрелить детеныша, шоб нас не сдал? – злобно зыркнул глазами Колька-Жмых. Но Таня на него буквально вызверилась:

– Только попробуй! Ты что, совсем урод? Пристрелить ребенка? Ты только заикнись об этом, и я разорву тебе горло! Здесь, со мной, никто не будет стрелять! Понятно всем? Никакой стрельбы не будет! Крови не будет! Я сказала. А как я сказала, так сделаю. Из вас всю душу вытрясу. Но ни на ком из моих людей не будет крови…

– Угомонись, Алмазная, – Хрящ сунул пистолет обратно в карман, – никто твоего мальца не тронет. Ишь, мамаша выискалась!

– Баба!.. – презрительно протянул сквозь зубы Колька-Жмых, но Зима тут же стукнул его локтем:

– Рот за горло засохни! Заткнись!..

Таня сделала вид, что не слышит. Она и сама не понимала своего порыва. Впрочем, нет, понимала. Она была воровкой, а не убийцей.

– Слышь, Алмазная, – позвал Шмаровоз, – там, в конце сейфа, конверт какой-то с бумажками лежит. Брать?

Таня подошла ближе. В конверте из дорогой глянцевой бумаги с личным вензелем Драгаева лежали какие-то документы.

– Я возьму, – сказала Таня, засовывая конверт в карман, – разберусь, зачем прятал его с такими предосторожностями в сейф.

Больше делать в квартире афериста Драгаева было нечего, и Таня повела своих людей к выходу.

– Когда они проснутся-то? – спросил Хрящ.

– К рассвету. У нас в запасе еще несколько часов.

– Как ты думаешь, что всё это может означать? – разложив на столе бумаги из конверта Драгаева, Таня склонилась над ними в свете Володиной лампы.

Был поздний вечер следующего дня. Прячась переулками, Таня пришла в квартиру Володи Сосновского. Между ними это было условлено заранее. Володя отнес записку в кабачок на Садовой, где указал несколько цифр – дату и время встречи. Это означало, что в это время он ждет Таню у себя.

Встречи происходили в глубокой тайне у него на квартире. Показываться на Елисаветинской, возле квартиры Тани, ему было категорически нельзя. Расследование, которое вели они оба, снова было тайным. И о том, что известный в городе журналист действует заодно с королевой криминального мира, не должен был знать никто на земле.

– Откуда ты это взяла? – подозрительно нахмурился Володя. – Личные бумаги афериста Драгаева – откуда?

– Какая тебе разница! – Таня пожала плечами. – Взяла и всё.

– Об ограблении квартиры Драгаева сегодня трубят все газеты города. И я писал. Говорят, что воров навела либо кухарка, либо горничная. Обе они бесследно исчезли из квартиры. А воров, и как они вошли внутрь, и сколько их было, не видел ни один человек на земле.

Таня вздохнула. Мальчик не проговорился. Возможно, все происходящее ночью показалось ему просто сном. А кухарка исчезла из квартиры, очнувшись раньше хозяев, потому что боялась подозрений. Она и должна была очнуться раньше – снотворного Таня подложила ей меньше, чем всем.

– Так вот, из сейфа Драгаева исчезло три миллиона рублей. – Володя вперил в нее тяжелый взгляд. – Поговаривают, что действовала банда Японца. Все-таки три миллиона – не шуточка!

– Ах-ах! – сказала Таня.

– Ладно. Показывай, что ты нашла.

– Вот, – Таня расправила на столе два листка бумаги. – Вчера я весь день ломала над этим голову. Что это может быть?

В гербовом конверте, который миллионер Драгаев хранил с такими предосторожностями, спрятав в самую глубину сейфа, лежало только два листка дешевой почтовой бумаги. Сероватая, шершавая, это была бумага самого низкого качества. Продавали такую только в самых дешевых постоялых дворах и трактирах. И действительно: в углу одного листка были маслянистые круглые пятна, словно отпечатки запачканных чем-то жирным пальцев. Другой же лист был оборван до половины.

На коротком, оборванном листке был бессвязный (с точки зрения Тани) набор цифир. Между некоторыми цифрами стояли точки. Это были не математические последовательности, не дата, даже не номер банковского счета и не банковский шифр. Объяснить все это Таня не могла. В самом же низу, под цифрами, явно не привыкшей к перу рукой простым угольным карандашом было написано «ЮПИТИР».

– Юпитер… – сказал Володя, – писал безграмотный человек. Что означает этот Юпитер? Ресторан, забегаловку, гостиницу, клуб? И цифры? У меня тоже нет никаких предположений.

– Почему цифры с точками? Что отделяют точками? – спросила Таня.

– Не имею ни малейшего понятия! Но буду думать, поспрашиваю людей.

Володя переписал весь текст этой записки в блокнот и вернул ее Тане. Со вторым листком было не легче. На нем была запись уже чернильной ручкой и без грамматических ошибок – явно писал сам Драгаев. Было там следующее:

ПРИЗРАК, опять ПРИЗРАК!!!

Карета Катерины?

Каторга

Наложить удавку

Катерина-Шершень

Иск. Шершень(???)

Иск. Шершень + коорд.

– Абсолютно бессмысленный набор слов, – вздохнул Володя.

– Ничего подобного, – возмутилась Таня. – Во всем этом существует очень серьезный смысл. Похоже на логическую цепочку. Это нам она кажется бессмысленной. Но для Драгаева была очень важной. Он что-то искал. Но что? И кто такой Призрак? Это человек или действительно призрак? А может, речь идет о каком-то умершем человеке? Мы должны это распутать! Я чувствую, что это очень важно.

– Знаешь, а ведь Драгаев собирался бежать из Одессы, и три миллиона припас для этого. Об этом мне рассказал сегодня издатель, Навроцкий, – сказал Володя. – Он намеревался как-то добираться в Варну, в свой родной город.

– Его родной город Пловдив, – задумчиво сказала Таня и прикусила язык.

Дело в том, что именно название города «Пловдив» было шифром к сейфу Драгаева. Таня точно знала, что в качестве сейфа часто используют то, что дорого. А что может быть дороже родного города?

– Откуда ты знаешь? – Володя подозрительно взглянул на нее.

– Слышала, – пожала она плечами.

– Ты в тюрьме закончишь! – печально вздохнул Володя.

Она улыбнулась:

– Так тюрьмы уже нет!

– Для тебя построят, когда узнают про все твои подвиги! – сказал Володя, и Таня поняла: он догадался, что три миллиона из квартиры Драгаева взяла она.

– Говоришь, сбежать хотел? От Никифоровой? – Таня нахмурилась. – Да, Никифорова не спустила бы это бегство ему с рук. А что если он пытался себя обезопасить и собирал на нее компромат?

– А это дельная мысль! – Володя даже потер руки от удовольствия. – Ведь Никифорова сидела на царской каторге. А если там произошло что-то серьезное, Драгаев это узнал и пытался ее припугнуть?

– Если Драгаев узнал, и мы узнаем. Мы явно не глупей.

В эту ночь Володя с Таней засиделись допоздна, ломая голову над списком Драгаева.

Около двух часов ночи, в тот самый час, когда по пустынным ночным одесским улицам Володя провожал Таню до ее квартиры на Елисаветинской улице (хоть это для него и было опасно), из Английского клуба рядом с Оперным вышел пьяный аферист Драгаев.

Пытаясь избавиться от тяжелых воспоминаний и предчувствий, он пил всю ночь. Пил и пил, надеясь заглушить боль и еще свой страх.

Три миллиона пропавших рублей были ерундой, пустяком. Точно таким же пустяком, как и доллары из сейфа, и драгоценности, купленные им для любовницы. Об этом не стоило даже думать. Для Драгаева деньги были мусором, всего лишь удобным средством для самовыражения, и он прекрасно знал, что восстановит эти три миллиона к концу недели, заработает даже больше. Как раз сейчас они с напарником готовились запустить почтовую аферу с поддельными гербовыми марками, которая, по расчетам Драгаева, должна была принести им десятки миллионов. По сравнению с этими десятками миллионов, три этих пропавших были сплошным пустяком. И Драгаев даже не думал о деньгах.

Не из-за того он пил, пытаясь заглушить гнетущее чувство тревоги. Самым ужасным, самым чудовищным, тем, что он совсем не мог перенести, была пропажа из сейфа гербового конверта. Ценность его превышала все заработанные им миллионы – потому, что была равна ценности его, Драгаева, жизни. И пропажа конверта была самым страшным, что только могло произойти.

Если только об этом узнают… Если станет известно о том, что хранил он в своем сейфе… Нет, думать об этом было невыносимо. Он никогда не боялся, проворачивая свои рискованные аферы. Но теперь испытывал настоящий страх.

Драгаев распахнул пиджак, подставляя грудь свежим порывам весеннего майского ветра. Вчера было прохладно. Теперь же на улице царствовала настоящая весна! Глаза отдыхали в освещенной ночными фонарями уже густой, сочной зелени. Драгаев, пошатываясь, стал подниматься к Оперному театру.

Внезапно за его спиной раздались чьи-то тяжелые шаги. Обернувшись, он разглядел своего собеседника, с которым ночь напролет пил в Английском клубе. Этот человек был ему незнаком. Средних лет, коренастый, с военной выправкой и ежиком коротко стриженных черных волос, он производил очень благоприятное впечатление.

В клубе они разговорились, вместе заказали коньяк. Мужчина также был членом клуба, как и Драгаев, что автоматически ставило их на одну ногу. Этот человек точно называл ему свое имя, но в пылу коньячных испарений Драгаев его забыл. Да и зачем помнить человека, которого видишь в первый и в последний раз в жизни?

И вот теперь он догонял его на пустой улице темного, ночного города. С удивлением Драгаев поневоле отметил, что пьян человек намного меньше его, хотя пили они на равных.

– Подождите! Куда вы так летите? Я все пытаюсь вас догнать! – Запыхавшись, недавний собутыльник подходил к нему. – Разве вы не знаете, как опасно ходить по ночному городу? Давайте пойдем вместе!

И, видя, что Драгаев не отвечает, добавил:

– В городе свирепствуют банды. Каждый день происходят десятки ограблений и убийств. Разве вы не боитесь? Вам не страшно?

Драгаев только пожал плечами. Он хотел было сказать, что теперь, после пропажи конверта, ему больше нечего бояться, ведь все самое страшное уже произошло. Но подумал, что глупо изливать свою душу абсолютно незнакомому человеку, а потому промолчал, безразлично пожимая плечами.

– У меня автомобиль. Давайте я вас подвезу. Так будет спокойнее нам обоим, – продолжал незнакомец.

– Не беспокойтесь. Я живу рядом, всего в двух минутах, – пробормотал Драгаев.

– Ну, пожалуйста! Так будет мне спокойнее! Я потом совестью замучаюсь, что позволил вам уйти просто так! – Незнакомец почти умолял.

Видя, что его собеседник нервничает, Драгаев пошел с ним к действительно видневшемуся поблизости черному автомобилю – пошел только для того, чтобы его успокоить.

Машина стояла рядом с Оперным театром. Когда они подошли, Драгаеву показалось, что внутри находятся люди. Внезапно он испытал укол тревоги:

– Я, пожалуй, останусь.

Драгаев отступил назад, но в тот же самый миг спутник с силой толкнул его в спину. А из открывшейся дверцы автомобиля высунулась мужская рука. Последнее, что запомнил Драгаев, была яркая огненная вспышка, осветившая ночную темноту лишь на мгновенье. Затем и она ушла, как ушло абсолютно всё. Драгаев стал грузно оседать вниз, на холодную от ночной росы землю Одессы.

Изрешеченное пулями тело на рассвете обнаружили дворники, которые убирали возле Оперного театра. В афериста Драгаева выпустили десять пуль – все в грудь, оставив нетронутым лицо, на котором застыло странное, никому непонятное облегчение.

Глава 19

Откровения торговца оружием. Существование тайника. Координаты корабля. Идея Тани

– Я расскажу тебе одну историю. И если ты подвинешься поближе, чтобы я не повышал голос, расскажу ее в подробностях. Видишь ли, в чем косяк… Я не знаю, кто ты такой, и знать не хочу. И не знаю, зачем копаешься в этом дерьме, какой тебе со всего толк. Но Навроцкий спас мне жизнь. Я здесь ради него. Именно поэтому я и расскажу тебе эту историю… – Собеседник Володи Сосновского откинулся на удобную спинку кресла в кафе «Фанкони» и закурил сигару. Володя внимательно рассматривал его сквозь дым.

Утром, едва Сосновский появился в редакции, его сразу позвал в свой кабинет Навроцкий.

– Ты помнишь свое задание – узнать про оружие для красных? – Издатель был в непонятном возбуждении и нервно расхаживал по кабинету.

– Помню, конечно. Но это не так просто сделать… – замялся Володя.

– Так вот: я обещал тебе наводку. И я ее дам. Есть один человек… Я встретился с ним вчера вечером, и он согласился говорить. Он расскажет тебе свою историю, а ты вернешься в редакцию и подробно ее запишешь. Можешь даже добавить свои выводы. Если захочешь.

– Что за человек?

– Он торгует оружием. Поставляет его большими партиями. Можно сказать, по оружию – главный в городе. Это очень секретная личность. Он не светится так, как главари бандитов, тот же Японец. Но все в городе знают: если нужно оружие – значит, идти к нему.

– Большой человек… И он будет говорить?

– Однажды я сделал для него кое-что. Впрочем, это уже совсем другая история… Так вот: он действительно подтвердил, что красные заказали крупную партию оружия и уже получили первую часть. Скоро ожидается поставка второй. Он расскажет тебе интересные вещи. Постарайся их запомнить, так как он не любит, когда что-то записывают. Этот человек ждет тебя сегодня в 11 в кафе «Фанкони». Об имени его не спрашивай. Курит сигары. Скажешь, что от меня. Отправляйся туда не мешкая. На кону – сенсация.

Полученное задание Володе совсем не нравилось. Он с тяжелым чувством переступил порог «Фанкони». В этот ранний утренний час в кафе почти не было посетителей, лишь несколько женщин с детьми, поэтому Володя без труда узнал необходимого субъекта. Единственный мужчина в кафе, он сидел за столиком, держал в руках толстую сигару и смотрел в открытое окно. Перед ним стояла начатая бутылка дорогого шампанского.

Было ему около пятидесяти – коренастый, склонный к полноте и уже начинающий лысеть, этот человек производил впечатление преуспевающего дельца, но дельца низкого пошиба. Костюм его был откровенно вульгарным, шейный платок не гармонировал с носовым. Толстые золотые перстни, унизывающие почти все его пальцы, производили просто жуткое впечатление. А безвкусная лакированная обувь только усиливала его.

Володя, поздоровавшись, сел за столик и приготовился слушать историю, которую его собеседник пока не начинал. Тот предложил шампанского. Володя отказался и заказал черный кофе. Над столиком повисла тишина. И тут незнакомец усмехнулся.

– Ты не веришь мне, мальчик. Думаешь, вожу за нос. Так вот – расслабься! Навроцкий сделал для меня такое, что я за него готов и в огонь и в воду. Долг этот я еще не отплатил. Так что, как минимум, обязан рассказать правду.

– Что же он для вас сделал? – поневоле спросил Володя, которому тыканье собеседника неприятно резануло слух. Человек с сигарой был не только вульгарен, он был и невоспитан.

– Спас меня от виселицы! – усмехнулся собеседник. – Моя бывшая жена вместе со своим любовничком грохнула своего престарелого дядюшку, чтобы получить после него большое наследство. А убийство пыталась повесить на меня. Меня арестовали, все шло к виселице. Но тут Навроцкий раскопал про женушкиного хахаля и тиснул статейку в газете. Шум поднялся страшный, меня выпустили. Так что, если б не он, висел бы я высоко – и сразу. Я уже потом, как вышел из тюрьмы, занялся оружием, потому что долго работал на таможне. А теперь вот только оружием и торгую, и вся таможня в этом городе на меня работает! – Скрестив пальцы с перстнями на тостом животе, он хохотнул.

Володя решил спросил в лоб:

– Это правда, что красные покупают оружие?

– Правда. Они заказали одну партию. Первая часть уже здесь.

– Как это происходит? Откуда оружие?

– Сейчас я все тебе скажу. Представь себе, что крупный оружейный завод отправляет партию оружия, упакованного в надежные железнодорожные вагоны, на фронт. Свои войска оружием обеспечивает воюющая империя – все, вроде, нормально. Вагоны для этой партии приходят на крупный железнодорожный узел. А дальше происходит элементарное переписывание документов. Вагоны уменьшаются на столько, сколько нужно оружия. И в путь отправляются не пять вагонов, а, к примеру, три.

– Но это же можно проверить.

– Кто будет это проверять? Временное правительство будет счастливо, если из пяти на фронт дойдут хотя бы два вагона, которые не разграбят по дороге! Сейчас главная цель каждого – удержаться на своем месте.

– Вы хотите сказать, что Временное правительство само участвует в этом гнусном торге? Пилит сук, на котором сидит?

– Что за глупости? Временному правительству остались считаные дни, а золото и камушки, в которое превращается исчезнувшее по дороге оружие, отлично оседает в швейцарских и парижских банках. Так что все в выигрыше.

– Значит, это фронтовое оружие.

– Не просто фронтовое, а маркированное. Конечно, если об этом станет известно, грянет нешуточный скандал. И все, разумеется, рухнет в одну секунду – и поставки оружия, и весь этот изящный гешефт. Так что очень важно, чтобы об этом никто не знал… Или, наоборот, желательно, чтобы кто-то узнал… Тогда рухнет половина тех, с кем мне приходится делиться доходами. И большая часть доходов останется мне.

Володя сразу раскусил его грязную игру. Незнакомец рассказывал не из-за благодарности Навроцкому, а для того, чтобы устранить своих конкурентов. И Навроцкий это знал. Собеседник словно прочитал мысли Володи.

– Да, рассказывать мне выгодно. А вот красным – нет. Красные пойдут на что угодно, чтобы никто не узнал правду.

– Почему?

– А потому, что оружие для них закончится. Его придется покупать уже не через вороватых представителей Временного правительства в Одессе, а через бандитов, у которых свои каналы, отличные от моих. И стоить это будет намного дороже.

– Где же красные держат это оружие?

– Этого я не знаю. Есть тайник. Где он, никто не знает. Но если этот тайник найдут, быть для них беде. Ведь все оружие маркированное, в упаковках, для фронта. Упаковки с гербовыми печатями уполномоченных представителей Временного правительства. А значит, таскают это оружие те, кто должен охранять его и обеспечивать отправку на фронт. Скандал будет грандиозный!

– В таком случае, тем, кто отвечает за отправку оружия на фронт из власти тоже выгодно хранить тайну!

– А то! Но они уже прокололись – красные, в смысле. И из-за этого прокола я и решил рассказать вам свою историю. Ведь очень скоро все и без моей помощи может выплыть наружу.

– Каким образом? Что за прокол?

– Ты не знаешь, что произошло ночью в городе? Ну ладно, слушай. Вся штука в том, что партии оружия запечатаны и в городе не используются. Там есть револьверы новейшей системы – здесь таких нет. Ни одна винтовка, ни один револьвер из этой партии нельзя пустить в дело. Ведь если что, представители этой самой народной милиции поймут, что оружие отличается от остального. Странное, новое оружие, ни на что не похожее. Ты улавливаешь мою мысль? Так вот: этой ночью в городе из такого вот револьвера застрелили одного человека. Пули застряли в груди, и теперь их изучают в этой самой народной милиции. Прокол.

– Кого застрели?

– А, один аферист есть… был. Настырный. Противный, красных решил кинуть. Вот они и расправились с ним. Драгаев его фамилия. Слышал, может?

– Драгаев мертв? – Вся кровь отхлынула от Володиного лица.

– Вижу, слышал. Не понимаю, почему они это сделали. Скорей всего, спешили. А может, и специально хотели навести на след, тут всякое может быть. Наверное, под рукой не было другого оружия. А доставать – времени не было, уж очень сильно Драгаев им насолил.

– Это невероятно… Его убили этой ночью? И пистолетом из купленной партии?

– В точку. Совсем озверели, придурки. Управы на них нет.

Фрагменты головоломки пока еще не складывались в голове Володи… Но он хорошо все запомнил и потому, быстро попрощавшись, ушел. Мысль о том, что необходимо рассказать об убийстве Драгаева Тане, мучила его настолько, что он завернул в кабачок на Садовой, оставив записку о встрече этой ночью.

Сотрудники редакции в полном составе обсуждали убийство Драгаева. Как и предыдущее ограбление на три миллиона, это буквально потрясло Одессу. Версий было две: «Японец или не Японец». Больше сторонников собрала вторая, что убил все-таки не Японец, потому что слишком уж нелогично выглядело: сначала ограбить, а сутки спустя убивать. В криминальном мире даже самые тупые уголовники были не способны на такую глупость. Тем более что убийство – всегда громкое дело. Если кража способна сойти с рук, то смерть нет.

Не включаясь в обсуждение, Володя быстро прошел в кабинет Навроцкого, где кратко пересказал содержание разговора с торговцем оружием. Издатель внимательно выслушал его до конца.

– Тема вышла опасной, – сказал он, – много людей замешано. Тем более, хороший фасон взял этот тип – нашими руками жар загребать! Когда полетят головы, а если будет статья, то головы полетят, мы будем крайние. А это уже не есть хорошо. Тупо рубить сук, на котором сидим. Мы не станем. Пока что будем посмотреть.

Володя согласно кивнул. Он прекрасно знал то, о чем было известно в городе, – о связях Навроцкого с Временным правительством и даже о его желании перенести филиал газеты в Петербург. У издателя были свои политические интересы. Рассказ же оружейного торговца спутал ему все карты. Поэтому Володя вполне понимал его решение и даже считал его оправданным – пока ничего не писать.

– А за убийство Драгаева слышал? – внезапно перевел разговор Навроцкий.

– Как не слышать! Уши пока на месте, – усмехнулся Володя, кивнув в сторону редакционной двери. Но Навроцкий не оценил шутки и сказал такое, от чего у Сосновского едва не встали волосы дыбом.

– А знаешь, что говорят в городе? Три миллиона Драгаева взяла баба. Та самая, которая возглавила банду Корня.

– Какая еще баба? – Володя почувствовал, как у него застучало в висках.

– Алмазная. Так вроде ее называют в городе. Везучая чертовка. Все сходит ей с рук. Жутко везет. Может, она и Драгаева хлопнула… С такой станется!

– Она не могла! – машинально сказал Володя.

– Вижу, эта тема тебя живо интересует. Вот за убийство Драгаева и напишешь. И бабу эту сучью упомяни.

– Не буду я писать об этой воровке! Да и потом, все это вилами по воде писано, – чуть ли не крикнул Володя.

– А кто будет опровергать? Вот ты и напиши так, чтоб народу было это интересно. Народ это любит. А баба – вообще сплошной криминальный роман!

Даже не представляя, как сможет он написать подобную статью, Сосновский вернулся в комнату редакции.

И тут его осенила мысль – внезапная, как и все блестящие мысли. Он подошел к Ловенгардту – журналисту, пишущему под псевдонимом Бродячий Летописец, и тихонько тронул его за плечо:

– Антон, можно вас спросить? Есть тут одна странная загадка. Попалась в руки. Интересно, что вы думаете по этому поводу.

И Сосновский протянул блокнот, в который переписал цифры с точками из конверта Драгаева и безграмотно написанное слово «Юпитер». Антон задумался. На его худощавом выразительном лице проступил живой интерес.

– Хм, интересная загадка. Даже сложно и представить. Хотя… А не напоминает ли все это морские координаты корабля?

– Что? – От неожиданности Володя едва не выронил листок – подобное объяснение ему даже не приходило в голову. А между тем, оно было достаточно верно и просто.

– Ну да… Похоже на координаты судна. Местонахождение корабля, – продолжал Бродячий Летописец. – Смотрите – вот это широта, долгота, первоначальный радиус… Да, я бы сказал, что это именно морские координаты корабля. И слово… Оно как раз усиливает мою догадку.

– А что слово?

– Юпитер. Это название корабля. Я даже знаю… Более чем уверен… Пару дней назад я был в порту… Так вот, «Юпитер» – это контрабандный баркас, стоит за Рыбачьей пристанью. Посудина старая и дырявая, как калоша, далеко в море на ней выходить нельзя. Но оно еще на ходу. Контрабанду на нем возят. И команда есть в полном комплекте. Так, отребье.

– Что же они возят, какую контрабанду? – настаивал Володя.

– Вроде как мануфактуру, ткани. Сигареты, табак. Все выживают, кто как может. И баркас этот тоже. Он уже много лет что-то возит, но по мелочам.

– А можно узнать как-то подробнее, хотя бы поговорить с людьми, кому принадлежит судно?

– Могу попробовать. Но обещать не буду. Тут осторожность нужна. Моряки народ суровый. А контрабандисты особенно. Чуть что – и схлопочешь по шее. Кому такая головная боль нужна? Так что пробовать будем за тихо, – засмеялся Антон, – шоб мышь когтями язык не пошкрябала. Я постараюсь. Но ничего не обещаю.

Дверь редакционной комнаты приоткрылась, и в проеме возник привратник.

– Господин Трацом, тут вас барышня спрашивают. Внизу, в холле. Говорят, что ваша двоюродная сестра.

– Барышня?

– Красивая, нарядная. И сразу видно – из благородных! Держатся, как графиня. Так что им сказать?

– Да, конечно. Я сейчас спущусь.

Володя поспешил вниз, даже не сомневаясь, кого он там увидит. И действительно, в лучах майского солнца стояла нарядная улыбающаяся и невероятно красивая Таня. Как всегда, от одного только взгляда на нее у Сосновского перехватило дух. Ослепительно прекрасная, в нежно-лимонном платье, она выглядела как олицетворение наступающего лета – самая прекрасная из всех. Могла бы быть самой прекрасной, тут же в мыслях поправился Володя. И горькая тень печали исказила его лицо.

– Дорогой братик! – смеясь, Таня пошла ему навстречу. – Я соскучилась, мы так давно не виделись! Вот, решила зайти.

– Здесь нельзя говорить, – нахмурился Володя. – Зачем ты пришла? А если кто-то узнает, кто ты?

– Как узнает? – продолжала смеяться Таня. – Револьвер ни за пазухой, ни в чулке я не ношу. Показать?

– Ты отвратительно вульгарна! – вспыхнул он. – Впрочем, что с тебя взять.

Продолжая злиться, Володя решительно взял Таню под локоть и быстро вывел из редакции на яркую, залитую ослепительным солнечным светом дневную улицу, где, не замедляя шаг, они быстро пошли по направлению к Дерибасовской.

Издали они были похожи на милую любезничающую парочку, но если бы кто-то подслушал их разговор…

– Зачем ты пришла? – снова сердито спросил Володя.

– Получила твою записку и пришла. Что в этом такого? – улыбалась Таня.

– Слишком опасно. Могут пойти разговоры.

– Какие? Я сказала, что я твоя сестра. Кузина.

– Кузина… Этого еще не хватало! – воскликнул с досадой Сосновский.

– Ах, простите, князь! Какая кузина князьям воровка с Молдаванки! – зло огрызнулась Таня. – Только во всем этом есть теперь две большие разницы. Ты больше не князь Сосновский, а газетный репортер с нелепой кличкой Трацом. А я – не воровка, а королева с Молдаванки. И мы очень нужны друг другу, потому что газетных репортеров, таких, как ты, просто не существует без похождений королев с Молдаванки, таких, как я. – Она даже не пыталась скрыть свою неприязнь.

