Ирина Лобусова

Букет из Оперного театра

Серия «Ретророман» основана в 2015 году

Художник-оформитель Е. А. Гугалова

Глава 1

В павильонах кинофабрики «Мирограф». Синяя орхидея. Последняя сцена мадемуазель Карины. Кража алмазов Эльзаканиди

Одесса, весна 1918 года

Яркие лампы съемочных камер выключили, и по павильону кинофабрики тут же разлилась пленительная прохлада, пришедшая с моря. В перерыве между съемками стоял такой шум, что сложно было не только понять какие-то слова, но и перекричать этот оглушающий, пестрый и все же пленительный хор. Стая девушек-статисток в шелковых шальварах толпилась вокруг помощника режиссера, пытаясь шутками привлечь его внимание.

Снимали восточную драму из жизни персидского шаха под рабочим названием «Любовь и смерть», и съемочные павильоны были разукрашены разноцветными шелками костюмов актеров, которые, тем не менее, все равно нельзя будет разглядеть в фильме, ведь там были только два цвета — белый и черный, и пестрые, многоцветные в жизни одеяния статисток сливались в фильме в единую темную полосу.

Актрис, изображавших наложниц шахского гарема, было не много — большая массовка еще не помещалась в кадр, несмотря на то что некоторые экспериментаторы изо всех сил пытались расширить возможности камер, работая и с движением, и с ракурсом. Однако это было достаточно сложно. Из-за дороговизны киносъемочной пленки сцены снимались сразу набело, без всяких подготовительных дублей и кадров, а потому делать это приходилось с того самого ракурса, который был самым удачным в предыдущий раз. Фильмов снималось много, и работа операторов была доведена почти до автоматизма, чтобы не тратить лишнее количество драгоценной пленки, а сразу выдавать готовый качественный результат.

Больше всего все актеры, участвующие в сценах фильма, обожали момент, когда на съемочной площадке выключали лампы-прожектора, которые были такими горячими, что могли обжечь кожу. От них немилосердно растекался грим, и лица сразу становились похожими на подтаявшую восковую маску. И его снова и снова приходилось поправлять.

Когда же выключали лампы и камеру, и режиссер подавал знак, что сцена снята, в воздухе тут же разливался благодатный шум того неповторимого мира, который навсегда изменял жизнь тех, кто хоть раз прикоснулся к нему.

Это за стенами павильонов кинофабрики свирепствовали разруха, голод, война, погружая рухнувший мир в пучину отчаяния и хаоса. Здесь же царил мир совершенно другой — живущий по своим собственным законам, не имеющий ничего общего с печальной реальностью.

Двое мужчин прогуливались вдоль дорожек сада, окружавшего стеклянный павильон. Стояла середина весны, воздух был кристально чистым и свежим, в нем только-только появился аромат распускающейся зелени, особенно остро и пряно чувствовавшийся именно здесь. Павильоны кинофабрики специально были построены в самом красивом месте, над морем, с тем, чтобы внутри всегда был самый лучший свет. А полоса далекого моря с обрывом казалась сказочным царством вдохновения, способным побудить к любым подвигам. В том числе и к самым тяжелым в новом виде искусства, которое только пришло в мир.

Но несмотря на красоту, мужчины были сосредоточены и хмуры, и, судя по выражениям их лиц, они не замечали ни красивого весеннего дня, ни моря, сверкающего, как драгоценность в свете солнца, ни даже стайки кокетливо одетых в восточные костюмы девиц, которые все норовили специально попасться им на глаза.

— Не нравится мне все это… — хмурился деловитый и серьезный режиссер фильма, молодой мужчина с растрепанной черной как смоль бородой. Несмотря на молодой возраст, он уже успел прославиться благодаря множеству картин, снятых на фабрике. Среди всех режиссеров кинофабрики «Мирограф» он считался одним из лучших.

— Не нравится мне все это… — повторил он, — говорите, что хотите, но она мне не нравится! Дрянь баба! Так и задушил бы своими собственными руками! Из-за нее уже столько пленки испорчено. Запорет она весь фильм, вот сами увидите.

— Дорогой мой, я деньги не печатаю, и с неба они ко мне не падают, — снисходительно улыбнулся мужчина постарше, в котором можно было узнать владельца кинофабрики «Мирограф» Дмитрия Харитонова, — на сегодняшний день эта Карина — лучший вариант. Она стоит дешево — потому что местная. Известна в городе по выступлениям в кабаре. И люди с удовольствием придут на нее посмотреть.

— Да она вообще не актриса! — вспыхнул режиссер, — так, подстилка бандитская! С кем она там шляется, с Котовским? Ее просто в шею надо отсюда гнать!

— Ты язык-то придержи, — нахмурился в ответ Харитонов. — Мне неприятности не нужны. Доснимешь картину — и выгонишь, куда захочешь. А пока…

— Над нами будут смеяться, — угрюмо тянул свое режиссер, — она ничего не понимает. Ни пластики у нее нет, ни грации. Двигается, как корова. Глаза тупые. Один гонор. А гонор в пленку не впихнешь.

— Не грусти, — Харитонов покровительственно похлопал молодого режиссера по плечу, — есть у меня один план — пальчики оближешь! Я скоро буду добираться до Москвы. Потолкую кое о чем с Луначарским. И, если получится, привезу тебе тех, о ком ты и мечтать не можешь! Вот погоди!

— Я догадываюсь, кого вы хотите привезти! — засиял всеми красками режиссер. — Это будет удача так удача! А вы уверены, что получится? Вы разве знаете Луначарского?

Харитонов только ухмыльнулся. Но в тот же момент их беседу нарушили громкие женские крики, доносящиеся из стеклянного павильона. Выделялся визгливый вульгарный женский голос, судя по всему, выкрикивающий ругательства, — из-за расстояния они были неразборчивы.

— Вот видите! — сокрушенно вздохнул режиссер, — ну как, скажите на милость, все это выносить?

Харитонов и режиссер поспешили на крики. В стеклянном павильоне ругались две девицы. Они потрясали кулаками, выкрикивая самые грязные простонародные оскорбления знаменитых одесских торговок — тут они звучали уже очень разборчиво, к вящему удовольствию присутствующих при этом спектакле.

— Мадемуазель Карина, держите себя в руках! — Зычным голосом режиссер попытался урезонить яркую брюнетку с пышной грудью, вызывающе проступавшей сквозь шелковый восточный костюм.

— Да она… да халамидница проклятая… да к моим вещам… своими зараженными кривыми руками… — загудела брюнетка, — она мои сережки пыталась стырить, вошь вороватая!

— Шо? Да засунь ты свои сережки ослу в жопу! — завизжала блондинка. — Кому они надо? Дрэк подзаборный, а не сережки! Сама халамидница! Родилась за базар, торговка привозная, а строишь за себя за невесть шо! Кура ты недощипаная, блоха безглазая! Шоб у тебя патлы с зубами все повылазили, как я буду за это смотреть!..

Без лишних слов режиссер велел своему помощнику (тому самому, который возился с лампами) увести разбушевавшуюся блондинку. И тот, хотя и с трудом, справился с этой задачей, удалившись вместе с ней и со стайкой вызвавшихся сопровождать их статисток.

— Нельзя так, мадемуазель Карина, — попытался режиссер, но брюнетка сразу на него вскинулась:

— Шо? Да я тебя в виду имела, щвицер недоделанный! Знаю, что я за тебе не нравлюсь, смотришь на меня, как солдат на вошь!

Режиссер нахмурился и хотел было резко ответить, но в этот момент к ним подошел один из сотрудников кинофабрики и отрапортовал Харитонову, который, стоя в стороне, наблюдал всю эту сцену.

— Господин директор, драгоценности привезли!

Фраза донеслась до брюнетки, и всю ее ярость как рукой сняло. Глаза ее засверкали, она двинулась к Харитонову.

— Это за правда, господин директор? Те драгоценности, за которые вы вчера говорили?

— Они самые, — подтвердил Харитонов, — сцена смерти будет сниматься в знаменитых алмазах Эльзаканиди. Я специально попросил их.

— Алмазы Эльзаканиди… — Глаза режиссера недобро сверкнули. — А говорили, что нет денег на лишние расходы…

— А это никакие не расходы, — сказал Харитонов, — я взял их на один час. Одолжил напрокат. Эльзаканиди мне одолжение в карты проиграл. Вот я и попросил алмазы для съемок. Они будут очень удачно смотреться в финальной сцене фильма, когда шах надевает свои самые роскошные украшения на мертвую наложницу.

— Можно взглянуть на них, господин директор? — Брюнетка наступала на директора кинофабрики, словно старалась протаранить его своей пышной грудью. — Ну хоть одним глазком! За них ведь говорит весь город!

— Вот на съемках и увидите, — Харитонов с явной неприязнью отстранился от нее и обернулся к своему служащему: — Вели посыльному занести шкатулку ко мне в кабинет. Я уже иду.

С разными выражениями лица Карина и режиссер фильма смотрели в спину удалявшегося Харитонова. Наконец режиссер тяжело и облегченно вздохнул:

— Ну что, мадемуазель Карина, будем репетировать? Идите в комнату за павильоном, там уже приготовлены декорации для съемок сцены смерти, и ждите меня там.

Зло фыркнув, Карина удалилась. Мужчина еще раз тяжело вздохнул и скорбно воздел очи горе.

Между тем павильон уже заполнился актрисами-статистками, играющими в фильме. Их громкие голоса, как птичий щебет, весело, по-одесски звучали под крышей:

— Софа, ой, у тебя вся морда растеклась! Щека синяя не по сезону!.. Замотай шпильки за уши, как на рот!..

— От этих белил у меня синяк под глазом, как будто с таким фраером поздоровкалась за так, шо все завидовать будут!..

— Не тот фасон мне на голову твой бант на заднице, так шо лучше его в уши впрячь как за дохлую ночь с двухкопеечным шлепером, который за сто грамм вместо коня в пальте!..

Девицы шумели, шутили, громко смеялись. Ни у одной из них не было плохого настроения: будучи статистками одесских театров, варьете и кафе-шантанов, они были безмерно счастливы уже тем, что попали в манящий и загадочный мир кино.

Как ни странно это звучит, но неожиданным подспорьем для развития киноиндустрии в Одессе стала… Первая мировая война. Именно из-за нее полностью прекратился поток иностранных кинофильмов, которые до 1914 года главенствовали на всех экранах. Место осталось свободным, и на него сразу же устремился отечественный кинематограф, который начал развиваться с невероятной скоростью.

Но особенной удачей для развития кино в Одессе опять-таки неожиданно стало то, что дела на фронте для российской армии складывались не совсем удачно. Сложно представить, но между тем фактом, что войска были вынуждены оставить Варшаву, и развитием в Одессе кинофабрики «Мирогаф» была самая прямая связь.

Дело в том, что именно сюда из Варшавы эвакуировался вместе со всей своей семьей руководитель известных польских кинопредприятий «Сила» и «Космофильм» Мордко Товбин. Этот город он выбрал потому, что купил часть акций крупного одесского банка — Южного банка. В Одессе он решил стать компаньоном владельца студии «Мирограф» Мирона Гроссмана, взяв на себя управление всеми финансовыми вопросами и вложив в дело солидные деньги.

В период с 1916-го по 1917 год «Мирограф» снял около 15 фильмов, среди которых были серьезные, мастерские работы.

Февральская революция, развал страны, разруха, бесконечные уличные волнения — все это никак не сказывалось на кинематографе. Опытный специалист Товбин стал привлекать в «Мирограф» уже сформировавшийся класс кинопрофессионалов — режиссеров, операторов, осветителей, гримеров. Все это подняло киностудию на новый уровень.

Но очень скоро Гроссман покинул «Мирограф», продав свою часть владения кинофабрикой предпринимателю из Харькова Дмитрию Харитонову. А еще через время Харитонов выкупил долю Товбина и стал единственным владельцем «Мирографа».

Харьковчанин действовал с размахом. Он вложил в «Мирограф» гораздо больше денег, чем Товбин и Гроссман, вместе взятые. Именно Харитонов выстроил несколько качественных съемочных павильонов на участке над морем.

Кинематографическая фабрика «Мирограф» находилась на дачном участке № 16 по Малофонтанской дороге. Купив участок № 33, Харитонов стал строить на нем стеклянные павильоны, что являлось новым словом в развитии кинопроизводства.

Новые фильмы на кинофабрике выходили каждые три недели — вот такими темпами работал «Мирограф». Их тут же как горячие пирожки раскупали прокатчики. Кинозвезды становились героями общества. Фильмам аплодировали люди самых разных слоев и социальных положений — налетчики и полицейские, бандиты и богатые купцы, солдаты и гимназистки, уличные девицы и почтенные матери семейств, банкиры и биндюжники, дантисты и босяки, модистки и воровки…

Кино прочно заняло свое место в обществе, покорив целый мир с легкостью, невиданной ни для одного из видов искусств. И очень скоро стало единственной радостью для тех, кто жил в тяжелые времена разрухи и смуты, не зная, что принесет завтрашний день.

Но кино полюбили не только зрители. Все актеры стремились попасть туда — несмотря на то что за съемки платили сущие копейки. И как правило, попадали, так как при таких темпах кинопроизводства необходим был постоянный и достаточно большой приток новых лиц, которые могли оживить и освежить фильм. Именно «Мирограф» впервые стал широко использовать массовку, то есть несколько людей, одновременно попадающих в кадр, пусть даже в виде фона для действий главных героев.

И это еще больше раскрыло двери кино для актеров всех видов и способностей, которые почти штурмовали ворота кинофабрики и с легкостью могли попасть в фильм.

Перерывы между съемками длились недолго. На съемочной площадке старались максимально использовать световой день. И очень скоро, позабыв смешной конфликт двух актрис, снова здесь засуетились люди, готовясь снимать подряд целых три сцены окончания фильма. Он был практически закончен.

Все с нетерпением ждали заключительной сцены — смерти любимой наложницы персидского шаха, ведь именно для нее были приготовлены роскошные драгоценности, чтобы создать мощный финальный аккорд: к вопросам костюмов, реквизитов, грима на студии «Мирограф» всегда подходили очень детально.

Дмитрий Харитонов шел по коридору к своему кабинету, когда его внимание неожиданно привлекла чья-то тень. Он нахмурился — вход в эту часть кинофабрики был строго запрещен артистам, статистам и прочему обслуживающему персоналу. Здесь находились кабинеты владельца, финансового управляющего, нескольких режиссеров, с которыми у студии был длительный контракт, и всех тех, кто осуществлял на кинофабрике высшее, верховное руководство. А чья-то мелькающая тень означала, что запрет был нарушен и в святая святых посмел проникнуть посторонний. Куда только смотрят эти охранники?..

Харитонов нахмурился. Наверняка опять придется выгонять старых и нанимать новых. Эти босяки привыкли выполнять свои обязанности спустя рукава. А тень — наверняка одна из девиц, обнаглевших до такой степени, что решилась подкарауливать его в запретном коридоре. Эти артистки из массы для всего руководства были бичом божьим. Они были готовы на что угодно, лишь бы попасться на глаза. Их даже не останавливал тот факт, что за подобное поведение их просто вышвырнут со студии. Они буквально преследовали владельца студии, впрочем, не вызывая у него ничего, кроме усталости и отвращения.

Харитонов ускорил шаг и завернул за угол, стремясь поймать нахалку с поличным.

И точно: сразу за углом он разглядел девицу в съемочном костюме, улепетывающую со всех ног. Харитонов увидел ее только со спины, но в глаза ему сразу бросился темно-синий шелк ее восточного костюма и длинные черные волосы под вуалью, по восточному обычаю наброшенную на голову. Волосы были распущены и развевались во время бега.

Все это ни о чем не сказало владельцу студии: в синий шелк были одеты почти все статистки, которые должны были участвовать в одной из последних сцен. Длинные черные волосы были у половины из них. Харитонов не видел ее лица, а то, что увидел, абсолютно выветрилось из памяти — обычная, ничем не примечательная девица из киносъемочной толпы.

Конечно, было в ней что-то странное — например, то, почему она убегала со всех ног после того, как пробралась в запретный коридор? Бежала вместо того, чтобы встретиться с ним? Но этому объяснение Харитонов нашел очень быстро: видимо, статистка потеряла смелость и перепугалась, что ее уволят. Духу ее хватило только на то, чтобы пробраться в коридор, а на остальное — нет. Мало того, что дура, так еще и труслива. В раздражении Харитонов передернул плечами, полностью выбросив незадачливую девицу из головы.

Он продолжил путь к своему кабинету, как вдруг, не доходя до него буквально пару шагов, обратил внимание на то, что посередине коридора лежит цветок с синими лепестками, странного, необычного для цветка окраса…

Нагнувшись, Харитонов поднял с пола небольшую синюю орхидею. Цветок явно оторвался от стебля. Держа в руках находку, он буквально застыл.

Студия никогда не покупала подобных цветов для съемок, довольствуясь более экономным вариантом. Орхидеи стоили дорого, да и не продавались они на каждом углу, особенно такого редкого сорта. Что же мог означать этот цветок? Кто уронил его в коридоре? Неужели девица? Да подобная орхидея могла стоить больше, чем статистка заработала бы на кинофабрике за целый месяц!.. Тогда кто?

Ломая голову над этой странной загадкой, Харитонов машинально сунул цветок в карман и, открыв запертую дверь ключом, вошел в свой кабинет. На его письменном столе стояла большая шкатулка из сандалового дерева, где и лежали знаменитые алмазы. Отодвинув ее в сторону, Харитонов сел к столу и занялся финансовыми документами. Он погрузился в сложные переплетения схем и цифр, и странное происшествие с цветком и статисткой полностью вылетело у него из головы.

Итак, все было готово к съемкам трех завершающих сцен, не было только звезды. Взбешенный режиссер бегал по съемочной площадке и клял мадемуазель Карину на все лады. Несколько девиц были отправлены на розыск — обойти весь сад возле павильонов, заглянуть в уборную актрисы и обязательно в буфет. Блондинка, ругавшаяся с Кариной, ехидно прищурилась:

— А ведь именно вы видели ее последним! Куда же вы ее дели?

— Куда там видел! — Режиссер только махнул рукой. — Так, пытался показать парочку жестов. Да разве с ней нормально порепетируешь? Чтобы не разругаться с ней вдрызг, я и ушел.

— Ну-ну, — хихикнула блондинка. О конфликте режиссера с Кариной знали все, даже самые последние сторожа кинофабрики и уборщицы.

Девицы вернулись, наперебой тараторя о том, что Карины нигде нет. Положение становилось катастрофическим. Последние сцены фильма необходимо было доснять сегодня. На завтра уже была назначена презентация нового фильма, на которую успели пригласить всех маститых акул пера. Даже выгнать за самоуправство беглую артистку было невозможно. Тогда пришлось бы переснимать весь фильм, а за такие лишние расходы никто по головке не погладит. Режиссер в отчаянии заламывал руки и клял себя за то, что не выгнал Карину после первой же сцены. Тогда ее выходки обошлись бы гораздо дешевле.

Кто-то предложил заглянуть в комнату, где был приготовлен реквизит к последней сцене. Там стояло огромное восточное ложе, по сценарию, на эту кровать шах должен был перенести мертвую наложницу, убившую себя из-за любви, и там украсить ее бездыханное тело самыми роскошными драгоценностями.

Режиссер нахмурился — предложение показалось ему странным, ведь комната была заперта на ключ. Но, тем не менее, он взял ключ и в сопровождении свиты из девиц и технического персонала со съемочной площадки отправился туда.

Когда же двери открыли, перед глазами присутствующих предстало страшное зрелище. Единственное окно комнаты было закрыто плотным фанерным листом, чтобы в комнату не проникал дневной свет. Но внутри темно не было: возле огромного ложа были зажжены две толстых свечи. На кровати же, вытянувшись во весь рост и молитвенно сложив руки на груди, лежала мадемуазель Карина. Это все было по сценарию: она лежала почти в точности так, как должна была лежать в последней сцене фильма. Лицо ее было закрыто черной вуалью с блестками. А по кровати и на самой актрисе были рассыпаны охапки цветов. На груди Карины лежали синие орхидеи…

Она лежала неподвижно, не шевелясь. Замерли и все, кто протиснулся в комнату. В этом зрелище было что-то столь пугающее, настолько жуткое, что в первый момент никто даже не смог ничего произнести, всех сковал какой-то первобытный, леденящий кровь ужас.

Чувствуя, как ужас охватил и его, режиссер дрожащим голосом, запинаясь, произнес:

— Мадемуазель Карина… Вам нехорошо? Вы больны?

— Она спит? — с придыханием всхлипнула за его спиной какая-то статистка.

— Немедленно позовите Харитонова, — скомандовал режиссер помощнику, и тот со всех ног бросился выполнять приказ, радуясь возможности поскорей сбежать из страшной комнаты. В ожидании владельца студии все столпившиеся внутри комнаты были похожи на перепуганных овец, никто не осмеливался приблизиться к лежащей актрисе.

Харитонов появился достаточно быстро. Растолкав толпящихся в дверях, он бросил через плечо режиссеру: «Что это она еще вздумала?» и быстро подошел к кровати. Режиссеру не оставалось ничего другого, кроме как буквально поползти за ним.

Харитонов откинул с лица Карины вуаль, цветы при этом рассыпались по кровати. И заметно вздрогнул, разглядев на ее груди синие орхидеи.

Под откинутой вуалью было черное, перекошенное лицо с белыми выпученными белками глаз…

— Она задушена… — Голос Харитонова дрогнул. — Нужно сообщить властям…

Кто-то вскрикнул. Одна из статисток шумно упала в обморок. Режиссер увидел, что на шее Карины намотан черный женский чулок, которым, по всей видимости, ее и задушили.

— Матерь Божья… спаси нас… — Он не особо верил в Бога, но просто не находил других слов в такую страшную, отчаянную минуту.

Внезапно Харитонов вздрогнул, словно что-то вспомнив, и бегом бросился в свой кабинет. Режиссер последовал за ним. В кабинете владелец студии быстро открыл сандаловую шкатулку. Глазам всех присутствующих открылся пустой черный бархат, которым была обита шкатулка.

— Алмазы исчезли! Они похищены! — во весь голос крикнул он.

Только тогда на студии началась паника — все принялись куда-то бежать, что-то кричать, поднялся невообразимый шум.

— Это женщина. Девица с синими орхидеями, которую я видел в коридоре, — зло произнес Харитонов. — Вот что она делала — воровала драгоценности! Карина, возможно, случайно увидела это. Девице пришлось ее задушить. А потом она инсценировала всю эту жуткую сцену. Наверное, задушила Карину в комнате, чтобы не тащить труп. Не забывайте, ее удавили женским чулком. Значит, убийца женщина. Воровка драгоценностей. Та самая…

Глава 2

Статистки Оперного театра. Третий букет. Шпионские страсти и бандитское подполье

Одесса, 1918 год

Гул голосов отражался от потолка, тонул под крышей и разносился по всему верхнему этажу — там, где находились раздевалки и гримерки статисток. Роскошное снаружи, внутри здание Оперного театра было многоярусным. И самый низший театральный персонал (статисты театра, создающие в любой массовой сцене фон) занимал верхний этаж, где разделенные комнаты служили одновременно и раздевалками, и гримерками, и местом для репетиций.

Как не похожи были эти узкие клетушки на роскошные уборные примадонн, которые размещались на более нижних, а значит, престижных этажах! Там, в этих роскошных уборных, были и венецианские зеркала, и хрустальные канделябры, и бархатные диваны, и резные шкафы из красного дерева, где хранились костюмы для выступлений этих звезд, и прочий реквизит. В них было тихо и прохладно, двери закрывались без скрипа и шума, а персонал всегда ходил на цыпочках, боясь потревожить хрупкий покой звездных особ.

Наверху же всего этого не было. Статистов загнали под самую крышу, где летом было невыносимо душно и жарко, и очень холодно зимой. В душных, тесных, неотапливаемых помещениях в груду были навалены пыльные костюмы и сломанная мебель, вышедшая из употребления. Внутри всегда стоял страшный шум, так как по странному архитектурному капризу под крышу почему-то летели звуки чуть ли не из всех помещений театра.

И на фоне всех этих неудобств существовали люди, множество амбициозных людей, которые выносили весь этот кошмар только по одной причине: большинство из них мечтало, что в свою очередь скоро станет звездой. А раз так, то можно и потерпеть. Главное — попасть в театр. Так думали практически все статистки Оперного театра. Кроме одной.

Пробираясь к выходу сквозь груду наваленных в кучу костюмов (накануне давали «Бориса Годунова», и громоздкие, из бархата, отороченные мехом, тяжелые костюмы хора и статистов почему-то свалили наверху) и держа наперевес довольно потертую сумку, Таня пробиралась к выходу, недовольно морщась от неприятного, затхлого запаха, постоянно здесь, наверху, стоящего. В этот день, в понедельник, спектакля не было, но репетиция длилась допоздна. В высоких окнах уже была видна разлившаяся темнота, и заглядывала любопытная луна, которая только раздражала уставших статисток, ведь большинство из них по ночам работали в кабаре.

Одесса буквально обросла этими многочисленными кабаре, они появлялись буквально на каждом шагу. Город желал веселиться до бесконечности, до упаду. И в кабаре до самого рассвета лилось рекой дорогое французское шампанское и звучала веселая музыка. А кокетливо раздетые девушки до упаду развлекали публику, приехавшую из Санкт-Петербурга и Москвы, без счета сорящую деньгами.

Появления же в окнах луны означало, что большинство девушек не успеет отдохнуть. Выйдя из Оперного театра и даже не заезжая домой, они сразу же разойдутся по ночным точкам своей работы, где, переодевшись в открытые и яркие костюмы, будут петь и танцевать, развлекая посетителей кабаре.

Хмурая Таня шла к выходу, прижимая к животу потрепанную сумку. От долгой репетиции у нее разболелась голова. Дирижер буквально извел хор, заставляя до бесконечности повторять одну и ту же музыкальную фразу. А его грозные крики и ругань (с хористами дирижер не стеснялся в выражениях) действовали на нервы как надсадная зубная боль.

Вдобавок в этот день им выдали жалованье — сущие копейки, прожить на которые не было никакой возможности. И если бы девушки не имели других источников дохода, каждая из них могла буквально умереть с голоду. Таня не нуждалась в деньгах. Но, как и всех остальных, ее жутко возмущала несправедливость этого факта: за долгие репетиции, поздние спектакли и нервотрепку от режиссеров, дирижеров и прочего руководства и платить следовало соответствующе! Быть артисткой оказалось не так заманчиво, как вначале представлялось.

Таня почти добралась до двери, как та вдруг распахнулась, и с коридора ее в лоб атаковали громкие голоса.

— Алмазова, ты в гардероб вчерашний костюм не сдала! Велено сдать немедленно! — первый. И второй, который (разозлившись на первый) Таня едва не пропустила мимо ушей:

— Там тебе снова… этот… Псих…

— Не я одна не сдала костюм в гардероб! — Таня, отодвинув сумку, уперлась кулаками в бока. Гардеробная находилась достаточно далеко, через несколько этажей, и перспектива тащиться по лестницам с тяжелым пыльным костюмом привела ее в ужас. — Вон их сколько валяется! Пусть гардеробщица придет и сама заберет! Или пришлет помощницу. У нее же полно помощниц. За что они только деньги получают?

— Смотри, Алмазова, нарвешься! — Помощница режиссера зло посмотрела на Таню. — Не хочу за вас всех выговор получить!

— Иди, иди, — Таня махнула рукой, — я и без тебя опаздываю.

Взбешенная помощница унеслась по коридору, и тут только Таня вспомнила про второй голос.

Собственно, ей что-то сказала такая же статистка, как она, а потому Таня и не обратила на это особого внимания. Она перехватила собиравшуюся выходить девушку за локоть и потребовала объяснений:

— Что ты там сказала про психа?

Это была Фира, такая же статистка, как и Таня, с которой она сдружилась больше всех остальных:

— В коридор, говорю, выгляни. Там этот псих тебе снова цветы прислал. Идем, пока остальные не увидели. А то опять разговоры будут.

И Фира увлекла Таню за собой в коридор. У противоположной от двери стены узкого коридора стояла небольшая корзинка, полная черных роз. Среди них ярко выделялась белая записка. Фира быстро выдернула ее из цветов.

— Татьяне Алмазовой. Печатными буквами, — она потрясла запиской в воздухе, — точно так, как и в прошлые разы написано.

— Дай сюда! — Таня вырвала записку из рук Фиры. На белой глянцевой визитной карточке без всяких опознавательных знаков было от руки написано черными чернилами витиеватыми, несколько манерными буквами ее имя. Так писали еще при царском режиме, сказала бы Фира, и Таня была бы абсолютно согласна с ней.

Это был уже третий букет цветов. Вот уже третий букет цветов, который с периодичностью в несколько дней Тане посылал загадочный, желающий остаться неизвестным поклонник. В корзинку с цветами он вкладывал неизменную белую карточку, где всегда было написано ее имя. Только имя: два слова и ничего больше. Цветы же каждый раз были какими-то необычными.

В первый раз это были синие орхидеи, и получение таких цветов больше озадачило Таню, чем обрадовало. Ей вдруг стало неприятно и страшно — редкостные цветы наталкивали ее на неприятные воспоминания. К тому же стоили они целое состояние. Тот, кто купил такие цветы, потратился немало. И то, что он не только не указал свое имя, но и ничего не попытался потребовать взамен, вызывало у Тани тревогу и наталкивало на неприятные мысли.

Всякого человека, который живет двойной жизнью, особенно если вторая жизнь идет вразрез с законом, появление таких неожиданных, странных сюрпризов может испугать до полусмерти. Перепугалась и Таня, и страх ее только усилился, когда появился второй букет.

Во второй раз это были синие гвоздики — опять-таки в плетеной корзинке. Таня никогда не видела гвоздик такого странного цвета. Второй букет стал достоянием гласности — карточку внутри разглядели другие девушки, причем намного раньше, чем Таня, и на нее тут же обрушился шквал вопросов.

Таня сказала, что не знает, от кого цветы, и ей, понятно, не поверили. Она сказала, что цветы пугают ее, и над ней стали смеяться. Она вела себя так, словно цветы совершенно ее не трогают, и ей стали завидовать. Девушки расценивали Таню по своим собственным меркам. И то, что ее реакция могла отличаться от их реакции, не приходило, да и не могло прийти им в голову. Наверное, Таня была единственным человеком в мире, которую пугали странные цветы неизвестно от кого. Но все это она не собиралась объяснять.

Единственным человеком, с которым Таня поделилась своей тревогой, стала Фира, ее подруга из Оперного театра. И хоть Фира тоже не могла понять этого, она хотя бы пыталась.

— У меня такое чувство, что этими цветами меня пытаются втянуть в какую-то беду, — откровенно сказала Таня. — Я чувствую, что они посланы мне с недоброй целью. Это какая-то игра, причем игра плохая. Я их так боюсь, что даже не могу взять.

— Ты странная, — пожала плечами Фира. — Любая женщина в мире мечтала бы оказаться на твоем месте! Ну ты ж таки подумай, какая романтика — тебе неизвестный поклонник посылает такие дорогие цветы!

— В том-то и оно, — отозвалась Таня, — дорогие цветы! Неизвестный поклонник! Они меня до́ смерти пугают. И я никак не могу побороть этот страх.

— А може, це хтось увидел тебя на сцене и влюбился? — предположила наивная Фира.

— Да что за глупость? — возмутилась Таня. — Разве можно меня разглядеть в такой толпе? Я вообще в пятом ряду стою! За костюмами лица не видно! А ты говоришь — увидел!..

Это была чистая правда: Таня стояла в последнем ряду — у нее был слабый голос. А дирижер хора безжалостно отправлял таких певиц в последний ряд.

— Ну тогда я не знаю за что… — Фира развела руками. — А може, их тебе какой уголовный король прислал? А чи не Мишка Япончик?

Таня только вздохнула. Об ее отношениях с королем Одессы Японцем знало только несколько людей, и то, что она прекрасно ладит с Японцем и без цветов, Таня не собиралась ничего объяснять.

В любом случае, цветы напугали ее настолько, что она не взяла их, оставив в театре. Прошло уже достаточно времени, а цветы все еще стояли в общей комнате для всех статисток. И вот теперь последовал третий букет.

К счастью, остальные девушки устали после долгой репетиции и спешили разлететься по своим кабаре, а потому не обратили на Танины цветы никакого внимания. Загораживая спиной от любопытных букет, она внимательно рассматривала черные розы.

— Цветы как на похоронах, — нахмурилась Таня. — Теперь мне все это не нравится еще больше. Черные розы… какой неприятный цвет.

— Та брось ты! — Фира махнула рукой. — А може, у твоего поклонника изысканный вкус? Може, он не такой, как все.

— Вот в этом я ни секунды не сомневаюсь, — усмехнулась Таня. — Тот еще псих.

И вдруг стала очень серьезной. Но Фира тут же поняла ее.

— Синие орхидеи? — спросила она. — Ты подумала за Карину?

— Именно… — выдохнула Таня. — Такие цветы… Они выглядят по-новому… Особенно сейчас.

Обе они, и Таня, и Фира, а также еще несколько девушек-статисток из Оперного театра, были вчера на кинофабрике, где участвовали в съемках фильма. Это был не первый раз, когда Таня попадала в кино, съемки почему-то манили ее со страшной силой, и она делала все для того, чтобы попасть на кинофабрику.

И ей это удалось. Если голоса у нее не было, то в кино и не требовался голос. Таня была красивой, грациозной, в ее движениях были изящество и пластика, и поэтому ее почти сразу отобрали для участия в съемках. С тех пор Таня снималась достаточно часто. Но, к сожалению, ей так и не удалось пробиться на главную роль. В кино она была такой же статисткой, как и в Оперном театре.

— Так ведь Карину любовник убил, — Фира посмотрела на Таню с тревогой. — Ну, так все говорят. Задушил ревнивый любовник. Она какому-то бандиту хвост накрутила, вот он ее и придушил.

— И труп усыпал цветами? — невесело усмехнулась Таня.

— А то! Може, убийство из-за любви? А шо? И не такие страсти за любовь происходят… — Фира мечтательно вздохнула. Она была буквально помешана на любви и на мужчинах. Но, видимо, именно поэтому каждый ее роман заканчивался неудачно.

— Но ведь любовника не поймали, — сказала Таня. — Сегодня все только и говорили об этом.

— Так еще найдут, — вздохнула Фира, — ох, эта ж любовь…

— Глупости это! И любовь, и… псих, — Таня вдруг вздрогнула. — Если это действительно псих, то зачем он посылает цветы мне?

— Та шо ты меня пугаешь?.. — побледнела Фира.

— Я сама напугана до полусмерти, — призналась Таня. — Говорю тебе: эти цветы не к добру.

Внезапно, подчиняясь какому-то странному, непонятному импульсу, она отшвырнула от себя букет. Он ударился об стену. У одной из роз отломилась головка, черные лепестки рассыпались. Таня вдруг почувствовала, что у нее мучительно сжалось сердце. Но отчего — она не могла объяснить.

— Вы за Карину? А я слышала! — Рядом с ними вдруг возникла одна из девиц. До нее, очевидно, донеслась фраза о Карине. — Я слышала, шо Карину задушили грабители драгоценностей! Ну, те, шо стащили знаменитые алмазы!

— Что за чушь! — пожала плечами Таня.

— Та ладно! — Девица говорила с интересом, горячо, было видно, что она недавно услышала новость и спешит поделиться ею со всем светом. — Карина шоркалась возле кабинета Харитонова, думала, шо подкараулит его там, ну и случайно увидела, как воруют алмазы. Забоялась, бросилась в комнату с декорациями и заперлась там. А среди грабителей была девушка — говорят, одна из самых известных в Одессе воровок драгоценностей, промышляет в банде Мишки Япончика. Так вот: эта девица увидела, как бежала Карина, и догадалась, шо та видела кражу. От она прокралась в павильон, отперла закрытую дверь отмычкой, зашла, сняла свой чулок, ну и задушила Карину. А цветы там и раньше были. Их для съемок используют. Она только разбросала их по кровати, ну чтобы сделать вид, шо Карину любовник из ревности убил. А на самом деле ее убили из-за кражи драгоценностей!

— А ты откуда знаешь за это? — Фира вскинула на нее удивленные глаза.

— Так у меня дружок есть, он в полиции работает, — с гордостью произнесла девица. — От они сейчас рассматривают только эту версию. По всему городу ищут воровку драгоценностей. Как найдут ее — так найдут убийцу.

Гордо подняв голову, девица удалилась по коридору. Бледная как мел Таня вдруг выронила сумку из рук. Та с грохотом упала и раскрылась, наружу вывалилось все содержимое. Чертыхаясь про себя, Таня начала собирать мелкие монеты, пудреницу, салфетки, словом, все то, что большинство женщин носит в сумке с собой. Но все у нее выскальзывало из рук.

— Что с тобой? — Фира смотрела на Таню с удивлением. — У тебя ж руки дрожат!

— Да это все из-за цветов и из-за рассказа этой дуры! — зло отрезала Таня. — Много они там понимают, в этой новой полиции. Идиоты! Не было там цветов, в комнате! Никогда не использовали для съемок синие орхидеи! Их и не видел никто! Кроме…

— Ну да. Страшно получается, — вздохнула Фира.

— Да, я боюсь, — честно призналась Таня. — Боюсь потому что какой-то псих прислал мне синие орхидеи. А потом убили Карину, и труп ее обложили такими цветами.

— Синие орхидеи продаются в городе, — задумчиво сказала Фира. — Их может купить кто угодно. Это ж совпадение.

— Наверное, совпадение, — нехотя согласилась Таня. — Идем.

Было уже достаточно темно, когда они вышли из Оперного театра, только горели яркие фонари. И тут к служебному входу подъехал автомобиль. Двух мужчин, которые вышли из него, девушки узнали сразу. Первым был Дмитрий Харитонов, вторым — директор Оперного театра. Тихо переговариваясь о чем-то, мужчины вошли внутрь. Таня быстро пошла к выходу из переулка. Руки ее дрожали.

Таня недолго работала в Оперном театре, но за это время уже успело произойти множество событий, которые серьезно повлияли на жизнь в городе. Одесса стала другой. Японец оказался прав: жизнь будоражила, как глоток шампанского. В городе изменились главные действующие лица, и богатая публика как никогда потянулась в театр.

Заключение Брестского мира со стороны УНР привело к оккупации весной 1918 года всей Украины и Крыма Германией и Австро-Венгрией. В 1918 году, еще до того, как центральные державы потерпели окончательное поражение в Первой мировой войне, Великобритания и Франция приняли решение в рамках продолжения военных действий против них начать наступление из Румынии на Украину. Премьер-министр Франции Клемансо отдал соответствующее распоряжение главнокомандующему союзных армий на Ближнем Востоке генералу Франше д’Эспере.

Однако после происшедшей вскоре капитуляции Австро-Венгрии и германской армии цели планируемой интервенции поменялись: территориями было решено овладеть, чтобы не допустить большевистской власти и установления советов в регионе.

В действиях Франции очень важное место занимали экономические мотивы. Геополитически Франция конкурировала с Великобританией за влияние в Восточной Европе. А экономическим мотивом явился тот факт, что советское правительство отказалось отвечать по долговым обязательствам предыдущего, царского правительства России. Российская же империя была крупнейшим иностранным должником Франции, а Франция всегда была очень важным кредитором.

У Франции в России было множество инвестиций. Особенно крупными были в горную и металлургическую промышленность Донбасса. Желание вернуть крупные капиталы, инвестированные в российскую промышленность, толкнуло Францию на достаточно непродуманные действия.

После капитуляции Османской империи и открытия черноморских проливов у союзников появилась возможность ввести на Черное море свой флот. В Одессу морем и сухопутным путем из Румынии прибыли первые воинские подразделения Антанты и ее союзников.

Они вводили войска в регион, не принимая во внимание местные политические особенности, а также не имея четкого плана военной кампании. Одновременно с этим правительства Великобритании и Франции столкнулись с резкой критикой со стороны других стран за вооруженное вмешательство в «русские дела». Так президент США Вудро Вильсон в категорической форме высказался против вооруженной интервенции.

Клемансо писал генералу Жанену: «План союзников не носит наступательного характера. Он лишь предусматривает возможность не дать большевикам доступ к Украине, Кавказу и Сибири, где организовываются российские силы, выступающие за прежний порядок. Таким образом, главная цель — установить и поддержать оборонительный фронт перед этими регионами. Наступательные действия против большевиков будут произведены впоследствии силами самих русских».

Одесса в то время была городом, в котором власть менялась с лихорадочной скоростью, горожане просто не успевали за этим следить. Германцы, большевики, снова германцы, гетмановцы, петлюровские войска, белые и, в конце концов — через время, — французские интервенты…

И вся эта политическая катавасия происходила на фоне безудержных спекуляций, грандиозных афер, разнообразного подполья и власти бандитов во главе с настоящим королем Одессы — Мишкой Япончиком.

В город потянулись аферисты самых различных политических взглядов, и очень скоро Одесса стала настоящей шпионской столицей.

Старожилы шутили, что разведчики всех видов и мастей сами терялись, кто есть кто. Так в течение одного обеденного времени в одном из кафе Одессы (к примеру, в кафе «Фанкони») могли одновременно находиться шпионы большевиков, Петлюры, деникинской контрразведки, английские шпионы, шпионы французов и прочие мутные сливки шпионского мира, нередкой была еще и имперская практика, когда один агент мог работать на несколько разведок сразу…

И на фоне всего этого лихорадочного противостояния всевозможных разведок, сил подполья и властей город продолжал жить своей собственной жизнью. В нем снималось кино, ставились театральные премьеры, даже строились дома. Сюда потянулись жители Санкт-Петербурга и Москвы. По сравнению с тем, что происходило у них, Одесса казалась им сравнительно мирным городом.

Все хотели покоя. Никто не думал о наступающем хаосе, а потому большинство одесситов старались особо не вникать в политические и шпионские страсти, которые могли нарушить мирный ход жизни. И даже слухи о том, что очень скоро союзники, иностранные армии снова займут город, не могли потревожить знаменитого одесского духа.

Глава 3

Прима-балерина Ксения Беликова. В кабаре «Ко всем чертям!» Тайна нового владельца. Красавец-актер Петр Инсаров. Отвратительное предложение

Ксения Беликова, прима-балерина Одесского оперного театра, нервно расхаживала по своей гримуборной, картинно заламывая руки. За ее действиями с легкой усмешкой наблюдал директор кинофабрики Дмитрий Харитонов. На весь театр прима Ксения Беликова давно была известна своим эгоистичным, вздорным характером. И директор Оперного давно под шумок смылся, предоставив Харитонова его собственной судьбе.

Но Дмитрий был стреляным воробьем и совсем не таким человеком, которого можно было с легкостью сбить с толку. И для того, чтобы выбить его из колеи, потребовалось бы нечто большее, чем истерика капризной балерины.

— Я не знаю… Нет, я знаю, но не могу сказать… я не знаю… знаю, но не скажу… — Ксения Беликова заламывала руки и, изображая приближающуюся истерику, внимательно следила за каждым своим жестом, насколько красивым он выходил, — в самом деле… это настолько неожиданно… Как снег на голову… я не знаю… нет, я знаю… или я не знаю, что вам сказать…

Харитонов молча внимательно наблюдал за грациозными жестами балерины, пряча во взгляде усмешку.

— Третьего дня в театре был германский генерал… генерал Кош… Ах, он так восхищался мной, так восхищался! — Беликова картинно закатила глаза. — Ах, он подарил мне браслет с бирюзой! А его адъютант привез в гримерку для меня ящик шампанского. Зачем мне уходить из театра? Здесь мною восхищаются! Я — королева сцены, здесь мне сопутствует успех! Зачем уходить королеве?

— Я не предлагаю вам никуда уходить, — терпеливо произнес Харитонов. — Вы как и прежде будете служить в театре. Будете репетировать и выступать на сцене. Все, что от вас потребуется — это несколько часов по утрам, чтобы заменить главную героиню и закончить съемки финальных сцен фильма. Это не большой труд. А вот успех будет большой!

— Ах, что же вам сказать… Это так неожиданно… Я боюсь, право, — вздыхала Беликова.

— Вам нечего бояться. Фильм практически завершен. Осталось доснять несколько финальных сцен. Вы идеально подходите.

— Но мое имя будет в титрах? — даже изображая нервную дамочку, Беликова не теряла крепкой деловой хватки. — И я буду звездой фильма? Единственной звездой? А на гонорар не повлияет то, что я снимусь только в последних сценах?

— Ни в коем случае! Вы получите всю оговоренную сумму гонорара, — Харитонов начал с последнего вопроса, — и ваше имя будет в титрах. Вы будете единственной звездой фильма. Вы также станете представлять фильм сотрудникам прессы. Все это очень выгодно отразится на вашей карьере.

— Но в фильме уже снималась другая актриса… — Беликова насупилась, — эта Карина…

— В памяти зрителей останутся только последние сцены фильма, — попытался успокоить ее Харитонов, — вы идеально похожи на нее.

Это было правдой. Именно поэтому Харитонов и остановил свой выбор на Ксении Беликовой, чтобы завершить фильм. К тому же у Беликовой было то, чего не было у Карины: будучи талантливой балериной, она умела двигаться грациозно и очень красиво. Ее пластика была как настоящая картина. И Харитонову пришло в голову, что с экрана грациозные, точеные, пластические движения Беликовой будут смотреться как застывшая музыка.

Ксения Беликова была брюнеткой среднего роста, с очень красивой, изящной фигурой и лицом, в котором было что-то скульптурное, в частности, очень ровный нос. Она была более худая, чем Карина, и гораздо красивее. Но стоило надеть ей тот же самый парик, в котором снималась Карина, восточный костюм и наложить грим — и никто не отличил бы этих актрис одну от другой.

К тому же Ксения Беликова была гораздо более опытной актрисой, чем Карина. И Харитонов очень надеялся, что она не растеряется перед камерой, а наоборот, сумеет собраться.

Решение пригласить другую актрису далось Харитонову нелегко. Такой случай не был распространенной практикой. Он экспериментировал. Любой другой хозяин кинофабрики попросту закрыл бы эту картину, списал ее в убытки. Но Харитонов часто шел на сознательный риск и, как правило, выигрывал. Именно поэтому он принял решение снять в конце фильма другую актрису.

Харитонов просмотрел достаточно много претенденток, но балерина Беликова оказалась лучше всех. Она была женщиной точно такого же внешнего типа, как и Карина — южная красавица, знойная брюнетка, экзотика и огонь в одном лице, одесский темперамент — яркий цветок смешения множества кровей — и глаза, поражающие насмерть. Минусом был только характер Беликовой и ее эгоцентризм избалованной примы, привыкшей к поклонению и успеху. Хотя, правду сказать, особого таланта у нее не было.

Поэтому Харитонов едва удержался от того, чтобы сказать о том, что браслет, подаренный германским генералом, был подделкой и дешевкой, ведь этот самый браслет красовался на руке Беликовой, и Харитонов вполне мог его разглядеть. Но он сдержался, не желая портить отношения с будущим всего фильма, даже если это будущее представало в виде самовлюбленной и вздорной женщины.

— Заменить Карину!.. — фыркнула Беликова. — Я знала ее… Карина совсем не умела играть! Странно, что вы вообще пригласили ее в фильм! Этакую корову!

— Вот и покажите, насколько вы лучше ее, — Харитонов был опытным стратегом, — улучшите и завершите ее работу.

Но даже он не мог просчитать все до конца, потому что Беликова вдруг выдала такое, на что у Харитонова вообще не оказалось слов.

— А что, если меня убьют, как вашу Карину? Говорят, у вас на студии завелся убийца!

— Это был несчастный случай, — запнувшись, ответил он. — Дело уже раскрыто, и приняты все меры безопасности. Вам нечего беспокоиться.

— Раскрыто, как же! — фыркнула Беликова. — По городу ходят страшные слухи. Говорят, что кто-то убивает актрис… И делает это специально.

— Пока убили только одну актрису, — парировал Харитонов, — да и то — по чистой случайности, потому что она стала свидетельницей кражи. Так убить могли кого угодно. Не только Карину, но и сторожа, и извозчика.

— Ну, не знаю, не знаю, — Беликова задумалась. — В принципе, отказаться от такого предложения сложно. Я не знаю… Нет, я знаю… Нет, я не знаю, что вам сказать… вы совсем заморочили мне голову… Ах, я подумаю!

— Сожалею, но я должен получить от вас ответ сейчас, — Харитонов был тверд. — У меня денежные расчеты. Завтра утром я должен приступить к съемкам. Это все очень важные дела.

— Ах, меня не интересуют ваши расчеты! — Беликова всплеснула руками. — Неужели вы не понимаете: я актриса! Я творческая личность! Я могу обдумать, потом передумать, потом снова решить…

— Нет, — голос директора дрогнул, и это был единственный раз, когда у него сдали нервы. — Я должен получить ответ сейчас. Если вы отказываетесь, я до утра найду другую актрису!

— Но я не отказываюсь! Просто я должна все обдумать.

— Думайте сейчас. Времени больше нет.

— Ну хорошо… Вы меня вынуждаете, — Беликова заметно кокетничала. — Так надавили на бедную женщину… Хорошо, я согласна.

— Тогда едем! — Харитонов с плохо скрываемым удовольствием вскочил с места.

— Куда? — перепугалась Беликова. — Уже ночь!

— На студию, конечно. Костюмеры ждут. Вы примерите костюм, они подгонят его по вашей фигуре. Мы также подберем грим, наладим свет… С тем, чтобы завтра, с самого утра, приступить к съемкам. Не хочу терять ни минуты времени.

— Нет, я так не могу… И потом, я назначила сейчас встречу… Ко мне придут.

— Это недолго. Я привезу вас обратно к театру.

— Ах, ладно. В театр не надо, лучше сразу домой. Встречу можно и перенести, — она картинно закуталась в цветную шелковую шаль. — Мне так любопытно взглянуть на павильон, где происходят съемки. Я никогда не была на кинофабрике.

— Вы еще привыкнете к этому зрелищу.

Харитонов и Ксения Беликова вышли из опустевшего театра, в котором уже тушили огни.

Лампы вспыхнули под бурные аплодисменты в конце номера, и Таня в сопровождении двух девушек из хора спустилась со сцены. Возле лестницы тут же возникли два дежурных ловеласа из тех гуляк, что проматывали по многочисленным ночным клубам города состояние, нажитое папашами на спекуляциях, и протянули руки Тане. Но она сделала вид, что не видит их, Таня терпеть не могла подобную публику.

В этот вечер в кабаре под броским названием «Ко всем чертям!» народу было немного, и в глаза все время бросались пустые столики. Роль сыграло то, что была середина недели. К выходным кабаре всегда заполнялось на все сто. И программа до выходных была попроще — цыганский хор, кордебалет, пантомима да дешевый фокусник, выпускающий из цилиндра голубей. В выходные же она состояла из гораздо большего количества номеров, и в концерте участвовало множество девушек-статисток из Оперного театра.

Как уже упоминалось, несмотря на политическую нестабильность и хаос сменяющихся властей, Одесса была столицей кабаре, кафе-шантанов и многочисленных ночных клубов, открывающихся на каждом углу. Люди желали веселиться изо всех сил, словно стремясь отодвинуть от себя нависающую тень черной беды, будто волшебный эликсир, заливая в себя немыслимое количество бокалов с шампанским, как будто шампанское в кабаре было святой водой, способной защитить от разорения, беды и смерти.

Кабаре «Ко всем чертям!» было создано в самом модном стиле. Открыл его заезжий предприниматель из Баку по имени Тофик, с трудом, сквозь все фронты, добравшийся до Одессы. Но поскольку в городе существовало негласное, но твердое правило, что все развлекательные заведения открывались под присмотром Японца, то во всех них всегда существовал второй, тайный компаньон из криминального мира, контролирующий всю работу и получающий свои проценты.

Компаньоном Тофика стал Туча, именно он негласно управлял кабаре. И так как Туча отлично умел держать язык за зубами, никто в кабаре не знал о том, кто такая Таня и кто именно скрывается под маской скромной артистки из цыганского хора.

Люди Тани почти постоянно находились в зале. А если в кабаре и случались досадные недоразумения, например, дамы «теряли» в дамской комнате дорогостоящие драгоценности или подгулявший купец «случайно» расставался с крупной суммой денег, бумажником, набитым деньгами, Тофик очень убедительно умел объяснить, что все это веяние времени, что грабежи и неприятности сейчас происходят на каждом шагу, и что у них дела еще обстоят лучше, чем у других.

В цыганском костюме Таня смотрелась очень эффектно. Ей нравилось выступать. Она даже с удовольствием плясала цыганские танцы, которым ее научили так же, как и остальных девушек, и часто в мечтах представляла себя настоящей артисткой. И даже звездой, за которой бегают толпы поклонников по всему городу, а афиши с ее портретом расклеены на каждом шагу.

Но у Тани совсем не было ни времени, ни возможности серьезно и упорно заниматься артистической карьерой. В кабаре постоянно были дела. То на огонек забредет сиятельная графиня из Санкт-Петербурга с фамильными изумрудами. То крупный биржевой аферист придет отмечать миллионную аферу с бумажником, где находится этот самый миллион. То бывшая горничная, а теперь открытая содержанка крупного банкира явится в кабаре похвастаться своими новенькими бриллиантами… Словом, дел у Тани и у ее людей было невпроворот.

Тофик догадывался, что с Таней все обстоит не так просто, как выглядит на первый взгляд. Особенно когда видел, как следом за ней ходят несколько бандитов с наганами, оттопыривающими кожаные куртки. Но он был слишком умен, чтобы задавать вопросы, тем более человеку Японца Туче. А потому молчал, стараясь держаться от Тани подальше.

Таня спустилась со сцены, но не пошла в гримерную, а села за столик к Туче, который был занят подсчетом колонок цифр. Тот любезно подвинул ей стул и налил бокал шампанского. Таня стала оглядывать полупустой зал.

Внезапно ее внимание привлекла компания, сидящая за одним из столиков возле сцены. Трое серьезных мужчин. Одеты дорого, представительно. На столике нет спиртного, только тарелки с едой и чашки с кофе. В одном из них Таня узнала крупнейшего биржевого спекулянта, промышлявшего ворованными медикаментами. Он был постоянным посетителем кабаре, но, как правило, приходил с различными девицами. Второй был незнаком, но, судя по выражению его лица, личностью был совершенно не примечательной. А вот третий…

Никогда в своей жизни Таня не видела мужчины красивее! Изящный брюнет с точеными чертами лица, бархатные глаза, чувственные губы… Такие лица навсегда врезаются в память, особенно женщинам. Они с ума сходят от подобных Аполлонов, в которых нет ни одного внешнего изъяна. Но Таня вдруг подумала, что для мужчины есть что-то неприличное в том, чтобы быть настолько красивым. Кроме того, во внешности его было что-то утонченное, что говорило о художественной натуре. Таня не ошибалась, потому что уже достаточно успела насмотреться на людей искусства.

Тофик шел в ногу со временем, и в кабаре постоянно проводились литературные вечера, на которых выступали модные писатели и поэты, публика на них валила валом.

Но Тане не нравились модные поэты. Они были неряшливо одеты, от них дурно пахло, вместо шампанского они пили дешевое вино и постоянно читали со сцены какую-то чушь громкими, визгливыми голосами. В этой чуши, с точки зрения Тани, не было ни рифмы, ни смысла, и ей было совершенно непонятно, зачем другие люди приходят на них посмотреть.

На таких литературных вечерах бывали также и актеры, и художники. Художники все без исключения были очень злы. Они откровенно завидовали друг другу и страшно ненавидели тех, кому удавалось продать что-нибудь из картин. По внешности они делились на две категории: первые были еще более оборванные и вонючие, чем поэты, а вторые одевались с истинно буржуазным шиком, стараясь перещеголять заезжих купцов. Только, в отличие от купцов, бриллианты в их массивных кольцах были фальшивыми.

Актеры, опять-таки все без исключения, были нарциссы и эгоисты. В отличие от остальных мужчин, они были единственными, кто время от времени смотрелся в карманное зеркальце и страшно переживал, как выглядит их прическа.

Как и художники, актеры были ревнивы к славе, но не были так злы. Они были немного хитрей, старались сохранять друг с другом видимость хороших отношений. Но исключительно для того, чтобы тут же полить мнимого соперника за спиной потоками злословия и грязных сплетен. В отличие от поэтов, актеры всегда выглядели элегантно и очень красиво. Пахло от них дорогими парфюмами, и они никогда не появлялись на публике в несвежей сорочке.

Всего этого Таня насмотрелась за время, проведенное в кабаре. Лично для нее литературные и прочие вечера искусств были гиблым делом — потому что, несмотря на количество людей, публика вся была бедная. У самих же выступающих на всех вместе не нашлось бы и одной золотой запонки. А если и были какие-то камешки, то стекляшки, фальшивки.

Вначале Таня приходила на такие вечера ради развлечения. А затем просто перестала приходить.

И вот теперь в мужчине за столиком Таня безошибочно угадала человека, имеющего какое-то отношение к искусству. И, судя по богатству и элегантности его костюма, это был или преуспевающий художник, или актер.

Внезапно мужчина обернулся, возможно, почувствовав ее пристальный взгляд, и почти в упор уставился на Таню. От выражения его глаз она вздрогнула. И все очарование сняло как рукой.

У него были ледяные глаза. Невероятно холодные, расчетливые глаза, которые вполне могли бы принадлежать какой-то бездушной машине, а не живому человеку. Вообще во всей его внешности, в манерах было что-то очень натянутое и холодное. Казалось, он тщательно играл какую-то особую роль. Но что это за роль, никому не дано было понять.

— Кто это такой? — Таня тронула за плечи погруженного в колонки цифр Тучу. — Ты видел его раньше?

— Этот? Да, знаю. Это Петр Инсаров, актер. Он только три дня назад добрался к нам из Москвы. Разве ты его не узнала?

Ну конечно же! Недаром Таня обратила внимание на его лицо! На самом деле он просто показался ей знакомым. Известный киноактер, не раз смотревший на нее с экрана.

Как и все девушки, Таня обожала кино и старалась не пропустить ни одного нового фильма. Особенно волновали ее красивые романтические истории с трагическим концом. И имя этого знаменитого актера Таня слышала не раз. Странно было видеть его вот так близко, прямо рядом с собой. Но если на экране он казался волнующим мужественным героем, то в жизни выглядел совершенно иначе — по крайней мере, на экране у него не было таких ледяных глаз, которых нельзя представить у живого человека.

— Интересно, что он делает здесь? — задумчиво протянула Таня.

— Сниматься приехал на кинофабрику, что же еще? — Туча пренебрежительно передернул плечами, мол, видали мы таких, и Тане подумалось, как, должно быть, неприятно чувствует себя толстенький коротышка Туча на фоне такого картинного красавца.

— А если в кино сниматься, зачем с этим аферистом сидит? — удивилась она.

— Вот ты у него и спроси! — фыркнул Туча. — Нянька я им всем, что ли?

Таня вдруг страшно заинтересовалась, кто же третий, но, вспомнив, как фыркнул Туча, постеснялась об этом спросить.

— Ты новость слышала? — Туча оторвался от своих бумаг. — Тофик продает заведение.

— Да ты что? — Эта новость была такой, что Таня сразу же забыла о красавце-актере. — А кому? И что теперь будет — все закроют?

— Нет, не закроют, все останется без изменений, — почему-то зло сказал Туча. — Разве что будет больше литературных вечеров. Писателю он какому-то продает, заезжему. Потому все теперь в литературе, а не в деньгах здесь будет. Гембель на голову.

— Разве писатели так хорошо зарабатывают, что могут купить кабаре? — удивилась Таня. Все это казалось ей странным.

— Нет. Это какой-то из бывших. Вроде как получил крупное наследство. Приехал из Санкт-Петербурга.

— А что он написал? И как его зовут? — продолжала любопытствовать Таня.

— А хрен его знает, что написал и как зовут! — выразительно произнес Туча. — Они сейчас все грамотные, что-то пишут! Это вон Тофик знает, он с ним договаривался.

— А что случилось с Тофиком, чего вдруг он решил продать такое прибыльное кабаре? — Таня действительно не понимала этого.

— В Киев решил перебраться. Он, видите ли, женится. На местной барышне. А насчет Одессы она ни в какую. Вот Тофик и переезжает в Киев и продает кабаре. Картина маслом, ни охнуть, ни сдохнуть! — Туча поднял глаза вверх.

— Глупый Тофик, — пожала плечами Таня, но в глубине души не могла не уважать такое решение, принятое из-за любви. Оно было и прекрасным, и вызывало у Тани зависть. Думая о неизвестной девушке, ради которой шли на такие жертвы, она поневоле испытывала тоску и зависть.

Увлекшись разговором с Тучей, Таня не заметила, как красавец-актер поднялся со своего места и оказался рядом с их столиком.

— Мадемуазель, вы позволите угостить вас шампанским? — спросил он.

Увидев актера рядом, Таня вдруг растерялась. А Туча сорвался с места, подобрал свои бумажки и, буркнув, что ему пора, быстро оставил их одних.

— Прошу садиться, — лишь смогла выдавить из себя она. Актер сел, словно только и ждал этого приглашения. На нее тут же пахнуло изысканным ароматом дорогого парфюма.

— Вы просто очаровательны в этом цыганском костюме! — Он вдруг картинно поцеловал ей руку, но от этого поцелуя по спине Тани вдруг прошла какая-то леденящая дрожь. — Вы, конечно, не цыганка?

— Конечно, нет. — Ей вдруг показалось, что он смотрит на нее как-то испытующе, словно изучает ее, но это изучение было совсем недоброжелательным.

— Позвольте представиться: Петр Инсаров, актер.

— Я знаю, кто вы. Меня зовут Татьяна Алмазова.

Возле столика вырос официант.

— Позвольте предложить вам бокал шампанского?

— Спасибо, я не хочу, — Таня вдруг нахмурилась. Что-то в этом человеке отталкивало ее, но что именно, она не могла объяснить. Это было странно, ведь красавец-мужчина — известный актер. Но Таня почему-то чувствовала себя не в своей тарелке. И от этого человека ей было не по себе.

— Тогда, может, кофе, мороженое?

— Спасибо, нет.

— Мы позовем вас позже, — обратился он к официанту, и тот исчез, а Инсаров вдруг как-то неприязненно улыбнулся краешком губ. — Признаться честно, я был удивлен, увидев девушку с вашими внешними данными в массовке цыганского хора. Мне кажется, вы достойны большего. Вы никогда не мечтали сниматься в кино или проявить себя как-то иначе? Бросить вызов обществу?

— Нет. — Странные слова актера заставили Таню замереть, словно она почувствовала в них какой-то подвох. — Нет, я довольна своей службой.

— Вы потрясающая девушка! Но я мог бы придумать для вас что-нибудь получше. Мы могли бы поговорить о вашем будущем… — Актер испытующе смотрел на нее. Внешне это должно было напоминать обычный флирт, но Таня вдруг почувствовала, что все это не имеет ничего общего с флиртом. В ее душе загорелся красный огонек тревоги.

— Сейчас такое время, что девушка с вашими внешними данными может проявить себя во многих областях.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась Таня.

— Например, мы с вами могли бы познакомиться поближе… И я придумал бы что-нибудь для вашего будущего.

— Насколько ближе?

— Очень близко. Насколько это возможно.

— Знаете, а ведь вы со мной не флиртуете, — вдруг выпалила Таня, — и у вас ко мне явно не любовный интерес.

— Вы ошибаетесь, — глаза актера стали такими ледяными, что Тане вдруг показалось, будто они действительно могут обжечь льдом ее кожу.

— Нет, я не ошибаюсь, — она покачала головой.

— Может, и так. А если бы я предложил вам работу, очень высокооплачиваемую работу, вы бы согласились?

— Работу какого рода? — Происходящее не нравилось Тане все больше и больше.

— К примеру, скрасить досуг одного интересного, состоятельного человека, который вскоре прибудет в Одессу. Ему очень нравятся девушки такого типа, как вы.

— Да за кого вы меня принимаете?! — Таня задрожала от злости.

— Подумайте! Это очень богатый человек. Он одарит вас ценными подарками. Станет засыпать цветами. Редкими цветами. Например, вам нравятся синие орхидеи?

Упоминание о синих орхидеях вдруг выбило Таню из колеи. Да так сильно, что она испугалась. Теперь было понятно, почему этот человек с первого взгляда вызвал у нее такое отвращение. Но его гнусное предложение для танцовщиц кабаре было самым обычным делом.

Очевидно, он принял ее за обыкновенную девушку-статистку. И Таня решила его не разочаровывать. Резко вскочив с места, она процедила сквозь зубы грязное ругательство из репертуара Молдаванки и быстро ушла прочь. Она не видела, что Инсаров продолжал сидеть на месте. Нахмурившись, он пристально смотрел ей вслед.

