Алексей Борисов

Византиец: Ижорский гамбит

© Алексей Борисов, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

1. Новгородские истории

Из треснувшей известняковой плиты вода родника стекала почти бесшумно. Катилась себе тоненькой струйкой, пока не вгрызалась в свою товарку, отчего струи всплёскивало, и, уже объединившись в крутящийся прозрачный жгут, журча, влага спешила к сотворённой природой гранитной чаше, выливаясь из которой, неслась к большой воде. К Пудости, а та уже к Ингре, к великой реке целого народа. И так происходило изо дня в день, год за годом. Время шло своим чередом, и даже вечное багровое светило, прячущееся за похожие на небрежно содранные звериные шкуры облака, ни в силах изменить сложившихся устоев, как всегда, клонилось к закату. Ещё не заполыхали отблески вечерней зари, как откуда-то со стороны леса пополз редкий, несмелый туман, который, боясь приподняться и растаять в воздухе, изо всей силы цеплялся за каждую кочку и куст. Постепенно он накрыл луг и на мгновенье замер, словно затаился от смертельной опасности, как по реке разнесся скрип корабельного дерева, натужные выдохи гребцов и чужой для этой земли говор. Скандинавская шнека со свейским купцом Гротом стала поворачивать к берегу, где на пригорке, у устья речки, втекающей в полноводную Неву, расположился одинокий хутор.

Не так давно здесь обосновалась семья кузнеца Юхи. Разругался коваль со своей ижорской общиной, забрал семью и подался к побережью, подальше от злых языков. Срубил дом, обзавёлся хозяйством и стал жить. Окрестный лес снабжал дичью, заливной луг делился сочной травой с домашней живностью, на огороде прорастала репа и прочие овощи, а остальное давала река. Худо-бедно, но заработка от проходящих кораблей в период навигации на жизнь хватало. Всем это было выгодно. Путешественники часто ночевали на приветливом берегу, чинились и даже отмечали это место на своих лоциях как благоприятную стоянку. Юха же, в свою очередь, выменивал у них недостающие в хозяйстве товары, а жена варила брагу, славящуюся на сто вёрст окрест. Ещё пару лет, и искатели лучшей доли станут обживать побережье двух рек. А как иначе? Устье всегда притягивает людей.

– Инга, готовь угощения. Пойду, узнаю, может, что по железу корабелам надо, пока горн не погасил?

– Юха, не забудь сказать про пиво, как знала, что пригодится.

– Обязательно скажу.

Мужчина поправил нож на поясе, сделал несколько шагов по направлению к берегу, обернулся и подмигнул двум девочкам пятилетнего возраста, вьющимся возле юбки матери. Оглядывая знакомую местность, он вдруг ощутил щемящее беспокойство в душе, которое оставалось непонятным ему самому. Чувство тревоги и какой-то тяжести сперва коснулось его груди, а потом подступило к сердцу пронзительной тоской. «Я скоро», – так и не сорвалось с его губ.

Иноземцы вытащили шнеку на берег, познакомились с Юхой и, узнав про свежее пиво, приняли его приглашение повечереть в домашней обстановке, попросив сварить нечаянно сломанное лезвие длинного ножа. Наконец, все хлопоты подошли к концу и при свете домашнего очага гостей накормили от пуза. Инга предложила наваристую похлёбку, тушёную оленину и собранные с утра ягоды. Всё было хорошо, вечером пели песни, рассказывали новости, но утром случилась беда.

Воспользовавшись гостеприимством хозяев, предоставивших ночлег и еду, пришельцы оставили долги, посчитав для себя, что расплатились сполна, отняв жизни доверчивых ижорцев. Шнека уходила в сторону Ладоги, а над крышей дома ещё струился сизый дымок умирающего очага.