Володя усмехнулся – действительно, в словах Тани был смысл. Хорош князь, работающий в скандальной газетенке простым репортером! Все давно уже ушло в прошлое. И во всем этом больше не существовало социальных различий, которые с каждым днем растворялись, как дым.

– Так зачем звал? – хмуро спросила Таня, всем своим видом демонстрируя, что, если бы не острая необходимость, ни за что в жизни не шла бы с ним рядом.

И Володя, опустив все сантименты и подавив свое раздражение, кратко, по существу дела рассказал ей всё, что узнал от торговца оружием, включая и сведения про убийство Драгаева.

– Значит, именно за это и убили Снегиря, – раздумчиво кивнула Таня, выслушав его рассказ.

– Снегиря? – не понял Володя.

– Снегиря. Вора. Моего человека, который погиб в цирке. Значит, тайник с оружием в цирке. Вот где они его прячут. Снегирь случайно наткнулся на этот тайник и погиб.

– Ты серьезно?

– Вполне. Иного объяснения смерти Снегиря просто не существует. По-другому эту смерть никак нельзя объяснить. Хорошо, оружие в цирке. Допустим. Но кто его прячет?

– Человек Никифоровой, это понятно. И это может быть только фокусник.

– Да, хорошо, фокусник. Это подойдет. А что мы знаем об этом фокуснике? Кроме того, что он идеально устроился в цирке?

– Почему идеально?

– Потому, что циркачей никто не будет проверять. Ни таможенники, ни милиция. Ни эти самые их хваленые народные дружины. Даже бандиты не станут их грабить. Цирковая жизнь – идеальный вариант для перевозки чего угодно и для того, чтобы спрятаться. И мы ничего не узнали бы об этом, если бы не убийство Снегиря. Хорошо, оружие. Но что с этим делать дальше? – Таня размышляла вслух, задавая вопросы сама себе, а получалось – Володе.

– В каком смысле? – не понял он.

– Имена. Ты помнишь странное содержание записки Драгаева? Теперь уже понятно, что убили его именно за эту записку. А пропавшие девушки? Как они связаны с этим?

– Пропавшие девушки никак не связаны со всем этим. Это уже другая история. – Володя был непреклонен.

– Неужели? – воскликнула Таня. – А афиша фокусника? Я ведь тебе рассказывала об этом?

– Да просто совпадение, ничего больше, – стоял он на своем. – Сейчас весь город валом валит в цирк. Вот девчонки и пошли. Взяли автограф у фокусника. Все так делают.

– Нет. Девушки с Дерибасовской так не делают. И фокусник этот не совсем обычный. И поэтому есть только один вариант. Ты должен договориться об интервью с хозяином цирковой труппы. А на встречу мы пойдем вместе. И постараемся как следует его припугнуть.

– Зачем это? Что за дурацкая идея?

– Совсем не дурацкая! Какой хозяин цирковой труппы удержится от встречи с известным газетным репортером? Тем более что о цирке сейчас говорит весь город, ты сам сказал! Так что возвращайся в редакцию, пиши письмо и договаривайся о встрече на завтра. Не сомневайся, пиши. А курьер его отнесет, – поставила Таня точку в разговоре.

Глава 20

Интервью с хозяином цирковой труппы и бегство фокусника. Разговор с доктором Петровским. Случайная встреча. Откровения бывшего охранника тюрьмы

Пальмы в кадках в вестибюле гостиницы «Франция» были покрыты пылью и выглядели довольно убого. Да и весь холл нес на себе следы дешевого шика, привлекающего лишь навязчивых коммивояжеров и провинциальных купцов. И при этом «Франция» считалась дорогой, уличные девушки никогда не водили в нее своих клиентов. Однако цены не соответствовали тому, что находилось внутри. Тане казалось, что все здесь подернуто вековой пылью. И легче разрушить гостиницу, чем вывести эту самую пыль.

Но если артисты цирка жили в фургончиках во дворе, то хозяин цирковой труппы жил именно здесь, в гостинице, занимая не просто номер, а люкс. И очень трудно было понять – то ли у гастролирующего цирка дела действительно шли блестяще, то ли он просто пускал пыль в глаза.

– Ну почему он захотел встретиться именно здесь? – поморщился Сосновский, брезгливо рассматривая старые кресла холла с вытертой плюшевой обивкой.

– А в цирке ты уже засветился, – усмехнулась Таня. – Хочешь к адской машине?

Ответить Володя не успел – на лестнице показался хозяин цирковой труппы. Широко, театрально взмахнув руками, наигранным жестом он пытался выразить радушие и гостеприимство.

– Господин Трацом, как я рад вас видеть! Это такая честь для нас, такая честь! Мы уже посылали вам пригласительный, но, к сожалению, вы им не воспользовались. А барышня с вами? Бонжур, мадемуазель! – рассыпался мелким бисером директор и хозяин цирковой труппы.

– Барышня фотограф, – сказал Володя, ответным жестом указывая на пыльные кресла, – прошу.

Не обращая никакого внимания на то, что у барышни-фотографа не было с собой фотоаппарата, директор цирковой труппы заговорил. Как и все самовлюбленные люди, он был целиком и полностью увлечен своей собственной персоной и, кроме себя, не видел никого вокруг. Поэтому он все говорил и говорил, не обращая никакого внимания на то, что и Володя, и Таня не сводят с него глаз и молчат. За все время этого длинного и самодовольного монолога они не задали ни одного вопроса, не прервали ни единым словом. Но директор труппы не видел этого в упор.

Тане вдруг стало жутко смешно: этот самовлюбленный толстячок словно олицетворял собой все самые низменные и отрицательные качества, которые только могут быть в людях, начиная от болезненного самолюбования и заканчивая шкурной алчностью, которая буквально лезла изо всех его пор.

Выдохся он минут через тридцать, и тут только до него дошло, что это не совсем обычное интервью. А когда наконец дошло, Таня уставилась на него в упор и тихо произнесла:

– А в Америке в курсе, что вы ездите по миру под именем чужого цирка?

– Простите? – От страха директор даже часто заморгал.

– Никакого отношения к цирку Барнума вы не имеете, – сказал Володя, – мы проверяли. Вы просто присвоили это громкое имя. Но дело совсем не в этом.

– А в чем дело?… – Перепугавшись по-настоящему, директор даже начал заикаться, не понимая, что следует говорить.

– В оружии, – сказала как отрезала Таня. – И только от вас зависит, идем ли мы с вами в цирк, или вы уходите отсюда под арестом Временного правительства, прямиком в уже работающую и восстановленную тюрьму.

– В каком оружии? Вы с ума сошли? – шепотом заговорил хозяин труппы: у него от волнения не хватало голоса.

– В том, которое обнаружил Снегирь, – зло усмехнувшись, сказала Таня.

– Какой Снегирь? Что вам от меня нужно? Кто вы такие? – В глазах хозяина труппы был настоящий ужас.

– Репортеры из газеты. Я же послал вам письмо, – ответил Володя, – а она фотограф. Я репортер, – повторил он, видя, в каком состоянии находится циркач. – И мы пришли писать историю о вашем цирке. А вот какая она будет, зависит только от вас.

– Я… я не понимаю. Что вам нужно?… Что еще за Снегирь? Это какой-то дурацкий розыгрыш?… – взмолился директор.

– Снегирь – это вор, которого вы заживо раздавили в адской машине. В той самой, с которой фокусник выступает каждый вечер, – жестко сказала Таня. – И то, что именно в вашем цирке это сделали, мы можем доказать.

Конечно, она блефовала: они ничего не могли доказать. Но Таня решила, что сейчас это не имеет большого значения.

– Я никого не убивал. Вы о чем? – Глаза хозяина труппы округлились от ужаса. Все знали: новые власти многие преступления пропускают сквозь пальцы. Но за убийство они могут серьезно зацепиться.

– Снегирь нашел тайник с оружием и был убит, – сказала Таня, – и теперь все зависит только от вас. Или вы нам рассказываете сейчас все, как было, всю правду, или отправляетесь в тюрьму, потому что мы сдадим вас властям. А вот репортер наш, – повернулась она к Володе, – он так ославит вас лично и ваш цирк, что больше никогда и нигде вы гастролировать не будете. Если вам наплевать на себя, подумайте хотя бы от артистах. Каково им будет сейчас остаться без работы в чужом городе? Да еще под страхом ареста?

– Убирайтесь! Убирайтесь вы оба! – закричал хозяин труппы. – Я ни слова не понимаю из того, что вы говорите! Ни слова!

– Так уж и ни слова? – усмехнулся Володя. – У нас есть свидетель, который видел, как Снегирь пробрался внутрь цирка и полез к адской машине!

Опять блеф – свидетеля не было. Но хозяин труппы не мог это знать.

– Это был несчастный случай, – закричал он. – Просто несчастный случай! Дурак сам полез в эту машину! Я не успел доглядеть!

– Мы можем в это поверить, а можем и не поверить, – сказала спокойно Таня. – Это ведь фокусник убил Снегиря? Зачем же вам брать на себя его вину?

Хозяин труппы сник. Как и все самовлюбленные люди, он не отличался сильным характером, был труслив и сдался при первых попытках давления. Хотя до этой встречи Таня думала, что не сдастся, что сломить его будет гораздо трудней.

– Это был несчастный случай… – Губы хозяина труппы дрожали. – Я не видел… я не знал… я узнал только потом… но сделать что-то было уже поздно. Включенная машина разорвала его на части.

– Тогда вы позвали рабочего и велели спрятать части тела в кадках с кормом? – спросила Таня.

– Да, так всё и было. Это было ужасно… – Циркач попытался изобразить скорбь.

– Этот фокусник – кто он такой? Откуда вы его взяли? – вступил в разговор Володя.

– Он сам пришел! Видит Бог, я не хотел его брать! С самого начала он мне не понравился. Он производил какое-то дьявольское впечатление. Страшный человек… Но я был в безвыходном положении. Уже объявили о начале шоу, билеты раскупили… А фокусника нет…

– Он раньше ездил с вами на гастроли?

– Какое ездил? Да я его здесь первый раз в жизни увидел! Знал бы, близко к нему не подошел! До него был другой фокусник. С ним-то я как раз и работал много лет. А потом…

И хозяин труппы во всех подробностях рассказал о том, что произошло со старым фокусником, не упустив ни одной детали. Таня была поражена, и она не верила своим ушам! Самоубийство старого фокусника как две капли воды напоминало самоубийство Кати, до мельчайших деталей!

– Говорите, все вещи были разбросаны? Страшный беспорядок? – настойчиво уточняла она.

– Страшнейший! – округлил глаза хозяин. – Такого я в жизни не видел! Как будто фокусник сошел с ума и вдруг все сам раскидал.

– И лицо его… было белым? – допытывалась Таня, воскрешая в памяти рассказ о самоубийстве Кати.

– Ни кровинки! – махнул он рукой. – Как снег! Никогда не видел таких лиц! И глаза искажены ужасом… Жуткое зрелище. – Тут он перекрестился.

– А полоса на шее была видна? – спросил Володя.

– Была, но не отчетливо. Синеватая. Больше похожа на синяки. Как будто под веревку он пытался засовывать пальцы, ну, вроде, передумал в последний момент.

– А вы уверены, что он сам повесился? – уточнил Володя.

– А как иначе? – удивился искренне циркач. – Он один был. К нему и не заходил-то никто…

– Люди во дворе могли и не видеть, – покачала головой Таня, – а вы же видели на ступеньках странную тень?

– Да просто привиделось что-то. Игра света, наверное, – жалобно улыбнулся хозяин труппы.

– Вы никому об этом не рассказывали? – строго спросил Володя.

– А кому рассказывать? – искренне отозвался циркач. – Такое, знаете, не очень приятно держать в памяти, о таком не хочется и говорить… Ведь выходило вроде, что я как бы сам виноват, ну, сильно на него нажал. Да я все это время думал, что он из-за меня. А вот теперь…

– Ладно, – Таня поднялась с места, и Володя последовал ее примеру. – Идем в цирк. Посмотрим на вашего фокусника!

– Да вы что! – ужаснулся хозяин цирка. – Он же меня со свету сживет, если я кого-нибудь к нему приведу!

– Боитесь. Вы боитесь его до полусмерти, – утверждающе сказала Таня. – Но почему-то не выгоните этого странного человека из труппы.

– А как его выгнать? – искренне удивился циркач. – Всё представление на нем идет. Билеты на месяц вперед раскуплены. Он, может, и странный. Но прибыль-то приносит…

Несмотря на то что хозяин труппы пытался протестовать, Володя и Таня все-таки вывели его из гостиницы.

Во дворе цирка было пустынно. Большая часть артистов репетировала внутри цирка. Хозяин труппы повел их со стороны двора: так захотели сами Володя с Таней, намереваясь осмотреть фургон фокусника.

Они прошли по двору всего несколько шагов, когда хозяин труппы вдруг застыл на месте как вкопанный. Лицо его стало белым.

– Исчез, – забормотал он, – нет фургона фокусника! Исчез! А еще час назад стоял! Как пить дать, еще час назад сам видел! А теперь – исчез!

И действительно, у стены, в глубине двора, вместо фургона осталось пустое место с сухой землей. Ночью шел дождь, и пятно сухой земли означало, что фургон здесь тогда стоял. Но теперь его не было. В отдалении виднелись четкие следы колес.

Заглянув в конюшню, директор труппы обнаружил, что исчезли две лошади: похоже, фокусник запряг лошадей в фургон и выехал со двора.

Опечаленный хозяин труппы бросился внутрь цирка. Но никто из артистов ничего не видел. Только пожилой рабочий сцены, незаметно для всех копавшийся в коридоре, вдруг кивнул головой:

– Да он все утро вон там, в комнате, возился со своей адской машиной. Еще час назад слышал, как он там стучал.

Директор труппы, Володя и Таня бросились к комнате. Дверь в нее была открыта. В темноватом помещении под потолком ярко горела керосиновая лампа. Они застыли на пороге, всматриваясь в зрелище, отчетливо освещенное ярким светом.

Адская машина была разобрана на части. Вместо нее грудой лежали какие-то бесформенные, искореженные листы железа, шурупы, шестеренки, гайки, болты… Фокусник не только полностью разобрал эту адскую машину, – он уничтожил любое подобие всей конструкции, чтобы никто не мог собрать ее вновь.

– Как восстановить все это? – в отчаянии всплеснул руками директор. – Что теперь делать?! Как сделать так, чтобы это работало?

– Никак. – Таня уже все поняла. – Можете выбросить все это на помойку. Он намеренно уничтожил адскую машину, чтобы никто ничего не восстановил. И чтобы его не обвинили в убийстве.

– Но он вернется? Через два дня представление, билеты распроданы! Он вернется? – взмолился директор.

– Думаю, нет, – Таня покачала головой, – он уже не вернется. Никогда.

Оставив директора труппы принимать капли, охать и проливать слезы над своей злосчастной судьбой, Таня и Володя ушли из цирка. Они медленно брели по улице, вдыхая свежий после ночного дождя воздух.

– Искать человека по фамилии Иванов… – Володя пожал плечами. – Даже не смешно.

– Иванов, конечно, тоже не его фамилия, – сказала Таня, – в общем, мы ничего о нем не знаем. Он так сделал, что мы, даже если очень захотим, его не найдем.

– Что же это за человек? Дьявол какой-то! – воскликнул Володя.

– Он забрал оружие, – покачала головой Таня, – мы опоздали. Оружие было в его фургоне. Вот куда залез Снегирь: он обнаружил тайник с оружием. Там его и поймал фокусник. Возможно, оглушил, ударив чем-то тяжелым по голове. А затем отнес в адскую машину… Но во время выступлений он расчленял манекен. А тут взял и убил живого человека.

– Куда же он отвез оружие, – спросил Володя, – да еще и так быстро?

– Думаю, цирк был не единственным его тайником. Может, на корабль. Может, в катакомбы. Может, куда-то еще, – задумчиво говорила Таня. – Просто цирк был самым надежным. Если бы не Снегирь… А знаешь, – вдруг оживилась она, – есть одна вещь, которая страшно не дает мне покоя. И это совсем не оружие…

– Что же еще? – Володя с удивлением посмотрел на нее.

– Лица… Лицо старого фокусника. Лицо Кати. Странные лица… – она пожала плечами. – Не выходит из головы.

– А что не так с их лицами? – удивился Сосновский. – Вроде бы белые, нормальные.

– В том-то и дело!.. Ладно, увидимся позже, – резко оборвала разговор Таня. – Мне надо кое с кем переговорить.

Сжавшись в комочек, Таня сидела в кресле, глядя на серые стены Еврейской больницы. Они подавляли, наводили тоску. Сколько всего похоронено под ними, сколько страшных поступков и разбитых надежд! В приемном покое больницы было полно народу, в основном бедняков, но Таня не обращала внимания на окружающих. Погруженная в свои мысли, она снова находилась в прошлом. В том прошлом, которое безвозвратно ушло…

– Танечка… Я даже не поверил, когда мне сказали, что вы меня спрашиваете! Надеюсь, вы не больны? – Перед ней вдруг вырос доктор Петровский, тронул ее за плечо.

– Нет, доктор, – Таня, смахнув слезу, решительно поднялась ему навстречу. – Прошу вас по очень важному делу уделить мне несколько минут.

Доктор Петровский широким жестом распахнул перед ней двери своего кабинета, и Таня шагнула внутрь.

Она не могла не заметить, что доктор постарел. Седины в его волосах стало больше, лицо покрылось морщинами. Только и жили на его лице яркие и умные голубые глаза.

– Танечка, вы прекрасно выглядите, но это не комплимент, – улыбнувшись, сказал он, когда посетительница удобно устроилась в кресле перед ним. – Я знаю всё о вас, Таня, и то, как однажды вы со снотворным ушли из моего кабинета, я до сих под не могу себе простить.

– Оставим это, доктор. Вы ни в чем не виноваты. – Таня тоже улыбалась.

– Примите мои глубокие соболезнования в связи со смертью вашей бабушки. Я скорблю вместе с вами.

– Спасибо, – Таня снова вытерла слезы, – спасибо… Но, доктор, мне нужна ваша помощь. Сейчас я кое-что вам расскажу.

Доктор Петровский умел слушать, не перебивая. И Таня рассказала подробно о самоубийствах Кати и фокусника, подчеркивая в рассказе их белые лица. Наконец она замолчала.

– Я могу сказать вам только одно, – подумав, через какое-то время произнес доктор Петровский: – Эти люди умерли не от повешения, не от самоубийства.

– В каком смысле? – У Тани замерло дыхание.

– Ни у кого нет белого лица при повешении. Повешение – это асфиксия, удушье. Кровь приливает к лицу. И цвет его после смерти становится багрово-черным. Это ужасная смерть. Если человека вынули из петли с белоснежным лицом, значит, его подвесили уже после смерти, имитируя самоубийство. Если же мышцы лица были искажены, словно сведены судорогой, а вы же говорили о гримасе ужаса, то это есть свидетельством того, что наличествуют следы присутствия некоего органического яда, вызывающего подобную реакцию. Кроме того, у повешенных на шее всегда есть странгуляционная борозда – черный или темно-фиолетовый след от веревки. Если смерть наступила от повешения, странгуляционная борозда всегда выражена очень четко. В случае, когда такой борозды нет, точно можно сказать, что тело подвесили уже мертвым. А значит, никакое это не самоубийство. Судя по всему, ни ваша девушка, ни старый фокусник не покончили с собой. Их убили каким-то образом – может, отравили, а затем, чтобы скрыть убийство, подвесили в петлю… Не знаю… Вот что я могу вам сказать.

– Доктор, насчет белого лица, это точно? – настаивала Таня.

– Абсолютно. Можете спросить любого врача. Это знает даже первокурсник медицинского университета. Странно, что полиция… Или милиция, как их там, не заинтересовалась этим и не начала проводить следствие.

– Это были бедные люди. Уличная девушка. Старый циркач. Кто стал бы задаваться вопросом о причине их смерти? Всем все равно, – горько сказала Таня.

– Но вы же задаетесь, – ответил доктор.

– Да. Но у меня есть причины. Если бы не было связи с другой историей, я бы не задалась… Это честно…

Уже в дверях доктор Петровский внезапно окликнул Таню.

– Послушайте… Я знаю, что вы приходили по-другому поводу, но я должен вам это сказать. Если однажды вы захотите уйти из того мира, а вы знаете, о каком мире я говорю, если однажды вам очень будет нужна помощь, вы всегда смело можете обратиться ко мне.

– Спасибо, – улыбнулась Таня. – Знаете, доктор, вы единственный человек, кто сказал мне такие слова…

– Я повторю их еще раз, – сердито и как бы через силу повторил доктор. – Если вам будет нужна помощь, если вы захотите порвать со своим прошлым, смело обращайтесь ко мне. Вы всегда можете на меня рассчитывать… Хотя я и не должен этого говорить…

Выходя из кабинета и быстро идя через заполненный людьми приемный покой больницы, Таня вдруг почувствовала предательскую влагу на щеках. «Ладно», – сердито стерла она слезы. – «Ладно, будем жить…»

Таня быстро шла по улице, думая о словах доктора Петровского. Собственно, она сама предполагала нечто подобное, потому и пошла к нему. Теперь же у нее были четкие доказательства, что и Катя, и старый фокусник не покончили с собой, а были убиты.

Таня знала, почему был убит старик-фокусник – чтобы новый лжефокусник занял его место и прятал оружие под прикрытием цирковой труппы, это было понятно. А вот почему погибла Катя? Какая связь Кати с оружием? Что такого она узнала о нем, что вынудило его применить крайние меры? Или для него не крайние?…

Предположим, Катя встречалась с лжефокусником. Доказательство этому – афиша, найденная в ее комнате. Что же она узнала о нем такого, за что он ее убил? А ведь ясно, что он убил Катю только по одной причине: чтобы сохранить свою тайну, чтобы девушка молчала. Что же она могла рассказать о нем?…

Таня ломала себе голову над этими вопросами и совсем не заметила человека, который почти все это время шел за ней, не спуская с нее внимательных глаз. Она вздрогнула только тогда, когда этот человек, обогнав ее, вдруг вырос прямо перед ней, перегораживая дорогу.

– Господи, да я искал вас по всему городу! Вот уже которые сутки схожу с ума!

Перед Таней стоял адвокат Виктор Синицын – тот самый, с которым она обнаружила труп Снегиря. Тот самый, который пригласил ее на ужин, а затем пропал.

– Что вам угодно? – Голос Тани прозвучал холодно, но на самом деле в грудь ей тут же ударил горячий, просто раскаленный комок. Светлые глаза адвоката сияли, и Таня вдруг почувствовала предательский ком в горле. Ни дать ни взять гимназистка на первом свидании!

– Я столько раз был на Дворянской! Столько вас искал…

– Я больше не живу на Дворянской.

– Я это понял. И я буквально потерял голову, пытаясь найти вас.

– Простите, я спешу. Мне надо идти.

– Я понимаю, что страшно виноват перед вами. Но я хочу загладить свою вину. Я сделаю все для того, чтобы вы меня простили и чтобы глаза ваши больше не были такими строгими. Прошу, подарите мне еще один шанс!

– Что вам от меня нужно?

– Я прошу вас завтра вечером поужинать вместе со мною в ресторане «Жасмин». Я буду ждать вас в восемь вечера, закажу столик. Я прошу вас прийти!

– Не знаю. Обещать ничего не могу. Не уверена.

– Но вы хотя бы подумаете над моим приглашением?

– Может быть.

– Знаете, я скажу вам правду. Вы произвели на меня просто незабываемое впечатление. Вы единственная женщина, о которой я столько думал в своей жизни. Я готов на все что угодно, чтобы еще хоть раз увидеть вас! Прошу вас, простите безумца, который сходит с ума от вашей улыбки.

– Вы говорите странные вещи.

– Да, я действительно после встречи с вами сошел с ума! Что я могу поделать, если это правда? Наверное, вам странно, что я говорю именно так. Но как сказать по-другому, если я не могу?

– Вы ничего обо мне не знаете. – Внезапно Тане стало смешно. В памяти ярко всплыл Володя Сосновский, который в свое время тоже был в нее влюблен или казался таким.

– А я ничего и не хочу знать, кроме того, что вижу. А вижу я, что вы до сих пор стоите и слушаете меня.

– Ну, знаете… – Таня обогнула его, и быстро пошла по улице.

– Приходите! Я очень вас прошу! – вдогонку ей крикнул адвокат.

На перекрестке уличные мальчишки продавали газеты, выкрикивая заголовки:

– Новая статья Бродячего Летописца! Покупайте «Одесский листок»! «Легенды Тюремного замка, или Страшный побег Призрака!» Страшный побег Призрака! Самый жуткий заключенный Тюремного замка оказался на свободе! Покупайте «Одесский листок»!..

Таня остановилась как вкопанная. Призрак? Побег Призрака? Найдя в кармане несколько мелких монет, она купила у мальчишки газету. Остановилась, сразу же прочитала статью. После этого почти побежала по улице. Но только шла Таня совсем не туда, куда направлялась до того, как прочитала статью…

Таня и Володя Сосновский сидели в кабачке на Садовой, глядя, как бывший охранник Тюремного замка уминает за обе щеки щи. Приготовленные новым шеф-поваром, они были просто великолепны, и Таня не сомневалась, что таких щей и в лучших ресторанах не подадут. Судя по внешнему виду бывшего охранника, по впавшим щекам и ввалившимся блестящим глазам, он голодал не один день. За встречу с ними он потребовал три рубля, и Таня заплатила их не скупясь.

Это был тот самый охранник, рассказ которого стал основой для статьи Бродячего Летописца. Прочитав ее, Таня бросилась к Володе в редакцию.

– Я сказал тебе сюда больше не приходить! – закипел Сосновский. – Ты совсем…

– На! – Таня ткнула в него газетой. – Призрак! Вот, читай… Призрак… Потом поговорим.

Говорили они долго, после чего Володя пристал к Бродячему Летописцу как банный лист, пытаясь выдрать у него адрес охранника. И таки добыл – адрес портовой ночлежки за Таможенной площадью. Володя сидел в ней до полуночи, ожидая бывшего охранника, который разгружал вагоны с углем. А когда тот заявился мертвецки пьяный, почти до рассвета сидел, как нянька, у его койки, ожидая, когда тот сможет говорить. В результате всего этого охранник под ручки был приведен в кабачок к Тане, где за еду и деньги согласился рассказывать.

После увольнения из тюрьмы жизнь его пошла под откос. Он так и не пришел в себя после страшной смерти брата, которого замуровал живьем в стене тюрьмы бежавший заключенный по кличке Призрак. И в результате стал портовым грузчиком, пропивая все заработанные гроши.

– Я скажу вам одну вещь, – бывший охранник икнул, доверительно понизил голос и перегнулся через стол: – Призрак – это не человек. Призрак – это дьявол.

Таня хмыкнула. Володя скривился.