Глава 4

Провал на съемочной площадке. Женская ссора. Куда делись алмазы Эльзаканиди? Подслушанный разговор и уничтожение букета

— Мотор! Начали! — На площадке все замерли. Моментально прекратилось оживление, царящее в павильоне еще несколько минут назад. Все были сосредоточены и серьезны. Оператор крутил ручку камеры.

Ксения Беликова, облаченная в восточный костюм, изображала страдания отвергнутой любовницы. Превращение происходило на глазах. Грациозные движения балерины становились неуклюжими, движения — манерными, повороты — неестественными.

Вместо выразительного взгляда лицо изображало несусветную гримасу, при виде которой кто-то даже хихикнул.

Камера творила чудеса. Яркая красавица Беликова вдруг перестала быть красивой. От утонченности и элегантности не осталось и следа. Вместо грациозной наложницы восточного гарема по съемочной площадке бегала взъерошенная истеричная баба, нелепая и неуклюжая, как слон в посудной лавке. А жесты и движения ее, те самые, о которых Харитонов думал, что с экрана они будут смотреться как застывшая музыка, больше подходили торговке с Привоза, и были бы уместны в рыбном ряду, а не в гареме шаха.

Всем наблюдавшим за этой невероятной метаморфозой стало понятно: киноактрисы из Ксении Беликовой не вышло. Последнее движение ее было настолько нелепым, что сзади, среди толпившихся в конце павильона, раздался громкий смех. Словно по мановению волшебной палочки перед включенной камерой прекрасная принцесса превращалась в безобразную лягушку, растеряв все невероятное очарование своей красоты. В камере была магия, и она умела превращать одно в другое, в самое неожиданное. Превращение балерины Беликовой было именно таким.

За всем этим молча наблюдал Дмитрий Харитонов. Ничего не оставалось, кроме как признать: план провалился, и из балерины Беликовой не получилось кинозвезды.

Наконец он решительно выступил вперед и скомандовал:

— Остановить съемку!

Это был первый случай на съемочной площадке, когда съемки прерывались так внезапно. Беликова разнервничалась.

— Ну как… Но почему… Я только… Ах, я только вошла во вкус…

— Все, спасибо. Я вынужден объявить перерыв на съемках по техническим, не зависящим от нас причинам. Съемки откладываются на неделю. Я уезжаю этим вечером в Москву. Продолжите вы через неделю без меня. Мы закончим фильм после перерыва. Всем спасибо. Все свободны.

Все принялись бурно обсуждать событие. Харитонов отвел режиссера в сторону.

— Ровно через неделю сделаешь вид, что доснимаешь последнюю сцену, и всех распустишь. Беликова исчезнет, когда получит свой гонорар.

— Но фильм… — растерялся режиссер.

— Доснимать его мы не будем. Фильм спишем. Я больше не хочу никого пробовать. Черт с ним! Бывают такие технические проколы на студии. У меня есть идея получше.

— Вы приняли правильное решение! — с облегчением выдохнул режиссер. — У меня здоровья не хватит и дальше ее снимать!

— Нет, с Беликовой покончено. Но сделаем это красиво. Через неделю последняя сцена — и все.

Харитонов быстро покинул съемочный павильон, где возле закатывающей глаза Беликовой толпились статистки, составлявшие подобие ее свиты. Беликова вела себя вызывающе, потому что была твердо уверена в том, что Харитонов сделает из нее кинозвезду.

— Как я играла! Ах, как я играла! — закатывала она глаза. — Это была моя лучшая сцена! Я вложила в эти жесты всю свою пластику! Никогда не думала, что я буду такой блестящей киноактрисой!

И публика вокруг разражалась дежурными вздохами:

— Великолепно! Потрясающе! Ах! Ох!

Никто не заметил, как оператор, подчиняясь приказу режиссера, вытащил из камеры пленку и, разорвав драгоценный моток, с презрением выбросил в мусорную корзину.

Беликова не спешила уходить со съемочной площадки, продолжая играть роль той королевы, которой она так и не стала на экране. Даже когда осветитель разом потушил все раскаленные лампы, она осталась. Для любой актрисы было бы болезненным ударом тот факт, что съемки с ее участием не являются первостепенным делом, что их вот так запросто можно отложить. Ну а для самолюбия такой эгоцентричной особы, как Ксения Беликова, это событие было подобно эффекту разорвавшейся бомбы. И она не собиралась спускать это так запросто, изо всех сил пытаясь найти способ обратить внимание на себя. И она нашла этот способ — в тот самый момент, когда через павильон студии, направляясь к выходу, к раздевалке, шла Таня, одетая в съемочный костюм.

Она тоже присутствовала на площадке в тот самый момент, когда Харитонов объявил о прекращении съемок. Для нее это стало разочарованием, точно таким же, как назначение Ксении Беликовой на главную роль. Но Таня мастерски умела играть в жизни — намного лучше, чем любая актриса. А потому не показала виду, никак не давая понять, какие чувства вызывает у нее объявление Харитонова. Для этого были причины.

Дело в том, что Таню и Ксению Беликову связывала давняя вражда. Началась она в тот самый момент, когда Таня только появилась в Оперном театре.

Все началось с какого-то пустяка. Балерине показалось, что Таня толкнула ее, когда она спускалась со сцены, и специально испортила ее костюм. Впрочем, это не было страшно — всего-то оторвалась тоненькая полоска кружева, но Беликова устроила невероятный скандал.

Это был всего лишь второй выход Тани на сцену, и она боялась до полусмерти — намного больше, чем в первый раз. Первый спектакль прошел словно в каком-то сумбуре — ее выпустили в составе хора на сцену так быстро, что она не успела и испугаться. Но во второй раз Таня уже постаралась выучить партию, и стоять на сцене должна была не в огромном количестве массовки, а среди нескольких человек.

Шла «Женитьба Фигаро» Моцарта — великолепный спектакль, в котором музыкальные сцены чередовались с балетными номерами. Таня изображала одну из многочисленных служанок графини и появлялась на сцене с главной служанкой и прочими слугами. Сольных партий у нее не было, и она только подпевала в хоре. Но именно это обстоятельство нагнало на нее такого страху, что она жутко дрожала весь спектакль. При этом Таня умудрилась подзабыть сюжет и стала плохо разбираться в действиях. А потому все время торчала за сценой, мешая другим артистам, и боялась уходить, чтобы не пропустить тот момент, когда ей скажут выйти на сцену.

Оказалось, что Таня страшно боится большой сцены и буквально цепенеет под множеством глаз, устремленных на нее. Сердце ее колотилось в таком бешеном ритме, что ей казалось — оно вот-вот просто взорвется в груди! Есть люди, которые совершенно не созданы для сцены, и вдруг выяснилось, что Таня была именно такой. И это стало для нее самой очень неприятным открытием.

Она чувствовала себя так, словно горит в лихорадке, а потому не понимала, как двигается, что делает. Именно в таком состоянии она налетела за кулисами на Беликову, когда та спускалась после балетного номера со сцены, и испортила ее пышный костюм.

Ксения находилась в отвратительном настроении, и те, кто работал в театре долго и знал нрав примы, держались от нее подальше. Она не любила «Женитьбу Фигаро». В этом спектакле у нее не было сольной партии, она выступала как бы в массовке. И, несмотря на то что режиссер старался поставить балетную сцену так, чтобы Беликова солировала, все-таки она находилась на фоне других артистов.

Одного этого было достаточно, чтобы выбить приму Беликову из колеи. Плюс в тот вечер ее любовник не приехал в театр. Ксения подозревала, что нынешний предмет что-то крутит за ее спиной, и готова была порвать на куски весь свет. Но скандалить с режиссером было все-таки опасно. А потому она страшно обрадовалась неловкости Тани и устроила грандиозный скандал. Беликова вопила так, словно Таня специально набросилась на нее и изорвала весь ее костюм в клочья. Не привыкшая к нраву театральных прим, Таня была так перепугана, что в тот вечер чуть не сбежала из театра навсегда. Только вмешательство дирижера, взявшего Таню на работу в театр по личной рекомендации Японца, предотвратило скандал.

Кое-как он ее успокоил. А чтобы утихомирить Беликову, ей пообещали, что стоимость злополучной порванной ленты вычтут из зарплаты виноватой. Но та требовала, чтобы Таню выгнали из театра. Когда же дирижер объяснил Беликовой, что никто Таню не выгонит и вообще скандалить с ней нежелательно, вот тут-то как раз и разразился гром.

Дело в том, что нынешним любовником Беликовой был Гарик, личный адъютант и правая рука Японца. Именно он в тот вечер не приехал в театр. А услышав, что Таню взяли в театр по личной рекомендации Японца, Беликова вдруг решила, что именно с Таней и крутит Гарик и что Японец устроил Таню ради него.

Конечно, тому не было никаких доказательств, но что может сравниться с фантазией ревнивой женщины? Беликова возненавидела Таню и принялась жестоко изводить ее насмешками и придирками, пытаясь выжить из театра.

Таня очень скоро узнала правду о причине ненависти к ней Беликовой — постарались доброжелатели, а узнав, посмеялась от души. У нее даже мелькнула мысль поговорить с Гариком, чтобы тот унял свою вздорную любовницу. Но, к счастью, она этого не сделала, вовремя сообразив, что будет только хуже.

И вот на фоне такой длительной и непрекращавшейся вражды Таня, под пристальным и злым взглядом Ксении, шла через павильон, и ее было отчетливо видно. До того момента Беликова как-то не разглядела, что Таня присутствует в массовке, иначе она бы устроила скандал еще раньше. Теперь же появление мнимой соперницы стало той последней искрой, что вспыхнула в тлеющем огне бешеных актерских страстей. Пламя заполыхало, и Беликова уже была неспособна себя контролировать. Вытянув вперед дрожащую руку, она завизжала на весь зал:

— Что это? Синий шелк? Почему эту тварь, эту продажную дешевку одевают в синий шелк, а меня обрядили в такое жуткое рванье?

Напрасно окружающие пытались ее сдерживать. Беликова уже подскочила к Тане. Глаза ее сверкали яростью.

Тане следовало бы никак не реагировать на оскорбление, развернуться и попросту уйти. Так она и поступила бы в любой из других дней. Но сейчас у нее были личные неприятности, о которых Таня усиленно думала вот уже несколько дней, и хамская вспышка Беликовой попросту выбила ее из равновесия. Обернувшись, она громко и отчетливо произнесла:

— Сама ты продажная дешевка и тварь, — а дальше выплеснула на голову Беликовой весь лексикон Молдаванки.

Ксения завизжала и вцепилась Тане в волосы, однако та была сильней. Она вырвалась из рук Беликовой, ударила ее по лицу, затем, схватив за горло, прижала приму к стене. Сцепив руки на ее горле, Таня стукнула несколько раз Беликову о стенку головой и, не разжимая рук, веско произнесла:

— Если ты еще раз пристанешь ко мне, я тебя придушу, как паршивую квочку! Воткну в твою глотку твой мерзкий язык! Придушу, тварь! Ты меня хорошо поняла?

Беликова хрипела, пытаясь вырваться, к ним уже бежали люди. Таню схватили сразу со всех сторон, заставили разжать руки, и она, наконец, выпустила балерину. Та хрипела, задыхаясь, хваталась за горло. На шее у нее остались красные пятна.

Было видно, что она перепугана не на шутку. Но Таня уже устала сдерживаться, устала доказывать всем и лгать, что она приличная барышня из хорошего общества. К тому же нервы ее были воспалены, и она больше не могла с собой совладать.

Таню оттаскивали от Беликовой множество рук. Вокруг звучали громкие, возбужденные голоса, беспорядочно выкрикивающие какие-то фразы. Но Таня была так взбешена, что не слышала того, что происходит вокруг.

Вырвавшись, вся дрожа, Таня обернулась к Беликовой и еще раз повторила:

— Поняла? Только тронь меня, тварь! Придушу! Придушу своими руками!

Затем она резко развернулась и пошла прочь, к выходу, не слыша шума, который все больше нарастал за ее спиной.

Лампа горела вполнакала, свисая над столом, и от ее неяркого света пятно на зеленом сукне напоминало пролитое белое вино. Таня, Туча и Шмаровоз сидели за столом в кабачке на Садовой, обсуждая ситуацию, в которую попала Таня, ее личные неприятности.

А личными неприятностями, которые в данный момент времени занимали ее больше всего на свете, были алмазы Эльзаканиди, которые именно она украла из кабинета Харитонова на кинофабрике.

Украла их Таня в одиночку, подчиняясь случайному порыву, открыв дверь запертого кабинета и шкатулку на столе Харитонова заколкой для волос так, как учил ее Шмаровоз. А затем, спрятав алмазы в шелковый шарф от костюма и намотав его на тело, вынесла их в город, отнесла Японцу, чтобы тот оценил товар.

— Глупость какая-то! — Таня сердито передернула плечами. — Ну да, я действовала сама, просто получилось так. Но я же отнесла их ему! Сама отдала в руки! Нелепо думать, что я взяла их во второй раз!

— Японец, может, так и не думает, — мрачно произнес Туча, — но за тебя так думают другие. Хипиш за тебя слишком большой. Торчишь у многих, как кость во рте, за рот всем большие ноги делаешь. Да сколько швицеров задухались за эти алмазы, скворча за них помеж зубов, а ты шасть — и здрасьте, пожалуйста, щас вам наше с кисточкой! Задрипанной бабской заколкой взяла! Как за здрасьте!

— Я что, виновата, что умнее всех этих швицеров? — хмуро произнесла Таня. — Откуда мне знать, кто хотел их взять?

— Котовский хотел. Японец за давно хотел. Да и весь остальной народ за то кумекал… — хмыкнул Шмаровоз, — а ты за больно шустрая, как уши у драера!

— Сам такой! — зло отозвалась Таня. — Не надо было мне показывать, как заколкой замок открыть! Я ж не думала, что в кабинете замок такой — ты его пальцем ткнешь, он и свистнет!

— Ладно. Не за то базар. Базар за то, шо теперь делать за эти алмазы, — резюмировал Туча. — И если за шо — тебя как, дурную, спасать.

— Меня-то зачем спасать? — Таня передернула плечами. — Я не брала алмазы во второй раз.

Вся беда заключалась в том, что после того, как Таня отнесла алмазы Японцу, они исчезли прямо из его сейфа, из запертого кабинета в ресторане «Монте-Карло». И от такой наглости был в шоке сам Японец.

— Мишка сказал, что всю Одессу на уши поставит, — прокомментировал ситуацию Туча. — Сказал, из-под земли дороет, кто такой борзый! Сказал, шо уши за горло так намотает, что ни один швицер не прознает за той бесславный гембель, за который из личного сейфа, из кабинета шлепер задрипанный алмазам сделал ноги!

— Японец все время водится не с теми людьми, — сказала Таня. — Вон сейчас вокруг него сколько политических. Ходят слухи, что он свел дружбу с красными. Может, они алмазам ноги и заделали.

— Красные? Не-а! — авторитетно замотал головой Шмаровоз. — Дурные они, как пробки, тупые, как из-под бочки обертки. Им такое ни за жисть не придет за голову, шоб вот такой финт ушами заложить за воротник. То явно кто-то из своих.

— Так, Туча, — Таня легонько стукнула кулаком по столу, — говори быстро, кто думает, что я у Японца увела алмазы во второй раз.

— Да нихто так не думает. Хотя кумекали, вроде, — Туча пожал плечами, — все знают, шо Японец за тебя горой.

— Значит, кто-то все же говорил. Кто?

— Ну, Котовский. В городе он неделю как вроде… — Туча нехотя отвел глаза, — да и разные всякие… Гарик.

— Гарик. Сучье семя, — Таня выругалась, стукнула кулаком. — Опять этот бабский ублюдок, под каблуком у истерички! Это ж надо мозги запрятать, шоб такое подумать! А Японец за это что?

— Ну Японец посмеялся, право дело, — сказал Туча, — рот ему быстро закрыл. Гарик и примолк. Сама знаешь, как с Японцем связываться. Базары разводить он не будет.

— Гарик, может, и не будет, — Тане было ужасно неприятна ситуация, в которую она попала, — а другие что говорят?

— Ты, Алмазная, брось думать за эти камушки, — Туча повысил вдруг голос, словно решился говорить, — тут дело похуже будет. Покруче, чем за вороньи яйца. Люди говорят, что это ты ту актрисульку пришила. Придушила за то, что та подсмотрела, как ты алмазы берешь.

— Что?! Что за чушь такая?! — Лицо Тани пошло красными пятнами. — Нелепая, дикая чушь! Туча! Шмаровоз! Вы же знаете, что я и пальцем никого не могу тронуть! Сколько я всем запрещала пушки на дело брать! Я же и мухи тронуть не могу, не то что человека! Да и не видел никто, как я алмазы брала.

— Мы то знаем, шо ты на мокруху неспособная, — тяжело вздохнул Шмаровоз, — а вот другие говорят… Сама знаешь — всем рот нельзя замолчать.

— Да, я взяла алмазы, — руки Тани задрожали, — но я не убивала ее. Я пальцем ее не тронула! Я и не знала, что она там ходит, в тот день.

— Слухи до Японца дошли, — сказал Туча, — он тебя к себе скоро вызовет, и тебе лучше придумать что-то поубедительней, чем про какую-то муху. За Кариной Котовский ухлестывал. Он бучу поднял.

— Я в этом и не сомневалась, — дрожащей рукой Таня откинула волосы с покрытого испариной лба. — Беда в том, что слухи ходят по городу, а я ни в чем не виновна. И я не знаю, как это доказать.

— А доказывать и не надо, — усмехнулся Туча, — пока тебя еще ни в чем не обвинили. Нет же у тебя, в конце концов, синих орхидей.

Вдруг вся кровь отхлынула от Таниного лица так, что перепугались даже Туча и Шмаровоз, видавшие виды. Им вдруг показалось, что она потеряет сознание, упадет прямо здесь замертво. Шмаровоз вскочил из-за стола и бросился к графину с водой, стоящему на другом столе.

— Алмазная, что с тобой? — забеспокоился Туча. — Не пугай нас так, Алмазная!

Шмаровоз притащил стакан воды, и Таня жадно выпила его.

— Есть, — мрачно сказала она, ставя стакан на стол, — есть у меня синие орхидеи. И все в театре сейчас об этом знают.

И Таня рассказала им про неизвестного поклонника и его букеты цветов, которые она не решалась забрать домой. Туча и Шмаровоз слушали, затаив дыхание, широко раскрыв глаза.

— Выглядит так, словно кто-то пытается тебя подставить, — сказал Шмаровоз. — Чего ты, дурная, букеты не уничтожила?

— Он прав. Цветы нужно немедленно забрать. Если об этом прознают… — Туча покачал головой с самым мрачным видом.

— Так все знают, — Тане стало казаться, что земля рушится вокруг нее. — Я ни от кого эти цветы не прятала.

— Значит, надо немедленно пойти в театр и их забрать. Надо убрать их до того, как станут болтать языками, — сказал Туча. — Есть способ сделать это прямо сейчас?

— Так ночь уже. Кто меня в театр пустит?

— А через то окно, что ты людям вещи выбрасываешь? — сказал Шмаровоз.

Это был один из способов Тани. Забрав вещи в дамской комнате или в гримерке какой-нибудь из заезжих звезд, она быстро выбрасывала их в окно уборной на первом этаже. Под этим окном всегда стоял кто-то из ее людей, а она, вне всяких подозрений, возвращалась обратно в гримерку или на сцену.

— Да, это окно не закрывается, — задумчиво произнесла Таня, — а если и прикроют, я его гвоздем смогу открыть.

— Тогда надо идти сейчас. Есть люди в театре? — спросил Шмаровоз.

— Есть только сторож да ночной вахтер. Но они не ходят по этажам. Скорей всего, запрутся на первом этаже и будут пить.

— Я с тобой пойду, — поднялся с места Шмаровоз, — идти уже надо, не то завтра поздно будет.

— Поздно-поздно, — подтвердил Туча, — я завтра у Японца буду, он обязательно спросит, что да как.

— Ты думаешь, Японец может знать про мои цветы? — забеспокоилась Таня.

— Японец многое знает, потому он и король Одессы, — сказал Туча, — вот только интересно, эти цветы… Кто их тебе посылал?

— Не Японец, точно, — усмехнулась Таня.

— Не скажи. Может, крыса из его людей, чтобы тебя подставить. — Туча хорошо изучил повадки бандитского мира и знал, что в нем бывает и не такое.

— Под убийство Карины? — прямо спросила Таня.

— Это может быть Котовский. Чтоб ослабить Японца. А может, кто-то из его людей, решивший, что Японцу дальше с тобой не по пути, — Туча так и сыпал предположениями. — Вот если бы узнать, кто на самом деле Карину убил и за что ее убили, тогда бы все стало ясно.

— Да уж, яснее ясного, — зло фыркнула Таня, — и никто бы меня больше не трогал.

Таня ковырнула гвоздем разбухшую деревянную раму, и на нее сразу пахнуло сырым запахом старых канализационных труб. Рядом тяжело сопел Шмаровоз, пытаясь отдышаться от бешеной гонки по улицам ночного города.

— Здесь можно войти. Низко, — встав на небольшую приступку, Таня подтянулась на руках, — рядом буфетная. Там по вечерам вообще никого не бывает.

Шмаровоз протянул ей маленький масляный фонарик, зажег фитилек. Сунул в руки запасную коробку спичек.

— Иди. Я здесь жду, — прислонился он к стене, — если услышишь кого, сразу туши. Или не туши — примут за привидение.

Тане было не по себе от того, что через несколько секунд она окажется в пустом, словно вымершем театре. Но еще больше не по себе ей было от мысли, что в любой момент к ней придут с обыском и найдут букет синих орхидей. Нет, уж лучше так.

Но все оказалось совсем не так страшно. В коридорах первого и второго этажа горел свет. Быстро юркнув в служебный вход, Таня оказалась там, куда выходили двери гримерных артистов.

На втором этаже за дверью гримуборной Беликовой слышались голоса. Таня остановилась, прислушалась. Мужской голос что-то пробубнил — слов было не разобрать. В ответ раздался визгливый смех Беликовой.

— Вы такой странный… Нет, право слово, странный, — смеялась она, — я вас боюсь…

В ответ мужской голос снова забубнил что-то. Ксения перестала смеяться. Когда же прозвучал ее голос, он был уже другим — натянутым, испуганным, немножко дрожащим:

— Нет, но это сделать я не могу. Какой вы, право…

Мужчина снова что-то забубнил. Тане стало скучно слушать. Беликова пытается отомстить Гарику и принимает очередного кандидата в хахали. Дело обыденное. Многие артистки так делают. Тем более примы, считающие себя звездами. Таню даже затошнило и, передумав слушать дальше, она тихонько пошла вперед. За дверью гримерки Беликовой мужской голос настойчиво что-то продолжал бубнить.

До своего верхнего этажа Таня добралась без приключений. Букет синих орхидей по-прежнему стоял на окне, зловеще мерцая в ярком лунном свете. Она схватила корзинку. От мокрой тряпки, укутывающей стебли орхидей, уже шел тяжелый гнилостный запах. Внезапно Таня почувствовала какой-то странный ужас — словно кто-то, стоя за спиной, наблюдал за ней. Это цветы навевали на нее страх. Стараясь отогнать от себя панику, Таня схватила корзинку с цветами и бросилась вниз.

Шмаровоз ее ждал. Они быстро пошли. По дороге Таня бросила корзину с цветами в какой-то мусорный ящик. Руки ее случайно коснулись лепестков, и она снова ощутила странную, леденящую дрожь.

Глава 5

Где орхидеи? Второе убийство. Допрос Тани

— А где твои орхидеи? Выбросила, что ли? Забрала домой, или как? — Бойкая девица по имени Виолетта, по последней моде крашенная стрептоцидом в ярко-рыжий цвет, подступила к Тане, едва та только показалась в дверях. Все было просто: шкафчик для переодевания Виолетты стоял возле окна, и первым делом в глаза бросился пустой подоконник. Тем более, что абсолютно у всех девиц, переодевавшихся в общем зале, Танины букеты из Оперного театра вызывали бешеный интерес.

— Или как, — хмурая, невыспавшаяся Таня хотела незаметно проскользнуть к своему шкафчику, но не тут-то было: бойкие девицы не давали спуску никому.

— Так что ты с ними сделала? — В глазах Виолетты горели и зависть, и интерес.

— Тебе-то что? Какое твое дело? — почти зашипела Таня.

— А может, и не ее вовсе тот букет был, — отозвался чей-то злой голос, — кто такой кошке драной роскошные букеты носить станет?

Таня в ярости обернулась на голос, но не определила говорившую. В комнату уже набилось достаточно много девиц, и все они трещали одновременно. Тане не хотелось ввязываться в очередной скандал, потому она развернулась и все-таки отошла от Виолетты.

— Только не говори, что ты забрала букет домой! — выросла за ее спиной Фира.

— И ты туда же! — рассердилась Таня. — Дался вам всем этот чертов букет! Надо было сразу его выбросить! И что вы только прицепились к этому дурацкому венику?

— А знаешь, почему так? — прищурилась Фира. — Слишком уж он хорош для простой статистки. Особенно сейчас…

«Особенно сейчас» означало, что в Одессе в очередной раз менялась власть. Германские части собирались оставить город. На подступах к нему намертво стояли банды атамана Григорьева. Малочисленные отряды красных, еще оставшиеся в Одессе, вели уличные бои с германцами и гайдамаками. Красные дрались как черти, но заметно проигрывали и тем и другим — и по количеству людей, и по вооружению. Прошлой ночью несколько районов города так и не смогли заснуть от стрельбы.

Говорили, что люди Японца взяли крупный банк, но там была вооруженная охрана, поэтому пришлось открыть стрельбу. Перестрелка между бандитами и охранниками банка сотрясала ночные улицы. В результате банк был взят, хотя Японец потерял много людей. Но сохранить лицо в неудачной операции ему помогла невиданная добыча — он взял пять миллионов золотом.

Бороться с налетами в Одессе было некому, для этого не хватало ни оружия, ни людей. И хотя действовала сыскная полиция (так теперь именовалась бывшая народная милиция, до того бывшая полицией и жандармерией) и в нее даже вернулось несколько старых агентов уголовного розыска, работавших еще при царском режиме, но боролись они исключительно с бытовыми кражами и с такими же бытовыми убийствами, не требующими особенных расследований, потому что для большего не было ни средств, ни возможностей. Да и было бы откровенно, по-одесски смешно, если бы несколько человек, вооруженных устаревшими винтовками еще фронтового образца, принялись бы преследовать многотысячную, отлично вооруженную банду Мишки Япончика.

Таня тоже слышала отдаленную стрельбу. Это по центру Одессы разбегались, отстреливаясь от людей Японца, бывшие охранники ограбленного банка. Она по-прежнему жила на Елисаветинской улице, в той квартире, куда ее устроил Японец, и не собиралась ничего менять. Квартира ей нравилась, да и до Оперного театра было недалеко.

Не спала в эту ночь она по другой причине. Всю ночь ее мучили кошмары, и казалось просто невероятным оставаться в постели, лежать неподвижно, закрыв глаза. Лихорадочные, мятежные тени, злые духи сомнений и страха, снующие из угла в угол, ледяные щупальца ужаса от неизвестности, которая была хуже всего — все это заставляло сердце Тани биться в лихорадочном бреду, всю ночь нервно расхаживать по комнате, чтобы усыпить грызущее ее чувство непонятной тревоги.

В таком плохом, нервном состоянии Таня пришла в Оперный театр на очередную репетицию, которая должна была проходить в одном из репетиционных залов. На сцене быстро прогоняли балет. Через три дня должна была состояться грандиозная премьера, в которой Ксения Беликова исполняла заглавную партию.

Оставив свои вещи в шкафчике, вместе с другими девушками-статистками хора Таня стала спускаться вниз. Ей страшно не хотелось проходить по коридору второго этажа, где располагались гримерки ведущих артистов, — ее пугала встреча с Беликовой. Но другого пути не было, а потому Таня, сцепив зубы, ступила в ненавистный коридор.

Но что это? Там было полно людей. Артисты балета в костюмах толпились прямо по центру коридора, нервными, громкими голосами переговариваясь друг с другом. Раздался громкий стук — кто-то изо всех сил колотил кулаком в гримерку Беликовой.

— Наверняка она очередной финт ушами выкинула, — хмыкнула Фира, и все девушки-статистки, в том числе и Таня, остановились в коридоре, присоединившись к толпившимся в нем людям, чтобы посмотреть.

Любопытство — важная черта для любой творческой личности, а потому не существует большего любопытства, чем в театре, где все сплетничают друг о друге и хотят всё друг о друге знать. Коридор быстро заполнился людьми так, что яблоку негде было упасть. Поползли разговоры — каждый старался выдать побольше подробностей.

— Заперлась в гримерке… Не отвечает… Ее выход… на сцене все только ее и ждут… у нее новый хахаль… ее бросил любовник… может, она беременна от того бандита, потому и не выходит… а может, просто свалила, загуляла и забыла про свой балет… А говорят, она к ведьме обращалась за приворотом… У нее был такой роман с немцем… может, немчура ее и пристрелил…

Кто-то снова загрохотал в дверь запертой гримерки кулаком.

— Посторонись, расступись! — расталкивая любопытных, в коридоре появились главный балетмейстер, режиссер спектакля и директор театра. За ними семенила заведующая хозяйственной частью, по всей видимости, она несла ключ.

Таня вдруг вспомнила визгливый смех Беликовой и приглушенный мужской голос, который что-то говорил и говорил. Ей стало ужасно любопытно, и, поддаваясь какому-то совершенно не объяснимому ей самой порыву, она стала протискиваться вперед.

Руководство толпилось возле гримерной, а заведующая хозяйственной частью, пыхтя, пыталась открыть двери запасным ключом. Она колдовала над ней некоторое время, когда дверь вдруг открылась с жутким скрипом, и в коридор вырвался странный запах — словно сладковатый, приторный запах гниющих цветов.

Руководство ворвалось внутрь комнаты, следом проникли несколько особо настырных балерин. Женский крик, истошный женский крик, полный тоски и страха, повис в воздухе, а по толпе пролетела нервная дрожь.

Крик оборвался на резкой ноте. Раздался звук, словно кто-то упал. Чей-то голос завопил: «Скорее, нюхательная соль!» Расталкивая спины, Тане удалось ворваться в глубь гримерной.

Зрелище, открывшееся ее глазам, было из числа тех, что остаются в памяти до конца жизни. А потом настойчиво возвращаются в кошмарных снах.

На диване, большом диване, обитом алым плюшем, украшением гримерной, лежала Ксения Беликова, облаченная в воздушный белоснежный пеньюар. Волны мягкого шифона трепетали в воздухе, подхваченные сквозняком из раскрывшейся двери. И казалось, словно одеяние пытается поднять ее в воздух — невесомую красавицу со страшным отталкивающим лицом.

Распухшее, с закрытыми глазами, оно было багрово-черным. На шее был отчетливо виден затянутый несколько раз шелковый черный чулок. На груди же ее, на животе, на ногах были разложены синие орхидеи, уже не первой свежести, чуть привядшие, некоторые были даже полусгнившими. Цветы ярко выделялись на белом пеньюаре, бросаясь в глаза отчетливой, контрастной деталью. И во всем этом страшном зрелище было полно какой-то чарующей, трагической красоты, завораживающей так, как может заворожить что-то величественное, но в то же время ужасное.

А в воздухе, тяжелом, спертом воздухе стоял отвратительный, приторный аромат гниющих цветов, который не мог рассеять даже сквозняк.

— Она мертва!.. Мертва!.. — кто-то из женщин зарыдал, сзади послышались приглушенные голоса. — Задушили… в точности, как Карину…

— Всем выйти! — рявкнул директор театра — было видно, что руки у него заметно дрожат, а по лицу начали расползаться малиново-багровые пятна. — Всех вон! Посторонние — вон!

Но его слова попросту потонули в толпе, к тому моменту уже набившейся в страшную комнату.

Завороженная, не в силах отвести глаз, Таня смотрела на страшное лицо Беликовой, по которому от ветра и от сквозняка пробегали какие-то мрачные тени. Глаза ее были закрыты, полностью утопленные в этом вспухшем, страшном, черном лице, и было ясно, что блуждают они теперь по совершенно другому миру, отчего на неподвижной маске неестественно застыло какое-то вселенское спокойствие.

Ужас так сильно охватил всех собравшихся, что голоса затихли, и в комнате сама по себе наступила гнетущая тишина. Тане же, смотревшей напряженным, неподвижным взглядом, вдруг показалось, словно лицо балерины дрогнуло, чуть поворачиваясь в ее сторону, так, как будто мертвая Беликова хотела ей что-то сказать.

Тане захотелось перекреститься, чтобы избавиться от страшного наваждения. Но, возможно, это действительно был призрак, грозный призрак, предупреждающий или просящий о чем-то.

В тишине буквально было слышно, как всех присутствующих бьет нервная дрожь. Никто не решался пошевелиться, никто не смел прикоснуться к трупу. Магия ужаса довлела над собравшейся толпой, заставляя затаить дыхание. Или дышать — но только уже не так, как прежде.

И над всем этим страшным молчанием вдруг прозвучал громкий голос Виолетты:

— Таня, это же твои орхидеи, из корзины! Так вот куда они делись!

— Что ты сказала? — Директор театра резко обернулся к Виолетте. Вдруг оказалось, что та находится прямо за спиной Тани: ей тоже удалось пробиться в комнату.

— Вот ее цветы, говорю, — Виолетта ткнула в спину Тани пальцем, — ее цветы были… В раздевалке.

Вдруг все заговорили одновременно, заглушая друг друга, словно замечание Виолетты сняло заклятие, нарушило околдовавшую всех тишину.

— Это правда? — Директор театра уставился на Таню немигающими глазами, в упор. — Она говорит правду?

— Нет… да… я не знаю… — Таня совершенно растерялась и просто не понимала, что говорит.

— Мы уже послали за полицией. Ждите в раздевалке. Возможно, с вами захотят поговорить. — Взгляд директора театра был тяжелым — не каждый день происходила подобная ситуация. — А сейчас все уходите! Уходите немедленно! До прихода полиции!

Кто-то из тех, кто находился рядом с трупом, накинул на лицо Беликовой шелковый фиолетовый платок с набивными цветами. Стало похоже, словно ее голова находится в каком-то странном мешке, отчего зрелище было еще более неприятным.

Любопытство собравшихся было полностью удовлетворено, и они стали расходиться, приглушенными голосами переговариваясь друг с другом.

— Подождите, — директор театра остановил Таню за руку, — я передумал. Вам лучше подождать приезда полиции в соседней комнате вместе с нами всеми.

— Это не мои цветы, — Таня попыталась взять себя в руки, хотя ее голос все еще дрожал. — Я не имею ко всему этому никакого отношения.

— Но цветы у вас были. Такие же цветы… — Взгляд директора не предвещал Тане ничего хорошего.

— Я свои выбросила. Несколько дней назад.

— Все равно. Вам лучше дождаться полиции. Вас никто ни в чем не обвиняет. Мы разберемся и закончим со всем этим. — Взяв Таню под локоть, директор вывел ее в соседнюю комнату.

Фира хотела последовать за ними, но ее остановили, захлопнув дверь прямо перед ее носом. Девушка осталась за порогом, и было слышно, как она проворчала: «Виолетта, гнусная сука».

Таня поспешно опустилась в кресло возле стены, чувствуя, как из груди вырывается бешено бьющееся сердце.

Их было трое, представителей полицейской власти, которые с чугунными лицами следили за тем, как выносят тело. Еще был отряд вооруженных солдат. Они оцепили коридор, и больше никто из любопытных артистов не смел проникнуть на место убийства. Перепуганные, они толпились этажом ниже, шепотом передавая друг другу страшные подробности.

К счастью, руководители театра было точно такими же творческими личностями, как и артисты, то есть любопытными сплетниками, а потому не могли удержаться от того, чтобы не передать другим подробности информации, которую услышали от властей. Самым разговорчивым был дирижер. Его допрашивали первым, чтобы отпустить на репетицию — все-таки премьеру никто не собирался отменять, хотя режиссер и ломал голову, кем заменить Беликову. Сложный вопрос замены решился достаточно легко: у Ксении была дублерша, талантливая молодая балерина, отлично знавшая сольную партию. И хотя прима буквально съедала девушку и делала все, чтобы не допустить к участию в репетициях, дублерша отличалась сильным характером. Она подсматривала все репетиции из-за кулис, видела, как и что делала Беликова, и знала партию назубок. Теперь, к счастью, она могла повторить все и заменить солистку. Режиссер и директор театра решили на ходу, что премьеру отменять не будут, а на сцену выпустят дублершу.

Так от дирижера, спешившего на репетицию, а потому отпущенного первым страшными, непонятными властями (там был и германец, и представитель УНР, а кто был третий, никто не мог разобрать), все узнали некие подробности о том, как произошло убийство.

Ксению Беликову убили ночью, где-то между двумя и четырьмя часами ночи. И, по словам судебного медика, перед смертью она была настолько пьяна, что совершенно не могла сопротивляться. Это значит, что задушить ее могла и женщина. Сделать это было легко, если пьяная Беликова прилегла на диван и отключилась.

В гримерной нашли шесть пустых бутылок из-под шампанского — все знали, что Беликова питает слабость именно к этому напитку. Разумеется, Ксения от такого количества сильно опьянела и почти потеряла над собой контроль. В любом случае, состояние ее было таким, что она не могла даже двигаться, чем и воспользовался убийца.

Следов насилия как над женщиной обнаружено не было. Не было также следов другого насилия на теле — синяков, побоев, порезов. Очевидно, к убийце Беликова питала доверие, так как впустила его в свою гримерную сама и совершенно его не боялась.

Учитывая, как была одета Ксения, убийцу она не стеснялась, и потому принимала его в откровенном пеньюаре. А значит, убийцей мог быть либо любовник, который видел ее в нижнем белье, либо близкая подруга или коллега, женщина, и ее тоже нечего было стесняться.

На подругу-женщину указывало и то обстоятельство, что на лице Беликовой не было следов косметики, она полностью сняла грим. Кто-то из уголовных агентов высказал мнение, что для любовника, мужчины, Беликова, наоборот, постаралась бы накрасить лицо, чтобы выглядеть красивее. А вот женщину вполне можно было встретить и ненакрашенной.

Чулок, которым ее задушили, был женским. Фильдеперсовый, но тонкий, не теплый, то есть как раз подходящий по сезону. В городе было полно таких чулок — их возили контрабандой, и местные модницы нарасхват раскупали этот товар.

Немного озадачивал тот факт, что фильдеперсовый чулок был деликатным, тонким и мог порваться, если его сильно потянуть. Но убийца предусмотрел и это, так как несколько раз обмотал чулок вокруг горла жертвы.

Следом за разговорчивым дирижером отпустили режиссера. Он добавил к рассказу деталь о том, что убийство Ксении Беликовой как две капли воды напоминало убийство Карины: там точно так же был обмотан вокруг горла чулок в несколько слоев, точно так же жертву захватили врасплох. Правда, Карина не была пьяна, но ведь и она не вздумала сопротивляться.

Единственным отличием стали цветы. Если на трупе Карины было много разных цветов — орхидеи, гвоздики, лилии, гардении, розы, и все они были свежие, то на теле Ксении Беликовой были исключительно орхидеи, да и то уже увядшие, словно они не один день стояли в воде, источавшие довольно неприятный, гнилостный запах.

Это различие явно что-то означало, но никто из агентов не понимал что. Тем не менее, об этом говорилось, а потому режиссер, выйдя после допроса, не замедлил распространить информацию дальше.

После них был приглашен директор театра. Но он вышел быстрее, чем все остальные, в таком состоянии, что никто не осмелился приставать к нему с вопросами. Он ничего и не рассказывал.

Следующей в кабинет, временно занятый следственными органами, пригласили Таню. Она вошла не очень уверенно, и с несвойственной ей робостью притворила за собой дверь. Затем тревожными глазами оглядела комнату.

За письменным столом сидел военный в форме УНР, и Таня догадалась, что это он будет писать протокол допроса. Еще один, гайдамак, расположился за столом напротив. О подоконник окна облокотился человек в немецкой форме — Таня сразу узнала ее. Ей велели сесть на стул, стоящий посередине комнаты.

Она села и стала диктовать свои данные, которые быстро заносились в протокол: имя, фамилия, дата рождения, подданство, домашний адрес, должность на службе… Пока Таня говорила свои данные, немец закурил вонючую сигарету и что-то скомандовал лающим голосом.

— Офицер велит объяснить, в каких отношениях вы состояли с убитой, — перевел гайдамак, сидящий напротив того, кто писал протокол, и Таня поняла, что это переводчик.

— Ни в каких. Мы служили в одном театре. Но она была звездой, а я — статистка. Она даже не знала моего имени, — скучным голосом ответила Таня.

— Вы были подругами? — перевел вопрос переводчик.

— Нет. Мы почти не были знакомы, — она отвечала очень четко.

— Тогда почему вы подарили ей цветы?

— Я не дарила ей никаких цветов, — услышав этот вопрос, Таня ответила совершенно спокойно.

— Нам сказали, что цветы ваши.

— Это ошибка. Цветы не мои.

— Вы убили ее? — не выдержав, рявкнул немец, и, услышав перевод, Таня все же вздрогнула.

— Нет. Я ее не убивала.

— Вы были ночью в Оперном театре?

— Нет, не была.

— А у нас есть информация, что ночью вас видели в театре.

— Кто видел? Это ошибка. Я была ночью в своей квартире. В театре меня не было.

— Значит, вы не были знакомы с убитой?

— Нет, близко не была. Только виделись на совместных репетициях, но никогда не разговаривали.

— А у нас есть информация, что вы поссорились с ней на кинофабрике.

— Это была случайная размолвка насчет костюма.

— Вы угрожали ее убить. Задушить.

— Ничего такого я не говорила.

— У нас есть свидетели. — Допрос продолжался, как по протоколу: вопрос — ответ. И никто пока не уходил в сторону.

— Я ничего подобного не говорила. Мы просто поссорились из-за костюма, и я обругала ее в пылу гнева. Но я не угрожала ее убить.

— У вас есть любовник?

— Нет.

— Вы знали, с кем встречается убитая, кто ее любовник?

— Нет. Откуда? Мы не были подругами.

— Может, вами заинтересовался мужчина, с которым встречалась убитая?

— Ничего подобного не было.

— У вас есть фильдеперсовые чулки?

— Да. — Тут Таня не смогла сдержать удивления. И это ясно прозвучало в ее голосе. — Есть. Одна пара. Статистки зарабатывают мало. Они и сейчас на мне. Хотите посмотреть? — Она подвернула юбку и кокетливо показала на бедре подвязку чулка. При этом писарь оторвался от протокола и выпучил глаза, а переводчик похотливо ухмыльнулся. Лицо немца пошло красными пятнами, и он что-то заорал, словно закаркал, произнося непонятные для слуха Тани ругательства. И потом вдруг перешел на сносный русский:

— Немедленно прекратите эту мерзость! Здесь вам не бордель! Что за наглость вести себя так с представителем власти! — Переводчик включился не сразу, ухмыляясь он просто повторял уже прозвучавшие слова. Было ясно, что Таня произвела на него впечатление.

— Отвечать по существу, иначе будете арестованы за убийство! — Последнее предложение прозвучало в абсолютной тишине — переводчик понял, что и без него все ясно.

— Вы не можете меня арестовать, — Таня старалась говорить спокойно. — У вас нет доказательств. Я ее не убивала.

— Вы ругались с ней на кинофабрике.

— Так же, как и все остальные девушки. Она ссорилась со всеми, и все девушки с ней ругались. Вы хотите арестовать всех, — она сделала ударение на слове всех, — статисток? Тогда имейте в виду, что у покойной был ужасный характер. Ее ненавидели все, особенно те, кто был знаком с ней ближе, чем я.

— У нас есть сведения, что у вас были синие орхидеи. Куда делся ваш букет?

— Я его выбросила. Цветы завяли, и я выбросила их три дня назад. Ксения Беликова была тогда еще жива и здорова. — То ли от страха, то ли из-за упрямства Таня говорила громко и уверенно.

— Учтите, вы находитесь под подозрением. Сейчас мы вас отпускаем, но вы обязаны не менять места жительства и по первому требованию властей явиться в полицию…

Тане сунули бумажку, где было все это написано, и велели подписать. Она подписала, чувствуя, как дрожат ее руки.

Когда Таня вышла, ее тут же окружила толпа любопытных.

— Ничего страшного. Это просто пустая формальность. Они знают, что цветы были не мои, — машинально говорила она, поворачиваясь во все стороны и, похоже, не понимая, что происходит.

Но на самом деле Таня не чувствовала уверенности. Она старалась держаться как всегда, но ее сорочка от страха прилипла к спине от пота. И вокруг все сильнее сжималось черное, пугающее ощущение беды — беда шла следом…

Глава 6

Элегантная дама в купе поезда, следующего в Одессу. Прибытие звезды. Предчувствия актрисы. Разговор Тани с Японцем. Афиша в его кабинете

Ливень поздней весны накрыл Одессу сплошным потоком. Небеса, похоже, окончательно разверзлись и хлынули потоки ледяной воды, как будто стремясь смыть с лица земли всю грязь, покрывавшую южный город.

Дождь начался к вечеру. Он вызвал панику у всех, кого застал на улицах. Толпящиеся в дверях многочисленные посетители открытых летних кафе поначалу бросились внутрь помещений. А официанты сбились с ног, стараясь поскорей занести мебель с открытых летних террас, ведь в городе было тепло, и все кафе уже выставили летние столики под разноцветными, красочными зонтами.

Вслед за ливнем и вечером в город пришла темнота. Дождь не прекратился, а наоборот, усилился. Уличного освещения не было, и единственными светлыми пятнами стали белые листки афиши, которые расклеили днем до дождя.

Каждый столб, каждая тумба стали бело-черными от портретов с броскими надписями: «Королева экрана»… «Театр Гротеск»… Дождь сорвал их почти все, и белые листы бумаги сначала танцевали на ветру, как воздушные кружевные платья, а потом, как осенние листья, отжившие свой срок, падали вниз, на темный асфальт, где застывали в неподвижности под ногами редких прохожих и — самое страшное — под копытами лошадей, запряженных в пролетки, увозящих жителей Одессы от бушующей непогоды…

Потоки воды и уличная грязь не щадили женского лица, занимающего центральную часть афиши, словно намеренно стараясь залить и его, и строки о «Театре Гротеск» и «Королеве экрана». Однако дождь как мог смывал черные пятна грязи с белой бумаги, и редкие прохожие поневоле все же останавливались возле афиш и бросали на них взгляд.

Дождь не прекращался сутки, и когда он наконец утих, афиш в городе осталось очень мало. Намокшие, уничтоженные, они устилали улицы, их подметали и выбрасывали вышедшие на улицы дворники. Им было все равно — есть афиши на столбах, нет их. Поэтому оставшиеся каким-то чудом висеть афиши их не волновали: висит и висит. Дождевые разводы придавали изображенному на них женскому лицу какое-то странное, необъяснимое выражение глубокой печали, но это, похоже, не волновало не только дворников — это никого не волновало.

На подъезде к Одессе поезд полз очень медленно, останавливался возле каждого столба. И в рассветной мгле было видно, как поднимается над залитыми водой полями сырой туман, вызывая неосознанное, какое-то щемящее и совершенно необъяснимое чувство тревоги.

Несмотря на ранний час, никто не спал. Близость Одессы взбудоражила уставших пассажиров, и во всех купе уже полностью одетые, готовые к выходу из поезда люди пили чай и переговаривались тревожными голосами.

Очень красивая молодая женщина с копной растрепанных, пушистых черных волос внимательно смотрела в окно на туман, поднимавшийся над полями. Ее нежно-сиреневое платье поражало явно парижской утонченностью. Элегантная шляпка лежала на коленях. А в ушах и на груди дамы сверкали изумительной красоты капельки бриллиантов.

В купе, откуда она рассматривала окрестности Одессы, кроме нее находилось довольно много людей: две маленькие девочки, пожилая дама, которая за ними присматривала, и несколько мужчин. Маленьким девочкам было трудно усидеть на месте, и они постоянно теребили друг друга, пожилую даму и крошечную черную собачку, выглядывающую из большой коробки. Та, приняв дозу внимания, в ответ принималась визгливо лаять, добавляя еще больше суматохи.

На столе в стаканах остывал чай.

— Мама, можно мне сахарный пряник? — Девочка постарше потянула даму в сиреневом платье за рукав. — Ну тот, который зайчик.

— Нет, мне зайчика! — тут же включилась в спор младшая девочка. — А чего это ей зайчика? Мне тогда два пряника!

— Это мне два!

— Нет, мне! Тебе не зайчик!

Девочки принялись препираться, дама обернулась и, ласково улыбаясь, нежно погладила меньшую по щеке.

— Вам обеим хватит зайчиков, не надо ссориться! Пряников сколько угодно!

Дверь купе отворилась, и на пороге появился элегантный, подтянутый, сияющий бодростью, несмотря на ранний час, Дмитрий Харитонов. Он как-то по-театральному поцеловал руку дамы в сиреневом платье.

— Господин Харитонов, это правда, что в поезде много вооруженной охраны? — Женщина, не заметив никакой театральности, вскинула на него серьезные, встревоженные глаза.

— Дорогая Вера, вам нечего беспокоиться. Дорога совершенно безопасна, уверяю вас, — отрапортовал он.

— Разве? Все только и говорят о бандах, засевших на подступах к Одессе и обстреливающих поезда!

— Это преувеличение, — усмехнулся Дмитрий. — Нет ничего страшного. На самом деле поезда безопасны, до Одессы можно доехать спокойно. Вы очень скоро сами в этом убедитесь.

— Еще говорят о бандах в самой Одессе, — нахмурилась она. — Ходят страшные слухи о бандитах, которые терроризируют город.

— Ох, ну вы такое скажете! — картинно смеясь, Харитонов опустился на диван рядом с дамой. — Я вас уверяю: вам никто не причинит вреда! Знали бы вы, с каким нетерпением вас ожидают в Одессе! Да ни один одесский бандит не посмеет тронуть Королеву экрана! Вас обожает весь город и все бандиты — без исключения! Едва вы ступите на одесскую землю, как вся Одесса будет у ваших ног!

— Вы, как всегда, преувеличиваете. — Молодая женщина рассмеялась. Было видно, что ее искренне смущают слова Харитонова. — Но в поезде все-таки есть вооруженная охрана! Я видела…

— Это только ради безопасности пассажиров, ничего страшного.

Поезд остановился у очередного столба. Захрипев, вагоны дернулись, заскрипели, застонали.

— Состав хрипит, как в агонии, — вздрогнув, сказала она, — почему он останавливается так страшно? От этого скрипа и визга тормозов так гадко становится на душе! И мысли тревожные… Вся словно покрываешься холодным потом…

— Что вас тревожит? — Харитонов стал необычайно серьезен.

— Я не знаю! — Дама задумчиво провела рукой по лицу. — Мне сложно объяснить… Но я чувствую себя так… Так странно… и даже начинаю жалеть, что согласилась на ваше предложение.

— Вы не пожалеете ни одного дня, уверяю вас! — с горячностью воскликнул Харитонов. — Я сделаю все, чтобы пребывание в Одессе стало самым счастливым временем в вашей жизни! Вас ждет в нашем городе грандиозный успех!

Словно устав от долгого молчания и от того, что на них не обращают внимания, девочки внезапно атаковали мать сразу с двух сторон. И, мгновенно оторвавшись от тревожных мыслей, она полностью занялась своими дочерьми, при этом было видно, как посветлело ее лицо.

Несмотря на утренний час, на перроне одесского вокзала толпилось довольно много людей, при этом бо́льшую часть составляли нарядно одетые дамы. Они с любопытством выглядывали вдаль, в руках у многих из них были цветы. Наконец вдали, в туманной дымке серого утра, показались красные огни поезда.

— Он! Московский! Точно он! — Общий гул голосов плотной массой раздался сразу со всех сторон, постепенно разбиваясь на мелкие брызги. — Она точно едет на этом поезде?.. Циля, не тошните на мои нервы, лучше замолчите свой рот и сделайте мне до вечера ночь!.. Шоб я так жил, как это не за тот поезд!.. Сема сказал, а он точно знает — ему двоюродный брат из Житомира в письме написал за то, что точно из Москвы она приедет!.. В газете пропечатали, а это вам не за здрасьте!.. Газета вам холоймес разводить не будет!..

Каждый говорил свое, а поезд, хрипя и дрожа, медленно приближался к перрону, судорожно вздрагивая всем своим изогнутым металлическим телом. Наконец он остановился. На перроне тут же появились два солдата в форме — они были призваны сохранять порядок.

— Потеснитесь! Не напирайте на ноги! Мадам, сдайте взад! — Солдаты пытались уговорить напирающих людей отойти немного дальше от поезда. — Все увидите за своими глазами! Промеж вас никто сквозь поезд не проскочит! Поберегись!

Поезд вздохнул в последний раз и остановился. Двери открылись. В толпе начали кричать. Первыми появились какие-то обычные пассажиры — толпа разочарованно заворчала. Пугаясь собравшегося народа, они быстро стремились проскочить в образованный солдатами коридор. Так продолжалось какое-то время.

И наконец толпа была вознаграждена сполна: в дверях появился Дмитрий Харитонов, а сразу следом за ним — дама в сиреневом платье. Смущенно улыбаясь, она приветливо махнула толпе рукой.

— Да, да! Она! Вера! Вера Холодная! — завопила толпа. — Вера Холодная! Она самая!

Даме протягивали цветы, и очень скоро она вся была почти завалена огромными букетами. Двое шедших за актрисой мужчин старались их подхватить — это были актеры из съемочной труппы Харитонова, одновременно они стали телохранителями актрисы.

Защелкали затворы фотоаппаратов — сквозь толпу поклонников быстро пробились журналисты, стремясь сделать ценные кадры первых шагов звезды на одесской земле.

Количество солдат увеличилось. Они сдерживали толпу, давая актрисе возможность пройти по этому коридору.

— Видите — вас здесь обожают! — наклонившись, почти прокричал Харитонов на ухо актрисе, стараясь заглушить шум толпы. — Посмотрите, сколько поклонников! И это несмотря на ранний час.

— Просто здесь идут только мои фильмы, — нервно улыбнулась она.

— И все без исключения обожают ваши фильмы! — с горячностью сказал он. — Разве их можно не любить?

Окруженная членами съемочной труппы, Вера Холодная быстро шла к выходу с вокзала, где ее уже поджидал большой черный автомобиль. Следуя за актрисой, пожилая дама крепко держала за руки девочек, которые, судя по их поведению, были немного перепуганы происходящим.

— Мама, почему на тебя так кричат все эти люди? — младшая девочка сморщилась, словно собираясь заплакать, — мне они не нравятся! Мне здесь не нравится! Хочу домой!

— Эти люди просто обожают вашу маму! — перебил ее Харитонов. — Они все ее поклонники! Ваша мама настоящая королева экрана, и они никогда не причинят ей вреда!

— Мама, ты королева? — удивившись, малышка даже передумала плакать. — А где твоя корона?

— Ну конечно, у твоей мамы есть настоящая корона, — улыбнулся Харитонов, — и она скоро ее наденет.

Беседуя так, все шли к автомобилю. Бо́льшая часть поклонников осталась на перроне. До автомобиля было совсем близко, как вдруг Вера остановилась и замерла, как вкопанная.

— Что это?

На земле, под самыми ногами изображением вверх лежала афиша, сорванная с фонарного столба. Дождь размыл фотографию, и лицо актрисы на афише словно расплылось, растеклось, смазалось, а под глазами протекла краска, так что казалось: она горько плачет черными слезами…

— Афиши концерта… Дождь сорвал… По всей видимости, дождь сильный был… Видите, земля мокрая… — забормотал Харитонов, не понимая, почему вдруг лицо Веры стало болезненно-белым и с него разом схлынули все краски.

— Но это же плохой знак! Лицо размыто… Совсем плохо… — Она вдруг задрожала так сильно, словно на нее налетел шквальный порыв ветра. — Это плохой знак…

— Да господь с вами, что вы, ничего серьезного… — Харитонов изо всех сил пытался ее успокоить. — Это же дождь, просто дождь…

Видя, что мать взволнована, младшая девочка все же расплакалась. Подхватив ее на руки, актриса быстро села в поджидающий ее автомобиль.

Таня с легкостью поднялась по ступенькам служебного входа, изо всех сил стараясь держать себя в руки. Ей это удалось. По ее внешнему виду никто бы и не сказал, что уже очень давно она плохо спит, вспоминая, как была на допросе в полиции. Человек с менее чувствительным сердцем забыл бы все очень быстро — тем более, что никто не трогал Таню вот уже несколько недель. Но она была другой — она не умела легко забывать. Ее душу мучил страх. И даже в долгом молчании полиции ей тоже чудился подвох.

В этот вечер Таня пришла в кабаре не потому что должна была выступать, а в поисках Тучи, с которым нужно было обсудить кое-какие дела. Жизнь в кабаре была напряженной, потому что никто еще не видел нового владельца. Тофик уехал, сбросив все дела на Тучу, и фактически он остался здесь единственным начальством. За работу он взялся лихо. К примеру, даже во внутренних коридорах служебного входа висели яркие красочные афиши, бросающиеся в глаза. Именно такую афишу и увидела Таня. «Неповторимый сеанс гипноза… Всемирно известный гипнотизер… Проездом из Парижа в Рим… Только один вечер… Тайны человеческого мозга… Психологические опыты и практические сеансы гипноза»… Господи, да она до конца и понять всего не смогла.

Прочитав про всемирно известного гипнотизера, Таня фыркнула. На что только не шел Туча, чтобы привлечь публику! И надо сказать, что ему это отлично удавалось. Но Таня не собиралась смотреть на гипнотизера: тайн человеческого мозга ей вполне хватало в реальной жизни.

Она быстро миновала лабиринт внутренних коридоров и вышла в общий зал, где, как и в любой будний день, было не очень-то много посетителей. Тучи там не было. И Таня разочарованно остановилась, пытаясь лихорадочно понять, куда же он делся. В этот момент кто-то тронул ее за плечо. Таня резко обернулась. Это был Петр Инсаров.

— Вы… — со злостью выдохнула она, — что вам нужно?

— Я… я хотел просто поздороваться. Мы же с вами старые знакомые, не так ли?

— Нет, не так, — веско ответила Таня. — И здороваться с вами я не собираюсь.

— Жаль. Я думал, может, вы подумали над моими словами, и… — Инсаров испытующе смотрел на нее.

— Вы издеваетесь? — закипела Таня. — Я… я… и вдруг она взорвалась: — Пошел к черту, сводник!

— Ну, не надо горячиться, — ухмыльнулся Инсаров. — Мы снова можем все обсудить…

Резко обернувшись, Таня пошла прочь, кипя от возмущения. Посмеиваясь, Петр смотрел ей вслед.

В зале появился Туча и, увидев Таню, быстро увлек ее в дверь служебного помещения.

— Что этот гад тут делает? — Она все еще была в ярости. — Какого черта ты его принимаешь?

— В кабаре может прийти кто угодно, правда? К тому же именно он привез гипнотизера. И сам только вернулся из Москвы.

— Кого привез? — переспросила Таня.

— Гипнотизера. Афиши видела? Говорят, артист первоклассный. Такие опыты показывает… Но я хотел рассказать не о гипнотизере. Хорошо, что ты пришла.

Только тут Таня заметила, что Туча непривычно взволнован. Его пухлое лицо даже пошло желтоватыми пятнами.

— Вчера здесь была полиция, — сказал он, — расспрашивали о тебе.

Таня обмерла. Что-то оборвалось в груди и с холодом рухнуло вниз. И вдруг с каким-то странным облегчением она поняла, что именно этого ждала все это время. И вот, когда это произошло — опять-таки очень странно, — она не могла нарадоваться своим предчувствиям.

— Что они спрашивали? — Несмотря ни на что, голос ее задрожал.

— О тебе. Кто ты, да откуда. Как давно выступаешь, — мрачно перечислял Туча, а затем выпалил: — Они думают, что ту балерину убила ты.

— Я не убивала… — Таня прислонилась к стене, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

— Да знаю я, — отмахнулся от нее Туча, — и все в городе знают так! Но они думают… Теперь ты от них не отвяжешься. Пока сами не отстанут.

— Что же мне делать? — Голос Тани дрожал, и она больше не собиралась это скрывать.

— Иди к Японцу. Он поможет. Прямо сейчас и иди…

Совет был хороший, и Таня вдруг осознала, что именно это она должна была сделать давно. А потому, сухо поблагодарив Тучу, быстро вышла из служебного помещения. Когда она проходила через общий зал, то увидела, что Инсаров все еще находится там. Он сидел за столиком в компании незнакомого темноволосого мужчины с военной выправкой, прямо-таки бросавшейся в глаза. Мужчину этого Таня не знала. Инсаров не видел, как она шла через зал. Увлеченный беседой с незнакомцем, он показывал ему какие-то бумаги. Но незнакомец на них не смотрел — он смотрел поверх бумаг, поверх Инсарова, и странный, неподвижно застывший взгляд его был нацелен в какую-то одну непонятную точку.

Сидя за столом в своем кабинете, Японец рассматривал разложенную перед ним афишу. Тане сначала показалось, что это афиша гипнотизера, но, подойдя ближе, поняла, что ошиблась: та была яркой и красочной, а лежащая на столе перед Японцем была черно-белой и отчетливо выделялась своим белым светом на черной глянцевой поверхности стола.

— Садись. — Японец был задумчив. В мыслях он находился далеко от этого места, и Таня никогда не видела, чтобы так заметно он витал в облаках.

Она села на стул и замерла. Время шло. И прошло его немало, прежде чем Японец обернулся к ней.

— Я пришла за помощью, — начала Таня, — меня обвиняют…

— Я знаю, зачем ты пришла, — прервал ее Японец и кивнул с понимающим видом, — слухами земля полнится. Но почему ты так хипишуешь за это? Это же пустота, яйца выеденного не стоит! Что же ты за так?

— Полиция…

— Ой, поверь, им скоро будет не до тебя! Нужна ты им будешь, как прыщ на заднице, — усмехнулся он. — Сегодня ночью мои ребята подожгут оружейные склады… Малость подсобят кому надо… А пока там все запылает, сделают ноги до гостиницы «Версаль». Вчера поезд московский приехал. Улов богатый. Так шо той полиции будет… Не хватит на твою долю.

— Они говорят: я убила, — тупо повторила Таня. — Но я не убивала. Я не могу никого убить, — ей вдруг захотелось кричать, в истерике заломить руки, но Японец на нее не смотрел. И у Тани вдруг мелькнула шальная мысль: а видит ли он ее вообще? Она не помнила его таким…

— Скоро все изменится. Ходют тревожные слухи, — задумчивый, как никогда, Японец словно говорил сам с собой, — если германцы уйдут, а заместь них высадятся французы, житья никому не будет, это уж точно. А ты говоришь полиция! Да не будет той полиции! Нихто тебя и пальцем не тронет, так шо не наматывай на нервы сопли и расслабься, как клоп в горячей ванне. Говорют до тебя шо-то — та нехай!

— А если вдруг тронут? — Голос Тани дрогнул. — Если до французов они меня в Тюремный замок?

— В тюрьму? — Японец задумался. — Не-а! Если б им до тебе было, они бы уже за тебе взяли! Ничего у них нет. Так что не скворчи ушками за такой дешевый гембель… Не тронут они тебя. А если вдруг шо — помогу слинять, залечь на дно. Ты же знаешь — за все новости в Одессе первыми приходят до меня…

Это было правдой. Огромная армия людей Мишки Япончика проникала во все сферы города, и не было той информации, о которой он не узнал бы первым. Могущество Япончика с каждым днем росло все больше и больше. Армия его людей увеличивалась, и Таня уже давно потеряла счет тому, сколько людей было под его началом. Тем более, эта армия не бездействовала — она грабила и вносила хаос во все уголки города.

— Хорошо, — кивнула она, — значит, дашь слинять. А дальше что?

— А дальше будут французы. И им будет не до тебя, — взгляд Японца был необычно жестким.

Таня изо всех сил уговаривала себя успокоиться, но почему-то не могла. Мысли ее метались.

— Что это за афиша? — внезапно спросила она. — Что ты смотришь? Гипнотизер Тучи?

— Гипнотизер Тучи? — Японец, не поняв, вскинул на нее удивленные глаза. — Какой гипнотизер? Это концерт Веры Холодной. В театре «Гротеск».

— Веры Холодной? Разве она приехала сюда? — Тут уже Таня не смогла сдержать удивления.

— Вчера утром. Будет сниматься на кинофабрике «Мирограф» и проживет в Одессе некоторое время. Ну и концерты, конечно. Как не пойти на такой концерт? Она ведь королева. Самая настоящая. Никогда подобной не видел. Вот, афишу только что мне принесли, — Японец, как ребенок, улыбнулся и погладил плакат.