* * *

Почему на Руси так долго не строили больших кораблей? Ведь если прикинуть, чем больше водоизмещение – тем больше груза можно принять. И там, где шесть новгородских ладей везли полторы сотни тонн, венецианцы управлялись двумя галерами. Неужели тямы или мастерства не хватало? Но не всё так просто, как говаривал Флобер: «Хороший Бог в деталях». Даже если и построил бы какой-нибудь фантазёр крупный корабль, то что? Где бы он вёл свою трудовую деятельность? Ответ очевиден: размер Русского флота упирался в логистику речного сообщения, где зачастую невозможно эффективно использовать крупнотоннажные средства из-за недостаточной глубины акватории и порогов, кои приходилось преодолевать, дабы пересечь огромную сухопутную державу. А, как известно, думками сыт не будешь. В Новгороде строили и трёхмачтовые морские суда, которые превосходили по грузоподъёмности кораблики балтийских стран, но это было больше экспериментом, и едва достигнув Ладоги, они больше не видели родных стапелей. Спрос рождал предложения, и рабочими лошадками надолго оставались набойные ладьи, наподобие той, что служила Пахому Ильичу. Вот только не подходило нам это судно для намеченных планов, требовалось нечто среднее между галерой и ладьёй.

Вопрос о втором корабле встал тогда, когда до нашего похода в устье Ижоры оставалось чуть больше трёх недель. За то короткое время, которое мы провели в Новгороде, Пахом успел обзавестись ватажкой из шестидесяти добровольцев, по которым в разных княжествах Руси, и не только, давно плакала виселица. Осуществить сие оказалось совсем не сложно, поскольку город притягивал к себе огромные массы людей, стремящихся найти лучшую долю. И как водится, различных авантюристов среди них было хоть отбавляй. Ильич, собирая отряд, действовал с прицелом на будущее. Заранее арендовал старую корабельную мастерскую, готовую вместить под свою крышу даже сотню людей. Договорился с огнищанами, прибывшими из-под пригорода Торжка, о подвозе продуктов, с кожевенниками о поставках кожи, с охотниками о дичи и после этого объявил о наборе, отдавая предпочтение хлебнувшим лиха. Ему были нужны люди, полностью зависящие от него, видевшие в купце не только некую стабильность, но и надежду на безбедное существование. Задуманное оказалось достигнуто довольно скоро. Ухари оказались готовы идти, куда скажут, и делать всё, что прикажут. Главное, чтобы конечный результат радовал и желательно сопровождался звоном серебра в объёмистых кошелях, шелестом дорогих тканей и переливом сверкающего меха бесценных шкурок. Командовал этим отрядом Андрей Бренко, по прозвищу Чело. Бывший католический рыцарь, три года назад перебравшийся на Русь, по слухам принявший православие, занимался какими-то непонятными делами в Новгороде и, оставшись без единой куны, предложил свои услуги Пахому Ильичу, приведя с собой два десятка подельников. Вскоре мы познакомились.

– Людвиг Люнебургский, – представил мне рыцаря Пахом, когда тот зашёл в недавно отстроенный склад, прямо на подворье новгородца.

– Так как тебя величать, – переспросил у высоченного немца, одетого в изрядно вытертый полушубок без пуговиц на голый торс, – Людвиг или Андрей?

– Можно так и этак, но здесь лучше Андрей, – великан повернулся ко мне немного боком, пряча прореху на штанине.

Пока он крутился, вдобавок к ущербным порткам, я заметил и дырку на полушубке, не иначе прорубленную топором, со следами запёкшейся крови по краям. Так что Андрей из соляных краёв показался мне фруктом ещё тем.

– Приодеть бы тебя, – подумал я вслух, – следуй за мной, станем тебе амуницию подбирать. Кстати, – уже на ходу спросил у наёмника, – а почему Чело прозвали, вроде по-италийски это небо означает?

– Ага, выше уже некуда, – отшутился рыцарь, нагибаясь перед проёмом двери, явно не рассчитанным на верзилу, – у нас в семье все мужчины такие.

Рост предводителя ватаги превышал мой на полголовы, где-то под два метра с мелочью, не меньше. Такого и в моё время, когда дети не голодают, редко встретишь, а уж тут, где два аршина шесть вершков считается ростом выше среднего, и подавно. Немудрено, что готового платья на такую каланчу не найти. Кто будет шить рубаху на продажу, в которую полтора новгородца влезут? Так что моё первоначальное мнение о беспринципном мародёре, возможно, насквозь ошибочно. Так это или нет, покажет время.

– Ты с чем привык ратиться? – спросил я.

– Хорошо владею копьём, – похвастался босоногий рыцарь, – чуть хуже кистенём, могу топором, длинным ножом, дубиной. С луком не дружу, но если придётся…

– Конному бою обучен?