– Призрак – это дьявол, который умеет влиять на людей, – повторил охранник, – он заставляет людей видеть то, чего нет, и делать то, чего они никогда бы не сделали. Он влияет на людей так, что те сходят с ума, как мой брат… А что вы знаете? Вы ж не знаете, что и строительные инструменты, и кирпичи Призраку передали с воли. Но мой брат! Мой брат зашел в его камеру и покорно стоял, как теленок, пока тот его убивал! Ну… Я скажу вам еще одну вещь… Еще одну… После его побега, пока меня не уволили, я пробрался тайком в архив, чтобы посмотреть дело Призрака, чтобы потом его найти, – он многозначительно поднял палец с грязным ногтем. – Вот… Не было никакого дела! Все документы исчезли, словно кто-то по приказу с воли их уничтожил! Ни одного протокола допроса, ни одной бумажки – ничего. – Охранник икнул и развел руками.

– Выходит, на воле у этого Призрака были сильные покровители, – сказал Володя.

– Сильные – не то слово! И сидел он не так, как все. Говорили, что этого Призрака боятся даже красные, что он держит их всех в кулаке.

– Но статья была политическая? – уточнила Таня.

– Строго политическая. И охране запрещено было его видеть, и запрещались любые контакты. С такой статьей у нас давно никто не сидел.

– А как вы думаете, сейчас, на воле, что Призрак делает? – спросила Таня.

– Не знаю, что делает, – мотнул головой охранник. – Но продолжает убивать, это точно. Он не человек. Дьявольское существо.

– А кто из тех, кто еще в тюрьме сидел, знает о Призраке? Может знать что-нибудь?

– Был один такой. Шершень. Тоже политический. Сидел в соседней с Призраком камере. Так вот: между этими камерами был прорыт тайный ход. Это значит, что ходили они друг к другу в гости. Виделись, это точно. Так что один Шершень может что-то за него знать.

– А где Шершень сейчас?

– Ушел. Как Котовский тюрьму открыл, так и ушел. Мне те знакомые охранники, что там остались, за него рассказывали. Ушел потому, что долго ему было еще сидеть.

– А в тюрьму вернуться не хотите? Там сейчас опять людей набирают, – сказал Володя.

– Да ну ее, эту тюрьму! Страху я там натерпелся такого, что никому не приведи Господь! Лучше уж так, как сейчас, – без денег, но и без страха. Брата ведь все равно не вернуть.

Больше ничего ценного Таня и Володя из него не выудили. И, накормив до отвала, выпроводили на улицу, где, размахивая руками, бывший охранник поплелся по направлению к порту, разговаривая с самим собой о страшном и загадочном Призраке, который совсем не человек.

– Гипноз, – задумчиво сказал Володя, когда охранник ушел. – Похоже, Призрак этот обладал сильными способностями к гипнозу. Вот и заставлял людей делать то, что хотел.

– Возможно, – кивнула Таня, – вопрос в том, где он сейчас?

– У красных. Готовит восстание.

– А если Призрак – это и есть исчезнувший фокусник? – спросила она. – Тогда многое сходится, только…

– Только – что?

– Только не смерть Кати. Катю-то зачем убивать?

Володя пожал плечами. Смерть какой-то там Кати волновала его меньше всего на свете. Но, не желая обидеть Таню, он промолчал.

Глава 21

Романтический ужин, плавно переходящий в ночь. Содержимое бумажника. Прекрасный подарок. Помощь Котовского

В воздухе был разлит острый, приторный запах жасмина. Он кружил голову, едва не сбивал с ног. Зябко кутаясь в кружевную шаль, Таня робко вступила под своды ресторана «Жасмин», где со стен и даже с потолка свешивались гирлянды душистых белых цветов. Тихая печальная музыка рояля, звучащая из соседнего зала, наполняла благоухающую ароматом цветов атмосферу той утонченной роскошью из прошлого времени, отголоски которой все больше и больше уходили в прошлое.

К ней тут же подскочил услужливый метрдотель с тонкими черными усиками, топорщащимися над верхней губой, как щетка.

– Мадемуазель Алмазова? Вас ожидают за столиком. Позвольте, я провожу.

Этот вечер, такой тихий и уютный, стоил Тане бессонной ночи, во время которой она, мучаясь, как на раскаленной решетке, кружилась на потных и смятых простынях. Было передумано всё – и о будущем, и о прошлом. Но к рассвету, когда ослепшие от слез глаза закрывались сами собой, а сердце рвалось, выскакивая из груди, вдруг пришло простое решение: пойду, а дальше будь что будет. Просто плюну на всё – и пойду.

Казалось бы, что в этом страшного? Но Таня никогда не относилась к жизни с легкостью. Она всегда тщательно продумывала каждый свой шаг. Однако эта встреча не подчинялась никакому рассудку.

Таня не могла даже понять, нравится ли ей этот человек, какие вызывает у нее чувства. Просто ее вдруг захватило, закружило жаркой волной, и больше не осталось ничего – ни прошлого, ни будущего. И даже идя по улице и уже видя белоснежную вывеску ресторана, Таня все еще не понимала, что она делает, как будто это все происходит не с ней.

Он поднялся из-за столика ей навстречу, просто стоял и смотрел, а у Тани вдруг подкосились ноги, и жаркая волна обожгла мозг. В его руках был огромный букет невероятно красивых белых лилий, она еще не видела таких роскошных цветов.

– Это тебе, – он протянул цветы, и они задрожали в Таниных руках. – Я знал, что ты придешь…

Пряный, сладкий запах цветов вдруг ударил в голову с такой силой, что у Тани по-настоящему закружилась голова, и она без сил рухнула за столик.

– Какой невероятный аромат…

– Это редкие цветы – как ты. И они так же прекрасны, как ты. Я подумал, что тебе нужно дарить самое лучшее. Но даже эти цветы не достойны тебя. Я хотел бы подарить тебе целый мир. Положить его к твоим ногам, ради одного твоего взгляда. Ты даже не представляешь, как сводишь меня с ума!

– Не надо так много говорить. Это все обман, волшебная, иллюзия, сказка…

– Пусть сказка. А почему нет? Разве не сказка то, что ты появилась в моей жизни? Ради этой сказки я готов отдать целую жизнь. Ты даже не представляешь, как сильно я в тебя влюблен. Ты самая прекрасная женщина мира. Я хотел бы подарить тебе все цветы на земле…

Вечер пролетел как один миг. И когда они вышли из ресторана, было далеко за полночь. Виктор остановил извозчика.

– Ты позволишь мне тебя проводить?

Таня пристально глянула в его глаза, прижимая к себе цветы. Запах лилий по-прежнему кружил голову. Все было прекрасно – этот вечер, плавно перешедший в ночь, его взгляд. Дрожь куда-то ушла, и Таня была твердо уверена в своем решении.

– Я надеюсь, ты поднимешься ко мне? Ведь поднимешься?

Ночной город плыл словно в тумане, заполненный фантастическим светом, за пределами которого, как в гигантском аквариуме, плавали люди и тени. И, забыв про правило, установленное ею самою для себя же, запрещавшее приводить в свою квартиру чужих людей, Таня пригласила Виктора в свою квартиру на Елисаветинской, в буквальном смысле наплевав на всё…

Он был фантастическим любовником – нежным, опытным, страстным. В его руках Таня, совершенно потеряв голову, не сомкнула глаз. Где-то на рассвете мелькнула шальная мысль – она ведь ничего, совсем ничего не знает об этом человеке! Но тут же пришел ответ – да она и не хочет ничего о нем знать…

Неизведанный, далекий, странный, он вдруг стал ей дороже собственного сердца, и Таня едва не заплакала от нежности, глядя на тонкую синеватую жилку на его шее, бившуюся в такт его встревоженному дыханию. Нежности было так много, что Таня лишь прижалась губами к его предплечью, словно вдыхая терпкий пряный аромат его кожи, в свете тусклого ночника похожей на растопленный мед.

Ночь с ним окончательно уничтожила в Тане все остатки здравого смысла. И этот чужой, почти незнакомый мужчина моментально проник в самые глубины ее сердца и в ее жизнь.

Нет, она не любила его так, как любила Володю Сосновского. Но, истосковавшись по любви, мучаясь от жажды любви, она приникла сердцем, как к живительному роднику, к его нежности, той мягкой, ласковой, неповторимой нежности, которую ей никто и никогда не дарил.

На рассвете Таня встала с кровати, чувствуя себя заново рожденной на свет. Он еще спал. Его длинные черные волосы разметались по подушке. Во сне он был прекрасен. Тане захотелось поцеловать изящную дугу невероятно красивых его бровей, резкие скулы, мужественный нос. Все лицо – прикоснуться к нему губами, впитать собственной кожей. Но, боясь потревожить его сон, Таня подавила в себе это желание. И тихонько встала с кровати, чтобы попить воды и немного привести себя в порядок.

Непривычная к любовным историям, она чувствовала себя не в своей тарелке и словно стеснялась саму себя, не умеющую просыпаться по утрам с мужчиной. С Гекой все было проще. В их коротком романе почти не было страсти, а собачья преданность Геки вызывала у Тани какое-то легкое презрение, и поэтому ей с ним все было легко.

Сейчас же все было не так. Таня чувствовала в этом мужчине какую-то особенную породу. Но пугает ли эта порода или страшно влечет к себе, она не могла объяснить.

Стараясь двигаться бесшумно, Таня подошла к столу, чтобы налить в стакан воды из хрустального графина. На спинке стула небрежно висел его пиджак. Да так неудачно, что пола его лежала почти на полу. Нагнувшись, Таня машинально стала поправлять. И в этот самый момент из кармана выпал бумажник. Он раскрылся, и из него вдруг вывалилась горстка мелких монет. Таня принялась старательно сгребать их в ладонь – и вдруг застыла…

Одесса была портовым городом смешения национальностей, языков и валют. И иностранные деньги не была чем-то необыкновенным. С такими деньгами сталкивалась и Таня, она видела их в руках других. Уличные девушки частенько показывали их Тане, ведь клиенты, особенно моряки, могли расплатиться своей валютой. И потом уличные выменивали эти деньги у криминальных аферистов-менял, понятно, что всегда по невыгодному для себя курсу.

И вот теперь Таня ошибиться никак не могла: вывалившиеся из кошелька монеты были иностранными. Даже не понимая, что делает, Таня раскрыла бумажник. Он весь был забит не только монетами, но и бумажными ассигнациями. Причем, судя по их количеству, сумма была немалой.

Не зная, что и думать, Таня застыла. Конечно, Виктор был известным адвокатом, имел дело с разными людьми, но почему же так много валюты?…

– Мне часто приходится бывать за границей. Не успел обменять.

Его голос застал Таню врасплох. Вздрогнув, она уронила бумажник на пол. Он окончательно раскрылся, и все деньги из него вывалились.

Виктор сидел в кровати, смотрел на Таню в упор, и во взгляде его, ставшим суровым, как кинжал, не было и тени улыбки.

– Зачем ты рылась в моем бумажнике?

– Я не рылась. – Таня чувствовала, что просто пылает, как красный мак, ситуация была даже не дурацкой, а катастрофической.

– Ты сделала ошибку. Разве ты не знаешь, что мужчины не терпят, когда роются в их личных вещах? – металлическим голосом спросил Виктор.

– Я не рылась! – воскликнула Таня. – Бумажник упал на пол, из него высыпались монеты, и я стала их подбирать. Это случайность…

Встав с кровати, не глядя на нее, он принялся одеваться. Тане хотелось провалиться сквозь землю. Она подбежала к нему, пыталась обнять, но он резко отстранил ее.

– Скажи честно, что ты хотела найти в моем бумажнике? Снимок жены и детей? Ты не поверила, что я не женат, не так ли? И решила меня проверить? Я думал, что ты другая, а ты такая же, как и все! Такая же дура!..

– А что, собственно, такого страшного хранится в твоем бумажнике, что мне нельзя это увидеть? – Таня решила пойти в наступление. – Валюта? Твои дела с контрабандистами?

Виктор повернулся и бросил на нее просто ужасающий взгляд. Таня поняла, что попала во что-то очень серьезное. По ее спине прошел холодок. Одевшись, он молча пошел к выходу. Повернувшись, зло посмотрел на нее:

– Увидимся. Я тебе сообщу.

И вышел, громко хлопнув дверью. Не в силах себя контролировать, Таня разрыдалась…

Три дня вид у Тани был такой, что на нее страшно было смотреть. Даже бандиты, глядя на нее, разве что не вздыхали. Она стала похожа на привидение. Волосы ее были нечесаны, под глазами залегли страшные тени, да и одета она теперь была кое-как. Мудрый Шмаровоз, разглядев как-то пятна от жира на ее поношенной юбке, наконец не выдержал и хмыкнул:

– Тот, кто пытается тебя виноватить, всегда виноват сам!

– Что ты несешь? – вспыхнула Таня.

– А то, за что слышала! Если тебя пытаются выставить за всё виноватой и при этом от тебя и уходят, то ты здесь вообще ни при чем! Ты просто попала на такого засранного швицера, за которого даже земля не носит. Так шо надо плюнуть вслед, погладить за ним шнурки да поискать новые модэбэйцелы на свою беременную голову.

И Тане стало так стыдно, что она не могла даже говорить. Ну как бандит мог понять, что ее бросил любовник? Почти бегом вернувшись к себе на Елисаветинскую, она влезла в ванную, как следует вымыла голову, а потом выбросила в мусор грязную поношенную юбку. В конце концов, Шмаровоз был прав. Человек, сделавший ее виноватой непонятно за что, за какой грех, ее не стоит.

На следующий день после полудня к ней постучали. Посыльный из магазина вручил красиво упакованную коробочку и букет белых лилий… В букете была записка:

«Любовь моя, я все-таки не могу без тебя жить. Прости за то, что был так груб в нашу последнюю встречу. Я очень виноват перед тобой. Но я замолю свой грех. Я снова вынужден уехать по делам. Но я вернусь через неделю и сразу упаду к твоим ногам. А пока прими от меня флакончик этих духов, аромат которых похож на благоухание нашей встречи в букетах жасмина и лилий. Пусть эти прекрасные цветы, превращенные в капельку духов на твоей нежной коже, напоминают тебе обо мне. Целую миллион раз. Бесконечно люблю.

Твой Виктор».

Таня открыла коробку. Там был небольшой невероятно красивый хрустальный флакончик с позолоченной пробкой. На нем не было никаких опознавательных знаков, и было видно, что он сделан на заказ.

Этот запах сводил с ума! Таня никогда не чувствовала ничего подобного. Аромат был таким необычным и таким сильным, что у нее закружилась голова. Боясь не дай бог расходовать понапрасну драгоценную жидкость, Таня плотно закрыла флакон пробкой и поставила духи на свой туалетный столик, чувствуя, что от счастья сходит с ума. От неожиданного, внезапно нахлынувшего на нее счастья…

– Охраны там нет. Я днем проверяла. Разговорилась с продавцом, потом перепроверила у прислуги. Конечно, это рискованно – выходить на дело сразу после трех миллионов Драгаева. Но бриллианты будут в магазине только до воскресенья – значит, еще три дня. Потом их переправят в Париж. Упустить такой шанс жалко. – Таня обвела внимательным взглядом всех своих людей. В отдельном кабинете кабачка было тихо и жарко.

Лампа над бильярдным столом ярко освещала лица собравшихся бандитов, оставляя углы комнаты в густой тени. Ощущение было такое, что они находятся в бутылке с закупоренным горлышком, тщательно спрятанной посреди глубокого океана.

О ювелирном магазине на Ришельевской Тане рассказал Японец, когда утром она по делам зашла к нему на Торговую. А днем раньше Таня сама проходила мимо этого магазина и обратила внимание на афишу выставки ювелирных изделий лучшего ювелирного дома Франции Ланкастер. Конечно, это был не лучший ювелирный дом Франции, не самый известный, и честно говоря, судя по названию, даже не самый и французский. Но бриллианты в серьгах и колье, выставленные в витринах на черных подушечках, действительно были хороши. А Таня, как коренная одесситка, прекрасно понимала маленькую аферу ювелира.

Под эгидой выставки чужих ювелирных украшений он собирался вывезти свои бриллианты во Францию и «сделать ноги», сбежав из страны, которая больше не была страной. А «выставку» придумал, чтобы избежать проблем с властями и таможенниками.

Возле ювелирного магазина на Ришельевской Таня оказалась потому, что рядом был расположен лучший в городе парфюмерный магазин, в котором делали духи на заказ. Этот магазин открыл настоящий француз. Он сам изготавливал духи, и продукция его пользовалась огромным спросом среди состоятельных людей города. Только в этом магазине можно было заказать парфюм, аналога которому не существовало в мире.

Как бы Таня ни была очарована Виктором, как барышня прагматичная, она хотела узнать, правда ли, что он заказал эти духи лично для нее.

К великому для нее разочарованию, это оказалось неправдой. В магазине, осмотрев флакон и продегустировав аромат, ей сказали, что не делали ничего подобного. Но очень просили дать адрес того парфюмера, кто их делал, если Таня его найдет. Не зная, что и думать, она вышла из магазина и почти сразу наткнулась на витрину ювелирного, на выставленные там бриллианты.

После разговора с Японцем Таня подкупила прислугу и выяснила, что ночью в магазине охраны нет, а в двери самый простой замок, потому что магазин оснащен новейшей электрической сигнализацией, подключенной прямиком к участку милиции. Стоило кому-нибудь лишь тронуть дверь или разбить стекло, как в участке раздавался сигнал и на место выезжали охранники.

Таня потрудилась на славу. Явившись в магазин под видом покупательницы, она разыграла очередной спектакль и нашла место, где находился провод. Затем она отправила Шмаровоза к электрику с фабрики, который подсказал, как именно отключить в доме электрические пробки. План нападения был готов, и Таня собрала своих людей, чтобы им поделиться.

– Таким образом нам нужно повредить пробки, перерезать провод, открыть отмычками дверь и забрать бриллианты, выставленные в витрине. Все просто. И если нет возражений, я предлагаю идти в эту ночь, пока нас кто-нибудь не опередил.

Возражений не было. И Таня вместе со своими людьми стала готовиться к ночи. Было решено, что идут пятеро: Шмаровоз, сама Таня, Зима в качестве охранника, Колька-Жмых, который будет стоять на шухере, и новый член банды по кличке Кошак. Он будет сидеть в пролетке и править лошадьми. Кошак должен был заменить Подкову, который лежал в Еврейской больнице с ребром, сломанным лошадью, – ее он пытался украсть на Привозе. Хрящ тоже не мог идти – его выпросил Японец в качестве охранника в ресторан, потому что вся его банда в полном составе собиралась в эту ночь брать крупный банк, и ему нужны были люди.

Хрящ должен был следить за порядком в ресторане – как старейшему вору, Японец ему доверял. Кроме того, Японец доверял и Тане и мог положиться только на человека из ее окружения.

Ночь была теплой и светлой: яркая серебристая луна заливала все пространство вокруг с такой силой, что временами было видно, как днем, и Таня в раздражении кусала губы.

Пролетка остановилась почти рядом с дверью магазина. Колокол на церкви пробил три часа ночи. Вокруг не было ни души. Кошак осадил лошадей, и те застыли, подчиняясь его железной руке. Следовало отдать должное – лошадьми Кошак правил умело.

Первым из пролетки выпрыгнули Зима и Колька-Жмых. Вытащив пушки, они, осторожно оглядываясь, подошли к витрине ювелирного. Вокруг по-прежнему не было ни души. Таня и Шмаровоз завернули за угол дома.

– Видишь две круглые плошки на стене? – указал Тане рукой Шмаровоз. – Это и есть пробки. Щас я их…

Подняв с земли камень, он расколотил сначала одну, затем другую пробку.

– Готово. Чтобы их починить, нужно будет время. Так что не скоро. Можем идти, – сказал он.

Они вернулись к магазину, и Таня показала Шмаровозу провод, тянущийся вдоль дверного косяка. Подставив под него щепку, Шмаровоз аккуратно перекусил провода кусачками.

– Если это тот провод. А если нет? – вдруг нахмурился он. – Не нравится мне за это. Никогда с таким гембелем не работал.

– Что тебе не нравится? – опешила Таня.

– Слишком тихо вокруг. Не за тот фасон. Даже собака не забрешет. Ты смотри – Ришельевская, буржуйский район, буржуи до полночи в ресторане гуляют, а здеся ни слуху ни духу, как повымерло все. Да еще и проводов понатыкано…

Таня пожала плечами, но слова Шмаровоза все-таки ее зацепили, и она скомандовала:

– Работаем быстро! За все пару минут! Шмаровоз, вскрывай дверь!

Вытащив связку отмычек, Шмаровоз принялся пробовать их на замке и очень быстро открыл дверь – она поддалась на второй же отмычке. Они вошли внутрь. Шмаровоз зажег фонарь.

– А где Кошак? – вдруг произнес Зима. Он шел последним и обернулся как раз в тот момент, когда на улице раздался какой-то подозрительный звук, напоминающий топот копыт. – Эй, а Кошак-то уехал…

И действительно: в том месте, где стояла пролетка, была пустота.

– Струсил, сопляк… твою… – Колька-Жмых сплюнул на пол, – вот, как поймаю, я ему шею намылю, босоте! Струсил, собачья харя! За всю печенку ему, падле, выем!..

– Не нравится мне всё это, – снова бормотнул Шмаровоз. – Ох не нравится…

– Быстрее… – Таня буквально ногой подтолкнула к витрине Зиму, который быстро выломал внутреннюю деревянную раму, отделявшую витрину от помещения.

Раздался громкий треск, бандиты принялись собирать украшения с бриллиантами в мешок, который держала Таня. Все шло быстро и гладко. Оставалось снять с подушечки последнее колье, как вдруг витрина разлетелась со страшным грохотом.

От неожиданности и страха Таня закричала. В помещении появились какие-то люди. Кто-то запрыгнул сквозь разбитую витрину, кто-то забежал через дверь. Тишину прорезал страшный грохот выстрелов. Таня видела, как, широко раскинув руки, вниз с грудью, развороченной выстрелами, рухнул Колька-Жмых. Как пуля попала в голову Зиме – прямо в лоб, окрасив белый цвет в пронзительно красный. Как пули прошили тело Шмаровоза – две в руку, одна в грудь, и он стал оседать. А когда упал, громко зазвенели высыпавшиеся из кармана отмычки. Страшно крича, Таня металась в темноте, пытаясь спастись от выстрелов…

Кто-то вырвал из ее рук мешок с драгоценностями. Затем ее больно схватили за волосы и швырнули головой о стену. Ударившись затылком, Таня почувствовала, как ее рот наполняется горячей кровью. Потом на несколько секунд все провалилось в темноту…

Когда она пришла в себя, увидела, что лежит возле стены. Над прилавком склонились трое мужчин, внимательно рассматривая содержимое мешка. Одним из них был Акула: Таня узнала хищный оскал его зубов, острое лицо. Двое других тоже были его люди.

Акула запускал руки в мешок, жадно перебирал украшения, вытаскивал их на свет. Лицо его было отвратительным – все человеческие чувства перекрывало выражение алчности и жадности.

Пытаясь подняться на ноги, Таня пошевелилась. Но в голове сразу же почувствовала острую боль. Она слабо застонала. Все трое обернулись к ней.

– Очнулась, сучонка, – ухмыльнулся один из мужчин, взглянув подобострастно на Акулу. – Замочить эту подстилку Японца?

– Ты погодь. Я сам.

Быстро подойдя к Тане, Акула схватил ее за волосы и рывком поднял на ноги. Таня почувствовала, как по ее лицу потекла кровь. Боль была невыносимой. Она попыталась вырваться, но Акула больно заломил ей руку и развернул к себе лицом.

– У, тварь! – Он сильно ударил ее в лицо кулаком.

Таня почувствовала, что сейчас захлебнется кровью – Акула разбил губу. Это было не только больно, но и унизительно.

– Шо ты возишься? – Один из бандитов вытащил револьвер. – Башку сучке прострелить, и всего делов.

– Успею, – как-то по-особенному ухмыляясь, сказал Акула. – Вот шо – ждите на дворе. Я давно хотел поиметь эту подстилку. Ща тот случай. Пошли вон! Кому сказал!..

Похабно ухмыляясь, бандиты вышли из магазина, оставив Таню с Акулой.

– Шо пялишься, сука? Так легко не отделаешься! За все получишь!

С этими словами он ударил ее в лицо второй раз. А когда голова Тани бессильно мотнулась в сторону, придерживая ее за локоть одной рукой, стал разрывать на ее груди блузку. Затем швырнул на витрину магазина.

Таня сопротивлялась, как могла. Быть изнасилованной этим отвратительным типом – это было намного хуже смерти. Она боролась, но силы были неравны. Грубые руки разрывали на ней одежду. Акула тяжело навалился сверху, пытаясь раздвинуть ее ноги, буквально выворачивая колени. Она чувствовала тяжелый запах алкоголя из его рта. Все происходящее было настолько ужасно, что сознание ее, удивительно ясное до того момента, вдруг стало сдавать. Исчезали все ощущения, Тане казалось, что она погружается с головой в какую-то темную бездну…

Выстрелы раздались в тот момент, когда Акула пытался стащить с себя штаны. Затем вдруг чьи-то руки подняли его в воздух, отрывая от Таниного тела. Она вдруг почувствовала эту легкость и стала кричать. Но чьи-то руки приложили к ее пылающему лицу мокрый платок.

– Не шуми. Кровь вытри.

Постепенно Таня успокоилась, ей даже удалось сесть. Она увидела, что перед ней стоит Котовский. Там, на заднем плане, где-то возле двери, выходил в ночь дрожащий от ярости Акула. Котовский набросил ей на плечи какой-то платок.

– Не бойся. Я тебя не обижу.

Он поднял ее с прилавка. Таня дрожала. Силы ее были совсем на исходе, она уже не могла ни кричать, ни плакать.

– Да у тебя лицо всё разбито, – Котовский ласково, как ребенка, погладил ее по голове, – и затылок тоже разбит. Идем, свезу тебя в больницу.

Он вывел Таню из магазина, усадил в черный автомобиль. В тот же автомобиль занесли и Шмаровоза.

– Он жив? – Таня не верила своим глазам.

– Жив. Пуля через грудь навылет прошла. Но он дышит, – ответили ей. Кто – она так и не поняла.

В Еврейской больнице Тане обработали рану на голове и зашили разбитую губу. Дежурный хирург дал какое-то старое платье, в которое она машинально переоделась. Шмаровоза прооперировали, и врач заверил, что он будет жить, однако в больнице полежать придется.

Котовский ждал Таню в холле.

– Меня Японец прислал. Сказал, что тебе будет нужна помощь. Ну у тебя и вид! Утром всё будет болеть, – засмеялся он.

– Откуда он узнал? – удивилась Таня, поморщившись.

– Есть свои люди. Крыса у тебя был. Этот твой новый, Кошак. Он про ювелирный сказал Акуле. Это он на тебя Акулу навел. Акула одним хозяином стать хочет. Но теперь это с рук ему не сойдет. – Котовский говорил как бы весело, но глаза его были жестокими.

– Спасибо… тебе. Я не думала, что ты… так, – выдохнула Таня.

– Жаль, что я опоздал, что этот гад успел тебя разукрасить. А на тебя я зла не держу. Я вообще отходчивый. И когда Японец сказал, что ты попадешь в беду, я сразу взял своих людей и поехал. Вот что я тебе, девочка, скажу. Не твое это дело, налеты. Тебе надо с этим завязывать. Второй раз меня рядом не будет. Нет в тебе этой жестокости, которая для налетов нужна. Так что считай, что сегодня второй раз родилась ты на свет.