Только тут Таня поняла, что, погруженная в свои переживания, даже не обратила внимания на афиши о концерте знаменитой артистки. Приезд актрисы такого уровня в Одессу действительно был событием, и о нем говорили все.

И все равно Тане показалось странным, что о нем заговорил Мишка Япончик: для него это было нехарактерно. Он словно приоткрывал новые грани своей личности, с которыми не встречалась не только Таня, но и остальные его люди.

Глава 7

Налет во время бала Городской управы. Таинственное возвращение колье. Цветы от Мишки Япончика. Пропажа алмазной броши мадам Франже

Шустрый уличный мальчишка выскользнул буквально из-под ног, на ходу подхватив мелкую монету, брошенную актрисой. И так же быстро, как появился, растворился в лабиринте городских улиц, свистом подзывая своих.

— Вы должны быть осторожнее, — мягко пожурил ее Харитонов, — в следующий раз это может быть ваш ридикюль. В смысле — уплывет вместе с монетой. Исчезнет.

— О чем вы говорите, — Вера Холодная пожала плечами, — это всего лишь ребенок. Несчастный маленький ребенок, обездоленный этой ужасной войной.

— Он уже не ребенок, мадам, — Харитонов пытался говорить убедительно, — именно такие составляют потом костяк уличных банд. Воровство у него в крови. Он вырос на улице. Очень скоро станет взрослым бандитом. Грозой ночных улиц.

— Никто не рождается бандитом, — в глазах актрисы блеснула печаль, — он не виноват, что так жестоко с ним поступила жизнь.

— Скажете то же самое потом, когда он вас ограбит.

— Пускай. Мне не жаль. Может, это будет для него единственный способ купить хлеба…

Харитонов искоса взглянул на столичную знаменитость, совсем не похожую на избалованных звезд. В ее глазах была глубокая печаль, совсем не свойственная известной всем кинодиве, и в очередной раз Харитонов подумал о том, что реальность не всегда совпадает с образом с киноэкрана. Женщина, стоящая рядом с ним, была доброй, понимающей, удивительно милой, и глубокая человечность в ее лице в тот момент, когда она смотрела на уличного мальчишку, не была поддельной. Она умела сочувствовать всем сердцем. А раз так, ее сердце было хрупким. С таким очень сложно жить.

В этой женщине не было ничего рокового, несмотря на оглушительно громкую славу. Она была настоящей звездой, но как же не похожей на прочих претенциозных актрис! Так, видя, как она смотрит на уличного мальчишку в светлых сумерках уходящего летнего дня, Харитонов вдруг понял одну простую вещь: слава была вызвана ее искренностью, той искренностью чувств, которую полюбили все зрители. Все в ней было настоящим, не поддельным, и ее глубокие чувства выделялись на фоне прочих киноподделок так, как настоящий алмаз выделяется на фоне дешевых поддельных камней.

Задумавшись об этой причине ее славы, Харитонов залюбовался тонким профилем актрисы и печалью в ее глазах.

— Я хотела бы съехать отсюда, — вдруг сказала она, подняв глаза вверх и мрачно взглянув на красоты одесского отеля «Бристоль». — Мне не нравится здесь.

— Но это лучшая гостиница в Одессе! — удивился Харитонов. — Вас кто-то побеспокоил?

— Не о том речь! — Вера Холодная нахмурилась и опустила глаза, теперь глядя на гладкие булыжники мостовой. — Мне не по душе этот роскошный, претенциозный отель, мне не по душе люди, которые живут здесь… Я не привыкла быть грубой. Но иногда постояльцы отеля бывают очень навязчивы… Послушайте, мне было бы спокойней, если бы вы сумели найти для нас квартиру. Для работы над ролью в первую очередь требуется покой. Это возможно сделать?

— Ну конечно, я займусь этим сегодня же, — пробормотал Харитонов. — На самом деле я догадывался, что вам может быть некомфортно в отеле, — улыбнулся он через минуту. — Поэтому я уже нашел одну квартиру — в доме Попудова на Соборной площади, рядом с отелем. Квартира большая, просторная, комнаты с отдельными ходами, с каминами. Прекрасная мраморная ванна. И есть комната для прислуги. Если вам угодно взглянуть… — он запнулся.

— Конечно, и чем скорее, тем лучше! — воскликнула Вера. — О… — она вдруг нахмурилась, — я совсем забыла об этом приглашении сегодня вечером. На бал… Что ж, придется отложить до утра. Но утром мы посмотрим квартиру, и, если мне понравится, я хотела бы сразу переехать.

— Как вам будет угодно. Квартира пуста, — склонил голову Харитонов.

Разговаривая так, они вошли в вестибюль гостиницы, где на знаменитую актрису сразу же абсолютно неприлично уставились несколько постояльцев. Было похоже, что она — животное какого-то зверинца, не меньше, и Харитонов понял, почему Вера хочет уехать отсюда. Жить в центре всеобщего внимания, не имея ни малейшей секунды для личной свободы, было невыносимо.

В сверкающем бальном зале особняка Одесского литературно-артистического общества на Ланжероновской (в бывшем дворце князя Гагарина) находились все сливки общества. Благотворительный бал Городской управы был ежегодным. Там собирались пожертвования для приютских детей, и самые знатные и богатые семьи города считали делом чести получить пригласительный на бал.

Сверкание бриллиантов и парижских туалетов, изысканные закуски и дорогое шампанское — все это искрилось и переливалось под хрустальными люстрами отголоском той самой роскоши, которая одной ногой уже стояла в прошлом. И даже те, кто пытался веселиться вопреки всему, понимали, что бурное веселье очень скоро сменится настоящей агонией, как горячечным бредом смертельно больного, сметет жестокостью элегантную роскошь знаменитых одесских балов.

В ярко-зеленом вечернем платье, с колье из крупных изумрудов на шее, в сопровождении неизменного Дмитрия Харитонова знаменитая артистка Вера Холодная поднималась по мраморной лестнице в Золотой зал дворца, названный так из-за роскошной золотой лепнины, покрывающей потолок и стены. Здесь, в изысканном светском обществе, на столичную знаменитость глазели ничуть не меньше, чем на улицах города или в вестибюле гостиницы. И действительно: в Одессе, наверное, не было ни одного человека, который не знал бы этого имени, начиная от знатной графини и заканчивая простой прачкой и торговкой.

Талант актрисы, настоящий, неподдельный, искренний, делал равными людей всех сословий и социальных слоев. И каждый, вне зависимости от положения и наличия капитала, с замиранием сердца следил за черно-белым экраном, где разворачивались удивительные события и драмы, более интересные и захватывающие, чем сама их жизнь. И такова была сила искусства, что и прачки, и графини в веселых местах одинаково смеялись, а в грустных — плакали, и не было сословных различий ни для грусти, ни для смеха, ни для сочувствия, ни для слез…

И точно так же при появлении актрисы и на роскошном балу, и в зале простого, дешевого иллюзиона собравшиеся перешептывались и, толпясь, старались подобраться поближе к ней.

Актриса же была задумчива и мила, держалась со всеми ровно и приветливо. Она одарила всех утонченной, чуть грустной улыбкой, но категорически отказалась говорить речь, сославшись на то, что желает быть на этом балу простой гостьей, а не важным действующим лицом.

Бал был в разгаре. Приглашенные музыканты развлекали собравшихся танцевальной музыкой, и под ярким светом хрустальной люстры на паркете зала кружились пары, позабыв обо всем, что творится за пределами этих стен…

Но вдруг из боковых окон донесся какой-то шум, и поначалу он был не настолько сильным, чтобы заглушить звуки вальса. Но когда музыка смолкла, за окнами вдруг отчетливо прозвучала стрельба.

Танцующие остановились не сразу. Выстрелы повторились и были слышны громче. Им аккомпанировал ужасающей нотой внезапно оборвавшийся человеческий крик.

— Что это? — Актриса повернулась к Харитонову, лицо ее стало бледным. — Это совсем близко… здесь? Но вы же говорили…

— Не извольте беспокоиться, — вмешался в разговор один из чиновников при губернаторе, — вокруг дома вооруженные солдаты, нам ничего не грозит. Банды расходились. Бандиты совсем обнаглели. Каждый день грабежи.

— А почему вы не можете справиться с бандитами? — Знаменитая актриса явно была не в курсе того, что происходит в Одессе, а потому задала столь наивный вопрос.

— Сил недостаточно, — с сожалением ответил чиновник. — Мы все с нетерпением ждем высадки десанта союзников. Может быть, тогда…

Но договорить он не успел. Дверь в зал распахнулась от мощного удара. Раздался выстрел, и из люстры полетели хрустальные осколки. Кто-то закричал. В зал, тесня собравшихся в бальных нарядах, ввалились люди в кожанках с наганами в руках. Долговязый черноволосый тип еще раз выстрелил в люстру и с удовольствием посмотрел, как зал осыпают осколки битого стекла.

— Попрошу без паники, господа хорошие! — выкрикнул он, да так громко, что перекрыл все звучащие голоса. — Ведете себя тихо — мы быстро уходим! Брюлики, бумажники, просто всякие цацки сдаем моим революционным ребятам и получаем горячий привет от пролетарской Молдаванки и лично от Михаила Японца!

— Это банда Японца, — прошептал Харитонов актрисе белой как мел, — им лучше не сопротивляться. Только так можно выжить в налет.

— Кто такой Японец? — спросила артистка. Несмотря на весь ужас происходящего, держалась она достаточно мужественно, только в лице ее не было ни кровинки.

— Главный бандит Одессы, — доверительно в самое ее ухо сказал чиновник. — И называет себя королем… Этот налет — его рук дело. Только типчик этот — не Японец.

— Вы знаете Японца в лицо? — удивилась Вера.

— Его весь город в лицо знает, он ведь на автомобиле со своей свитой по Дерибасовской раскатывает, — зло ответил чиновник. — Одет как франт — ботинки лакированные, кошелек. Даже гвоздика в петлице. И свита вокруг него — настоящее кодло с пушками да перьями. Свора. А этот, долговязый, его адъютант Мейер Зайдер, по кличке Майорчик.

— Наше вам здрасьте. — Долговязый вдруг возник рядом с ними и, судя по всему, слышал весь разговор. — Весьма точно вы живописали нас прекрасной даме. Таки да, я Майорчик. Правая рука Японца. Так что будьте любезны — ваш бумажник! А все деньги пойдут на нужды пролетарской Молдаванки!

— Шкура бандитская! — неожиданно для себя храбро выкрикнул чиновник из канцелярии губернатора, но бумажник все же вытащил.

— Фи, как грубо! Не рви мои нервы, дядя! Я ведь могу и в зуб пальнуть, — ухмыльнулся долговязый и, забрав бумажник, повернулся к актрисе: — Теперь вы, мадам.

— Это Вера Холодная! — Харитонов выступил вперед. — Вы что, не узнали?

— Ну конечно узнал! Для меня такая честь, мадам! Целую ваши ручки! — схватив бумажник Харитонова, бандит взял за руку артистку и, как ни пыталась она вырвать ладонь, насильно поцеловал.

— Мадам, вы прекрасны. Но колье на вас еще прекраснее. Попрошу сдать его для пролетарской Молдаванки, — ерничал он.

— Застежка сломана, — Вера сохраняла ледяное спокойствие, — я не могу расстегнуть колье.

— Нет ничего проще! — И, дернув двумя пальцами, Майорчик с легкостью разорвал украшение. — Не страшно, что поломано, изумруды хороши сами по себе, — заржал он.

После этого, по-шутовски поклонившись, растворился среди своих людей.

— Какой позор! — Харитонов дрожал от ярости. — Ограбить вас! Вас! Я этого так не оставлю! На этого негодяя надо найти управу!

— Прошу вас, успокойтесь, — актриса сильно сжала его руку. — Это всего лишь колье, к тому же уже поломанное. Из-за него не стоит рисковать жизнью.

Но Харитонов кипел от ярости.

Обчистив до нитки всю собравшуюся на балу публику, бандиты исчезли так же быстро, как и вошли.

После этого веселье, понятно, не возобновилось. Посетители бала стали расходиться с невероятной скоростью, спеша поскорее покинуть страшное место. Уходя, они обнаружили во дворе связанных веревками охранников с кляпами во рту и труп бандита. В общем, было о чем поговорить в Одессе в эту ночь.

Вера Холодная и Харитонов сели в поджидающий их автомобиль. Прибыв на место, Дмитрий отправился с актрисой к ее номеру, несмотря на то что она пыталась уверить его в том, что ей совершенно не страшно.

— Я не засну спокойно, если не увижу своими глазами, как вы вошли и закрылись, — объяснил он. — Особенно после того, что произошло.

— Уверяю вас, я не из пугливых, — смеялась артистка.

Разговаривая так, они подошли к номеру. Внезапно дверь распахнулась. На пороге стояла испуганная горничная.

— Там… там… мадам… только что принесли… в кожанке… заросший такой…

Вера и Харитонов быстро вошли внутрь. На столе стояла огромная корзина цветов — просто царский букет. Рядом лежала бархатная коробочка зеленого цвета. Вера открыла ее.

— Это же мое колье! — воскликнула она. Действительно, на черном бархате было разложено то самое изумрудное колье, которое забрали у нее на балу. Только оно было отремонтировано: застежка починена. Вдобавок к колье в коробке были изумрудные серьги — в тон.

Рядом лежала записка. Вера развернула ее. «Прошу извинить за печальное недоразумение, которое произошло сегодня вечером. Все это случилось по незнанию моих людей. Примите уверение в глубочайшем почтении к Великой Королеве Экрана. Больше вас никто не посмеет тронуть в моем городе. Одесса у ваших ног — у ног прекрасной королевы. Еще раз примите мои глубокие извинения. Осмелюсь предложить вам скромный дар, надеюсь, это сгладит те неприятные минуты, которые вам пришлось пережить сегодня вечером по нашей вине. С глубочайшим уважением и почтением, Михаил Японец — Король Одессы».

— Король Одессы! — фыркнул Харитонов. — Какая наглость!

— Это действительно мое колье… — Актриса задумчиво держала коробочку в руках, затем решительно сунула ее Харитонову. — Уберите это!

— Прошу прощения? — Дмитрий был глубоко удивлен.

— Заберите его! Продайте, а деньги раздайте бедным. Я все равно больше никогда не смогу его надеть.

— Но, мадам… Я не могу это сделать… Если Японец узнает…

— Да мне все равно! Что вы так боитесь этого Японца? Ведь он всего лишь уличный вор! — Вера была так взволнована и рассержена, что даже притопнула ногой. — Не нужны мне его жесты! Какая мерзость! Сначала ограбить, а затем… так!

— Но он же извинился… Написал, что это недоразумение…

— Все равно. Я больше не смогу видеть это колье. Уберите, — Вера снова сунула коробочку в руки Харитонову. Затем позвала горничную и велела выбросить принесенные цветы. Дмитрий пытался возразить, но промолчал, увидев выражение лица киноактрисы.

Однако ограбление на благотворительном балу не смогло затмить того, что произошло днем раньше в одном из кабаре города, а если точнее, в скандальном кабаре «Ко всем чертям!» У мадам Франже там пропала алмазная брошь, причем она буквально растворилась в воздухе.

Мадам Франже, вдова ювелира, дама преклонных лет, явилась в кабаре в сопровождении молодого клерка из собственной ювелирной конторы, которую унаследовала после безвременной кончины супруга. Ничего интересного: с молодым человеком в полночь (в кабаре) мадам собиралась говорить о делах — обсуждать финансовые отчеты. Именно так она впоследствии и заявила полиции. Впрочем, к ее словам никто особо не прислушивался: светское общество давно уже сплетничало о поведении мадам Франже, а именно — о том факте, что молодые клерки в ее конторе почему-то менялись, как изношенные перчатки…

И, очевидно, для того, чтобы настроить молодого спутника на деловой лад, мадам вырядилась в вечернее платье с глубочайшим декольте, в основание которого прикрепила свою лучшую алмазную брошь из коллекции покойного супруга — с самыми дорогими алмазами.

Кабаре было набито битком. Через два дня должен был состояться концерт знаменитого гипнотизера, и ходили слухи, что он уже приехал в город. А потому публика валила валом, чтобы на него посмотреть.

Об этом гипнотизере ходили легенды. Во-первых, никто не знал, как он выглядит. Во-вторых, никто не знал его настоящего имени. В-третьих… Да что там в-третьих! Даже афиши переделывались несколько раз, так как никто не знал, как правильно его назвать. Об этом не знал даже импресарио, устраивавший гастроли, а потому на афишах он именовался то Железной Маской, то Мистером Иксом… Но в конце концов было написано то имя, под которым гипнотизер завоевал самую громкую известность и как называл себя сам: Призрак.

«Видевших» и «знающих» гастролера было много. Они рассказывали, что артист выступает в плотной черной маске, которая скрывает не только черты лица, но и цвет волос. И не снимает маску даже в гостиничном номере, даже на деловых переговорах с владельцами кабаре, концертных залов и театров…

А еще поговаривали, что под маской он скрывает страшное уродство, что он был изуродован на царской каторге, и что лицо его настолько страшное, что никто не осмеливается на него взглянуть…

Говорили также, что в Петербурге он лично встречался с лидером большевиков Лениным, и встреча прошла настолько плохо, что Ленин велел схватить его и расстрелять. Но гипнотизер выбрался и — естественно! — загипнотизировал охрану петербургской тюрьмы «Кресты», и с тех пор скрывался на юге бывшей империи: длинные руки большевиков туда не доставали, и вообще положение их здесь было весьма шатким.

Ну а как обстояло дело в действительности, никто не знал. В любом случае, Призрак с успехом гастролировал по всему югу и никогда не снимал маску. И теперь его ждали в Одессе, где он должен был дать несколько концертов в разных местах. Загадочная личность Призрака вызывала такой интерес, что за несколько дней до концерта публика заполнила кабаре, пытаясь разглядеть гипнотизера. Злые языки, впрочем, утверждали, что занятие это является абсолютно бессмысленным, ведь если Призрак снимет маску, то нет ни единого шанса узнать его в толпе.

Мадам Франже, по всей видимости, поддалась общему настроению. Бокал за бокалом потягивая дорогое шампанское, она с удовольствием глазела по сторонам. На сцене выступал цыганский хор, и спутник мадам не отрывал глаз от стройных темноволосых красоток в пышных юбках, которые пели так сладко, что замирала душа. Наконец номер цыганского хора закончился, на сцене появилась пара, она стала исполнять аргентинское танго, и мадам Франже покинула свой столик, направившись в дамскую комнату.

Надо заметить, что мадам к этому времени была уже очень сильно навеселе. Это обстоятельство впоследствии отметило и руководство кабаре, и приехавшие сотрудники полиции. А потому, когда мадам Франже стала утверждать, что в дамской комнате почувствовала странный сладковатый запах и потеряла сознание, ей никто не поверил. Скорей всего, по их общему мнению, дамочка сама потеряла равновесие и споткнулась, а упав, осталась лежать на полу.

В общем, как бы там ни было, обнаружили мадам Франже лежащей на полу дамской комнаты две другие посетительницы, они и подняли шум. Мадам почти сразу пришла в себя. А усевшись на полу и поправив платье, она вдруг обнаружила, что алмазная брошь исчезла. Ее украли.

Мадам принялась вопить так, что несчастное руководство кабаре было вынуждено вызвать полицию. Явились полицейские и представитель военного гарнизона. Однако мадам продолжала вопить.

Была обыскана вся дамская комната, затем обыскали артистов, которые толпились за кулисами, и уборные артистов, в которых они переодевались. Обыскали кухню. Брошь не нашли. Окно в дамской комнате было наглухо закрыто на задвижку. Ну а по словам мадам, когда она вошла внутрь, то была одна — никого не было. И, пока она там находилась, никто больше не заходил.

И вдруг один из полицейских между плитками пола обнаружил что-то блестящее. Ковырнув ногтем, он вытащил сломанную застежку явно от золотой женской броши. Застежка была предъявлена мадам. Та нехотя призналась, что застежка в брошке была сломана, и брошка из-за этого часто расстегивалась, падала на пол. Она теряла так ее несколько раз, но всегда находила. Застежку же забывала починить.

Однако застежка лежала в самой дамской комнате — в закрытой кабинке, как раз возле отверстия канализационной трубы. Так что полицейские предположили, что когда мадам упала, брошка расстегнулась и свалилась прямиком в отверстие трубы. И напрасно мадам Франже утверждала, что упала, уже выйдя наружу, возле зеркала, а не в кабинке: все видели, что она была сильно пьяна.

Хозяин кабаре, маленький толстяк, просто задыхался от злости: он кричал о том, что, напившись, женщина сама уронила брошь с поломанной застежкой в канализацию, что в его кабаре не воруют, и вообще, как могла пропасть брошь из запертого помещения, в котором не было никого…

Полицейские ему вторили, ведь сломанная застежка была явным доказательством того, что брошка упала вниз. И наконец был вызван официант, который, почему-то стесняясь, сказал, какое точно количество бутылок шампанского было подано к столику мадам…

В общем, женщина расплакалась, дальше с ней случилась истерика. Вдобавок ее тошнило, у нее страшно болела голова, а в момент падения разорвалось платье. Спутник погрузил рыдающую мадам в пролетку, которые всегда дежурили возле входа, и увез прочь. Но несмотря на ее состояние, достаточно долго были слышны проклятия, которые она посылала в ночную темноту. Дело о краже броши так и не было открыто, и полицейские с военными удалились. Правду сказать, после того, как директор кабаре угостил их обильным ужином с хорошим коньяком…

В общем, полицейские были очень довольны. Никому не хотелось связываться с пьяной истеричной бабой. К тому же положение их на тот момент было весьма шатким: все знали, что со дня на день полицию могут разогнать и заменить чем-то новым — когда в городе поменяется очередная власть. А поэтому искать какую-то брошь никому не хотелось. Предпочтительнее было думать, что брошь утонула — ну и дело с концом.

Наблюдая, как Туча обхаживает полицейских, а до того напустился на вдову ювелира, Таня только посмеивалась, расхаживая в служебном коридоре. Эту брошь на платье мадам Франже она приметила давно. И когда мадам встала из-за столика, она незаметно улизнула со сцены и пошла за ней.

Дальше все было отработано четко. Поскольку у Тани был универсальный ключ для всяких таких дел, она заперла дамскую комнату, а потом, когда мадам вышла, прижала к ее лицу платок с хлороформом.

Ну а когда вдова ювелира грузно осела на пол, Таня забрала брошь. При этом ей пришлось отломить застежку и бросить ее в кабинке. После этого она вышла из дамской комнаты и незаметно передала брошь, завернутую в платок с хлороформом, двум своим людям, сидящим в зале. Когда они ушли, унося с собой дорогую добычу, Таня вернулась в свою гримерку, дожидаясь окончания скандала: она знала, что Туча умел завершать эти скандалы виртуозно — так, как никто другой.

Туча все еще был занят полицейскими, когда Таня выскользнула в зал — посмотреть на обстановку. И вдруг остолбенела: за одним из столиков сидел Петр Инсаров, вместе с девушкой из цыганского хора, статисткой Соней. Впрочем, она представлялась окружающим и как Софья, но Таня-то знала, что на самом деле звать ее Соня — Сонька Блюхер, и из всех девчонок в цыганском хоре она была самой глупенькой и молодой. Ей едва стукнуло 16. Пятый ребенок в семье, в которой было девятеро детей, Сонька с детства была вынуждена тяжело работать, добывая пропитание не только себе, но и остальным. Устроившись в цыганский хор, она изо всех сил держалась за это место. Характер у нее был хороший: она никогда не конфликтовала ни с кем, к Тане же относилась с почтением, как будто даже заискивала, инстинктивно чувствуя, что та не такая, как все.

И вот теперь наивная маленькая смазливая девочка сидела рядом с этим опасным человеком! Все в душе Тани замерло, и она резко направилась к ним.

Но было уже поздно. Парочка вышла из-за столика и быстро пошла к выходу. При этом Инсаров что-то говорил девушке, придерживая ее за талию, а Сонька, раскрыв рот, заискивающе вглядывалась в его лицо.

Глава 8

Съемки фильма «Княжна Тараканова». Рассказ горничной об убийствах актрис. Исчезновение кольца с сапфиром. Угрызения совести

Декорации к фильму «Княжна Тараканова» были готовы еще до отъезда Харитонова в Москву. Готовили их тайно: в секретную комнату на кинофабрике никто не входил. Харитонов давно мечтал о том дне, когда получит согласие Веры Холодной на съемки в новом фильме. Харизматичная артистка с аристократическим профилем идеально подходила для того, чтобы сыграть опальную княжну.

Никого другого Харитонов в этой роли не видел. В отличие от предыдущего, этот фильм был обречен на успех, на то, чтобы завоевать и деньги, и новых поклонников. И, несмотря на то что финансовые дела на кинофабрике обстояли, вообще-то, неплохо, было ясно, что рассчитывать на что-то стабильное в это очень сложное время невозможно. Засыпая ночью, никто не знал, что принесет следующее утро.

Существовали лишь крошечные островки какой-то призрачной стабильности, внушающие смутную надежду на будущее. И участие самой знаменитой киноактрисы было этому гарантией. Одно только имя Веры Холодной в титрах обеспечивало аншлаг в зале. Фильмы, где снималась знаменитая артистка, были отдушиной для тех, кто в хаосе, страхе, отчаянии, голоде, крови, смерти старался выжить, кто смотрел в завтрашний день, пытаясь сохранить свою душу.

Странное и страшное было это время. Гибнущая страна билась в агонии, раздираемая на части теми, кто пытался установить в ней новую власть, а на многочисленных кинофабриках бывшей империи один за другим выходили новые фильмы. Вере Холодной аплодировали моряки и члены красного подполья, гайдамаки и петлюровцы, белогвардейские офицеры и знаменитые одесские налетчики. Великая актриса много гастролировала и выступала как певица вместе с другими популярными артистами в театрах и ресторанах. И ее выступления всегда собирали полные залы. Она олицетворяла само кино, была его символом. Так уж случилось, что артистка стала необходимой именно в страшную эпоху разрухи, когда, казалось, в моде были не женственность и нежность, а совершенно другие вещи.

Новые фильмы с участием Веры Холодной выходили на экран каждые три недели. В основном это были мелодрамы. Публика с замиранием сердца следила за такими романтическими историями, как «Миражи», «В мире должна царить красота», «Печаль моя нежна», «Жизнь за жизнь», «Огненный дьявол». Название этих фильмов постоянно было на слуху, и Веру Холодную по праву стали называть Королевой экрана.

Она и была королевой во всем, в том числе и в моде своего времени, которую олицетворяла с присущим ей изяществом и стилем.

Для того чтобы выглядеть роскошно, не нужны большие деньги — для этого нужен вкус. И очень скоро скромная жена московского юриста превратилась в законодательницу моды. Вдруг оказалось, что свои наряды для экрана артистка придумывает сама, и что она обладает утонченным, изысканным и оригинальным вкусом. Вера Холодная всегда лично продумывала модели своих платьев, подбирала отделку и ткани, украшала шляпки и впервые ввела в моду спрос на бижутерию. Подражая знаменитой артистке, дамы принялись носить украшения не только из драгоценных металлов, но и из тех материалов, которые вообще не считались ценными. И оказалось, что изящные деревянные бусы могут украшать не хуже, чем бриллиантовое ожерелье — конечно, при условии, что они идеально подобраны к костюму.

Интерес к знаменитой артистке был настолько велик, что огромными тиражами стали печататься открытки с ее изображением. Они продавались на каждом углу и охотно раскупались публикой.

В какой-то мере эти открытки заменяли простым женщинам недоступные тогда им модные журналы. Рассматривая платья и шляпки артистки, они пытались соорудить себе такие же — несмотря на окружающую разруху. Ведь в мире может происходить все что угодно, но ни один политический переворот, ни одна война не заставит женщину отказаться от нового платья.

Поэтому в каждом городе, где гастролировала Холодная, за ней по пятам ходили толпы поклонников и поклонниц. Такая же картина наблюдалась и в Одессе.

В день начала съемок нового фильма на кинофабрике «Мирограф» был ажиотаж, и охранники даже получили специальный приказ не впускать в съемочные павильоны артистов и статистов, не занятых в производстве. Слишком уж велико было число любопытных, желающих посмотреть на появление на съемочной площадке знаменитой актрисы.

Дива, между тем, оказалась совсем не чванлива и довольно скромна. Она любезно поздоровалась с персоналом и с артистами, которые снимались в сценах, а затем, в сопровождении горничной, удалилась в свою гримерную, куда уже был доставлен съемочный костюм. Харитонов лично приветствовал актрису, появившуюся в дверях съемочного павильона, и преподнес ей огромный букет алых роз. Все свидетели этой сцены зашептались — до этого момента ни одну из знаменитых актрис директор и хозяин кинофабрики не удостаивал такой чести.

Партнером Веры Холодной по фильму был Петр Инсаров — актер не менее знаменитый, любимец дамской публики. И барышни с кинофабрики толпились в коридорах только для того, чтобы на него посмотреть.

В отличие от Веры, Инсаров не запирался в своей гримерной. Он расхаживал по павильону, флиртовал со статистками, раздавал автографы направо и налево и позволял себя фотографировать пробравшимся на кинофабрику одесским репортерам, которые всегда отыщут вход там, где его нет.

Холодная сидела в своей гримерной в костюме для съемок, перед туалетным столиком, накладывая грим. Каждый раз это были самые важные минуты перед выходом на съемочную площадку, когда минутное погружение в себя давало определенный духовный настрой. В отличие от других актрис, она не играла перед камерой. Каждую роль Холодная переживала глубоко, по-настоящему, пропуская все эмоции через свое сердце. Она словно проживала разбитую или счастливую жизнь своих героинь, и эти женщины становились ее частью, были близки так, как может быть близок родной человек.

Все они были частичками ее сердца. Эта душевная искренность и была причиной славы Веры.

И подчиняясь необыкновенной магии, идущей с экрана, каждая женщина, сидящая в зрительном зале, переживала целую чужую жизнь и выходила из кинотеатра опустошенной или счастливой, но с таким незабываемым послевкусием от пережитого, которое просто невозможно забыть.

Магия Веры рождалась именно в такие короткие мгновения наедине с собой, в мгновения, когда за стенами гримерной оставался целый мир, а здесь и сейчас были только душа актрисы и новая жизнь, которую необходимо было прожить.

Она не любила шум и всегда очень ценила такие мгновения уединения, которых в ее жизни становилось все меньше и меньше.

Вот и сейчас ее общение с самой собой прервал осторожный стук в дверь, и на пороге появилась горничная, неся поднос с холодным лимонадом и стакан. Несмотря на раннее утро, летний день был очень жарким, после обеда обещая превратиться в настоящее пекло.

— Что я услышала… Что я сейчас услышала… — Горничная поставила поднос с графином на туалетный столик и тщательно заперла за собой дверь.

— Что же ты услышала? — вздохнула актриса. Вот так ее прерывали в последнее время все чаще и чаще. И, смирившись с этим, она принялась пить лимонад.

— Говорят… — Горничная подошла совсем близко, и в глаза актрисы бросилось странное, возбужденное выражение ее лица, горящего от желания сообщить новую сплетню, — говорят, здесь актрис убивают… Вот так-то!

— Что за дикая чушь! — Холодная со стуком поставила на столик стакан. — И откуда, скажи на милость, ты берешь такие глупые сплетни?

— И вовсе это не глупые сплетни и не чушь, — обиделась горничная, — а что ни на есть самая настоящая правда! Не верите — сами спросите. Двух уже убили.

— Кого это убили? — В голосе актрисы звучало явное недоверие.

— Да двух артисток местных, которые уже снимались на этой кинофабрике! — Горничная даже дрожала от восторга, передавая такую замечательную новость. — Снимались они тут, обе. Вторая, вроде, даже была балериной. И обеих придушили.

— Что значит — придушили? — Вера нахмурилась.

— А вот то! Придушили женским чулком!

— О господи! — она рассмеялась. — Это ты сама выдумала? Такую нелепую глупость?

— Вовсе это не глупость! — обиделась горничная. — И не сама я такое выдумала! Что я, больная на всю голову — такое выдумывать, что ли? Просто все об этом здесь говорят. Плохое это место.

— Кто же их убил? Ревнивый любовник?

— А не поймали убийцу! — Горничная снова воодушевилась подробностями. — Говорят, страшный убивец тут бродит. С головой у него непорядок. Он трупы цветами окружает.

И восторженным тоном горничная пересказала все подробности убийств Карины и Ксении Беликовой, о которых знали абсолютно все, начиная от руководства кинофабрики и заканчивая последней уборщицей.

Слушая этот страшный рассказ, Холодная вдруг подумала, что для выдумки и сплетен все это выглядит слишком уж детальным и подробным. Но кто натолкнул на этот рассказ о происшествиях давних, а главное, не имеющих к ней никакого отношения, ее горничную? Это был явный недоброжелатель, ведь после подобного пересказа деталей слишком уж неприятный осадок остается в душе.

Выходило так, словно кто-то намеренно пытался испортить ей съемочный день. Что ж, такое начало не предвещало ничего хорошего.

— Я поняла. Довольно. — Актриса прервала горничную, которая уже пошла по второму кругу. — Все это было давно. И, может, было совсем иначе. Но для чего ты рассказываешь все это мне?

— Как это для чего? А вдруг вас убьют? — Глаза горничной распахнулись от удивления, и Вера почувствовала неприятный холод.

— Да кому и зачем меня убивать? — Она хотела рассмеяться, но не смогла.

— Так актрис убили. А вы здесь самая красивая, — искренне сказала горничная. — Вдруг этот убивец за вами будет охотиться? Уходить вам отсюда надо, вот что!

— Ну, знаешь… — Холодная пожала плечами, — из-за глупых сплетен отказаться от такой роли — это было бы просто смешно!

— А если вас убьют? Что вы тогда делать будете? — спросила горничная вполне серьезно.

— Вот что, никто меня не убьет, — актриса старалась говорить твердо. — В местах, где бывает много разных людей, всегда происходят различные случаи. И кого-то убивают. Как в каждой гостинице, как в каждом доме. Но это же не значит, что случаи, которые были давно и не имеют никакого отношения к моей сегодняшней жизни, могут касаться меня. Я благодарна тебе за рассказ. Но ко мне все это не имеет никакого отношения.

— Ну, как знаете, — горничная пожала плечами, — только тут все о таком говорят, как вы приехали.

— Это сплетни, не больше.

Но, несмотря на свой тон, Вера не испытывала той уверенности, которую пыталась изобразить внешне. На душе ее вдруг стало тоскливо, пасмурно, как бывает самым грозовым днем. Приказав себе больше не думать о глупостях, актриса вышла из гримерки.

— Мотор! Начали! — И в этот раз все с каким-то особым трепетом восприняли привычное урчание камеры. Люди толпились в дверях съемочного павильона. С каждой минутой их становилось все больше и больше. И даже охранники, студийные работники, призванные следить за порядком и специально назначенные для этой цели Харитоновым, поддались общему настроению, забыв обо всем.

Никто так и не понял, как это произошло. Магия распространилась по воздуху, как волна удивительного, редкого аромата, заставляя каждое сердце биться чаще, зачарованно глядя на съемки в павильоне.

Изящный поворот головы, взмах ресниц, изысканный жест, томное движение плечом — и вот толпа замерла и как по мановению волшебной палочки превратилась в обитателей заколдованного королевства, где нет ничего, кроме магии феи, ничего, кроме пьянящих чар, заставляющих на какой-то отрывок жизни навсегда уйти из окружающей реальности, погружаясь в другой мир. В мир волшебной королевы, пришедшей из восхитительной сказки.

Магия преображала. И если балерину Беликову волшебная камера превратила в уродливое чудовище, то женщину, которая творила сейчас волшебство на съемочной площадке, сделала не просто королевой, а каким-то сверхъестественным существом.

Никто не думал, что можно так играть. В каждом жесте актрисы, в каждом повороте ее головы было какое-то волшебство, заставляющее забыть о печальной реальности и погрузиться в выдуманный мир из совершенно другого века, где приближалась к своему страшному концу княжна.

Актриса буквально принуждала смотреть на себя, и никто не мог понять, как она это делает. Но было в ней что-то особенное, заставляющее подчиниться безмолвному приказу — приказу войти в искусственный мир, полный нежности и любви.

Холодная была профессионалом высшего класса, и те, кто работал в кино долгое время, не мог не оценить точности ее жестов и умелых поворотов — важной части четкой работы с камерой. Она знала, с какой стороны лучше падает свет, освещающий ее лицо, как стать так, чтобы тени ярких ламп удлиняли ее ресницы. Она двигалась точно, словно по четко размеренной схеме, так, чтобы камера могла следовать за каждым ее движением, и при этом творила мир, полный восхитительной любви.

Есть особые люди, призванные вызывать любовь и нежность с первого взгляда, люди, призванные служить красоте. Они творят красоту в самые темные времена, словно пытаясь объяснить, что нет ничего важнее любви и всепоглощающей нежности, от которых чище и лучше становится человеческое сердце. В таком сердце, открытом для красоты и любви, нет места страху, агрессии, крови, нет места войне.

Именно этим великим даром — даром вызывать любовь и очищать человеческие сердца — и обладала женщина, которая находилась в тот миг на съемочной площадке павильона кинофабрики. И магия ее, волшебная магия возвышенного, прекрасного мира, заставила замереть на месте, превратиться в соляной столб наблюдавшую за нею толпу.

Среди этих людей, стоявших в дверях съемочного павильона, была и Таня, которая приехала в тот день на кинофабрику. Она не снималась в новом фильме про княжну Тараканову, но как актриса-статистка, часто занятая в фильмах, имела специальный пропуск с печатью от дирекции кинофабрики, по которому могла пройти в съемочный павильон. Зная, что в тот день предстоит достаточно много съемок, Таня не удержалась от искушения прийти взглянуть на великую актрису, тем более, что сама она не пропустила ни одного фильма с участием Веры Холодной. Как и всем, Тане необычайно любопытно было взглянуть на кинозвезду в жизни.

И, стоя в толпе, наблюдая за любовной сценой в исполнении актрисы, Таня чувствовала, как у нее щиплют глаза. Княжна ссорилась со своим любовником, который (по измененному, отличающемуся от романа сценарию) должен был впоследствии ее предать. Любовник, которого играл Петр Инсаров, вел себя как последний негодяй (Инсаров вообще вызывал у Тани отрицательные эмоции, и она не могла нарадоваться, что актер так соответствует своему персонажу). Княжна — Вера Холодная — была сама нежность и кротость. Заламывая руки, она тянулась к нему, пытаясь удержать его тем отчаянием, которое выражали ее прекрасные глаза. Хрупкое сердце несчастной княжны разбивал негодяй-любовник, и у Тани вдруг тоже разболелось сердце.

Эта сцена чрезвычайно поразила ее. Как никто другой, Таня знала, как больно, когда тебя жестоко отвергают и предают из-за тупой, упрямой непреклонности, не желая считаться с твоим израненным сердцем. Перед ее глазами стояла та страшная, холодная ночь, когда, узнав правду о том, что она состоит в банде, любимый человек жестоко отверг ее, буквально оставив умирать на снегу.

И теперь сердце разбивалось не у княжны — оно разбивалось у Тани.

Став бандиткой и воровкой, пусть даже не по своей собственной воле, она заглушила в себе все человеческие чувства, специально заставляя превратиться свое сердце в бесчувственный кусок льда. Иначе было просто не выжить. Она не имела права на эмоции: на сострадание, милосердие, душевную боль…

И вот теперь, наблюдая за невероятной сценой, затронувшей в ее душе самые потаенные чувства, Таня вдруг почувствовала, как в душе ее что-то дрогнуло и стала таять жесткая, панцирем покрывшая сердце, непробиваемая корка льда.

Это было невероятно, необъяснимо! Она смахнула слезы рукой. И, вся дрожа, быстро, незаметно для окружающих, вышла из съемочного павильона.

В съемках объявили перерыв, народ разошелся. Петр Инсаров галантно поцеловал руку партнерше:

— Вера, вы были великолепны. Как всегда!

— Да, благодарю… — рассеянно отозвалась Холодная, но было видно, что мысли ее витают далеко, а глаза рассеянно блуждают по сторонам.

— Что-то случилось? — Инсаров был тонким физиономистом. — Вас что-то тревожит?

— Да, вы правы, — она вздохнула, — видите ли, тут произошла такая досадная неприятность. Я, право, не знаю, как об этом сказать.

— Скажите, как есть. Может, я помогу, — Инсаров хотел выступить надежным другом, хотя всегда действовал исключительно в своих интересах.

— Я потеряла кольцо. Мое любимое кольцо с большим ярко-синим сапфиром. — Глаза актрисы выражали неприкрытую печаль. — Помню, я сняла его на минутку здесь, на съемочной площадке, чтобы набросить меховую накидку… Потом отвлеклась… А теперь его нет.

— Золотое кольцо? — Брови Инсарова поползли вверх. — С настоящим сапфиром?

— Ну конечно, золотое, с настоящим.

— Вера, как можно быть такой беспечной! Это же Одесса, столица воров, — Инсаров укоризненно покачал головой. — Вашему кольцу, как здесь говорят, уже сделали ноги. Необходимо сказать Харитонову. Пусть всех здесь обыщут.

— Да что вы! — Холодная перепугалась не на шутку. — Начинать съемки с такого скандала? Я не могу! И потом, может, оно просто упало на пол, закатилось в щель. Сразу кого-то подозревать — нет, что вы!

— Давайте поищем, — наплевав на съемочный костюм, Инсаров опустился на колени и стал ползать по полу, — нет никакого кольца. Да и щелей здесь нет. Все на виду, негде спрятаться или спрятать.

— Ладно, бог с ним, — актриса снова вздохнула. — Спасибо вам, Петр. И прошу вас, никому не говорите! Я не хочу причинять людям неприятности.

— А вот это вы зря, — Инсаров нахмурился, — здесь завелся вор, а вора нужно наказать. Вы не первая, кого ограбили на этой кинофабрике. Я слышал про украденные алмазы. А про убийства знаете и вы. Горничная наверняка вам рассказала. Вас уже грабили на балу, так что вы в курсе, где именно находитесь. И это неправильно — молчать, если у вас что-то украли.

— Я все-таки промолчу, — Холодная решительно сжала губы. — Я не думаю, что ворами становятся от хорошей жизни. Может, это женщина, и ей нечем кормить детей. Время это страшное. Бог с ним, с кольцом. Меня без него не убудет, а носить сапфиры, когда люди умирают от голода, — непозволительная роскошь! Так что больше не будем об этом говорить.

И она решительно направилась в свою гримерку. Горничная шла следом. Вера остановилась, чтобы поправить вечно спадающую накидку, горничная опередила ее и открыла в гримерку дверь.

Войдя первой, она вдруг громко вскрикнула:

— Посмотрите, мадам!

На полу, на светлой доске пола, недалеко от двери, лежало кольцо. В свете, падающем из окна напротив, ярко блестел синий сапфир.

— Это же мое кольцо! — Вера радостно бросилась к драгоценной находке, надела кольцо на руку и вдруг нахмурилась: — Но я не понимаю, как оно оказалось здесь… Я отчетливо помню, что сняла его на съемочной площадке. И вот теперь здесь…

— Вернули, мадам, — горничная обладала быстрым умом и хорошо успела сориентироваться в окружающей обстановке, — вор вернул. Вы сегодня так играли, мадам, что у вора сердце екнуло. Вот он и вернул.

— Разве такое возможно? — Лицо актрисы выражало бесконечное удивление.

— А колье с бала? — напомнила горничная, бывшая в курсе всех событий. — Его же этот вернул… Как его… Мишка Япончик! И вот сейчас тоже, похоже, его работа.

— Разве здесь есть люди этого Япончика?

— Они повсюду. Он же над всеми ворами здесь главный, — горничная говорила уверенно, — его работа, помяните мое слово. Он это. Точно говорю.

Кутаясь в темную шаль, Таня быстро шла между запертых дач по Малофонтанской дороге, удаляясь от кинофабрики. Съемки затянулись допоздна. Ее каблучки громко стучали по камням. Поравнявшись с желтым дачным особняком в мавританском стиле, она свернула в едва заметный переулок. Там стояла сплошная темень — хоть глаз выколи! Услышав вдали конское ржание, Таня ускорила шаг.

В пролетке ее ждали Котька-Рыбак и Хрящ, который был за кучера и, поджидая Таню, нетерпеливо вертел головой.

— Принесла за чего? — Котька-Рыбак уставился на Таню, когда она села в пролетку, и та быстро покатила по разбитой дороге дачного переулка. — Народ гутарит — ты кольцо сфинтила. Принесла?

— Не принесла. На фабрике фараоны, — Таня говорила быстро, отрывисто, не глядя на Котьку-Рыбака. — Взять при фараонах — оно мне надо? Кольцо того не стоило!

— Так там же цаца эта московская, вся бриллиантами засыпанная! — злился Котька-Рыбак. — Кинодива хренова, вся в камнях, как у меня чирьи на жопе! И у нее ничего не взять?!

— Сказано тебе — не взяла! Отлезь!

— Ну, Алмазная, нарвешься… — засопел Котька, но тут раздался резкий голос Хряща:

— Засохни, швицер, пока язык за ушами не оказался! Сказано тебе — фараоны!

Пролетка быстро и уверенно катила в темноту.

Глава 9

Концерт в театре «Гротеск». Первая встреча королевы экрана и короля воров. Страшная новость — сплетня о любовнике Соньки Блюхер. Новый владелец кабаре

Театр был полон — потому что был безопасен. И, узнав, что в зале будет безопасно, публика валом валила на концерт. Все билеты были раскуплены заранее — недели за две. Были куплены даже дешевые стоячие места в проходах, и театр «Гротеск» не знал такого аншлага в лучшие свои времена.

И дело было не только в том, что там должен был состояться первый в Одессе концерт королевы экрана Веры Холодной, а в том, что безопасность в зале обеспечивало личное присутствие Японца, и слухи об этом со скоростью света распространились по одесскому сарафанному радио.

Когда узнали, что лучшая ложа театра закуплена специально для Японца и его людей, в городе словно пронесся вздох облегчения, и состоятельная публика бросилась скупать билеты на концерт.

Личное присутствие в зале Японца означало гарантированную безопасность. Все знали: Мишка никому не позволит грабить место, где находится сам. А раз так, можно вздохнуть спокойно и наслаждаться концертом.

Повальные грабежи были карой Одессы, и жители города самых разных сословий уже давно стонали от этого кошмара, который подстерегал их в самых неожиданных местах. Никто не знал, где, в каком переулке и заведении ждет его алчная рука бандита, способного забрать что угодно — начиная от золотых украшений и заканчивая дешевыми часами или постельным бельем, которое сохнет во дворе.

Страшные времена способствовали тому, что грабежи «опростились» — то есть теперь забирали не только ценные вещи, но и абсолютно все, даже дешевые предметы обихода или одежды, на которые в прошлые времена не посмотрел бы ни один бандит. Одесситы избегали выходить на улицы в темное время суток. А выходя из дома, старались одеваться попроще.

Если массовые мероприятия еще худо-бедно, но пытались охранять, то на улицах с наступлением темноты не было вообще никакой охраны, и люди старались возвращаться группами, чтобы не было страшно. Одесса была наводнена оружием, и состоятельные жители стали покупать оружие и себе — чтобы отстреливаться от бандитов. И действительно, не один бандит и налетчик погиб от пули, выпущенной в него жертвой.

Но подобная мера помогла мало. Да, оружие придавало грабежам остроты, но не прекратило их. Тем более, что матерые уголовники с Молдаванки, впитавшие грабежи и разбой с молоком матери, гораздо лучше обращались с оружием, чем почтенные буржуа, которые и стрелять-то толком не умели, и не успевали просто выхватить пистолет.

Совсем другое дело в вопросе безопасности — личное присутствие Японца. Оно обеспечивало гарантию порядка, а потому одесситы с облегчением выдохнули.

Уже к концу лета 1918 года Мишка Япончик, самый знаменитый житель Одессы, сосредоточил в своих руках огромную власть над городскими предместьями и над всеми районами города. Центром его царства была Молдаванка, и в его криминальной армии насчитывалось до 20 тысяч уголовников.

После гибели Акулы, вздумавшего с ним соперничать за власть над Одессой, другие авторитеты присмирели и согласились не только платить Японцу дань, но и работать под его началом. Таким образом, он стал некоронованным королем города, в котором не существовало единой и твердой власти, и впервые в истории Одессы объединил весь уголовный мир.

Контроль над ворами, спекулянтами, проститутками, шулерами, валютчиками и аферистами всех мастей приносил не только большую славу, но и огромные деньги, которые оседали в руках Японца.

Что касается полиции, которую пытались создать многочисленные городские власти, то с первого же дня она была полностью куплена и запугана Японцем. Чтобы справиться с бандитами, не хватало ни людей, ни оружия, а потому вся полиция попросту махнула на действия Японца рукой, предпочитая не вмешиваться.

Это открыло широкое поле деятельности для банды Мишки. Отныне никто не смел тронуть контролируемые им предместья, с которых он получал основную дань. Безнаказанность привела к тому, что грабежи в Одессе стали массовыми. Японец был единственным человеком, который мог вмешаться и остановить разыгравшуюся волну насилия, однако он предпочитал не вмешиваться. Ну а если же он вмешивался в ситуацию, то никто не смел пойти против воли короля. Авторитет Мишки и власть его людей казались делом незыблемым.

Надо сказать, что присутствие Японца на концерте было странным — до того момента никто не наблюдал в нем особой любви к искусству. Этот концерт был исключением, а потому вызывал еще больший интерес.

Помещение театра «Гротеск» было камерным, небольшим. В зале было достаточно уютно, и, в отличие от остальных театров Одессы, здесь зрители могли чувствовать себя как дома. Можно было даже расхаживать по залу, можно было подходить к ложам сбоку от основного зала. Красиво задрапированные бордовым бархатом, они располагались исключительно в первом ярусе, так как у маленького, камерного театра не было ни амфитеатра, ни балкона.

Одну из таких лож, особенно красиво украшенную, и занял Мишка со своими людьми (то есть с неизменными телохранителями — Гариком и Майорчиком). И почти весь зал откровенно глазел на знаменитого короля.

В ложе Японец появился вовремя, вооруженный изящным театральным биноклем. Он опустился в бархатное кресло и велел подать бутылку лучшего французского шампанского из буфета.

Официанты словно летали по воздуху, и буквально через несколько минут на накрытом кружевной скатертью столике появилась запотевшая бутылка и фрукты, а золотистый напиток был разлит по бокалам. Концерт начался.

Программа была построена интересно. Знаменитые актеры — Вера Холодная и ее партнер по фильму Петр Инсаров — разыгрывали маленькие забавные сценки-скетчи и исполняли модные романсы, которые были в то время у всех на слуху. Концерт шел живо, весело. Грустные номера чередовались со смешными, а лирические романсы — с веселыми модными песенками из кафе-шантанов и кабаре, и публика аплодировала, не жалея сил.

Японец не отрывал глаз от сцены. Он забыл про шампанское, забыл про окружавших его людей. В середине концерта в ложе появился еще один его личный адъютант (приближенный не так давно и не такой доверенный, как Гарик и Майорчик) — Моня Шор, молодой человек с хитрыми, проницательными глазами и невероятными математическими способностями, которые, к недовольству Тучи, он часто демонстрировал.

Поговаривали, что при царском режиме Моня Шор служил в полиции, но был изгнан оттуда за взятки, причем обнаглел он до такой степени, что были поражены даже видавшие виды полицейские, изначально привыкшие договариваться с ворами.

Моня появился в ложе с объемным портфелем, который держал в руках, прижимая к животу.

— Принес? — Японец не отрывал глаз от сцены, не обернулся на звук открывшейся двери, но, тем не менее, отлично знал, кто появился в ложе. Поговаривали, что инстинкт самосохранения и чутье были развиты у него, как у волка.

— Вот, — Шор положил перед Японцем набитый портфель, — вся сумма плюс штраф за два месяца. Все заплатил, как миленький, и не пикнул даже.

— Хорошо, — и Гарик, уловив едва заметный жест Японца, убрал портфель.

— А изумрудное колье и серьги ваши я в лавке у этого Циммермана видел, — вдруг выпалил Моня в спину Мишки, — он снова их продает.

— Что ты сказал? — Японец обернулся, и от молнии, сверкнувшей в его раскосых глазах, Шор попятился.

— Колье с изумрудами… говорю, — голос Мони дрогнул от страха, — то самое… Шо вы вернули этой актриске…

— Майорчик? — Японец вскинул глаза.

— Вернула она его, — быстро выпалил Майорчик, — я давно хотел тебе сказать. Брать не захотела. Не возьму, говорит. И точка. Артистка. Что уж тут поделаешь? Вздорный характер. Все они такие.

— Майорчик, заткнись, — Японец снова повернулся к сцене. Гарик и Моня переглянулись. Шор быстро зашептал:

— Чего это он, а?

Гарик ответил одним из характерных жестов (мол, кто ж его разберет, но лучше и не спрашивать), благодаря которым одесские бандиты отличались от бандитов всего остального мира. В этом жесте был и юмор, и объемность, и глубинный философский смысл. И актерская игра той степени уникальности, которая не встречалась ни на одной сцене мира.

По окончании концерта публика аплодировала стоя. Все были в таком восторге, что мало кто заметил, как Японец исчез, и самая лучшая ложа зала вдруг быстро опустела.

Под дверью гримерных артистов толпились поклонники. И когда Вера Холодная вышла из своей гримерной, уже полностью одетая, ее встретили восторженными аплодисментами. Но народ тут же расступился.

Перед знаменитой артисткой возник щегольски одетый молодой человек с несколько раскосыми темными глазами, протягивая ей роскошный букет невероятных алых роз. Застигнутая врасплох, артистка взяла букет, но тут же нахмурилась, так как молодой человек насильно поцеловал ей руку.

— Мадам, позвольте поблагодарить вас за прекрасный вечер! Восторг от вашего выступления ни с чем не сравним! Мы все получили море удовольствия!

— Благодарю, — в голосе артистки зазвучал лед.

— Позвольте представиться — Михаил Винницкий, ваш самый большой поклонник.

— Или Мишка Япончик, как говорят в городе. Я знаю, кто вы такой.

— Все верно. Михаил Японец к вашим услугам. — В голосе разочарованного Япончика также прозвучал металл — он не привык, чтобы его встречали подобным образом, и не мог совладать со своим гордым нравом, благодаря которому он и стал королем.

— Я не нуждаюсь в ваших услугах, — актриса держалась крайне холодно, и все невольные свидетели этой сцены замерли, боясь самых опасных для себя последствий, — и благодарить вас за них не собираюсь.

— Что вы имеете в виду? — Япончик смотрел на нее с удивлением.

— Кольцо, — отрезала артистка, — вам не стоило его возвращать. Не к лицу вору возвращать награбленное. Вам следовало оставить его себе. Я все равно избавлюсь от него, как от колье и от того хлама, который вы посмели мне преподнести.

— Я вас не понимаю! — Глаза Японца стали метать молнии, но на актрису они не действовали.

— Так уж не понимаете? Это ведь вы украли у меня кольцо в павильоне кинофабрики! Зачем же понадобилось его возвращать?

— Мадам, вы что-то перепутали, — Япончик надменно усмехнулся. — Я Михаил Японец, я не ворую кольца и кошельки. У меня нет в этом необходимости. Но вы очень бдительны, что делает вам честь. Хотя вы и приняли меня за дешевого карманника, я все равно восхищен вашим искусством. Я, Михаил Японец.

С этими словами он приподнял свой котелок и вместе со свитой удалился на глазах перепуганной, замершей толпы.

— Вера, вы с ума сошли? В этот раз вы перегнули палку! — За спиной возник Петр Инсаров, встревоженный не на шутку. — Так говорить с самим Японцем! Какая муха вас укусила?

— Муха раздражения! Мне не по душе воры, которые строят из себя джентльменов, — усмехнулась артистка.

— Но он не вор! Он король Одессы! Так с ним говорить нельзя! — Инсаров воздел очи горе.

— Да, а что будет? Он уже второй раз, между прочим, ворует у меня драгоценности! Пусть скажет спасибо, что я не обратилась в полицию!

— Вера, какая полиция? Очнитесь! Вы в Одессе! Здесь вся полиция работает на него! — Инсаров был перепуган и не мог это скрыть. — Если он захочет, нас в два счета выкинут из этого города, а это будет весьма обидно — не закончить фильм! Нельзя же так разговаривать! Вы никогда так ни на кого не нападали! Ну просто нельзя!

— Мне стыдно за вас! Дрожите перед каким-то мелким жуликом, — артистка в раздражении передернула плечами, — он выкинет нас из города? Да что с вами, в самом деле? Вы себя слышите? Придите в чувство!

Инсаров хотел возразить, но она развернулась и быстро ушла прочь в сопровождении своей неизменной горничной, помогавшей нести охапки цветов.

— Вор! Она приняла меня за обычного вора! — Сидя в автомобиле, Японец сжал кулаки. — Она! Это сказала она!

— Мойша, да что с тобой? Успокойся! — Майорчик был единственным человеком в Одессе, которому позволялось называть короля по имени.

— Ты не понимаешь! Это сказала она! Она видит во мне простого вора!

— Но ты и есть вор. Ты начинал, как вор. Что в этом такого? — Майорчик пожал плечами.

— Заткнись, Изя! Ты ничего не понимаешь! Это не так. Было, да, но сейчас не так. Я докажу это. Я скоро всем докажу это… — Японец снова сжал кулаки.

Майорчик хотел возразить, но, увидев его лицо, вдруг промолчал. Он знал Мойшу с детства. Ему все было ясно. Ничего не говоря, Майорчик жестом велел шоферу трогаться. Сверкая фарами, автомобиль быстро полетел сквозь южную ночь.

В кабаре почти никого не было. Такой пустоты не наблюдалось давно. Туча распустил всех артистов, оставив на сцене лишь двух скрипачей, которые играли грустные еврейские мелодии. Таня села за столик к Туче. Идти домой не хотелось, там было пусто и темно. На душе скреблись злые кошки с заскорузлыми и желтыми когтями. Эти когти царапали в ее душе по сокровенным струнам, и, как Таня ни пыталась, все равно не могла объяснить, почему все время была сама не своя. А жизнь стала раздражать до мельчайших деталей… И что плохо ей было не из-за тишины и пустоты, не из-за того, что в кабаре нет никого, а по какой-то необъяснимой причине, от которой хотелось забиться куда-то в угол и скулить, как потерявшийся маленький ребенок.

— А шо ты хочешь? — Туча оторвался от своих цифр и живописно развел руками. — А шо ты хочешь за этот гембель на мои нервы, я за тебя спрашиваю? Народ валом валит на эту столичную цыпу, которая Вера Холодная, а сюда ни в зуб ногой! И я за них понимаю! Зачем за старый швицер, когда можно подцепить за молодую курицу? Вот и здесь за тут!

— Хороший концерт, — сказала Таня, — я бы и сама пошла.

— А шо не пошла? Бежи, еще есть за время! Сделай ноги там!

— Нет, не хочу, — Таня печально покачала головой, — настроения нет. Не то…

— А шо стряслось? — Туча посмотрел на нее с участием. — Беда или как?

— Нет, не беда. Просто… — внезапно Таня решилась, — а вот скажи: бывает так, что ты воруешь одну вещь, а потом понимаешь, что неправильно, не у того взял, и возвращаешь назад?

— Конечно, бывает, — Туча смотрел на нее серьезно, — бывает раз за сто. У одних надо брать, у других не надо брать. А шо?

— Ничего, — Таня печально усмехнулась, — я вдруг поняла, что не создана быть воровкой. Не хочу я воровать.

— Так многие не хотят. А шо делать? Уйти вздумаешь — свои же поставят на ножи. Нет, это гембель за тебе на всю жизнь — и жить с ним как с ярмом на шее. Так шо вытри сопли, смирись. Шею побереги.

— Ладно, — Тане вдруг наскучил этот разговор, тем более, она вдруг почувствовала, что главного, того, что происходит в ее душе, все равно не имеет права сказать. — Ты мне лучше скажи, Туча, за Соньку Блюхер. Что с Сонькой?

— А шо с Сонькой? — Туча с удивлением вытаращился на нее.

— Так появилась Сонька? Она в прошлый раз ушла с этим артистом… Тот еще тип. Тревожусь за нее.

— Ой, я тебя умоляю, — Туча поморщился, — за себя затревожься! Этот артист — тот еще шлепер! И швицер как за коня в пальте! По бабам скачет как бешеный котяра, здесь и в других кабаках баб почти всех перепробовал, я слышал, как за то люди базарят. И если пошла Сонька, так за один раз. Так, фуфло. С Сонькой теперь другое… К нам она ни в жисть не вернется. Зачем мы ей?

— Как это? — Таня насторожилась.

— А вот и за так! Хахаль у нее — богач! Соньку нашу взял на содержание. Теперь она на резинах ездит, как сыр за масло катается. В шелк одета. Да и молодой, говорят, красивый, не старпер какой болезненный, а фраер в самом соку! А ты говоришь: артист, артист! Холоймес этот твой артист, как за химины куры холоймес… Фуфло!

— Да ты что! И как это Сонька успела так быстро?

— А вот успела! Ты же знаешь — когда в одном месте за бабки горит, все за быстро делается! Так шо в шоколаде наша Сонька, да еще с мармеладом!

— Кто же он такой? — Тане действительно было любопытно, ведь совсем не такого рассказа ожидала она о судьбе Соньки Блюхер.

— Слухи разные ходят. В точности не знает никто. Но я кое-что кумекаю, — Туча заговорщически понизил голос, — и вот шо я тебе за это дело скажу. Хозяина она нового нашего окрутила.

— Какого такого хозяина? — не поняла Таня.

— А вот такого! Того самого, кому Тофик продал кабаре.

— Да кто он такой? Ты хоть раз его видел?

— Видел. И ты скоро увидишь. Он сегодня сюда придет.

— Вот любопытно! И это он взял на содержание Соньку Блюхер?

— Я так кумекаю, шо он.

— Так Сонька же поганая… — Таня не особо верила в слова Тучи, но за свою бурную жизнь видела и не такое.

— Может, и поганая. Да не для него. Вон он стоит. Явился, только вспомнили. Глядь — в дверях.

Таня обернулась. Привстала с места, затем тяжело осела на стул. Все в душе ее помертвело, и на какое-то мгновение ей показалось, что она потеряет сознание. Но этого не произошло.

В дверях стоял… Володя Сосновский. Новым владельцем кабаре был Володя Сосновский, и он смотрел на нее.

Глава 10

Двор на Косвенной улице — прибежище Золотого Зуба. Встреча Володи и Тани

Двор на Косвенной улице был самым обычным двором на Молдаванке. Вместе с улицей он находился как бы под уклоном — предпоследний дом по улице, спускающейся к Балковской яме, был скошен вместе с лепившимися друг к другу двухэтажными хибарами из ракушняка.

Двухэтажными были только фасадные флигели, стоящие с улицы. Бывший владелец домов во дворе давно сбежал от разорения куда-то в Бессарабию. Но до того, как дела его, как и дом, пошли под откос, он очень старался соблюдать полную видимость внешних приличий. Он хотел придать хаотичным, скошенным курятникам видимость приличного доходного дома. А потому, не скупясь, побелил и отштукатурил фасад.

Но стоило зайти внутрь, собственно, в сам двор на Косвенной улице, как внешние приличия слетали, как листья осенью. Двор представлял собой хаотичную застройку из покосившихся, разломанных хибар, слепленных на скорую руку из глины, досок и осколков ракушняка.

Вместо настоящих стекол во многих окнах была вставлена фанера, крышу часто утепляли с помощью старых газет, а по двору невозможно было пройти, не зная проходов, в которых мог ориентироваться только местный житель, с Молдаванки. И в этом муравейнике (вернее клоповнике) продолжали жить люди, да еще и платить за это арендную плату, считая, что им повезло — жилье ведь с комфортом. И действительно — по сравнению с остальными домами Молдаванки и расположенной поблизости Бугаевки двор по Косвенной был еще хоть куда.

Как и во всех одесских дворах, находящихся недалеко от центра, здесь был вход в катакомбы, которые местные жители изрыли на подземные хранилища-мины, держа в них нехитрые припасы и вино. Владелец доходного двора на Косвенной вознамерился устроить обширный погреб, а потому влез в ход и так принялся рыться в катакомбах, что последствия не заставили себя долго ждать. Строительство погреба, затеянное владельцем, было как выстрел из пушки по сравнению с детским лепетом самовольных подкопов жильцов-бедняков. И пушка действительно бабахнула.

Произошел мощный обвал, который не только завалил самодельный погреб, но и снес несколько дворовых хибар. К счастью, это произошло днем, и обитатели хибар были на работе на фабрике, поэтому никто не пострадал.