И тут Таня заплакала. Котовский обнял ее за плечи.

– Идем, я тебя домой довезу. Пару дней придется отлежаться. Но это ничего. Заживет.

В своей квартире Таня стащила с себя чужое платье и подошла к зеркалу. Синяки были не только на лице, но и на теле. Ссадины, зашитая губа… Расплакавшись, Таня едва не разбила зеркало. Затем, плача, потянулась к духам.

Пряный запах упал бальзамом на ее сердце. Таня обильно смочила духами руки, шею, волосы, пытаясь прогнать отвратительный, чужой запах, вызывающий в памяти острое чувство ужаса и беспомощности…

Уткнувшись разбитым лицом в подушку, также смоченную духами, Таня вдруг почувствовала во всем теле какое-то странное покалывание, словно к ней возвращался огонек жизни, способный каким-то чудом заглушить всё, что с ней случилось.

Глава 22

Пожар. Нападение Акулы. Расстрел банд с Молдаванки. Володя пишет статью про оружие

Склады вспыхнули как спичка, один за другим, ярко взрываясь в ночное небо обжигающими алыми искрами. Почти сразу же загорелась железнодорожная мастерская, расположенная рядом со складом. Пламя охватило вагоны, ожидающие ремонта под разобранным навесом. В некоторых из этих вагонов находились рабочие. С воплями они выбегали на улицу полуодетыми.

Огонь распространялся быстро. Воды не было. Началась паника. Железнодорожная станция в самом сердце Молдаванки, рядом с Балковской, была важным железнодорожным узлом, связывающим Одессу не только с другими губерниями, она давала множество рабочих мест. А потому пожар на железнодорожном узле тут же стал настоящим бедствием для всей Молдаванки. Даже из самых отдаленных закутков, почувствовав запах гари, люди выскакивали из домов.

Ситуация усугублялась тем, что на запасном пути стояли два груженых товарных вагона с перевязочными материалами и медикаментами, предназначенными для отправки на фронт. Вагоны были заполнены и ожидали, когда их прицепят к основному товарному составу через этот самый запасной путь, чтобы отправиться на фронт на следующей неделе.

Перевязочные материалы изготовляла одна из артелей на Молдаванке. И уничтожение всей продукции означало, что за свою работу артель не получит ничего и рабочие останутся без хлеба.

Перевязочные материалы – вата и бинты – вспыхнули от одной искры пламени и полыхали так сильно, что жар от них даже расплавил некоторые камни, лежащие на дороге. Этот огромный сноп огня ничем нельзя было погасить. В Одессе всегда были проблемы с водой. Ее отсутствие являлось настоящим городским бедствием. И пока рабочие, в панике вырвавшиеся из охваченных пожаром железнодорожных вагонов, мастерских и складов, метались, пытаясь потушить адское пламя водой из крошечных ведер, вагоны с перевязочными материалами уничтожались на глазах. И очень скоро с ними все было кончено…

Пожарные прибыли слишком поздно: уже ничего нельзя было спасти.

В той же части железнодорожных мастерских, которая не сильно пострадала от пожара, в воздухе отчетливо ощущался острый запах керосина. Он был настолько резким, что ни у кого не возникало сомнения: это поджог.

Именно тогда, когда часы на ближайшей церквушке возле Староконного рынка пробили полночь, а пожар начал превращаться в ад, на Молдаванку вошли банды Акулы и Туза. Банду Туза возглавил его бывший адъютант Леший. Оба главаря для этого похода дополнительно набрали людей. Сделать это было легко.

Накануне в Одессу, на станцию за железнодорожным вокзалом, прибыл целый состав дезертиров, сбежавших с фронта. Поезд состоял из нескольких вагонов и был угнан еще из лесов за Киевом. Целый добровольческий полк почти в полном составе покинул линию фронта и на перекладных добрался до Киева, однако под знамена гайдамаков вступать не стал. Дезертиры, сбежавшие с фронта, угнали поезд и решили отправиться в Одессу, где можно было не только затеряться, но и, влившись в местные банды, очень выгодно заняться грабежом.

Тем более что в Одессе как раз и стали сосредотачиваться самые богатые буржуйские элементы из всей империи. Лучшие представители состоятельных, знатных семей бежали из охваченных пламенем уличных боев Санкт-Петербурга и Москвы и оседали в Одессе, где собирались остаться на долгое время – либо до полного разгрома красных и восстановления нормальной власти, либо, если удастся, выбраться каким-то способом из города, чтобы попытаться перебраться в любую европейскую державу.

Главное, что ждали от Временного правительства – решение о прекращения войны. Все надеялись, что будет подписано более-менее приемлемое мирное соглашение, позволяющее вернуться к развитию экономики и заняться подавлением красного мятежа. Но такое решение подписано не было. Временное правительство продолжило войну. И тогда народное недовольство, достигшее своего пика, привело к тому, что с фронта стали уходить целыми полками, которые вливались в разные политические силы.

Огромная часть дезертиров добиралась до Одессы. Но были и такие, кто, засев на подступах к городу, грабил поезда. И никто – ни гайдамаки, ни отряды солдат, посланные Временным правительством, – ничего не мог сделать с этой напастью, имевшей самые серьезные последствия.

Дезертирский поезд в Одессе неожиданностью не был – его ждали. Стало известно – у каждого по своим каналам, – когда он прибудет, и банды Акулы серьезно пополнились людьми за счет этого нового поступления желающих легкой одесской жизни. И у всех у них было оружие…

Вооружив своих людей и создав новые отряды, Акула и Леший повели их на Молдаванку, где они подожгли все вокруг железнодорожной станции.

Яшка Чалый вместе со своей бандой находился в кабачке на Средней улице, в районе Староконного рынка, когда в открытое окно люди Акулы бросили гранату. А после того как граната разорвалась, они ворвались внутрь и всех перестреляли.

Яшка и большая часть людей из его банды были убиты на месте. Погибли и другие посетители кабачка – живым не ушел никто. Яшка Чалый уже давно вошел в банду Японца, работал под ним и считался одним из самых верных его людей. А потому расстрел Яшки и его людей означал открытую войну.

Несколько авторитетов Молдаванки уже давно вошли в состав банды Японца и работали под ним, признав его единственным королем. Именно Японец сумел объединить Молдаванку, многочисленные короли которой постоянно воевали друг с другом. На Молдаванке наступил мир, которым Японец правил железной рукой.

Но нападение Акулы на Молдаванку означало открытый вызов Японцу и подрыв его авторитета. А потому, чтобы ослабить силы в самом начале, Акула взял на подмогу Лешего, быстро подмял его под себя и нанес удар решительный и внезапный.

И действительно, рассчитано было точно: всю Молдаванку парализовал внезапный пожар. И пока ошалевшие жители пытались справиться с этой огненной напастью, Акула стал продвигаться вглубь.

Следующим, по кому он нанес мощный удар, стал Калина – авторитет, работающий на Японца так же долго, как и Яшка Чалый. Несмотря на то что Калина заправлял, в основном, всеми публичными домами Молдаванки и в районе Привоза, его уничтожение серьезно подрывало мощь Японца.

В ту ночь Калина отдыхал в одном из публичных домов на Госпитальной, где, в окружении девушек, пробовал новый, недавно привезенный в город кокаин. Разлегшись на парчовых подушках, как персидский шах, толстенький лысоватый Калина, чем-то похожий на большого плюшевого мишку, развлекал хохочущих девиц своими кокаиновыми грезами, зачем-то поливая себе голову фирменным розовым шампанским завода Редерер. Девицы смеялись, в узкую комнатенку их набилось великое множество. Калина ловил неземной кайф.

Веселье было прервано в самый разгар, когда в комнату ввалились вооруженные люди Акулы, кроша в капусту все вокруг из фронтового немецкого пулемета, не щадя ни девушек, ни обслуживающий персонал.

Прошитое насквозь пулеметными очередями, едва не разорванное пополам тело Калины так и осталось лежать на парчовых подушках в окружении тел ни в чем не повинных девиц. Чистый кокаин рассыпался по полу, как белая пыль, завис в воздухе. На лице Калины застыло удивление, словно смерть свою он принял за одну из кокаиновых грез.

Его люди почти в полном составе находились в общем зале. Именно там их и порешили члены банды Лешего, опять-таки покрошив из пулемета, пока Акула расправлялся с Калиной. В результате этого страшного налета в живых не осталось ни одного посетителя, ни одной обитательницы веселого дома. Вместе с Калиной и его людьми полегли не только все девицы, но и толстая немка, хозяйка заведения, и известный в криминальных кругах вышибала Кривой Семен.

Банда Калины была уничтожена в полном составе. После этого Акула и Леший продолжили свой путь дальше.

А дальше их путь лежал к криминальному авторитету по имени Ванька Рвач, который тоже был человеком Японца. Он заправлял всеми карманниками Молдаванки и всеми мелкими воришками, которые за долгие годы стали мастерами всевозможных видов краж.

Ванька Рвач вместе со своей пассией жил в квартире на Запорожской улице. Пассия его, ярко-рыжая девица высоченного роста, до встречи с Ванькой служила певичкой в одном из кафе-шантанов. Ванька заставил ее уйти оттуда и со сцены, поселил с собой, дамочка-вамп вдруг превратилась в невероятно преданную жену.

Когда в квартиру, выбив входную дверь, ворвались люди Акулы, парочка мирно лежала в постели. Бывшая певичка была на пятом месяце беременности. В ту ночь она почувствовала себя плохо и легла в кровать пораньше. А Ванька Рвач отправился за ней.

Они так и не проснулись: люди Акулы застрелили их из винтовки и добили ударами прикладов по голове. Довольно-таки большой живот супружницы Рвача не помешал расправе. Один из бандитов, войдя в раж, проткнул живот беременной женщины штыком…

После этой зверской расправы люди Акулы и Лешего, разойдясь, стали проверять все кабачки, расстреливая поздних посетителей. Так они уничтожили большую часть людей Ваньки Рвача и несколько бывших контрабандистов, вошедших в банду Корня, которую теперь возглавила Алмазная. Зная, что Алмазная и ее люди – кость в горле Акулы, его люди старались особенно и очень радовались, когда стало понятно, что они уничтожили очень многих ее членов.

Молдаванка долго не могла прийти в себя от этого ночного ужаса. Только утром стали ясны истинные размеры происшедшего ночью разгрома. Акула же, совершенно не прячась, обнаглел до такой степени, что отправил петицию Японцу: мол, берет контроль над Молдаванкой на себя.

Одесса затихла. Началась война авторитетов. Сцепившиеся друг с другом криминальные банды наводили на жителей города такой же ужас, как и голод, разруха, война. Одесса замерла в кошмарном ожидании. Все думали о том, чем ответит на этот погром Японец.

Поздней ночью в одной из квартир Каретного переулка горел свет. Володя Сосновский, он же одесский репортер Трацом, он же в собственных мечтах Моцарт от литературы, склонился за письменным столом. Вот уже в пятый раз он начинал одну и ту же главу и каждый раз, скомкав очередной листок бумаги, швырял его под стол. Начало не приходило. Начало главы катастрофически не приходило! И очень скоро весь пол в комнате оказался усеян «белыми снежками» – скомканными шариками исчерканной белой бумаги.

Дело в том, что вот уже третий месяц Володя писал криминальный роман – детектив из одесской жизни, который, даже в самых скромных его мечтах, должен был поставить имя Сосновского в один ряд с именами самых известных и выдающихся писателей всех времен и народов – например с Достоевским и Пушкиным.

Однако работа двигалась тяжело. Сюжет не складывался, и в панике от не приходящих слов Володя сбивался на пересказ уже известных ему, когда-то прочитанных литературных сюжетов, отчего получалось совсем скверно, нужно было рвать написанное, и он рвал и начинал снова.

Сам того не понимая, Володя оказался между двух огней. В нем фантастические, ну просто грандиозные замыслы, с такой мощью вылелеянные в душе, сталкивались со слогом провинциального одесского репортера, который только-только начал вырабатывать свой стиль да вдобавок к этому не желал слушать ничьих советов.

Сосновский ничего не знал о долгих годах неудач, о работе над собственным стилем и прохождении настоящей писательской школы. Считая себя гением от природы, он был твердо уверен, что учиться ему не нужно, гениально писать он и так может. А если бы он пожелал учиться, то услышал бы нелицеприятную истину о том, что за гениальными произведениями литературы стоят годы труда, когда необходимо учиться не только исправлять стилистические ошибки, но и вырабатывать свой стиль, что стоит немалых сил.

Но Володя был твердо уверен, что секрет писательского успеха заключается в том, чтобы никогда не слушать чужих советов. А потому он продолжал корпеть над своим первым романом, в тяжких муках упрямства кропая строку за строкой.

Работа усугублялась и тем, что в эту ночь перед его глазами почему-то все время стояло лицо Тани. Он беспрестанно видел его, и это мучительное наваждение выбивало из его творческого воображения даже те слова, которые осмеливались к нему приходить. Володя успел убедить себя в том, что давно разлюбил Таню. Да, в общем, никогда и не любил.

Но если это было действительно так, то почему мучительно ныло его сердце и перед глазами все время продолжало стоять ее лицо?

Грохот кулака во входную дверь прервал творческие потуги, и с предательской радостью, что имеет полный законный повод оторваться от романа, Володя поспешил к двери.

– На Молдаванке разгром! Горят железнодорожные мастерские и склады! А еще там бандюков бьют! – Его сосед по лестничной клетке, дюжий детина, владеющий кузницей как раз в районе Молдаванки, с воодушевлением потирал руки в восторге от того, что может оказаться в центре событий. – Мы сейчас едем туда! Говорят, страсть шо творится! Всех бандюков перебили! Давай подвезу!

Газетный репортер взял верх над писателем. Володя задул керосиновую лампу, закрыл квартиру на ключ и помчался в ночь за соседом-кузнецом. Его старая бричка уже была полна дюжих зевак, желающих посреди ночи ехать глядеть на погром.

Володя кое-как втиснулся внутрь брички и попытался выяснить подробности:

– А что стряслось-то? Кто бьет?

– А шут его знает! Бандюки меж собой воюют! Мочат друг друга, как пить дать! А мы на пожар поглядим!

Это было развлечение, и зрители заходились от восторга. Так театралы с удовольствием предвкушают просмотр хорошего спектакля. Острая игла тревоги кольнула Володю в самое сердце – он подумал о Тане, ведь она имела самое прямое отношение к бандюкам с Молдаванки. А что, если она попала под этот погром?

Было около четырех утра, когда бричка наконец-то приехала на Балковскую, к железнодорожным мастерским и складам. Молдаванка не спала. Казалось, все жители района высыпали из своих домов поглазеть на происшедший погром. Страшный пожар догорал. Во всех местах Молдаванки уже начали подсчитывать трупы.

К удивлению Володи, на месте события было уже полным-полно газетных репортеров, они слетелись сюда, как мухи на мед. Сосновский разглядел журналистов из «Одесских новостей», «Южной Пальмиры», «Одесской почты», «Телеграфа новостей» и прочих, не таких известных изданий. К счастью, из «Одесского листка» он был один. К Володе тут же подошел его коллега из «Одесских новостей», пожилой репортер криминальной хроники, и сразу поделился последней информацией:

– Видал, шо Акула Японцу учинил? Будет теперь за тот еще геволт!

– А среди трупов женщины есть? – запинаясь, спросил Володя.

– Шутишь? Шоб я так жил, как там нет женщин! Калину-то в публичном доме с девицами покрошили. Так шо девиц там – та еще картина маслом!

Володя вздохнул с облегчением. Это были не те девицы. Если бы пострадала Таня, об этом стало бы известно сразу. Тут с опозданием он среагировал на слова своего коллеги:

– Подожди, почему именно Акула? Кто сказал?

– За Акулу люди видели. Он был, и еще Леший, который заместо Туза сейчас правит. Да и покрошили всю Молдаванку в мелкий порошок. Они же и пожар устроили, шоб все за пожар отвлеклись. А они, между тем, устроили такую беременную голову, шо все химины куры со смеху передохнут!

– А вы слышали за последнюю новость? – К ним подошел щуплый юркий известный репортер с псевдонимом Странник, который всегда первым появлялся на месте события и писал во множество разных газет. – Оружие, которым их покрошили, – с фронта!

– С какого фронта? – не понял Володя.

– Да говорят, из тех партий, шо должны были отправить на фронт. Какое-то особое.

– Да брехня все это! Шо ты брешешь, как собака за сено? – воскликнул репортер из «Одесских новостей». – Нет там никакого фронтового оружия, тем более из новых партий! Бандюки своровали оружие, где шо плохо лежит, да дезертиры добавили. Такое только!

– Я брешу? Да мне из народной милиции сказали! Они брешут?

– Ще як брешут! Собаки, чистое слово! Брешут, шоб за себя всех отвязать, до чего они бандюков развели, которые не боятся ни Бога, ни черта!

Перепалка могла длиться еще долго, но тут появился еще один репортер, который крикнул, что сейчас из кабачка возле Староконки будут выносить трупы Яшки Чалого и его людей, и все репортеры поспешили туда.

Рассвело. Отряд милиции окружил кабачок с выбитыми окнами и развороченной дверью. В воздухе стоял тошнотворный запах паленого мяса и свежей крови. Трупов было так много, что солдаты, которых пригнали на подмогу народной милиции, не успевали их выносить.

– Здесь то оружие было, – шепнул Странник Володе, с интересом, не отворачиваясь, глядя на страшное зрелище, – Яшку Чалого им постреляли и его людей. Новая какая-то партия, экспериментальная. Со складов уперли. Наверняка, чтобы бандюков вооружить. Зачем еще?

Володя был единственным, кто знал правду о краденом оружии. Но он молчал. Нервы его не были закалены так, как у Странника, и он не мог смотреть без дрожи на то, как из разгромленного кабачка все выносили и выносили трупы людей, убитых непонятно за что.

С Молдаванки Сосновский сразу же, не заезжая домой, поехал в редакцию. Сонный ночной вахтер впустил его. Вооружившись бумагой и карандашом, Володя принялся писать.

Когда появился Навроцкий, а появлялся он всегда около 9 часов утра, Володя положил ему на стол уже готовую статью. Заголовок был броским: «Оружие для фронта в руках одесских бандитов. Страшный погром на Молдаванке! Королей Молдаванки расстреляли из оружия для фронта!».

Издатель внимательно прочитал статью, в которой Володя детально описывал не только то, что услышал от торговца оружием, но и то, что этой ночью произошло на Молдаванке.

– Ты же не хотел об этом писать! – Навроцкий с удивлением посмотрел на Сосновского поверх очков.

– Информация о фронтовом оружии больше не является секретом, – Володя рассказал о Страннике. – Скандал все равно будет. Так лучше, если об этом первыми заговорим мы.

– Ты хочешь сказать, что этот подлец торговец оружием говорил со Странником точно так, как говорил с тобой?

– Именно! Он чувствовал, что с нами может не выйти, и готовил себе запасной плацдарм.

– Хорошо, но почему ты пишешь о том, что кто-то специально стравливает одесские банды, чтобы отвлечь внимание от восстания красных?

– Потому, что это правда, и об этом нужно писать.

– Будет скандал. Страшный скандал. Ну что ж… Мы живем скандалами.

И Навроцкий быстро подписал материал в печать. Довольный собой, Володя отправился в кабачок на Садовой, на поиск Тани, чтобы рассказать ей всё. Но ее там не было. Зато там был Хрящ, и Володя, зная, кто это, спросил у него, где же Таня. Однако Хрящ, когда услышал вопрос, посмотрел на Сосновского как-то странно и промолчал. Володя хотел оставить записку, но Хрящ, все еще продолжая смотреть на него странно, нехотя разжал губы и сказал, что Таня не появлялась в кабачке несколько дней. И добавил, криво ухмыльнувшись:

– Иди-ка ты своей дорогой, куда шел!

– Но я ее друг! – воскликнул Володя.

– Знаем мы таких друзей! – Хрящ грязно выругался.

Внезапно Володя почувствовал: с Таней что-то произошло. Он помнил, что она запретила ему появляться в ее новой квартире, но острое чувство тревоги было гораздо важнее и сильнее любых запретов.

Выйдя из кабачка, Сосновский повернул в сторону Елисаветинской улицы. Будь что будет, но он шел к Тане домой. Сердце его кололо, словно иглой, и острое чувство страха гнало вперед.

Глава 23

Покушение на Таню. Веревка и яд. На борту «Юпитера». Страшная правда о пропавших девушках

Было утро, и Елисаветинская выглядела пустынной. Но Володя был готов к этому, он понимал, что впечатление обманчиво: за квартирой Тани следит не одна пара зорких глаз. И действительно – на самом подходе к ее дому, уже перед подъездом, он вдруг почувствовал на себе тяжелый пристальный взгляд. Обернулся. Человек в длинном черном плаще (не по сезону – мелькнула мысль в голове Володи) скользнул в соседнюю парадную. Разглядеть его лица Сосновский не успел.

Думая об этом странном или, наоборот, ничего не значащем эпизоде, Володя стал подниматься по лестнице. И вдруг застыл. На лестничной площадке между первым и вторым этажом он увидел свежую лужу алой крови, которая еще не успела застыть.

Замерев, Володя вытащил из кармана револьвер и перешагнул через эту лужу. На лестничной площадке было всего две двери: одна в квартиру Тани и вторая, напротив, в которой (он знал это по ее рассказам) живут охраняющие ее бандиты.

Дверь в квартиру бандитов была открыта, и на пороге лицом вниз, на животе, лежал человек. Он как будто не хотел покидать квартиру до последнего: его ноги протянулись на лестничную клетку, а верхняя часть туловища находилась в коридоре. Было понятно, что его убили на пороге. Володя наклонился над ним, прикоснулся к его лбу – тело было еще теплым, и из-под него текла кровь. Очевидно, он был убит просто пару секунд назад, ему перерезали горло.

В квартиру Володя не стал входить. Он бросился к двери Тани, и та легко поддалась под его рукой. Он ступил в прихожую и едва не упал, споткнувшись о какую-то коробку. Весь пол в прихожей был завален вещами, вывороченными из шкафов.

Разворочено было все: платья валялись вперемешку с посудой и постельным бельем, словно содержимое шкафов в комнате каким-то образом перекочевало в прихожую. Володя вдруг с ужасом вспомнил, что Таня рассказывала о смерти ее подруги Кати и что рассказывал хозяина цирковой труппы о смерти старого фокусника. Сейчас, в этой квартире, беспорядок был точно такой.

Перешагивая через вещи, стараясь на них не наступать, Сосновский прошел в комнату. И замер. Зрелище, открывшееся его глазам, легло на его памяти страшным шрамом, и он понял, что вспоминать эту жуткую картину будет до конца жизни.

В комнате был точно такой же беспорядок, как и в прихожей. Вещи были выворочены из шкафов, мебель перевернута и разломана, пол обильно усеян осколками разбитой посуды. В центре комнаты, рядом с перевернутым набок столом, валялась разбитая хрустальная люстра. С крюка в потолке, на котором она висела, свешивалась, раскачиваясь в воздухе, веревочная петля. А под ней на низенькой табуретке стоял тот самый страшный незнакомец в черном плаще. В руках у него было бесчувственное тело Тани. Стараясь не упасть, он надевал на шею Тани веревочную петлю…

Не помня себя, Володя выстрелил. Но стрелял он всегда плохо, к тому же волновался, и вместо того, чтобы сразить незнакомца, пуля угодила в стену. От неожиданности незнакомец разжал руки, и Таня беспомощно повисла в петле. Сам же убийца мгновенно сиганул в окно, выбив оконную раму. Володя бросился к окну, снова выстрелил. Пуля рикошетом отскочила от карниза. А незнакомец уже перепрыгнул на соседний балкон и оттуда стал быстро спускаться по водосточной трубе. Полы длинного плаща развевались за его спиной на ветру, как огромные крылья хищной птицы или летучей мыши.

Володя мог броситься в погоню, но Таня висела в петле, и лишь мгновение отделяло ее от страшной смерти. Подбежав и прицелившись, Володя выстрелил в крюк, выбил его из потолка и успел подхватить безжизненное тело Тани, упавшее ему прямо на руки. К счастью, петля не успела затянуться, на шее не было видно повреждений, но на ощупь ее кожа была холодной, как лед. Она казалась мертвой, и на какой-то жуткий момент Володе показалось, что Таня не дышит. Однако очень скоро веки ее дрогнули, а с губ сорвался такой слабый вздох, что Володя едва-едва его расслышал.

Подхватив Таню на руки, он бросился прочь из страшной квартиры, молясь о том, чтобы найти хоть какой-нибудь транспорт – извозчика, автомобиль, пролетку… Неважно какой…

В своем кабинете доктор Петровский усадил Володю в кресло и налил ему рюмку коньяку.

– Выпейте, – строго приказал он. – На вас лица нет. Не хватало еще вам оказывать медицинскую помощь!

Сосновский покорно выпил обжигающую жидкость и почувствовал, как тепло разлилось по телу.

– Доктор, она будет жить? – Руки его дрожали.

– Будет, – кивнул головой Петровский. – Я же вам сказал. Сейчас ей промывают желудок, затем я введу противоядие, и станем потихоньку повышать давление. Ну, потом еще несколько манипуляций, и она очнется. Мы будем осторожно возвращать ее к жизни. Но вы не волнуйтесь – все с ней будет хорошо.

– Вы уверены, что это яд?

– Похоже на то, – потер доктор переносицу, сняв очки. – Видите ли, это очень сложный случай, едва ли не первый в больнице. Но мне уже приходилось в далекой молодости иметь дело с подобными симптомами. Я мог бы поклясться, что этот яд составлен из нескольких растительных компонентов. Сначала он вызывает сильные галлюцинации, в результате которых человек может совершать абсолютно неадекватные действия. Затем кровь начинает отливать от мозга и от кожи, происходит паралич внутренних органов, который постепенно доходит до сердца. Тогда – конец. Но вы успели вовремя. Яд только начал действовать. Я стараюсь блокировать паралич.

– Вы сказали галлюцинации. Вещи были разбросаны по квартире, как будто был какой-то погром.

– Это они и есть, – кивнул доктор. – Этот погром она произвела сама. Мы не знаем, что она видела в тот момент, но, очевидно, подобные действия казались ей довольно разумными – под воздействием мучающих ее галлюцинаций.

– А петля? Она могла умереть от удушья?

– Нет. Дело в том, что этот яд вызывает нечто вроде окостенения тканей, под воздействием которого не могут сломаться шейные позвонки. Петля просто держала бы ее тело – до тех пор, пока не наступила бы смерть. Шея ее осталась бы невредимой, а цвет лица – белым, обескровленным. Кстати, она уже расспрашивала меня об этом.

– А этот яд – как его ввели?

– Я осмотрел все тело и могу сделать вывод, что его ввели в два этапа. Сначала-галлюциноген. Очевидно, он попал с едой или питьем. Это было небольшое количество яда. Оно вызвало только сильные галлюцинации, но не смерть. Он мог попасть также с запахом: например, яд могли как-то распылить в комнате. А затем, когда начались галлюцинации, ей сделали укол – я обнаружил на ее левой руке след от инъекции и небольшую гематому, как будто кто-то схватил ее за руку и впрыснул шприцем содержимое под кожу. Думаю, в таком состоянии она уже не заметила ни укола, ни того, кто его делал. Сознание ее было отключено… А знаете, – вдруг оживился Петровский, – похоже, это очень интересный яд! Я пока не могу назвать полностью его состав. Но буду изучать, делать анализы. Пока же могу сказать лишь то, что в него входит шалфей.

– Шалфей? – Володя не верил своим ушам.

– Да-да, именно шалфей! На самом деле – это совсем не безобидное растение, каким кажется на первый взгляд. Шалфей обладает очень сильными галлюциногенными свойствами и может вызвать просто невероятное расстройство сознания и галлюцинации. Именно шалфей добавляют в свое снадобье шаманы на Дальнем Востоке для того, чтобы впасть в транс. Его также не очень широко используют в магических ритуалах колдуны в Южной Америке, я когда-то изучал это. Но есть один момент: шалфей обладает очень острым, специфическим запахом и горьким вкусом. Интересно, как его могли подмешать? – задумался доктор.

– А если это были духи? Я нашел вот это в кармане ее платья, – Володя показал флакон. – Это духи с острым запахом лилий. Я понюхал – у меня голова разболелась. И она носила их на себе так, словно они были ей очень дороги.

– Да, духи – это возможно! – оживился Петровский. Он аккуратно взял флакон, понюхал, поморщился. – Запах ужасающий! Даже если в них нет яда, у здорового человека разболится голова. Но я все же сделаю анализ. Если Таня все время пользовалась этими духами, наносила их на кожу, да еще и запах стоял в непроветриваемой комнате – да, это вполне возможно! Через пару дней мы будем знать состав.

– Можно мне к ней? – спросил робко Володя.

– Пока нет. – Доктор был непреклонен. – Но знаете, что я вам скажу? Если ее пытались убить, значит, снова повторят свою попытку. Почему бы вам не найти убийцу, молодой человек?…

На следующий день Таня открыла глаза, и Володю, который неотлучно находился в больнице, впустили в палату. Он содрогнулся, увидев ее: худая, с белым лицом, маленькая среди больших подушек, она казалась такой беспомощной, что у него сжалось сердце, он даже не мог говорить, только поцеловал ее руку, такую слабую, что Таня не могла ее приподнять.

Но впечатление слабости было обманчивым. Володя понял это, когда она заговорила. Мыслила Таня весьма логично и хотела действовать.

– Адвокат Виктор Синицын. Он пытался меня убить, – хоть и тихо, но твердо произнесла она.

– Ты видела лицо убийцы?

– Я знаю, что это он. Что он использовал? Ты должен рассказать мне всё! Я должна знать.

И Володя рассказал. Таня нахмурилась.

– Значит, вот как он расправился с Катей. И с фокусником тоже. Отравил ядом, затем подвесил. Кто же такой Виктор Синицын, ведь это явно его не настоящее имя!

И Таня оказалась права. Через день Володя рассказал, что адвоката с таким именем в Одессе нет. Он всех поднял на ноги, даже подключил к делу Навроцкого. Просмотрел лицензии всех адвокатов, когда-либо выданных городской управой. Не было в городе такого адвоката! А на Ланжероновской не было того номера дома, который, по словам Тани, был указан на его визитной карточке.

К тому моменту она уже встала на ноги, могла ходить и чувствовала себя вполне нормально. И все благодаря доктору Петровскому, который подобрал правильное противоядие. К тому же он сделал анализ духов и определил, что в них содержался яд.

– Что же нам делать теперь, как его поймать? – сокрушался Володя.

– Как его поймать, я не знаю, но у нас есть «Юпитер». Корабль, координаты которого записал Драгаев. Думаю, меня пытались убить тоже за это – за то, что я наткнулась на что-то серьезное. Через два дня меня выпустят из больницы. С «Юпитера» и будем начинать, – ответила Таня.

Темное море было бурным. Пенные валы захлестывали борт лодки, переливались через край. Володя, промокший от морской воды до дрожи, и Таня в мужском костюме вполуха слушали ворчание старого рыбака, который вез их к темному силуэту баркаса, раскачивающемуся на штормовых валах. Впереди уже виднелся темнеющий силуэт «Юпитера», на борту которого были потушены все сигнальные огни, оставалось пройти мыс.

– Шантрапа одна на этом «Юпитере», колобродят, босота, сопляки… – ворчал старый рыбак, согласившийся везти их к «Юпитеру». – Контрабандисты, шушера… Сдались они вам… В такую погоду долго не отчалит. Эх, где была моя голова! А за мысом море еще похуже будет. Кабы не деньги…

Старый рыбак был прав. В такую погоду мало кто осмелился бы выходить в море – штормовые валы, сильный ветер запросто переворачивали рыбацкие лодки и даже яхты покрупней. Но крупная сумма, предложенная Таней, да возможность идти вдоль берега против течения соблазнили старого рыбака, который, как и все в этом страшном, рухнувшем мире, отчаянно нуждался в деньгах. А потому он решился рисковать лодкой, выйдя ночью в штормовое море, которое действительно было опасным. Несколько раз казалось, что лодка вот-вот пойдет на дно, раздавленная взметнувшейся ввысь черной волной.

Но опытный рыбак уверенно держал руль и выныривал почти из глубины, на глазах у промокших насквозь Володи и Тани, которые молились всем существующим в мире богам.

– Та темные дела за ним есть, – еще в порту сказал старый рыбак, узнав, что им надо попасть на «Юпитер», – ни один стоящий моряк на такое судно не пойдет. Страшное что-то там делается: то из команды кто погибнет, то какие-то страшные крики с него слышатся… Как не люди на нем, а проклятые призраки…

– Какие крики? – насторожилась Таня.

– Так было це за два-три месяца назад. А може, то й ще осенью, люди ж, як собаки, брешут. Колька Кривой на свой лодке поравнялся с «Юпитером» этим в темноте, за мысом, и слышит, шо оттуда вопли, людские вопли, да такие, шо волосы дыбом. И не затихнут никак. А потом вдруг выстрелы, и с палубы шо-то в море бросили. Ну, тело, наверное. Колька Кривой в темноте видел. Дурной корабль. Проклятый корабль…

– А часто этот «Юпитер» в море выходит? – спросила Таня.

– Да как часто, нечасто, ведь как дырявая консервная банка посудина. Кто ж за такой шустрый, шоб на дырке от бублика решился рисковать?…

Уговорив старого моряка, Таня подумала о том, что словно специально их рискованное предприятие выпало на бурную, грозовую ночь: бдительность на «Юпитере» будет намного меньше, когда на море разыграется шторм.

– Скоро причалим, – старый рыбак покачал головой, – в обратную дорогу бросаться не буду. Привяжу лодку у рыбачьей пристани да переночую в селе. Бог второй раз не пронесет.

Очень скоро прямо перед ними вырос темный борт судна с потушенными огнями.

– Ты смотри – огни потушили да вахты на нем никто не несет, – прокомментировал моряк, – пустой, как выжатая бочка. Картина маслом – до тошноты глядите!

Он запрокинул за борт судна веревку с крюком. Железо заскользило по борту, заскрипело и уперлось в деревянную обивку.

– Ну, поднимайтесь быстрее, пока ветер не переменился. А не то и до пристани не доберусь.

Первым полез Володя. Таня – за ним. Лезть по дрожащему канату было и страшно, и тяжело. От непривычности такого физического упражнения, да еще и после отравления, Таня двигалась слабо, больно натерла себе руки. Но тем не менее следом за Володей она прыгнула на мокрую и скользкую от морской воды палубу. Лодка рыбака с дрожащим огоньком на корме, подпрыгивая на волнах, быстро удалялась от них в темноте.

Они огляделись кругом – на палубе не было ни единого человека: в ненастную ночь команда пряталась внутри корабля. Скрипели снасти, пахло тухлой рыбой и спиртным – даже ночью корабль выглядел каким-то заброшенным. Кроме того, палуба была дырявой – Таня чуть не провалилась в довольно большую дыру, словно корабль разваливался по частям.

Впереди виднелась дверь, а дальше – тускло горящее окно. Стараясь двигаться потише, хотя шторм и заглушал все звуки, Таня и Володя стали красться к окну. На палубу, скорее всего, выходило окно каюты капитана. Заглянув осторожно внутрь, они увидели довольно просторное помещение, освещенное фонарем. За столом возле окна сидел седой старик со всклокоченной, как пакля, бородой. Перед ним стояла полупустая бутылка водки и стакан. Он с явным удовольствием считал золотые монеты – царские червонцы, которые по-прежнему оставались самой надежной валютой.

Володя вытащил револьвер и, оглянувшись на Таню, толкнул дверь. Она была не заперта. При их появлении старик застыл. Они увидели, что у него деревянная нога. Володя наставил на старика револьвер:

– Ты капитан?

Старик растерянно кивнул, пытаясь прикрыть червонцы руками.

– Какой груз ждет «Юпитер»?

– Вам-то что? – Голос у старика был грубый, пропитый, звучал гулко, неприятной нотой отражался от стен.

– Какой груз ждет «Юпитер»? – повторил Володя и ткнул в старика револьвером, подойдя ближе. – Говори, не то башку прострелю!

– Да плевал я на твою пушку, нечего в меня тыкать! И не такие тыкали! – вдруг зло прищурился тот.

Заломив ему сзади руку, Володя положил старика лицом на стол, а револьвер приставил к его голове:

– Говори! Я не шучу!

– Ладно, пусти. Что уж тут… – Володя чуть отпустил хватку, и старик злобно зыркнул на него, потирая шею. – Баб повезем в бордели турецкие, в Константинополь! Видишь, каким золотом за наших баб платят!

– Каких баб? – Таня подошла поближе.

– А таких, как ты! – оскалился старик. – Хоть ты и штаны напялила. Баб мы возим в бордели ихние. Они страсть с какой охотой наших баб покупают. А шоб не вопили, колем их чем-то там… Они тогда как вареные становятся… Ну шо еще… Хозяин наш снадобья покупает…

– Да что за чушь ты мелешь?! – взорвался Володя, не выдержав. – Какой Константинополь?! Идет война, в море вражеский флот! Мышь не проскочит, не то что целый корабль! Что ты тут заливаешь?

– Ха! – оскалился снова старик. – А хто тебе сказал, что мы через море идем? Вот дурья башка! За войну и без тебя знаю! Мы не плывем в сам Константинополь. Мы доплываем до определенной точки в море – до какой, оговариваем координаты заранее, это несколько километров отсюдой, ну а там уж встречается с турецким кораблем…

– Как же вы узнаете, где вас будет ждать турецкий корабль? – не мог поверить услышанному Володя.

– А контрабандисты на лодках на что? Контрабандисты всего мира друг друга без слов понимают! Передают нам координаты раз в два-три месяца, мы туда и идем.

– А дальше что?

– Ну что? Обмен с турецким кораблем происходит прямиком в открытом море. Сажаем девок на шлюпки и перевозим на ихний корабль. Девки такие обколотые, что лыка не вяжут. Турки грузят их к себе на корабль, а дальше уже и плывут к себе на родину, мимо военных английских кораблей, те их не проверяют. А зачем? И там же, в море, ихний делец поднимается на наш корабль, и происходит расчет. За каждую девку платят золотом. Так что никакой опасности нет. Мы просто не доходим до военных морских действий. А потом к себе возвращаемся – спокойненько так, и с золотом. Красота!.. – На лице старика действительно читалось самое настоящее удовольствие.

– Хозяин наш давно этим занимается, – с удовольствием продолжал он. – Еще он контрабанду возит, то так, вот девки – дело выгодное. Особенно сейчас.

– А что сейчас? – не понял Сосновский.

– Тю… Так сейчас эти… как их… красные дьяволы его наняли! Они ему девок поставляют, а он их продает. Одну большую партию уж очень хорошо продал. А чего? Деньги большие, и быстро. А главное, они так много девок поставляют, что торговля не заглохнет. И где они только их берут? – почесал он давно не мытые лохмы. – Короче, вот хозяин наш и подвязался.

Быстрое зарабатывание денег для восстания, да еще и во время закрытого моря и непрекращающейся войны – Тане это не могло прийти в голову. Теперь было ясно, куда исчезали девушки с Дерибасовской и на какие деньги покупалось оружие, ворованное с фронта!.. Оружие, которое стоило так много!

– Кто хозяин? Кто торгует девушками? – резко спросила Таня.

– Щас! Так я тебе все и сказал! – заржал старик.

Володя снова приставил револьвер к его голове.

– Ладно, пушку-то убери! – Похоже, капитан не слишком-то и испугался. – Виктор Гольштейн его зовут. Папаша его был известным адвокатом в городе, членом Городской управы. А на самом деле на контрабанде и девках разбогател. Все в городе знают за это.

Виктор Гольштейн, торговец живым товаром… Все внутри Тани словно обмерло. Странные и частые исчезновения девушек, иностранные монеты, знание адвокатуры, но в то же время непонятные поступки… И попытка ее убить – по всей видимости, подготовленная лично Марией Никифоровой. Ведь, похоже, именно для нее предназначалась выручка за живой товар.

– Где держат девушек? Где собирают всю партию? – Таня, едва дыша от ярости, схватила старика за грудки и начала его трясти.

– Где-где, – отбивался он. – Где-то в катакомбах, где ж еще? Он так сказал. Это только хозяин знает за место. Сказал – партию наберет, тогда погрузим на товар.

– Где вход в катакомбы?

– А я знаю? Шоб я так жил, как знаю за этот холоймес! Я же сказал: хозяин девок привозит. Он сам этим занимается. Он мне ничего не говорит. А на что мне слышать-то? Они все просто товар. Отвезли, передали туркам, получили золото – и всего делов. Чего мне-то париться?

– Значит, так, – твердо сказала Таня. – Сейчас ты подойдешь к пристани в поселке, а хозяину потом скажешь, что испугался шторма. И учти: если хоть слово про нас пикнешь, вернусь и прострелю башку.

– Я и сам хотел идти к пристани, шторм усиливается, – проворчал старик, поднимаясь из-за стола и ковыляя на своей деревяшке. – А вы где хотите, там и сойдете, мне до вас никаких делов нет…

– Где хозяин берет снадобье, которым колет девушек? – спросила Таня его напоследок.

– Так друг у него есть, смеси разные делает, – охотно ответил капитан. – Он француз, парфюмер. В городе, кажись, большой магазин по редким духам держит. Вот он и составляет такие смеси, шоб девки в трюме не орали, а потом шоб мы шлюпкой их на турецкий корабль могли перевозить. В трюме мы их кандалами приковываем, а они сидят как вареные, ни бельмеса от его смесей не соображают. Становятся как чистые полудурки. Но это хорошо, ведь, когда туркам передавать, их расковывать приходится. Раньше были случаи – в море прыгали. А теперь такая смесь, шо уже все… – оскалил он желтые зубы.

Они пошли за стариком на палубу, и по дороге Таня шепнула Володе, что знает этот парфюмерный магазин. Именно в нем соврали, что никогда не производили таких духов, которые преподнес ей убийца…

Когда «Юпитер» пришвартовался у пристани, им сбросили веревочную лестницу и они спустились вниз. За пристанью были видны огни постоялого двора. Но Таня и Володя не собирались оставаться в поселке. Наняв экипаж, они быстро поехали в Одессу. Каждая секунда была на счету.

В парфюмерный магазин вошла молодая пара, в которой с первого же взгляда можно было определить богатых господ. И приказчик, понимая это, сразу же провел их к хозяину магазина.

Молодой нервный француз, в котором Володя сразу опознал героя одной скандальной статьи про закрытые клубы, где мужчины предпочитали мужчин, приветливо усадил их в кресла.

– Вы хотели поговорить о заказе крупной партии духов? Каких именно?

– Вот этих, – Таня вынула из сумочки свой уже пустой флакон, а Володя вытащил револьвер и нацелил на француза. Тот затрясся и побледнел.

– Адрес Гольштейна, – сказала Таня, – и быстро.

– Прошу вас, не стреляйте… Улица Ланжеро…

– Прострели ему колено, – обернулась к Володе Таня.

– Нет! Нет! Не надо стрелять! – завизжал француз. – Он живет на даче за городом! Постоянно живет на даче за городом! Фонтанские дачи! За мысом Большой Фонтан! Его вилла прямо на верхушке мыса!

– Там есть вход в катакомбы?

– Конечно, есть! Сразу под горой! Там все стоит на катакомбах, он мне сам рассказывал!

– И много он покупал у вас таких духов? – поинтересовалась Таня, пряча флакон.

– Эти духи особенные… Немного. Но было несколько раз. Для девушек. Одну из них звали Катья… Он сказал, что эта Катья слишком любопытная, куда не надо сует свой нос… Эти духи… – Француз закатил глаза, выражая дикий ужас, – они страшные! Я не хотел их делать! Он меня заставил. Он меня шантажировал. Я не хотел… Они страшные…

– Я знаю, – улыбнулась Таня.

Связав француза и, заткнув ему рот носовым платком как кляпом, заперев его в кабинете, Таня и Володя быстро покинули магазин.

Глава 24

Подземная тюрьма работорговцев. Предсмертные откровения Гольштейна. «Карета Катерины»

– Если пройти по берегу под горой, то будет меньше мили… – Перед Таней и Володей из темноты вырос один из ее людей – бывший контрабандист, приведенный в банду Корнем. От отлично знал морское побережье в районе Фонтанских дач. Именно поэтому, отправляясь на рискованное дело посещения дома Гольштейна, Таня взяла своих людей.

Впрочем, сам дом был не нужен. Главное было найти вход в катакомбы. Именно там (в этом Таня не сомневалась) Гольштейн и держал девушек.

– Я с вами пойду, – выступил вперед Володя, сжимая револьвер.

– Куда ты пойдешь, швицер! – заржал бывший контрабандист. – Ты побережье знаешь, а? Ты ж чужак в наших краях… Еще провалишься кудой – имей потом за тебя беременную голову! Так шо ты опосля пойдешь, как за сигнал дам! Есть у меня мыслишки насчет этого входа.

– Ты знаешь, где это? – уточнила Таня.

– А то! Был там когда-то контрабандный причал, еще до войны. Шо-то вроде складов. Товар там держали. А потом, как пошел передел, бывший владелец лодок разорился да дело свое закрыл. Заколотили склад, так и остался ничейным. А сейчас, похоже, его и оприходовали.

– Людей там можно держать? – не отставала она.

– Да шо людей – там такой шелк держали, шо людям и не снилось! Шелк – он понежней людей будет. Там вентиляция должна быть шо мама не горюй – бо протухнет, завоняется весь товар. Так шо людей держать можно скоко хочешь!.. И ничего с ними под землей не будет. Я сигнал дам. Как увидите красный свет – ну, значит, нашел.

Осторожно двигаясь в ночной темноте, Таня и Володя шли по берегу моря. Оно было на удивление спокойным и теплым. Яркие звезды отражались на гладкой, темной поверхности воды. Не было даже ветра – казалось, природа спит в каком-то зачарованном сне, не обращая ни малейшего внимания на людские страсти и пороки.

– Зачем ты потащила их с собой? – вдруг ревниво спросил Володя. – Мы и вдвоем бы справились!

– Не справились бы, – ответила Таня. – Не справились бы. Там охрана. Несколько человек сразу придется уложить. И потом – они бывшие контрабандисты, они хорошо знают берег моря и все подземные логова. Без них не было вообще никакого смысла идти.

– А если это не тот вход?

– Зачем гадать? Может быть все что угодно, но только зачем об этом думать? – нервно усмехнулась Таня.

Вдруг впереди загорелся красный огонь, отчетливо проступающий сквозь темноту.

– Нашли! – Она резво побежала вперед. Володя неотступно следовал за ней.

Люди Тани стояли возле дощатой двери, которая находилась под самой горой. Она буквально вросла в песок. Из-под двери пробивалась узкая полоска тусклого света.

– Алмазная, сдай назад! – Бывший контрабандист обернулся к Тане с лицом, не предвещающим ничего хорошего. В руке его был зажат какой-то небольшой темный предмет. Очертания предмета были круглыми, и Таня не могла понять, что это такое.

– Что ты собираешься делать? – удивленно спросила она.

– Танцы танцевать! Сдай назад, говорю! Ты зайти хочешь или нет? Я людей на верную смерть не поведу! Сдай по-хорошему! – зарычал он, но, разглядев выражение лица Тани, принялся ее уговаривать: – Там охрана внутри, всех нас положат, как откроют стрельбу. А снаружи охрану не выставили. Только один способ есть, – контрабандист разжал ладонь. – По-другому зайти никак не можна…

На его ладони Таня разглядела самодельную бомбу, которые делали на Молдаванке. Такой бомбой пользовались почти во всех бандах, она была эффективной, хоть и слишком шумной. Таня подумала, что девушки, находящиеся под землей, вряд ли сидят возле двери. А за дверью – твари, которые торгуют живым товаром, люди афериста Гольштейна. Того самого Гольштейна, дьявола в образе человека, который с самого начала во всем лгал, а потом пытался убить…

Володя понял, что Таня приняла решение, ее губы сжались в суровую, резкую полоску, она отступила назад, увлекая его за собой:

– Бросай!..

Выбив дверь мощным ударом плеча, бывший контрабандист швырнул в открывшийся проем свою бомбу. Взрыв был не сильный, но чувствительный. Таню и Володю присыпало фонтаном щебня, земли и песка. Песок неприятно забился в ноздри и волосы. Все-таки они отошли недостаточно далеко, потому что сразу после взрыва что-то словно взорвалось в Таниной голове, отдаваясь в ушах неприятным пронзительным звоном. Из ноздри потекла тонкая струйка крови, и Таня в раздражении смахнула ее рукой. Ее люди бросились внутрь.

Потом началась стрельба. Она звучала настоящей канонадой в тихом ночном воздухе. Володя тоже бросился внутрь, вскидывая свой револьвер. Как он ни пытался быть другим, в глубине души он был точно таким, как окружавшие его бандиты. Жажда крови, схватки, охотничий азарт захватили его с головой, в то время как, прячась за каменной стеной, Таня продолжала тихонько стоять, чувствуя, как выстрелы, звучащие в ночи, разрывают ее душу.

Ей думалось, что никогда, что бы в ее жизни дальше ни произошло, ни за что она не привыкнет к ним.

– Идем, – покрытый сажей, песком, землей, перепачканный, но воодушевленный Володя потащил ее за собой, – идем. Там больше никого нет. Ну… почти никого…

Споткнувшись у порога о два трупа (это были не ее люди, нервов Тани едва хватило на то, чтобы это заметить), она прошла дальше по узкому проходу, напоминающему лабиринт. Среди этих вековых камней пахло порохом и кровью… Коридор вел в небольшую комнату, из которой снова разветвлялись ходы. Причем часть этих ходов шла вверх, а часть – вниз, судя по всему, под море.

В этой своеобразной нише, сделанной стихией или руками человека, никто бы не смог сказать в точности, лежал раненый Гольштейн. Кто-то прислонил его спиной к плоскому камню, но обессиленное, обескровленное тело сползло вниз, оставшись в неудобной, неестественной позе. На груди его расплывались многочисленные кровавые пятна. Из разбитой в области виска головы обильно текла густая кровь.

Но Гольштейн был еще жив. Он тяжело, с присвистом, дышал. Его широко раскрытые, почти неподвижные глаза неотрывно смотрели на Таню. Она подошла ближе, опустилась на корточки. Чуть поправила разбитую голову.

– Прости меня… – Гольштейн не отрываясь смотрел на нее. – Прости… меня… я не хотел… это она… сказала…

– Что сказала? – просто так, по инерции, спросила Таня. На самом деле она прекрасно знала, что он собирается произнести.

– Сказала… ты ищешь… девушек… найдешь… тебя убрать… сказала… ты узнаешь…

– Не говори. Тебе тяжело говорить. Я отвезу тебя в больницу.

– Нет. Поздно. Слушай. Я должен сказать… она чудище… цирковой уродец… оно… ты должна… Цирк Барнума… сейчас…

– Цирк Барнума? Что это значит? – Таня насторожилась, такого она не ожидала и с удивлением очень внимательно стала прислушиваться к его словам. – Ты говоришь о Никифоровой? О Марии Никифоровой?

– Она шантажировала меня… она заставила… оно… урод… цирковой уродец… – Тело Гольштейна вдруг дернулось, словно его мучили судороги, а на губах выступила кровавая пена. Глаза принялись стекленеть. – Оно… Ты должна… цирк Барнума…

Резко дернувшись, Гольштейн повалился набок, захлебываясь кровавой пеной. Тело его забилось в судорогах, затем вытянулось в дугу, глаза остекленели. Все было кончено…

За последние несколько дней Таня так часто видела смерть, что должна была бы привыкнуть к этому зрелищу. Но она не привыкла. Каждый раз что-то с болью обрывалось в ее душе. Вот и сейчас, несмотря на то что лежавший перед ней человек пытался ее убить, Таня заплакала.

Аккуратно, надавливая на веки пальцами, она закрыла его глаза. Лицо Гольштейна стало невероятно спокойным. И после смерти он был очень красив. И даже зная о нем всю правду, Таня против своей воли ощутила комок в горле.

Она резко поднялась на ноги, стремясь поскорее отойти от застывающего тела, как вдруг ее внимание привлекла связка ключей на поясе Гольштейна. Отцепив брелок, Таня сняла их. Что это? Ключи от места, где держат девушек?…

Девушек, между тем, никто не искал. Бандиты из Таниной банды были заняты элементарным грабежом, рыская по пещере в поисках заначек дежуривших здесь работорговцев. Им уже попалось немало золотых монет, денежных купюр, неплохих ковров, продуктов и бутылок с хорошим вином, которое привозилось в город исключительно контрабандой. Богатую добычу сваливали посередине комнаты, там, где работорговцы, водрузив доски на каменный выступ, соорудили нечто вроде стола, усыпанного засаленными игральными картами. В серебряных кубках было налито вино. Что сторожили здесь люди Гольштейна, играя в карты?

Таня подскочила к бросившему бомбу контрабандисту и как следует тряхнула его:

– Где девушки?!

Он пожал плечами и уставился на нее с удивлением – до девушек никому не было никакого дела. Таня была в отчаянии, но вдруг ее гнев нарушил чей-то вопль:

– Алмазная, здесь!!!

Только тут до нее донесся отдаленный шум, напоминающий женские причитания и слезы. Таня бросилась на голос по одному из коридоров, ведущих вниз. В подземелье было очень сыро – влага сочилась просто из камней. Коридор заканчивался тупиком, в котором работорговцы соорудили нечто вроде подземной темницы. Несколько клетушек-камер были закрыты густыми железными решетками. Там, за решетками, находились девушки. Они плакали громко и горько.

Таня бросилась открывать камеры. Это было поистине жуткое место – сырость, теснота, холод и мрак… Пахло гнилью, гниющими человеческими останками…

Бледные, дрожащие, грязные, со спутанными волосами несчастные узницы, шатаясь, выходили на свет. Девушки были так слабы, что едва могли двигаться. Очевидно, полагая, что живой товар купят и так, работорговцы не хотели тратиться на продукты и держали узниц в черном теле.

На девушек страшно было смотреть. Внезапно две из них – истощавшие до невозможности, страшные, – рыдая, бросились Тане на шею. Они не могли говорить. И тут Таня узнала Грушу и Цилю… Похоже, Циля была ранена – в ее спутанных черных волосах запеклась кровь. Но, несмотря на рану, она все же сохраняла свое неповторимое жизнелюбие:

– Подумаешь – не за так башку пошкрябали! – улыбнулась сквозь слезы она. – Заживет, как на собаке. Новая отрастет – будет прочней…

Циля пыталась держаться, сохраняя одесский дух, позволяющий выжить даже в подземной тюрьме в катакомбах.