Когда стало ясно, что восстановить катакомбы невозможно, владелец двора заколотил злополучный ход досками и запретил всем жильцам рыться под землей. На месте хибар построил новые, еще более тесные, в которые заселил еще больше жильцов. А заколоченный досками вход в катакомбы остался как бельмо на глазу у всех обитателей двора.

Поначалу только местные дети пытались заглядывать под доски и что-то различать в темноте. Затем и детям наскучило это занятие. И больше никто не обращал внимания на доски, вбитые в проходе между двумя хибарами в глубине двора. И даже когда владелец двора разорился и тайком бежал от долгов, а у хибар появился новый владелец, жители не вспомнили про злополучные доски. До катакомб им не было никакого дела, они давно привыкли жить над подземным городом и мириться с его существованием. Для одесситов катакомбы никогда не являлись диковинкой, как для жителей других городов.

Владельцы двора на Косвенной менялись один за другим. Каждый устанавливал свои порядки и расширял территорию хибар. Местные успели уже запутаться в этом хаосе. Так продолжалось долго. До тех пор, пока территорию почти всей Косвенной улицы не выкупил король Молдаванки по имени Зуб.

Вначале это был мелкий аферист непонятного происхождения. Воспитали его цыгане, но он не был цыганским ребенком. Чумазый беспризорник со светлыми волосами вырос в двухметрового блондина с голубыми глазами, и было ясно — ребенок то ли подкинут цыганам, то ли ими украден. Но, несмотря на внешние различия с ромским племенем, в цыганском таборе Зуб уживался очень хорошо.

Он с детства был участником всех самых отчаянных драк, и где-то лет в 14 в такой вот жуткой драке лишился двух передних зубов, отчего на долгие годы приобрел странное выражение лица и бешеную злобу в душе. Из-за этого изъяна он получил кличку Зуб, и так его и называли все последующие годы. Прозвище прилипло настолько, что скоро все забыли, как его настоящее имя. Отныне и навсегда он стал Зубом.

У цыган Зуб научился воровать и с детства промышлял как карманник на рынках. Несколько раз был пойман и жестоко бит на Привозе, но это не отучило его от воровства.

Достигнув отрочества, сбежал с бродячим цирком, но очень скоро обворовал его, забрав всю кассу. И принялся скитаться по городам. В Петербурге стал членом шайки медвежатников и научился вскрывать сейфы. В Москве за воровство год отсидел в тюрьме. В Орле ограбил богатого купца, приехавшего на ярмарку. А в Киеве грабанул налетом ювелирный магазин, после чего члены его же собственной шайки пытались его прирезать, так как не поделили украденное. Захватив всю добычу, Зуб сбежал и долго скитался по югу империи, промышляя то как карманник, то как налетчик.

Со временем он завел себе золотую цепь с крестом, яркую рубаху навыпуск. Вставил два золотых зуба, после чего автоматически был переименован в Золотой Зуб.

Вернувшись в Одессу, быстро сколотил шайку и стал заниматься грабежом. Он поселился на Молдаванке и стал одним из ее королей. Это было то время, когда местные короли сначала страшно воевали между собой, а затем все вместе — с Салом, который вознамерился захватить всю Молдаванку.

Но Золотой Зуб не вмешивался в общие дрязги. Он был в авторитете среди воров задолго до того, как Японец вышел из тюрьмы. Золотой Зуб работал тихо, делам его не способствовал «грандиозный шухер». Но все дела заканчивались добычей, его люди не сидели без денег, он умело уходил от полиции. И из-за этого не ослабевал поток тех, кто желал вступить в его банду.

Когда после долгих разборок и убийства Акулы Японец стал единственным королем, Золотой Зуб принял решение и вместе со своими людьми влился в банду Японца. Впрочем, он сотрудничал с Японцем еще до смерти Акулы, быстро раскусив, с кем следует водить дружбу.

К тому времени Золотой Зуб полностью порвал с цыганами. Он заматерел, и цыгане больше не принимали его за своего. Впрочем, Золотой Зуб не сильно и печалился, так как в нем не было ничего цыганского, а правду о своем происхождении он не желал знать. Он жил сам по себе, этот матерый волк лютой человеческой породы, дичащийся и зверей, и людей.

Именно в том самом дворе на Косвенной и стал жить Золотой Зуб. Он снес несколько хибар и выстроил себе небольшой дом. И почти сразу после того, как Золотой Зуб поселился, со входа в катакомбы исчезли доски, а появилась крепкая дубовая дверь, запертая на амбарный замок.

Впрочем, замок часто снимался, а вскоре местные узнали, что в катакомбах, в недостроенном складе Золотой Зуб устроил игорный дом для воров. Местным вход туда был заказан, так как все они сидели без денег. А в подпольном игорном доме за вход много брали, и очень высокими были ставки за игру.

Как только игорный дом стал функционировать, двор тут же наводнили вооруженные бандиты, которые не только играли в подземелье и охраняли заведение, но и бесцельно шлялись по двору. Местные сначала нервничали, затем смирились. Бандиты вели себя тихо и никого не трогали. И с ними было даже лучше, так как на улице прекратились грабежи. В своем районе бандиты не работали, и впервые за все время существования во дворе на Косвенной наступило спокойствие. Впрочем, длилось оно недолго.

Однажды утром, в тот ранний час, когда рабочие собирались идти на фабрику, обитатели двора увидели, как из-за дубовой двери подземного игорного дома валит густой белый дым. Он быстро заполонил все вокруг. Обитатели хибар высыпали во двор в страхе от происходящего. Кто-то закричал: «Пожар!» Тогда началась паника, ведь пожары на тесной Молдаванке всегда означали стихийное бедствие. Одной из самых страшных проблем Одессы было отсутствие воды. Люди в панике бегали по двору и кричали.

На крыльце появился Золотой Зуб. Был он в шелковом турецком халате, с явно заспанными глазами, и поначалу даже не понял, что произошло. Затем, уразумев, бросился к двери, отпер ее ключами, и кашляя скрылся в клубах белого дыма.

А минут через десять дым прекратился. Золотой Зуб вышел и велел всем прекратить панику — мол, никакого пожара нет, чего вопить. После этого появились бандиты, которые быстро разогнали всех по домам и тем прекратили инцидент.

Когда во дворе не осталось ни одного человека (в том числе исчез и сам Золотой Зуб), дверь тихонько отворилась, и из игорного дома вышли двое мужчин.

Первым был Петр Инсаров, актер, а вторым — невзрачный мужчина средних, с которым Инсаров сидел в кабаре «Ко всем чертям!». Они тихонько переговаривались между собой.

— Вам надо быть осторожнее, — попенял собеседнику Инсаров, — вон какой шухер устроили! Едва не явилась пожарная команда.

— Отвык, — мужчина засмеялся, — честное слово, отвык. Вот хотите верьте, хотите нет, делал это впервые, как сбежал из Тюремного замка! Жаль, что дым испортил весь эффект. Ведь мой конек — это дьявольские, горящие алым жуткие глаза тени.

— Все цирк устраиваете, — Инсаров покачал головой.

— Развлекаться необходимо, особенно в нашем деле. — Мужчина внимательно осмотрел пустой двор. — А что этот Зуб, к которому вы меня привели, надежный человек?

— Он называет себя Золотой Зуб, — Инсаров пожал плечами, — а насчет надежности… Кто сейчас надежен? Одно могу сказать: у него назревает конфликт с Японцем, и скоро это прорвется наружу.

— Хорошо, — невзрачный мужчина кивнул головой, — Японец мне не нравится. От него придется избавляться. А этот Зуб пусть будет на нашей стороне.

— Он будет, если почует в том свою выгоду, — Инсаров искоса посмотрел на собеседника, словно не понимая его слов.

— Вот и хорошо. А не поехать ли нам в оранжерею? Что-то я соскучился по моим синим орхидеям! Давайте поедем.

— Как изволите, — Инсаров почему-то нахмурился.

— Вот и отлично. Поедем. Что может быть лучше таких цветов?

И мужчины, продолжая тихонько переговариваться, быстро покинули двор по Косвенной, где из-под занавески им в спину внимательно глядел Золотой Зуб.

Таня застыла так, словно ее ударили в грудь, и на какое-то мгновение весь свет померк, все рухнуло в темноту. Это могло стать всплеском бешеной, бурлящей радости, но обернулось сполохом такой невыносимой боли, что из груди ее помимо воли вырвался мучительный стон.

Володя Сосновский выглядел прекрасно. Он чуть пополнел и повзрослел, стал более мужественным. Во всей его внешности появилось что-то кряжистое, мужицкое, и теперь он стал похож на богатого купца. Интеллигентность и аристократизм в осанке, в манерах все еще проскальзывали в мимолетных движениях и жестах. Но он стал более солидным, степенным, уверенным, словно знающим свою цену, словно заново обрел для себя новый мир и прочно остался в нем.

Эта перемена не могла не броситься в глаза Тане, причинив новую волну боли. Это был теперь не романтический юнец, не наивный мечтатель, но мужчина, прошедший огонь, воду и медные трубы, мужчина, сумевший разглядеть самое страшное и после этого остаться в живых.

В таком новом облике Володя Сосновский был больше похож на владельца модного кабаре, чем на газетного репортера. И было незаметно, чтобы эта перемена далась ему с трудом.

Тане вдруг подумалось, что такой мужчина вполне способен брать на содержание театральных девиц, всяких там актрисулек, певичек, танцовщиц, вертящихся с утра до ночи вокруг подобных личностей. Она вспомнила Соньку Блюхер — ее точеную фигурку, смазливенькое личико, и острая волна боли полоснула прямо по ее сердцу. И после этой боли Таня уже не могла ни думать, ни здраво рассуждать.

Глаза ее затянуло багровой пеленой, а пальцы сжались в кулаки. Ей вдруг страшно захотелось прыгнуть на него, исцарапать все щеки, вырвать глаза. Исполосованное болью сердце видело страшное: как его руки обнимают Соньку Блюхер, как ее головка клонится к нему на плечо. Смотрел ли он на Соньку с такой же нежностью, как когда-то смотрел на нее, Таню? Целовал ли ее так? Страшные картины их объятий и любовной близости проносились в мозгу Тани с невероятной скоростью, застывая на самых болезненных деталях, и ей вдруг показалось, что она умирает.

Это ее умирание было жестоким. Вся кровь разом отхлынула от лица, и Тане показалось, что сейчас она действительно упадет замертво. Слишком уж тяжела была эта ноша — ревность, разбитая надежда и терзающая по живому боль.

— Вы что, знакомы? — зашипел под самым ее ухом Туча, а Володя Сосновский уже шел к ней, не отрывая от Тани глаз.

И если бы мозг Тани не кипел в багровом мареве ревности, если б не испытывала она такую боль, словно сердце ее вываляли в острых осколках разбитого стекла, она могла бы заметить яркое, искреннее выражение радости, застывшее на лице Володи. И еще то, как вдруг засветились, словно засверкали его глаза.

Но Таня не могла этого увидеть, потому что в тот момент вспоминала все самое плохое — как он бросил ее, как отрекся, как, исчезнув в неизвестном направлении, бросил еще раз… Она не хотела ничего замечать, потому что очень старалась припомнить все самые мерзкие, отталкивающие детали, и делала это с успехом. В ее душе заклокотала черная, слепящая ненависть. Таня не могла рассуждать здраво. И не могла понять, что эта ненависть является всего лишь оборотной стороной огромной любви.

Володя Сосновский решительно подошел к ним, поздоровался за руку с Тучей (тот не мучился от ревности и разбитых надежд, а потому не мог не заметить, как смотрел Володя на Таню), затем обернулся к ней.

— Таня! Добрый вечер…

— Что ты здесь забыл, урод? — Голос Тани был резкий, вульгарный, грубый, он отчетливо прозвучал в зале, и не мог не покоробить Володю, который все же оставался аристократом и не выносил грубых слов. Он отшатнулся, и на лице его появилось выражение брезгливости, что Таня заметила с какой-то злобной радостью. И оттого стала вести себя еще более вульгарно.

— Шо вылупился, полудурок? Здесь тебе не базар! Здесь за тут тебя никто не ждал, швицер задрипанный! Думал, на шею твою вшивую вскочу за счастье видеть такую рожу? Да пошел ты!..

— Отвянь! Ну шо ты ртом шевелишь… — попытался урезонить Таню Туча, но не тут-то было. Ослепленная ревностью и яростью, она больше не была собой, она потеряла лицо. За какое-то короткое мгновение она вдруг превратилась в воровку и бандитку, и эта ужасающая перемена задела даже толстокожего Тучу, зацепив его сердце тем, что он ничего не понимал.

— Шо ты вылупился, швицер задрипанный? Знать тебя не знаю, шоб ты сдох на всю голову! Иди проветривайся там, куда шел!

— Вижу, ты изменилась, — глаза Володи стали ледяными, — хотя от девушки с Молдаванки чего ожидать?

— Да, я с Молдаванки, в отличие от тебя, фраера расфуфыренного! Чем и горжусь! А ты кто такой? Тебя на самом деле никогда не было — ты ни полицейский, ни выродок князьков, ни писатель, никто. Я-то с Молдаванки, а тебя вообще на свете нет!

— Нужно поговорить, — Володя повернулся к Туче, — пройдемся.

— Без меня поговорить, да? Не нравлюсь? А ты смотри, шоб глаза твои лопнули! — Таня вела себя так, словно крепко выпила, хотя не пригубила ни капли спиртного, — Туча, не ходи с ним! Он полицейский шпик!

Страшные слова мгновенно разнеслись по залу, заглушив все звуки. В таком месте, как кабаре, сказать что-то страшнее было просто нельзя. Тишина стала такой плотной, как будто весь мир провалился за долю секунды.

А потом вдруг раздался какой-то шум — это несколько человек в ответ на Танины слова спешно покинули зал.

— Да заткнись ты!.. — Туча не выдержал. — Захлопни рот! Ушами замотай! Какая муха тебя укусила! Засохни, как под оглоблей, кому говорю!

Вмиг став равнодушным, холодным, чужим, Володя Сосновский изящно развернулся на каблуках и, бросив через плечо Туче, что будет ждать его в кабинете, быстро вышел из общего зала, не обращая никакого внимания на Таню, как будто ее не было на свете. Она поняла, что вызвала у него отвращение. И это даже доставило ей какую-то злобную радость.

Туча, между тем, взбесился не на шутку. Схватив Таню под локоть, он почти выволок ее из зала и затащил в одно из служебных помещений, где иногда переодевались артистки. В этот раз там не было никого.

— Ты с ума сошла? Чего ты напилась? — бесился он.

— Да не пила я, — Таня вырвалась из его рук.

— Ты чего творишь? Белены объелась? Ты клиентов распугала, да и этому фраеру враз донесла, что здесь за бандитский притон! Дубина стоеросовая! У тебя и без того своих проблем хватает! Ты думаешь, Японец тебя по головке погладит, как узнает за все?

— А ты пойди донеси! — Ярость все еще продолжала клокотать в Тане, хотя ее было все меньше и меньше.

— Я шо, один в зале был? Шо, кроме меня некому стучать? Да ползала стукачей было! Уже сегодня донесут Японцу, шо ты тут устроила, как языком метешь!

Напряжение было столь сильным, что Таня рухнула на табуретку и разрыдалась.

— Я ненавижу его! Ненавижу!

— У тебя шо, был за него роман? — Туча проявлял сочувствие, не забывая, впрочем, про свой интерес.

— Почти, — всхлипнула Таня, — он меня бросил. И не один раз.

— Раз бросил — так пошли его куда подальше. Не стоит этот дебил твоих слез. Разве такую женщину можно бросить? Тю! Полный шлимазл! Да пошли его куда знаешь, и всего делов.

— Мне придется уйти из кабаре, — Таня прекратила плакать и выпрямилась. — Я больше не буду здесь.

— А вот это ты брось! — Голос Тучи посерьезнел. — Где ты еще найдешь такую отмазку, шоб за крышу ни одна сопля не просочилась? Тебя Японец сюда поставил!

— Не сюда. В Оперный театр.

— Один хрен этот твой Ёперный театр! Тут тоже жирные котяры бывают. Сколько ты всего здесь взяла. А теперь шо, песу под хвост?

— Ну, можно найти другое кабаре…

— Алмазная, не финти ушами! За гвозди зацепишься — дырочки будут! Бывший хахаль — не повод рвать когти! Пусть смотрит за тебя и дохнет, шо такую маруху потерял.

— Не будет дохнуть. У него Сонька есть… — зло сказала Таня, но Туча не расслышал ее слова.

— Алмазная, ты даже не знаешь, шо творится в городе. Уже несколько заведений прибрал к рукам Золотой Зуб. Действует вроде как с подачи Японца, но хитрый, как тот уж. Работать под Зубом — за такое Японец вмиг шкуру спустит. На ножи поставят, как пить дать. Так шо нету у тебя выборы. Уйти— себя сдать. Придется скворчать зубами, но быть.

— Известно, кто у Японца мои алмазы взял? — Таня решила перевести разговор.

— Неизвестно. Ты, Алмазная, мне зубы не разговаривай. Никуда я тебя отсюда не отпущу. Придется здесь работать. Никому проблемов за твои финты ушами не надо, шоб ты мне была здорова! А этот кусок адиета еще слюной подавится — помяни мое слово.

Таня понимала, что Туча прав и ей придется остаться в кабаре. Положение ее было слишком шатким, чтобы портить отношения с Японцем, который пока мог защитить от всего. Придется остаться. Но это было невыносимо! Таня снова заплакала. Насупившись, Туча стоял и молча смотрел на нее.

Глава 11

Новая гастроль Призрака. Страдания Тани. Подозрения Володи Сосновского. Бал у губернатора для баронессы Ольги фон Грир. Осенний букет

— Дамы и господа, лучшие в мире психологические опыты! Вы станете живыми свидетелями невероятных тайн природы, объяснения которым не существует. Этим опытам аплодировали в Париже и Монте-Карло, Ницце и Нью-Йорке, Лондоне и Берлине! Ваше внимание, дамы и господа! Непревзойденный гипнотизер современности — мистер Призрак!

Стоя в узком проходе служебного входа, сдавленная с обеих сторон артистами кабаре, желающими поглазеть, Таня не отрывала глаз от сцены, которая была затемнена, явно с намерением подчеркнуть тайну. Надо сказать, организаторы выступления гипнотизера потрудились мастерски, все было сделано по-высшему классу — и свет, и подсветка, и оформление сцены, и даже загадочный голос ведущего. Все специально играло на публику, создавало ажиотаж, нагнетало атмосферу какой-то таинственной мистерии, которую было невозможно не оценить.

Зал был полон. К столикам даже приставили дополнительные стулья, и количество желающих посмотреть на гипнотизера превысило все желания организаторов. Дошло до того, что персоналу кабаре в переполненном зале не нашлось места, и все артисты, официанты, музыканты и прочие толпились в узких дверях служебного входа, давя друг друга. Со стороны они напоминали селедок, сдавленных в банке. И сами же артисты, люди завистливые и циничные, не могли объяснить охватившего всех ажиотажа.

Медленно протекло лето и перешло в жаркое начало осени. Потом жару сменили дожди. За все время Таня больше не видела в кабаре Сосновского. После той омерзительной сцены (как ужасно Таня чувствовала себя спустя несколько дней!) Володя избегал ее, появляясь в кабаре с утра, то есть когда артистов не было даже близко. Таня же приходила в кабаре к вечеру, и таким образом им удавалось не встречаться.

Она не знала, что наболтал Туча Володе после той отвратительной сцены. Но официально он объявил, что новый владелец не держит на нее зла, и ей нет никакой необходимости бросать свою службу. Напротив — ей будут очень благодарны, если она останется.

Таня не сомневалась, что Туча выставил ее бешеной истеричкой, которая хватила лишнего — ах, артистка, творческий темперамент! Разумеется, Сосновский ни на секунду не поверил в это — не настолько он был глуп. Впрочем, и он со своей стороны не выдал Туче то, что знает правду и что Таня никакая не артистка. Так что Туча пребывал в счастливом неведении.

Но если внешне все обстояло благополучно, то внутренне Таня совершенно не успокоилась, напротив. И прошедшие месяцы только разъедали ее рану.

Однажды она видела на Дерибасовской Соньку Блюхер. Та была в роскошном лиловом платье из натурального, дорогущего шелка. В тон к платью был отделанный кружевами зонтик и изящный ридикюль. Выглядела Сонька шикарно. Ее темные волосы были завиты модными изящными волнами. Лицо в меру накрашено. А на ушах и на груди сверкали бриллианты чистой воды — Таня теперь разбиралась в камнях.

Сонька ее не видела. В тот момент Таня выходила из парфюмерной лавки напротив Горсада и, заметив Соньку, сделала вид, что внимательно рассматривает витрину с баночками и флакончиками. Смеясь, Сонька поигрывала зонтиком и шла такая довольная жизнью и собой, что Таня едва удержалась от желания вцепиться ей в волосы. Куда только делась неуверенная, бедная, запуганная, блеклая статистка-оборвыш! Превращение Соньки поразило даже бывалую Таню, а она чего только не насмотрелась на своем веку!

Думать о том, что причиной этого превращения стал Володя, было невыносимо. Боль возникала такая, словно ее сжигали живьем. Но другого объяснения не было. Таня не могла понять, зачем Володе, так кичившемуся своим аристократизмом и голубыми корнями, понадобилось превращать убогую, безграмотную нищенку в подобие светской дамы, которая ведет себя нагло, уверенно и щеголяет бриллиантами на Дерибасовской посреди белого дня! Таня пыталась понять — и не могла.

Очевидно, жизнь просто сыграла очередную жестокую шутку. Таня знала, что в запасе у жизни масса таких чудовищных жестоких шуток. И просто списала все на такое объяснение, стараясь не особенно в него вникать.

Но боль все равно грызла ее душу. Боль от того, что из Соньки Блюхер, убогой дешевой статистки, Сосновский сделал благородную даму. А из нее, Тани, не захотел.

Осень принесла с собой не только дожди. Под Одессой шли ожесточенные бои. Город осадили войска атамана Григорьева и Петлюры. Малочисленные отряды белых офицеров в Одессе с трудом давали отпор красным. Но у красных не было достаточно сил для того, чтобы захватить город. Ходили упорные слухи, что через месяц-другой белые отобьют Одессу с помощью французов, которые в качестве союзников давно уже ввязались в эту непонятную военную кампанию.

А тем временем, пока белые кое-как удерживали власть, город превратился в некую Мекку для развлечений и гастролей, и такой бурной жизни здесь не было последние несколько лет. Театральные труппы из Москвы и Петербурга перебирались в Одессу полным составом, и какие только гастроли не устраивались! Но, несмотря на столь пышный цвет многочисленного культурного десанта, гипнотизер занял свою нишу, сумев собрать полный зал публики.

Таня была среди тех, кто поддался всеобщему любопытству. Она специально в этот вечер пришла в клуб.

Когда гипнотизер появился на сцене, у зрителей вырвался вздох разочарования. Одет он был обыденно — как доктор средней руки. Такой костюм из темно-коричневого сукна совсем не подходил для сцены, в нем не было ничего театрального и красочного. Но не костюм бросался в глаза и вызвал реакцию в зале.

Самым важным вдруг оказалось то, что гипнотизер выступал в маске. Его лицо было полностью спрятано под черной шелковой маской, из прорезей которой неестественно ярко сверкали светлые глаза. Было трудно определить их цвет из-за ярких прожекторов, светивших на сцену, но всем было ясно, что во всем внешнем облике гипнотизера самой важной частью являются глаза.

Голос был самым обычным. Сказав несколько слов о том, что он не является артистом, а скорей — профессором человеческих душ, изучая эти заблудшие души, гипнотизер вызвал на сцену несколько желающих участвовать в психологических опытах и подвергнуться воздействию гипноза. На сцену поднялись пять человек.

Все они были солидными, явно состоятельными мужчинами в дорогой одежде. И когда гипнотизер, достав из кармана сюртука какой-то предмет, напоминающий круглые часы на длинной цепочке, принялся манипулировать им перед их лицами, раскачивая, как маятник, никто не верил в то, что у него что-то выйдет.

Когда же результат стал виден, в зале начался смех. Один из солидных господ возомнил себя курицей — он принялся прыгать на сцене на одной ножке и квохтать. Другой начал закрываться руками и кричать, что неприлично подглядывать за голой женщиной, когда она собирается принимать ванну. Четвертый лаял по-собачьи и бегал на четвереньках.

Но хуже всех обстояло дело с пятым. Он вдруг упал на пол и принялся вопить: «Пожар, пожар!» А потом, поднявшись и встав на колени, закричал, что из белого дыма, который окружает его, видны алые глаза дьявола, они преследуют его… К нему приближается какое-то существо, оно душит, хватает за горло… Когда же он стал задыхаться и лицо его посинело, гипнотизер быстро вывел его из опасного транса.

Тане бред этого человека вдруг показался страшно знакомым. Белый дым, пылающие алые глаза, хватающее за горло страшное существо… Она оцепенела, кровь ее заледенела от какого-то непонятного ужаса. От страха стало не хватать воздуха. Но что с ней происходит, Таня пока не могла понять.

Следующий опыт был еще необычнее, но зал принял его на ура. И только Таня продолжала по-прежнему испытывать парализующий ее страх.

На середину сцены гипнотизер поставил стул. Затем спустился по ступенькам в зал и принялся расхаживать между публикой. После этого выбрал молодого мужчину. Гипнотизер остановился напротив и вперил в него тяжелый, немигающий взгляд. После этого мужчина пошел за ним безропотно, как ягненок, да еще сложив руки за спиной. На сцене залез на стул.

Гипнотизер объявил, что сейчас, на глазах публики, этот человек бросится вниз с высоченного обрыва. И действительно, завопив: «Прощай, жизнь!», мужчина раскинул руки и прыгнул со стула, тут же распластавшись на полу и неподвижно застыв. Когда же гипнотизер вывел его из транса, тот так и не понял, за что ему аплодируют, и, смущенный, красный, неловко пробрался к своему месту.

Гипнотизер тут же прочел небольшую лекцию о том, что, обладая специальными способностями и элементарными навыками гипноза, с любым человеком можно сделать все, что угодно. А также выйти из любого места или войти. История знает много случаев, когда с помощью гипноза заключенные выходили из тюрьмы.

— Выходили из тюрьмы… — Эта фраза так ее поразила, что Таня произнесла ее вслух. И едва не упала в обморок, когда сзади нее отчетливо прозвучал знакомый голос:

— Например, из Тюремного замка на Люстдорфской дороге.

Таня резко обернулась. За ней стоял Володя Сосновский, но смотрел не на нее. Он не отрывал взгляда от гипнотизера, и лицо его было нахмурено. Перехватив взгляд Тани, он нахмурился еще больше и спокойно произнес:

— Значит, ты думаешь о том же, о чем и я.

— Призрак… — едва слышно прошептала Таня.

— Верно, — Володя кивнул, — ведь мы его так и не нашли. Так же, как и фокусника, который словно растворился в воздухе.

— Он не фокусник, — машинально отозвалась Таня, — фокусник был выше ростом и худой. Да и помоложе. Я его видела.

— А Призрака мы не видели. Ни разу, — сказал Володя.

— Кто он такой? Ты видел его лицо? — Таня посмотрела на Володю.

— Ни разу. Я даже не знаю, как его фамилия.

— Но ведь он выступает в твоем клубе!

— Ну да. Я просто дал разрешение на выступление, не вдаваясь в подробности. Гастролями занимается этот твой…

— Туча, — подсказала Таня.

— Ну да, как-то так. Я же не думал, что все это настолько серьезно.

— А это серьезно? — усмехнулась Таня.

— Конечно. Если он Призрак и самый мощный агент красных.

— Ну и что с того? — Таня пожала плечами. — Мало ли кто именует себя Призраком! Это еще ничего не значит.

— Надо бы присмотреться к нему… Если это действительно Призрак, жди в городе беды. Ты помнишь, сколько он всего натворил, а мы его упустили, — сказал Володя.

Внезапно Таня с удивлением поймала себя на том, что разговаривает с Володей абсолютно спокойно, так, словно они только вчера расстались и все еще были союзниками, которые занимались разоблачением Марии Никифоровой и поисками Призрака.

Они переговаривались так, словно между ними не было всей этой пропасти непонимания и потерь. Это могло бы означать, что их души по-прежнему тянулись друг к другу, но Таня не думала об этом. Просто ее неожиданно поразил факт этого случайного разговора. Или не случайного?

— Тебе и карты в руки, — сказала Таня, — заставь его снять маску. Это ж твой клуб!

— А что это даст? Я же не знаю лица Призрака. Настоящий Призрак может выглядеть как угодно. И свидетелей у нас нет.

— У нас? Ищи этого Призрака сам! — вдруг зло выпалила Таня, возвращаясь к реалиям жизни. Она хотела еще добавить: «Со своей Сонькой», но почему-то не посмела. Смерив ее каким-то странным взглядом, Володя развернулся и исчез в толпе так быстро, словно этими исчезновениями от нее занимался всю свою жизнь. Горько усмехнувшись, Таня подумала: «Всю жизнь, в точку». Может, действительно так и есть.

Ночью Таня оторвалась от зыбкого сна и села в кровати. Было что-то важное, заставившее ее подскочить. Что-то неуловимое, пришедшее во сне… Таня напряженно думала, обхватив руками колени, и вдруг поняла. Мысль была достаточно простой.

Последний раз (а было это много месяцев назад), когда она видела Соньку Блюхер в кабаре, та ушла с актером, с Петром Инсаровым. Именно тогда Таня испытала серьезное чувство тревоги. Сонька откровенно кокетничала с ним и, судя по выражению лица, была твердо уверена, что он полностью попал под ее обаяние.

Вопрос простой: какие отношения связывают Володю Сосновского с Петром Инсаровым? Почему после актера Сонька оказалась у Володи? Был ли Володя тем человеком, ради которого Инсаров занимался сводничеством и даже пытался использовать ее?

Внутреннее чутье подсказывало, что нет. Как бы ни испортился Володя Сосновский, он никогда бы не пошел на такое, никогда не нанял бы сводника. А раз так, то Инсаров пытался пристроить Соньку куда-то еще. Там не выгорело, и она оказалась у Володи. Такова жизнь: статисток часто передавали по рукам.

Что могло связывать Сосновского с Инсаровым? Инстинктивно Таня чувствовала, что для нее важен этот вопрос. Так же, как и другой: для кого сводничал Инсаров? Почему это важно, Таня не могла объяснить. Но чувствовала, что очень важно, и потому все время думала об этом.

И вот во сне пришла простая мысль: а все-таки последний человек, с которым она видела Соньку, был Петр Инсаров.

Таня неотрывно смотрела в темное ночное окно, и в голове ее носились тревожные, мятежные мысли. Ей предстояло важное событие, которое должно было состояться на днях. Ей сообщили об этом как раз после окончания вечера гипнотизера.

После выступления Таня в сопровождении Тучи поехала к Японцу на Торговую улицу — в его штаб. Тот был настроен серьезно.

— Через два дня во дворце на Николаевском бульваре, арендованном специально для такого события, должен состояться губернаторский бал. Есть сведения, что через неделю губернатор тайком покидает Одессу — сдает ее людям Григорьева. За это ему уплачена крупная взятка, частью в алмазах. Драгоценности его жены уже упакованы и готовы к отъезду. Они возьмут их с собой. Там есть шикарная рубиновая диадема работы Фаберже. По моим сведениям, губернатор отправляется на Киев, и сопровождать его в дороге будет отряд гайдамаков. Этот же отряд неотлучно дежурит в доме, рядом со спальней жены, где находятся драгоценности. Проникнуть в дом нет возможности никакой, это полностью дохлый номер. Я уже кумекал, шо да как — люди только зубы обломают. Через два дня будет бал — прощальный, но никто не знает об этом. На балу губернатор будет собирать от присутствующих якобы благотворительные пожертвования, которые затем планирует умыкнуть с собой. Бал серьезный, очень большой список приглашенных. И это единственная возможность забрать драгоценности.

— С отрядом гайдамаков? — удивилась Таня. — Хотя…

— Вижу, шо кумекаешь, — улыбнулся Японец. — Гайдамаки против воров да налетчиков заартачены, а не против гостей.

— И если роскошно одетая дама случайно забредет в спальню жены губернатора… — Таня испытующе смотрела на него.

— Вижу, кумекаешь! Ушлее фраера! — обрадовался Японец. — Сразу смекнула, за шо разговор.

— Ты хочешь, чтобы я была этой женщиной, — Таня откинулась на спинку кресла, — разумно, не спорю. Но все равно выйдет дохлый номер. Ничего не получится.

— В каком смысле? — удивился Японец.

— Ну драгоценности же лежат не в коробках на полу! Там сейф. И этот сейф серьезный. Как я смогу его открыть? Я же не Шмаровоз! А попытаюсь — фараоны зацапают мгновенно. Или солдатня — ты сам сказал, что их полон дом.

— А голова варит! — удовлетворенно отметил Японец. — Ну правильно — с дурой бы дело не имел. Да, есть сейф. Но через день я буду знать шифр. В дом заслан мой человек.

— Тогда пусть он его и откроет.

— Не выйдет. Слишком рискованно. Действовать надо наверняка.

Таня задумалась. Задача выглядела соблазнительной. Это чем-то напоминало ту историю, когда она сумела взять три миллиона у афериста Драгаева. Тогда она тоже рисковала, да еще как…

— Дом будет окружен моими людьми, — сказал Японец, — тебе помогут уйти незаметно. А на балу твою безопасность будет обеспечивать Майорчик. Он станет колотиться среди гостей.

— А если я не сумею открыть сейф? Я никогда не открывала сейфы.

— Потренируешься за день. Найду такую модель.

— На сколько там ценностей? — деловито спросила Таня.

— На 15–20 миллионов. Кумекаешь, сколько получишь?

Таня аж присвистнула… Сумма выглядела так внушительно, что почти на оставалось никаких сомнений. С такими деньгами даже можно было начать новую жизнь. В последнее время Таня думала об этом все чаще и чаще.

— Как я попаду на бал? — спросила она.

— Вот, — Японец положил перед ней пригласительный, — выписано по всей форме — на баронессу Ольгу фон Грир. Ты будешь этой баронессой.

Так и пошло. Платье было заказано у одной из портних на Молдаванке, перешивавшей краденое, Японец научил Таню, как справиться с сейфом. Но на самом деле ее мучило другое: ну что Володя в этой Соньке нашел?..

Не выспавшаяся и злая Таня ехала от портнихи и везла платье в матерчатом чехле. Оно было великолепным. Она примерила его, глядя на себя в огромное зеркало до самого пола — никто не отличил бы ее от знатной и богатой дамы. Тане стало грустно. Ей вдруг очень захотелось по-настоящему собираться на бал. И чтобы сверкающие хрустальные люстры, и шампанское, и все вокруг счастливые и нарядные, и обязательно вальс…

Но некоторые люди не рождаются для счастья. В последнее время Таня говорила себе эту фразу все чаще и чаще. А потому быстро сумела выбросить печальные мысли из головы.

Она приехала в театр задолго до начала репетиции и очень рассчитывала, что в раздевалке не найдет никого. Швейцар удивился ее раннему приходу. Таня наплела что-то о том, что хотела бы порепетировать в одиночестве свою партию, да так, чтобы никто не мешал. Швейцар поверил — на своем веку он видел слишком много статисток, мечтающих стать примами. И не становящимися почти никогда.

Целью Тани было спрятать чехол с платьем в своем шкафчике, да так, чтобы этого никто не заметил. Она знала, что сможет незаметно достать его, улизнув со сцены прямо во время спектакля. Такое уже случалось не раз. Этот трюк всегда удавался ей безупречно. Надо было только стать в самом конце сцены, за спинами всех.

Таня бегом промчалась по лестнице и, запыхавшись, добралась до своего этажа. Расчет был верным — в раздевалке никого не было. Таня открыла шкаф.

Первым, что она испытала, было страшное ощущение паники. Именно это чувство ударило ее словно под дых. Цветы сами по себе не могли бы вызывать такое чувство, но этот неизвестный букет… Внутри ее шкафа, едва помещаясь в узком пространстве, стоял очередной букет. Все как положено — цветы были в такой же плетеной корзинке, как и в предыдущих случаях. Букет был роскошный и пышный.

Похоже, всунули его с трудом, потому что о стенки узкого шкафчика поломались несколько цветков. В этот раз были только осенние цветы — астры и хризантемы. От яркого многоцветия рябило в глазах. Белые, розовые, красные, фиолетовые астры, желтые, белые, розоватые, голубые хризантемы, изящные остролистые японские хризантемы нежно-сиреневого и ярко-багрового оттенка… Если бы Таня увидела эту красоту где-то еще, она ни за что бы не прошла мимо такого великолепия! Затаив дыхание, она остановилась бы возле такого букета, чтобы смотреть и смотреть.

Но здесь и сейчас эти цветы вызвали у Тани такой панический ужас, что у нее буквально остановилось дыхание. В чувство привела только мысль о грядущей катастрофе — с минуты на минуту в помещение может войти кто угодно, обнаружить цветы, а заодно и платье, которое она не успела повесить в шкаф.

Таня быстро сорвала с себя длинный шарф, тщательно замотала цветы и запихнула на их место платье. Закрыла задвижку. После этого схватила охапку и бегом ринулась вниз по лестнице. Она пролетела мимо швейцара как метеор и перевела дыхание только возле ближайшей мусорной свалки на задворках театра в переулке. Ее жгло жуткое желание поскорее избавиться от цветов. Таня выбросила цветы с дрожью в руках. Когда она вернулась обратно, ее сорочку можно было выжимать от липкого, ледяного пота.

Глава 12

Шпионские страсти бурлящей Одессы. Встреча на балу. Неудавшаяся кража. Третья смерть

Две маленьких девочки лет семи, изображавшие ангелочков, одетые в белые кисейные платья с пышными крыльями за спиной, стояли по бокам мраморной лестницы, ведущей наверх. Девочки выглядели очень мило. Их белокурые волосы были заплетены в две косички, а пушистые, с настоящим белым пухом крылья были такими большими, что казалось — еще мгновение, и они взлетят. Дети раздавали дамам белые розы. Выглядело все очень душевно.

Получив свою розу, Таня подобрала пышные юбки и стала подниматься на второй этаж. Ее бежево-коричневое платье, отделанное золотыми кружевами, выглядело роскошно и смотрелось гораздо дороже туалетов других дам. Было странно и смешно думать о том, что этот шикарный наряд (на который сразу же с завистью стали оглядываться) не привезен из Парижа или из другой европейской столицы, а появился в самом сердце Молдаванки, где, в убогой лачуге, склонившись под чадящей керосиновой лампой, старая портниха приторочила к мягкой тафте драгоценные золотые кружева…

Впрочем, портниха была в курсе новинок, так как поставляла свой «паленый» товар во все самые дорогие салоны города. Поэтому она полностью скопировала актуальную парижскую модель из последнего модного журнала.

Таня поднималась по лестнице с замирающим сердцем, стараясь сдерживать взволнованное дыхание. Думала о том, что Майорчик должен был быть уже где-то в толпе, в зале, так как приехал раньше. Это придавало ей спокойствия — мысль о том, что не одну ее бросили в пасть льву. А лев был грозен. Во дворце находилось слишком много солдат в самых разных мундирах: тут были и гайдамаки, и белогвардейцы, и германцы. Бряцание их сабель раздавалось даже внизу, в холле. Солдаты окружали всех, кто поднимался по лестнице, и внимательно рассматривали гостей. Кое-кого они даже останавливали и проверяли пригласительные. Впрочем, Таня их пристального внимания не удостоилась. Одинокая женщина в роскошном вечернем наряде никому не могла показаться опасной. И если и пялился на нее какой-нибудь солдат, то как на женщину, а не на подозрительную особу. Японец оказался прав: сунувшись в это осиное гнездо, Таня не вызывала подозрений, потому что за десять миль в ней можно было увидеть знатную даму — со всеми ее повадками и аристократическими манерами.

Пригласительные гостей проверяли наверху, после этого бравый офицер с закрученными усами и массивной саблей, угрожающе топорщившейся на боку, провожал приглашенного к губернаторской чете, встречающей прибывших у самого входа в зал. Едва пробежав глазами пригласительный Тани, офицер лихо отдал ей честь (взмахнув при этом рукой так, словно собирался ее ударить), щелкнул каблуками и также отвел к губернатору с женой.

— Мадам баронесса фон Грир, — браво отрапортовал он и ушел встречать следующих приглашенных.

Губернаторская жена была тучной, туго затянутой в корсет, с узкими губами, сжатыми так, что они сливались в одну сплошную красную полосу, и со злыми, бегающими глазами, которые шарили по всем сторонам, не задерживаясь на лице того, кто стоял перед нею. Жесткий корсет ей ужасно мешал — это было понятно по ее тяжелому, с присвистом, дыханию и красным пятнам на лице. И эта неприятная, отталкивающая внешне особа была вся увешана бриллиантами, переливаясь, как рождественская елка. Они были у нее в ушах, на груди, в волосах, на запястьях, на пальцах… У Тани против воли алчно загорелись глаза.

При появлении молодой девушки жена губернатора нахмурилась (Таня ей не понравилась), зато сам губернатор был сплошная любезность.

— Мадам баронесса, мы счастливы приветствовать вас в наших краях, — он галантно поцеловал ей руку. — Мы получили письмо от вашего супруга только третьего дня. Что же он, не собирается к нам?

— Господин барон задерживается в Берлине, — ответила Таня так, как ее учили, — я же приехала в Одессу день назад и просто очарована!

— Мы счастливы! Прошу! — Губернатор любезным жестом предложил ей следовать в зал.

Барон Франц фон Грир был лицом реальным — авантюристом с темным прошлым, немецким шпионом, одновременно работавшим на французскую разведку. Во время боев в Европе он попал в плен к русским и был отправлен в Петропавловскую крепость в Петербург, где предложил свои услуги российской разведке. Его быстро переправили в Польшу, а оттуда он добрался до Берлина, где и устроил нечто вроде своей штаб-квартиры, став тройным агентом. Фон Грир был невероятно отталкивающей личностью. Он никогда не был женат, но время от времени, если это требовалось в интересах дела, выдумывал себе русскую жену, под видом которой выступали самые различные шпионки.

В Одессе его действительно ждали, но месяцем позже, к концу осени. Город просто был покрыт шпионской сетью всевозможных разведок, и разные агенты чувствовали себя здесь, как рыбы в воде. Среди них активно действовала и деникинская контрразведка, сотрудничавшая с французами, и барон фон Грир должен был явиться в Одессу как французский агент.

Появление же его «жены» на месяц раньше было совершенно оправданным и не казалось странным, так что никаких подозрений вызвать не могло. Один из французских агентов помог Мишке Япончику получить пропуск для липовой баронессы, появление которой было весьма ожидаемым в определенных кругах.

Все это Тане за день до бала поведал Майорчик, но она ломала себе голову: зачем Японец влез во всю эту грязную шпионскую историю, связываясь с нечистоплотными агентами каких-то разведок?

Только ли губернаторские драгоценности были тому причиной, то ли он затеял какую-то свою тонкую игру, о которой не собирался никому сообщать? Таня не сомневалась, что действительно идет игра, правила и ходы которой держатся в глубокой тайне. Не таким человеком был Мишка Япончик, чтобы рисковать понапрасну, втягиваясь в шпионские разборки. Расчет был, и расчет серьезный. Однако Таня не собиралась во всем этом разбираться. Лично ее устраивали деньги, которые Японец собирался ей заплатить.

Зал был полон, а гости все прибывали и прибывали. Вышколенные лакеи в ливреях разносили бокалы с шампанским. Таня увидела Майорчика, любезничающего с какой-то перезрелой дамой. Он еле заметно кивнул ей, и у нее стало на душе полегче. Расхаживая по залу, она присматривалась к гостям. В углу музыканты исполняли музыку Шопена, и легкие, танцевальные звуки как нельзя лучше соответствовали атмосфере непринужденности, которая здесь царила.

— Позвольте предложить вам бокал шампанского? — Внезапно за спиной Тани вырос губернатор, и она сморщилась от этой досадной помехи. Тем не менее, улыбнулась своей самой любезной улыбкой:

— Благодарю вас!

Приняв из рук лакея хрустальный бокал, Таня следовала по залу за губернатором, а он представлял ей многих из присутствующих. Она поняла, насколько важной птицей был барон фон Грир, и губернатор был заинтересован в нем лично. Ей ничего не оставалось, кроме как следовать правилам игры.

Чиновники и генералы, банкиры и биржевые маклеры, потомственные аристократы, сбежавшие из охваченных пламенем Санкт-Петерурга и Москвы, — на балу были сливки белой, аристократической верхушки, которые концентрировались в Одессе в ожидании прихода союзных войск. Все они мечтали, что союзники разобьют красных, уничтожат мятежников подчистую, и старый мир будет восстановлен. Все они жили ради возвращения этого старого мира, так как не мыслили иной жизни. А пока, в ожидании обновленного прошлого, они устраивали светские рауты и балы, наслаждаясь отзвуками своего былого величия.

Таня словно сквозь пальцы смотрела на одинаковые, ненужные ей лица этих местных царьков. Она была отлично загримирована и надеялась, что без грима ее не узнает никто, если вдруг встретит потом. Наконец губернатор подвел ее к группе беседующих мужчин.

— Господа, позвольте вам представить… Мадам баронесса Ольга фон Грир. Мадам, позвольте отрекомендовать… Наследник старинной аристократической фамилии, князь Владимир Сосновский.

Таня замерла, не смея дышать, в то время, как Володя, галантно целуя ей руку, не сводил с нее поблескивающих ироничных глаз.

— Губернатор, позвольте мне поухаживать за вашей очаровательной гостьей?

— Да, прошу вас, князь, развлекайте нашу прекрасную даму. Надеюсь, она не станет скучать в вашем обществе. Но я хотел бы лично представить вам и мадам баронессе зал Театра теней, когда буду приглашать всех.

— Театр теней? — машинально повторила Таня, когда широкая спина губернатора растворилась среди все прибывающих гостей.

— Новомодное светское развлечение, — отозвался Володя. — В одной запертой комнате подготовлен Театр теней, и гостям будет показано представление мистически-эротического содержания. Танцы до упаду и шампанское больше не в моде, дражайшая баронесса фон Грир…

— Мне надо идти, — Таня машинально попятилась.

— А куда? Солдат я и сюда позвать могу, — прищурившись, Володя смотрел на нее со злобой. — Что ты делаешь здесь? Что ты, воровка, делаешь здесь?

— Пришла воровать, — глухо ответила Таня, глядя прямо ему в глаза.

— Ты хоть понимаешь, что я могу позвать охрану и рассказать им, кто ты такая?

— Позови. И расскажи, князь… — Таня выплюнула его титул как оскорбление, не отрывая от него глаз. Ей вдруг стало действительно все равно — сдаст он ее или отпустит, предаст или не предаст. В ее душе стала подниматься волна ненависти, с которой она жила последние дни, и эта ненависть душила ее сильнее, чем душили бы живые руки, схватившие за горло. Она даже не подозревала, что в тот момент, когда глаза ее метали яростные молнии, была особенно хороша, и взгляды многих мужчин замирали на ее пылающем лице, от красоты которого просто захватывало дух.

— Ты странная, — Володя пожал плечами, — ты всегда была странной. Не боишься, что тебя поймают, и ты попадешь в тюрьму?

— Я ничего не боюсь, — Таня не смогла скрыть ненависти к нему в голосе.

— И что же ты собираешься делать? Воровать кошельки? — ухмыльнулся Сосновский.

Таня промолчала.

— Уходи, — лицо Володи искривилось. — Лучше бы я никогда не видел тебя и не знал, чем видеть такой. Уходи. Убирайся, воровка.

И Таня ушла в толпу, все еще дрожа, боясь и одновременно надеясь, что он окликнет ее в самый последний момент.

Она нервно двигалась через зал, обжигаемая жгучими, горящими глазами Майорчика. Пребывая в страшном нетерпении, он был так же напряжен, как и она. Внезапное появление Володи Сосновского выбило Таню из колеи, уничтожило все ее мысли. Даже смекалка, не подводящая никогда в жизни, вдруг отказалась работать. И Таня почувствовала что-то, похожее на панику.

Платье взмокло от пота и неприятно прилипло к стене. Время шло, бал был в самом разгаре, а до драгоценностей было так же далеко, как неделю назад. К тому же Таню мучила мысль, как именно поступит Володя — донесет или не донесет? По всем правилам и понятиям ей было необходимо шепнуть Майорчику, что в зале находится враг. Но она не могла. Она знала, что в этом случае Володю попросту поставят на ножи, и рисковать его жизнью она не могла. Оставалось молчать. Но в этом случае она рисковала сама. И то, зачем она пришла в этот зал, находилось под страшной угрозой. В поисках выхода Таня металась по залу, провожаемая жгучими глазами Майорчика.

Губернаторская жена шествовала по залу вальяжно, как массивный галеон-тяжеловес с высоко поднятыми парусами. На лице ее застыло выражение самодовольства. Таня не могла знать, что губернатор шепнул своей жене о том, что появление жены афериста фон Грира на балу — хороший знак. Это означает, что французская разведка берет их сторону — сторону тех, кто тайком хотел сдать власть в Одессе союзникам. Фон Грир и ему подобные действовали на тайном фронте и удобряли почву для того, чтобы увести власть прямиком из-под носа красных. А на этом фоне дела его, губернатора, обстоят прекрасно — люди фон Грира помогут ему выскользнуть из Одессы со всем наворованным. Поэтому необходимо хорошенько ухаживать за связной фон Грира (губернатор почему-то решил, что дамочка — такая же шпионка, а совсем не жена) и не спускать с нее глаз.

Таня не могла знать, что разыскивая именно ее, губернаторша шествовала по залу, но быстро догадалась о чем-то подобном, когда с самой угоднической улыбкой та чуть не налетела на нее, не сбила с ног.

— Мадам баронесса… — начала губернаторша, но задохнулась от быстрой ходьбы. И в этот момент, когда губернаторша восстанавливала дыхание, пытаясь отдышаться под невероятной тяжестью массивных грудей и трех подбородков, Таню осенило.

— Вас-то я и ищу, — схватив губернаторшу за руку, она чуть ли не вцепилась в нее ногтями, — вы должны… ах… вы просто обязаны мне помочь!

— Что случилось? — Лицо губернаторши пошло пятнами, на нем читалось плохо скрытое удивление.

— Отведите меня в вашу спальню или будуар! Ах, умоляю, скорей!

— Но зачем? Двери спальни закрыты на ключ…

— Так откройте их для меня! Поймите, все произошло так внезапно… Ежемесячные неприятности… Я просчиталась в днях… Я боюсь испачкать свое платье… А какой позор, если на платье останется… позор! Прошу вас, умоляю, спасите меня от этого ужаса! Проводите меня в вашу спальню и предоставьте все необходимое, чтобы я могла привести себя в порядок! Как хозяйка дома помочь мне можете только вы!

Губернаторша смотрела на Таню, и на ее лице играли разные чувства. Ей очень хотелось сказать, что баронесса плохо воспитана, что о таких вещах не говорят в обществе, и вообще — что она себе позволяет? Но, строго помня приказ мужа, она этого не смела сделать, хотя с любой другой дамой не стеснялась бы в выражениях. К тому же в душе губернаторши уже взыграла женская солидарность. А вдруг с этой красивой, но вульгарной дамой действительно приключилась такая беда?

Каждая женщина знает, как ужасно оказаться в таком положении. Да еще в таком месте, на виду у всех… Узкие губы губернаторши дрогнули, и, еще раз взглянув на взволнованное лицо баронессы, она произнесла:

— Пойдемте. Я провожу вас в спальню. Там, в будуаре, найдется все необходимое.

— Благодарю вас, — ответила Таня, внимательно наблюдая, как губернаторша отстегивает ключ от массивного браслета, находящегося на ее руке. Губернаторская чета строго берегла свои богатства.

Затем в сопровождении губернаторши Таня удалилась из зала, незаметно послав Майорчику воздушный поцелуй.

Возле двери спальни дежурили два дюжих гайдамака. При виде губернаторши они вытянулись в струнку.

— Дама со мной, — бросила та через плечо. Было видно, что гайдамаки ее тоже раздражали, но она терпела их присутствие, как терпят необходимость.

В спальне губернаторша достала из шкафа все необходимое. Пока она отвернулась, Таня успела заметить коробки, стоящие на полу. По всей видимости, сокровища уже успели выгрузить из сейфа. Значит, отъезд должен был состояться завтра, после бала. В коде сейфа не было необходимости.

— Я оставлю вас, — губернаторша, смущаясь, протянула Тане все необходимое.

— Я буду через пять минут.

Губернаторша тщательно заперла за собой дверь. Таня бросилась к коробкам. В первой же лежал роскошный бриллиантовый браслет и колье. Быстро схватив драгоценности, Таня обмотала их вокруг бедра, крепко закрепив повязкой. Затем добавила туда же рубиновое ожерелье из следующей коробки, перстень и серьги спрятала в пояс.

Достать что-то еще Таня не успела: дверь распахнулась, на пороге возникла губернаторша.

— Идемте скорее! Начинается представление в Театре теней. Муж ищет нас.

К счастью, Таня услышала шаги, поэтому губернаторша застала ее в тот момент, когда она оправляла свою пышную юбку. Досадуя на эту неприятность (еще пять минут, и она забрала бы все), Таня последовала за хозяйкой.

Гости уже толпились на летней веранде, в другом крыле здания, перед запертой дверью, возле которой с торжествующим видом стоял губернатор и рассказывал о том, как его осенила блестящая идея привезти такое модное зрелище в свой дом.

— Тени абсолютно уникальны, — громко разглагольствовал он, — поначалу вы окажетесь в полной темноте. Сплошной темноте, так по замыслу. В ней тонет все, но это ненадолго. Затем вы поймете, что такое настоящая игра теней.

Губернатор все продолжал говорить, но гости слушали его плохо. Была поздняя осень, и на веранде стоял страшный холод. Пронизывающий ветер с холодного моря леденил кожу и кровь. Таня тоже пожалела об отсутствии теплой шали. Летняя веранда продувалась со всех сторон и была не предназначена для прогулок в холодные осенние ночи.

Было странно, что устроители Театра теней, которых нанял губернатор, выбрали именно это место, а не воспользовались одним из внутренних, более теплых помещений. Таня слушала, как завывал ветер, думая о том, что актеры, переставляющие фигурки на белом полотне, окоченеют от холода. В воздухе витало что-то неуловимо тревожное — может быть, в завываниях ветра, который нагнетал тоску. Хотелось в тепло, к огню, и совершенно не было желания наблюдать какие-то мрачные тени, как будто в окружающем их мире и без того было мало мрачных теней.

Наконец губернатор распахнул двери, и гости, тихонько перешептываясь, заполнили довольно большую, широкую комнату, в которой было очень темно. Таня шла вместе со всеми, аккуратно ступая в темноте.

У противоположной от двери стены виднелось что-то светлое — вроде большого белого экрана. Под ним стоял длинный стол или ящик. Вдруг воздух стал светлеть. Появилось что-то розовое, лиловатое, серебристое. Воздух вдруг заполнился каким-то мерцающим светом, и с каждым мгновением становилось все светлей и светлей.

Именно тогда стоящие поблизости разглядели, что на этом ящике или столе неподвижно лежит человек. Это была женщина в длинном белом одеянии. Стало еще светлей, и можно было разглядеть, как свешиваются вниз ее пушистые темные волосы. На груди женщины вдоль всего одеяния виднелись какие-то темные пятна. В воздухе стал отчетливо чувствоваться острый цветочный запах. Гости зашептались.

Женщина лежала неподвижно. Руки ее были вытянуты вдоль тела, а тело словно застыло, выпрямившись в тугую струну. Стоявшие ближе всех обратили внимание на странную напряженность и неестественность ее позы, внушавшую какое-то чувство тревоги.

Люди ждали. Затем кто-то из гостей, какой-то бойкий военный, успевший хлебнуть шампанского и оттого не сильно себя контролирующий, рявкнул на весь зал:

— Да где же тени? Здесь ни черта нет!

Гости зашептались громче. Вдруг раздался какой-то писклявый, словно сорванный голос губернатора:

— Свет! Скорее включите свет!

Под потолком вспыхнула яркая люстра. Люди всматривались в открывшуюся их глазам картину. Затем раздался жуткий женский крик.

Таня протиснулась вперед… И онемела. Неподвижно застывшая женщина была ей знакома. Несмотря на багрово-черный цвет лица, черты его можно было разглядеть вполне отчетливо. Это была Сонька Блюхер — та самая Сонька, о которой Таня думала не переставая вот уже сколько времени! Да, это была Сонька Блюхер — в белом наряде, чем-то напоминающем саван, и она была мертва.

Впрочем, страшно было не только это, хотя смерть сама по себе внушала ужас. По белому одеянию женщины были щедро рассыпаны роскошные осенние цветы. Багровые, фиолетовые, белые астры, лимонно-желтые, белоснежные, сиреневые хризантемы, ярко-красные георгины… Цветы сливались в одно сплошное пятно.

Таня была парализована таким диким, нескончаемым ужасом, что только через время ей удалось разглядеть тонкую, тугую петлю на шее девушки. Как и все предыдущие артистки, Сонька Блюхер была задушена женским чулком.

Таня вдруг почувствовала, как леденеет все ее тело, начиная от кончиков пальцев ног и заканчивая макушкой. Ощущение было невыносимым. Но еще невыносимей ей стало через несколько минут, когда, обернувшись, она вдруг разглядела в этой толпе почти рядом с собой Володю Сосновского. С неестественно напряженным, белым лицом он стоял совсем близко. И, не отрываясь, смотрел на Соньку.

Этого было достаточно, чтобы загнать в глубины души панику. Таня решительно протиснулась к выходу. В общем зале подхватила под локоть Майорчика.

— Срочно бежать. Убийство. Сейчас все здесь будет в фараонах.

И решительно потащила Майорчика за собой.

Лицо Японца было нахмурено. На его столе в кабинете, сверкая под светом включенной лампы, были разложены принесенные Таней драгоценности. Совсем мало, по сравнению с тем, за чем она шла.

— Она это… того… — Майорчик нерешительно поерзал на стуле, — она всех нас спасла, если за то пошло.

— Да не за то дело, — лениво отмахнулся от него Японец, — я за нее ничего и не говорю. Не нравится мне за эти убийства. Тупой мокрушник мешает нам работать, вот как за серьезно. Застрял, как за зуб кость. Ну вот кто их мочит? А зачем? Кому они чего сделали? Особенно девчонка эта последняя. Совсем тупое существо.

Хмурясь, Таня сидела за круглым столом рядом с Майорчиком. Ее до сих пор била дрожь.

— Не было никакой возможности забрать остальное, — сказала глухо она, — почти сразу, как нашли эту девушку, начался такой шухер, что мы еле ноги унесли.

— Миша, она за правду говорит, — вмешался Майорчик, — там такое было… Как за здеся не так… Шухер шо по твои зубы… Мадамы как ошпаренные оттудова повышмаркивались, за любо было глазеть.

— А куда делся Театр теней, который губернатор пригласил? — поинтересовался Японец.

— Тут интересная история выяснилась — мы по дороге уже слышали, — сказала, очнувшись, Таня. — Кто-то им письмо прислал, что выступление их отменяется, да еще деньги сложил в конверт. Такое бывает. Они поверили. Вот и не приехали.

— Значит, готовился, — кивнул Мишка Япончик, внимательно слушая рассказ, — можно гланды и не утомлять — их ведь как за тех, остальных, убили?

— Как остальных девушек, — подтвердила Таня.

— Ну мокрушник… Да откуда он за здеся взялся такой? — Японец явно был недоволен происходящим. — За шо он их мочит? Хотел бы знать… А фараоны, конечно, гландами пощелкали, да и точка. Я за правильно? Такое им зашухерить — не тот фасон.

Таня чувствовала, как с каждым мгновением ей становится все хуже и хуже. Перед ее глазами стояло белое, неподвижное лицо Володи. Неужели по какой-то причине он пошел на самое страшное? Убил Соньку… Он?

Перейти на страницу книги

Глава 13

Соглядатай Веры Холодной. «Мишка Япончик сохнет по вам». Ночной разговор с бандитским королем. Появление в Одессе Анри Фрейденберга и карательные меры Гришина-Алмазова

Пролетка остановилась возле погруженного во тьму дома Попудова на Соборной площади. На колокольне пробило два часа ночи. Огромный собор вырастал мрачной каменной громадой на фоне черного неба, вызывая острое чувство тревоги.

Выпрыгнув из пролетки на темную улицу, Харитонов подал руку Вере Холодной и заметил, что она дрожит.

— Что с вами? Вы замерзли? — Харитонов старался говорить шутливым тоном, провожая ее до дверей первой парадной дома. Ночь действительно была необычайно холодной, и Харитонову показалось, что вокруг нет ни души.

— Дело не в холоде, — актриса передернула плечами в изящной меховой накидке, наброшенной поверх бального платья, — посмотрите туда, за угол. Вон там. Стоит.

Повинуясь ее жесту, Харитонов уставился на угол дома и действительно заметил, что там вдруг выросла какая-то темная тень. Присмотревшись, он различил фигуру рослого мужчины в котелке, который, неподвижно застыв на углу, смотрел прямо на них.

— Да видите же вы, наконец? — Вера занервничала еще больше. — Черная тень. Все время там стоит.

— Кто это такой? — Теперь Харитонов отчетливо различал фигуру человека, не спускавшего с них глаз.

— Мой соглядатай! — актриса невесело усмехнулась. — Он всегда здесь стоит. Каждый вечер, каждую ночь… Всегда, когда я возвращаюсь. И не спускает с меня глаз. Всегда этот. Впрочем, есть еще один. Они меняются, но редко. В основном, этот наблюдает за мной.

— Может, я к нему подойду, спрошу, чего ему нужно? — расхрабрился Харитонов, хотя на самом деле эта ситуация внушала ему серьезную тревогу.

— Да вы с ума сошли! — Резкий голос актрисы привел его в чувство. — Это же бандит! У него наверняка есть оружие. Хотите получить пулю в живот?

— Откуда вы знаете, что это бандит? Он когда-нибудь к вам подходил, — нахмурился Харитонов, — пытался заговорить с вами? Может, что-то просил?

— Ни разу. Однажды, впрочем, ко мне пытался пристать уличный мальчишка, подбежал со стороны собора, — голос актрисы дрогнул, — деньги клянчил. Было еще светло. Так этот соглядатай сделал едва уловимый жест рукой, вот так — она повторила жест, и Харионов едва сдержал возглас восхищения: столько было в этом движении изящества, грации, красоты. — Мальчишка после этого шарахнулся от меня так, словно его кипятком ошпарили, — Вера засмеялась, но веселого в ее смехе было мало. — Поэтому я и сделала вывод, что мой соглядатай бандит. Причем шишка в криминальном мире. Иначе чего бы мальчишка испугался так сильно?

Холодная замолчала, отвернувшись к темному собору. Казалось, он нависает над всем городом, словно пытаясь придавить его к земле.

— Вначале я думала, что меня хотят ограбить, — продолжила Вера помолчав, и в ее голосе прозвучала нотка нервозности, — но нет… Прошло достаточно много времени, но никто даже не пытался приблизиться ни к квартире, ни ко мне. А я часто возвращаюсь в бриллиантах. Но, как бы я ни выглядела, откуда бы ни возвращалась, этот человек все стоит и стоит.

— Тогда все просто, — Харитонов облегченно вздохнул: он все понял. — Жертвой ваших чар пал король воров, вот он и приставил к вам охрану. Тип наверняка вас охраняет по его приказу. Что поделаешь — вы внушили нежные чувства главному бандиту Одессы. Вот он и пытается высказать вам свою любовь.

— Я не понимаю. Что вы говорите? — Голос Веры прозвучал резко. — Вы в своем уме?

— Я говорю, что Мишка Япончик сохнет по вам, — спокойно ответил Харитонов. — Извините, если это звучит грубо, но факт есть факт. Вспомните, кто на каждом вашем концерте сидит в первом ряду или за самым ближним столиком к сцене? А цветы? Не было ни одного концерта, чтобы вам не преподнесли самых красивых в Одессе роз! Все точно, — режиссер говорил твердо и убедительно, потому что когда ему в голову пришла эта простая мысль, он вдруг действительно успокоился. — По вам сохнет Мишка Япончик, главный бандит Одессы. Он не знает, как к вам подступиться, и так проявляет свои ухаживания.

— Это смешно! — Холодная даже задрожала от гнева. — Что общего может быть у меня с таким существом! Вор! Бандит! Да вы издеваетесь надо мной! Или просто пытаетесь меня оскорбить!