Всего было спасено девять девушек. Они рассказали Тане, что сначала их было гораздо больше, но несколько дней назад отобрали восемь, тех, кто, по мнению работорговцев, лучше выглядел, и куда-то увезли. К счастью, ни Циля, ни Груша не вошли в эту партию.

– У меня же башка пошкрябанная. Сказали – пусть лучше заживет. Боялись, что с пробитой башкой никто не купит, – смеялась Циля, – ну, а у Груши от сырости вдруг по всему телу прыщи выступили. Они ее осмотрели, сказали: ну куда с такими прыщами? Пусть либо сдохнет, либо заживет. Так и сказали.

Еще Циля рассказала, что кормили их плохо, давали только воду и по куску хлеба утром и вечером. Он был с опилками, гнилой, черствый… Какая из девушек кричала или плакала – ту били. Свет в узких клетушках вообще не зажигали. И они не знали, день на дворе или ночь. Полуослепшие от вечной темноты, постепенно они сходили с ума.

Также Циля рассказала Тане, что с Гольштейном познакомилась, когда ходила по Дерибасовской вдвоем с Катей:

– Он за Катькой стал ухлестывать, в цирк ее пригласил, афишу подарил. Знал он выступавшего там фокусника… Не знаю, откуда, но хорошо знал. Говорил, что фокусник этот совсем не тот, за кого о нем думают. А потом вдруг спустя некоторое время объявился на Дерибасовской и стал ухлестывать уже за мной. Сказал, что Катька ему разонравилась, и он ее бросил. В цирк меня повел. А я, дура, повелась. О Катьке даже и не думала совсем. Мне потом, уже здесь, Груша за Катьку рассказала. А Катьку он убил за то, что про девушек случайно пронюхала. Катька ведь любопытная была, во все совала свой нос. Вот и досовалась…

Приказав своим людям отвезти девушек домой, Таня вместе с Володей повезла Грушу и Цилю в Еврейскую больницу, где сдала на руки доктору Петровскому. Кроме разбитой головы у Цили оказался бронхит – сказался холод в катакомбах, – и доктор Петровский с сожалением признал, что пробыть в больнице ей придется долго.

– Вам повезло, что ваша подруга вовремя вас нашла, – печально говорил доктор, простукивая худые Цилины ребра, – еще неделя в таком холоде – и вам бы никто не помог. Так что готовьтесь, барышня, лечиться будем основательно и серьезно.

Под больницей уже дежурили рыдающие Софа и Ида. Таня отвела их в сторону.

– Ты, Софа, – сказала она строго, – рыдай, не рыдай, делай, что хочешь, но чтоб ни Иду, ни Цилю я больше на улице не видела. Туда они впредь ни ногой. С Дерибасовской для вас покончено. Я Лизу вытащила и вас, дурех, вытащу. Недаром начинается новая жизнь. Самый повод учиться жить по-новому…

Говоря о новой жизни, Таня пыталась пошутить, но получилось не смешно. Ида плакала, а Софа громко рыдала и при этом пыталась поцеловать Тане руки. В конце концов Таня разревелась и сама и так, утирая слезы, ушла, махнув на них рукой.

В кафе «Саратов», где когда-то проходил воровской сход, шумно гуляла компания купцов. И даже в холле чувствовался пропитанный парами дешевой водки и жареного лука воздух.

Таня поморщилась: ей вспомнился до боли знакомый запах дешевых кабачков с Молдаванки и тесных одесских дворов, где запахи всевозможных блюд дешевой кухни создавали совершенно невозможную смесь. Но то была Молдаванка. Впрочем, люди везде одинаковы…

Внезапно перед ней вырос прилизанный лакей и вежливо поклонился: – Мамзель, прошу за мной.

На самом деле Таню никто здесь не ждал, но деньги делали свое дело. И, щедро ему заплатив, Таня попросила провести ее в кабинет, где обедал Котовский. Осчастливленный деньгами, лакей провел Таню по извилистому лабиринту зеркальных коридоров и указал на последнюю дверь. Затем он беззвучно растворился в воздухе. Таня вошла без стука. И случился конфуз: Котовский обедал не один, а с барышней.

Яркая, молоденькая, очень красивая брюнетка лет восемнадцати с пышной грудью, вываливающейся из открытого бордового платья, вульгарно хохотала, повиснув на руке Котовского. Развалившись на диване перед богато накрытым столом, он второй рукой по-хозяйски сжимал на удивление мощные бедра барышни. У них царила полная идиллия, которую нарушила не к месту возникшая Таня.

Глаза Котовского с удивлением поползли вверх, и он даже не знал, как реагировать. Барышня перестала хохотать. На ее лице возникло злое ревнивое выражение – в Тане она явно разглядела конкурентку. Неприятно поражена была и Таня – теперь ее появление смотрелось как-то глупо, двусмысленно. Но что было делать, не отступать же назад! И, поглубже вздохнув, Таня выпалила:

– Очень важный вопрос! На два слова.

– Тебя Японец прислал? – прищурился пришедший в себя Котовский.

– Почти, – выдохнула Таня.

Поцеловав барышне руку, он вышел вместе с Таней в коридор. В его глазах появилось ехидное выражение.

– Так зачем на самом деле ты пришла?

– Мне нужно найти Шершня, – выпалила Таня и, видя, что Котовский молчит, добавила: – Я знаю, что в одесской тюрьме он сидел вместе с тобой. И был там после твоего захвата тюрьмы. А теперь он среди твоих людей. Мне очень нужно найти Шершня.

– Откуда у тебя информация, что Шершень среди моих людей?

– Слухами земля полнится.

– Ты права: это только слухи. Шершень политический. Сидел по политической статье. С моими людьми у него нет ничего общего. Он ушел из тюрьмы, я не видел его давно, но зачем тебе Шершень?

– Это очень важный личный вопрос.

– А с чего ты взяла, что я буду тебе помогать? Я уже помог тебе один раз… В более важном деле. Одного раза мне хватило с головой. По-моему, этого было достаточно. Я не благодетель. Кроме того, ты меня больше не интересуешь. Совсем не интересуешь. Если ты заметила, у меня есть кое-кто поинтересней. Да, однажды я помог тебе, было дело. Но ты нагло являешься и просишь помощи во второй раз. Скажи, зачем мне это? Что я получу взамен? Кроме того, я не знаю, с какой целью ты ищешь Шершня. Может, ты хочешь его убить. С чего мне сдавать тебе людей? – Котовский засыпал Таню вполне справедливыми вопросами.

Она стояла молча… На эти вопросы у нее не было ответа. Видя, что она молчит, Котовский нахмурился:

– Благодарить меня за помощь не надо, мы квиты. Больше я не собираюсь тебе помогать.

– Не помогай. Скажи хотя бы, где я сама могу его найти.

– Я тебе уже ответил. Нет.

И он не лгал. Увидев на его лице решительность и ехидную усмешку, Таня развернулась и пошла прочь по коридору. Котовский стоял и молча смотрел ей вслед.

В палате Еврейской больницы было 15 коек. И все они были заполнены. Свежий летний ветер врывался в огромное раскрытое окно, направляя в палату целительные струи свежего воздуха. В палате воздух был спертым. Пахло медикаментами, ядовитыми испарениями немытых человеческих дел и выделений человеческого организма, несвежей, прокисшей едой, спиртом, луком и давно не стиранными простынями. Трудно было долго находиться в такой обстановке. Это была благотворительная палата для бедных. В ней бесплатно лежали пациентки из самых низших слоев общества – за счет Городской управы, которая ежемесячно переводила на счет больницы для содержания таких больных определенную сумму. Больница не пустовала никогда: нуждающихся в бесплатной медицинской помощи было больше, чем мест в больнице.

Несколько таких бесплатных палат, по большому счету, были лишь каплей в море. Случалось, что люди месяцами ждали места и умирали, так и не дождавшись этой бесплатной помощи. Циле, которая сейчас находилась в палате, просто повезло. Доктор Петровский на свое усмотрение втиснул в палату одну лишнюю, 15-ю койку и разместил Цилю. В больнице, впрочем, никто особо не возражал.

Похорошевшая и посвежевшая, она сидела и держала на коленях корзинку с провизией, которую ей принесла Таня, за обе щеки с аппетитом уплетая жареного цыпленка. Глядя на нее, Таня улыбалась.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала она, – сразу видно, что дело идет на поправку.

– Еще как! Не дождутся! – ответила Циля с набитым ртом. – Я, может, и хорошо выгляжу, а вот ты – нет. Бледная, вся осунулась. И глаза не смеются. Улыбаешься – а глаза не смеются. За что?

– Так… – пожала плечами Таня, – проблемы. Не о чем и говорить.

– Не хочешь – не говори. А вот я тебе кое-что расскажу. Ко мне вчера Ида приходила. Сказала, что нашла для нас обеих место в «Карете Катерины».

– Что? – Таню словно ударило электрическим током. – Как ты сказала? Где нашла?

– В «Карете Катерины». Да что с тобой такое? Это же сейчас самый модный ресторан! Ты что, никогда за него не слышала?

– Нет. Что за ресторан?

– Открылся совсем недавно. И там большое варьете. Им очень требуются артистки. Ида уже устроилась туда артисткой в кордебалет – она с детства любила танцевать. Они всех берут, говорят, что танцевать сами научат. А меня обещают устроить певицей в цыганский хор. У них там хор выступает, так в нем цыган почти нет. Одни евреи и еврейки. Мне ведь петь как-то лучше. Я танцевать не очень люблю.

– Когда, ты сказала, открылся этот ресторан?

– С месяц назад. И стал самым модным в городе.

– Где он находится?

– Да на Дерибасовской и находится, внизу, ближе к морю. Красивая вывеска – карета, запряженная тройкой лошадей, а правит ими девушка с распущенными волосами. Красиво очень!

– А кто хозяин?

– Ида сказала, что семейная пара. Ресторан открыли муж и жена. Кстати, зовут Катерина.

– Катерина… А почему карета?

– Не знаю. Красиво просто. Разве нет?

– Наверное… А как Ида эту работу нашла?

– Так ее Марьянка со Средней устроила. Ресторан как открылся, так туда сразу стали девушек наших на работу звать. Так и сказали: хотим, мол, забрать вас с улицы, дать шанс на честную жизнь. Туда очень много наших устроилось. И я пойду.

– Зачем они это делают, как думаешь?

– Не знаю. Но раз делают, значит, нищету понимают, людям хочут помочь. Ида туда пошла, и я пойду. Все-таки шанс уйти с улицы. Я ведь больше не хочу так, по больницам. Я молодая, красивая, жить хочу. А это шанс хороший. Почему нет? Хуже не будет.

Таня, улыбнувшись, похлопала Цилю, уверенную в своем будущем, по руке. Мозг ее жгли только два неожиданных, имеющих такой большой смысл слова: «Карета Катерины».

– Я попросил своих бывших ребят, которые не ушли из полиции, кое-что узнать. – В свете ночной лампы, освещавшей стол его комнаты, лицо Володи Сосновского казалось молочно-белым пятном. – И они раскопали следующее… Никакая это не семейная пара! Они вместе сидели на царской каторге. Причем у обоих был очень большой срок.

– Кто – они? Ты можешь говорить с самого начала? – рассердилась Таня. – Скачешь с пятого на десятое…

– Так я и говорю с самого начала! – обиделся Володя. – А если ты слушать не умеешь – не моя вина! Оба – это значит хозяева этого ресторана. Она – Катерина Мещерякова, получила большой срок на каторге за то, что бросила бомбу в карету главного полицеймейстера в городе Александровске. В карете он ехал со всей своей семьей: сам он, его жена, трое детей, а еще два конных адъютанта, которые сопровождали карету. Когда Мещерякову задерживали царские жандармы, она пыталась подорвать бомбу на себе, но неудачно. У бомбы отсырел запал. Поэтому взрыв получился несильный, но Катерине оторвало три пальца на левой руке и выбило левый глаз, так что она сейчас на один глаз кривая. Сначала ее хотели приговорить к смертной казни через повешение, но пожалели и заменили смертный приговор каторгой – не за убийство, а по политической статье. На каторге она была в большом авторитете. Когда было подписано отречение от престола и поменялась власть, с каторги стали выпускать заключенных. Катерину и освободили за примерное поведение.

– Убийцу – за примерное поведение? – Не поверила Таня. – Чушь какая-то!

– Тогда уже никто не думал, что она убийца. Не забывай: она сидела по политической статье!

– Да уж, удобно устроилась… А что насчет ее мужа?

– Он ей не муж, а соратник по борьбе. Вернее, руководитель местной ячейки. Они в одно время сидели на каторге и были членами одной анархистской организации, которая и запланировала нападение на полицеймейстера. С каторги он сбежал намного раньше, чем освободили ее. Скитался по югу империи, теперь вот оба осели в Одессе. Я так понимаю, что ресторан – прикрытие, – похоже, от долгого рассказа Володя устал. – Они активно готовят восстание. И вербуют людей из самых низов для политической борьбы.

– Про это я уже слышала, – кивнула Таня. – Они связаны с Никифоровой?

– А вот тут момент странный! – снова оживился Сосновский. – По слухам, они враждуют с Никифоровой. И она пыталась сделать все, чтобы помешать им открыть ресторан. Они, похоже, в разных, враждующих между собой организациях. Так что Никифорова явно злилась по поводу его открытия.

– А как зовут напарника этой Катерины?

– Филипп Майский.

– Странное имя…

– Говорят, это псевдоним. У него много имен. В полицейских сводках одесской жандармерии еще до расформирования он проходил именно под этим именем: Филипп Майский. А сейчас ресторан зарегистрирован на другое имя – Федор Мещеряков. Он просто взял фамилию своей напарницы, раз они изображают семейную пару.

– Может, на самом деле поженились? – спросила Таня.

– Ты не все знаешь, – замялся Сосновский. – Понимаешь, эта Мещерякова… Она, по слухам, не совсем нормальная.

– В каком смысле?

– В прямом. Она предпочитает не мужчин.

– Я все еще не понимаю, – Таня действительно не могла понять его слов.

– Таня, бог с тобой – с твоим-то жизненным опытом и не такое знать надо! – не выдержал Володя. – Женщин она любит, женщин! На каторге за всеми молоденькими и смазливенькими ухлестывала. А все новенькие проходили через ее постель!..

– Откуда ты знаешь? – опешила Таня.

– Об этом тоже есть в полицейских сводках! Ну, знаешь, подробное описание ее сексуальной ориентации. Тогда ведь совсем не так, как сейчас, работали. Тогда описывали все малейшие детали, считая, что это может пригодиться в любой момент. Ну, вот и пригодилось. Так что полицейские оказались правы. Жаль, что сейчас совсем не так.

Какое-то время они молчали, каждый думая о своем.

– Нам нужно наведаться в это место, – Таня наконец перевела взгляд с лампы, висящей над столом, на лицо Володи. – Враг Никифоровой – нам не враг.

– Но и не друг, – пожал он плечами.

– Нет, не друг. Разберемся. Мы должны понять, что задумала здесь парочка и почему название ресторана было в записке Драгаева! Для начала сходим посмотрим.

Изображая влюбленных, Таня и Володя сидели за столиком возле эстрады. На ней выступал цыганский хор. Несмотря на довольно высокие цены и скудное, слишком простое меню, зал все же был полон. Но все сидящие здесь люди Тане казались искусственными – их натянутые разговоры, напряженные позы… Было похоже, что они сидят здесь ради какой-то декорации и изображают совсем не то, что есть на самом деле. Тане они напоминали членов какой-то странной секты, поражающих мозг своих последователей каким-то изысканным фимиамом, в котором яд смешивался с ароматами дивных цветов – в точности так, как было совсем недавно с ней. И эти запахи цветов, прорастая в душе, пускали какие-то запутанные, дьявольские, черные корни, превращая опутанного ими человека в абсолютно чудовищное существо. Именно так Таня думала о политической борьбе.

Поняв, что увидела достаточно, Таня попросила Володю немедленно уйти. Он, удивленно взглянув на нее, все же выполнил ее просьбу.

Глава 25

Откровения хозяина цирковой труппы. Разговор с Катериной Мещеряковой. Тайник на кладбище. Страшная тайна Марии Никифоровой

– Снова вы?! – Хозяин цирковой труппы посторонился в дверях гостиницы «Франция», с ужасом глядя на Таню. – Когда же вы оставите меня в покое?…

– Наверное, не скоро, – невесело усмехнулась Таня. – А может, и скоро. Все зависит от вас.

– Чего вы хотите?

– Просто поговорить. Да не волнуйтесь вы, ничего страшного не будет. Мне просто нужно кое о чем спросить вас. Именно вас.

Сдавшись на милость судьбы, хозяин цирковой труппы махнул рукой в направлении просторного гостиничного вестибюля, где в этот час не было ни одного человека. Усевшись напротив Тани на плетеный стул, он затравленно посмотрел на нее.

– Я хотела спросить вас об уродцах, – сразу приступила к делу Таня, – об уродцах из настоящего цирка Барнума.

– Я не понимаю вас. Что именно вас интересует?

– Почему вы демонстрируете людей с различными физическими отклонениями? Как долго вы занимаетесь этим?

– Я мог бы соврать вам, мог бы просто отказаться с вами разговаривать, – хозяин цирковой труппы невесело усмехнулся, – но вы чем-то мне симпатичны, и я постараюсь ответить вам. Тем более что я понимаю – у вас есть серьезные причины задавать этот вопрос.

– Именно так, – кивнула Таня.

– На самом деле я работаю в таком жанре впервые. Это первый эксперимент для меня, но, по правде говоря, он довольно удачный. Демонстрация уродцев приносит гораздо больше денег, чем все дрессированные собаки, лошади и искусные акробаты, вместе взятые. Понимаете, человеческая психика устроена так, что людям очень интересно все то, что нельзя никак объяснить, и одновременно то, что пугает, чем можно ужасаться. Именно Барнум, создавший первый знаменитый американский аттракцион, понял это свойство человеческой психики. Природа ведь вообще очень страшная вещь… В ней есть множество загадок, которые никак не объяснимы с человеческой точки зрения. Ну вот наука объяснить их не может… Взять хотя бы самый простой вариант – женщина с бородой.

– Эта… этот человек, который выступает в вашем цирке? – Таня старалась подобрать слова.

– Да, – кивнул директор. – Ну, тут все просто. Это женщина с мужскими гормонами. Количество гормонов зашкаливает, отчего происходит довольно-таки неприятная аномалия – человек совмещает в себе два пола, как бы является неким античным гермафродитом. С одной стороны, это женщина со всеми признаками, но с другой – у нее растет борода. В обычном обществе такое существо затравили бы, превратили в изгоя, а у меня она зарабатывает огромные деньги и чувствует себя настоящей звездой. Видите, в этом тоже плюс моего представления – дарить таким людям свободу от оскорблений и не понимания людского общества. – Хозяин труппы совсем уж невесело усмехнулся.

– Разве возможно совмещать в себе оба пола? – Таня, никогда не слышавшая о таких вещах, никак не могла поверить.

– Для вас это звучит дико? – улыбнулся директор. – Ну что вы! В природе существуют и не такие вещи! Вам, наверное, приходилось видеть древние гравюры античных мастеров, на которых изображены самые настоящие гермафродиты – существа с женскими и мужскими половыми признаками? На самом деле это не мифология, не вымысел. Такие люди известны природе еще с античных времен. Очень редко, но они попадаются и сейчас, они действительно существуют. Как их назвать? Ошибка природы, насмешка богов? Как ни назови, все это будет неправильно, потому что мы не знаем истины – для чего нужны такие существа. А мое шоу превращает их физическое уродство, или, если хотите, их природную аномалию в деньги.

– Аномалию?

– Разумеется. Ведь таких людей нельзя назвать нормальными, правда? Но много ли мы знаем о нормальности? Может, писаный красавец по подобию Апполона хранит в себе самые отвратительные моральные уродства? Будет ли он нормален? Это очень сложный вопрос.

– Эти люди… Как они попадают в ваш цирк?

– А я специально искал, как же еще, разумеется? Когда готовил это шоу к гастролям, послал агентов по тюрьмам, по больницам. Женщину с бородой, к примеру, мы нашли в дешевом портовом притоне, где ею торговали для любителей всяких извращений. Но она настолько пугала посетителей борделя, что клиентов у нее было немного.

– Ужасно, – тяжело вздохнула Таня.

– У каждого из этих людей ужасная история, – повторил ее слова циркач. – Человека-рыбу, к примеру, мать в детстве продала бродячим цыганам, перепугавшись его уродства. Цыгане возили его по ярмаркам, показывая в клетке на потеху толпе, при этом сильно били и кормили объедками. Он попал ко мне в возрасте тридцати лет с умственным развитием, ну, похоже, пятилетнего ребенка, и было это всего два месяца назад, когда мне пришла мысль создать подобие американского шоу. Теперь я отвечаю за него. И я видел сотни таких историй! Многие ведь не попали в шоу…

– А можно ли назвать их обычными людьми с умственной точки зрения, невзирая на их физическую аномалию? – Это вопрос Таня задала неожиданно даже для себя самой.

– Нет, конечно. – Казалось циркач был немного удивлен этим ее вопросом. – Они ведь не обычные люди, с нормальной точки зрения. И рассуждают не так, как обычные. У них смазаны критерии и понятия, те же границы добра и зла. Они способны на бескорыстную, невероятную доброту и в то же время на страшное, дьявольское зло. Но на зло все-таки больше, потому что с ними обращались жестоко, они это помнят. И никто из них не видел в своей жизни настоящего добра. Ведь мой кусок хлеба – это тоже не добро. Это очень тяжелый вопрос. И, наверное, я скажу плохо, но честно: таким людям нельзя доверять. Физическое уродство всегда провоцирует обиду и злобу. Такие люди не только совмещают в себе оба пола, но так перемешивают в себе понятия добра и зла, что они сливаются в одно-единое целое. И это – зло. А потому с ними необходима осторожность. Я даже стараюсь, чтобы они жили отдельно от остальных артистов.

– Держите их в клетке? – недобро усмехнулась Таня.

– Ну, это вы уж слишком! – Циркач даже не улыбнулся в ответ. – Просто они живут в другом месте. Скажем, так: в стоящем особняком доме, который я для них снял.

– Вы боитесь их, – уточнила Таня, – боитесь, что кто-то выйдет из-под контроля.

– Боюсь, – согласился циркач. – Мне не стыдно в этом признаться. Каждый бы боялся. Но я отказаться от них уже никак не могу.

– Печальная история. – Таня не могла найти слов для поддержания разговора.

Директор помолчал.

– Говорят, уродцы специально были созданы дьяволом, чтобы посмеяться над Богом. Бог вдохнул в них душу и посрамил дьявола. Но некоторых дьяволу все же удалось спрятать. Потому они и остались без души. – Хозяин цирковой труппы словно с неким удовольствием начал пересказывать Тане эту красивую легенду.

– Послушайте, – прервала она его резко, – а вот если бы вам сказали про какого-то человека, что он – уродец из цирка Барнума, что бы вы подумали про него?

– Я бы подумал, что этот человек скрывает под одеждой какое-то ужасающее физическое уродство, – довольно быстро отреагировал на вопрос циркач. – Шестой палец на ноге или там, к примеру, свиной хвостик…

– Ой, хвостик? – не удержавшись, рассмеялась Таня.

– А что? – улыбнулся циркач. – Есть и такая аномалия! И встречается гораздо чаще, чем вы думаете!

– То есть вы бы сразу предположили, что этот человек имеет именно физическое, а не моральное уродство? – посерьезнев, уточнила Таня – К примеру, склонность к серийным убийствам?

– Конечно, физическое, – твердо ответил циркач. – К сожалению, об убийствах в наше военное время и говорить не приходится! Вы посмотрите, как мы живем. Сейчас почти каждый склонен к серийным убийствам!..

Таня вежливо поблагодарила хозяина цирковой труппы за его весьма познавательный рассказ и покинула гостиницу «Франция» со смутным чувством. По дороге она вполне серьезно обдумывала его слова. Они уже складывались в ее голове в довольно-таки связную картину. Но картина эта выходила такой, что ее было страшно даже представить…

Таня ворочалась в постели, который час пытаясь заставить себя заснуть. Мучительная ночь без сна навалилось на нее словно душным, тяжелым облаком, вдавливая в податливую, жирную землю. Это ощущение удушья и страха было таким физически ощутимым, что Тане стало казаться – ее закапывают заживо. Раскаленная волна ужаса затопила мозг багровым маревом, и она вскочила в кровати и включила лампу.

Мысли мучили ее, лишали покоя, но в то же время категорически отказывались складываться в единое целое полной картины. Картины не было, Таня пока не видела общего, хотя отдельных, уже разгаданных фрагментов было достаточно много.

Что, собственно, она делает? Пытается выгнать из города Марию Никифорову, ту самую дьяволицу, прозванную так за невероятную жестокость, развязавшую в криминальном мире страшную войну уличных банд для того, чтобы отвлечь внимание властей от подготовки красного восстания? Ту самую Никифорову, которая, зарабатывая деньги для восстания, придумала продавать одесских девушек в страшное рабство? Ту самую, которая решила ее убить – за то, что помешала застрелить охранника тюрьмы и тем спровоцировать вооруженный конфликт, а еще за то, что раскрыла правду о девушках и даже о ворованном оружии, предназначенном для фронта? Ту Никифорову, которая убила Корня?… Да, было из-за чего расправиться с ней, с Таней…

От этих мыслей Тане становилось все хуже и хуже…

Она выключила раздражающий ее свет и улеглась обратно в постель, закутавшись в одеяло с головой.

И в этот момент кто-то с силой заколотил в ее двери. Стук наполнил всю квартиру таким грохотом, что Таня подскочила. Сердце выпрыгивало из груди. Но она заставила себя успокоиться, как-то сразу поняв, что этот шум не несет в себе плохого для нее, ведь убийцы проникают в квартиру бесшумно.

На пороге стоял раскрасневшийся, взъерошенный Володя.

– Одевайся быстро! – крикнул он. – В ресторане «Карета Катерины» был взрыв, он горит!

Тане не надо было повторять дважды. И очень скоро вместе с Сосновским она уже неслась по ночному городу. По дороге Володя сбивчиво рассказывал о том, что допоздна засиделся в редакции, работая над материалом, когда один из начинающих репортеров принес новость о том, что в ресторане на Дерибасовской страшный пожар. Не мешкая Володя бросился за Таней, в то время, когда репортер помчался к месту пожарища, невероятно удивленный тем, что сам Трацом уступает ему такой материал.

– Это Никифорова, – Тане все было ясно, – она расправилась с ними.

– Без сомнений, – согласно кивнул Володя, – вот только бы узнать за что.

На пожарище уже суетились пожарные команды. Но воды, к сожалению, как обычно, не хватало. Вода всегда была проблемой для Одессы, особенно в момент пожаров. Здание, в котором находился ресторан «Карета Катерины», уже превратилось в обугленный черный остов, внутри которого бушевало жаркое, почти адское пламя. Казалось, дьявол специально разжег в самом центре города свою карающую, жаркую печь.