— Ни в коем случае! Упаси бог! — Харитонов с горячностью поцеловал ее руку. — Вы знаете, что вашим покоем я дорожу больше, чем своим собственным. Конечно, у вас с ним не может быть ничего общего! Оскорбительна одна только мысль! Но он неглупый человек, и сам прекрасно все это понимает. Вот и не знает, как подступиться к вам. В сущности, если вас охраняют, в этом нет ничего плохого. Вы сами знаете, какие сейчас времена. Все мы рискуем жизнью буквально на каждом шагу. И очень хорошо, что вас охраняют, пускай даже люди Мишки Япончика, и от воров, и от мутных людей… — Голос Харитонова дрогнул, и проницательная артистка мгновенно это уловила.

— Вы имеете в виду ту девушку из кабаре, которую убили в доме губернатора больше месяца назад?

— И это тоже. Вы сами прекрасно знаете, что убийцу не нашли.

— Да кто стал бы его искать теперь? — Актриса нервно рассмеялась, и этот смешок выдал охватившее ее напряжение. — Особенно если учесть, что губернатор сбежал на следующий день! Мы действительно рискуем оказаться здесь заложниками разных армий. Кому теперь до раскрытия убийств!

— Вот видите, вы сами все понимаете. Так что нет ничего страшного в том, что вас охраняют люди Мишки Япончика.

— Но я не хочу… Как мне избавиться от этого?

— Боюсь, никак. Вам просто следует не обращать на это внимания. Так будет проще для всех.

— А если это не люди Мишки Япончика? — Вера заметно вздрогнула. — Если за мной следит убийца? Что тогда?

— Вам не стоит расстраивать себя, думая таким образом! Ну согласитесь: вас обожает весь город. Зачем кому-то вас убивать? — Харитонов пытался говорить убедительно, но в застывшей фигуре на углу действительно было что-то страшное. Актриса с силой сжала его руку.

— Я не знаю. Мне снятся плохие сны. Каждую ночь. Как будто предчувствие. Мне хочется отсюда бежать. Ночью все абсолютно понятно, логично и четко. Но я просыпаюсь утром — и все выскальзывает из головы… — Вера говорила быстро, но слова ее зловеще звучали в окружающей тьме. Так зловеще, что Харитонов поневоле вздрогнул.

— Это все нервы. Вы слишком много выступаете. И устаете от этого. Вам надо прийти в себя, отдохнуть…

— Возможно… — Актриса пожала плечами. — Но остановиться я уже не могу. Я живу, когда я на сцене. Это единственная настоящая для меня жизнь…

— Ложитесь спать, — Харитонов снова поцеловал ее руку, — вы устали, вы нервничаете. Вам нужно выспаться. Хорошо отдохнуть. Завтра в утреннем свете все покажется не таким мрачным.

— Вы правы, — Холодная через силу выдавила улыбку, — это все ужасный собор в темноте. Я просто не могу на него смотреть.

Харитонов подвел ее до самой парадной, отворил дверь. Было слышно, как застучали, зацокали острые каблучки актрисы по мраморным ступенькам. Нахмурившись, Дмитрий пристально смотрел ей вслед.

Когда Харитонов отошел от дома Попудова, он бросил взгляд на угол, где стоял соглядатай. Но там никого не было — человек либо спрятался за дом, либо вовсе исчез. Похоже, он действительно следил за Верой Холодной.

Зал взорвался аплодисментами, и даже когда на сцене появились другие артисты, публика все еще продолжала аплодировать, поднявшись из-за столиков. Однако пребывая в восторге от блестящего выступления звезды, бывшие в зале казино люди все-таки умудрялись бросать осторожные взгляды на столик, стоявший возле самой сцены, где в одиночестве сидел черноволосый молодой человек с несколько раскосыми глазами. За ним стояли два охранника. На соседнем стуле лежали его котелок и трость с дорогим набалдашником из слоновой кости.

До выступления Холодной на столике возвышался огромный букет алых роз, завернутый в золотистую кружевную бумагу. И даже тем, кто не разбирался в цветах, было ясно, что стоил подобный букет целое состояние.

Когда артистка закончила петь, один из охранников, стоящих за столиком молодого человека, по едва уловимому его жесту выскочил на сцену, чтобы преподнести ей цветы. Их было очень много, однако этот букет заметно выделялся среди всех.

Молодой человек был погружен в свои мысли. На сцене уже началось другое выступление, но он не обращал на него никакого внимания, неподвижно уставясь в одну точку.

Он даже не заметил, как на столик упала легкая тень, и прямо перед ним выросла фигура артистки. При появлении Веры так близко у застывших охранников округлились глаза, но сделать ничего они не успели.

— Почему вы все время ходите за мной? — Резкий голос вырвал молодого человека из оцепенения. Подняв голову и увидев, кто стоит перед ним, он вскочил так резко, что едва не опрокинул стул.

— Мадам, я… — Он явно был так растерян, что охранники, стоящие сзади, даже переглянулись.

— Почему вы ходите за мной? — повторила артистка, нахмурившись и сжав кулаки.

— Я не ходил. Вам привиделось, — молодой человек попытался улыбнуться, но у него не получилось.

— Кто все время стоит у моего дома, ваши люди? Отвечайте!

— Ну… да. Мои люди.

— Зачем? — Голос Холодной дрожал от гнева, и не заметить этого было нельзя. Лицо молодого человека вытянулось.

— Это охрана. Я буду вас хранить.

— Что вы будете делать? — не поняла Вера.

— Я же сказал: хранить. Время смутное. Как бы чего не вышло.

— От чего вы будете меня охранять?

— Да найдется от чего.

— Я вас просила об этом? Зачем вы навязываетесь? Что вам нужно?

— Навязывают шнурки, мадам. То есть развязывают. А здесь это… не тот фасон.

— Зачем вы это делаете? Вам больше нечем заняться, кроме как следить за моим домом?

— Я же сказал. Я не слежу.

— Это одно и то же. Ваши люди меня раздражают. Уберите их немедленно! Я не просила меня охранять.

— А как живот вам подрежут из-за ваших брюликов, это не будет за вас раздражать? — Молодой человек, похоже, справился с волнением и заговорил с усмешкой: — То вы ходите разряженная, как цыпа, а тут устроили хипиш, шо за здрасьте! Вот кишки вам выпустят — как промеж глаз проскочат, будет вам хипиш на ровном месте! Так шо скажите спасибо, шо Миша вас охраняет. А то позвали вас всю в брюликах, а охранять за как? Гусь этот скворчатый, швицер за полфраера, шо за вас до пролетки возит, он должен был за охрану позаботиться! — В голосе его зазвучала злость. — А он здрасьте — даже шнурки не погладил! Так шо не надрывайте нервы, бо простудитесь. И сделайте мине ша за моих людей, шо вас под домом пасут. Поверьте, им жисть не сахар торчать как пень посреди оглобли под этим вашим доходным домом, шоб вас за камушки не порезали! И не скворчите на меня зубами, бо до юшки сотрутся — как петь тогда будете?

С этими нахальными словами молодой человек, явно сдерживая бешенство, отвесил звезде шутовской поклон и удалился в сопровождении охранников, которые боялись дышать от того, что стали невольными свидетелями столь неприятной сцены. Холодная же застыла на месте, дрожа в припадке гнева, вся белая от ярости, исказившей ее нежные черты.

— Ну как, поговорили? — Харитонов ждал ее в гримерной и по выражению лица сразу определил, чем закончился разговор.

— С ним невозможно разговаривать! Это шут какой-то! Он говорил на каком-то диком жаргоне — ни слова нельзя понять! — Артистка готова была заплакать от злости.

— А я вас предупреждал! Вы играете с огнем, Вера. Разозлите его — хуже будет! — Харитонов прекрасно понимал, что она не поймет его слова, но должен был так сказать.

Холодная не успела ответить. Дверь гримерной открылась, и на пороге возник улыбающийся Петр Инсаров.

— Что происходит, Вера? У вас ширятся знакомства в криминальном мире Одессы? О чем вы говорили с Мишкой Япончиком?

— Вот видите! — Харитонов развел руками. — Одесса — большая деревня. Вскоре ведь город будет о вас говорить.

— Я не разговариваю с бандитами! — отрезала артистка. — Я больше не могу выносить этого типа! Хоть бы избавил меня кто от него!

— Невозможно! — Инсаров откровенно смеялся. — В тюрьму его не посадишь, на дуэль не вызовешь. Так что вам, моя дорогая, придется потерпеть. Тем более, он не самый плохой вариант. Скоро Одессу ждут вещи похуже.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Харитонов.

— Оккупанты. Французы. Придут, как к себе домой.

— Помилуйте! — Дмитрий взмахнул руками. — Да французы будут защищать нас от проклятых красных и от бандитов! Лучше уж они, чем большевики!

— Ну-ну, — мрачно покачал головой Петр, — сами все увидите! Не буду я вам ничего говорить.

Дверь за ним захлопнулась. Харитонов нахмурился.

— Не нравится он мне в последнее время, — сказал режиссер задумчиво. — И что-то с ним не так. Скользкий какой-то, все вьется, как уж вокруг пальцев. Не могу понять.

— Не придирайтесь! — Вера пожала плечами. — Япончика вы готовы выносить, а у своего же актера ищите какой-то подвох!

— Это другое, — Харитонов вздохнул, — Япончик… Он не опасный. А этот… И друзья у него какие-то странные. Взять хотя бы того типа, с которым он ходит.

Но Вера не слушала его. Она была погружена в свои мысли, и слова Харитонова вылетели у нее из головы.

По окончании концерта режиссер, как всегда, подвез ее к дому. Снова была темная ночь, и оба, выйдя из пролетки, заметили на углу знакомую тень. Но в этот раз актриса остановилась и, нахмурившись, сжала руку Харитонова:

— Я сама. Вам лучше уйти.

— Ни в коем случае! — запротестовал он. — Время позднее. А мы не знаем, кто там стоит.

— Пожалуйста, — глаза Веры блеснули, — я постараюсь сама справиться. Мне ничего не грозит.

— Вы ведете себя как ребенок! — рассердился Харитонов. — Вчера вы закатываете истерику от страха, а сегодня…

— Поезжайте, прошу, — актриса улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой. И, не в силах противиться ей, Харитонов вернулся в поджидающую его пролетку.

Вера же решительно направилась к углу и остановилась перед человеком, неподвижно стоящим на месте.

— Теперь уже вы? — Она сердито тряхнула головой. — Теперь вы лично будете стоять здесь? Зачем? Мне было достаточно одного вашего соглядатая, я была сыта им по горло. А теперь вы?

— Я хотел извиниться, — Мишка Япончик (это был действительно он) вступил в круг света от уличного фонаря, оставлявшего на земле расплывчатое, масляно-желтое пятно. В городе уличное освещение было редкостью, но возле собора время от времени его включали.

— За что? — В голосе актрисы прозвучал лед.

— Я наговорил вам лишнего. И так себя вел…

— Вы вели себя абсолютно нормально, — она пожала плечами, — нормально… для человека вашего положения.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но вы зря думаете, что я обычный бандит. Я не такой.

— Мне все равно, какой вы. Все, что я хочу, чтобы вы оставили меня в покое!

— Это сложно, — Мишка Япончик пожал плечами. — Особенно теперь.

— А что изменилось теперь? — искренне удивилась Холодная.

— Я таких, как вы, никогда не видел, — искренне ответил Японец. — И не думал, что женщина может быть такой. Я хочу быть другим. Измениться. Ну, не таким быть, как теперь. Ради вас. Я вот увидел вас, и подумал, что в жизни моей может все быть совершенно другим. Не таким, как оно было. И я ведь тоже… Я тоже хочу быть лучше, ради вас — лучше. Заняться другим.

— Я вас не понимаю, — актриса отступила на шаг.

— Я не умею красиво говорить. Не обучен. И правильно тоже совсем не умею. Но если б вот так я мог разговаривать с вами… И вы мне отвечали. Ради вас.

Актриса замолчала, чувствуя, как ее колотит нервная дрожь. Все это напоминало сцену из знакомого фильма. Но человек, стоящий перед ней, не был обычным героем-любовником. Ей вдруг подумалось, что он очень опасен, как мешок с гремучими змеями. И стоит сделать только одно неверное движение, один неправильный шаг, и змеи эти вырвутся на волю… И тогда… Что тогда — было как черная пропасть, та самая бездна, разверстая в ее снах.

Но почему же тогда так удивительно странно замерло ее сердце? И чувство опасности как бы отступило?.. Вера не могла разобраться в том, какие вообще чувства вызывает в ее душе этот человек.

Он был личностью, это несомненно. Не похожий ни на кого из людей, с кем она сталкивалась прежде. Он был как пришелец из чужого, враждебного мира, но она никак не могла понять, почему разум — и правильно! — велит ей быть осторожной, а сердце, вопреки доводам разума, вдруг перестало испытывать чувство тревоги… И он, этот странный пришелец, словно прочитал ее мысли, потому что вдруг произнес:

— Я не опасен. Я не причиню вам вреда.

— Я… не знаю, что думать о вас, — голос Веры дрогнул, она снова отступила на шаг. Это было правдой. Она не знала, что думать о нем.

— Я хотел бы быть как друг вам. Если это возможно.

— Невозможно, — она растерянно пожала плечами, — абсолютно невозможно.

— Но вдруг, я смог бы надеяться… Вы понимаете… Надеяться на то, что вы будете думать обо мне по-другому. Не как о друге. Больше.

— Нет, — в голосе ее снова прозвучала решимость, — никогда. Нет.

Эти слова вырвались у Веры против ее воли, но прозвучали искренне. И Японец понял, что она сказала то, что хотела сказать. Слов было мало, но в них она выразила все — и опасность, и чувство тревоги, и понимание того, что ей не следует опасаться человека, который напоминает мешок с гремучими змеями…

— Я все равно буду рядом. Я буду вас хранить. И мне все равно, что вы обо мне думаете, — с этими словами, резко развернувшись, он исчез в темноте. А Вера все продолжала стоять и смотреть ему вслед.

И ей почему-то стало так горько, как бывает горько от вкуса полыни. Разобраться во всем этом было слишком сложно. Внезапно на ее душу, на веки, на мысли навалилась свинцовая усталость. Тяжело повернувшись, она побрела ко входу в парадную, в дом.

В конце ноября после ухода оккупационных германо-австрийских войск власть в городе удерживалась силами немногочисленных, слабых военных отрядов русских офицеров-добровольцев. На Одессу надвигался атаман Григорьев, который был верен Петлюре. На подступах к городу завязались жестокие бои. Добровольцы были разбиты наголову и бесславно бежали. Григорьев вошел в Одессу, но продержался там недолго.

В последних числах ноября на рейде встали первые суда Антанты. Генерал деникинской армии Гришин-Алмазов сумел сколотить из остатков разбитой армии боеспособный, хорошо организованный отряд и под прикрытием огня с французских кораблей, а также с помощью нескольких боевых отрядов и французских солдат быстро освободил Одессу от петлюровцев, выбив Григорьева из города.

Для этого ему понадобилось несколько молниеносных ударов. Деморализованные внезапным нападением, петлюровцы были застигнуты врасплох. К тому же отряды Гришина-Алмазова были отлично вооружены французским оружием. Они захватили порт, военный арсенал, центральные банки, вокзал. С Григорьевым в Одессе было покончено.

После этой победы французский генерал Бориус назначил Гришина-Алмазова военным губернатором Одессы.

В январе 1919 года генерал Бориус был сменен командующим вооруженными силами союзников в Новороссии генералом д’Ансельмом. Французское командование возложило на него руководство всеми вопросами военной политики и администрации в Одесском регионе.

С этого момента проводимая французами политика в отношении местных властей стала всецело зависеть от нового командующего. Но все в городе, в том числе и новый военный губернатор Гришин-Алмазов, знали о том, что истинным автором проводимого французским командованием курса был начальник штаба генерала д’Ансельма Анри Фрейденберг, который считался специалистом по местным вопросам.

Он родился в Одессе и провел здесь свое детство, поэтому прекрасно говорил по-русски и знал о городе все. Мать его была одесской еврейкой, отец — французом. И позже, уехав с родителями во Францию, он никогда не забывал ни Одессы, ни одесского колорита.

Красавец, любитель женщин, Анри Фрейденберг по праву считался самым любвеобильным офицером французского гарнизона. Обладая сильным характером и отличным умением разбираться в человеческих слабостях, он быстро подчинил себе генерала д’Ансельма, человека мягкого, слабохарактерного и не знакомого со спецификой знаменитого южного региона.

Анри Фрейденберг вертел и Гришиным-Алмазовым, который без одобрения француза не мог провести ни одного решения. Именно по совету Фрейденберга он распорядился вновь открыть все театры, рестораны и кабаре, закрытые по приказу Григорьева, чтобы вновь вернуть город к веселой, праздничной жизни.

Но для того, чтобы в Одессе наступило относительное спокойствие, Гришин-Алмазов решил покончить с одесскими бандитами путем военного террора. По совету Фрейденберга он собрал в своем кабинете всех офицеров военного гарнизона и полиции.

Суть его приказа было такова: с этого дня Одесса находится на военном положении. Не будут проводиться ни следствия, ни аресты. Каждый, кто подозревается в бандитизме, должен быть схвачен и без малейших доказательств расстрелян на месте для устрашения всех остальных. Допросов не проводить. Вопросов не задавать. Обыск тоже не нужен. Стрелять на месте, на поражение. Единственный язык, на котором следует говорить с бандитами, — расстрел…

Глава 14

Торжественный концерт в честь французских властей. План Тани. Знакомство с Верой Холодной. Арест Стрижа

Оперный театр был полон. Все было, как в старые времена. Ослепительная люстра под потолком сияла мириадами ярких огней. От парижских туалетов дам и бриллиантов рябило в глазах. В честь нового губернатора Одессы давали торжественный концерт.

Присутствовали все сливки общества — представители знати, добравшиеся в Одессу из Москвы и Петербурга, белые генералы и офицеры и, конечно, французские чины, уже получившие известность в Одессе, — генерал д’Ансельм и Анри Фрейденберг.

Французы сидели в директорской ложе в сопровождении многочисленной охраны, выставленной и в коридоре, и в зале. Генерал д’Ансельм был в парадном мундире со множеством позолоты и торжественными орденами от правительства Франции. Он был важен, чванлив, не снисходил до толпы, не бросал в зал любопытных взглядов и даже не думал поздороваться с кем-то из знати или с самим Гришиным-Алмазовым, сидевшим в партере: все знали, что генерал д’Ансельм не одобряет кандидатуру нового губернатора, назначенного его предшественником.

Но обстановка в городе была слишком напряженной, чтобы менять власть. К тому же, генерал д’Ансельм не понимал местных нравов и обычаев, он тосковал о родной Франции и все мечтал о том дне, когда сможет покинуть эту негостеприимную, такую странную землю, совмещавшую в себе абсолютно противоречивые полюса ненависти и красоты.

Говоря по-русски, генерал д’Ансельм сидел так, словно проглотил аршин, и отвращение к тому месту, где он находится, явственно читалось на его лице. Его даже не восхищала красота Оперного театра. Он и не пытался узнать Одессу — город, о котором ходили легенды и где в первые дни его пребывания на этой земле на него было устроено покушение.

В штабной автомобиль подложили бомбу, и генерала д’Ансельма спасло чудо. В тот день он должен был отправляться в штаб, но неожиданный приступ подагры приковал его к постели. Поэтому он послал в штаб своего офицера по особым поручениям — способного молодого человека, приехавшего вместе с ним из Франции. Машину подогнали к парадному подъезду. Офицер сел на заднее сиденье, на то самое место, где всегда сидел генерал.

Страшный взрыв разорвал его буквально на куски. Шофера с многочисленными ранами в критическом состоянии доставили в больницу, где он умер спустя три дня. Что же касается генерала, чудом избежавшего смерти, то он впал в дикую ярость. Были расстреляны все работники гаража при штабе, но никто даже не сомневался в том, что покушавшихся среди них не было.

Как ни пытались обвинить в покушении бандитов из банды Мишки Япончика, всем было ясно, что оно было организовано красным подпольем, которое активно действует в городе. С тех пор генерал д’Ансельм возненавидел Одессу, где каждый миг чувствовал себя как на иголках.

Разумом он вполне понимал такой естественный порядок вещей, когда в оккупированном, захваченном городе с ненавистью встречают завоевателей. Он с самого начала не понимал необходимости ввязываться в эту бессмысленную, глупую войну. Но долг есть долг, и генерал д’Ансельм изо всех сил пытался исполнять его во враждебной стране, где невозможно было ни объяснить, ни понять того, что происходит вокруг.

Анри Фрейденберг был человеком совершенно другого типа, и в Одессе чувствовал себя как рыба в воде. Как уже отмечалось, яркий, искрометный, легкомысленный, любитель красивых женщин и светской жизни, он с легким сердцем отдавался развлечениям с такой же страстностью, с какой служил на войне в своей стране.

По большому счету, он был человеком мира, любил все самые яркие стороны жизни и, унаследовав от родителей довольно большое состояние, не отказывал себе ни в чем. Военная служба здесь приносила ему острые ощущения, которых не хватало в Париже в качестве богатого наследника и светского прожигателя жизни. В нем бурлил предприимчивый, кипучий ум, благодаря которому он не любил засиживаться на одном месте и постоянно балансировал между развлечениями и поиском новых ощущений. Обладая гибким характером и умением легко сходиться с людьми, Анри сделал блестящую военную карьеру, став не только чем-то вроде профессионального шпиона, но и правой рукой генерала д’Ансельма. И очень скоро именно он стал принимать все решения, когда испуганный и раздраженый д’Ансельм перекинул на него весь свой штаб.

За короткое время пребывания в Одессе Анри Фрейденберг отлично освоился в городе своего детства, свел знакомство с представителями знати и даже близко сошелся с Гришиным-Алмазовым, получив, таким образом, неофициальное управление над всеми городскими чиновниками. Без его ведома губернатор больше не принимал никаких решений.

Ходили слухи, что Анри даже встречался с Японцем, но это был тот редкий случай, когда он не нашел с ним общего языка. Будучи страстным патриотом Одессы, Японец встретил француза в штыки, и они так и не смогли договориться о разделе сфер влияния в городе. После чего Фрейденберг дал губернатору зеленый свет для ликвидации бандитов и даже посоветовал в Одессе устроить настоящий военный террор.

Очистка города от уголовников входила в планы французского командования, так как оно прекрасно понимало, что если бандиты станут на сторону красных, французам будет несдобровать. А пока бандиты соблюдали политический нейтралитет, этим моментом нужно было воспользоваться, чтобы уничтожить их физически.

В то время, когда Гришин-Алмазов только начал воевать с уголовниками, Анри Фрейденберг развлекался вовсю. Он посещал все известные театры, кабаре, рестораны, стал завсегдатаем известных светских салонов, литературных и театральных вечеров, и всегда его видели в обществе самых красивых женщин.

Анри вовсю увлекался хорошенькими актрисами, и стал часто наведываться на крупнейшую кинофабрику Одессы «Мирограф», где свел близкое знакомство с Харитоновым и с известным актером Петром Инсаровым. Вместе их видели в кабаре и на театральных премьерах. И устройство торжественного концерта в Оперном театре было идеей Фрейденберга, хотя генерал д’Ансельм встретил эту идею в штыки. Но Анри быстро сумел объяснить, что парадным, торжественным мероприятием они покажут всему миру, как радостно Одесса встречает французских союзников, как демократично ведут себя французы и как счастливы горожане избавиться от гнета петлюровцев и красных, большевиков. Так как бывший одессит умел настоять на своем, генералу д’Ансельму не оставалось ничего, кроме как смириться. И сидеть в ложе театра с надутым видом, служа живой декорацией могущества Анри Фрейденберга, лихо завертевшего властью в Одессе.

Поскольку с организацией вызвался помочь Дмитрий Харитонов, концерт получился блестящим. В первом отделении должна была петь прима мировых оперных театров Лидия Липковская, специально для этого прибывшая в Одессу из Венской оперы, а во втором отделении концерта принимали участие звезды кино — Петр Инсаров и Вера Холодная, чье появление на сцене публика всегда ждала с нетерпением.

Анри Фрейденберг был в штатском. В петлице его элегантного вечернего костюма пламенела ярко-алая роза, отчетливо выделяющаяся на черном фоне, и эта несколько женская деталь туалета придавала всему его облику некую пикантность. И, сидя в ложе вместе с генералом д’Ансельмом, он ловил на себе томные или заигрывающие взгляды женщин большей половины зала. Эти взгляды были вызваны не только его внешностью, но и тем неуловимым флером, который придает человеку безграничная власть.

Анри был богат, молод и красив, обладал самой серьезной, самой значительной в городе властью, казалось, что еще желать человеку, наделенному судьбой таким рядом достоинств и наград? А между тем лицо его было скучным — несмотря на привычную оживленность взгляда. И томные взгляды красавиц оставляли его равнодушным, заставляя откровенно скучать.

Секрет апатии был прост: Анри был пресыщен жизнью и ее удовольствиями, для него больше не было новых ощущений, и все вдруг стало откровенно ненавистным и скучным, когда все в городе стали открыто пресмыкаться перед ним. А к завоеванию красавиц не нужно было прилагать никаких усилий — они и так откровенно были готовы на все.

Посылая улыбки чиновникам и знати, Фрейденберг откровенно скучал на устроенном им же самим концерте.

На сцене, тем временем, в сопровождении хора артистов одесской оперы пела прима Лидия Липковская, мощный и чистый голос которой разливался под сводами великолепного театра.

Отдавая дань традиции, по которой власть всегда приветствовала артистов, Анри встречал Липковскую в здании французского штаба, где от имени генерала д’Ансельма преподнес огромный букет роз и колье с рубинами, бриллиантами и сапфирами — драгоценные камни повторяли цвета французского флага.

Прима немилосердно строила глазки красавцу-французу, однако Фрейденберг был холоден и официален. Перезревшая дамочка была не в его вкусе, к тому же его раздражал ее напор. Но, тем не менее, певица сразу же надела колье и прямо в нем прибыла в театр, где ее восторженно встречали одесские артисты, вручив множество цветов и золотой музыкальный ключ с миниатюрной копией Одесского оперного театра — созданный на заказ лучшими ювелирами города драгоценный памятный знак. Липковская была в восторге. Концерт шел без сучка и задоринки, а Анри Фрейденберг немилосердно скучал, ожидая, когда закончится этот кошмар.

Легкая, как перышко, в мягких балетках Таня бежала по коридорам театра. В переходы галерей доносились звуки музыки со сцены, и ей было слышно, как поет знаменитая певица, примадонна, у которой больше не было ни памятного знака (золотой копии Одесского оперного), ни колье под цвет французского флага, ни портмоне с довольно значительной суммой денег, ни бриллиантовых серег… Таня повторила свой коронный трюк, ради которого, собственно, и находилась в Оперном театре. Улизнув потихоньку со сцены прямо во время концерта, она обчистила неохраняемую гримерку Липковской. А теперь, спрятав ворованные драгоценности под юбкой, искала своего сообщника Стрижа, чтобы отдать добычу. Тот должен был тихо выбраться из театра, и под охраной еще двоих людей Тани доставить добычу в кабачок на Садовой.

Стриж показался возле лестничного проема. Это был неопытный, молоденький мальчишка лет 14-ти, оказавшийся в банде недавно. Он был беспризорником, воровал с тех самых пор, как научился ходить. Родителей своих не помнил, рос в дебрях Молдаванки, где, затаившись в лабиринтах ветхих домов, счастливо избегал отправки в приют, сумев ни разу не попасться на глаза социальным патрулям. Время от времени такие чиновники, наделенные рядом полномочий от Городской управы, рыскали по Молдаванке в поисках бесхозных, брошенных детей: за каждого сироту, доставленного в сиротский дом, полагалась щедрая награда. Но обитатели Молдаванки давно знали о том, что попасть туда было хуже смерти. А потому старшие товарищи из банд, сумевшие пережить ужасы приюта, прятали таких детей, а затем воспитывали и кормили все вместе — всей бандой или всем двором.

Стриж и был таким ребенком. Худенький, черноволосый, ершистый, с колючим взглядом пронзительных птичьих глаз, он был неуклюж, как птенец, вывалившийся из гнезда, и так же беззащитен, как птица на обочине дороги.

Таня жалела этого неуживчивого полуребенка, несмотря на то что была старше ненамного. Он казался ей 12-летним мальчишкой, но она точно знала, что старше его на целую вечность. Несмотря на свой возраст, Стриж неплохо справлялся с поручениями, которые давали ему в банде, и этим заслужил уважение.

Его не случайно выбрали для передачи драгоценностей: маленький, юркий, незаметный, он должен был ловко выбраться из театра, не привлекая к себе особого внимания, как уже бывало не раз. А потом его встретят. Таня не сомневалась в том, что Стрижу удастся незаметно прошмыгнуть мимо солдатских патрулей, которыми театр был наводнен.

Так как в зале собрались все шишки города, везде было невероятное количество охраны. Солдаты постоянно циркулировали по всем коридорам, не обращая никакого внимания на артистов.

Мимо Тани, едва она сбежала со сцены, тоже прошел солдатский патруль. Но поскольку она была в театральном костюме, солдаты даже на нее не взглянули.

Увидев Стрижа, Таня уже махнула ему рукой, как вдруг резкий голос, раздавшийся сзади, заставил ее подскочить:

— Алмазова, да постой же ты наконец!

За ней бежал толстенький лысоватый концертный администратор театра, в сферу обязанностей которого входило и обслуживание заезжих знаменитостей. В руках его был поднос, на котором стоял изящный хрустальный кувшин, распространяющий запах лимона и меда, и высокий стакан. Сам администратор был красным, тяжело дышал, с него градом катился пот.

— Ты чего не на сцене? — Несмотря на свое состояние, он окинул Таню подозрительным взглядом.

— Живот схватило, — по-простонародному сказала Таня, прикидываясь туповатой крестьянкой, — не смогла утерпеть.

— Что вы все хвораете, мать вашу, когда дел по горло, — засопел администратор, — вот и эта тоже… зараза стоеросовая…

— Кто — эта? — удивилась Таня.

— Да горничная артистки этой… знаменитой… напиток заказала, а сама исчезла невесть куда! А артистке-то сейчас на сцену! Напиток лечебный, должна выпить. Горло у нее больное. Вот и несусь, как стукнутый, по всем этажам.

— Так и принесли бы напиток артистке, всего делов… — снова прикинулась безграмотной Таня.

— Да я и нес… — засопел администратор, — так я за костюмами концертными должен следить… Голову с меня снимут… Алмазова, Христом Богом молю, ты отнеси!

— Да не верю я в Бога Христа, — засмеялась Таня, — я вообще черт.

— Алмазова, оставь свои шуточки! Выручи — не в службу, а в дружбу! По гроб жизни буду обязан! Когда надо, за тебя заступлюсь. Принеси ей, а? Прямо вот сейчас, быстро! Это чудо, что мне за тут попалась ты…

— Да что отнести, кому? — не поняла Таня.

— Поднос с напитком лечебным артистке этой, Вере Холодной. Она в гримерке сидит. Горничная ее сделала ноги, шалава драная. Мне не до нее. Отнеси, а?

— Вере Холодной? — Таня не поверила своим ушам.

— Точно! Ей на сцену щас, во втором отделении. Так что уже иди. Гримерка во втором ярусе, номер двери 34. Ну, ты знаешь.

— Ладно, — не сомневаясь ни секунды, Таня взяла поднос. От перспективы увидеть знаменитую артистку вживую она забыла обо всем на свете.

Довольный до предела, администратор сунул Тане в руки поднос и унесся по коридору с такой прытью, которая никак не вязалась с его тучным телом.

Тут только Таня вспомнила про Стрижа, с изумлением наблюдавшего эту странную сцену, и жестом подозвала к себе. Сунула ему в руки поднос и велела отвернуться к стене. Достала спрятанные драгоценности и рассовала по его карманам.

— Иди за мной. Подождешь в коридоре — возле гримерки. Я быстро. И не вздумай никуда убегать.

Таня постучала в дверь и, услышав тихое приглашение войти, осторожно вошла внутрь. Вера Холодная сидела за туалетным столиком. На ней было концертное платье с длинным ярко-алым шлейфом. Лицо ее было бледным. Поражал нездоровый блеск в глазах.

— Напиток… — произнесла Таня, с перепугу не понимая, что говорит.

— Большое вам спасибо! — Артистка улыбнулась. — Поставьте на столик, пожалуйста. Хотите попробовать?

— Я? Не знаю… Мне, право, неудобно… — совсем растерялась Таня.

— Вы тоже выступаете, правда? На вас концертный костюм.

— Я статистка в хоре. Служу здесь недавно, — ответила Таня.

— Вы очень красивая. У вас открытое, милое лицо. — Достав из шкафчика второй стакан, артистка налила напиток из кувшина и предложила Тане. — Садитесь, пожалуйста. Выпейте со мной. Это лечебный лимонад — с медом. Хорошо снимает боль в горле. Я что-то расхворалась. Очень чувствительна к холоду. Промерзла — и все.

Опустившись на небольшой пуфик, Таня пригубила стакан. Лимонад был сладким и терпким. У него был необычный, но приятный вкус.

— Мне его в детстве бабушка делала, — улыбнулась Вера, — так лечила горло. Я в детстве очень часто болела. Легко подхватываю простуду и сейчас. У вас очень красивый театр. Но в нем гуляют страшные сквозняки. Все смотрят на внешнее оформление зала, но никто не думает о том, как холодно за кулисами.

— Да, правда, — улыбнулась Таня, — зимой очень холодно. Многие девушки болеют. А я — нет. Я закаленная, — она чувствовала страшную неловкость. Ситуация была весьма необычной. Вот так, запросто, она сидела в гримерной с самой знаменитой актрисой страны, и та угощала ее лимонадом, словно заглянувшую на огонек подругу. В знаменитости, в самой яркой звезде экрана, пафоса и надменности не было ни на грош. Она держалась с Таней уважительно, но с достоинством, и общалась почти как с равным себе человеком. Таня вдруг почувствовала глубочайшее восхищение этой невероятной женщиной.

— Вам нравится Одесса? — вдруг спросила она, не понимая сама, как осмеливается с ней говорить.

— Очень! Это изумительный город. Однажды увидев Одессу, ты не забудешь ее никогда. Это город, который навсегда остается в твоем сердце, — улыбнулась Вера.

— Как вы красиво сказали… Мне приятно это слышать, ведь я родилась здесь, — Таня с обожанием смотрела в ее глаза.

— И люди здесь замечательные! Такие веселые, открытые… Мне так приятно с ними говорить… А вы поете или танцуете?

— Я… пою. Но у меня нет голоса, — призналась Таня, — я в артистки совсем не гожусь.

— Ну что вы! Самокритичность — первый признак талантливого и умного человека.

— Не в моем случае, — Таня покачала головой.

— Но ведь всему можно научиться. И вокалу, и актерскому мастерству тоже. Вы так красивы. Из вас получилась бы настоящая актриса.

— Поздно уже учиться. Я здесь просто до лучших времен. Подвернется что-то получше, и я уйду. Быть артисткой не для меня.

— Впервые в жизни встречаю такую удивительную девушку! Обычно я слышу совершенно другое! Почему же вы не пьете лимонад?

— Простите… — Таня выпила терпкую жидкость залпом, — мне как-то не по себе.

— Почему же?

— Вот так запросто сижу в гримерке с самой знаменитой артисткой… Кто хочешь растеряется! Знаете, а я смотрела все ваши фильмы. Не пропустила ни одного. Некоторые даже по несколько раз. Это такая отдушина в жизни. Прекрасней любой истории любви.

— Что вы такое говорите, — Вера Холодная улыбнулась, — у такой красивой девушки, как вы, будет самая замечательная история любви! Вот вы потом меня вспомните. Все в вашей жизни обязательно будет хорошо.

В этот момент из коридора послышался шум. Затем резкий, обрывистый крик. Таня побледнела.

— Что это? — артистка вскочила на ноги. — Кому-то плохо? Давайте посмотрим! — и быстро открыла дверь.

Таня поспешила за ней. Двое солдат, заломив руки за спину, держали в полусогнутом состоянии Стрижа. Еще двое обыскивали его карманы. Офицер выступил вперед:

— Разрешите воспользоваться вашей гримеркой, мадам?

Глава 15

Таня в руках солдат. Вмешательство Веры Холодной. Любовь Анри Фрейденберга. Уличные дети Молдаванки

— Что это значит? — Актриса побледнела так резко, что на лице ее выступили яркие пятна грима. — Что вы себе позволяете? Зачем вы схватили этого ребенка?

И действительно — растрепанный, беззащитный, взъерошенный Стриж выглядел по-детски испуганно. Глаза его бегали из стороны в сторону и наконец остановились на Тане с непередаваемой мольбой. Она почувствовала ужас. В последние дни из-за того, что творилось в городе, когда расстреливали на каждом шагу, попасться в руки солдат — хуже этого ничего нельзя было придумать. Тане было понятно, что неожиданно, внезапно разразилась просто ужасающая беда. Воздуха стало не хватать.

— Поймали вора, мадам.

— С чего вы взяли, что он вор?

— Улепетывал по коридору со всех ног, как завидел солдат.

Таня готова была застонать. Теперь ей было отчетливо ясно, что произошло. Пока она разговаривала с артисткой, забыв о времени, Стриж как на иголках стоял в коридоре. Когда же появился патруль солдат, он перепугался и по-детски потерял над собой контроль. Он бросился бежать и тут же попался в руки солдатам. И это все произошло из-за того, что она позабыла про время, растворившись в этом удивительном самовлюбленном удовольствии, когда знаменитость общалась с ней как с равной себе! И вот теперь за этот короткий момент ее слабости Стриж должен был заплатить своей жизнью.

Не соображая, что делает, Таня решительно выступила вперед:

— Он не вор! Это мой брат! Он меня ждал… — Голос ее сорвался от ужаса.

Таню перебил офицер:

— Посмотрите только, что мы нашли.

Патрульные бесцеремонно отодвинули в дверях знаменитую артистку и вошли внутрь, громко хлопнув дверью. Один из них бросил на круглый столик возле стены ворованные драгоценности, вывернутые из карманов Стрижа.

— Не вор, говоришь? Взять и ее тоже!

В тот же самый момент один из солдат грубо схватил Таню под локоть, заламывая ей руку. От боли и страха она пронзительно закричала.

— Отпустите ее немедленно! — Вера Холодная, как разъяренная фурия, напустилась на солдата и буквально вырвала Таню из его рук. — Это моя подруга! Артистка театра! Как вы смеете!

— Я ничего не крал, — по-детски лепетал Стриж, и грязные слезы текли по его немытому лицу, — я на полу это нашел… на полу в коридору лежало… я еще подумал, блестит… я не крал ничего, правда…

Это было страшное и жалкое зрелище, и от острой жалости к этому мальчишке Таня даже забыла о своей собственной судьбе.

— Он же еще ребенок! — Вера Холодная всплеснула руками. — Совсем ребенок! Как он мог все это украсть!

— Да такие воруют, как ползать научатся, — браво отрапортовал бывалый офицер. И, бросив косой взгляд на Таню, со злостью добавил: — Да еще эта, шкура… подбила, наверное…

— Не сметь так разговаривать с женщиной! — Вера Холодная задрожала от ярости, сжав кулаки.

— Да что же это такое… Какая-то фифа разукрашенная меня учить будет! — фыркнул офицер, но потом взял себя в руки и строго произнес: — Мадам, успокойтесь! Не мешайте поступать с пойманным уголовным элементом по законам военного времени!

— Что значит по законам военного времени? — вздрогнула актриса.

— Так известно что: расстреляем сейчас обоих во дворе. Приказ у нас такой есть.

— Вы шутите? — Белые губы артистки задрожали от ужаса.

— Куда там шутить, мадам! Я говорю очень серьезно. Приказ у нас есть: расстреливать криминальный элемент без суда и следствия, прямо на месте поимки.

— Нет! Вы не посмеете!

— К сожалению, посмею, мадам! — и офицер скомандовал солдатам: — Выводи!

Стриж взвыл. По его дрожащему лицу сопли потекли вперемешку со слезами. Больше, чем когда-либо, он был похож на жалкого, умственно отсталого ребенка, попавшего в жестокие и злые руки бессердечных взрослых.

— Я сказала: нет! — Неожиданно для всех Холодная вдруг встала в дверях гримерки. — Вы не посмеете их расстрелять! Вы знаете, кто я такая? Я актриса! Меня знает весь город!

— Может, вы, мадам, и актриса, а у меня приказ. Так что лучше вам нас пропустить, во избежание последствий.

— Вы мне угрожаете?

— Ни в коем случае! Просто мы вас как пушинку с дороги подвинем, — и офицер действительно направился к Вере.

В этот момент в коридоре послышались громкие голоса. Двери гримерки распахнулись. На пороге появились директор Оперного театра, Дмитрий Харитонов, губернатор Гришин-Алмазов и Анри Фрейдеберг. Восторженные глаза Анри остановились на артистке, и он, как истинный француз, галатно воскликнул:

— Это она? Великая Вера Холодная? Я потрясен! В жизни она еще прекраснее, чем на экране!

— Дмитрий, я вас умоляю! Сделайте хоть что-нибудь! — Артистка в волнении схватила за руку Харитонова. В глазах ее дрожали слезы. Он сразу понял, что это не обычное волнение.

— Вера, успокойтесь! Что происходит?

— Он собирается расстрелять этих людей! Вы должны ему помешать!

— Что значит — расстрелять? — Фрейденберг выступил вперед. — Что здесь случилось?

— Воров поймали, ваше превосходительство, — смущенно откашлялся офицер, — собрались поступить согласно приказу генерал-губернатора о ликвидации бандитского элемента.

— Господин Гришин-Алмазов, вы с ума сошли? — Фрейденберг повернулся к губернатору, в глазах его блеснул холод. — Вы расстреливаете всех без суда и следствия?

— Действительно, я издал такой приказ, — Гришин-Алмазов с неприязнью смотрел на француза. — Только так мы сможем очистить Одессу от бандитов…

— Они не бандиты! — Холодная бесцеремонно вмешалась в их разговор. — Эта дама служит в хоре театра, она артистка. А мальчик ее брат. Он ждал ее в коридоре, пока мы с ней беседовали.

— А как вы объясните похищенные драгоценности? — спросил офицер. — Господа, все это нашли у него в карманах.

При виде ценностей на столике Харитонов нахмурился. Он подумал о том, что доброта актрисы слишком далеко может ее завести.

— Эти вещи мальчик нашел в коридоре, — сказала Вера, — посмотрите, он же умственно отсталый! Как он может что-то украсть?

Услышав ее слова, Стриж принялся немилосердно подыгрывать — выдавливать сопли и пытаться надуть из них пузыри.

Фрейденберг не отрывал глаз от Веры Холодной. Если бы в гримерной было темно, его лицо, как раскаленная лампа, ярко светилось бы в темноте. Никто не видел его таким. Харитонов, уже привыкший ко всем выходкам и развлечениям француза, вдруг ощутил легкий укол тревоги.

— Месье, прошу вас, помогите мне! — Вера возвела на Фрейденберга умоляющие глаза. — Спасите этих людей!

Анри, склонившись в поклоне, галантно поцеловал руку актрисы. В тот момент все бывшие в комнате заметили, что его руки дрожат. Фрейденберг повернулся к офицеру:

— Немедленно отпустите этих людей! И пошел вон!

Офицер растерялся. Уставился на Гришина-Алмазова. Тот сделал шаг вперед.

— Господин Фрейденберг…

— Заткнись, Гришин-Алмазов. Мы сделали тебя губернатором, мы можем и передумать, — последовал резкий ответ.

— Отпустить, — скомандовал офицер и вместе с солдатами покинул гримерную. Таня обняла плачущего Стрижа за плечи. К ним подошел Харитонов.

— Немедленно уходите из театра, — сквозь зубы сказал он, — и побыстрее.

По его глазам Таня прочитала, что Харитонов ни секунды не сомневается в том, что офицер сказал правду и что понял, что они воры.

Прежде чем уйти, Таня подошла к Вере Холодной.

— Спасибо вам! Я никогда не забуду то, что вы сделали для нас! Никогда! Никогда… Когда-нибудь я отплачу вам добром! Я буду вас хранить.

Актриса слегка обняла ее, ласково коснувшись волос. Последнее, что Таня увидела, выходя из гримерной, были безумные глаза француза Фрейденберга: как он смотрел на Веру Холодную.

После концерта Петр Инсаров помог перенести тяжелые букеты в гримерную артистки.

— Говорят, Вера, вы сегодня отличились, — игриво начал он, — спасли от расстрела двух воришек и навсегда украли сердце французского начальства Анри Фрейденберга?

— Спасти от расстрела было сложней, — ответила в тон ему актриса.

— Что же это было? Приступ благотворительности или глупости? — усмехнулся Инсаров.

— Ни то, ни другое. Конечно, они воры. Я не сомневалась в этом ни секунды, — сказала Вера. — Но дать их убить за какие-то золотые побрякушки я не могла. Запомните, Инсаров, золото не стоит человеческой жизни. А эта девушка… У нее такие печальные глаза… В ней есть что-то очень необычное. И у нее благородное сердце, это видно невооруженным взглядом. Что же касается француза… Гришин-Алмазов меня беспокоит больше.

— Почему же? — удивился актер.

— Он пытается за мною ухаживать, но глаза его смотрят на меня не с добром. Он очень коварный и злой человек. С ним следует быть осторожной.

— И от него следует спасать, — в тон ей добавил Инсаров.

— Кого спасать? — с удивлением спросила артистка.

— Одессу, в первую очередь. И от него, и от французов. От того, что происходит здесь.

— Вы же знаете, я далека от политики.

— А это не политика, Вера. Это окружающая вас жизнь. Вот сегодня вы спасли двух людей. Разве это политика? А сколько таких сегодня отправилось на тот свет? Спасать надо Одессу и нас всех. Нас зальют кровью. А потом в этом же и обвинят. И кто знает, может, вы и сможете спасти.

— Я вас не понимаю, — актриса нахмурилась, — вы говорите какими-то загадками. Это странно.

— Позже я обязательно все вам объясню, если вы захотите меня слушать. Но только не сейчас. Вы идете на прием?

— У меня есть выбор? — засмеялась Вера. — Харитонов против силы потащит меня туда.

— Там будет и этот влюбившийся в вас француз, Фрейденберг. Пококетничайте с ним!

— Что с вами? На старости лет вы стали сводником?

— Я пошутил. Не принимайте всерьез. Просто он кажется мне неплохим человеком, и он, похоже, серьезно в вас влюблен.

— А вы будете на приеме?

— Нет. Из Москвы только сегодня приехал мой близкий друг. Он тоже связан с кино, я собираюсь представить его Харитонову. И вам конечно же. Он очень интересный человек. Вам стоит с ним познакомиться. Он больше меня может рассказать о спасении. Его зовут Жорж де Лафар.

Рытвины и ухабы, заполненные жидкой грязью, начинались с самого угла Запорожской улицы и уже к середине дороги превращались в настоящие грязевые канавы. Особо худо было после дождя. Молдаванка превращалась в бурлящий грязевой канал, и ходить приходилось осторожно, как по минному полю. Ступишь в маленькую лужицу, едва больше людской подошвы, — и окажешься по колено в воде.

Но так было только для чужих. Местные жители, выросшие среди этих дождевых луж, знали назубок каждую рытвинку, каждую впадинку, и все, что будет происходить на улицах после любой непогоды, могли предсказывать наугад.

Как красиво блестела в лужах дождевая вода! Еще не замутненная жидкой грязью, она сверкала, как расплавленное стекло, и уличные дети Молдаванки, никогда не видевшие драгоценных камней, думали, что так сверкают бриллианты. Босоногие и чумазые, они радовались дождю, подставляя маленькие ладошки под холодные пенные струи, и жизнь казалась прекрасной даже для них — для тех, кто в своей жизни не видел ничего радостнее дождя.

Но самое веселье наступало потом. Из обрывков старых газет, найденных на ближайшей помойке, они сооружали бумажные кораблики и, украсив мачты цветными картинками из иллюстрированных журналов, выпускали в бурные воды сточных канав. С шумом вода сбегала вниз, подбирая с берегов груды мусора, и маленькие храбрые кораблики кружились между этих досадных препятствий, как среди настоящих скал. И не было ничего храбрее и отчаяннее, чем это упрямое противоборство маленького кораблика с водной стихией — выживет или упадет.

Чумазые уличные дети Молдаванки были и грозой района, и, одновременно, его гордостью. Сбитые в стаи под патронатом более старших товарищей из уличных банд, с самого детства они осваивали азы криминального мира, не предполагая, что жизнь бывает другой. Они клянчили монеты в порту, кривляясь перед обитателями роскошных яхт, которые часто швыряли мелочь оборванным уличным мальчишкам, воровали кошельки на Привозе, стояли на шухере во время налетов и отчаянно залезали в открытые форточки богатых квартир. Они следили за обитателями богатых домов, будучи самыми лучшими в мире наводчиками, потому что, как правило, никто не обращает внимание на уличных мальчишек, торговали газетами на Дерибасовской, вразнос предлагая свой сенсационный товар и выкрикивая самые громкие заголовки уже охрипшими голосами, торговали контрабандными сигаретами возле роскошных ресторанов и кафе, приторговывая всем, чем угодно — от оружия и до наркотиков…

Но в первую очередь — они были детьми. И когда в городе шел дождь, они запускали в пенных лужах маленькие бумажные кораблики, радуясь этим мгновениям.

Именно после стихийного, внезапно разразившегося над городом дождя на Молдаванку вернулся Стриж, чудом избежавший гибели. И толпа уличных мальчишек, пускавших кораблики в канавах на Запорожской, с воплями тут же окружила его. Еще несколько лет назад Стриж сам был таким. Он жил в уличной банде, спал в каком-то сарае на Сербской с десятком других мальчишек, кормился воровством кошельков и слушал как Бога старшего товарища, охранявшего их банду от приюта. Товарищ этот, храбрый и отчаянный головорез из банды Яшки Чалого, учил их выжить в этой тяжелой жизни. Как и прочим детям, Стрижу доставалось гораздо больше побоев, чем конфет.

И поэтому каждый раз, когда он появлялся на Молдаванке, карманы его были набиты карамелью, которую он без счета раздавал всем детям — в память о собственном детстве без конфет.

Стриж был добрым, и уличные мальчишки, несмотря на свою отчаянность, обожали его именно за эту доброту. Он был единственным, кто приносил детям конфеты. Он никогда никого не бил. Все знали о том, что Стриж попал в серьезную банду, и гордились так, как могут гордиться только своим. Весть о его чудесном освобождении уже долетела до Молдаванки, и мальчишки обступили его гурьбой.

— Стриж, а Стриж… а правда, шо тебя чуть не расстреляли за Оперном театре? А шо губернатор лично навел на тебя наган? А правду говорят, что Алмазная грудью на твою защиту бросилась? А она красивая? А правда, шо она навела пушку на солдат, и те швыдше ног сбежали за здесь не за как? А правда, шо Алмазная выстрелила в люстру, и люстра вышибла башку губернатору? А шо за как, а шо за чего? А где как, за твой фасон теперь за зубы вычистишь? Ты теперь вразнос пойдешь — за банду наверх? Стриж, расскажи за шухер, расскажи, расскажи…

Голоса раздавались сразу со всех сторон. Стриж надулся гордостью и, наверное, в сотый раз принялся рассказывать уже ему самому полюбившуюся историю, особенно живописные подробности додумывая на ходу. Дети ахали и охали, и всплескивали руками, как правило, на том волнующем моменте, когда Стриж, как супергерой, отодвинул за спину красавицу Алмазную, выстрелил в люстру из губернаторского нагана и с десятком солдат сцепился голыми руками. Особенно великолепно Стриж выглядел в тот момент, когда, осыпанный осколками хрустальной люстры, страшный губернатор вдруг запросил пощады…

И вдруг тяжелая рука опустилась ему на плечо, и вкрадчивый, ехидный голос сказал над самым ухом:

— Ну, со спасеньицем!

Обернувшись, Стриж разглядел своего знакомого бандита Ваньку Беззубого, который давно уже не жил на Молдаванке. Ходили слухи, что он пошел в гору и стал серьезным человеком в банде Золотого Зуба — второго после Японца короля. И сейчас, глядя на щегольский костюмчик Ваньки и вставленные золотые зубы, Стриж вдруг вспомнил все эти слухи и подумал, что это правда.

— Ну здорово, Ванька. Давно не видались, — осторожно сказал он.

— Тут есть разговор. Один человек с тобой хочет погутарить. Большой человек.

— Да за шо разговор! — Стриж пожал плечами и прикинулся дурачком. — Ты же знаешь за мой фасон… Я пташка мелкая… Так, порхаю.

— Да пойдем, за все услышишь. Ты не боись.

— А я и не боюсь, — Стриж решил все-таки поговорить с человеком Ваньки, а потому, раздав детям остатки конфет, смело пошел в знакомые лабиринты дворов Молдаванки, в которых он мог ориентироваться, закрыв глаза.

В кабачке, куда привел его Ванька, было сравнительно чисто и малолюдно. С удивлением Стриж уставился на двух мужчин, сидевших за столиком далеко от окна. Один был крупный авторитет, сам Золотой Зуб — Стриж видел его раньше, а потому узнал без труда. Второй мужчина был ему незнаком. Но, несмотря на его невзрачную внешность, было понятно, что он важный барин. И костюм, и манеры, и надменная посадка головы — все выдавало в нем человека из общества, привыкшего командовать другими. И, не понимая сам, что с ним происходит, Стриж вдруг оробел.

— Присаживайся, Стриж, — Золотой Зуб пододвинул ногой стул, когда Ванька подвел мальчишку к их столику, а сам растворился в темноте.

Стриж сел. Он заметно нервничал, чувствуя себя не в своей тарелке. Было непонятно, зачем его позвали сюда.

— Знаешь меня? — Золотой Зуб смотрел с подковыркой, и Стриж быстро ответил:

— Да кто ж тебя, Золотой Зуб, не знает! В этом городе ты каждому знаком.

— Правильно мыслишь, — было ясно, что Золотой Зуб доволен ответом. — А это товарищ мой. Призраком его зови. Так вот: расскажи нам, как от расстрела ты спасся. Очень хочется знать.

Робея, Стриж быстро пересказал все в точности так, как было. Перед этими двумя он побоялся выдумывать фантастические подробности. Потому говорил коротко, и быстрый рассказ уместился всего в двух фразах. Мужчины переглянулись.

— Расскажи мне про Алмазную и того француза, Фрейденберга, — сказал Золотой Зуб.

— Да нечего рассказывать… — Стриж растерялся. — Француз на Алмазную даже не смотрел. Он глаз не отрывал от артистки! Только на нее и пялился — это вообще все заметили.

— Так уж и все? — усмехнулся Золотой Зуб.

— Да точно все! Шо я, швицер какой-то? Это ж артистка нас и спасла! Она как отчаянная кинулась — в жизни бы про нее такого не подумал! Француз из-за нее губернатора и послал.

— А Японец что?

— Да Японца там и близко не было!

— А что Алмазная? Что потом вы сделали?

— Да ничего, домой пошли. Алмазная тоже пыталась меня спасти, сказала, что я ее брат. Нас расстрелять вместе хотели.

— А зачем Алмазная это сделала?

— Не знаю. Пожалела, наверное.

— Думаешь, артистка знала, что вы воры?

— Знала, конечно. Что она, дурноватая? Пожалела потому, что очень уличных детей жалеет. Она детей любит.

Мужчины переглянулись. Стриж, отпущенный на волю, вылетел так быстро, что не услышал, как невзрачный спутник Золотого Зуба нахмурился и повторил: «Любит детей…»

Глава 16

Облава на Запорожской. Расстрел. Похороны Стрижа. Рассказ Тучи

Конные солдаты появились внезапно и быстро. Копыта лошадей раздавили бумажные кораблики в сточной воде. Отряд возник как будто ниоткуда: размокшая земля и жидкая грязь смягчили стук лошадиных копыт.

Они остановились на минуту посреди Запорожской, едва не передавив толпу уличных детей возле сточной канавы. Дети успели разбежаться с громкими криками, а солдаты двинулись дальше и притормозили возле кабачка в конце улицы — незатейливого одноэтажного домика с покосившейся, размытой дождями вывеской, на которой нельзя было разглядеть название. Спешившись, они разделились на две части: одна вошла внутрь, другая оцепила забегаловку.

В кабачке было шумно, накурено, воняло дешевой сивухой. Многолюдное общество праздновало освобождение Стрижа. Собрались все друзья детства, ведь став постарше, они разбежались по разным бандам и друг друга практически не видели. Кто-то выжил, кому-то было суждено никогда не вернуться из налета, а кто-то заканчивал свои дни в тюрьме. После разговора с Золотым Зубом и его странным приятелем, от воспоминания о котором Стрижа до сих пор пробирал непонятный ледяной озноб, он пошел в этот кабачок, где его уже ждали, так как слухи о происшедшем накануне в Оперном театре распространились быстро.

Все хотели услышать рассказ о чудесном спасении. К тому же на Молдаванке Стрижа просто любили. А здешняя публика всему на свете предпочитала пьяное веселье. Так почему бы не покутить так, чтоб дым коромыслом? Узнав о предполагаемой гулянке, сюда набилась толпа народу. Стриж был завсегдатаем этого места, ходил сюда с детских лет. Эта забегаловка была его единственным домом, где тепло и уютно, где всегда накормят — даже в долг, спросят о делах, пожалеют, посочувствуют и никогда не предадут.

Именно сюда и пошел Стриж после разговора с Золотым Зубом. Но впечатление от него в прах развеяло все предвкушение от будущего веселья. Стриж этого разговора не понял. Он так и не сообразил, что хотели от него услышать. Будучи по природе смекалистым, он догадался, что все это неспроста. Мальчишку не покидало неприятное чувство, что кто-то копает под Алмазную, словно старается причинить ей вред. Но что за вред, что за неприятности — Стриж не знал и не мог понять. Почему-то ему было страшно. Грудь сдавливало острое чувство тревоги. И ему была невыносима мысль о том, что, сам не понимая, он мог сболтнуть что-то очень важное, и это важное может привести к беде. К какой именно беде, с кем — Стриж не знал, но он не сомневался ни секунды, что беда будет.

И это тяжелое чувство его причастности к каким-то неведомым, но очень плохим событиям неподъемным камнем давило на грудь.

А потому, войдя в забегаловку, он отказался в бесконечный раз повторять свою историю и выдумывать подробности. Вместо этого, выйдя на улицу, он подозвал одного из самых смышленых уличных мальчишек и, рассказав все о Золотом Зубе, велел ему пулей лететь к Алмазной на Садовую и все ей передать слово в слово. После этого Стрижу стало немного легче. Теперь пусть Алмазная думает. Уже с легким сердцем он вернулся в забегаловку.

— За Стрижа! За спасение от фараонов! Молодец, Стриж, утер всем нос! — Стаканы с водкой взмыли вверх. В воздухе шумели смех, приветственные крики. Улыбающаяся хозяйка внесла два блюда с жареным мясом и домашней колбасой. Водка лилась рекой. Стриж, несмотря на возраст, пил стакан за стаканом, и у него немного полегчало на душе. Здесь был его дом, единственная семья. Смеясь и крича, он гулял вместе со всеми, и шум стоял такой, что поднималась крыша.

Внезапно грохнула дверь, словно разорвалась на части, и на пороге, среди ощетинившегося леса нацеленных ружей, появились солдаты. Один за другим они заполнили забегаловку.

Щелкнули затворы. Внутри застыла тишина.

— Стоять! Лицом к стене! Не сопротивляться! — пронесся гулкий, глухой голос.

Кто-то из бандитов вытащил наган и попытался открыть стрельбу. Солдаты выстрелили в ответ. Крики живых заглушили стоны умирающих. По дощатому полу растеклась кровь.

Солдат было больше. Всех, собравшихся в кабачке, заставили выйти во двор. Ночь была удивительно звездной, напоенной свежим осенним ветром, принесшим запах моря. В воздухе отчетливо чувствовалась прогорклая соль.

Стоя между двумя своими товарищами, Стриж поднял глаза вверх и поневоле залюбовался удивительно красивым звездным лабиринтом, похожим на расплетенное кружево. Кто-то тяжело дышал, всхлипывал рядом с ним.

Арестованных выстроили в шеренгу возле дверей забегаловки. Солдаты обыскали каждого, отобрали оружие.

— Речь толкнут, прежде чем в тюрягу вести, — старый контрабандист, заканчивающий свои дни в уличной банде с Молдаванки, с понимающим, опытным видом говорил это своим соседям, и до Стрижа долетели его слова.

— Какая там тюряга! На баржи погрузят — и на каторгу! — фыркнул кто-то.

— Придурок! Где ты видел баржи в Черном море? Понаехало вас тут. Деревенских… Своим дышать негде! — отозвались еще.

Слово за слово — бандиты тихо переговаривались приглушенными голосами, думая о том, что с ними будут делать дальше.

Но никто не обратился к ним с речью. Перед ними вдруг выстроился ряд солдат. Сняв с плеча ружья, они всматривались в лица тех, кто стоял перед ними. Широко распахнув глаза от удивления, бандиты замолчали. Стриж все понял в тот самый момент, когда, оторвавшись от звездного неба, вдруг ненароком, почти случайно, увидел лицо командира солдат. Тот повернулся к людям спиной и не смотрел ни на бандитов, ни на солдат. Вообще не смотрел… И Стриж сразу догадался… Его охватило острое чувство обреченности, горькое чувство бессмысленного разочарования во всей жизни. Это было так несправедливо, так больно… Он ведь ничего не успел. Он не успел даже узнать, как это — не быть бандитом…

Он мечтал об этом много долгих лет, пряча ото всех свои мысли. И вот теперь… Одинокая слезинка, появившаяся в уголке глаза мальчишки, скатилась по щеке вниз как символ всей его быстрой, короткой жизни. Серебристая змейка ползла с подбородка, стремясь вниз, вниз…

Залп раздался внезапно и страшно. Он был таким оглушительным, что даже из самых далеких домов повыскакивали люди. Стриж вдруг почувствовал, как что-то тяжелое больно, с силой ударило его в грудь, в самое сердце, и вдруг так липко, так мокро стало… Все закружилось как в танце — быстро, еще быстрее… И, раскинув руки и пытаясь ухватить танцующее небо, мальчишка, сам кружась, отправился танцевать вместе с ним…

Сорок человек, арестованных на Запорожской улице, были расстреляны без суда и следствия прямо возле дверей забегаловки. Трупы лежали на земле, и никто не спешил их убирать. Двигаясь между распростертых тел, солдаты достреливали тех, кто был еще жив. По приказу командира отряда забегаловку забросали тюками с соломой, а затем, не обращая никакого внимания на безумные вопли хозяйки, подожгли сразу со всех сторон. Черный столб гари, взметнувшийся в небо, был похож на соляной столб, превративший в статуи ужаса всех, оказавшихся на страшном месте, там, где покосившаяся хибара пылала ослепительным пламенем прямо возле распростертых на земле тел жестоко расстрелянных людей…

Снег таял быстро, оставляя сероватые разводы на коже, и Таня даже не пыталась смахивать их рукой. Мраморные памятники роскошных могил были покрыты ощетинившимися, словно вздутыми каплями — как будто шел дождь. Но скоро они остались позади, а под ногами зачавкала привычная жидкая грязь, больше подходящая для обитателей Молдаванки.

Эта зима была необычайно теплой, и снег шел очень редко. А когда появлялся, то почти сразу таял, похожий на грязную дождевую воду. И дни становились от этого безрадостные, серые, словно покрытые спустившейся с небес плесенью, отмечая серой убогостью лица, тела, а главное — души людей.

Стрижа хоронили в такой же безрадостный день вместе с десятью убитыми на Запорожской. Все они были друзьями детства, именно поэтому, после наведения справок, их объединили в общие похороны.

Справки наводил специальный человек по поручению Мишки Япончика. Похороны всех расстрелянных он оплатил лично. Каждый получил отдельную могилу и приличное место на городских кладбищах. Это было единственное, что мог сделать Японец для тех, кого не успел спасти.

В эти дни над городом стоял стон — почти в каждую семью на Молдаванке пришло жестокое горе.

Медленно идя за гробом Стрижа, Таня вспоминала самые страшные похороны, которые она пережила в своей жизни, — похороны бабушки, и от горя ей хотелось выть.

Он действительно был похож на мальчишку — не старше 12-ти. И, приблизившись к гробу, чтобы положить цветы, Таня почувствовала мучительную боль в сердце. Вся тоска, разочарования, обиды, ненависть, весь этот непосильный груз, отравлявший дни и немало бессонных ночей — все это навалилось на нее разом бушующим вихрем, и от этой боли она даже зажмурила глаза.

Ни один священник не захотел отпевать расстрелянных бандитов, несмотря на деньги, которые предлагал Японец. Поэтому похороны обошлись без заупокойной церковной службы. Но Таня решила, что это и к лучшему. Она давно разуверилась в Боге, считая, что лучше думать, что его попросту нет, чем понимать, что Бог есть — и он может все это переносить…

Все закончилось быстро. Гроб одинокого мальчика с такой беспросветной, безрадостной жизнью опустили в могилу, комья размякшей, полужидкой земли упали на крышку с чавкающим звуком. И Таня мало верила в то, что там, за гробом, его ждет более счастливая жизнь.

Похороны закончились. И, все еще держась за плечи руками и кутаясь в теплый платок, Таня медленно побрела прочь, даже не пытаясь прикрыть намокшие от снега пряди волос, сбитых холодным ветром. Серые потеки талого снега подсыхали на белых от холода руках.

За спиной раздалось чье-то тяжелое дыхание, и Таня обернулась. Следом за ней спешил Туча, пытаясь ее догнать. Все это очень напоминало похороны бабушки, и у Тани опять сжалось сердце, но, стараясь уговорить себя, что это совпадение ничего не значит, она остановилась, зная, что жизнь ее стала совершенно другой.

— Ты перестала заходить. — В голосе Тучи послышался упрек. — Сколько времени ты уже не была в кабаре? С чего вдруг ты исчезла, как этот самый мокрый снег?

— Есть кое-кто, кого мне не хочется там видеть, — честно отрезала Таня — эта правда случайно вырвалась из нее.

— Не понял? — Туча смысла ее слов не уразумел, и теперь хмурил лоб. — А, ты прячешься! Боишься полиции после смерти Соньки?

— Можно и так сказать.

На самом деле никакого расследования по факту смерти Соньки Блюхер не было. Во всем обвинили готовивший трюк Театр теней. Посчитали, что по сценарию Сонька и должна была лежать так, в цветах. Это якобы входило в часть номера. А потом она, дескать, задохнулась от долгого ожидания, и у нее остановилось сердце.

Надо ли говорить, что подобное заключение стоило очень немалую сумму бывшему губернатору. Но, так или иначе, смерть Соньки списали на несчастный случай, и дело не стали открывать. Тем более, что в городе как раз начинались бои между бандами Григорьева и деникинцами Гришина-Алмазова, и никому не было дела до смерти какой-то там неизвестной бывшей певички.

— Зря пряталась, — резюмировал Туча, — все равно за тобой никто не приходил. Никто о тебе не спрашивал. Кому какое дело до Соньки Блюхер? А вот если бы ты зашла, я бы тебе кое-что мог рассказать… — В его голосе послышались таинственные, заговорщические нотки, и Таня с удивлением вскинула на него глаза.

— Что рассказать? — удивилась она.

— Ага, любопытно! — рассмеялся Туча. — Конечно, бабское любопытство… Почти чутье… Но тут такое дело… Не знаю даже, как начать… Тема щекотливая… Видишь ли, за день до своей смерти Сонька Блюхер приходила ко мне в кабаре и спрашивала тебя.

— Что ты сказал? — Таня даже остановилась.

— Тебя тогда не было. И я подумал, шо ты не захочешь с ней встретиться. Ты ж вроде как ее не жаловала в последнее время… И я сказал ей, что ничего про тебя не знаю, если хочет, может ждать. Она и осталась ждать. Села за столик, заказала белого вина и принялась смотреть на дверь. И шо-то было в ней странного…

— Странного?

— Фиолетовый синяк на морде лица. Ее кто-то приложил. Сиял синяк этот, ну что радуга, и было видно, шо свежий.

— И ты ничего мне про это не сказал?!

— Так я тебя за все это время не видел! А потом подумалось, что ты за Соньку не захочешь слушать…

— Много ты понимаешь! Надо было рассказать!

— Ладно, не собачься. Сейчас ведь рассказываю. Так вот: морда у нее была разбитая. И синяк ей точно поставил не шкаф. Сидела она долго, я видел. В конце концов я подошел к ней и спросил: что, мол, она передать тебе хочет. Пусть скажет мне, а я все тебе передам. Но она, зараза, не сказала. А сказала только, что это очень личное, и ей надо посоветоваться с тобой. И еще шо-то того, шо один человек оказался совсем не таким, шо о нем все думают. Сказала шо-то такое, шо трудно было даже разобрать.

— Какой человек? Она назвала имя?

— Какое имя? Да ты погоди! Это ведь еще не все.

— Что же еще? — Таню страшно раздражала манера Тучи тянуть кота за хвост.

— Потом Сонька вышла — вроде как направилась в уборную. Но сама свернула в служебный ход и зашла в одну из гримерок…

— Чью именно?

— Запасную, ну, крайнюю по коридору слева, ты ж ее знаешь. Это ж та гримерка, шо все время стоит пустой. У ней замок поломанный, дверь не запирается. И почти все слышно в щель. Мне стало интересно, зачем Сонька завернула в эту гримерку… Я и подошел поближе. И услышал голоса. Их было там двое: Сонька и какой-то фраер. Его голоса было не разобрать. Говорил он тихо, словно все время бубнил: бу-бу и бу-бу-бу, от уж речь отвратительная. А Сонька с порога стала кричать.

— Что она кричала?

— Как бы вспомнить поточнее… Кричала, что не сможет сделать это, не сделает ни за что. Что не будет делать, и пусть этот тип оставит ее в покое. Что она сильно разочаровалась в нем. И что если он не оставит ее в покое, она всем вокруг расскажет, какой на самом деле он… А он все бубнил в ответ, долго бубнил… А Сонька опять заорала. Ну шо все о нем думают не так, а он на самом деле преступник, такое. И пусть он оставит ее в покое, не то хуже будет! Ну, ты знаешь Соньку, девка она простая, говорить могла прямо в лоб, не таясь. Сильно она на него орала. А потом вдруг выскочила из гримерки, хлопнула дверью — я едва успел спрятаться. И пулей вылетела из кабаре. Ну и все.

— А мужчина? Когда вышел он?

— А я знаю? Я пошел за Сонькой. А когда вернулся, гримерка уже была пустая.

— Ты думаешь, что Соньку убил этот человек?

— Ну а кто еще, по-твоему? Она ж всем собиралась про него что-то рассказать.

— Интересно, об этом она собиралась говорить со мной?.. — Таня покачала головой. — А это мог быть ее любовник, владелец кабаре?

— Ну, мог быть и он. Он говорил, шо жевал, голоса было не разобрать. Сонька ж жила с ним какое-то время. Много чего могла о нем узнать.

— А он был в кабаре в тот вечер?

— Нет, не приходил. Я его специально потом искал, самому интересно было. Не, не приходил.

— Ты еще кому-то об этом рассказывал?

— Никому. Только тебе. А кому ж еще?

— Это хорошо. Никому не говори. Мне не нужны лишние сплетни, что Сонька хотела со мной встретиться накануне смерти. Мне ни к чему, если пойдет волна. А за рассказ спасибо. Хоть и поздно.

Большая деревянная кадка с замоченным бельем стояла посередине двора. Вода в ней была черной. От кадки шел резкий запах дешевого известкового порошка, который использовали для стирки. Таня почувствовала ностальгию. Все это напомнило ей давние времена, когда она стирала у купчихи белье. В таких вот пузатых кадках они замачивали жесткие мешки из лавки купчихиного мужа. Мешковина была такой жесткой, что царапала руки, как острая проволока, и к концу первого же часа стирки они покрывались кровавыми ранами. В раны попадала известка из порошка, разъедая кожу и вызывая мучительный зуд. Все это было еще живо в памяти, и Таня даже вздрогнула, настолько сильным и тяжелым было это воспоминание из прошлого.

А во всем прочем этот двор на Молдаванке ничем не отличался от всех остальных дворов. Двое чумазых детей жуткого вида в лохмотьях играли деревянными щепками возле кучи гниющих пищевых отбросов. Через лабиринты двора на веревках было развешано серое жесткое белье. Уже выстиранное, оно издавало острый, тошнотворный запах нищеты — Таня знала этот запах не понаслышке. В нем было слишком много составных частей, и его нельзя было охарактеризовать одним словом, даже двумя, — но этим до самого основания пропахло все вокруг. Таня знала об этом — она и сама так пахла.

Этот двор на Разумовской улице, в самом сердце Молдаванки, напомнил двор, в котором она жила когда-то. И острое чувство боли от прошлого всколыхнуло в душе ее воспоминания, которые она хотела бы забыть. Но отвращения у Тани это не вызвало. С таким прошлым была связана огромная часть ее жизни. А потому, пересилив себя, она решительно постучала в покосившуюся, разбухшую дверь лачуги слева, часть стены которой составляли полусгнившие фанерные листы. В этой лачуге обитала семья Соньки Блюхер, и Таня хотела поговорить с кем-то, кто был близок с ней, и кому она доверяла свои секреты. Например, тот, о котором за день до смерти хотела рассказать Тане.

Рассказ Тучи всколыхнул в ее душе сложные чувства. Она не спала всю ночь, а потом решила: будь что будет, но она обязательно должна узнать, что хотела ей сказать Сонька. Таня помнила смутно, как та рассказывала о какой-то сестре, с которой она дружила больше всех остальных. Но имени сестры Таня не помнила. Тогда она пропустила этот рассказ мимо ушей как неважный и незначительный. И вот теперь он всплыл в памяти. А потому, узнав у Тучи адрес, Таня поехала на Разумовскую, туда, где жила Сонька.

Она постучала в дверь кулаком. Ответа не было. Подождала, постучала еще раз. За дверью послышались шаркающие шаги. На пороге возникла толстая неопрятная тетка в рваной нижней рубашке. От нее шел страшный запах алкоголя. Нечесаные седые волосы, как пакля, лезли во все стороны, а под глазом красовался лиловый фингал. Старуха была пьяна — даже держась за дверь, она умудрялась шататься. Запах дешевой сивухи пропитал ее настолько, что рядом с ней просто невозможно было дышать.

— Шо надо? — Старуха с трудом разжала губы.

— Вы мадам Блюхер?

— Шо надо, спрашиваю? Не финти ушами!

— Я подруга вашей дочери, Сони. С кем я могу о ней поговорить? Где ее сестра?

— Сонька… — Старуха грязно выругалась, — по рукам пошла, шалава, вот и докувыркалась, глупая… пустили ее в расход. И поделом! Не лезь в благородные, когда рожа грязью облеплена! Говорили ей… Все говорили ей… А Блюхеры отсюдова съехали. И мамаша ейная. Давненько как будет. Как Соньку порешили, так и съехали. Теперь я тут живу, Манька Фасон! Тебе шляпочка не нужна? А то есть у меня одна…

— Отчего съехали? — Таня начала кое-что понимать. — У них деньги появились? Кто-то им денег дал?

— Выходит, дал, — старуха пьяно икнула, — а у тебя деньги есть? Дай четвертной!

— А где искать Блюхеров? Куда она съехали, адрес?

— Мне-то знать откуда? Никто у них и не спрашивал. Халамидники они были, шлеперы задрипанные. Окромя вошей, никаких других вещей нет. Это только Сонька строила из себя благородную. А сама-то…

— Как сестру ее звали?

— А их до хрена там было, этих сестер! Все имена знать — так это голову разломить надо, чтобы в башку поместились.

Поняв, что денег от Тани не получит, старуха захлопнула дверь. Сразу же послышалась пьяная брань — похоже, она ругалась с котом.

Таня в растерянности прошла по двору — куда теперь? Кто знал, куда делись родственники Сони… Появление у них денег наталкивало на определенные мысли. Неужели убийца заплатил им за смерть? Думать так было отвратительно, но Таня знала много случаев, когда от бедности откупались любой ценой. Неужели здесь было именно так?

Но тогда выходило, что семья Сони должна знать убийцу. Как же надо с ними поговорить! К тому же Таню страшно беспокоил один вопрос: как именно Сонька оказалась в театральной труппе, ведь она вроде как завязала с миром артистов? Тане удалось поговорить со старым театральным актером, и тот подтвердил, что в составе труппы вечером в доме губернатора должна была быть Сонька. Она сама напросилась. Не смутило ее даже то, что представление было откровенно эротического содержания. И теперь Таню мучил вопрос: зачем?

Глава 17

Разговор с сестрой Соньки. Тропа мертвецов. Злые духи катакомб. Подземный ход в бывший дворец губернатора

— Кого вы ищете? — неожиданно раздавшийся сзади голос заставил Таню вздрогнуть и резко вырвал из серьезных мыслей, не оставлявших ее в покое. Она обернулась. Перед ней стояла высокая, очень худая женщина с черными волосами, забранными на затылке в узел, с заострившимся, покрытым морщинами лицом, и с какими-то впавшими глазами. На ней было скромное, но добротное платье коричневого цвета. По ее виду нельзя было определить, сколько ей лет.

Она как будто была похожа на обитательницу двора, но Таня знала, что на Молдаванке загадывать нельзя: здесь могло быть все что угодно.

— Я искала семью Блюхер, — она пристально вгляделась в лицо женщины, — они раньше жили здесь. Вы не знаете, где их можно найти? Я хорошо заплачу.

— Зачем? Зачем вы их ищете? — спросила незнакомка.

— Я подруга Сони. Мы работали вместе. Я хотела поговорить либо с матерью, либо с сестрой.

— Вы что, не понимаете, что такой разговор вызовет слишком тяжелые чувства? — горько вздохнула женщина, и, видя искреннее недоумение Тани, пояснила: — Я Сура, сестра Сони.

Сура! В памяти Тани тут же всплыло это имя. Ну конечно! Именно она и нужна! Но… Соня говорила, что Сура была младше ее. Почему же она так выглядит?

— Вы мне и нужны. Соня говорила мне о вас, — Таня сделала шаг вперед, — это очень важно. Пожалуйста…

По лицу женщины пробежала какая-то нервная дрожь, а крылья носа хищно раздулись. Зрачки ее глаз были расширены. Таня вдруг поняла, почему Сура выглядит старше своих лет, откуда эти морщины на лице и сильная худоба. Дрожащие крылья носа выдавали ее порок. Сестра Сони была кокаинисткой. И в театре, и в кабаре Таня видела таких. Бо́льшая часть девушек нюхала кокаин. После этого они становились совсем как невменяемые. У Тани это вызывало отвращение.

— Я живу здесь, — глухо сказала Сура, — снимаю комнату. А моя семья переехала. Вам не надо их искать. Для матери это будет слишком тяжело. Если хотите, говорите со мной.

— Откуда они взяли денег на переезд? — в лоб спросила Таня, не сильно рассчитывая на ответ. Но Сура ответила:

— Я дала. Мне было ужасно видеть, как страдает здесь мать. Я хорошо зарабатываю.

Судя по ее платью, это была неправда. Но Таня догадалась, что главным источником ее дохода является кокаин: Сура либо изготавливала его, либо продавала.

Женщина провела ее по винтовой лестнице на второй этаж, отперла ключом узкую дверь. И они оказались в тесноватой, неряшливой комнате, обставленной почти по-спартански — железная койка у стены да покосившийся стол с двумя стульями. Здесь не было даже шкафа, и вещи были грудой навалены в двух полуоткрытых больших чемоданах.

— Я недавно здесь живу, еще не обжилась, — поймав взгляд Тани, Сура нахмурилась, — и нечего так глазеть.

— Простите, — Таня почувствовала неловкость. Вообще от этой женщины исходило что-то тяжелое, неприятное, и было ясно, что это очень непростой человек. Почему же так любила ее Соня?

Таня села на один из стульев. На столе была навалена грязная посуда, от которой шел неприятный рыбный запах. Сура расхаживала по комнате. Ноздри ее дергались, раздуваясь, словно ей не хватало воздуха.

— Зачем это? Зачем искали кого-то за Соню? Что вы хотели сказать? — В голосе прозвучала неприкрытая боль. Было ясно, что она сильно тоскует по сестре, и что такие слова — не просто вопрос.

— За день до смерти Соня искала меня, хотела рассказать что-то очень важное. Вы не знаете что? — прямо спросила Таня.

Сура вдруг замерла, и стало понятно: готовилась она услышать явно не это.

— Ты была ее подругой? — Ноздри ее стали раздуваться еще больше.

— Нет, — Таня прямо выдержала ее взгляд, — но я хочу узнать, что пыталась сказать мне Соня. Зачем они искала именно меня.

— Что ж… Я буду говорить. В конце концов, какая теперь разница — Соню не вернешь, — Сура тяжело упала на железную кровать. Пружины жалобно заскрипели. Тане показалось, что в комнате раздался стон.

— Мне не нравилось то, что с ней происходило, — Сура опустила глаза вниз, в пол, — но мы ее не отговаривали. Никто не отговаривал. Все хотели денег. Ничего больше. А она… У Соньки никогда не было мозгов. Словом, все началось с того, как в кабаке она познакомилась с актером.

— С каким актером? С Петром Инсаровым?

— Да. Но он хотел ее не для себя. С самого начала он стал уговаривать ее, готовить для какого-то важного человека. Денег давал. Одел, как куклу. Даже брюликов накупил. А сам — и пальцем не тронул. Странно это было. Странно и ненормально. Есть извращенцы всякие, но такие, шоб за деньги ни пальцем… А Сонька глупенькая была. Ей дали тряпки — и хорошо. Готовил он ее так. Сильно готовил.

— Для кого? Что за человек? Владелец кабаре?

— Нет, не владелец кабаре. Не он. Разве это важный человек? Нет, я не знаю, кто он был. Он Соньке ничего не рассказывал. А Сонька не рассказывала мне. Начал он с того, что водил ее в один жуткий дом на Косвенной. Там еще бандит живет по кличке Золотой Зуб.

— Что за дом?

— Там, в катакомбах, они устроили что-то вроде закрытого игорного дома с высокими ставками. Но это не только игорный дом. Там зрелища разные показывали… Непристойные. Театр теней. И еще…

— Что еще? — Увидев, что Сура замялась, Таня добавила: — Вы поймите, я не из-за любопытства спрашиваю. Я хочу убийцу Сони найти.

— Хрен его найдешь, аспида… Ну, зрелища такие были… Например, варвары нападают на дом и на сцене девчонку насилуют. Ну или римские солдаты насилуют египетскую царицу. Словом, Сонька принимала участие в таких представлениях. Ее заставляли. Что с ней делали — не знаю, но она ходила сама не своя. Глаза стеклянные, и видно, что ни хрена не соображает. Даже имя вспомнить свое не могла! Я однажды нарочно спросила…

— Может, наркотики?

— Нет. От наркотиков человек так не ходит. И не делает, что ему говорят. И она совсем ничего не соображала. Обрабатывали ее как-то. Не нравилось мне это. Ох, как мне не нравилось… Он, когда увидел, что я забрать ее хочу, быстренько комнату ей там же, на Косвенной снял, и ходила она в сопровождении двоих, которых он к ней приставил. Как под охраной. У нее ведь совсем мозги пришибло. Жуткое дело. Я ее потом отыскать пыталась. Меня даже не пустили к ней.

— Как же она в кабаре ко мне пришла?

— А не знаю. Умудрилась как-то. Видать, рисковала серьезно. Может, хотела спастись…

— Ну а зачем они это делали?

— А я знаю? Видать, была какая-то цель.

— Итак, она изображала египетскую царицу в этих непристойных спектаклях…

— Отвратительно было, мне люди рассказывали. И в тот Театр теней, что в губернаторском доме должен был быть, ее тоже взяли играть. Там все должно было быть более прилично. Но Сонька прислала мне весть…

— Что значит — прислала весть? — перебила Таня.

— Девчонку знакомую встретила на Косвенной и подослала ко мне. Сказала девчонке: передай, мол, Суре, что все нормально у меня, все в полном порядке. Меня даже перед губернатором позвали выступать. Сказала: идти надо через катакомбы. И я сама в них пойду.

— Что это значит? — удивилась Таня. — Странное какое сообщение… Сама пойдет в катакомбы?

— Там с Косвенной есть лаз. Ход один, из того подпольного игорного дома. Ведет прямо к морю, в тот дом, где губернаторский бал был.

— Я не понимаю… Зачем идти через катакомбы, да еще одной?

— А вот я понимаю, — Сура заговорщически понизила голос: — Задушили ее там. Специально одну заставили идти, чтобы напасть и задушить. Ее ведь не в самом губернаторском доме убили. Ее мертвую уже на стол положили, в той комнате, где Театр теней должен был быть… Мне сказали так.

— Кто сказал?

— Актер один. Знакомый. Кое-что у меня покупает. Он в курсе был, что там собираются показывать. Ну я и насела про Соньку. Он сказал… Сказал, что мертвая уже на столе лежала. А задушили ее не там. Вот я так и думаю: специально заставили ее в подземелье идти, специально…

— Как можно заставить живого человека? Чем же ее заставили? — Таня все еще не понимала. Но Сура твердила одно:

— Заставили — и точка!

— Я все-таки не понимаю. Неувязочка выходит. Сначала ее собирались подложить под какого-то важного человека, а затем принялись использовать вот так… — нахмурилась Таня.

— А разочаровала этого сводника Сонька, наверняка разочаровала. Глупая она была. Как ребенок, наивная. В людях совершенно не разбиралась. Говорила я ей… — И Сура отвернулась, чтобы скрыть от Тани слезы, набежавшие на глаза. В комнате вдруг повеяло таким непроходимым, таким жестоким горем, что у Тани защемило сердце. Она вдруг поняла, что не может находиться здесь. Сура не плакала, не рыдала в голос, но ее застывшая, словно окаменевшая фигура была живым воплощением отчаяния и тоски. И Таня вдруг подумала, что это гораздо страшнее, чем слезы и крики, вот так сидеть в пустоте, отвернувшись к стене с окаменевшим лицом, в котором слезы — не слезы, а капли крови, текущие прямиком из разбитого сердца. Последние капли крови, сквозь которые сочится уходящая жизнь.

Разговор был закончен. Сура больше не произнесла ни слова. Таня тихонько поднялась и вышла, оставив ее в этой безнадежной, ужасающей пустоте. Из-за двери бывшей квартиры Блюхеров, теперь квартиры пьяной Маньки, неслись вопли, чем-то отдаленно напоминающие пьяное пение. В унылом дворе оборванные дети по-прежнему возились возле груды гниющих отбросов. Похолодало. Дети были одеты не по сезону легко. Было страшно видеть их покрасневшие, загрубевшие на холоде руки, ничем не напоминающие детские — скорее, они были похожи на руки стариков.

Везде была картина голода и нищеты — и так уже столько времени существовала вся Молдаванка. Тане вдруг подумалось: как же мечтала Сонька вырваться отсюда! Так же, как когда-то она сама мечтала…

И только подходя к разбитым воротам, она вдруг вспомнила, что про Володю Сосновского Сура не сказала ни единого слова. Неужели любовником Соньки был не он? Или он? Все оказалось слишком сложным. Более сложным, чем предполагалось вначале. Нахмурившись и думая о том, с чем еще ей придется столкнуться, Таня ускорила шаг, быстро удаляясь от дома Соньки Блюхер.

Она пригнулась, стараясь не задеть головой известковые наросты, которыми ощерился узкий потолок. Здесь было трудно дышать. Таня, сдерживая дыхание, с огромным трудом старалась не чувствовать этого отвратительного запаха затхлости, плесени, сырой земли, в которой острым привкусом лидировали какие-то непонятные минеральные соли, оставляя отвратительное, тошнотворное послевкусие — словно после протухших грибов. И Таня искренне удивилась: почему все так любят катакомбы?

Да, действительно: этот уникальный подземный город был опутан целой сетью легенд, самые страшные из которых были почему-то самыми любимыми. В катакомбах Таня бывала не раз. Но на нее эти узкие сырые своды из желтого камня, составлявшие подземный многоярусный лабиринт, всегда навевали какой-то непонятный, необъяснимый ужас, словно она в рукопашную схватывалась с жутким, прожорливым чудовищем. И вот теперь было точно так же.

Стараясь дышать мелкими вздохами, прикрывая ладонью рот и нос, Таня тем не менее уверенно и быстро пробиралась в глубь подземного лабиринта, следуя за своим неутомимым спутником. А спутник ее был личностью уникальной.

Маленький, шустрый, хитрый, он был похож на детскую игрушку — чертика на пружинке, который выпрыгивал из закрытой коробки. Старый, почти лысый (одна часть его странного, вытянутого черепа была голой, как яблоко, а на другой половине сохранились колючие пучки абсолютно седых волос), он хромал на левую ногу и был кривым на левый глаз. Левая половина туловища, очевидно, была травмирована в ранней юности, было похоже, что вследствие пожара.

Этого старика звали Хач. Раньше его прозвали так за кавказское происхождение (он был армянином, но армянином, рожденным в Одессе, — предки его осели в этом свободолюбивом портовом городе два поколения назад). Но потом, после травмы, все уже как-то забыли про его национальность. А прозвище Хач так прикрепилось к нему, что иначе никто уже его и не называл. Старик стал живым духом Одессы, ее памятью, которая, проникая в сердца людей, вечно заставляет вспоминать жизнелюбивый, свободный одесский дух. Старый контрабандист, пират, портовый мошенник, он был солью этой земли, где авантюризм переплетался с творчеством так тесно, что никто не мог уже отличить одно от другого.

Узнав от сестры Сони про подземный проход, Таня принялась искать человека, который провел бы ее по катакомбам от Косвенной улицы до Николаевского бульвара, к дворцу, где проходил тот злосчастный губернаторский бал…

Однако желающих не находилось. Таня кинула клич среди своих людей по всей Молдаванке, предлагая проводнику хорошие деньги. Сначала ее направили к двум старым биндюжникам, таскавшим грузы на железнодорожном переезде возле Балковской ямы. Но один был пьян настолько, что с ним вообще нельзя было говорить, и было понятно, что пьян он будет не одну неделю. Другой же, узнав, что от него требуется, отказался наотрез.

— Гиблое дело, дамочка, — смачно сплюнул биндюжник табачную жвачку, стараясь не запачкать нарядное платье Тани желтой слюной. — Вырванные годы — оно мне надо? Это как намотать уши на яйца! Кто пойдет за тропу мертвецов, далеко не уйдет — за ноги обломятся. Никто да туда за здесь не доходил через тропу мертвецов.

— Что за тропа мертвецов? — опешила Таня.

— А так за раньше балакали — не слыхала? Так вот, дамочка, кому надо было поставить на ножи дохлого швицера да расчистить через его задницу место для своей, тот велел швицеру идти к бульвару с Молдаванки на тропу мертвецов. Назначал встречу вроде как на околице бульвара — мол, за всегда будет там ждать. А по дороге либо сам делал засаду, либо нанимал фраера с уже замурзанным по глотку ножом — и тот по дороге выпускал дохлому швицеру кишки. А затем затаскивал тело куда подальше либо замуровывал камнями задохлика — и всего делов. Многие шли по такой тропе — не возвращались. И сейчас старые люди об этом говорят. Старики — они память. Их хранить надо. Да кто их слушает? И сейчас, за наши дни, кое-кто хотел снова так — пройти по тропке, разведать. Но ход от Молдаванки к морю — он долгий, тут тонкие части знать надо. Пошли — и не вернулись. И всего делов. И я не пойду. На тропе мертвецов — там духи хороводят. — От долгой речи старик закашлялся и снова взялся жевать свою жвачку.

— Это как? — нахмурилась Таня.

— А вот так! Разве ты не слышала за то, что в катакомбах бродят неприкаянные души? Души тех, кого там убили, или тех, кто не вернулся назад. Вот они назло и хороводят. Как завидят живого, начинают морочить голову, шоб свернул за неверный ход. Тот и заблудится. А дороги назад нету. Так и присоединится к тем духам. Будет вместе с ними хороводить живых. Разве ты не слыхала, что нельзя ходить в катакомбах, бо духи затащат в могилу? Катакомбы — они для мертвых. Живым туда соваться нельзя. И я не пойду.

— Так давно ведь была та тропа! — вздохнула Таня. — Сколько лет назад?

— Лет сорок — не меньше, я еще от отца слыхал. Лет сорок было, как последний покойник по тропе мертвецов прошел. Только старые могут за то знать.

— Найди мне старика! Или сам иди.

— Сам не пойду, ни за что меня не уболтаешь! — Биндюжник аж вздрогнул. — Жизнь она хоть и хреновая, да у меня одна. Та шо ищи кого другого. Впрочем, есть тут один шустрик. Я тебе скажу, как его сыскать.

И вот этот биндюжник и рассказал Тане про Хача, направив ее в обжорку — ночлежку для бедняков за Карантинной гаванью. Хач был личностью примечательной, и знали его все. Выслушав Таню, он прищурился хитрыми глазками и покачал головой:

— Смерти ишещь, дамочка? Ты за скоко лет живешь в Одессе? Неужто не слыхала про тропу мервецов?

— Слыхала, — раздраженно сказала Таня, — глупость все это!

— Э, дамочка, не скажи. Катакомбы — они живые, свою душу имеют. И тяжелая это душа. Они с трудом выносят все, что живое. У них свой, каменный, мир. И не каждый живой может туда пойти. Ведь слыхала небось — никто не знает, откуда взялись катакомбы. Говорили, что их каменотесы прорыли, которые ракушняк для строительства города добывали, но это не так. Никто правды не знает. И я тебе не скажу. А про тропу мертвецов — правда. Я знал людей, которые ходили по ней.

— Откуда ты можешь знать? — прищурилась Таня. — Болтовня все это!

— Мне, дамочка, годков-то немало, 72 на днях стукнуло. А я до сих пор хожу. И про катакомбы все знаю, потому, что не один год исходил тропки. Контрабанду прятали только так.

— Так проведи — чего тебе терять? Я все равно не запомню ход!

Стали торговаться. В конце концов ударили по рукам. Хач прищурился:

— Насчет денег мы сговорились. Ты мне правду скажи: зачем лезешь туда? Не скажешь правду — не поведу. Духи катакомб злые. Кто знает, что задумала.

— Скажу, — Таня окинула старика тяжелым взглядом. — Подруга моя сгинула там. Кто-то отправил ее по тропе мертвецов и по дороге задушил.

— Быть того не может! — Хач всплеснул руками. — Кто помнит про тропу мертвецов? Никто не ходит по ней уже не один десяток лет!

— А вот вспомнили, — зло ответила Таня. — Кто-то ведь вспомнил. И подругу мою отправил по ней.

— Да как же она в катакомбы-то вошла? Ведь это страх божий! Тут мужики здоровенные боятся, а одна девчонка… Как ее-то заставили?

— Вот я и хочу узнать, как ее заставили. И почему она пошла.

— Только очень старые люди могут помнить про этот ход, отчаянные, — Хач покачал головой. — Плохая твоя история. Ну, делать нечего. Пойдем.

И они пошли. Хач отлично знал лабиринты катакомб — это было правдой. Он ни разу не сбился с дороги, отыскивая такие ходы, о существовании которых Таня и не догадалась бы. По дороге он рассказывал свою нехитрую историю.

— На контрабанде пуд соли съел, — шутил Хач, — а знаешь, называли-то нас как? Соленые контрабандисты! Так здорово обманывали таможню, потому что вместо всех грузов перевозили… соль.

— Это как? — искренне удивилась Таня.

— А вот так. Была договоренность с таможней. Груз разгружали в укромном месте, где есть вход в катакомбы. Прятали там товар, а на его место грузили соль. Потом гнали корабль к таможне. Что везете? Соль. Платили за соль пошлину — и все шито-крыто. Таможня была в доле. Соль аккуратно возвращали на свое место в катакомбах, и так до следующего раза. Эх, хорошие были деньки… Вся жизнь так прошла…

Хач говорил долго, и разговор его словно сокращал страшный путь. У Тани кровь стыла в жилах, когда она видела среди лабиринта подземных коридоров свежую кладку камней. Что это было — свежие следы добычи камня или там были живьем замурованы люди? Не вытерпев, она спросила Хача. Тот, как всегда, покачал головой.

— А может быть и так, и так. Замуровать в камень — любимое дело тех, кто жил в катакомбах, — контрабандистов, пиратов. Расскажу тебе одну историю. Случилось это на моей памяти. Промышляли вдоль побережья пираты, главарь у них был страшный, по кличке Седой. Я тогда еще мальчишкой был, с родителями выходил в море. И произошел жуткий случай. Захватили они как-то одну богатую яхту. Да с трудом захватили. Семья на ней какая-то знатная ехала, с охраной — с солдатами, и решили дать бой. Много людей Седого порешили. Ну Седой и впал в ярость. А пират он был опытный, захватил яхту. И семью эту живьем взял — муж был, жена и сынок, мальчонка лет восьми. И решил Седой замуровать их в катакомбах. Повел по тропе мертвецов, да только в обратную сторону. Да где-то по дороге велел своим людям взрослых замуровать. А мальчонку пожалел в последний момент. И вот представь: стоит мальчонка, смотрит, а на глазах у него в камень живыми мать с отцом замуровывают. От такого зрелища и взрослый с ума бы сошел. Как последний камень в могилу уложили, мальчишка вдруг вырвался и уставился на Седого страшными красными глазами. Люди, которые эту сцену видели, говорили, что в мальчишку как сам дьявол вселился. Седой вдруг словно рассудок потерял. Глаза остекленели, двигался, как в полусне. Хвать за нож — и тут же, на глазах своих людей, прямо под взглядом мальчишки, от уха до уха перерезал себе горло. А мальчишка вырвался и ну бежать в катакомбы. Все так перепугались, что никто не стал его догонять. Так что бродит где-то здесь, в катакомбах, еще и дух того мальчишки.

— Что же сталось с мальчишкой? — От рассказа Хача Тане было не по себе.

— Да шут его знает! Сгинул в катакомбах, исчез без следа. Превратился в призрак. Наверняка нашел здесь свою могилу. Так что есть где-то поблизости еще и эта неприкаянная душа.

— Да верить ли мне в твой рассказ? — воскликнула Таня. Ей было так страшно, что она задрожала.

— Чистой воды правда! Мы с отцом знали людей Седого, которые своими глазами видели, как он горло себе перерезал словно по указке мальчишки. Мальчишка был колдун! — Похоже, на Хача не действовали никакие доводы.

Катакомбы действительно были страшным местом. И, чтобы дойти до конца и не свихнуться от ужаса, Таня поняла, что надо сохранять молчание. Замолчал и Хач. Видно, и ему было не по себе. Внезапно они почувствовали запах морской воды.

— Почти пришли, — сказал облегченно Хач.

Еще через несколько метров прямо в потолке показалась железная крышка люка.

— Вот он, твой ход. — Хач аж заулыбался. Но сразу же стер улыбку с лица. — Откроешь его — заберешься в погреб дворца, а оттуда до любой комнаты рукой подать. Хорошо то, что в погребе нет людей, он всегда пустой. Даже продуктов в нем не держат. Раньше держали, теперь нет. Ну, забираться будешь, или как?

Он открыл крышку — поддалась она легко. Потом подсадил Таню вверх. Уцепившись руками она… оказалась в полной темноте. А Хач уже закрыл крышку. Через время, привыкнув к темноте, она разглядела небольшую кучу угля. Наугад сделала шаг вперед и… И вдруг сзади ее схватили сильные руки. Кто-то зажал ей ладонью рот. Таня развернулась — и сразу же передумала кричать. Это был Володя Сосновский.

Глава 18

Первый выпуск газеты. Секретное совещание. Новый сыщик из Киева. Возвращение Трацома. Покушение на Гришина-Алмазова. Взрыв

Красочный, разноцветный рассвет вставал над морем — необычно яркий для холодного зимнего дня. Бывали такие просветы — зима вроде бы успокоилась, решив ненадолго вернуть в уставший от холодных сумерек город солнечный праздник света и красоты.

Этот необыкновенный рассвет больше подходил для ранней весны. И редкие горожане, заставшие на улицах города первые рассветные лучи, с удовольствием вдыхали прохладный запах, полный бодрящей свежести моря, в котором ароматной, совсем не горькой нотой чувствовалась морская соль.

Первыми, кого застали лучи этой красоты на улицах, были мальчишки, которые под типографией ждали самого раннего выпуска утренних газет. Как пестрая стайка нахохлившихся воробьев, они толпились у закрытых ворот типографии, согреваясь этим ранним морозным утром лишь топтанием на месте. Каждый из них стремился занять очередь пораньше, чтобы первым получить свою порцию газет, а затем с криками и улюлюканьем рассыпаться по еще спящим улицам города, стремясь поскорее продать свой скоропортящийся товар.

Скоропортящимся он был потому, что новости следовали беспрерывно, сбивая с ног одна другую и этих пацанов — в буквальном смысле слова. Утренние новости устаревали и выходили из моды к обеду, их заменяли обеденные. Что же касается обеденных, то их полностью перечеркивали вечерние, которые переворачивали утренние и дневные вообще с головы на ноги.

Именно поэтому газеты расходились хорошо. Утренние, дневные, вечерние выпуски разлетались как горячие пирожки — эта расхожая фраза отражала действительное положение вещей. Люди хотели быть в курсе событий, знать о том, долго ли продлится эта шаткая стабильность, насильно поддерживаемая французскими кораблями на рейде и французами, засевшими во власти Одессы.

Но вездесущие газеты знать этого не могли. Оставалось лишь строить прогнозы, которые больше были похожи на фантастические сплетни. Но, озвученные со страниц газет, эта полудомыслы-полусплетни расходились так же хорошо, как и реальные факты, создавая некую иллюзию стабильности, при которой хоть ненадолго, но можно было задумываться о будущем.

Типография открывалась около половины шестого утра. Именно тогда мальчишки получали пахнувшие свежей типографской краской газеты, которые печатались ночью. К утреннему кофе ранние пташки — горожане, сидящие в открытых кафе, получали пригоршню свежих новостей из никогда не спящего города. Сначала доставлялись в кафе — все заведения первыми получали свежие номера, потому что это был давний ритуал, к которому привыкло большинство жителей Одессы, когда к утреннему кофе полагалась свежая газета. Эта привычка укоренилась настолько, что горожане не могли без нее жить. Именно ради этого и толпились под типографией уличные мальчишки — разносчики газет.

Это был бизнес исключительно одесских сорванцов, которые давно захватили монополию на торговлю газетами и не подпускали к нему взрослых. Несмотря на то, что большинство уличных мальчишек давно примкнуло к многочисленным бандам и в свободное от газет время училось воровать кошельки, бизнес по продаже газет считался делом честным и стабильным. А потому мальчишки держались за него изо всех сил.

К полудню все эти пацаны перемещались в порт, где начинали караулить богатые яхты, отправляющиеся на прогулки вдоль побережья, и клянчить деньги у посетителей этих яхт. Одесса всегда славилась теплыми зимами — море не замерзало и было спокойным, а потому морские прогулки на яхтах совершались круглогодично, и желающих было хоть отбавляй.

Это тоже был бизнес исключительно уличных мальчишек, как и продажа газет. И, зарабатывая таким способом, они выживали в тяжелое время — чтобы повзрослеть и уже на законных основаниях занять свое место в любой из одесских банд.

Но это происходило позже. А пока пацаны толпились на холоде, у ворот типографии, подзадоривая друг друга и строя веселые гримасы.

Ну а в ранние рассветные часы, когда двери типографии еще были закрыты, а отпечатанные ночью газеты раскладывались в пачки, в кабинете Гришина-Алмазова происходило экстренное совещание, на котором присутствовало всего три человека.

Совещание было сверхсекретным и посвящалось тому, что должно было стать достоянием общества только через пару часов, то есть тому, что было уже напечатано в ночной (или утренней) газете.

Свежий выпуск лежал у Гришина-Алмазова на столе. Ночью, едва только первая партия сходила с типографского станка, еще сырую газету получал начальник контрразведки военного губернатора Владимир Орлов, человек которого специально был прикреплен к типографии.

Он всегда первым знакомился со всеми городскими новостями, и если в них не было ничего предосудительного (а ничего такого и быть не могло, так как новости проходили строгую цензуру), то губернатор получал газету к обычному утреннему кофе в рабочем порядке. Так было всегда. Но только не в этот раз.

В этот раз прямо ночью, ознакомившись с главной новостью газеты, Владимир Орлов незамедлительно отправил губернатору срочное донесение, после чего в кабинете было собрано секретное совещание. Оно началось, когда еще не было шести утра. И лишь двойной, усиленный пост охраны, выставленной у дверей губернатора, выдавал то, что в кабинете происходит что-то важное и секретное.

Там присутствовали трое: сам губернатор Гришин-Алмазов (хмурящийся, со злостью скомкавший передовицу газеты), начальник его контрразведки Владимир Орлов (сидевший с непроницаемым лицом) и элегантный, женственно-красивый молодой человек с вьющимися волосами до плеч, в костюме по последнему слову моды и с огромным бриллиантом в перстне, красующемся на левом безымянном пальце. Он был похож на актера или на избалованного наследника богатой фамилии — светского кутилу и любимца дам. На самом деле это был секретный полицейский агент, специально выписанный Владимиром Орловым из Киева, имевший огромный опыт по секретным, тупиковым, самым невероятным уголовным делам.

Будучи судебным следователем в Киеве, он раскрыл немало запутанных дел (к примеру, дело авантюриста международного масштаба графа Манойлова, серийного убийцы Эболи). В Одессу он был выписан Владимиром Орловым в качестве помощника начальника уголовного розыска, а на самом деле для того, чтобы справиться не только с одесскими бандитами, но и с тем, о чем шла речь в злополучной статье.

Молодого человека звали Борис Ржевский-Раевский. И он действительно был похож на кого угодно, но только не на судебного следователя. Это несоответствие внешности и, так сказать, содержания страшно раздражало Гришина-Алмазова, который поначалу принял нового следователя в штыки. Но, так как методы военного террора по отношению к бандитам, примененные им, не принесли никаких ощутимых результатов, а только обозлили бандитов еще больше, и город в который раз захлебнулся от криминала всех видов и мастей, то ему не оставалось ничего другого, кроме как смириться с элегантным протеже Орлова, который почти сразу же стал посещать модные клубы и быстро влился в одесскую ночную жизнь.

О новом следователе по городу почти сразу же поползли самые грязные слухи и сплетни. Поговаривали, что он является завсегдатаем заведений исключительно для мужчин, появляясь каждый раз с новым приятелем, и этих приятелей особого рода он якобы меняет как перчатки. Но точно так же его видели и с дамами — по большей части актрисами. А потому многие думали, что сплетни о его благосклонности к мужчинам распускают бандитские элементы, пытаясь дискредитировать нового следователя.

Так или иначе, но Ржевский-Раевский почти сразу стал своим в самых элегантных клубах, дорогих ресторанах и у модных портных. А о своей внешности он заботился так, что позавидовать ему могла бы любая дама из светского общества.

Но в то раннее утро всем в кабинете губернатора было не до светских манер. С разными выражениями лица они рассматривали броский заголовок в газете: «Странные убийства артисток переполошили город! Власть гоняется за карманниками, вместо того чтобы расследовать ужасающие убийства актрис. Три убийства, о которых говорят в городе. Убийца не найден. Убийца артисток до сих пор бродит по улицам Одессы. Блестящее возвращение великолепного Трацома. Читайте леденящие кровь подробности в расследовании знаменитого репортера Одессы Трацома».

В статье, мастерски написанной так, чтобы потрафить вкусам абсолютно всех категорий читателей, рассказывалось об убийствах Карины, Ксении Беликовой и Сони Блюхер — трех артисток, принявших смерть в разное время, но абсолютно одинаковым способом.

— Это попытка дестабилизировать обстановку в городе! — Гришин-Алмазов с раздражением стукнул кулаком по газетной статье. — Кому вообще понадобились эти убийства, если каждые пять минут на улицах города происходит грабеж!

— Убийства — правда, — елейным голосом заметил Ржевский-Раевский. — Статья написана правильно… Со всеми подробностями.

— Откуда вам про это знать? — раздраженно отозвался Гришин-Алмазов. — Вас и в городе тогда не было!

— Ну почему, во время последнего убийства был, — так же елейно продолжал Ржевский-Раевский, но в этом сладком тоне содержалась огромная доля ехидства. — Я, кстати, провел кое-какое расследование. Но до конца мне не дали его довести. Надеюсь, после статьи я смогу его закончить? Ведь эти убийства серийные, и они действительно волнуют город.

— Кто он такой, этот Трацом? — продолжал хмуриться Гришин-Алмазов. — Откуда он вылез?

— Был очень известным репортером в свое время, — отозвался Владимир Орлов, — написал роман из криминальной жизни. Его издали в Петербурге, но он не принес ему особого успеха. Получил наследство, купил кабаре «Ко всем чертям!». И вот теперь, судя по всему, решил вернуться к журналистике.

— Как его имя? Что за дурацкий псевдоним: Трацом? — поморщился губернатор.

— Владимир Сосновский, — доложил Орлов.

— Князь Владимир Сосновский? — Брови Гришина-Алмазова взлетели вверх.

— Именно так, князь Владимир Сосновский. Его родители скончались в Москве, так же, как и старший брат. Так что он теперь единственный носитель титула.

— Какое невероятное, жуткое время! — поморщился губернатор. — Настоящий князь пишет романы и занимается такой ерундой, да еще под дурацким псевдонимом. Какое ему дело до этих убийств!

— Не могу знать! — отозвался Орлов. — Похоже, взыграла репортерская жилка.

— Жилка! — закипел Гришин-Алмазов. — Вы хоть понимаете, как это сейчас некстати? Город кипит и без того! Как вы допустили все это? Почему не заткнули ему рот?

— Единственный способ заткнуть ему рот, как вы изволили заметить, — ехидно отозвался Ржевский-Раевский, — это возобновить расследование всех этих убийств, которое по причине смены власти было приостановлено. В ваших возможностях теперь показать, что в городе есть стабильность и власть — вы найдете убийцу, и писанина таких, как этот Трацом, позорно закончится.

— Я думаю вот как, — мрачно сказал Гришин-Алмазов: — Возобновление расследования убийств может произойти только в том случае, если непосредственно будет связано с бандитской угрозой. К примеру, если вы докажете, что за этими жуткими убийствами стоит банда Мишки Японца.

— Вы серьезно? — Выражение лица Ржевского-Раевского нельзя было описать, но было понятно, что он понял: губернатор не шутит.

— Именно! Так мы убьем сразу двух зайцев. К примеру, докажем, что артисток задушил Японец — за то, что они не угодили ему каким-то там образом. Город будет возмущен. И так мы подорвем авторитет Японца.

— Но банда Мишки Япончика вряд ли имеет отношение к… — начал Ржевский-Раевский, но Гришин-Алмазов его тут же перебил, — любил он при случае показать свою власть:

— А вы сделайте так, чтобы он имел отношение к этим убийствам! Тогда статья этого сумасшедшего князя сыграет нам на руку, и мы обойдемся без возмущения в городе. Японец обязательно должен быть причастен. Так мне думается.

Из раскрытого окна донеслись крики уличных мальчишек, которые уже вынесли газеты на улицы города. Эта стайка на какое-то время застыла перед воротами резиденции губернатора, рассматривая роскошный автомобиль Гришина-Алмазова, стоящий на улице. Его охранял одинокий казачий есаул, лениво отмахивающийся от мальчишек.

Вдоволь наглазевшись на машину губернатора, пацаны разбежались по улицам, вопя: «Убийства артисток! Убийства артисток расследует знаменитый Трацом! Трацом возвращается! Убиты три артистки! Зверские убийства!»

Прохожие останавливались, покупали у мальчишек газеты. Губернатор недовольно поморщился:

— Вот, пожалуйста… Началось! Скоро об этом будет говорить вся Одесса!

Полыхающий красками рассвет давно превратился в новый день, неторопливо встающий над морем.

В кабинете ресторана «Монте-Карло» на Торговой Гарик радостно потирал руки, бегая по широкой комнате взад и вперед, в то время, как Японец, вальяжно развалившись в кресле, курил сигару и спокойно наблюдал за его метаниями.

— Вже! — Гарик радостно потер руки и тут же перебежал к противоположной стене. — Вже, черт, не отвертится! Вже, притянули за хвост!

— Ну, шо за хвост притянули, за то понятно, — поморщился Японец, — только вот вопрос: за как сказал?

— Малой мой. Наш, из молдаванских. Сказал — надежно пришпандорили. Вже.

— Да шо ты скачешь, как трипер на заднице! — не вытерпел Японец, которого стало раздражать метание Гарика. — Сядь и за дело сиди! А то за два слова повязать не можешь, за то дергаешься, как вобла на мамашиной сковородке! Это за чья такая была шустрая идея — за дело мальца послать?

— Моя, — Гарик остановился, с удивлением глядя на Японца. — Ты сам сказал: бомбу незаметно подложить. А кто подложит, как не за них? Мальчишки шустрые, уличные, за газетами, гомон, свист… Автомобиль обложили — мама, наше вам здрасьте! Он, за кстати, в здании был. До рассвета фараонами обложился.

— Так, — с расстановкой произнес Японец. — А вот с этого момента поподробнее. О чем базарили с Гришиным-Алмазовым фараоны, да еще в такой час?

— А вот, — Гарик положил перед Японцем газету, — за такие дела.

— «Убийства артисток… Возвращается Трацом»… — вслух прочитал Японец. — Ты, кажется, водил шуры-муры с одной из них?

— Водил, — Гарик поморщился, — с балериной. Да только я задолго до этого ее послал. Тошнотворная, шо твоя касторка. Всю печень выела.

— Послал до того, как… — уточнил Японец.

— Ну да, месяца за два до того. Она, кстати, нового хахаля себе быстро нашла. Артистки — они такие…

— Значит, не ты ее пришил?

— Ты чего? — перепугался Гарик. — Ты совсем за чего? Шо за так? На кой мне бабу-то мочить? Тоже удумаешь! Хрен знает, кто ее пришил. Кому-то насолила побольше с мое.

— А, ладно, — Японец устало махнул рукой. — Ты за бомбу-то говори! Подложили мальчишки бомбу?

— Еще как подложили! — усмехнулся Гарик. — Видеть за то было надо! Там есаул стоял, грозный, с нагайкой, так не за в зуб ногой! Будет шухер, вот щас чувствую!

— Чувствует он! — довольно усмехнулся Японец. — Будем посмотреть. Кто, говоришь, у Гришина-Алмазова был?

— А я не говорил! Этот, новый, шустрый, которого выписали, с двойной фамилией, по-русски нормально и не выговоришь. Еще этот смазанный, будто морду ему тряпкой стерли, неприметный такой, начальник его контрразведки. Да сам Гришин-Алмазов.

— Маловато будет, — сказал Японец, — или он не боится убийцу артисток?

— А шо ему за то? Ему те артистки как чирей на заднице! Он не хочет, шоб за город болтали. Только за это соли ему на хвост насыпал Трацом. А так артистки ему до фени. Это так, трепыхания.

Японец задумчиво выпустил струю сигарного дыма в потолок и покосился на стол, где на столе в рамочке стояла фотография Веры Холодной. Гарик перехватил его взгляд, но ничего не сказал.

Гришин-Алмазов подошел к окну и сердито обернулся к Орлову.

— Уличные мальчишки совсем облепили мой автомобиль! Куда смотрит есаул?

— Погнать велите? — отозвался Орлов. — Мальчишки все-таки!

— Еще как гнать! — рассердился Гришин-Алмазов. — Из таких вот маленьких мальчишек вырастают потом серьезные взрослые бандиты! Расплодились по всей Одессе — ничем с этими взрослыми бандитами не справиться! Нет, эту нечисть надо с детства истреблять!

Орлов позвал солдата, дежурившего за дверью, и отдал ему приказ. Очень скоро с улицы послышались громкие возмущенные крики пацанов, которых есаул нагайкой отогнал от автомобиля Гришина-Алмазова.

— Не помешает также отыскать этого Трацома и провести с ним профилактическую беседу, — Гришин-Алмазов обернулся к Орлову. — Этим займетесь вы. Поручите кому-то. Или сами найдите случай. Мне не нужны такие вот внезапные статьи.

— Беседовать с репортером — гиблое дело, — вмешался Ржевский-Раевский, но губернатор больше его не слушал. Он решительно направился к двери и велел солдату позвать шофера. Тот очень скоро показался на пороге.

— Подгони машину и заводи. Я выйду через минуту, — скомандовал губернатор. Шофер бросился выполнять приказ.

Гришин-Алмазов подошел к машине одновременно с шофером, как вдруг его окликнул киевский следователь.

— Господин губернатор! Вспомнил я тут одну вещь, — Ржевский-Раевский заговорщически понизил голос: — важное, кажется.

— Так говорите! — скомандовал Гришин-Алмазов и тут же обернулся к шоферу: — Заводи!

— Адъютант Японца по кличке Гарик был любовником убитой балерины Беликовой, — быстро проговорил Ржевский-Раевский.

— Так… — протянул губернатор, — все-таки Японец…

И в этот момент раздался взрыв. Машина превратилась в пылающий факел. Шофер Гришина-Алмазова, выполняя приказ, сел в автомобиль и завел двигатель, чем привел в действие бомбу, спрятанную под дном. Машина губернатора разлетелась на куски.

Жар был такой, что от несчастного водителя не осталось ничего, в таком пекле было невозможно выжить. Вслед за взрывом воздух наполнился криками спешивших к месту происшествия людей.

— Покушение… — прошептал Орлов, наблюдая за Гришиным-Алмазовым, на какую-то долю секунды превратившемся в соляной столб. Ему было страшно. Он представлял себе, как бы уже сел в этот автомобиль, как захлопнул бы дверцу… Шофер бы завел двигатель, и тогда…

— Это уличные мальчишки, — лицо Орлова было более бледным, чем обычно, — это они подложили бомбу. Недаром так вились возле машины. Это дело рук Японца и его людей.

— Согласен, — кивнул Ржевский-Раевский, — только эти малолетние бандиты могли так незаметно шмыгнуть под дно. Те самые, что в порту ошиваются.

— Что вы сказали? — повернулся к нему Гришин-Алмазов.

— В порту, говорю, ошиваются. Банда целая, — повторил Ржевский-Раевский, с интересом наблюдая за лицом губернатора, которое вдруг начало меняться прямо на глазах.

Глава 19

Прогулка на яхте. Мальчишки в порту. Расстрел уличных пацанов

Белоснежная яхта медленно рассекала лазурную гладь застывшего моря, грациозно скользя по поверхности воды. День был не по-зимнему теплым, и с самого утра яркие солнечные лучи придавали этому дню неповторимый весенний колорит.

Сидя в удобном шезлонге на палубе и наслаждаясь свежим морским ветром, Вера Холодная с удовольствием потягивала шампанское, глядя на своего собеседника, стоявшего перед ней. Чуть в отдалении от них дочери артистки увлеченно возились, затеяв какую-то веселую игру. День был удивительно спокойным и ясным, и казалось, красота и гармония просто разлиты в воздухе, даря воздушное настроение и радость как передышку в разгар долгой и нудной зимы. И люди, возрадовавшись этому неожиданному подарку природы, наслаждались спокойным морем, позволяющим такую неслыханную роскошь, как прогулка на яхте зимой.

— Жорж, вы меня смешите! — улыбалась актриса. — Вы рассказываете такую потрясающую историю…

Собеседник Веры развлекал ее веселыми светскими театральными сплетнями, которые на днях привез из Москвы.

Это был Жорж де Лафар — элегантный молодой человек из мира искусства, француз, всю жизнь проведший в Росии, а потому давно считавший себя русским. Его актрисе представил Петр Инсаров, отрекомендовав как своего давнего друга. Оказалось, что Жорж прекрасно знаком и с Дмитрием Харитоновым.

На своем веку актриса повидала слишком много таких вот светских людей, которые вроде бы имеют какое-то отношение к искусству, но никто не может толком сказать, чем они занимаются.

Впрочем, это было не важно. Элегантный молодой человек произвел самое благоприятное впечатление на Веру, и она пригласила его принять участие в прогулке на яхте. Эту прогулку затеял для своих артистов Харитонов, воспользовавшись теплым солнечным днем. И теперь актриса с удовольствием слушала веселые истории своего нового знакомого.

Он был светским человеком до мозга костей, обладал отменным чувством юмора, и, кроме того, у него в запасе оказался целый набор свежих сплетен, которые актриса слушала с удовольствием. Чего стоила только история модного антрепренера, прославившегося благодаря громким связям с престарелыми актрисами! Или история одной инженю, мечтающей сделать карьеру в театре и однажды давшей в газету объявление: «Актриса ищет ангажемент на первые роли, обладает большой коллекцией фильдеперсовых чулок»…

В общем, подобных историй было много, все это было интересно, весело, и поднимало настроение в этот удивительно солнечный день, подаренный людям исключительно для того, чтобы их окружало спокойствие и счастье.

К актрисе и ее новому знакомому подошел Петр Инсаров и, галантно поцеловав ей руку, сказал:

— Дорогая, Жорж уже рассказал вам, что будет работать переводчиком в штабе вашего нового поклонника Анри Фрейденберга?

— Переводчиком? Ах, какая скука! — засмеялась Вера. — Я была уверена, что он сделает карьеру в театре или станет сниматься в кино!

— С удовольствием, моя дорогая мадам! — воскликнул Жорж де Лафар. — Но если вы возьмете меня с собой на съемочную площадку.

— Я уверена, что вы всех там затмите вашими замечательными историями!

— На самом деле, — вмешался Инсаров, — он не далеко уйдет от искусства. Ведь с разбегу Жорж попадет в самый настоящий цирк-шапито!

— Почему вы так говорите? — удивилась Холодная. — Цирк — в администрации французов?

— Уверен, что так и есть! — засмеялся Жорж де Лафар, — а как иначе назвать людей, которые оккупировали такой прекрасный город?

— Что вы имеете в виду? — уже серьезно спросила актриса — по тону собеседника она поняла, что шутки закончились.

— Скажите, мадам, разве вам не больно видеть, что такой прекрасный город оккупирован чужаками, которые устанавливают здесь свои порядки?

— Вы имеете в виду французов? Вовсе нет! Наоборот, это замечательно, что в городе появилась твердая власть. Вы посмотрите, какой прекрасной стала Одесса, какое изысканное общество! Город просто расцвел. — Актриса говорила с увлечением, и было видно, что это искренне. — Да, французы — не русские, но это еще не самый большой их недостаток. Они единственные, кто способен сейчас удержать Одессу от хаоса и разрухи. А насчет порядков — так это замечательно, что губернатор Гришин-Алмазов пытается победить бандитизм жесткими мерами. Он же старается для всех жителей! Бандитизм надо искоренить. От уличных банд житья нет! Ни одна власть не смогла справиться с этой нечистью, а при Гришине-Алмазове сразу уменьшилась преступность!

— И это говорите вы, мадам, которая спасла от расстрела двух человек? — воскликнул Жорж де Лафар. — Мой друг Петр рассказал мне замечательную историю, как вы отбили от солдат Гришина-Алмазова двух воров.

— Женщину и какого-то больного мальчишку, — кивнула актриса. — Солдаты собирались расстрелять их прямо перед Оперным театром. Разве это метод — бороться с женщинами и детьми? Да, эти люди были сомнительными, но смерти они не заслуживали! Такие люди не все уголовники. Но среди них есть очень опасные, которых не стоит отпускать. Нет, Гришин-Алмазов молодец, что круто взялся за них!

— Но разве от методов нового губернатора не страдают простые одесситы и даже культурная публика? Подумайте: ведь это французы заставляют его быть таким, проявлять нечеловеческую жестокость по отношению к жителям Одессы!

— Вы преувеличиваете. Никакой нечеловеческой жестокости я не увидела. Посмотрите лучше, как прекрасно живет город! Сколько новых фильмов, театральных премьер! А балы? В Москве нет таких балов, какие закатывают в Одессе! А литературные вечера? Весь цвет собирается в одесских литературных салонах! Нет, я с вами не согласна — Одесса расцвела при Антанте, и будет весьма печально, если французы оставят город. Пусть даже если они, по-вашему, вынуждают губернатора применять неоправданную жестокость.

— Разве вы не видели жестокости, мадам? Разве при вас не хотели расстрелять ребенка, полоумного мальчишку?

— Ну не расстреляли же! Что вы в самом деле! Не стреляют же они в детей! Это уже слишком даже для любой пропаганды! Вы кажетесь мне человеком разумным — неужели вы верите во все эти преувеличенные сплетни о новом губернаторе, что якобы он стреляет в детей!

— А если это не сплетни?

— Полно, господин де Лафар! Для вас недостойно слушать сплетни и слухи, распускаемые пропагандой красных. Признайте, наконец, очевидный факт: единственное, что сейчас способно удержать Одессу от хаоса и кровавых столкновений, это присутствие французов.

— То есть вы считаете, что если французские войска покинут Одессу, это будет плохо?

— Для Одессы это будет настоящим бедствием!

— А если я скажу вам, что бедствие будет в том случае, если французские войска останутся в Одессе?

— Полно! Вы же не верите в эту чушь!

— Позвольте напомнить вам еще раз: только присутствие французов побуждает Гришина-Алмазова к неоправданной, дикой жестокости по отношению к местным жителям!

— А я еще раз повторю вам: это преувеличение! Да, Гришин-Алмазов жесток к бандитам, но на войне как на войне. Иначе просто нельзя избавить город от бандитов.

В этот момент к ним подбежала младшая дочь актрисы.

— Мама, мамочка! А у тебя остались еще мелкие серебряные монетки?

— Зачем тебе монетки, солнышко? — Актриса нежно обняла девочку, и лицо ее засияло теми красками, которыми способно сиять лицо только очень нежной, любящей матери.

— Когда мы приедем, я опять брошу их этим мальчикам на причале! Они ведь бедные, правда, мама? И они такие веселые! Так забавно кувыркаются.

— Ну конечно, мое солнышко. У меня остались монетки. Ты отдашь их мальчикам. Тебе их жалко?

— Не знаю! Наверное. Но они такие смешные. Кувыркаются и поют. Мне весело на них смотреть.

Улыбаясь, актриса вспомнила забавную сцену, случившуюся перед тем, как они садились в яхту.

На причале порта собрались в стайку чумазые и босоногие мальчишки. Актрису поразило в самое сердце, что несмотря на зиму (пусть даже невероятно теплую), все дети были босы. Их голые грязные пятки сверкали на солнце, когда они пытались привлечь внимание гуляющих по причалу богачей.

Увидев богато одетых пассажиров, мальчишки разыграли настоящее представление. Насколько могли, выровнялись в шеренгу и бодрыми голосами затянули разухабисто веселую одесскую песню. Другие принялись танцевать, кувыркаться, выделывать такие невероятные па и кульбиты, что им позавидовал бы любой цирк. У одного из уличных мальчишек была маленькая обезьянка с влажными, грустными глазами и вытянутой мордочкой. Она презабавно танцевала на задних лапках, а мальчик держал ее на поводке.

Закончив свой танец, обезьянка прыгнула ему на шею, а мальчишка поцеловал ее в мордочку и дал кусок дешевого ячменного сахара, который обезьянка тут же принялась уплетать за обе щеки, смешно причавкивая и повизгивая. Было весело, ярко, колоритно, красочно и прекрасно. И этот удивительно теплый солнечный день, щедрыми пригоршнями разбрызгивающий огромные порции ослепительного солнца, был таким же.

Дочери Веры Холодной смеялись и хлопали в ладоши. Воодушевленные вниманием публики, мальчишки кувыркались все забавней, все ярче, и веселая матросская песня, которую затянули детские звонкие голоса, лилась над морем как символ жизнерадостного, яркого, свободного города, самого уникального из всех существующих городов.

За свое представление мальчишки были щедро вознаграждены пригоршнями монет, которые от души рассыпа́ли зрители, очарованные такой экзотикой. Маленькие девочки зачарованно смотрели, как мальчишки гоняются за монетами, быстро катящимися по пыльной земле.

— Почему они так делают? Они бедные, мама? — Младшая девочка прижалась к актрисе.

— Очень бедные, — актриса нежно поцеловала дочь. — Ты должна запомнить, что в мире есть очень бедные, очень несчастные люди, и наша обязанность — им помогать.

— Я с радостью буду им помогать! — Девочка серьезно выслушала слова матери. — А дать им монетки — это помощь?

— Помощь. Тем более, они заработали их. Смотрите, как они прекрасно пели и танцевали! Разве не замечательно, что мы посмотрели такое представление?

— А можно, я еще дам им монетки на обратном пути?

— Конечно, если они еще будут здесь.

— Будем, мадам! — выкрикнул один из мальчишек, подслушавший слова дочки и матери. — Для вас завсегда! Наши пляски — ваши деньги!

— Вера, ваша доброта когда-то будет чревата последствиями, — вмешался Харитонов, который тоже был свидетелем этой сцены. — Вспомните, наконец, что они не только поют и танцуют, но и воруют кошельки! Все они малолетние бандиты, и попрошайничество в порту только часть их репертуара.

— Что такое малолетние бандиты? — забавно наморщила лобик девочка.

— Перестаньте, Дмитрий! — засмеялась актриса. — Они всего лишь дети. И такая жизнь — не их вина. Помните, мы уже говорили об этом? К тому же мне не жалко несколько монет. Я буду рада, если они заработают хоть что-то. Подумайте, Дмитрий, ведь у этих уличных детей нет родителей.