Молоденький репортер, смотревший на Володю с подобострастным восхищением, тараторя, сообщал новости. По его словам, ресторан был уже закрыт, когда в нем раздался страшный взрыв. Время было уже позднее, а потому в помещении оставались только двое его владельцев – они жили на втором этаже того же здания, где находился ресторан.

По всей видимости, хозяева подсчитывали выручку за день, когда там взорвалась бомба, да с такой силой, что от этого взрыва в соседних домах полетели стекла. Начался пожар. Здание, построенное со множеством камышовых перегородок, сразу же вспыхнуло, как спичка. За считаные минуты оно превратилось в пылающий факел.

Хозяева попытались выбраться из этого ада, но на самом выходе на них обрушилась горящая балка. Мужчина погиб сразу, а женщина осталась жива. Его труп оттащили от пожарища приехавшие пожарные команды, поэтому он не успел сильно обгореть, ну а женщину сразу отправили в Еврейскую больницу, и сейчас она находится там. Закончив говорить, молоденький репортер постарался незаметно смахнуть со лба пот – уж очень сильно он волновался.

В небольшом отдалении от места пожарища на земле лежал труп мужчины, прикрытый мешковиной. Все суетились возле горящего дома, поэтому на него никто не обращал внимания. Тане и Володе удалось подобраться поближе. Огонь пылал так ярко, что все окрестности были словно освещены электрическими фонарями. Володя, сцепив зубы, откинул мешковину, но тут же отвернулся. А Таня, подавив подступивший к горлу комок, заставила себя смотреть на труп.

Лицо мужчины сильно обгорело, кое-где кожа вздулась пузырями. На голове вместо волос запеклась черная кровавая масса. Нижняя половина туловища, включая руки, пострадала меньше, и на кистях сохранились полоски целой кожи.

Внезапно внимание Тани что-то привлекло. Нагнувшись над трупом, она подняла его левую руку. На желтоватой сморщенной коже запястья Таня разглядела небольшую татуировку – это был крохотный Шмель – и показала Володе.

– Это Шершень, – произнесла она, – это Шершень, он знал тайну Никифоровой. Боже мой, ну почему мы не поговорили с ним раньше!..

Не в состоянии взглянуть на труп, Володя старался смотреть на Таню. По всему было видно, что он старается держаться изо всех сил. Все происходящее вдруг показалось ей утрированной чудовищной карикатурой, нарисованной сумасшедшим художником… Стараясь взять себя в руки, Таня по-мужски хлопнула Володю по плечу:

– Ладно, забудь. Надо немедленно ехать в больницу. Найди извозчика!

Но и извозчика Сосновский не был способен найти. Его Таня нашла сама, на углу Ришельевской, и очень скоро они уже катили в старой дребезжащей пролетке по направлению к Еврейской больнице.

Катерина Мещерякова лежала совсем в другой палате, не в такой, как бедная Циля. Сначала Таню не хотели пускать к ней – сердитая медсестра грозила позвать доктора. Но когда Таня назвалась племянницей потерпевшей, ее единственной родственницей, а еще дала медсестре рубль, сердце той смягчилось, и она разрешила ненадолго войти в палату.

– Состояние ее не очень серьезное, – отрабатывая полученные деньги, тараторила она, – ну, дыма надышалась, и только. Ну, есть незначительная травма ноги. Жить будет. А вот про мужа мы ей пока не говорили. Незачем пока говорить… – Тут она изобразила печаль.

Таня старалась войти в палату бесшумно, но на нее тут же, в упор, уставились внимательные карие глаза. Катерина Мещерякова была женщиной грузной. В белой больничной рубахе она была похожа на гигантский кокон, из которого блестели достаточно цепкие глаза. Однако страха в них не было.

– Ты кто? Я тебя не знаю, – произнесла Мещерякова, с интересом глядя на Таню.

– Я пришла спасти тебя от Никифоровой, – Таня знала, что единственный ее шанс: говорить прямо, – я знаю, что она хотела тебя убить.

– Это все знают. – В голосе Мещеряковой появилась насмешка.

– Я могу сделать так, что она тебя больше не тронет. Отдай мне то, что у тебя есть. То, что она пыталась найти.

– Откуда ты про это знаешь?

– Мы с тобой в одной лодке. Никифорова и меня пыталась убить.

– Теперь я поняла, кто ты такая. Ты Алмазная.

– Верно. И если ты отдашь мне это, я выгоню Никифорову из города. – И, видя в глазах Мещеряковой колебания, Таня решилась добавить: – Шершень мертв.

Неизвестно, любила ли Мещерякова своего напарника, но слезы, которые потекли по ее щекам, были самыми настоящими. Известие о смерти Шершня повергло ее в шок. И, немного придя в себя, Мещерякова стала говорить.

…Ночь была безлунной и холодной. Воздух был наполнен влагой. Напротив главных ворот кладбища возвышалась темная громада тюрьмы. Даже в такую слепую ночь отчетливо проступали очертания мрачной крепости и казалось, что страшный Тюремный замок нависает над городом.

Они вышли из пролетки как раз возле главных ворот кладбища, когда на кладбищенской колокольне пробило два часа ночи. И пока Володя расплачивался с извозчиком, Таня, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляда от страшного замка, смотрела на тюрьму.

Она завораживала ее не только тяжестью воспоминаний, но и знанием всего того, что творилось в этих стенах. Таня вдруг подумала, что в этой страшной истории с приездом Марии Никифоровой в город все началось с тюрьмы – и ею заканчивается. Этот мрачный сюжет проходил все время через все, что случилось с ними, нависая страшной тенью черного призрака. И вот теперь, чтобы положить конец этой истории, они снова вернулись к тюрьме…

– Вороты кладбища заперты. – Володя вырвал Таню из ее страшных мыслей.

– Там, дальше, в стене, должен быть пролом, – сказала она, очнувшись как ото сна.

Они пошли вдоль стены кладбища, не спуская глаз с Тюремного замка – главного ориентира их ночных поисков. Когда же поравнялись с воротами, Таня остановилась и сказала:

– Вот здесь.

Сначала Володя подтянулся на стене на руках, потом, забравшись, он подал руку Тане. К счастью, стена была невысокой. Первым вниз, не территорию кладбища, спрыгнул Володя, затем он поймал Таню…

Рассказав о тайнике на кладбище, Мещерякова вдруг сказала:

– Будь очень осторожна. Чтобы найти это, Призрак задушил кладбищенского сторожа. Но поскольку Шершень обманул его и дал неправильный ориентир, ничего не нашел.

– Призрак? Кто такой Призрак? – Таня замерла в дверях.

– Этого никто не знает. Он главный сейчас в городе. Но никто никогда его не видел. Никифорова выполняет его команды.

– Зачем он искал тайник? – Таня вернулась к кровати Мещеряковой.

– Очевидно, хотел найти на нее управу. То, что спрятано в тайнике, единственная вещь в мире, которой боится Никифорова. Тот, кто завладеет этим, будет ею повелевать. А Призрак хотел завладеть нашим тайником. Но мы обманули его. А теперь все бессмысленно. Мне это не нужно, ведь я знаю правду, своими глазами видела… А ты сможешь использовать содержимое по правильному назначению. – Она бессильно откинулась на подушки.

– Расскажи мне еще о Призраке, – настаивала Таня.

– Я ничего не знаю о нем. Но это страшный человек, если он человек вообще, – тяжело вздохнула Мещерякова. – Шершень обманул его – и поплатился своей жизнью. Так что будь осторожна. Лучше ничего не знать о нем и его не видеть. Это единственное, что тебе нужно понять…

И вот теперь, находясь на кладбище, Таня вдруг вспомнила эти слова Мещеряковой о том, что ради тайника, за которым они пришли, Призрак задушил кладбищенского сторожа. По всему ее телу еще сильней пробежала предательская, неуместная, ледяная дрожь.

– Здесь страшно, – сказал Володя, и голос его дрогнул. Таня усмехнулась: знал бы он про Призрака! Но об этом она почему-то решила ему пока не говорить.

Володя достал из кармана небольшой масляный фонарь, зажег фитиль. Стал светить фонарем на землю – они шли теперь между свежими могилами. Они находились под стеной, и ни на одной из них не было ни креста, ни таблички.

Где-то вдалеке глухо, утробно, каким-то волчьим воем взвыла собака. Таня почти физически ощутила ужас, исходящий от Володи. Пытаясь скрыть от нее свое состояние, Сосновский прошептал:

– А если это оборотень?

– Далеко уходить не надо. – Таня остановила его, дернув за рукав. – Она сказала – строго напротив главных ворот Тюремного замка. А мы как раз напротив ворот. Нужно идти к стене…

– Да тут возле стены полно свежих могил!.. Как мы найдем?…

– Свети на землю! Только ни одной могилы не пропускай, – наклонившись, Таня внимательно вглядывалась в разрытую землю, – кажется, где-то здесь.

Некоторые ямы были зарыты кое-как, и из них шла ощутимая трупная вонь – жуткий сладковатый запах, от которого Володю буквально выворачивало наизнанку. Но Таня, казалось, ничего не боялась и не чувствовала, пребывая в охотничьем азарте от этих страшных поисков. Вдруг она оторвала свой взгляд от земли и приказала:

– Копай здесь!

Из небольшого землистого холмика торчал белый камень, словно случайно упавший с кладбищенской стены. Но более внимательного взгляда хватило бы понять, что это не так: это был осколок белого мрамора, дорогого материала для изготовления могильных памятников, как для этого кладбища, и кто-то намерено положил его здесь.

Достав из холщового мешка небольшую лопатку, Володя принялся копать землю и вдруг вскрикнул, выронив ее:

– Матерь Божья!

В выкопанной им яме лежал скелет, принадлежащий, по всей видимости, новорожденному младенцу. Шейные позвонки в неестественном положении лежали в стороне. Похоже, младенцу после рождения свернули шею, и здесь, под стеной кладбища, похоронили следы этого страшного преступления.

– Ты подними скелет, – Таня старалась говорить спокойно, хотя ее просто истязала жуткая нервная дрожь, – должно быть, под ним…

Глаза Володи стали такими огромными, что это было видно даже в свете тусклого фонаря. Таня вдруг перепугалась, что он упадет в обморок. Что она тогда будет с ним делать? Но Володя все-таки взял себя в руки, отодвинул скелет в сторону и принялся копать дальше – до тех пор, пока лопата не уперлась во что-то твердое. Услышав скрежет по металлу, Таня велела ему вытаскивать находку. Обкопав по краям и аккуратно стряхнув землю с крышки, Володя достал небольшой металлический ящик, запертый на замок. Дрожащей рукой Таня протянула ему ключ.

Внутри ящика оказалась жестяная коробочка из-под индийского чая. Она открыла коробку, достала несколько исписанных черными чернилами листков бумаги. Развернула, принялась читать:

«Результат медицинского осмотра, которому была подвергнута заключенная Новинской тюрьмы Мария Никифорова, проведенного тюремным врачом доктором Сивцевым, чья гербовая печать приложена к документу. В результате подробного осмотра мною, доктором Сивцевым, были обнаружены следующие отклонения от нормы, заключающиеся в…» – Таня резко оборвала чтение, протянула документ Володе, – я не могу читать это вслух. Читай сам.

– Этого не может быть, – дочитав до конца, Володя уставился на Таню, – не может.

– Это официальный документ, составленный врачом каторги. Его заставили это сделать. Вот то, чего боится Никифорова, страшная тайна ее жизни. Господи, какая ужасающая тайна…

Глава 26

Последний разговор с Марией Никифоровой. Угрозы Тани и отъезд Никифоровой из города. Поступок Тани. Конец Акулы

– Зачем ты здесь? – увидев Таню, от неожиданности Никифорова посторонилась в дверях. – Как ты узнала мой адрес? И кто это с тобой?

Лицо ее вдруг стало белым. От него разом отхлынула вся кровь. Только глаза, казалось, жили на нем – пустые, холодные, сверкающие темной кипящей ненавистью, похожей на засасывающее болото.

– Твой адрес дал мне Японец. – Таня старалась быть спокойной. – Я давно собиралась с тобой встретиться.

– Я была уверена, что этого никогда не будет. – Никифорова прямо-таки дышала ненавистью, словно эта ненависть заменила для нее воздух.

– Конечно, ты была уверена. Ты столько раз пыталась отправить меня вслед за Корнем. Твое упрямство не делает тебе чести. Ведь по-настоящему я ничего тебе тогда не сделала. Но сделаю сейчас. А со мной – известный газетный репортер Трацом. – Таня наконец перестала волноваться и говорила твердо.

– Кто? – переспросила Никифорова и невольно снова отступила на шаг.

– Трацом, – повторила Таня. – Я уверена, ты читала его статьи.

– Трацом, Трацом… Не знаю… А как вы прошли охрану?

– Ну, это было просто, – усмехнулась Таня. – Я сказала им, что у меня поручение от Японца. Нас обыскали и пропустили.

– Ну, они за это поплатятся, – злобно сверкнула глазами Никифорова.

Таня шагнула в комнату. Володя следовал за ней. Мария отступила перед их натиском. И хотя был конец лета, в нарядной уютной комнате жарко горел камин. Теперь Таня понимала: Никифорова все-таки была тяжелобольным человеком, несмотря на всю ее злость. Организм ее работал не так, как у всех остальных. Ей всегда было холодно.

– Что тебе нужно? – Мария прикрыла дверь в комнату. – Зачем ты пришла?

– Разговор предстоит долгим. Нам всем лучше сесть.

И, как-будто она распоряжалась в этой квартире, Таня приглашающим жестом указала Никифоровой на стул, а сама разместилась возле покрытого кружевной скатертью стола. Володя последовал ее примеру. Хозяйке ничего не оставалось, кроме как присоединиться к ним.

– Ты пришла меня убить? – Никифорова выглядела спокойной.

– Нет. Я пришла рассказать тебе историю одной девушки, дочери офицера из города Александровска.

От лица Никифоровой вдруг отхлынула вся кровь, а пальцы сжались в кулаки.

– Убирайся! Вон отсюда! – металлическим голосом произнесла она.

– Нет, – твердо ответила Таня. – Я пришла рассказать историю, и я расскажу. А в обмен на то, что эту историю выслушаешь только ты и больше никто, ты соберешь свои вещи и в течение часа уберешься из города.

– Что? Это просто смешно! – Никифорова делано хохотнула, но в глазах ее впервые появился страх. – Ты сумасшедшая?

– Нет. И когда я закончу говорить, ты уедешь из города. Иначе тебя ждет кое-что похуже, чем смерть.

– Что может быть хуже, чем смерть? – похоже, она действительно удивилась.

– Насмешки и позор.

И тут руки Никифоровой стали дрожать, и Таня поняла, что нагнала на нее страху. И страх этот был так велик, что контролировать его она уже не могла.

– Когда дочери офицера исполнилось 16 лет, она сбежала с любовником, – заговорила спокойно Таня, глядя прямо в мертвые глаза Никифоровой, – но счастье было недолгим. В первую же ночь любовник обнаружил ее тайну и в ужасе сбежал. Но девушка выследила его и застрелила из отцовского пистолета. Однако вместо каторги попала к анархистам и стала убежденной революционеркой. Можно сказать, что революционные идеи полностью изменили всю ее жизнь…

Таня замолчала. В комнате стояло страшная напряженная тишина, ее прерывали лишь тихонько тикающие часы. Но этот привычный звук делал ее только страшней…

– В 1907 году девушка предстала перед судом в Харькове, – снова тихим голосом заговорила она. – Ее обвинили в ряде экспроприационных актов, по-простому – в налетах и в четырех убийствах. По этим обвинениям она получила срок – двадцать лет каторги с предварительным отбыванием наказания в Петропавловской крепости. Но перед этапированием в крепость она оказалась в Новинской тюрьме… – А знаешь, я ведь нашла твою сокамерницу… Екатерину Мещерякову. – Тут Таня развернула бумагу, написанную в больничной палате, и стала читать: «Очень молодая угловатая женщина, невысокая, коренастая, коротко стриженная под скобку, с бегающими карими глазами. Испитое мальчишеское лицо, в котором, несмотря на молодость, есть что-то старческое… Сокамерницам заявила, что осуждена за убийство пристава на смертную казнь, которую ей по малолетству заменили двадцатью годами каторги… Вела себя странно… Называла себя то анархисткой, то эсеркой, но сама не понимала даже азов революционных теорий… Книжек не читала… Также поведение ее было странным еще по таким признакам: она никогда не снимала при других женщинах верхнюю рубашку, во-вторых, никогда не ходила вместе со всеми остальными заключенными в баню. И голос ее тоже звучал странно: то женский тонкий, то совсем мужской. Как будто говорили в ней два разных человека. Заключенные сторонились ее, несмотря на то что из других тюрем подтвердили, что она честный революционный товарищ. Некоторые ее даже боялись…»

Таня медленно свернула бумажку. Глаза Никифоровой были полузакрыты, а дрожащие руки крепко сжаты в кулаки.

– Очень скоро заключенные стали готовить побег. – Голос Тани снова зазвучал громко, несмотря на скрытое в нем напряжение. – Но побег провалился. Кто-то выдал планы заключенных тюремной охране. Зачинщики были жестоко наказаны. Многие подозревали, что стукачем была именно ты. Но тут мнения разделились. И когда тех, кто подозревал тебя в стукачестве, стало больше, на тебя решили «наложить удавку». Ночью на тебя напали. Сопротивлялась ты отчаянно. В процессе борьбы заключенные разорвали на тебе одежду. И так узнали твою тайну. Потом ты грохнула об пол стеклянный стакан и осколком стекла попыталась перерезать себе вены, но тебя спасли и отправили в лазарет…

Таня снова сделала паузу. Никифорова закрыла лицо руками. Володя чувствовал себя как на иголках. Лицо его выражало муку.

– Но это не все, – продолжила Таня, драматически понизив голос. – Самая старая и опытная из заключенных решила обезопасить себя и всех остальных от будущих наклепов сокамерницы. Она просто не сомневалась, что из лазарета ты снова вернешься в тюремную камеру и будешь стучать на них. Этой опытной заключенной как раз и была Екатерина Мещерякова – та самая, что пыталась в Одессе открыть ресторан «Карета Катерины». Я уж не знаю, как ей удалось составить подробное медицинское заключение и полное описание твоей аномалии… Вот оно…

Таня положила бумагу на стол.

– Я не буду читать его полностью, – вздохнула она. – В нем идет речь о том, что ты совмещаешь в себе и женские, и мужские половые признаки. К примеру, такой признак, как полное отсутствие женских молочных желез и мужская волосатость груди. И прочие аномалии… По свидетельству доктора, подобное встречается невероятно редко, когда один человек одновременно является и мужчиной, и женщиной, ну, то есть он гермафродит…

Володя тяжело, со свистом, втянул в себя воздух. Таня понимала его страдания.

– Я пристрелю тебя, – зарычала Никифорова, опустив вниз руки, – ни ты, ни он не выйдете из этой комнаты.

– Не получится. – Таня печально покачала головой. – Если ты не уберешься из города, в газете появится подробная статья, к которой приложат и заключение доктора. Она уже написана, эта статья. Все узнают о твоем позоре и об этой твоей страшной тайне, но никто и думать не станет, что ты не виновата в этом. Если мы не вернемся в редакцию в течение двух часов, редактор поставит статью в вечерний выпуск и она все равно появится в газете. Все зависит от тебя. Так что наша смерть ничего не изменит. Да, и еще, Катерина Мещерякова жива. И если ты нас убьешь, она тоже будет говорить. А вот ее рассказа как раз хватит на несколько газетных статей. Так что решение за тобой. Если ты уедешь, статьи не будет. Мы вернемся в редакцию и ее уничтожим.

Никифорова молчала, обдумывая ее слова. Но Таня решила надавить еще больше, похоже, ей просто это доставляло удовольствие:

– Да, а вот что еще рассказала мне Екатерина Мещерякова. Тебя выписали из лазарета, и ты снова вернулась в ту же самую камеру. И тогда заключенные установили следующие правила: тебе поставили приставную койку у окна, запретили разговаривать и ходить к доктору. Запретили заходить в уборную, когда там кто-нибудь есть. А выходить из камеры тебе разрешалось только в сопровождении двух авторитетных политкаторжанок, одной из которых как раз и была Екатерина Мещерякова. Надо ли говорить, что такие условия заключения были адом? Поэтому-то ты сбежала из Новинской тюрьмы при первой же возможности.

Никифорова упрямо молчала.

– В 1913 году ты переехала в Европу, – продолжала Таня, – жила в Испании и в Париже, брала уроки скульптуры и живописи у Огюста Родена, и великий художник считал тебя одной из самых талантливых своих учениц. В 1914 году вступила во французский Иностранный легион и прошла учебу в офицерской школе, и ты была единственной женщиной в мире, получившей звание французского офицера. Ты участвовала в войне, но очень скоро дезертировала и вернулась в Россию, к своей революции…

Никифорова наконец поднялась из-за стола. Повернулась к Тане спиной. Из комода извлекла черный портфель, принялась собирать какие-то документы. Блеснуло оружие, но она положила его в портфель.

– Я ухожу, – обернулась она к Тане, – я уезжаю из этого проклятого, сумасшедшего города прямо сейчас, и больше никогда в него не вернусь. Отдай мне этот документ.

– Нет, – Таня спрятала свидетельство доктора в карман. – Я должна иметь гарантию, что ты не передумаешь.

Никифорова пожала плечами. В дверях она обернулась. Из глаз ее исчезло выражение ненависти и злобы. Теперь это были глаза побитой собаки, несчастные глаза бездомной собаки, которую жестоко и больно била жизнь. Таня вздрогнула от этого взгляда, как от удара. Она даже приподнялась из-за стола. Из памяти вдруг выветрилось абсолютно всё, что сделала эта женщина. Осталось только острое чувство жалости… Тане вдруг захотелось попросить прощения… Но она знала, что Никифорова ее не поймет.

– Прости меня… – все-таки прошептала она.

Однако Никифорова уже не слышала ее слов. Она уходила навсегда – и из Одессы, и из Таниной, и из своей жизни, как будто чувствуя, не зная, что ей остается совсем не много дней.

Очень скоро квартира полностью опустела. Никифорова увела всех своих людей. Через окно Володя и Таня видели, как все они уехали в двух черных автомобилях. Очень скоро во дворе не осталось ни одного человека.

Камин в квартире горел по-прежнему жарко. Таня подошла к огню. С какой-то смутной тревогой Володя смотрел на нее.

Таня протянула вперед руку, и он успел заметить, что в руке она держит докторское свидетельство. Затем Таня бросила его в огонь…

Бумага вспыхнула сразу со всех сторон.

– Что ты делаешь? – бросился к ней Володя. – Ты сумасшедшая! Мы жизнью рисковали, чтобы это добыть!

– Я никогда бы не смогла опубликовать это, – печально сказала Таня, – и рассказать никому не смогу – ну так зачем мне оно? Разве можно выдавать такую страшную тайну человека? Это слишком жестоко. Я так не могу. Она же не виновата, что родилась такой! Она всю жизнь страдала, да еще как страдала! Ты видел ее глаза? Нельзя причинять такую боль! Даже дьявол ее не заслуживает.

– Ты больная, – мрачно сказал Володя, – я всегда подозревал это. Совсем как с Людоедом. Совсем как тогда. Людоеда ты тоже отпустила – из жалости. Я думал, тогда ты хоть что-то поняла. И вот теперь снова, во второй раз… Кого ты жалеешь? Тебя ничто не изменит. Я никогда не смогу тебя понять…

Таня молча пожала плечами. Эта стена черного глухого непонимания между ними не стала меньше.

– Видеть тебя больше не хочу! – выходя из комнаты, Володя в сердцах хлопнул дверью так громко, что осыпалась штукатурка со стены.

Огонь в камине догорел. Тлеющий пепел стал белым. Там, в этом пепле, навсегда исчезло страшное свидетельство изломанной человеческой судьбы…

– Спиртопровод громить – гиблое дело! – Японец ехидно прищурился, – гембель за себе же делать? Спиртопровод этот – сейчас единственное, что соединяет Пересыпь, Слободку и Молдаванку. Там везде стоят мои люди. Нельзя его разрывать.

– Как знаешь, – Котовский мрачно кивнул. – Но Акула жаждет твоей крови. И после Молдаванки будет захватывать спиртопровод. Ты сам знаешь: кто контролирует спирт, тот король.

– Акула не сунется на мою территорию, – подумав мгновение, как-то неуверенно сказал Японец. – Он не до того борзый, как за тот налет.

– Ты сюда посмотри! – Котовский ткнул карандашом в переплетение сине-красных линий на городской карте. – Вот спиртопровод заворачивает к заводу Санценбахера – на Балковской. Вот отводка к гавани – Хлебная гавань, здесь же рядом Пересыпь. Так вот: от тут стоят люди Акулы, со вчерашней ночи. Эти точки под ним! А ты говоришь – не сунется! Контрабандный спирт – это тебе не шубы по углам тырить да часы у зазевавшихся фраеров. Тут жареным пахнет. А сегодня ночью Акула со своими людьми сунется сюда, в самое начало Слободки, на железнодорожный узел. Здесь есть склад, где из ответвления спиртопровода спирт разливают в цистерны. И это место Акула хочет занять, понимаешь, занять?! Есть шанс неожиданно его встретить. Другого случая не представится. Думай, думай.

– А тебе-то что с того, – ехидно прищурился Японец, – с чего ты выдаешь Акулу? Ты хочешь, чтобы я убил его, но тебе-то с того что? Что ты хочешь выиграть?

– Контроль над частью спиртопровода вот здесь, на железнодорожном узле Молдаванки, – Котовский ткнул пальцем в карту. – Война войной, а пить люди не перестанут, особенно дешевую водку. С этого узла путь в Бессарабию, товар можно вывозить вагонами. А Бессарабия – моя.

– Допустим… Но ты мог договориться и с Акулой.

– Акула – вчерашний день. Но пока Акула жив, ты не король. Не примешь меры – изведет тебя, рано или поздно. Если примешь решение встретить Акулу в начале Слободки – я берусь подсобить, дам людей.

– Допустим, приму, но…

– Город ждет от Японца ответа за погром Молдаванки. А ты сидишь тут и рассуждаешь – идти, не идти. Скажи четко: люди хотят знать, что ты решил за Акулу. И я хочу. Расправишься с Акулой – я спокойно уйду в Бессарабию. И без тебя дел по горло.

– Непонятно только, чем Акула так тебе насолил, – Японец смотрел в упор, испытующе, и Котовской отвел глаза. – Странный ты какой-то, Григорий Иваныч. Все уговариваешь меня, уговариваешь – будто у тебя душа так скворчит за наши одесские разборки. А ведь мысли у тебя совсем другие. Ох, другие… Мыслишь что-то себе на уме…

– Ты говори, что решил, – разозлился Котовский, и было видно, что эти слова чем-то задели его.

– Ладно, не хипиши. Пойду на Слободку. Ты давай, на карте показывай и дело говори.

Далеко глухо залаяла собака в безлунную ночь близкой осени. Место было абсолютно безлюдным, тихим, и собачий лай звучал, как громовой залп. Помещение склада под железнодорожной насыпью было снаружи узким, но вытянутым в длину. Шло оно вдоль железнодорожных мастерских, часть которых была прямо под насыпью, под рельсами, в некоем подземном туннеле. И снаружи, глядя на узкую, дощатую дверь склада, трудно было даже предположить, что помещение вытянуто в длину, как кишка, и идет вглубь.