— Уличных попрошаек, — проворчал Харитонов. — Да и родители есть — бандиты.

Но дальше спорить не стал: день не способствовал тому. К тому же ему тоже понравилось веселое представление пацанов, особенно — маленькая обезьянка.

И вот теперь дочка Веры Холодной спросила о мальчишках, прервав политический спор.

Воодушевленная ответом, девочка убежала к сестре, а Жорж де Лафар задумчиво посмотрел на актрису:

— Мадам, вы очень нежная мать. Возможно, поэтому вы жалеете всех детей, особенно уличных мальчишек.

Актриса пожала плечами, просто не понимая, как можно их не жалеть. Ей казалось вполне естественным принимать участие в судьбе таких обездоленных и брошенных жизнью детей.

Мальчишки были всего лишь одним эпизодом этого дня, и воспоминание о нем было таким же приятным, как теплый ветер над морем.

Это была удивительная прогулка! Никогда еще не дышалось настолько легко, как на палубе яхты, скользящей вдоль одесского залива, как огромная белокрылая птица. Подставляя лицо ветру, чувствуя, как волосы развеваются за спиной, актриса испытывала чувство удивительного покоя. И эта умиротворяющая гармония теплым облаком окутывала ее уставшую душу.

Здесь было счастье. Оно было в спокойных водах, искрящихся под солнцем на множестве слоев темной воды. Счастье было в том, чтобы отдохнуть от вечных тревог и проблем, раскрыв свою душу свежему соленому ветру, в том, чтобы наслаждаться теплым солнечным днем и ласковым морем, похожим на мягкую плюшевую игрушку, искрящуюся между пальцев.

Дочери актрисы играли на палубе. До Веры доносились их веселые голоса. Девочки тоже были счастливы! Им безумно нравилась прогулка по морю. Никогда в жизни им не доводилось видеть так близко морскую гладь, и это новое знакомство вдруг оказалось необыкновенно привлекательным. Всем было хорошо. Лица всех находящихся на яхте людей разгладились под ощущением этого удивительного внутреннего света, мягким облаком чарующей гармонии, охватившей их души. Ясные и спокойные, они не были похожи на самих себя, став на какое-то мгновение лучше и чище под животворящим воздействием моря и солнечного света.

Это был прекрасный день! И актрисе казалось, что как удивительную драгоценность она сохранит его в тайниках своей души. Чтобы в дни смуты и печали, достав из тайных глубин, как бальзам, прикладывать к своему уставшему сердцу.

И когда яхта повернула обратно, взяв курс на одесский порт, всем было немного жаль этого уходящего дня, растворяющегося в небе за горизонтом моря.

Яхта плавно и легко скользила по спокойной воде. Город еще не накрыли сумерки, и стояло то удивительное, умиротворяющее время суток, когда день плавно следует к закату, но еще не переходит в вечер. На темнеющей воде, правда, уже появились длинные тени близких сумерек. Но они придавали еще больше очарования этим ярким, но уходящим краскам.

Харитонов сидел рядом с актрисой на палубе, и с умиротворенным лицом смотрел на гладкую поверхность воды, ровно разрезаемую острым бортом красавицы яхты.

— Это было прекрасно! — На лице актрисы отражались тени уходящего дня. — Спасибо вам! Я никогда не испытывала ничего подобного. Здесь такое спокойствие, такой полет души…

— Вы правы. Для уставшей души нет ничего лучше, чем прогулка морем, — улыбнулся Харитонов.

— Вы говорите так, словно страшно устали, — удивилась актриса, — но никто и никогда не замечал за вами усталости.

— Я устал так же, как и все, — Харитонов пожал плечами. — Все мы измучены в этом хаосе вечно меняющейся власти и изменчивости любого дня. Именно поэтому я и организовал эту прогулку. Море — это целебный бальзам. Поверьте мне, нет средства лучше для уставших и израненных душ.

— Вы правы, — тихо сказала актриса, подставляя лицо ветру.

Маленькая дочь Веры подбежала к ним.

— Мама! Подъезжаем! Готовь монетки!

Холодная улыбнулась, хотела что-то ответить, но вдруг нахмурилась.

— Вы чувствуете запах пороха, Дмитрий? Пахнет порохом, как будто где-то была стрельба!

— Действительно, — Харитонов тоже ощутил резкий, неприятный запах, — без сомнений — порох. Стреляли, и стреляли много. В порту.

К ним подошли другие участники морской прогулки. Впереди уже показался причал, и неприятный, отталкивающий запах пороха стал ощущаться резче, отчетливей.

— Что это? — актриса побледнела. — Что это такое?

Резкий толчок яхты о причал дал понять, что она причалила к берегу. Актриса встала с шезлонга, хотела что-то сказать… Но по лицу ее вдруг разлилась мертвенная бледность. Она увидела то, что и все остальные. Причал просматривался отчетливо. И все молча смотрели туда, уставившись в одну точку.

Впоследствии каждый из невольных участников этой сцены рассказывал всем остальным, что в первую минуту шок был настолько сильным, что никто не смог ничего осознать.

Казалось бы, черное есть черное, какая разница, что за черный цвет на причале, и почему причал морского порта вдруг погрузился в черную, неприглядную черноту. Но потом… Впрочем, осознание пришло гораздо позже. А пока оставалось молча смотреть.

Весь причал был усеян телами уличных мальчишек, лежащих в самых неестественных позах. Все они сливались в единое черное полотно, как бы составляя одно целое. Изредка белели только руки и лица тех, кто лежал на спине. Кое-где попадались глаза — широко раскрытые, удивленные, уставившиеся в пустое, молчащее небо.

Резкий запах пороха создавал облако, своеобразным покрывалом окутывая все вокруг. Пороха было так много, что в воздухе парила черная дымка — словно траурная вуаль, развевающаяся над морем.

В отдалении виднелся отряд солдат. Опустив ружья, они смотрели на дело своих рук. Некоторые из них пытались отворачивать лица.

Все уличные мальчишки, находившиеся на причале и развлекавшие гуляющих по морю богачей, были расстреляны. Все они были мертвы, и их застывающие тела лежали в разных позах по всему причалу, превратившемуся в единый общий могильник, полный открытых пятен — лиц и рук, и еще изредка — глаз, удивленных, потускневших, похожих на запотевшие стекла.

Быстро спустившись по трапу вниз, пассажиры яхты вдруг оказались в центре этих мертвых тел, в самом облаке порохового дыма. И эта чудовищная картина просто обволакивала их, причиняя такую боль, словно они ступали босыми ногами по битому стеклу. И острые осколки этого стекла жестоко впивались в живое тело.

Замерев, окаменев от страшного зрелища, открывшегося их глазам, пассажиры яхты не могли ни идти, ни говорить, глядя на мертвые лица детей, лежащих на причале порта.

— Мамочка! Мама… — Маленькая дочь дернула юбку актрисы. — Почему все они лежат на земле? Разве они не простудятся?

— Вера, не смотрите! — Обхватив актрису за плечи, Харитонов попытался встряхнуть ее, развернуть к себе, но это было бесполезно — женщина словно окаменела.

Кое-где на земле еще была кровь. Не успев впитаться в натоптанную землю причала, она стекалась в темные, почти черные лужи и казалась каким-то опасным, живым существом, способным жить самостоятельной, черной жизнью.

— Мама! — Девочка с силой дернула актрису за руку. — Вот там, смотри!

Звонкий крик вывел Веру из забытья. Она обернулась. Там, на земле, возле одного из мальчишек, лежавших лицом вниз, широко раскинув руки и ноги, сидела та самая маленькая обезьянка, так развеселившая их днем. Она неподвижно застыла рядом со своим мертвым хозяином. На серой холщовой рубахе мальчишки, в самом центре спины, разлилось широкое багровое пятно, похожее на хищный цветок, распускающийся, чтобы уничтожить все живое. Это пятно было большим. Оно растеклось по рубахе, не успев загустеть, и отчетливо бросалось в глаза на свету — так же, как и светлые волосы мальчишки, которые шевелил ветер.

Обезьянка сидела на корточках рядом с безжизненным телом. Двумя лапками она аккуратно держала кусок ячменного сахара и время от времени откусывала от него, глядя на хозяина грустными, слезящимися глазами. Доев, обезьянка вдруг повторила пронзительный резкий крик (тот самый, который привлек к ней внимание актрисы) и прыгнула на плечо к своему маленькому хозяину. Затем прижалась к нему лапками, всем телом, скорбно склонившись вниз, будто бы понимая, что случилось…

— Кто это сделал? — Губы Харитонова тряслись. Он был так бледен, что эта бледность казалась какого-то мертвецкого, синюшнего оттенка.

— Разве вы не видите французские мундиры солдат? — резко ответил Жорж де Лафар. — Для расстрела Гришин-Алмазов взял солдат у французов. Это французские войска…

— Мальчишек расстреляли за покушение на Гришина-Алмазова, — вмешался Петр Инсаров. — Все говорили, что это уличные мальчишки из порта подложили в машину губернатора бомбу. За это…

Резкий крик прервал их разговор. Это закричала Вера. Ее маленькие дочки заплакали, глядя на мать, но не решались подойти к ней. Им было страшно.

— Вера! — Харитонов обнял актрису, сцепив зубы, и изо всех сил стараясь сильно не кричать. — Вера, пожалуйста! Успокойтесь!

На нее было страшно смотреть. Когда Харитонов развернул ее к себе, то содрогнулся, испытав ощущение никогда прежде не испытанного ужаса. Ему вдруг показалось, что актриса сошла с ума, что рассудок покинул ее, милосердным облаком безумия окутав ее душу.

Но, к сожалению, это было не так. Издав страшный, какой-то горловой звук, Холодная вдруг пошатнулась и безжизненно, как сноп, рухнула на руки Харитонова.

В прихожей квартиры актрисы было полутемно, резко пахло камфорой и другими медикаментами. Харитонов вышел из гостиной. Вот уже сутки лучшие врачи боролись за жизнь актрисы, боясь, что у нее начнется нервная горячка, которая может перекинуться на мозг. Но, к счастью, на вторые сутки состояние Веры стало стремительно улучшаться — молодой организм брал свое. Горячка отступила, и актриса заснула спокойным сном — правда все же, под воздействием медикаментов.

Харитонов вышел в прихожую, где, переминаясь с ноги на ногу, стоял Мишка Япончик.

— Как она? — В его голосе звучала неподдельная тревога.

— Ей лучше, угроза миновала, — уставшим голосом ответил Харитонов. — Потрясение было слишком сильным. Честно говоря, оно могло ее убить.

— Да уж… — мрачно заметил Японец, — это кого угодно убило бы. Артисты — они ведь нежные… К крови не привыкли… Впрочем, я тоже не привык к крови. То, что произошло… За Одессу кошмар. Вы мне скажите, если чего надо — лекарства там, продукты какие…

— Благодарю вас, — устало покачал головой Харитонов, — все есть.

— Вы ей скажите… — Японец потупил глаза, — скажите, что тот, кто отдал приказ убить детей, за это ответит. Не сойдет ему с рук это… Так и скажите.

Харитонов пообещал сказать, и Японец ушел из квартиры актрисы.

Утром на Дерибасовской возле фонарного столба на самой середине улицы стояла топа. На столбе висел командир отряда французских солдат, который командовал расстрелом мальчиков. Он был голым. На груди его пристроили плакат: «За смерть одесских детей публично казнен по приказу Михаила Японца». Люди переговаривались приглушенными голосами, а особо разъяренные плевали под фонарный столб, где висел повешенный.

Вера Холодная долго сидела в постели. Наконец она велела позвать Жоржа де Лафара, который ожидал в гостиной. Она была бледна как смерть. Когда Лафар вошел, сделала знак подойти ближе.

— Я обдумала ваши вчерашние слова, Жорж, — безжизненным голосом сказала она, — и я согласна. Похоже, действительно другого выхода нет. Я сделаю так, как вы хотите. Я сделаю это.

Глава 20

Смерть Хача. Склад оружия. Правда о Призраке. Цветочная оранжерея сумасшедшего убийцы

Выстрел был внезапный, резкий, за ним — два других, и Таня абсолютно не была против, что Володя Сосновский зажал ей рот ладонью. Впрочем, она и не собиралась кричать: страшный путь по тропе мертвецов в катакомбах выбил из нее это желание.

Выстрелы смолкли, раздался характерный звук, как будто тащили чье-то тело. Затем — приглушенные, грубые голоса. Слов было не разобрать. И все это — над крышкой люка, плотно прилегающей к каменной кладке.

Они были уже в погребе, люк был под их ногами, и Тане вдруг стало невыносимо страшно отходить в сторону, в темень, и терять эту единственную реальную опору под ногами. Но Володя действовал решительно. Не переставая зажимать Тане рот ладонью, он потащил ее в сторону от люка, туда, где они смогли прислониться к шероховатой стене. Темнота почти полностью скрывала очертания их тел. Голоса теперь звучали отчетливей — просто за стеной.

— Хорошо, что ты пристрелил эту падаль, — грубый, хриплый бас прозвучал совсем близко — от неожиданности вздрогнули и Таня, и Володя. По интонации, по выражениям, по характерному, словно простуженному звучанию она сразу поняла, что это говорит бандит.

— Он сюда давно шастал, в погребе воровал, — продолжал бас, — давно хотел выдрать ему ноги. А теперь вот тебе и шанс! Давно уж я так не веселился.

— Думаешь, он один сюда пролез? — раздался второй голос.

— А с кем еще? Да не первый раз он сюда швендяет, швицер задрипанный, пес старый, — хмыкнул первый, — тырил жрачку. Шибко шустрый.

— Разве тут есть жрачка? — с удивлением протянул второй. — Да и шо ты: шустрый, шустрый — старый он был. Совсем старый. Песок сыпался. Зубу не понравится, шо ты старика застрелил.

— Золотой Зуб еще спасибо мне за это скажет! — хмыкнул первый голос. — А как бы навел на оружие, тогда да как? Думаешь, Золотому Зубу этот задрипанный халамидник задороже его гешефта?

— Ой, Макуха, шибко умный ты за все говорить, — вздохнул второй бандит. — А вот не все так оно складно вылетает, как ты затырить хочешь.

Макуха. Это имя сказало Тане многое. Так звали бессменного адъютанта, правую руку Золотого Зуба, и в бандитских кругах он был хорошо известен своим крутым нравом. Макуха был известным мокрушником — сначала стрелял, потом говорил, на расправу был скор, и в любом виде (что в трезвом, что в пьяном) лез в кулачную драку, из которой часто выходил победителем. Его не любили, боялись и презирали. Несколько раз за скорую расправу хотели поставить на ножи, и спасало его только личное вмешательство Золотого Зуба, который почему-то очень дорожил своим придурковатым, бешеным адъютантом.

Сейчас присутствие Макухи во всем этом означало дело серьезное и практически личное присутствие Золотого Зуба, так как он доверял ему во всем.

Для Тани это было странно. Она наводила справки и знала, что дворец заперт, после бегства старого губернатора в нем никто не живет, и только время от времени его используют для светских приемов — балов, благотворительных ярмарок.

И вот оказывается, что дворец не просто обитаем, а занимают его серьезные люди — бандиты Золотого Зуба. Тане стало интересно, известно ли об этом Японцу, знает ли он о том, что затевают здесь?

— Шо делать будем со жмуриком? — Резкий голос второго бандита вырвал Таню из ее мыслей.

— А нехай за здеся лежит. Ночью подберем, в темноту. Щас тащить — все глазелки вылупят, люди вокруг хороводятся. Нехай таки до ночи лежит, — отозвался кто-то.

— А ночью шо? Скажем Зубу?

— А потом скажем. В море его протащим, на лодке, там чуть подальше, через катакомбы, есть выход. Камень к башке привяжем и на дно — никто не найдет. Лодка там есть. Выйти в море — раз плюнуть. А старику будет хорошо, — сказал первый бандит. И было понятно, что ему не до шуток.

— Не знаю, как тебе. Жалко старика, — вздохнул второй.

— А чего его жалеть? Швендил, как крыса. — Первый попытался сделать вид, что ему все безразлично. — И поплатился — получил крысиную смерть. В море — и всего делов. Ну шо, пойдем помаленьку?

— Вроде как пойдем. Зуб шо казал: где он свистнет?

— Да за Привозом на Молдаванке, там на Госпитальной для окраины. Пока туда.

— Под землей пойдем?

— Да ну тебя! — судя по всему, бандит перекрестился. — В эту могилу лезть! Шо я, крыса, шоб под землей шастать? Как люди — при белом свете пойдем. И не говори мне за погреб этот вонючий — сплюнь лучше. Жмурик пока тут лежит. Зайдем за ним в темноту.

И, продолжая переговариваться, бандиты удалились куда-то в глубину, и очень скоро голоса стихли. Тогда Таня высвободилась из рук Володи, тихонько шепнула:

— Надо посмотреть.

— Они точно ушли? — Так же шепотом ответил Володя.

— Видишь, свет исчез, значит, лампы забрали с собой. Пошли, — скомандовала Таня.

— У меня лампа есть. — Володя достал из-под полы тяжелый масляный фонарь, щелкнул спичкой, она обломалась, затем он достал вторую — и все вокруг осветилось желтоватым светом.

Они увидели, что действительно находятся в погребе, где в полу был люк. Возле одной стены была насыпана полугнилая картошка.

Держа фонарь наверху, Володя осветил нишу, словно выломанную в каменной кладке, и они быстро вошли в другое помещение.

Человеком, которого застрелил Макуха, был Хач. Бедный старик лежал на спине, вытянувшись в струну. Его лицо было залито кровью: она вытекла из глубокой раны во лбу. Две других раны остались на груди страшными черными кругами.

Вскрикнув, Таня бросилась к старику, прикоснулась к холодной как лед коже. Но сделать уже ничего было нельзя. Он нашел свою страшную смерть под землей, и теперь его душа плыла по бесконечному морю, самому любимому и прекрасному для его души морю, без края и конца.

— Это он меня сюда привел. — Голос Тани дрожал от непролитых слез, — он знал катакомбы как свои пять пальцев.

— Интересно, как он оказался здесь? — удивился Володя. — Наверное, где-то еще есть лаз. Зачем он поднялся на поверхность?

— Они убили его из-за меня, — голос Тани прервался, она чувствовала отчаяние, — наверное, он шел сюда за едой… Это ужасно… ужасно…

Пытаясь ее успокоить, Володя легонько прикоснулся к ее плечу. Но для Тани его прикосновение было как удар тока. Она резко дернулась в сторону, и Володя быстро убрал руку.

— Они убили его, — голос ее продолжал дрожать, — убили человека, который знал все подземные ходы. Вот он ушел — и никто больше не будет знать этих ходов. Он даже карту не успел составить. Тропу мертвецов в катакомбах от Молдаванки до моря теперь никто не восстановит. Нет больше проводников. Ушло прошлое.

— А может, лучше и не знать эти страшные ходы, — Володя пожал плечами. — Так и сгинуть недолго. Ты лучше вон туда посмотри.

Он поднял повыше фонарь, и тут только Таня увидела, что помещение, куда они вошли, почти все полностью, сверху донизу, было уставлено большими деревянными ящиками.

— Подержи-ка фонарь, — Володя сунул Тане ручку, а сам достал небольшой ломик, подошел к ближайшему ящику и с треском вскрыл крышку. Таня посветила фонарем, и оба ахнули.

Ящик был разделен на два отделения — одно большое, другое поменьше. В большом отделении в ряд, одна к одной, были уложены винтовки. В отделении поменьше были патроны.

— Оружие, — ахнула Таня, — наверняка все ящики с оружием. Это и охранял Золотой Зуб?

— За это оружие они и убили старика, — мрачно сказал Володя. — Теперь мне понятно, почему здесь ошивался Призрак.

— Что ты сказал? — Таня была готова услышать все, что угодно, но только не это.

— Фокусник — это Призрак, говорю. Теперь я в этом уверен.

Тут только Таня вспомнила, зачем сюда шла, и для нее большой неожиданностью было встретить здесь Володю Сосновского.

— Что ты тут делаешь? — Таня отступила на несколько шагов назад, окидывая Володю злым, подозрительным взглядом. — Зачем ты пришел сюда, что здесь ищешь?

— Я шел за фокусником, я же тебе сказал, — Володя пожал плечами. — Я думал, что он Призрак. И, как видишь, оказался прав.

— Ты хочешь сказать, что сам, без проводников, этот фокусник шел один по старинному ходу, который называют тропой мертвецов, и ни разу не заблудился? Откуда он его знает? — Таня не смогла скрыть удивления.

— Понятия не имею! — Володя пожал плечами. — Но это действительно так. Он ни разу не заблудился.

— Ложь, — Таня была настроена решительно, — все ложь. Ты пришел сюда заметать следы. Это ты убил Соню.

— Какую Соню? — опешил Володя. — Ты что, бредишь?

— Соньку Блюхер, твою любовницу! У тебя был с ней роман! Она в кабаре вместе со мной выступала. Ты спал с ней, а потом придушил! — Таня уже не могла сдерживаться.

— Таня, побойся Бога! — взмолился Сосновский. — Какой роман, какая Сонька, какая любовница? Не было у меня никакого романа! Разве ты не знаешь меня? Стал бы я крутить с какой-то актриской! Что с тобой! Да я эту Соньку и в глаза не видел! Кто она вообще такая!

— Ты издеваешься надо мной? — Таня поджала губы. — Это та девушка, которую задушили здесь, на балу губернатора! Она должна была выступать в Театре теней! Губернатор заказал модное зрелище. Дверь открыли — а она там, мертвая!

— Ну теперь я хотя бы понял, о чем идет речь, — выдохнул Володя. — Таня, жизнью тебе клянусь, никакого романа у меня с ней не было! Я этим убийством заинтересовался потому, что сам был приглашен на губернаторский бал. Я статью даже написал про убийства артисток. Но сюда я не из-за убийства пришел, а по другому поводу. Так ты думала, что я тебя забыл и связался с другой девчонкой? Что за глупость! Разве это возможно? — Володя смотрел на Таню не отрываясь.

Таня задумалась. Действительно, кроме сомнительных слов Тучи у нее не было никаких других доказательств. Да и Туча не говорил, что это точно. Он просто сплетничал, предполагал. Но он мог ошибаться.

Сура ничего не говорила о Володе, а ведь она должна была бы знать. Она рассказывала о Петре Инсарове, даже о бандитах, которые использовали Соню в тайном заведении на Косвенной. Но ничего не говорила о Володе.

Может, все это было жутким недоразумением, и она ошибалась? Если так… Таня застыла в растерянности. Фонарь отчетливо освещал лицо Сосновского, и Таня читала на нем ту искренность, которую привыкла видеть. Теперь у нее не было ни тени сомнений. Произошла ужасная, роковая ошибка… Как же много времени было потеряно из-за ее вспыльчивости, из-за ее глупости…

— Я тебе клянусь — у меня ничего не было с той девушкой, — еще раз повторил Володя, — и, конечно, я ее не убивал. Мне жаль, что ты так думала.

Внезапно по его лицу пробежала какая-то тень, и Таня поняла, что это не все. Есть еще что-то, что его мучает.

— А вот о тебе я ничего не знаю, — внезапно сказал он. — А о тебе ходили страшные слухи… О балерине… А если ты ревновала меня к этой девушке, может, ты ее и убила?

Таня отшатнулась. Оказывается, страшные сплетни дошли и до него тоже.

— Это смешно, — голос ее задрожал помимо воли, — ты прекрасно знаешь, что я неспособна на убийство.

— Знаю, — кивнул Володя, — но люди меняются.

— Если я убила ее, то зачем вернулась сюда?

— И правда: зачем ты пришла сюда? — спросил Володя.

— Из-за нее. Соня… Она искала меня за день до своей смерти. Хотела что-то рассказать. А потом я узнала, что она сама шла во дворец по тропе мертвецов. Через катакомбы.

— Это невозможно, — Володя покачал головой, — девушка не могла пройти этот путь одна. Кто-то ее вел.

— Она шла одна. Мне сказала об этом ее сестра, самый близкий человек. А она знает.

— Это какая-то ошибка. Как можно заставить человека пройти такой страшный путь?

— Вот и я думаю о том же. Почему Соня шла так? Что заставило Соню одну лезть в узкий проход, в катакомбы под морем? Кто ее заставил, как уговорил, почему и каким образом все это произошло? Я не понимаю, что за сила может настолько подчинить человеческую волю!

— Сила Призрака, — внезапно сказал Володя, — сила фокусника — гипнотизера.

— Ты хочешь сказать, что она была под гипнозом?

— Во всяком случае, мне это представляется так. В катакомбы ее отправили, чтобы без свидетелей задушить по дороге. Ее загипнотизировал Призрак. Велел идти. Он же вел ее по дороге.

— Убийца — Призрак? — ахнула Таня.

— Похоже, он. Я ведь следил за ним. Выследил из клуба. Я несколько раз шел за ним этим ходом. А потом решил пойти один. И вот, встретил тебя… Неожиданно, правда?

Призрак… Таня содрогнулась от страшных воспоминаний. Сразу в памяти возникла жуткая ночь на Втором христианском кладбище, могила со скелетом младенца. Неуловимый Призрак… Гипнотизер. Теперь все становилось понятным.

Обладая невероятными способностями к гипнозу, он воздействовал на людей, заставляя их подчиняться, даже убивать себя, причинять себе вред. Его сила была ужасающе страшным оружием. Теперь было ясно, как он умудрился выйти из тюрьмы, он мог выйти из любых застенков, буквально уничтожив своих тюремщиков. И вот теперь этот жуткий Призрак убивал женщин-актрис. Зачем он это делал, ради какой цели?

— Ты видел его лицо, смог бы узнать? — спросила Таня.

— Я его видел, — Володя вздохнул. — Он ничем не выделяется в толпе. Абсолютно непримечательная внешность. Средних лет, залысины. Лицо как будто примятое, смазанное, стертое. Есть такие странные лица — как будто была яркая картинка, а ее потом смазали тряпкой и стерли все, что было. Вот и у него лицо такое… вытертое.

— Кто он такой? Артист?

— Ну разумеется, я узнал, что мог. Гастролирует как известный гипнотизер. Вхож во все артистические круги, поэтому легко находит контакт с актрисами. Я пытался выяснить, где он живет. Но в гостинице, которую он указал как свое постоянное место жительства во всех документах, он не регистрировался. Солгал. Очевидно, живет где-то на частной квартире. А это все равно что искать иголку в стоге сена.

— Артист — прикрытие. Он что-то готовит. Недаром здесь все это оружие. Может, восстание?

— Ну, чтобы красные устроили второе восстание, для этого нужно убрать из Одессы французов. А это не так-то просто сделать.

— Не знаю… — Таня покачала головой, — мне кажется, что такие люди, как этот Призрак, способны на все. Интересно, откуда у него деньги на оружие?

— По моим сведениям, его спонсирует Золотой Зуб. Думаю, он хочет скинуть Японца, — сказал Володя, демонстрируя удивительную для Тани осведомленность в делах бандитской Одессы. — Очевидно, что Золотой Зуб спелся с красными, и те пообещали ему реальную власть. С ним связался Призрак и явно наобещал чего угодно.

— Откуда ты в этом разбираешься? — не выдержала Таня.

— Следил за тобой, — улыбнулся Володя. — И потом, я бывший газетный репортер, который снова вернулся к журналистике. Репортерская жилка не пропадает просто так.

— Тогда ты должен знать, что этот дом нежилой, — усмехнулась Таня.

— Снаружи — да. А внутри… Идем посмотрим.

Они быстро пошли по коридору, который тянулся за ящиками с оружием. Именно сюда ушли бандиты, убившие старика Хача.

— Интересно… А у Золотого Зуба откуда деньги на оружие? — хмурясь, рассуждала вслух Таня. — Бандит он неудачливый, в последнее время ему не фартит. Так, корчится, пытается доказать, что он фраер. Но крупных дел не было.

— Господи, как отвратительно, когда ты переходишь на бандитский язык! — поморщился Володя. — Раньше ты так не говорила.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — парировала Таня, — в конце концов ты сам говорил, что я дитя Молдаванки.

Они шли уже достаточно долго среди одинаковых, запертых дверей, как вдруг им в ноздри ударил резкий запах сырой земли — словно они оказались в погребе или на кладбище.

— Что это? — Таня даже остановилась, принюхиваясь. — Опять катакомбы?

— Насколько я понимаю, запах идет отсюда, — Володя тоже остановился, с интересом смотря на дощатую дверь, которая была немного приоткрыта. — Давай посмотрим.

Таня хотела ему помешать, но Володя уже распахнул дверь и даже стал спускаться по лестнице. Эта дверь была ходом, ведущим к узкой, тесной лестнице с крутыми, высокими ступеньками.

— Снова катакомбы, — заворчала Таня, — плюнуть нельзя, чтобы не ступить в катакомбы, черт бы их побрал…

И действительно, лестница вела все ниже и ниже, а запах сырой земли все усиливался, забивая ноздри.

— Какая мерзость… — Таня поморщилась.

— Пахнет не только землей, но и навозом, — удивился Володя. — У нас в Петербурге так пахло в цветочной оранжерее после полива. Там были удивительно красивые цветы, но из-за запаха я брезговал туда заходить.

— Ты у нас вообще брезгливый, — не могла удержаться Таня, но Володя сделал вид, что пропустил ее слова мимо ушей.

Еще несколько ступенек вниз — и, разглядев арку входа, Володя зажег фонарь. Наконец они прошли последнюю ступеньку, и…

Таня ахнула! Сдержаться она просто не смогла. Зрелище, открывшееся их глазам, было абсолютно невероятным, самым фантастическим из всех, которые они видели в жизни. И если бы им кто-то сказал, что подобное они обнаружат в подвалах бывшего губернаторского дворца, они решили бы, что тот человек сошел с ума.

Глазам Тани и Володи открылась цветочная оранжерея — но что это была за оранжерея! В вольерах-клумбах, разделенных деревянными перегородками, росли исключительно редкие цветы.

Таня ужаснулась, с порога разглядев синие орхидеи — такие же, какие ей довелось уже видеть.

В загородках росли самые невероятные цветы — гвоздики, лилии, розы, множество ярких осенних цветов, разбрасывающих вдоль грубых стен из тесаного камня свои самые яркие краски. Воздух был сухим и теплым. Однако запах был действительно отвратительным.

Эти цветы кто-то поливал — вода в кадках и вазонах была мокрой, и Таня вспомнила слова Володи о том, что так пахнут удобрения после полива.

Фантастическое зрелище было настолько невероятным, что в первые минуты они просто стояли и смотрели вперед на это море подземных цветов, которые все равно были прекрасны, даже без солнечного цвета. Таня вдруг вспомнила свое странное ощущение, преследующее ее, когда она получала букеты в Оперном театре. Цветы были без запаха, и ей все время казалось, что они какие-то безжизненные. Теперь ей было ясно почему — эти цветы выращивали под землей.

— Боже мой. Что же это такое… — буквально простонала Таня, глядя на это великолепие, порожденное больной, безумной фантазией убийцы.

— Оранжерея Призрака. Он действительно сумасшедший, — мрачно прокомментировал Володя, — только больная фантазия заставляет убивать, а затем украшать трупы женщин цветами. Он полный псих.

— Ужасно… — Таня вздрогнула, — значит, он действительно сумасшедший убийца. Но зачем он посылал цветы мне?

— Боюсь даже предположить, — вздохнул Володя. — Похоже, он считает свои жертвы чем-то вроде цветов.

— Ты хочешь сказать, что я была для него очередной жертвой?

— Не все так просто. Боюсь, во всех этих убийствах у него была какая-то цель. Определенная цель. И если мы ее не узнаем, а мы пока ее не знаем, он будет продолжать убивать.

— Считает этих женщин цветами, — задумалась Таня, — а кому преподносят цветы?

— Да мало ли кому! Именниникам, победителям…

— То есть мужчинам. И этих девушек он пытался преподнести кому-то, как букет цветов. А когда они не оправдали его ожиданий, просто выбросил, как выбрасывают цветы из вазы.

— Любопытная мысль, — Володя с интересом посмотрел на нее, — узнать бы, кому он их преподносил, и почему выбросил…

— Если мы это узнаем, мы поймем мотив убийств, а также имя очередной жертвы, — подытожила Таня, — а чтобы это сделать, мы должны найти Призрака. Ты знаешь его в лицо, а это уже немало.

Глава 21

Сплетни о романе актрисы. Императорская купель. План Тани. Ржевский-Раевский нашел кандидатуру на убийцу актрис

Таня споткнулась, зацепилась за ступеньку каблуком, с трудом удержалась на ногах. Фира с силой толкнула ее локтем и зашипела.

— Платье-то! Платье!

И действительно: пышный шлейф платья Фиры пришелся как раз под каблук Тани, и песочное хрупкое кружево повисло блеклой полоской вдоль оторванной оборки.

— Ну, и как я теперь сдам это в костюмерную! — зло шептала Фира. — У тебя голова или шо?

— Перестань, — отмахнулась от нее Таня, — дома заметаешь ниткой — никто и не заметит.

Таня и Фира находились на кинофабрике «Мирограф» и в толпе других актеров шли к съемочному павильону, где снимались в новом фильме Дмитрия Харитонова. Это была драма по рассказам Чехова. Девушки были одеты в костюмы той эпохи. Таня — в пестрый костюм цыганки, Фира — в пышное платье светской дамы из высшего общества. В главной роли в фильме играла Вера Холодная.

Получить роль в этом фильме стало для Тани настоящей удачей. Надо ли говорить, что она буквально расцвела, когда в первый же день съемок знаменитая актриса узнала ее и любезно с ней поздоровалась. С тех пор съемки шли каждый день, быстро, с утра до вечера, и к концу недели новый фильм должен был уже появиться в кинотеатрах.

Красавица Вера Холодная играла цыганку из хора, в которую влюбился богатый барин. И на фоне этой любви было очень много драматических событий.

Съемки шли в жестком графике — актерам массовки не давали спуску ни на минуту. И вот теперь, по окончании перерыва, все они спешили вернуться в павильон.

— На что ты засмотрелась? — полюбопытствовала Фира. — Ты же всегда такая собранная.

— Да вон там, посмотри, — Таня указала рукой на странную сцену, которая приковала ее взгляд.

В павильоне в старинном кресле буквально из чеховского спектакля сидела красавица-актриса уже в съемочном цыганском костюме, а возле ее ног, на маленькой скамеечке, примостился мужчина, не узнать которого было нельзя. Это был Анри Фрейденберг, всем известный француз, олицетворение власти в Одессе. Здесь его знала даже последняя собака, как сказала бы Фира. Но в человеке, который сейчас сидел рядом с актрисой, гордого и надменного француза узнать было нельзя.

Он целовал ей руки, преданно заглядывал в глаза и выглядел как человек, который не видит никого вокруг. Разорвись у его ног бомба, и тогда он не заметил бы взрыва. Он не видел ничего, кроме предмета своей любви. Даже не любви, а вселенского обожания, потому что глаза француза, когда он смотрел на актрису, были совершенно безумны. В них горел испепеляющий огонь, который при ближайшем рассмотрении мог испугать.

— Это же француз, Фрейденберг, — пожала плечами Фира. — Он который день здесь сидит. У них же роман.

— У Фрейденберга роман с Верой Холодной? — не поверила Таня.

— Ты что, с дуба рухнула? Еще какой! Он совершенно от нее без ума! — с завистью вздохнула Фира. — Надо же, как она мужчинами крутить умеет! Он буквально ест с ее рук! А какие подарки делает — все сходят с ума от зависти! Бриллиантовые колье и даже настоящий автомобиль.

— Не знала, что роман завязался так быстро, — с подозрением сказала Таня.

— Ты единственный человек в городе, который это не знал! — хмыкнула Фира. — Да вся Одесса уже сколько кишит сплетнями, что Фрейденберг влюбился в Веру Холодную! Они неразлучны.

— Просто не понимаю, зачем она с ним, — задумчиво произнесла Таня.

— Да он же красавец! И богат. И здесь, в Одессе, делает, чего захочет. Все пляшут под его дудку. Он же главный здесь над всеми французами, все так говорят. А как он ее обхваживает, как обхваживает! Да кто бы устоял! — Фира даже глаза закатила.

— Они любовники? — наивно спросила Таня, но Фира только расхохоталась в ответ.

— Ну ты даешь! Кто же таких вещей не понимает! Да вот тебе пример: два дня назад был благотворительный вечер в гостинице «Лондонская», она там пела дуэтом с Петром Инсаровым. И, конечно, в первом ряду сидел Фрейденберг. Так вот потом был прием, а они на прием не пошли, поднялись в номера, и сутки не выходили из номера, горничные все проследили. И только через сутки покинули гостиницу — порознь, для конспирации. Разве это не доказывает, что они любовники? Какие еще нужны доказательства?

— А между тем она не выглядит особенно счастливой, — всматривалась в актрису Таня, — у нее в глазах печаль. И вид какой-то поникший. Влюбленная женщина так не выглядит. Я бы не сказала, что она счастлива.

— Да брось ты выдумывать! — Фира пожала плечами. — Просто она всегда такая инфантильная. Ты раньше не замечала.

— Королева печали… — задумчиво протянула Таня, — она выглядит именно так. Королева печали.

В этот момент к актрисе и ее спутнику подошел Петр Инсаров, который тоже снимался в фильме. Он что-то сказал французу, тот поцеловал актрисе обе руки и ушел. А Вера с Инсаровым углубились в служебный коридор.

— Какие у нее дела с Инсаровым? — нахмурилась Таня. — Вот уж отвратительный тип!

— Да он же ее партнер по фильму! — удивилась Фира. — Пошли репетировать, наверное. Да ты просто помешалась на ней! А Инсаров действительно отвратительный тип, — добавила она тут же. Этого красавца Фира возненавидела с того самого момента, когда он отверг ее ухаживания. Как и все барышни из артистического мира, она пыталась подкатиться к звезде, но у нее это не прошло.

Таня нахмурилась. Во всем происходящем здесь, в сцене, которую она только что наблюдала, было что-то фальшивое, чувствовалась какая-то тревога. Кроме того, у нее из головы не выходило бледное лицо Веры Холодной, печаль в ее глазах. С тех пор, как начались съемки нового фильма, она всегда была печальна. И эта печаль трогала сердце Тани. Ей страшно хотелось помочь Вере, но она не знала чем и как.

Кроме того, Таня слышала о том, что в Москве у актрисы был муж. Об их любви ходили легенды. И вдруг — Фрейденберг. Да еще так быстро!

Если бы актриса хотя бы выглядела счастливой, то можно было бы поверить во внезапно вспыхнувшую страсть. Но Холодная выглядела совсем не так, как выглядит счастливая женщина. Эта бледность, эта печаль в глазах…

К тому же было странно, что вокруг актрисы все время вьется Петр Инсаров и этот его друг, тоже француз (его имя Таня позабыла). Этот француз стал таким частым гостем на съемочной площадке, что, казалось, он тоже участвует в съемках фильма.

А между тем кто-то из знакомых девиц успел рассказать Тане, что француз работает в военной канцелярии Фрейденберга и по факту является очень важной шишкой. Почему же он все время торчит здесь?

Создавалось впечатление, что Инсаров и этот француз ни на секунду не выпускали актрису из-под своего контроля. Они терлись вокруг нее с обеих сторон и была очень странной эта внезапно возникшая связь, тем более если учитывать, что раньше Вера Холодная особой дружбы с Инсаровым не водила.

У Тани создавалось странное, ничем пока не оправданное впечатление, что эти двое словно подталкивают актрису к Фрейденбергу, следят, чтобы она не отходила от него ни на шаг. Но Таня не понимала зачем. Все это выглядело очень странно. И совершенно не прибавляло актрисе счастья. — Таню неприятно поражала печаль, застывшая в ее глазах.

Несколько раз она даже порывалась подойти к актрисе и поговорить. Но как только она решалась, возле актрисы тут же вырастал либо Инсаров, либо этот его друг. Либо сама Вера обсуждала съемки с режиссером или Харитоновым, и подойти к ней не было никакой возможности — да Таня и сомневалась, что актриса станет с ней говорить.

А между тем сердце ей подсказывало, что вокруг актрисы происходит что-то очень плохое — плетутся какие-то интриги, совершенно не доступные Таниному пониманию. И все указывало на то, что Холодную покрывает какая-то плотная завеса интриг и недоброжелательности.

И от этого у Тани постоянно щемило сердце. Не понимая, что происходит, и какое ей, собственно, дело до этой женщины, она постоянно следила за ней.

А между тем у Тани было достаточно своих собственных проблем, по сравнению с которыми любовные романы звезды могли показаться лишь детскими выходками.

В начале месяца ее кабачок на Садовой был закрыт военными властями. По распоряжению Гришина-Алмазова все, на его взгляд, подозрительные кафе, трактиры, кабачки, пивные и прочие забегаловки были закрыты — как местонахождения преступного элемента. Причем закрывались такие заведения без всяких правил, без компенсации и объяснений. Владельцам разрешалось только забрать свои личные вещи. И поделать с этим ничего нельзя было. Даже Японец не мог вмешаться в ситуацию. После неудавшегося покушения на Гришина-Алмазова он сам находился на нелегальном положении. Но, тем не менее, ресторан «Монте-Карло» — штаб-квартиру Японца на Торговой — никто закрыть не осмеливался. И Таня встречалась теперь со своими людьми именно там.

Так же плохо обстояло все и в бандитском мире Одессы. Неуемная энергия Гришина-Алмазова вставила такие палки в колеса, что людей элементарно стало не хватать. После облав и расстрелов у Тани осталась только четверть банды — остальные были либо в могиле, либо в тюрьме без всякой надежды выбраться.

На фоне всего происходящего Таня и сама понимала прекрасно, что очень странно интересоваться чужой судьбой в то время, как ее собственная висит на волоске. Но ничего не могла с собой поделать. Это было выше ее. И оставалось только думать, что все подозрения Тани были лишь результатом ее расстроенных нервов. Во всяком случае Таня очень на это надеялась.

В кабинете Японца на Торговой собрались шестеро: сам Японец, его бессменные адъютанты Гарик и Майорчик, новое доверенное лицо Моня Шор, Таня и самый старый вор, человек Тани Хрящ. Перед Мишкой на столе лежала небольшая красочная миниатюра — маленькая картинка, выполненная яркой эмалью, больше похожая на икону, чем на произведение искусства. И все шестеро, не отрывая глаз, смотрели на нее.

То, что там было изображено, в натуральную величину стоило целое состояние. И все это понимали.

— Это императорская священная купель, — Японец продолжал свой рассказ. — Из Казанского собора в Петербурге. Священный сосуд, в котором по традиции крестили всех членов императорской фамилии и их ближайших родственников. Выполнен целиком из червонного золота, а на эмалевых медальонах — видите, по бокам, бриллианты. А крест на днище купели выложен из сапфиров — потому, что сапфиры якобы водные камни, хорошо ладят с водой. — Он обвел цепким взглядом лица присутствующих. Все молча и внимательно слушали его рассказ, не отрывая глаз от картинки, лежащей на столе.

— В общем после шухера, шо да как, — продолжил Японец, откашлявшись, — купель перенесли в Казанский собор, да находилась она там недолго. Лапу на нее наложил кто-то из беляков, не знаю, шо за странствия там были, знаю только одно: за сейчас, в обстановке полной секретности, по железной дороге эту купель везут сюда, в Одессу. Это распоряжение Гришина-Алмазова, который, по слухам, собирается отдать купель Анри Фрейденбергу.

— Взятка? — Хором воскликнули Моня Шор и Хрящ, и с удивлением взглянули друг на друга.

— Взятка, — подтвердил Японец. — Гришин-Алмазов много чего нагадил. Так нагадил, что французы засобирались кишнуть его из губернаторов. Вот он и решил дать взятку Фрейденбергу, чтоб они его не трогали и оставили Одессу на откуп ему. Ничего не попишешь, взятка хорошая. И, за главное, прибудет в самое время. Мне тут кое-что про Фрейденберга этого нашухерили. Так вот: есть правда за то, что по какой-то причине Фрейденберг начал вывозить все свои ценности из Одессы, все то, что тут наворовал.

— Куда? — в этот раз хором спросили Гарик и Моня Шор, задавшие один и тот же вопрос Японцу.

— За границу, — усмехнулся Японец, — куда же еще? Не в Житомир же! Драпать он собирается — и вот тут возникает главный вопрос. Неужто французы будут тикать из Одессы как можно за быстро, да так тайком? В любых делах Фрейденберг без расклада не останется. А ценности он из Одессы вывозит. И взятку Гришина-Алмазова вывезет тоже. Так вот, — Японец обвел всех собравшихся тяжелым взглядом, — надо бы сделать ноги этой купели, пока француз этот не приделал ей хвост.

— Когда она прибудет? — спросил Майорчик.

— За Одессу за два дня. Ночью. В специальном вагоне, который закрасят, как грузовой. Разгружать будет личная охрана Гришина-Алмазова. Есть у него такой цепной пес, Орловым зовут. Вот этот самый Орлов и руководит операцией. Затарят купель в ящик, отвезут французу, и все шито-крыто. Ни одна мышь дырку в корыте не прогрызет. А мы заможем. Мы должны сделать ноги раньше.

— Информация хоть точная? — спросила Таня, которой совершенно не нравилось услышанное.

— Точнее не бывает! — усмехнулся Японец. — Свои люди стукнули. И теперь от вас зависит — будем купель брать?

Адъютанты Японца загудели, Хрящ нахмурился. Таня промолчала.

— Тут такое дело… — Майорчик кашлянул, — там наверняка есть вооруженная охрана. Это ж сколько людей надо, сколько стволов. И людей еще задарма положим, как они палить начнут. Нехорошо выйдет, некошерно, если мы с голым тухесом на пушки полезем.

— Охрану уберем, — кивнул, соглашаясь, Японец. — А шо ты хочешь — за пару миллионов шоб тебе дорожку выстлали? Ты знаешь, сколько стоит эта купель?

— Оно понятно, — Майорчик откашлялся, — но люди… Их нету.

— Вот она даст, — Японец не глядя, кивнул в сторону Тани. — Хрящ поможет молдаванских собрать. Груз прибудет скоро. Если соберемся, можем достойно его встретить. Ножки приделать — и наше вам здрасьте!

Все вновь заговорили одновременно, и в этом гомоне ничего нельзя было разобрать.

— Алмазная, что скажешь? — Японец наконец повернулся к Тане и посмотрел ей в глаза.

— Скажу, что нужно в точности знать план, чтобы не положить лишних людей, — ответила она твердо. — А людей всех дам, но надо знать план.

— Тебе-то план зачем? Ты ж под пули не полезешь! — раздраженно заявил Гарик.

— Я, как и все, участвую в деле, — сказала Таня, пытаясь сохранять твердость. — Но чтобы людьми не рисковать задаром, надо знать план.

— Она права! — Японец легонько стукнул по столу. — Значит, все за? Беремся!

Бандиты были готовы забирать купель хоть сейчас. Ослепленные золотом, они не задумывались о деталях и последствиях, в отличие от Тани, которая предпочитала знать все наперед.

Услышав окончательный ответ, Японец твердым голосом принялся излагать детали уже существующего плана. Расстелив на столе самодельную карту, он закрепил ее двумя стаканами по краям и принялся объяснять.

— Поезд будет обычный. Брать до Одессы никого нельзя — не оберешься в чистом поле тикать людей, не говоря за то, что в этом чистом поле какая зараза только не швендяет, — говорил Японец. — Вот здесь отряды Григорьева. У них за Одессу до сих пор слюнки текут. Значит, подъезды к городу отпадают — шибко быстро простреливаются. Сейчас все шустрые очень за пули возьмутся. Но есть одно место — вот оно, на карте выделено крестиком, где улица Слободки пересекается с железнодорожным полотном. Настоящая жилая улица, там локомотив всегда замедляет ход потому, что путь перегораживают тачанки там всякие, телеги, подводы. Значит, именно в этом месте надо брать.

— Как брать? — и тут все заговорили одновременно, только одна Таня сказала то, что диссонансом прозвучало в общем хоре:

— Надо остановить локомотив. — И хоть тихо она это произнесла, все услышали.

— Легко сказать! — фыркнул Гарик. — А как это сделать?

— Подводы, к примеру, — прищурился Японец, — колею железнодорожную может преградить несколько крестьянских подвод и стать на путях.

— Подумаешь, подводы! — снова фыркнул Гарик, — да за подводы выйдет охранка — солдаты там, швицеры ихние переодетые, да сдвинет в сторону — и всего делов. А фордабычится кто за будет, тут же стволами зарешетят в капустный порошок.

— Он прав, — кивнул Майорчик. — Охрана быстро сдвинет подводы в сторону. И всего делов. Никто и рыпнуться не успеет за этих подвод.

— Оно-то так, — деловито кивнул Японец, — а если в подводах несподиванка будет, шо все солдаты зенки повылупливают да зарастеряются. Тогда как? — Все замолчали.

Японец посмотрел на Таню, она перехватила его взгляд и все поняла. Прекрасно поняла, зачем находится здесь (хотя до этого момента все ей казалось весьма сомнительным и подозрительным). Она даже испугалась тому, как быстро и точно прочитала мысли Японца. И усмехнулась самой себе.

— Объясни, — кивнул ей Японец.

— Неожиданность, — пояснила Таня, — к примеру, беременная баба, на сносях, которая в момент, когда солдаты пойдут к телеге, начнет рожать. Это как?

Все присутствующие мужчины (за исключением Японца) уставились на нее. Таня спокойно выдержала их взгляд.

— Ведь самое главное что? — продолжала она. — Главное сделать так, чтобы поезд остановился, а солдаты, вооруженная охрана, которая выйдет из поезда, не стала стрелять. Ну станут они стрелять в беременную бабу с огромным животом, которая вопит от боли? Как думаете?

— Да где ж ее взять, эту беременную бабу? — вдруг выпалил Моня Шор. — Да еще шобы начала рожать? — Все бандиты посмотрели на него. Никто даже не засмеялся.

— Не, ну ты конченый кусок адиета! — встал Майорчик. — Это ж надо быть за таким двойным адиетом в четыре ряда!

— А шо такое? — Моня Шор невинно хлопал глазами, — я ж за дело говорю… Ну, ладно. Раз уж не за так…

— Смотрите, как может сработать. — Таня вздохнула и начала излагать свой план действий. — Берем две подводы, к примеру, крестьянские телеги, — неожиданно ее вдруг увлек этот план, — одна телега переезжает железнодорожные пути, а другая останавливается на рельсах. Ось вылетела или сломалось колесо. Поезд стоит. Из поезда выходят солдаты, нацеливают ружья на телегу. Слышат дикий вопль. Мужики в телеге везут в город беременную бабу, и вдруг она с перепугу начинает рожать. Они не знают, что делать, солдаты в шоке, баба орет… Ну что, станут они стрелять в такой ситуации?

— Никогда в жизни! — воскликнул искренне Майорчик.

— Вот, — согласилась Таня. — Стрелять они не станут. А что будут делать?

— Окружат телегу… Ну, не знаю, может, начальство позовут…

— А пока они будут думать и оружие опустят, люди в первой телеге, которая проскочила пути, заскочат в вагон поезда, а мужики из второй телеги, где баба рожает, возьмут солдат на прицел… Да так быстро, что те не успеют и сообразить, что произошло. В этом случае убрать охрану, оставшуюся в поезде, будет гораздо проще, чем атаковать с внешней стороны. — Ну, где-то так, — вздохнула Таня.

— Оно, может, и так, — кивнул Майорчик, — особенно если в первую телегу людей побольше набить…

— Набить можно — спрятать под соломой, под тулупами, — размышляя, сказала Таня, — но все зависит от быстроты. Баба будет страшно орать, отвлекать внимание солдат. А люди должны воспользоваться тем, что солдаты смотрят на бабу, и проникнуть в глубь поезда. Ты, Майорчик, к примеру, зная план, можешь их провести.

— Толково придумала! — кивнул Майорчик. — Сама сообразила? Или подсказал кто?

— Сама, — усмехнулся Японец. — Я ее знаю. Она в делах столько же, сколько вы. Даже меньше.

— Просто мне подумалось, что солдаты могут ожидать нападения — тех же банд Григорьева, одесских бандитов. А вот рожающей деревенской бабы они точно не ожидают, — усмехнулась Таня.

— Оно-то понятно, — вдруг произнес, растягивая слова Моня Шор, — а что с бабой-то будет? Жалко бедолашную! Как же она во время налета родит?

Громкий, оглушительный гогот всех собравшихся в кабинете Японца был ему единственным ответом.

— Значит, на том и порешим, — подвел итог Японец, вытирая слезы с глаз, — будет такой план. Ты справишься? — Он уже совсем строго посмотрел на Таню.

— Справлюсь. Не впервой, — так же строго кивнула она.

В три часа ночи в комнатушке на четвертом этаже, где располагалось следственное управление, горел свет. Щеголевато одетый Ржевский-Раевский, поправляя свежую гвоздику в петлице, склонился над письменным столом. Освещаемое тусклой желтой лампочкой, лежало полицейское досье, вынутое из архива. Оно было написано еще германцами, и слой пыли на папке отчетливо был виден.

Ржевский-Раевский аккуратно, брезгливо, двумя пальчиками раскрыл папку и принялся просматривать различные документы. Особенно заинтересовал его полицейский протокол допроса. Отложив в сторону все остальные бумажки, он принялся его читать.

Дверь отворилась. В кабинет вошел Владимир Орлов. Лицо его было хмурым.

— Что ты здесь делаешь? — рассердился он.

— Посмотри, — Ржевский-Раевский сунул под нос ему протокол допроса, — ты только посмотри, что я нашел в полицейском архиве! Оказывается, дураки-германцы уже пытались допрашивать предполагаемого убийцу. Я напал на золотую жилу. Это же невероятно!

— А что тебе с того?

— Как что? Одним выстрелом мы убьем обоих: прищемим хвост Японцу и обрадуем Гришина-Алмазова, чтобы усыпить бдительность! Шедевр!

— Я знаю про этот протокол, — сказал Орлов, — я думал использовать именно этого человека в нашем плане с Фрейденбергом. Именно его… Не получилось.

— Ты серьезно? — От удивления Ржевский-Раевский широко раскрыл глаза.

— Вполне. Но теперь план стал другим. Можешь делать, что хочешь. Арестовывай. Есть только одна просьба. Как арестуешь этого человека, отдашь мне.

— Нет, — голос Ржевского-Раевского заметно дрогнул, — ты опять этого не сделаешь. Это нельзя. Неправильно.

— Прекрати. Ты знаешь — мы связаны с тобой одной веревкой. И я не советую тебе прерывать эту связь. Иначе… Ты знаешь, что будет.

— Я понял, — голос Ржевского-Раевского стал совсем мрачным, — после ареста получишь.

Орлов удовлетворенно кивнул.

Глава 22

Литературные вечера Одессы. Рассказ художника о киевских застенках. План провалился. Крыса в банде Японца

Литературный вечер был в самом разгаре, и постепенно, к моменту закрытия, публика переместилась в огромную квартиру на Екатерининской, которую арендовал Володя Сосновский. В этой атмосфере он чувствовал себя как рыба в воде.

Приобретение кабаре позволило Володе проводить литературные вечера в том количестве, в котором хотел он сам. В то время, к началу 1919 года, Алексей Толстой устраивал в Одессе театрализованные «вечера чтения», которые публика быстро окрестила «литературными средами». Чтобы подогреть ажиотаж публики, Толстой, по совету своих литературных друзей, сделал эти «среды» закрытыми, с ограниченным входом для желающей публики. Эта идея заставила всю Одессу ломиться туда.

В «Литературно-артистическом обществе» со своими вечерами дебютировал Иван Бунин. Он также создал в Одессе первый толстый литературный журнал «Объединение», что подчеркивало его цель: объединить все культурные слои литературы и артистического мира, переместившиеся в Одессу от ужасов кровавых восстаний, разрухи и войны.

Едва узнав о создании литературного журнала, Володя Сосновский понес Бунину рукопись своего второго романа, который к тому времени только успел дописать. Взяв роман, Бунин согласился его просмотреть и очень скоро перезвонил. В присутствии известного писателя Сосновский волновался, как школьник, но все же старался держать себя в руках.

— Вы давно пишите? — предложив Володе сесть, Бунин достал рукопись из ящика письменного стола.

— Это мой второй роман, — Володя прокашлялся и ответил, как ему показалось, с гордостью: — Первый уже вышел. — Он назвал известное в то время издательство.

— Я знаю это издательство, — усмехнулся Бунин. — В нем печатают всех. Это не считается.

— Почему не считается? — Володя опешил и принял воинствующий вид. — Все это литература нового времени! Все остальные издательства — это старый мир, отживший век. Будущее за новой литературой.

— Все это я уже слышал, — устало кивнул известный писатель. — Но очень сложно называть издательством организацию, где печатают всех.

— Это устаревшее мнение, — рассердился Володя и вновь повторил: — За такими издательствами будущее. Это литература нового времени, все остальное устарело и свое отжило. Будущее — за такими книгами!

— Скажите, — потер переносицу Бунин, — ну скажите, а почему вы написали криминальный роман?

— Ну как… — Володя просто растерялся от этого перехода, — как-то захотелось. Подумалось, что можно попробовать. Я очень хорошо знаю криминальный мир.

— Я слышал, вы были известным газетным репортером?

— Почему был? Я и сейчас известный газетный репортер, знаменитый Трацом, — с пафосом ответил Володя.

— Да, конечно, — усмехнулся Бунин. — Конечно. Это чувствуется по вашему слогу.

— А что не так с моим слогом? — насторожился Сосновский. — Говорят, что у меня великолепный слог! Я и сам знаю, что сейчас пишу не так, как раньше, а гораздо лучше. Я очень вырос в своем мастерстве.

— Вам нужно поработать еще, — Бунин, чувствовалось, не хочет смотреть ему в глаза.

— Зачем? — остолбенел Володя.

— Ну как… Поработать над вашим романом. Видите ли, у вас не получился криминальный роман. Честно говоря, вообще никакой роман не получился. Вам нужно больше работать, и работать очень серьезно.

— Что вы такое говорите! — возмутился Володя. — Короче, вы будете печатать мой роман или нет?

— К сожалению, нет, — Бунин, наконец, твердо посмотрел на Володю. — Редакционный портфель заполнен, мы пока не принимаем новые материалы. Я рекомендую вам еще поработать над романом. — Он встал.

Сосновский вышел в ярости, но постепенно эта ярость сменилась восторгом: «Да он мне завидует! Этот расхваленный Бунин мне завидует! Он просто боится печатать мой роман! — с восторгом думал он. — Ну да, конечно, нет никаких сомнений — он боится! Как только в журнале появится мой роман, все поймут, что он — полная бездарность, раздутая на пустом месте знаменитость! Подумаешь: Бунин! А сам страшно мне завидует и поэтому боится печатать мой гениальный роман!» Думать так было очень приятно. Такие мысли придавали ему отваги и подчеркивали собственную значимость. А о толстом журнале Володя не сильно и жалел.

Впрочем, как уже говорилось, вся Одесса была заполнена литературными вечерами, они стали последней модой. В этих вечерах Володя сам, лично, принимал участие, а не только организовывал их в кабаре.

Однажды его пригласили на выступление в театр «Урания», где он читал вместе с Буниным, Толстым, Багрицким. А чаще всего приглашали в «Клуб артистов», который постепенно стал одним из центров литературной и культурной жизни города.

Здесь, в «Клубе артистов», собиралась богема. Литературные вечера назывались «Чтения в доме кружка артистов» и проходили каждую неделю. Володя неизменно присутствовал на всех. Каждый раз зал был забит до отказа. Собирались здесь не только литераторы, но и артисты, художники, представители бизнеса и светские прожигатели жизни, привыкшие в Петербурге и Москве всегда крутиться возле богемы. Было весело, шумно, бесшабашно, смело, и каждый раз не хотелось расходиться.

И когда совсем уж не хотелось расходиться, Володя приглашал всю публику в свое кабаре. Но любое заведение рано или поздно приходится закрывать. На момент закрытия всегда собиралась теплая, к тому времени сдружившаяся компания. И очень часто Володя вел всех в свою большую квартиру, которую снял в последнее время.

Вот уже несколько месяцев Сосновский жил как франт, благо позволяли доходы. Он снял большую, четырехкомнатную квартиру в самом центре Одессы, на втором этаже старинного особняка, владелец которого благоразумно предпочел уехать из Одессы и перебраться куда-то за границу. Впрочем, и оттуда он следил за своей собственностью, но квартиру сдал Володе буквально за копейки. И Сосновский не мог нарадоваться своей удаче.

Он приглашал друзей, устраивал литературные вечера, но никогда не принимал у себя женщин. Возможно, потому, что все время думал только об одной. Она мерещилась ему. Осматривая квартиру впервые, он почти сразу же представил себе, как по этим комнатам, гордо и величественно, пойдет эта женщина, прекрасная и грозная одновременно. А в огромных венецианских зеркалах, оставшихся от прежнего владельца, отразятся глаза этой женщины: нежные, трогательные — глаза ребенка или пугливой лани, в то же время острые, пронзительные, как смертельно отточенные кинжалы. Глаза единственной женщины, о которой он мечтал, страшно боясь признаться самому себе в этом. Глаза Тани…

В тот вечер литературные чтения в «Клубе артистов» выдались просто блестящими! Володя читал отрывки из своего второго романа, и публика принимала их с восторгом. Один зритель, элегантный, немного женственный (впрочем, это его не портило) в конце чтений подошел к Володе, поправляя в кармане жилета свои дорогие часы.

— Вы отлично описываете криминальный мир. Откуда вы знаете об этом?

— Я долгое время был газетным репортером, — устало ответил Володя, — и сейчас пишу статьи. А еще раньше, при царском режиме, я служил в полиции, помощником следователя по особо важным делам. Довелось криминальный мир узнать изнутри.

— Выходит, мы с вами коллеги, — оживился зритель. — Позвольте представиться: Борис Михайлович Ржевский-Раевский, следователь по особо важным делам.

— Я слышал о вас, — улыбнулся сказал Володя.

— А я о вас, — усмехнулся Ржевский-Раевский. — Я ведь читал ваши статьи про убийства актрис, господин Трацом.

— Вы для этого сегодня сюда пришли? — поднял взгляд Володя.

— Упаси бог! — Раевский даже руками замахал. — Я завсегдатай клуба артистов. Присутствую на всех литературных вечерах. И я просто счастлив, что сегодня познакомился с вами. Это чистая случайность. Но могу вас заверить, что я раскрою убийства актрис, и убийца в скором времени будет арестован.

— Тогда я напишу о вас большую хвалебную статью, — горько усмехнулся Володя.

— Надеюсь, напишите. Убийца будет арестован очень скоро.

— У вас есть подозреваемый?

— Есть. Но больше ничего сказать не могу. Сами понимаете — тайна следствия. Но я хочу поблагодарить вас за прекрасный вечер.

— Он еще не закончен. Мы переместимся в мое кабаре. Приглашаю и вас.

— О нет, благодарю. К сожалению, вынужден откланяться. Дела, дела…

Один из друзей Володи, щуплый художник, переехавший из Киева, подошел к нему.

— О чем ты беседовал с полицейской ищейкой?

— Ты его знаешь?

— Ржевского-Раевского? Еще как наслышан! Хочу предупредить: дружбу с ним лучше не водить!

— Да я и не собираюсь, — Володя пожал плечами. — Он сам ко мне подошел.

— Можешь не сомневаться, просто так он ничего не делает. Если подошел, что-то ему было от тебя нужно. Будь осторожен.

— Что ты о нем знаешь?

Но вместо ответа художник только зло фыркнул и растворился в толпе. Володя не обратил на его слова никакого внимания.

Когда же и кабаре пришлось закрывать, вся компания переместилась на Екатерининскую — и художник в том числе. В квартире Сосновский всегда держал запасы дешевого молодого вина. Володя покупал его, памятуя о своем первом литературном вечере в квартире Петра Пильского на Ришельевской.

К трем часам ночи вино было выпито, бо́льшая часть гостей Володи разошлись, а захмелевший художник дремал на кожаном диване в огромной гостиной. Володя прошелся по комнатам — пахло табачным дымом, закрепленным пролитым вином. Он открыл окно в гостиной, чтобы прогнать кислый запах, и сел рядом с художником, который проснулся от толчка дивана, и осоловевшими глазами уставился на тусклые лампы.

— Когда-нибудь я нарисую женский крик, — вдруг произнес он, — женский крик, слышный в тех казематах…

— Ты о чем? — насторожился Володя: слова художника не понравились ему, и он весь превратился в слух.

Был тот час, когда затянувшаяся ночь готовилась перейти в тихий рассвет, и когда даже самых бесшабашных людей тянуло на откровения, о которых, возможно, они и не вспомнят при солнечном свете.

Слова же, сказанные в темноте, приобретали особую весомость, были монолитней гранита. Именно поэтому Володя воспринял слова художника не как пьяные откровения, а как нечто более весомое и серьезное.