Проход в подземный туннель был перегорожен дощатыми ящиками. Казалось, они свалены хаотично, случайно и никого склада в помещении нет. Но на самом деле эти ящики представляли собой своеобразные баррикады, которые трудно было разглядеть в полутьме. И там, за этими самодельными баррикадами, схоронились люди.

– Не придет. Хитрый черт. – Акула, один из тех, кто сидел в засаде за ящиками, сплюнул сквозь зубы на остатки угля, покрывавшие пол. Уголь разгружали в соседнем складе, и угольная пыль проникала сквозь отверстия в потолке – настиле, который выходил прямо на железнодорожную насыпь. Сжав в руке мощный армейский наган, Акула вглядывался во тьму. За ящиками прятались его люди. Из всех отверстий этих баррикад торчали дула. Стоило людям Японца появиться в этом узком коридоре, как они моментально попадали под прицел. Акула приготовил засаду. На его стороне было и узкое расположение склада, и сгустившаяся темнота, в которой и днем было сложно что-либо разглядеть, а ночью это казалось практически невозможным.

– Как появятся, сразу стрельбу не открывайте, пусть поглубже войдут, – говорил Акула своим бандитам, и в голосе его звучало плохо скрытое нервное возбуждение, – пусть глубже заходят. Сидеть тихо надо.

– Да не скворчи ты зубами, все нервы вытошнил! – вдруг раздался тоскливый голос из темноты: сидевшим в засаде надоели причитания Акулы.

Акула же не мог сдержать нервную дрожь предвкушения. Он помнил страшный конец Сала, помнил, как неожиданно, внезапно появляется Японец, какой молниеносный наносит удар. Мало кто мог выстоять в этой борьбе, и вот теперь ему, похоже, раз в жизни, выпадал шанс самому занять место Японца, стать королем.

Он, Акула, которого с детства дразнили за щуплость и острые зубы, он, который с малых лет был на побегушках у всех, он, кого боялись, но никогда не любили, а часто даже и не боялись, вообще не принимая всерьез, он получал неслыханную возможность стереть с лица земли этого ушлого, пробивного, наглого выскочку Японца и стать на его место. Только от одной мысли об этом у него кружилась голова.

Акула мечтал расправиться с Японцем с того самого момента, когда занял место убитого Сала. Планы, планы, далеко идущие мечты… Ради них он был готов на всё. И когда выпал шанс нанести удар, он ухватился за него сразу. Теперь остался только один, последний штрих.

– Он точно придет? – Акула ерзал на месте.

– Придет, не волнуйся, – раздался знакомый голос, – я все четко ему объяснил. Скоро появится. Ты жди.

Обладатель этого голоса, в котором без труда можно было признать Котовского, поднялся во весь рост из-за ящиков, обогнул баррикады.

– Ты это куда? – оцепенел Акула.

– Японец появится здесь с минуты на минуту. Он не должен понять, что это я его тебе выдал. Он до сих пор думает, что я на его стороне.

– Как только мы… Я так сразу…

– Ты вот что, зубами-то не стучи. Хлопцы Японца не промах. А я ухожу. Нечего мне тут светить. Вдруг кто от них ускользнет.

И Котовский быстро направился к выходу. С ним в дверях столкнулся мальчишка из банды Акулы, сидевший в дозоре.

– Там подводы появились! Едут!

– А ну уберись по-тихому наверх! – скомандовал Акула, и мальчишка пулей вылетел из подземелья склада.

Бандиты приготовили оружие. Стало отчетливо слышно цокот лошадиных копыт по камням, возле самого входа в склад.

В проеме двери выросли тени, и властный голос скомандовал:

– Гарик, подсвети. Не видно ж ни черта!

Это был голос Японца. Акула даже вспотел от удовольствия, сжимая в руке наган.

Дальше все произошло молниеносно. И Акула оказался не готов. Грохнул потолок – взорвался вихрем щебня, земли, железа, падая на головы тех, кто сидел в засаде. И сверху, с тыла, со стороны насыпи, железнодорожного полотна, то есть за спинами сидевших в засаде людей Акулы, на них посыпались люди Японца, сразу же открывшие стрельбу.

Растерявшиеся, дезориентированные, испуганные, застигнутые врасплох нападением со спины, люди Акулы не успели отреагировать быстро, не успели перетащить пулеметы, выставленные в отверстие ящиков. Не успели развернуть свое оружие. А бандиты Японца стреляли метко, и в этой короткой схватке победитель определился буквально сразу, когда через короткое мгновение ужаса в пороховом дыму вдруг вспыхнул яркий свет.

Люди Японца зажгли фонари, и стала отчетливо видна страшная картина побоища. Среди разбросанных разломанных ящиков, уже не представлявших из себя баррикады, лежали трупы, трупы, трупы… Почти вся банда Акулы были уничтожена, за исключением самого Акулы, который, крепко схваченный с обеих сторон двумя людьми Японца, был крепко притиснут к деревянной стене склада – так, что не мог пошевелиться.

В двери вошел Японец и, элегантно играя тростью с позолоченным набалдашником, подошел к Акуле.

– Я, как всегда, тебя перехитрил. Дурак ты был, дураком и сдохнешь. Кто делает засаду, забывая за тыл? Разве ты не знал, что сюда есть сверху ход, с самих рельсов? Я сам за него узнал. Тот, кто меня сюда привел, ничего за него не сказал. Да мне и не надо. А на что тогда разум?

Затравленно, испуганно Акула смотрел на своего врага, понимая, что все его мечты разбиваются, рушатся в прах. Он никогда не будет единственным королем. Он не будет даже захудалым королем Молдаванки. Острая волна ненависти затопила мозг. Акула яростно дернулся в руках своих преследователей, из палача превратившись в самую обыкновенную жертву. Издал глухой утробный вопль. Так воет дикий зверь, внезапно раненный в самое горло.

Акула был так поглощен своей яростью, что не заметил, как Японец сделал незаметный жест рукой. Раздался выстрел. Один из держащих Акулу людей опустил дымящийся револьвер. Мертвый Акула с окровавленной головой рухнул к ногам Японца. Так закончил свою жизнь последний король Пересыпи.

Японец молча смотрел на тело своего врага. Даже после смерти на лице Акулы застыло выражение отчаянной ненависти.

Затем он развернулся и вышел из склада, в котором его люди сваливали в кучу трупы. Страшное время разрухи и ненависти сделало Японца единственным королем.

Во время Корниловского мятежа – конец сентября 1917 года – все три власти объединились и создали Временной ревком. Красная гвардия перешла под управление к большевикам. Новым начальником Одесского округа стал генерал Никандр Маркс. Человек крайне мягкий, отдающий предпочтение левым взглядам, он был не способен противостоять страшному разгулу преступности в Одессе.

25 октября 1917 года, когда в Петербурге завершилась еще одна революция, Одесса встретила небывалым размахом бандитских нападений. Именно в этот день здесь было совершенно пять вооруженных налетов, 30 ограблений, в том числе и днем – на Дерибасовской.

История начала отсчитывать каждый день. 26 октября официально сообщили о взятии власти в городе революционным бюро из большевиков, меньшевиков и эсеров. 27-го украинский комиссар Одессы заявил о переходе города под власть Центральной Рады УНР. Одесские большевики временно поддержали Раду, тайно продолжая подготовку к восстанию.

Однако новая администрация не могла справиться с тем, что происходило в Одессе. У нее не было ни специалистов, ни опыта, ни вооруженных отрядов, способных противостоять хорошо организованным вооруженным бандитам.

Власть не справлялась – тем более что уже с конца октября одесский совет, большевики, левые эсеры, анархисты и бундовцы принялись бунтовать против власти Центральной Рады.

В городе начались уличные бои между гайдамаками, сторонниками Временного правительства и бандитами. Неразбериха порождала грабежи. Вооруженные люди врывались в дома и квартиры, открыто грабили на улицах – с женщин срывали золотые украшения, а при малейшем сопротивлении открывали стрельбу…

Город захлебывался в страшном мареве кровавого хаоса. Вооруженные банды под предводительством Японца двинулись к винным складам.

Глава 27

Погром винных складов и «Республика Молдаванка». Провал красного восстания. Сожжение полицейского архива. Новая карьера Тани. Оперный театр и страшные глаза Призрака

Погром спиртных и винных складов, устроенный людьми Японца, стал окончанием правления новой власти. Это длилось в течение нескольких месяцев, то разгораясь, то полностью затухая. Чтобы остановить толпу пьяных бандитов, в предместье Одессы, на Мельницкой улице, где располагались склады самого крупного на юге коньячного завода Шустова, выставили несколько броневиков.

Но при виде пьяной вооруженной толпы солдаты разбежались. А эта толпа захватила броневики, облила их спиртом и подожгла. Люди Японца, управляющие всей этой вакханалией, призывали «арестовать власть и грабить город».

Против толпы погромщиков был выставлен отряд пулеметной команды. Но, с ходу уложив 12 человек, солдаты только спровоцировали еще большие беспорядки. В них полетели камни, зажигательные смеси. Потом появились пулеметчики Японца, открывшие по солдатам ответный шквальный огонь. Улицы Молдаванки, где происходило побоище, превратились в самый настоящий бандитский фронт. Солдаты были полностью вытеснены с Молдаванки, и там обосновались люди Японца.

В ноябре 1917 года Японец объявил о создании «Независимой Молдаванской республики» и заявил, что отныне будет представлять власть в Одессе. Он обещал полный контроль над бандитами и призывал своих людей не грабить бедняков и рабочих, а пойти войной на буржуазные центральные кварталы.

Однажды утром в самом центре Одессы, на Дерибасовской, глазам всех, кто находился тут в это ранее время, предстало страшное зрелище. На фонарном столбе висел один из воров Молдаванки. Руки его были связаны за спиной, в голове виднелось пулевое отверстие. А на груди висел листок бумаги, сообщавший о том, что за грабеж и угнетение рабочего класса этот вор был лично приговорен к смерти Михаилом Японцем, и его люди привели приговор в исполнение.

Там также было написано, что лично Японец начнет жестокий террор против тех, кто угнетает трудящихся. И не допустит никаких грабежей рабочего класса и бедных жителей Одессы. Грабить, приказывал Японец, можно только буржуазию и офицеров. Все рабочие – братья…

И призыв Японца действительно был услышан. Больше ни один рабочий в городе не пострадал от рук воров. Японец правил своими людьми железной рукой. Однако этого было недостаточно, чтобы установить в городе полный порядок.

Но тут в Одессе грянул гром первого красного восстания, которое готовилось уже давно. Момент был подходящим: в городе находилось достаточно противоборствующих сил разных политических направлений, которые все не могли договориться между собой.

Так, к концу ноября в Одессе уже было около трех тысяч гайдамаков, верных Центральной Раде, а также около семи тысяч красногвардейцев, дружинников, солдат и матросов Черноморского флота. Еще насчитывалось около четырех тысяч военных, подчиняющихся Военному комиссару Временного правительства.

Если бы все они действовали заодно, их сил хватило бы для того, чтобы навести порядок в городе и приструнить бандитов. Но действовали они в точности по басне Крылова о лебеде, раке и щуке, пытаясь тянуть воз политической жизни в городе в разные стороны. Этим нестабильным моментом и воспользовались красные.

30 ноября в Одессе была предпринята первая попытка красного переворота и свержения действующей власти. На стороне большевиков выступали: два запасных полка, артиллерийский дивизион, железнодорожный батальон, две прожекторных роты, два миноносца, два броненосца и военный крейсер «Алмаз». Все вместе эти силы насчитывали около четырех тысяч штыков и восемнадцать крупных орудий.

Страшные бои шли по всему городу – от Ланжероновской до Большого Фонтана. Особо ожесточенный бой развернулся за территорию завода РОПИТ.

Но большевикам не удалось с ходу захватить стратегически важные объекты, которые были укреплены гайдамаками и солдатами Временного правительства. У красных сказывалась серьезная нехватка оружия и плохая организация сил.

Бои шли четыре дня. В результате этого город понес страшные разрушения. Многочисленные жертвы среди мирного населения вселяли ужас. Бандиты сохраняли нейтралитет, не присоединяясь ни к одной из воюющих сторон. Они не вмешивались в эту страшную схватку, несмотря на то что к тому моменту уголовная армия Японца насчитывала около 20 тысяч человек.

К концу четвертого дня все силы были окончательно обескровлены и истощены. Гайдамаки не могли победить красных, а красные не могли справиться с гайдамаками. Когда стало ясно, что восстание красных провалено и что власть в городе захватить не удалось, зашла речь о мирных переговорах. Этот процесс инициировали одновременно и гайдамаки, и красные.

В конце концов они договорились о полном прекращении огня в Одессе. Части красных, принимавшие участие в бунте, должны были вернуться на военные позиции, которые они самовольно оставили в эти дни. Соглашение о прекращении огня было подписано в Украинской Военной Раде, которая находилась в Английском клубе, расположенном возле Оперного театра. Гайдамаки играли благородно и позволили лидерам красных беспрепятственно покинуть клуб.

Но уже через несколько дней, когда бунтующие части красногвардейцев не отправились на фронт, стало ясно, что полным ходом началась подготовка ко второму восстанию. Все прекрасно понимали, что красные не оставят попытки захватить власть в городе. Сколько времени пройдет до второй серьезной схватки – покажет история, которая тогда менялась буквально каждый день, причем в самую неожиданную сторону.

Точку в первой «одесской революции» поставили люди Японца – несмотря на то что не принимали участие в боях. Воспользовавшись боевыми действиями, бандиты захватили публичный дом Айзенберга на Дворянской улице и устроили там свой военный штаб.

А после этого люди Японца напали на Регистрационное бюро милиции – бывшей полиции. Они вытащили во двор и сожгли 16 тысяч карточек на всех уголовников Одессы. Среди прочего погибли все сведения о Мишке Японце, его людях и главарях других банд, в том числе и о главаре бывшей банды Корня по кличке Алмазная…

Черный дым поднимался в небо кругами. Было холодно. Словно от этого дыма, от копоти выстрелов, от людских криков небо тоже казалось черным. Черное небо над черным днем. Осторожно переступая через осколки разбитого стекла, рытвины, обломки расколоченной полицейской мебели, Таня шла по двору Регистрационного бюро, где на самой середине был разложен гигантский костер.

Бумажные папки, сложенные одна на другую, горели сразу со всех сторон. Огонь охватывал и толстую картонную обложку, и листки, исписанные мелким почерком. Каждый листик – человеческая судьба, по строчкам которой теперь плясало пламя…

Японец хотел увидеть Таню: час назад ей передал это один из его бандитов, разыскав ее в подвале кабачка на Садовой, где вместе со всем персоналом и несколькими своими людьми она пережидала четвертый день боев. К своей квартире на Елисаветинской Таня просто боялась подойти.

Совсем рядом, на Конной, разгорелся страшный кровавый бой. И даже с других улиц были видны огромные баррикады, сооруженные из скамеек и обломков мебели, взятой из брошенных квартир.

Люди в панике бежали из своих домов, пытаясь укрыться от страшного свиста пуль, летящих сразу со всех сторон, от этого самого страшного танца на земле – танца смерти.

Бои истощили Одессу, закутали в кровавое покрывало, обожгли шквальным огнем. Следуя по пятам за человеком Японца, Таня с болью в сердце смотрела на страшные следы войны. Ее любимая, ее родная Одесса, всегда похожая на веселую нарядную барышню, вдруг приняла страшный облик черной вдовы с кровавым мечом в руке. И ужас этого превращения колол Таню в самое сердце – так же, как и любого жителя города, всегда воспринимающего зло, причиненное Одессе, как зло, причиненное родному и очень дорогому человеку.

Еще на подходе к Регистрационному бюро были видны черные снопы пламени от гигантского костра, и Тане не надо было спрашивать, что это такое. Она все поняла и так.

Таня пошла к Японцу, который стоял чуть в отдалении от своих людей, пристально глядя в огонь.

– Ты – там, – ткнув в самую гущу огня позолоченным набалдашником трости, подмигнул ей Японец, – ты в самой серединке. Горит Алмазная. Нет документа – нет человека. Никто больше не узнает ее историю.

– Никто больше не узнает ее историю… – машинально повторила Таня.

– Теперь ты чиста и безгрешна перед законом так же, как и мы все, а значит, настало время начать новую жизнь, – усмехнулся он.

А дальше он сказал такое, от чего Таня перепугалась.

– Пойдешь в Оперный театр, – произнес Японец.

– Куда? – Таня не поверила своим ушам, с ужасом взглянув на него.

– Я же сказал: в Оперный театр. Пойдешь туда работать. Налеты больше не для тебя. Я ведь обещал тебе что-то придумать? Вот я и придумал: пойдешь в Оперный театр статисткой! – пояснил Японец.

– Какой Оперный театр? – Таня, все еще в шоке, обвела рукой территорию войны, – театр сейчас? Сейчас ТЕАТР?!

– А что тут такого? Ребята пошумят и успокоятся, – усмехнулся Японец, – а театр будет работать.

– В каком смысле?

– Да в самом прямом! Буржуи знаешь как театр любят? А золото сколько в театр носят? А заезжие гастролеры пойдут, как война закончится? А все закончится со дня на день. И люди пойдут развлекаться. Ты мысль мою улавливаешь?

– Вполне. – Таня действительно начала понимать. Это было придумано неплохо – работать в изнанке Оперного театра, так, чтобы не заподозрил никто. Открывался такой полет для фантазии, от которого у Тани просто загорелись глаза. Это заметил и Японец. Он с удовлетворением кивнул:

– Пойдешь в Оперный театр. Статисткой. От меня.

– Но как я пойду? – Таня снова засомневалась. – Я не умею ни петь, ни танцевать! Кто меня туда пустит?

– Подумаешь, делов! – Японец пожал плечами. – Не умеешь плясать – так оно тебе надо? А петь – да как-то споешь. У меня знакомый дирижер там – он все устроит. Придешь, скажешь, что от меня, я записочку тебе напишу, он и возьмет.

– Придуман здорово, – Таня кивнула. – Значит, в Оперный театр? Статисткой?

– Статисткой, – подтвердил Японец, – заживешь честной жизнью – на публике. А связь, как всегда, постарому держать будем. Ты барышня ушлая, сразу сообразишь, что к чему. Да и люди твои без работы не будут. Ты живо пристроишь их к делу.

– Когда идти?

– Как только, так сразу! Ишь, ушлая какая, взяла разгон с Привоза! Подожди, хай вся эта юшка утихнет, тогда и пойдешь!

Через неделю после полного прекращения боев и наступления относительного спокойствия в городе Таня спешила по все еще притихшим улицам счастливая и веселая. Она почти бежала до Каретного переулка. Ей очень хотелось рассказать про всё Володе – про то, что будет служить в Оперном театре, еще про то, что будет учиться петь. На самом деле она всегда восхищалась артистками, но даже не представляла себе, что когда-нибудь тоже ею сможет стать! Пусть даже без слов, пусть – на десятых ролях!

Все в душе ее пело, и Тане очень нравилась наступающая пора ее новой жизни. И поэтому ей хотелось поделиться с Володей своим новым хорошим будущим, словно показать, что не все потеряно с ней.

Интересно, как он воспримет то, что она станет настоящей артисткой? Артистка – это ведь совсем не воровка с Молдаванки! Это уже совершенно другой социальный элемент! Конечно, они все еще не смогут быть на равных, но теперь она хоть немного приблизится к нему, без страха вызвать это вечное презрение в его глазах.

Артистка! Артистка, артистка! Таня спешила по улице, разве что не заливаясь счастливым смехом, и все в душе ее пело – так, как очень скоро будет петь она сама.

Вот и нужный ей дом. Таня с легкостью вбежала на Володин этаж, заколотила кулаком в его дверь, ей даже в голову не пришла мысль воспользоваться звонком.

Дверь распахнулась. На пороге возникла полная женщина из простонародья, с юбкой, подоткнутой под передник, с мокрой половой тряпкой в руке.

– Чего шумишь-то? – с бранью начала она, но, разглядев Таню, смягчилась. – А вам чего надо, барышня?

– Господин Сосновский дома? – Таня решила, что это прислуга, которая убирает в квартире Володи.

– Это тот, который жил здесь? Молодой такой, с надутой мордой? – засмеялась баба. – Так съехал он, барышня. Съехал еще третьего дня назад.

Таня замерла. Сияющий мир вдруг померк и стал рушиться прямо на ее глазах.

– Как… съехал?

– А так, барышня. Сказал, что от квартиры отказывается, вещи все свои собрал. Извозчик за ним приехал, сундуки помог погрузить, и съехал полностью.

– Он оставил адрес? Куда письма пересылать, и если вдруг кто придет?

– Нет, барышня. Ничего не оставил.

– Может, он просто временно уехал, и еще сюда вернется?

– Так он с хозяином расплатился по конец этого месяца только. Вот, хозяин послал меня прибраться. Квартиру будет сдавать. Уже, вроде, и жильцы новые намечаются. Так что выехал ваш знакомый, без следов, без адресу. Ищи теперь ветра в поле!

«Как всегда… – В голове Тани билась одна только мысль. – Поступил как всегда… как всегда поступать будет…» Это бегство Володи было болезненным, предательским ударом.

Сияющий мир рассыпался. Рухнул. Опустив голову, Таня брела по улицам, не разбирая дороги.

Возле здания редакции газеты «Одесский листок» стояли два запряженных лошадьми фургона, в которые грузили вещи. Таня подошла к старику-швейцару, наблюдавшему за погрузкой.

– Что это?

– «Одесский листок» съезжают. Вещи из редакции выносят.

– Как выносят? Куда?

– Газету закрыли. Вот вещи и забирают. Все, нету больше газеты. Совсем закрыли.

– А сотрудники редакции?

– Да разбежались все. Теперь их сам черт не разберет! Наверное, уже и нету в городе. Многие, я слышал, до Киеву подались. Жалко газету. Интересная была, хоть и шибкая бойко. А теперь – новое время. Всё.

Таня вошла в здание и поднялась наверх. Редакционные комнаты были пусты. Из них уже вывезли мебель. Только стопка старых газет в углу, рассыпавшись на пол, была последним свидетельством того, что когда-то находилось в этих стенах.

Сквозняк, ворвавшийся сквозь распахнутое окно, пошевелил ворох газетных страниц…

Таня медленно шла по Ланжероновской по направлению к Оперному театру. На каждом углу ей попадались страшные следы пролетевшей над городом беды.

Таня смотрела на выбитые в домах стекла, на обгоревшие деревья, на развороченные камни дороги и мостовой. Кое-где на этих камнях еще были видны темно-бордовые пятна – следы крови, которая здесь пролилась. Время, ветер, дождь, солнце – несмотря ни на что, не сотрутся эти следы, не исчезнут с камней никогда.

Ланжероновская, прежде нарядная, красивая улица, выглядела постаревшей на множество лет. Так за одну ночь стареют женщины, которые перенесли страшное горе. И следы побоища на лице улицы напоминали запекшиеся шрамы. Больно было видеть эти шрамы – как следы ран на любимом лице.

Улица была пустынной, но Таня вдруг замедлила шаг. Странное ощущение обожгло ее, захватило дыхание – неприятное чувство того, что кто-то смотрит ей вслед. Она резко обернулась. Никого. Только холодный ветер гнал по мостовой обугленные обрывки газет. Но все-таки ощущение этого чужого, враждебного взгляда было сильным! Таким сильным, что Таня невольно ускорила шаг. Она могла бы объяснить это липкое чувство страха расстроенными нервами, но что-то в глубине души подсказывало ей, что это не так.

Таня быстро шла по Ланжероновской по направлению к Оперному театру. Ей вслед неотрывно смотрели страшные глаза Призрака…

Content

Ирина Игоревна Лобусова
Дьяволы с Люстдорфской дороги

Глава 1 Трактир «У Русалки». Убийство. Дядя Ваня. Новая жизнь среди анархистов

Глава 2 Подземелье Тюремного замка. Исчезновение самого страшного заключенного. Смерть кладбищенского сторожа. Находка в камере Призрака

Глава 3 Встреча с Тучей. Дьявол в юбке. Под тюрьмой. Новый враг Тани

Глава 4 Цирк «Барнума»… почти из Америки. Странное самоубийство старого фокусника. Новый фокусник – месье Иванов

Глава 5 Встреча с подругами на Молдаванке. Катя собирается замуж. Разговор на Слободке, страх Никифоровой. Встреча с Корнем, его поручение

Глава 6 Красавица и цыганка. «Баба в налете – все дело испортит!» Страшный поворот в ювелирной лавке. Смерть Кати

Глава 7 Подробности о Кате. Взрыв на заводе РОПИТ. Забастовка рабочих

Глава 8 Разгром в комнате Кати. Афиша цирка с автографом фокусника. Спор с Корнем. Обморок беременной дамы

Глава 9 Налет на галантерейный магазин. Новая штаб-квартира Японца. Смерть Корня. Обычай избрания главаря

Глава 10 Алмазная – королева Молдаванки. Исчезновение Снегиря. Страшный труп возле цирка. Адвокат Виктор Синицын

Глава 11 Французская кондитерская. За что убили Снегиря? Исчезновение Цили. На Молдаванке пропадают девушки

Глава 12 В редакции газеты «Одесский листок». Репортеры Одессы и редактор Хейфец. Трацом. Опасное задание

Глава 13 Расстрел банды Туза. Кирпичи возле стены. Котовский и новые порядки в тюрьме. Экскурсии внутри Тюремного замка

Глава 14 Ида и Таня следят за Грушей. Исчезновение Груши. Черный автомобиль на Молдаванке. Взрыв на Дерибасовской

Глава 15 Сход воров в кафе «Саратов». Появление общака. Аукцион в Оперном театре. Слухи о черном автомобиле и приговор Тане

Глава 16 Представление в цирке. Адская машина. Неожиданная встреча. Бегство под пулями

Глава 17 Нападение на квартиру Тани. Смерть Лизы. В квартире Володи Сосновского. Союзники. Три миллиона афериста Драгаева

Глава 18 Новая горничная. Сейф. Странный конверт. Убийство Драгаева

Глава 19 Откровения торговца оружием. Существование тайника. Координаты корабля. Идея Тани

Глава 20 Интервью с хозяином цирковой труппы и бегство фокусника. Разговор с доктором Петровским. Случайная встреча. Откровения бывшего охранника тюрьмы

Глава 21 Романтический ужин, плавно переходящий в ночь. Содержимое бумажника. Прекрасный подарок. Помощь Котовского

Глава 22 Пожар. Нападение Акулы. Расстрел банд с Молдаванки. Володя пишет статью про оружие

Глава 23 Покушение на Таню. Веревка и яд. На борту «Юпитера». Страшная правда о пропавших девушках

Глава 24 Подземная тюрьма работорговцев. Предсмертные откровения Гольштейна. «Карета Катерины»

Глава 25 Откровения хозяина цирковой труппы. Разговор с Катериной Мещеряковой. Тайник на кладбище. Страшная тайна Марии Никифоровой

Глава 26 Последний разговор с Марией Никифоровой. Угрозы Тани и отъезд Никифоровой из города. Поступок Тани. Конец Акулы

Глава 27 Погром винных складов и «Республика Молдаванка». Провал красного восстания. Сожжение полицейского архива. Новая карьера Тани. Оперный театр и страшные глаза Призрака