— Ты о чем? — снова повторил Сосновский.

— О том типе, который к тебе подходил. С двойной фамилией. Как бишь там его… Ржевский-Раевский? Это самый жуткий тип, который только может существовать на свете. Садист. И если есть в мире дьявол, то именно так он и выглядит. Вот сегодня он к тебе подошел, а у меня все в душе перевернулось. До сих пор не могу забыть.

— Что ты знаешь о нем? Говори! — Володя был настроен серьезно.

— Случилось мне как-то посидеть в Киеве в местной тюрьме, — начал художник. — Там, где этот тип служил следователем. Арестовали меня за то, что разрисовывал листовки. А что я мог поделать? Люди пришли, денег заплатили. А мне и все равно. Кто деньги платит, тот и политика. Арестовали меня и отправили в местную тюрьму. Было это как раз в тот самый момент, когда сменилась власть в городе. Старая драпанула, новая пришла, и сразу стала порядки свои устанавливать. Тюрьма оказалась забитой. И поместили меня в подвал — в помещение рядом с карцерами. Не совсем камера, конечно. Подвал был предназначен для каких-то хозяйственных нужд. Но решетки туда прочные поставили и запоры. В первый вечер никто меня не допрашивал. Бросили в камеру, тряпку какую-то на деревянные нары швырнули, я и лег. И стали глаза слипаться. А чего не заснуть, если совесть чиста. Одним словом, задремал я довольно прилично, как вдруг раздался женский крик. Да такой, словно у кого что-то щипцами вырывали. Никогда не слышал ничего подобного. До сих пор как вспомню — мурашки по коже. И крики эти продолжались до самого утра. Глаз я не сомкнул, а уже утром от знакомца своего, встреченного на прогулке, узнал, что совсем рядом с этим помещением, где меня держали, в одном из карцеров есть комната для пыток. А пытает заключенных такой тип. Я его увидел потом… Он в Киеве в полиции служил под фамилией Стрижевский, и какая это гадина, даже среди сотрудников полиции ходили легенды о нем. По жестокости и пыткам он переплюнул бы самого маркиза де Сада. А особенно любил пытать женщин. Представляешь, были слухи, что он с них заживо кожу снимал… Ну в общем, все время, что меня там держали, каждую ночь я слышал такие вопли, что у меня голова чуть не поехала, аж дергаться начал. До сих пор удивляюсь, как не вышел оттуда седой. Продержали меня в тюрьме этой неделю, и все это время продолжались пытки. А живым после этих пыток никто оттуда не выходил. Стрижевский этот замучивал до смерти, такое было у него хобби. Даже сами полицейские его ненавидели. Говорили, что он больной.

Художник замолчал. Его рассказ Володя слушал с ужасом. Эта история никак не могла наложиться на образ элегантного щеголя, который подошел к нему в «Клубе артистов». Однако рассказу художника оснований не доверять не было.

— Ну а спустя время, — продолжил тот, — я узнал о том, что о нем ходит и другая слава — человека, который во всех своих делах использовал женщин. Он заставлял их действовать в своих интересах — подсаживал в камеры к другим заключенным, подсылал как шпионок, организовывал ложные побеги, чтобы потом застрелить, и т. д. А когда получал то, что нужно, всегда убивал. Говорили, после страшных пыток он душил их шелковым чулком.

— Что ты сказал? — Володя почувствовал, как вся кровь отхлынула от его лица.

— Чулком, говорю, душил. Люди рассказывали. Там, в каземате, находили такие трупы. С намотанным на шее чулком. Люди говорили — страшное зрелище. У него склонность была извращенная — к женскому белью. А потом… Потом его выгнали из полиции. Знаешь с какой формулировкой? За чрезмерную жестокость! Ты представляешь себе, какую надо проявлять жестокость, чтобы выгнали из полиции, где бьют и пытают все? Странно, что он выплыл здесь, да еще и в полиции, с двойной фамилией. Извращенный, очень темный тип.

— Ты уверен, что это один и тот же человек?

— Уверен. Я не забуду его лица никогда в жизни. В Киеве — Стрижевский, в Одессе — Ржевский-Раевский. Это он.

— Ты рассказывал кому-то об этом?

— Упаси боже! Ты первый. Неужели я не понимаю, что будет? Здесь этот садист власть имеет, значит, не сносить мне головы. А рассказал я тебе потому, что ты про убитых актрис пишешь. Так вот, знай: он их и убил.

— Когда произошло первое убийство, его еще не было в Одессе.

— Ты там знаешь, где этот скользкий тип был! Он везде и он нигде. Никто о нем ничего толком не знает. Так что он мог быть где угодно.

Внезапно Володя почувствовал какую-то странную тяжесть в груди, у него словно заледенела кровь. Он вдруг подумал о Тане, почему-то о ней, и о букетах, которые она получала. И страшное чувство захватило его с головой. Он вдруг почувствовал, что с ней не все в порядке, сердце заныло с такой болью, что он едва не выбежал из дома, чтобы ее найти.

Но вовремя сообразил, что сейчас ночь, и Таню можно перепугать до полусмерти. Он постелил художнику на диване и дал себе слово утром же, как можно раньше, ее найти и обязательно рассказать все, что узнал. А пока… Сосновский сел в гостиной в одно из кресел, прекрасно зная, что после всего услышанного не заснет, и терпеливо стал дожидаться рассвета.

Было ровно три часа ночи, когда поезд, нетерпеливо фыркнув, вдруг стал на переезде и потушил огни. Остановилась и первая подвода. Это было абсолютно не предусмотрено планом — почему поезд встал сам?

Люди в первой подводе стали тревожно переговариваться приглушенными голосами, после чего было решено продолжить движение. Подвода с грехом пополам переползла через рельсы и остановилась за железнодорожным полотном.

Вторая подвода остановилась так, как и было договорено — на железнодорожных путях. Но вместо охраны, высыпавшей из вагона, была лишь сплошная, сгустившаяся темнота.

Начал накрапывать дождь. Все напряженно всматривались в ночь, пораженные этим полным безлюдьем.

Таня вытащила из-под тулупа большую подушку, изображавшую живот. Все равно в воплях беременной бабы не было никакого смысла. Судя по всему, поезд был пуст.

В конце концов было решено его осмотреть. Две группы бандитов, под предводительством Гарика и Майорчика, быстро вошли и рассыпались по вагонам. Так же быстро нашли нужный и взломали дверь. В полупустом купе на ящиках с каким-то хламом стоял большой деревянный сундук.

Крышку сбили ломиком. Внутри были лишь деревянные опилки, еще хранившие форму купели. Сама она исчезла. Их опередили, и больше не было никакого смысла в плане. Купель исчезла так, как в свое время из запертого кабинета Японца исчезли алмазы Эльзаканиди.

Тусклый фонарь раскачивался под порывами ветра, освещая закрытый вход в ресторан «Монте-Карло». Ржавая цепь жалобно стонала на ветру. Японец вылез из автомобиля злой как черт. Его сопровождали неизменные Гарик и Майорчик. Темная человеческая фигура отделилась от стены и шагнула навстречу.

В руках адъютантов тут же появились пистолеты, но молодой мужчина в элегантном пальто не обратил на это никакого внимания.

— Господин Винницкий, нам нужно поговорить.

— Кто вы такой? — Японец остановился.

— Вы прекрасно знаете, кто я такой! Смешно было бы не знать.

— Действительно, — Японец сделал знак своим людям, чтобы они отошли на расстояние, но все-таки держались позади, — господин Ржевский-Раевский. Или Стрижевский… Что вы хотите от меня?

— Я от вас? Полноте! Я от вас ничего не хочу. А вот вы от меня — многое. Я пришел оказать вам услугу. Конечно, если мы сойдемся в цене.

— Что за цена?

— В вашем окружении завелась жирная крыса. И я хочу забрать эту крысу себе.

— Я ничего не понял.

— Ну подумайте сами. Вас предал кто-то из тех, кто знал о вашем плане. Ведь купель забрали задолго до того, как подводы с вашими людьми появились на дороге. Значит, кто-то из тех, кто был посвящен, сдал ваш план. Я знаю, кто эта крыса. Мне она нужна. Я повешу на крысу убийства артисток, и все будут довольны. Вас я трогать не буду, если вы не будете мешать мне делать то, что я хочу.

— Кто крыса? — Японец шагнул вперед.

— Вот начало протокола допроса предполагаемого убийцы актрис, — Ржевский-Раевский протянул листок. — Там все написано. Этого человека подозревали еще германцы. Но из-за смены власти не смогли арестовать. Он очень близок к вам, потому я сюда и пришел. Мне не нужны проблемы. Отдайте мне без проблем вашу крысу — и я больше вас не трону.

Японец пробежал глазами бумагу, побледнел.

— Этого не может быть.

— Может. К сожалению, это факт.

— Кто забрал купель?

— Золотой Зуб и его люди. Это их работа.

— Но зачем? Я не понимаю зачем.

— Никто не понимает. Так что вы скажете?

— Я не знаю.

— Это знак согласия, не так ли?

— Я не знаю.

— Благодарю, — Ржевский-Раевский так же быстро растворился в темноте, а Японец остался смотреть ему вслед.

— Что он от тебя хотел? — Гарик подошел к Японцу первым. — Что он сказал?

— Сказал, что у нас завелась крыса. И что купель забрал Золотой Зуб.

— Ну, купель мы теперь не вернем. А про крысу я давно догадывался.

— Ох, заткнись, — Японец сокрушенно покачал головой, — Зуба мочить на до. А все остальное — потом.

Глава 23

В катакомбах — ловушка. Разговор на балу — вся правда о крысе. Володя спешит за помощью к Японцу. Конец Золотого Зуба

Съежившись, Таня вытянула руку вперед. Пальцы коснулись шероховатого влажного камня. Кое-где там был мох. Почувствовав в первый раз его пружинистую мягкость, Таня с отвращением отдернула руку. Было холодно. Пахло землей. Холод пронизывал до кости. Воздух был спертым — самый настоящий воздух подземелья. Тане подумалось, что так пахнут катакомбы. Недаром она столько раз была в них.

Было очень темно. Таня сидела на полу, на охапке колючей соломы, брошенной возле стены, там, куда ее толкнули, как только завели в эту камеру. И очень долго ей было так страшно, что она не могла даже заставить себя подняться с места, ощупать руками, что находится здесь.

Хотелось плакать, кричать, но Таня быстро отогнала от себя это наваждение. Слезами горю не поможешь. А чем поможешь? Она не знала. Оставалось умирать от ужаса, сидя вот так, в темноте.

Все произошло несколько часов назад в кабаре, сразу после того, как закончилось ее выступление. Спустившись со сцены, будучи все еще в концертном цыганском костюме, Таня разговаривала с Тучей о каких-то мелких делах, как вдруг…

В зале появились трое мужчин, причем двое были в полицейской форме. Третий же, в штатском, холеный, элегантный, длинноволосый, сразу чем-то напомнил ей гремучую змею. Она направились к ним, и Таня увидела, как страшно напрягся Туча. Было ясно, что он отлично знал этого человека. И не только знал, но и боялся его. Таня хотела спросить, но не успела. Холеный щеголь подошел к ним, а полицейские с угрожающим видом стали за его спиной.

— Мадемуазель Алмазова? — Глаза щеголя зло блеснули. — Позвольте представиться: следователь по особо важным делам Ржевский-Раевский. Можно полюбопытствовать — вы не родственница нашего губернатора? Фамилия у вас уж больно похожая!

— Нет, — Таня запнулась от страха, — нет. Это совпадение. Я об этом раньше не думала.

— Что ж, и не подумаете. Вам придется заняться другим. Мадемуазель Алмазова, я арестовываю вас за убийства Ксении Беликовой и Софьи Блюхер.

— Да вы с ума сошли! — вспылил Туча. — Что это за глупость такая? Да кем надо быть, чтобы такую туфту гнать?

— Помолчите, любезнейший, — поморщился щеголь. — А вас, мадемуазель, попрошу последовать за мной в полицейский участок и не устраивать скандал.

— Я никуда не пойду, — голос Тани дрожал.

— Тогда мы поведем вас силой. Будет только хуже. Прошу вас! Мы знаем, что вы убили этих дам из ревности. Одну из артистической, другую — из любовной, или тоже артистической, не важно. Не усугубляйте свое положение, оно и без того печально. Прошу вас следовать за мной.

Двое полицейских двинулись вперед, один крепко взял ее за локоть. У Тани потемнело в глазах. Она обернулась.

— Туча, сообщи всем… — и не договорила, слишком уж страшна была охватившая ее тяжесть. Затем вырвала руку и сама пошла к выходу — прямо в концертном костюме.

У входа в кабаре стоял автомобиль. Полицейские остались на улице, а Ржевский-Раевский распахнул дверцу перед Таней:

— Прошу вас.

Она села в автомобиль рядом со своим мучителем. От кабины водителя их отделяло толстое стекло. Полицейские в машину не сели.

Когда автомобиль проехал Ланжероновскую, часть Дерибасовской и оставил позади Преображенскую, где находился самый большой полицейский участок, Таня не выдержала:

— Куда вы меня везете? В какой участок?

Ржевский-Раевский молчал. Лицо его было хмурым, а на висках выступила испарина. Таня вдруг заметила, что они у него седые.

Когда автомобиль стал спускаться вниз, к Молдаванке, Таня все поняла.

— Мы едем не в полицейский участок. Это не настоящий арест. Куда вы меня везете, к кому?

— Для вас это уже не важно, — Ржевский-Раевский разжал узкие губы и еще больше стал похож на змею, — вы умрете. И умрете не самой лучшей и легкой смертью. Но моей вины тут нет. Очевидно, так вам суждено.

— Вы везете меня к Призраку, — догадалась Таня, — вы работаете на него. На самом деле вы не служите белым. Если вы работаете на красных, вы агент большевиков.

— Вы слишком догадливы и болтливы. Впрочем, это тоже уже не важно.

— Хорошо, допустим. Скажите мне только одно. Почему Призрак убил всех этих женщин? За что?

— Пожалуй, я вам скажу. Они его разочаровали. Мы возлагали на них большие надежды, — Ржевский-Раевский вздохнул, — и все они оказались глупыми курицами. Все, кроме одной.

— Кто эта одна, я?

— Вы тут вообще ни при чем. Призрак просто хочет расплатиться с вами за прежние счеты. За то, что вы везде суете свой нос.

— Я человек Японца. Японец отомстит.

— Японец сдал вас со всеми потрохами. У него ведь завелась крыса. Мне удалось убедить его, что крыса — вы. Так что ваша судьба больше никого не интересует, кроме Призрака.

— Кто же та дама, что не разочаровала вас? И какой вы разработали план? Вы заставили ее тоже быть агентом большевиков? — Таня лихорадочно говорила, чтобы заглушить охвативший ее ужас.

— Это уже не важно. Важно только то, что и она умрет. Но не так мучительно, как вы.

— Ваш Призрак сумасшедший. Почему вы служите сумасшедшему?

— В нашем жутком мире кто может знать, где норма, а где сумасшествие? Никто этого не знает.

Автомобиль между тем углубился в наклонные улочки Молдаванки, и Таня стала узнавать знакомые места. Но едва она завидела вдали Староконку, как вдруг плотная, вонючая ткань опустилась на ее лицо. Тряпку прижали плотнее и Таня погрузилась в беспамятство.

Очнулась она, сидя на охапке соломы в полной темноте, помня, как кто-то толкнул ее туда. И самым первым, что пришло, когда к ней вернулась реальность, стало ощущение страха, жуткое ощущение страха, чувство первобытного ужаса, окутавшее с головы до ног.

Наконец Таня решила подняться и сделать несколько шагов, но тут же уперлась в противоположную стену. Чутье ее не подвело: она находилась в катакомбах, и эта узкая кишка, не имеющая ничего общего с настоящей камерой в полицейском участке, была вырыта в толще камня, сомкнувшегося над ней. Тане захотелось кричать. Кто бы ни создал катакомбы, какой бы мистический смысл ни несли они в глубине, сейчас они казались Тане самой ужасающей в мире могилой, жуткой гробницей, исполненной страха и боли, где тысячи несчастных, замученных, пропавших без вести узников нашли свой конец.

Катакомбы были похожи на открытый сосуд. Не было никакого смысла перекрывать эти извилины и изгибы. Их безразмерная протяженность и глубина служили самой лучшей в мире решеткой и были крепче любых запоров. Стоило пойти по ним в любую сторону, и это был конец, самая страшная точка конца.

Таня сделала несколько шагов сначала в одну сторону, затем в другую. Ощутимо пахло подземельем. Этот странный и неприятный запах нельзя было спутать ни с чем. Было страшно, сердце колотилось с такой силой, что казалось — вот-вот выпрыгнет из груди. Рисковать не хотелось, и Таня вернулась к своей соломе.

Прислонившись к стене, она вдруг поняла, что рядом с ней кто-то есть: отчетливо слышалось чье-то прерывистое дыхание.

— Кто здесь? — крикнула Таня. Дыхание усилилось. — Кто вы такой?! Не подходите ко мне! Не смей ко мне подходить!

Вдруг что-то коснулось ее щеки — то ли человеческая рука, то ли мох, выступающий из камней. Таня закричала. Она вопила страшно, отчаянно, буквально изо всех сил.

И вдруг услышала удаляющиеся шаги. Тот, кто был рядом, уходил. Вскоре шаги смолкли совсем. Глаза Тани стали привыкать к темноте. Она сделала несколько шагов, как вдруг уткнулась в тяжелый невысокий предмет, напоминающий деревянный ящик или коробку. Таня опустила вниз руки — ее пальцы коснулись нежных, бархатистых лепестков. Цветы. В коробке были цветы — похоже, розы, потому что, перебирая лепестки, Таня несколько раз укололась.

Она стала щупать дальше — рядом с полной коробкой стояла пустая, без цветов. Все стало ясно. Тот, кто был рядом, удалился не от ее крика. Он пошел за остальными цветами, чтобы наполнить пустую коробку, для того, чтобы… Для того… Воздуха стало не хватать. Ужас сдавил горло с новой силой, и, уже не сопротивляясь ему, Таня потеряла сознание.

Володя по мраморным ступенькам бывшего великолепного дворца Потоцких поднимался на второй этаж, где должен был состояться благотворительный аукцион, а затем бал. Мысли его были чернее ночи. Таня все не шла у него из головы, он не видел ее, не знал, где искать. После того, как закрыли кабачок на Садовой, отыскать ее было затруднительно. Идти же в квартиру Тани на Елисаветинской Володя не решался, это было ему не под силу.

Оставалось ждать, когда она появится вновь. Но вместо успокоения эти мысли приносили чувство тревоги. Володя мучился и беспокоился, и сам не мог понять отчего.

На этот аукцион он шел не как князь Сосновский, а как газетный репортер Трацом. В последнее время он тесно сотрудничал с газетами, находя, что это занятие приносит ему куда больше удовольствия, чем руководство кабаре. Володя всерьез подумывал о том, чтобы продать заведение, но боялся только, что никто не захочет его купить. В страшные дни разрухи и политической нестабильности никто не решался делать такие покупки. Но журналистика приносила большое удовольствие его душе, а потому Володя не собирался ее оставлять.

Оставалось только любоваться красотами дворца Потоцких и думать о Тане, что он и делал. Великолепный образец архитектуры, бывший дворец Потоцких, расположенный у самого моря на Софиевской улице, был выкуплен у владельцев в 1888 году городским головой Григорием Маразли. Истинный патриот Одессы и выдающийся меценат, он передал дворец городу. В 1889 году одесским обществом изящных искусств здесь был открыт Художественный музей. Но время от времени залы на верхнем этаже позволяли использовать для благотворительных мероприятий: поскольку помещения не были заполнены, часть из них город сдавал в аренду, зарабатывая на этом.

И вот сейчас на благотворительном балу должна была собраться вся знать. Зал был переполнен. Вышколенные лакеи в позолоченных ливреях разносили шампанское. Володя разглядел Гришина-Алмазова, Анри Фрейденберга под ручку с актрисой Верой Холодной (поговаривали, что Фрейденберг совсем потерял голову от звезды), редакторов всех крупных газет, местную знать и всех дам полусвета в каскадах драгоценностей.

Тани не было. Поняв это, Володя еще больше погрустнел и сразу же начал искать ее в толпе.

В углу небольшой оркестр исполнял легкую музыку Шуберта. К Сосновскому подошел редактор одной из газет, который с удовольствием печатал его статьи и очерки.

— Ну, господин Трацом, когда вы едете? — Он фамильярно взял его под руку.

— Простите? — не понял Володя.

— Вы же не хотите остаться в Одессе после ухода союзников Антанты? Вы хоть представляете, что будет здесь твориться?

— Разве они уходят?

— Это уже решено, и ни для кого ни секрет. Со дня на день Фрейденберг отдаст приказ вывести войска. Он сам готовится к отъезду и перевел все свои денежные активы в Константинополь.

— Фрейденберг? Но генерал…

— Перестаньте! Как будто вы не знаете, кто командует в Одессе. Фрейденберг уже давно все решил. Ходят слухи, — тут редактор понизил голос, — что уговорила его уехать из Одессы эта актриска. Он совсем потерял от нее голову. Она согласилась бежать вместе с ним, и поедут они в Париж. Все уже решено. На такое способна только женщина. Только ей удалось заставить Фрейденберга вывести войска.

— Но какое ей дело до французских войск? Она ведь красивая женщина! Такие женщины не интересуются войсками. Их интересует красота, любовь…

— Она хочет в Париж, и прекрасно понимает, что Фрейденберг не сможет уехать, пока в Одессе расположены войска союзников. Вот если войска уйдут — тогда совсем другое дело. О, не удивляйтесь, мой друг! Женские интриги вертят большой политикой. Мы с вами поразимся, узнав, какие мелкие причины положены в основу больших событий. Так и в этом случае. И я советую вам заказать билеты на пароход, пока не поздно и еще есть время. Учтите: когда французы уйдут, на следующий день начнется бегство из города. Я говорю вам это со всей долей ответственности. Я лично сожительствовать с большевиками не намерен.

— Да уж… Выходит, единственные, кому больше всех выгоден уход французов, это большевики.

— И не сомневайтесь даже! Они моментально захватят власть в городе. У меня есть информация, что большевики действуют совместно с бандитами. На деньги бандитов они покупают оружие. Помните кражу знаменитых алмазов Эльзаканиди на кинофабрике Харитонова, где теперь снимается эта актриска? Один доверенный человек сообщил мне, что алмазы украл бандит по кличке Золотой Зуб, чтобы купить оружие для большевиков.

— Это невозможно, — Володя пожал плечами. — Все знают, что алмазы Эльзаканиди украл Японец.

— Полноте, мой друг! Их украл Золотой Зуб с помощью одного из адъютантов Японца, которого он тоже купил. А у Японца завелась крыса, и глупый бандит даже не догадывается об этом.

— Откуда вы знаете?

— Такова наша профессия! Мы журналисты, мы должны все знать. У меня есть доверенный человек в банде Зуба, один мальчишка, я как-то спас ему жизнь. И он сливает мне информацию. Так вот: он рассказал, что Зуб купил адъютанта Японца по кличке Гарик. Этот Гарик якобы был обижен на Японца за то, что тот не наказал убийцу его женщины. Это, кстати, одна из актрис, о которых вы писали. Он посчитал, что Японец покрыл убийцу — свою пассию, бабу, которая задушила актрису из ревности, и поэтому пошел за справедливостью к Золотому Зубу, ну а тот использовал его.

— Но алмазы пропали раньше, чем начались смерти актрис.

— Нет. Одновременно с первой, Кариной. За алмазы Зуб очень хорошо заплатил этому Гарику, первоначально тот продался за деньги. А уже потом — из-за женщины.

— Зачем вы говорите это мне? У вас есть какая-то цель?

— Есть. Постарайтесь предупредить Японца. Вы знаете криминальный мир лучше меня, найдите концы. Сейчас Золотой Зуб хочет его убить и стать единственным королем. А я симпатизирую Мишке Япончику. Все жители Одессы ему симпатизируют. У меня сестра живет на Молдаванке. Так вот: с тех пор, как Мишка Япончик стал королем, Молдаванка не знала голода. Японец подгоняет подводы с едой и всех за бесплатно кормит. Все знают: если что случилось — лекарства, похороны или другая беда, нужно идти к Японцу, он даст денег, причем без возврата и без счета. Он хороший человек, хоть и бандит. Жалко будет, если его убьют. А вы писали про бандитов, может, знаете кого-то из них. Вот и расскажите ему. А потом берите у Японца деньги и быстро — билеты на пароход.

— Я постараюсь предупредить.

Внезапно в зале появился новый человек. Он прошел так близко, что Володя разглядел его лицо. И застыл.

— Что с вами? — перепугался редактор.

— Этот человек, который только что мимо нас прошел… Кто он такой?

— Этот? С плоским, вдавленным лицом? Так это же Владимир Орлов, начальник контразведки Гришина-Алмазова, деникинский генерал.

Владимир Орлов обернулся. В петлице его фрака была свежая алая роза. Ничего не выражающими глазами Орлов скользнул по лицу Володи. Тому стало больно дышать. Прямо на него, из глубины бального зала, смотрело лицо Призрака — ничем не примечательное лицо Владимира Орлова.

Конец вечера был скомкан и прошел как в тумане. Не дожидаясь начала бала, Володя ушел, едва аукцион был закончен. Судя по вниманию окружающих, Орлов был уважаемым человеком. Вокруг него вились кругами все сливки высшего общества. Ржевского-Раевского не было. Хоть тут Володя мог испытать облегчение.

В конце концов Сосновский не выдержал. Плюнув на все, он поехал в квартиру к Тане. Но ее там не оказалось. Квартира была заперта, а окна ее темны. Постояв возле закрытой двери, Володя испытал самое острое чувство тревоги, которое только возможно. Была только половина десятого вечера, и он поехал в кабаре.

— Господин Сосновский, у нас страшная беда! — Толстяк Туча был так взволнован, что задыхался на ровном месте, а на лице его выступили красные пятна. — Таню мою забрали! Алмазную! То есть Алмазову…

— Кто забрал, когда? — опешил Володя.

— Этот сыщик киевский, чтоб его черти взяли, с двумя полицаями. Ржевский-Раевский, кажется. Сказали, что Таня актрис убила. И увезли. Совсем увезли с собой! А потом тип этот в машину ее затолкал, а фараоны на улице остались. И совсем увез.

Онемевший от ужаса Володя заставил Тучу еще раз повторить всю историю. Затем взял толстяка за грудки.

— Веди меня к Японцу. Немедленно.

— Да вы шо… — растерялся Туча, — мне ж башку снимут. И уши на пятки намотают… за такое делов… да вы шо…

— Веди ради Алмазной! Я ее друг. Я все про нее знаю. Тип этот киевский… Он ее убьет!

— То-то мне глаза его не понравились! Как у змеи, точно. Страшное дело… Но Японец еще страшней…

Тучу пришлось уговаривать до тех пор, пока Володя не впал в ярость. Но, в конце концов, уговорил.

В кабинете Японца в «Монте-Карло» горела уютная лампа. Он был один. Володя смело перешагнул порог. Туча исчез почти сразу, едва Володю впустили.

— Я друг Тани Алмазовой, — начал Володя.

— Я знаю, — кивнул Японец, — давно за Алмазной бегаешь. Давно…

— Таня в беде. Ее забрал Ржевский-Раевский.

Японец молчал. Времени не было, но, впав в отчаяние, Володя решил — будь что будет, но Японец его выслушает. Он решительно сделал шаг вперед и стал говорить.

Огней во дворе не было. Люди Японца разделились на две части, окружая злополучный двор на Косвенной, в котором обитал Золотой Зуб. Часть людей взял Майорчик. Это был штурмовой отряд, им предстояло первыми ворваться в дом и нейтрализовать людей Зуба. Вторая часть людей подчинялась Хрящу, и это был отряд стратегический. Им нужно было охранять окрестности, чтобы нейтрализовать остаток людей Золотого Зуба, которые могли прорваться во двор ему на помощь.

Японец и Володя сидели в автомобиле перед домом на Косвеннной. На сиденье между ними лежал пистолет.

— Стрелять хоть умеешь? — усмехнулся Японец.

— Умею. Но не люблю, — ответил Володя.

— Это правда, что ты бывший полицейский шпик?

— Правда. Но теперь это все в прошлом.

— Ты еще и князь.

— Это в прошлом еще больше.

— Я сразу понял, что Алмазная не может быть крысой. Мои люди следили за Ржевским-Раевским. Но сегодня он от них ускользнул. Значит, Зуб решил стать красным. Сделать карьеру. Ну-ну…

Во дворе раздалась стрельба, короткие крики, снова стрельба.

— Шумят швицеры, — поморщился Японец, — сказано же было — без шума! Так вся Молдаванка сюда свалится. А нехай! Что хочу, то и делаю. Мой город. И не будет в нем таких, как этот Золотой Зуб.

Возле окна автомобиля показалась чумазая, взъерошенная физиономия, коротко произнесла: «Вже».

— Пошли, — Японец взял пистолет.

Оба быстро вышли из машины. Во дворе, накрытые рогожей, лежали три трупа. Это были люди Золотого Зуба. Японец прошел мимо них.

Вошли в дом. В большой комнате, ярко освещенной электрической люстрой, на диване, с крепко связанными руками, сидел Золотой Зуб. Глаз у него был подбит. На полу, рядом с диваном, так же со связанными руками сидел Гарик. Ничего не выражающими глазами он смотрел прямо перед собой, в пустоту.

— Ах ты ж падла… — Японец сплюнул сквозь зубы, — ах ты ж…

Гарик молчал. Молчали и все свидетели этой сцены. Только Золотой Зуб негромко выругался.

— Ты вслух говори, — обернулся к нему Японец, — говори, что хотел сказать.

Но Золотой Зуб молчал. Он был уже поражен — точно так же, как когда-то Акула. И воздух поражения отчетливо витал в воздухе.

— Где Алмазная? — Японец повернулся к Гарику. — Хоть это скажи, падаль.

— Не знаю, — Гарик сплюнул на пол кровь из разбитых губ, — здесь ее нет.

— Ключ от входа в катакомбы возьми у них, — вмешался Володя, — там дверь во дворе. Таня говорила.

Майорчик показал на стол, где лежал какой-то ключ.

— Вот. Это было у Зуба в кармане.

— Ты думаешь, она там? — спросил Японец, когда Володя быстро схватил ключ.

— В полицейский участок ее точно не повезли, — Сосновский пожал плечами, — и не убили сразу. Ее готовят.

К чему готовят — Японец понял. Володя и об этом успел сказать.

— Идем туда, — Японец направился к выходу из комнаты, затем обернулся. — Майорчик… Что делать, ты знаешь… Позаботься…

— Обоих? — деловито спросил Майорчик.

— Обоих, — кивнул Японец, и добавил: — Прощай, Золотой Зуб. Ничего плохого я тебе в жизни не сделал. Но ты ничего не понимал. Что ж, твой выбор сыграл по правилам. И винить тебе некого… Только себя. А с тобой, падаль, — Японец обернулся к Гарику, — я и прощаться не хочу. Собаке собачья смерть.

И быстро вышел из комнаты. Володя не отставал. Большую дверь, как будто ведущую в подвал, они увидели сразу. Японец позвал одного из своих людей.

— Пойдешь с нами. Будешь светить.

Они уже открыли дверь (ключ подошел сразу), когда из дома отчетливо донеслись два выстрела. Володя застыл. Японец сохранял безучастность. Жизнь была слишком жестокой, он не мог поступать иначе. Гарика и Золотого Зуба в Одессе больше не было.

Они обошли все входы и выходы, начав с большого подземного зала, где Золотой Зуб устроил настоящий игорный притон. Затем исследовали многочисленные входы и выходы, и тесные, узкие комнатушки, где бандиты развлекались с проститутками. Внутри никого не было. Нашли даже выход, ведущий в самую глубь катакомб, прошли как можно дальше.

Безуспешно. Все было понятно, открыто, как на ладони — притон для игр и развлечений Золотого Зуба и его людей. Распахнуты все двери, осмотрены все закоулки. Тани внутри не было. Нигде не было. Ее не было совсем.

Глава 24

Спасение Тани. Настоящее имя Призрака. Секреты шпиона большевиков. «Уморить красную королеву». Таня и Володя опаздывают в отель «Бристоль»

— Да не расстраивайся ты так. Он мог в полицейский участок ее завезти, — Японец легонько тронул Володю за плечо. — Я людей пошлю, найдем.

Было темно. После бурных событий двор вновь погрузился в темноту. В воздухе отчетливо чувствовался запах прелой земли, и что-то падало с неба вниз — то ли дождь, то ли мокрый снег, то ли не пролитые на земле слезы.

— Земля… — Володя вдруг резко остановился, повернулся к Японцу. — Что ты сказал?

— Да ничего я про землю не говорил, — удивился Японец. — Сказал, найдем, мол.

— Я знаю, где она. — В глазах Володи появился лихорадочный блеск. — Я точно знаю, где она. Дай мне людей.

— Да за ради Бога! И сам с тобой пойду.

Автомобиль Японца резко взревел в ночи.

Ехали недолго, и когда впереди показались очертания Николаевского бульвара, Японец повернулся к Володе:

— Куда ты меня привез? Это же центр Одессы!

— Тот дворец, где был губернаторский бал… Знаешь его?

— Да кто его не знает! Но он закрыт. Двери фанерой заколочены. Опоздал, парень. Сейчас там никого нет.

— Есть. И я даже знаю, что есть. Тропа мертвецов.

Остановив автомобиль в переулке возле бульвара, Володя побежал в темноту. Японец не отставал. К ним уже присоединились его вооруженные люди, которые без единого вопроса следовали за ними.

Путь в обратном направлении (из дворца в катакомбы) был не так тяжел, как предполагал Володя вначале. Его вело какое-то особое внутреннее чутье, усилившееся по мере того, как преодолевались первые препятствия. Собственно, их и не было, этих препятствий. Дверь — выбить. Замок — отмычкой. Спуститься по лестнице в погреб.

Глаза Японца расширились при виде ящиков с оружием.

— Вот что покупал Золотой Зуб, — Сосновский подвел его к раскрытому ящику, чтобы показать полный арсенал. — Именно это он покупал за алмазы, за все остальное. Оружие для красных.

— Надо бы его отсюда забрать, — задумался Японец.

— Мне нет до него никакого дела, — Володя покачал головой, — гори оно синим пламенем!

Он побежал дальше. Люди Мишки следовали за ним. Отодвинув знакомый люк, Сосновский прыгнул вниз.

— Светите! Чем есть, светите! — закричал Володя.

Сразу же вспыхнули масляные лампы, фонари — и вдруг он увидел лоскут белой ткани, мелькнувшей за поворотом.

Все бросились туда. И остановились как вкопанные. Деревянный ящик, полный ярко-алых роз, напоминал гроб. И в нем, поверх них, лежала Таня, с ног до головы закутанная в белое одеяние. Над ней склонился мужчина в черном плаще, поправляя цветы так, чтобы ярко-алые головки лежали на белом одеянии.

— Стреляйте! — крикнул Володя, но еще раньше его слов началась пальба. Люди Японца, и сами перепуганные страшной картиной, открыли стрельбу по инерции.

Человек в плаще метнулся к каменной кладке стены, его плащ раздулся в воздухе, описывая дугу, словно огромные крылья. Резко бросившись в темноту, пытаясь скрыться от выстрелов, мужчина вдруг нырнул в какой-то проход, неожиданно оказавшийся за выступом камня.

Люди Японца побежали за ним, продолжая стрелять, но было слышно, как пули рикошетят от стен, выбивая искры из прочной каменной кладки.

Володя бросился к Тане — на ее шее не было чулка, и он готов был вознести молитвы всем существующим на свете богам, хотя раньше в них и не верил. Белой тканью, так бросавшейся в глаза, был самый настоящий саван. И Володя содрогнулся, срывая с нее это жуткое одеяние. Под саваном обнаружился концертный цыганский костюм — тот самый, в котором Таня выступала в кабаре в хоре. Костюм был цел, что означало — над ней не учинили никакого насилия.

Девушка была жива. Несмотря на то что мертвенные ее щеки отдавали восковой желтизной, она дышала, и тонкая ткань пестрой блузки легко вздымалась в такт ее дыханию.

— Ее нужно в больницу, — сказал Японец, оказавшийся рядом. Володя поднял Таню на руки.

Вернулись люди Мишки, и по их лицам все можно было прочитать. Они не только не догнали сумасшедшего убийцу, но даже его не ранили. Он словно растворился среди этих одинаковых стен, играющих жуткую шутку с людьми, не умеющими с ними справляться. Убийца с легкостью растворился в катакомбах так, словно провел в них всю свою жизнь. А может, так оно и было на самом деле.

Внезапно Володя почувствовал сладковатый запах, исходящий от одежды Тани. Принюхался — и все понял.

— Не надо в больницу. Это хлороформ. Ее усыпили хлороформом. Домой надо.

Держа девушку на руках, как самый драгоценный груз в своей жизни, он шел с такой легкостью, словно летел по воздуху, и сердце билось в такт его шагам. Это было лучшее из всего, что могло произойти с ним, лучшее из всего, что происходило за последнее время. И, прекрасно отдавая себе в этом отчет, он старался идти медленно, чтобы это страшное путешествие, начавшееся для него при таких трагических обстоятельствах, не заканчивалось вообще никогда.

— Где я? — Таня села в кровати, машинально приложив руки ко лбу: голова ее раскалывалась от боли. На ней по-прежнему был цыганский костюм, и она с огромным удивлением смотрела на яркие блестки, украшавшие ее пеструю блузку.

Володя, вдруг оказавшийся рядом, сел на стул возле ее кровати.

— Ты дома, не бойся. Теперь все хорошо.

И действительно, Таня узнала обстановку своей собственной квартиры, всегда действующую на нее успокаивающе. Но в этот раз она почему-то вызывала тревогу, которая была такой же острой и неприятной, как головная боль, а почему — Таня не могла понять.

— Как я оказалась здесь?

— Я… Мы нашли тебя в катакомбах, — ответил Володя. — Хочешь воды? Ты что-нибудь помнишь?

— Не много. Рядом со мной кто-то был?

— Наверное. Ты ничего не помнишь? Тот человек, который тебя арестовал…

— С двойной фамилий? Нет, это был не он. Кто-то другой.

— Как ты можешь это знать? — удивился Володя.

— Одеколон, — Таня поморщилась, — у Ржевского-Раевского очень своеобразный одеколон, и он пропитался им с головы до ног. Тот, кто был рядом со мной, издавал совершенно другой запах. Он вообще ничем не пах. Разве что землей. Это был он, Призрак.

— Я теперь знаю, кто он такой, — Володя устроился поудобнее. — Тут кое-что изменилось. Я расскажу тебе все. Слушай.

К концу его рассказа Таня уже расхаживала нервно по комнате, упираясь руками в бока.

— Призрак — ближайшее доверенное лицо Гришина-Алмазова! Большевистский шпион! Невероятно… — Она находилась в таком нервном возбуждении, что даже забыла о своем плохом самочувствии. — Есть только один важный вопрос: кого убьют следующей? Кто эта женщина, предназначенная на роль жертвы? Чтобы это выяснить, мы должны пойти на все, что угодно. Слышишь меня? На все!

Ночь была безлунной. Таня, Володя и Шмаровоз стояли на Ришельевской, напротив дома, где находилась квартира Призрака — Владимира Орлова. Они собирались влезть внутрь. А открыть замок двери должен был Шмаровоз.

Таня подрядила своих людей найти адрес Орлова, а затем выставила слежку. В 10 вечера он уехал из квартиры. Прислуга его была приходящей. Орлов направился в резиденцию Гришина-Алмазова — возможно, для очередного секретного совещания, которые проводились в последнее время по ночам все чаще и чаще.

Когда Таня получила сигнал, что Орлов покинул квартиру, все трое направились туда. Володе Сосновскому в первый раз приходилось участвовать в воровском налете, и он страшно нервничал, чем приводил в восторг Шмаровоза. Тот, моментально определивший в Володе «чистого фраера», как мог потешался над ним, а Володя не знал, как реагировать на подколки старого вора, как вести себя с ним.

Ситуацию спасла Таня, велевшая быстро идти к лестнице и заткнуться всем, чтобы голоса на лестнице не услышали соседи. Они остановились перед красивой полированной дверью, и Таня вопросительно глянула на Шмаровоза: справишься?

— Тю! — Шмаровоз пожал плечами. Дальше произошло невероятное. Всунув палец с длинным желтым ногтем в замочную скважину, он открыл замок.

— Фраера сработали. Замок тютелька, фуфайка… Ни один марвихер, за жисть понимающий, не поставил бы такой дрек, — презрительно сказал Шмаровоз. — Это за так, фифа. Для дурилки швицеров ушастых, за лапшу на ушей.

Все еще не привыкший к такой речи, Володя смотрел на Шмаровоза во все глаза. Вор вызывал у него огромный интерес.

— Горло бы ему, суке халамидной, вот так, ногтем, взрезать, — посмурнев, добавил бандит, и Таня поняла, за что.

После расстрела детей в порту весь криминальный мир Одессы страшно возненавидел всех представителей нынешней власти. В порту тогда был и племянник Шмаровоза, шустрый 14-летний мальчишка. И узнав, куда они полезут и кому собираются нагадить, Шмаровоз отказался от вознаграждения. Так же поступили и другие бандиты.

Квартира была темной и какой-то странной планировки. Одна узкая комната переходила в другую, и везде стоял затхлый воздух. Пахло пылью, мышами, несвежим постельным бельем, прокисшим, застоявшимся табаком и прочей отвратительной смесью. Было ясно: Орлов пользовался квартирой редко, часто даже не ночевал в ней.

Последней узкой комнатой был кабинет. Они разглядели длинный письменный стол красного дерева, книжные шкафы.

— Здесь должен быть сейф, — сказала Таня.

Шмаровоз стал исследовать стены. Как это делать, он отлично знал. Сейф обнаружился за выдвинутой панелью в нише за книжным шкафом. Бандит приступил к работе.

Таня и Володя стали рыться в книжном столе.

— А сейф-то хитрый, — сказал через время Шмаровоз, — с двойной подкладкой.

— Ты справишься? — насторожилась Таня.

— Смеешься? Эти сейфы наш Марик Лиманчик справляет, он же выдает инструкции всем медвежатникам в городе. Я за Марика Лиманчика уже взял не один сейф.

Таня усмехнулась — это Одесса! Опытный мастер по изготовлению секретных сейфов снабжал всю элиту в городе и одновременно продавал секреты сейфов и шифры ворам.

В письменном столе ничего интересного не было — чеки, театральные программки, старые газеты.

— Впечатление, что вообще нет человека, — усмехнулась Таня, — ни одной фотографии, ни одного личного письма! Все такое безликое и общее, словно его вообще не существует в реальности. Тщательно прячется…

Раздался громкий треск — Таня и Володя подскочили на месте. Шмаровоз с довольным видом потирал руки:

— Ну вот… Раздел ваш сейф.

Бандит умудрился не только открыть сейф, но и взломать двойное дно (чем и был вызван громкий треск). Таню и Володю просто поразило содержимое секретной прослойки. Там не было ни денег, ни драгоценностей — только папка из натуральной тисненой кожи.

Дрожащими руками Таня раскрыла одну папку. Первым лежал отпечатанный на машинке листок. Прочитав его, она вздрогнула:

— Это он, Орлов, отдал приказ о расстреле детей. Отправил солдат. Французы тут ни при чем, и Гришин-Алмазов тоже. Это он расстрелял детей…

Шмаровоз грязно выругался и смачно сплюнул на пол. Володя забрал приказ у Тани.

— Напечатаю в газете. Попробую дать ход.

Дальше лежала старая фотография семьи — мужчина, женщина и мальчик лет 8-ми возле роскошной яхты. Сделана она была в одесском порту.

— Похоже на его семью, — задумчиво сказала Таня, разглядывая фотографию, — ни подписи, ничего.

Мальчик в матросском костюмчике доверчиво держался за руку мамы и улыбался прямо в объектив. Он выглядел веселым и красивым, довольным жизнью ребенком. Женщина на фотографии одной рукой держала руку мальчика, а в другой у нее был красивый букет цветов. Володя подтвердил, что взрослый мужчина со снимка — не Орлов.

Внезапно Таня вздрогнула, всмотрелась в снимок:

— Господи милосердный… Это же родители Орлова! Это он в детстве. Так вот что с ним произошло!.. Нет, расскажу позже. Нужно дальше искать.

Таня отложила фотографию в сторону. Володя больше не задавал вопросов. Следующим документом был список купленного оружия с проставленными ценами. Как и в первый раз, Призрак готовил восстание. И снова — не своими руками.

— Матерь Божья! — воскликнул Володя, достав из-под списка оружия еще одну фотографию. — А это как раз Владимир Орлов.

Мужчин было двое, улыбаясь, они пожимали друг другу руки, словно договариваясь о партнерстве.

— Ты знаешь, кто второй? — спросил Володя. Таня отрицательно покачала головой. — Это Дзержинский.

— Тот самый, шо у красных? — фыркнул Шмаровоз.

— Тот самый, — подтвердил Володя. — Мне довелось видеть его в Москве, когда приезжал по делам. Это самый жуткий чекист красных. Настоящий дьявол.

— Теперь все ясно, — кивнула Таня. — Орлов — агент большевиков, заслан в тыл врага, готовит восстание и разработал план, как выгнать французов из города. Только вот какой план?

— Смотри еще! — Володя протянул Тане следующий список.

— «Поиск красной королевы»… — прочитала Таня, — Стрижевский… Он же Стриж. Петр Инсаров — Апостол. Жорж де Лафар — Шарль. Операция «Поиск красной королевы»… Список агентов, которые отвечают за операцию! — выдохнула Таня. — Матерь Божья…

— А вот и королева… — мрачно сказал Володя.

Следующей в папке была фотография Веры Холодной. А поверх изображения артистки шла надпись черным карандашом: «Уморить красную королеву».

— Нет! — Таня схватилась за голову. — Нет, нет!..

— Вот их план, — Володя тяжело вздохнул: — найти подходящую женщину, которая очарует Фрейденберга, и, ради того, чтобы бежать с ней, он согласится увезти войска французов из Одессы. Ты помнишь, что сказал художник о Стрижевском? Использует и убивает. Все эти женщины предназначались для операции. Их выбирал Инсаров, сводил с Орловым. Но все они были пустым местом, у него ничего не получалось. Тогда Орлов их убивал. И вот, наконец, они встретили актрису, в которую безумно влюбился Фрейденберг. Теперь было необходимо заставить ее действовать в своих интересах. Но как? Как заставить женщину уговорить любовника вывести из Одессы войска? Какое ей дело до Одессы, до войск? И тогда Орлов сделал дьявольский ход. Он придумал расстрел уличных детей, который произошел буквально на ее глазах. Актриса обладала таким чувствительным сердцем, что даже заболела после этой жуткой сцены. После этого им без труда удалось уговорить ее действовать в своих интересах.

— Ее нужно спасти, — сказала Таня.

— Я не думаю, что ее убьют, — Володя покачал головой, — слишком громким будет это убийство, слишком уж резонансным. Они не решатся.

— Здесь есть что-то еще, — Таня вытащила последний в папке измятый листок.

Это была записка, написанная от руки. «Я, вор по кличке Панцирь, или Зайко Павел Александрович, свидетельствую, что был завербован секретной разведкой ЧК, и моим руководителем является Борис Стрижевский, конспиративное имя — Стриж».

— Что за… — удивилась Таня, но ее тут же перебил Шмаровоз:

— Да я же знаю этого Панциря! Вчера видел. Он на Сахалинчике живет.

— Сейчас повезешь к нему, — решила Таня, — надо узнать, что это такое. Никогда еще не видела таких записок…

— Заставил он меня, гад. — В тесной хибаре горела керосиновая лампа, распространяя ужасающий чад, а Панцирь надрывно кашлял, хватаясь за грудь после каждого слова.

Это был старый вор, доживающий свои дни в убогой лачуге на окраине Одессы. К тому же он был болен чахоткой на последней стадии, и жить ему оставалось считаные дни. У Тани защемило сердце от картины этого безрадостного умирания.

— Я заради внука эту мерзость написал, — кашлял старик, — внук мой попался в облаву. А я знал этого Стрижевского. С ним и его любовником-артистом я отбывал еще царскую каторгу, когда политические сидели вместе с уголовными. Ну, и пошел к нему. Этот любовник его псих был, он женщин убивал. А Стрижевский души в нем не чаял, и всегда брал вину на себя. Вот я пошел к нему и пригрозил, что если внука не выпустят, всем правду про него расскажу.

— Какую правду? — уточнила Таня.

— Дак про психа-любовника, который женщин убивает! А Стрижевский там, на каторге, всегда брал вину на себя. Потом я слышал, в Киеве тоже так было. Этот Стрижевский служил в полиции и доставлял арестанток любовнику, а тот их убивал. Ну потом начали бить тревогу по поводу его жестокости, и Стрижевский взял вину на себя. Его из полиции и погнали. Он с этим любовником и сюда приехал. Любовник раньше, Стрижевский позже. Я пошел и за все это сказал. А тут в городе как раз убийства артисток начались. Я сразу понял, чьих рук дело. Но Стрижевский внука отпустил. А меня вот эту гадость заставил написать. Я и написал, мне ведь уже все равно. Я в слова не вчитывался — главное, внука выпустили, — кашлял Панцирь.

Когда они вышли из лачуги, Володя покачал головой:

— Что за тварь этот Орлов! Стрижевский покрывал его, брал на себя его вину, а он собирал на него досье. Ведь эта записка — прямой компромат на Стрижевского!

— Там, в папке, и на Орлова найдется немало, — успокоила его Таня, — так что они друг друга стоят.

Шмаровоз ушел, а Таня и Володя остались на перекрестке.

— Куда теперь? — спросил Володя.

— Ее надо предупредить! Сердце у меня не на месте. Прямо сейчас надо предупредить, — сказала Таня.

— Веру Холодную? — уточнил Володя. — И куда мы поедем, на ночь глядя?

— В отель «Бристоль». Там сегодня концерт — благотворительный бал в пользу безработных артистов. Она там поет.

Роскошный зал отеля «Бристоль» был заполнен гостями, и Ржевский-Раевский вальяжно расхаживал в толпе. С большинством присутствующих он был знаком лично, а на этот вечер пришел только для того, чтобы Петр Инсаров познакомил его с Верой Холодной.

Внезапно кто-то тронул его за плечо, и, обернувшись, он увидел своего доверенного человека — полицейского информатора, которому однажды спас жизнь.

— Пора! — сказал тихо тот. — Лакей уже вышел с кухни…

Вера Холодная сидела в своей гримуборной, накладывая последние штрихи грима. Тесная комнатушка была вся заполнена корзинами цветов. Они были очень красивы, но от резкого запаха у нее начала болеть голова.

В дверь постучали. На пороге возник ее новый знакомый, полицейский с двойной фамилией, которую она так и не запомнила. Обаятельный молодой человек! В его руках был поднос с напитком — тем самым, который она ждала.

— Дорогая мадам, позвольте за вами поухаживать, — новый знакомый расплылся в улыбке. — Я встретил в коридоре слугу, он нес это вам, но я отобрал поднос и решил лично поухаживать за вами. Позвольте, я налью в стакан.

— Благодарю! Это очень любезно с вашей стороны, — улыбнулась актриса.

— Какой приятный запах! — Молодой человек протянул ей стакан. — Что это, чай?

Вера обаятельно улыбнулась Ржевскому-Раевскому.

— Это отличный лечебный напиток с лимоном и медом. Чудо против простуды! Мне в детстве бабушка его делала. Хотите попробовать?

— Ни в коем случае! — Ржевский-Раевский замахал руками. — У меня сильная аллергия на мед.

— Очень жаль.

Актриса поднесла к губам стакан и выпила полностью, до дна.

— Я сегодня в легком платье, а здесь так холодно. Могу простудиться. А этот напиток меня спасет. Его часто для меня готовят перед концертом.

Актриса еще раз наполнила стакан. Ржевский-Раевский молча, не отрывая глаз, смотрел на нее. По его лицу разливалась смертельная бледность.

Когда Таня и Володя в пролетке подъехали к отелю «Бристоль» и вышли на улицу, из дверей стремительно выбежал Ржевский-Раевский. Он был без пальто и бежал так, словно кто-то гнался за ним по пятам. Таня и Володя вошли в отель.

— Помогите, помогите! Доктора! Здесь есть доктор? — Из зала отеля выбегали какие-то люди, размахивая руками. Громкие голоса сливались в отчаянный хор.

— Что случилось? — Таня резко развернула на ходу богато одетого господина. — Что произошло?

— Вере Холодной плохо! Она упала в обморок прямо на сцене! Нужен врач, позовите врача!

Таня отшатнулась. Володя вдруг почувствовал себя так, словно его ударили под дых. Прислуга выносила из гримерной актрисы букеты цветов — кто-то сказал, что от их запаха можно потерять сознание. Опустившись в ближайшее кресло, Таня закрыла лицо руками. Она плакала, и горькие слезы просачивались сквозь ее крепко сжатые пальцы.

Глава 25

Смерть Веры Холодной. Похороны актрисы. Конец Ржевского-Раевского. Третье исчезновение Володи. «Ваши пальцы пахнут ладаном»

Люди стояли молча, понуро опустив головы под холодным дождем. Дом Попудова на Соборной площади представлялся мрачным каменным мешком, на который падала тень огромного собора, как всегда, возвышавшегося над всем городом.

Люди узнали о болезни актрисы только на четвертый день. О состоянии Веры Холодной, не приходящей в сознание, сообщили все газеты. И толпы поклонников звезды стали приходить к дому Попудова на Соборной площади, приносить цветы.

Сообщали, что актриса больна испанкой. В те дни болезнь свирепствовала в городе, собирая страшный урожай своих жертв. От испанки умирали люди любого возраста. В городе не хватало медикаментов и врачебной помощи. Каждому больному оставалось самостоятельно бороться с судьбой.

Статистика утверждает, что зимой 1919 года от испанки в Одессе погибло больше людей, чем унесла Первая мировая война. Для города, охваченного голодом, безвластием, разрухой, эта болезнь стала настоящим бедствием, и от нее совершенно не помогали такие лекарства, как касторка, камфора, каломель или рыбий жир.

Говорили о том, что актриса простудилась в отеле «Бристоль», выступая в слишком легком для февраля платье.

Едва она слегла, ее дочерей сразу к ней перевезли. Мать Веры Холодной тоже перебралась в Одессу, чтобы помочь присмотреть за девочками. Харитонов нашел для нее уютную квартиру неподалеку. Дочки горько плакали, когда их увозили от матери, все пытаясь уцепиться за ее обессиленные руки. И Харитонов с трудом усадил их в подъехавший экипаж.

За состоянием здоровья актрисы следил весь город. После четырех дней болезни возле дома стала собираться толпа. Мишка Япончик был безутешен. Он метался по всей Одессе в поисках лекарств, еды, лучших врачей. Но состояние Веры стремительно ухудшалось.

На седьмые сутки она впала в полное беспамятство, а на восьмые — 16 февраля 1919 года — скончалась.

Похороны Королевы экрана состоялись 20 февраля 1919 года на Первом христианском кладбище. Вера Холодная лежала в открытом гробу, загримированная, в своем любимом платье, в котором она снималась в фильме «У камина». Все видели, как, положив на гроб букет белых лилий, любимых цветов актрисы, над гробом рыдал Анри Фрейденберг.

Похороны вылились в грандиозную демонстрацию, из-за которой было остановлено все движение в городе. Гроб с телом актрисы от Соборной площади до кладбища несли на руках.

Несмотря на дождь, люди запрудили все улицы, траурная процессия двигалась, казалось, бесконечно. Многие плакали. Похороны звезды снимали на кинопленку. А через некоторое время вышел последний фильм с ее участием, который так и назывался «Похороны Веры Холодной». Никогда и ни одну актрису в Одессе так не хоронили.

Цинковый гроб с телом Веры был установлен в закрытом склепе-часовне. Всю аллею выложили цветами. Их было так много, что, когда их попытались сдвинуть в стороны, чтобы открыть проход, выросли настоящие стены. И до самого вечера жители города все продолжали нести цветы.

Все сотрудники кинофабрики «Мирограф» надели траур. Съемки всех фильмов были приостановлены. Но тогда никто не мог догадаться, что смерть Веры Холодной будет концом студии «Мирограф», от которой очень скоро останется только воспоминание.

Запершись в своем кабинете на Торговой и не пуская к себе никого из друзей, Мишка Япончик беспробудно пил целых три дня после смерти актрисы.

Образ этой женщины так глубоко запал в его душу, что он чувствовал себя потерянным в своем собственном, прежде знакомом мире. Нежность, женственность, красота, интеллигентность, талант, и все это — среди кровавой бойни и безумной жестокости, в которой белые не уступали красным, а красные — бандитам. И на фоне этого нежный женственный образ, который словно перечеркивал все, знакомое и привычное прежде, пробудил самые сокровенные струны в сердце человека, который еще совсем недавно считал себя королем. Печальный образ королевы, которой не было места в окружающей жизни и в разыгрываемой политической партии, где изначально не должно было быть победителей.

Таня осторожно вошла в кабинет, закрыла за собой дверь.

— Чего тебе? — Японец был пьян. — Выпьешь?

— Нет. Я пришла ради нее. Она бы не хотела видеть тебя таким.

— Она вообще не хотела меня видеть!

— Неправда. Она восхищалась тобой, несмотря на то, что ты бандит.

Японец застонал.

А Таня продолжала:

— Я хочу, чтобы ты знал, кто ее убил.

— Что ты сказала? — Японец посмотрел на нее.

— Правду.

Едва Таня произнесла первые фразы, Японец стал трезветь на глазах.

Вечером 20 февраля 1919 года Борис Ржевский-Раевский выходил из «Клуба артистов». Как всегда, он был немножечко пьян. Выпитое горячило его, он распахнул пальто и медленно направился к выходу из Книжного переулка, когда туда вдруг лихо, на полной скорости, въехал черный автомобиль. Он остановился почти вплотную. Из автомобиля показалась рука. Раздался первый выстрел.

Когда Ржевского-Раевского нашли, он лежал на спине, широко раскрытыми глазами глядя в черное безлунное небо. На лице, никак не затронутом пулями, блуждала кривая ухмылка. Из его груди потом извлекли пятнадцать пуль. Это поставило в тупик даже видавших виды судебных врачей. Давно уже никого в Одессе не расстреливали с такой жестокостью.

Таня и Володя сидели в уютном кафе на Екатерининской, в огромные венецианские окна наблюдая, как падает на ночной город снег. Перед ними в фарфоровых чашках дымился кофе.

— О расстреле Ржевского-Раевского пишут все газеты, — сказал Володя, — и я написал.

— Это я убила его, — сказала Таня, — Ржевского-Раевского убила я.

— Что ты имеешь в виду? — отшатнулся Володя.

— Какой ты… — усмехнулась Таня, — успокойся. Я просто рассказала Японцу, кто именно дал Вере яд в отеле «Бристоль». Люди видели, как он нес поднос с напитком, который она обычно пила. Он забрал поднос у слуги, сказал, что сам отнесет. Я рассказала об этом Японцу. А тот уже сделал все остальное.

— Почему же Орлов не убил ее так же, как и всех остальных?

— Из-за своего любовника. Ржевский-Раевский очень сильно возражал против этих убийств. И он специально его опередил. Очевидно, в зале был агент Ржевского-Раевского, который предупредил, когда актрисе понесут напиток.

— Владимир Орлов бежал из Одессы сразу после убийства любовника, — сказал Володя, — его не могут найти. Он исчез.

— Скорей всего, отлежится где-то, сменит имя и вынырнет вновь, — пожала плечами Таня, — как уже бывало. Призрак еще появится в Одессе. Помяни мое слово.

— Ты хотела что-то рассказать мне о той фотографии.

— Да, — и Таня кратко пересказала Володе страшную историю, которую ей рассказал когда-то Хач. — Этот мальчик с тропы мертвецов и был Владимир Орлов. А дар к гипнозу открылся у него от страшного потрясения, когда он увидел гибель своих родителей. Поэтому он так хорошо изучил тропу мертвецов.

— Какая жестокая судьба…

— Судьба всегда бывает жестокой, — ответила Таня.

Потом они стали говорить. И переключились на другие темы. И вот уже рука Тани лежала в руке Володи, и так страстно, так призывно, так отчаянно встречались их горящие глаза. Время летело как вихрь, и жар волнами окутывал тело Тани, заставляя погибать в этом вдруг нахлынувшем угаре.

Внезапно Володя отпустил ее руку. Отстранился на стуле.

— Я… Мне надо выйти. На пять минут.

— Я подожду, — сказала Таня, — хочешь, пойдем ко мне?

— Возможно… Мы обсудим, когда я вернусь.

Резко поднявшись из-за стола, он задел чашку, и, перевернувшись, она покатилась по столу, но не разбилась.

— Счастья не будет, — засмеялась Таня.

Окинув ее бешеным, насквозь обжигающим взглядом, Володя как-то неуклюже дернул плечом и ушел. Через зал кафе он шел очень быстро, не оборачиваясь.

Прошло 10 минут. Потом полчаса. К столику подошел официант. Таня расплатилась за кофе. Она уже все поняла.

— Может, вы закажете что-то еще, когда вернется ваш спутник? — Официант был сама любезность и предупредительность.

— Он не вернется, — сказала Таня, и добавила уже не официанту, самой себе: — Он больше не вернется. Никогда.

— Простите? — недоумевающее засопел официант.

Таня встала из-за столика и быстро вышла из кафе. Ночь была морозной, а улица возле кафе — пустынной. Вся Екатерининская была пустынной — ни души.

Так произошло в третий раз. В третий раз он бросил ее без всяких предупреждений. В третий раз воспользовался как игрушкой ее жестокой судьбой. Тане захотелось кричать… Но кричать было бессмысленно.

Потому она медленно шла по улице, чувствуя, как застывают на щеках слезы, но ощущая, что не в одиночестве идет в этой темноте. Рядом с ней был светлый образ женщины, способной хоть ненадолго, но менять людские судьбы, и этот светлый образ словно дружески поддерживал ее за плечи, ласково подсказывая, что все это она обязательно переживет. Таня чувствовала, как боль постепенно отпускала ее сердце, растворяясь в этом облаке светлой печали.

Таня медленно шла по кладбищу, держа в руках букет белых лилий. Часовня, где была похоронена актриса, выделялась среди всех. Возле нее по-прежнему было море цветов, несмотря на то что бо́льшую часть уже успели убрать, и оттого в воздухе рядом с часовней стоял тяжелый, гнилостный запах.

Таня подошла к часовне. Дверь была заперта. Но ей не обязательно было входить. Она опустилась на колени прямо на морозную землю. Ветер ласково тронул ее волосы, словно невидимые ду́хи погладили по голове. И внезапно из глаз Тани хлынули слезы — но это были слезы не горечи, а просветления. Вырываясь наружу, они словно очищали ее душу от всей скверны и злости, от всей тоски.

— Спасибо тебе… — прошептала Таня, — спасибо за доброту… Спасибо тебе…

Эти слезы словно исцеляли раны ее сердца, окутывая невидимым добром. Таня вспомнила песню, которую слышала недавно. Ее пел модный артист Александр Вертинский — тот самый, который выступал в костюме Пьеро. И на выступлении он сказал, что эта песня посвящена Вере Холодной.

«Ваши пальцы пахнут ладаном,

На ресницах спит печаль…

Ничего теперь не надо Вам,

Ничего теперь не жаль.

И когда весенней вестницей

Вы пройдете в синий край,

Вас Господь по белой лестнице

Поведет в свой белый рай…

Тихо шепчет дьякон седенький,

За поклоном бьет поклон.

И метет бородкой реденькой

Вековую пыль с икон…

Ваши пальцы пахнут ладаном,

На ресницах спит печаль…

Ничего теперь не надо Вам,

Ничего теперь не жаль…»

Таня прошептала эти слова как молитву. И ей вдруг почудилось, что прекрасная женщина, с которой ей довелось так мало пообщаться в своей жизни, здесь, рядом, улыбается ей, пытаясь подбодрить своей улыбкой, унести боль.

— Спасибо тебе, королева печали, — прошептала Таня.

Поцеловав лилии, она опустила их на холодную землю возле ступенек склепа. Белые цвета отчетливо выделялись на черной земле.

Слезы прошли. Боли больше не было. Вместо этого душу Тани вдруг окутало мягким, пушистым облаком одухотворяющее чувство легкой печали, как бывает только от соприкосновения с прекрасным.

Улыбнувшись светлому духу той, кого она станет помнить всю жизнь, Таня поднялась с колен и, ежась от холодного зимнего ветра, медленно ушла с Первого христианского кладбища.

Content

Ирина Лобусова
Букет из Оперного театра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25