– А как же! С самого детства. Ещё осваивал искусство биться с мечом, только под мою руку клинок трудно найти, в общем, что подвернётся, то и сгодится.

– Что ж, будем тебя собирать, держи. Топорик, два ножа, ремень с кольцами. Самая большая кольчуга тебе будет чуть ниже пояса, но есть готовое полотно, так что можешь простым шнурком нарастить. Либо к кузнецам. Каска с подшлемником, рукавицы, ещё материя на портянки, – протянул мешок с обмундированием Андрею. – Щит только круглый, зато обклеен материей с двух сторон и с большим стальным умбоном. Дополнительное оружие можешь выбрать сам, а вот стёганку, сапоги и прочую одежду обязательно по твоим размерам шить. Придётся тебе к портным обращаться да оружейников со скорняком навестить. Теперь меч. Есть полуторный, но тебе он покажется простым.

Рыцарь, ещё не веря в происходящее, схватил добро, посмотрев на меня странным, немного удивлённым взглядом. Все наёмники, которые нанимались на службу в то время, обеспечивали себя сами. От качества вооружения и их умения зависела цена, которую платил наниматель. Однако были и исключения, когда отряд экипировал заказчик, вот только условия контракта были сродни кабальным, как в неких кредитных финансовых организациях. Да и вооружение не отличалось разнообразием; хорошо, если к копью со щитом давали ещё что-либо. Недолго думая, вытянув из мешка стальную рубаху, Людвиг встряхнул её, примерил по длине и аккуратно отложил в сторону, вытерев испачканные маслом пальцы о холстину. Хауберг был признан добротным, после чего достал из ножен меч и засопел. Выражение его лица можно было сопоставить с мимикой ребёнка, которому только что купили железную дорогу.

– Сколько я буду должен за всё это? – рыцарь показал свободной рукой на амуницию, не отрывая взгляда от лезвия, отражавшего свет масляных ламп.

– Вычтем из твоей доли добычи сорок четыре гривны, это если без сапог, – ответил я, – но сапоги лучше взять тут. Даже желательно, из-за подошвы. Поройся, сорок четвёртый размер был. Точно помню.

Людвиг щёлкнул ногтем по кромке клинка, наслаждаясь звоном, и с явным сожалением протянул его мне обратно.

– Отличная сталь, но я не уверен, что у меня скоро появится так много серебра. А служить больше двух лет в мои планы не входит.

– Не сомневайся, – обнадёжил наёмника, – думаю, рестанта не случится, ещё и останется. Предстоят славные дела, и насколько я знаю, Пахом Ильич возлагает на тебя большие надежды. Так что забирай амуницию, приказчики составят опись, и готовься к походу.

– Коли так, быть по-твоему. Только обскажи, если оружие сломается или потеряется, кто в ответе, как решать?

Однако дельный вопрос. Со всей этой кутерьмой у меня как-то из головы вылетело, что амуницию когда-то предстоит чинить или хотя бы делать профилактику. На продажу оставалось несколько наковален, но самой походной кузницы, с ножным приводом горна, наподобие той, что стояла в моём сарае, не было. Места в ладье не хватило. Впрочем, даже немного знакомый с кузнечным делом, имея подсобный материал, а также уголь, молот и крепкий камень, способен починить примитивное оружие. Важно человека такого найти.

– За личное оружие каждый отвечает самостоятельно. Если не хватает ума не допустить ржавчины на лезвии, то меч он в руки не получит, только палку. Сам знаешь, что сдуру можно и кое-что другое сломать. А на будущее нужен кто-то с кузнечными навыками. Есть такой на примете? Веди! Что же касается оружия и доспехов на смену, то подменный фонд создать не проблема. Раскидаем стоимость на всех, как в любой артели.

На этом наше знакомство завершилось. Рыцаря взяли в оборот Ваня и Ефрем, приказчики Пахома Ильича. Они вели записи, кто и сколько из новобранцев (все без исключения, в счёт будущей добычи) получил обмундирования, и составляли смету котлового довольствия. К удивлению многих, они нисколько не скрывали, какие суммы тратятся. Сторонний наблюдатель мог навскидку сказать, что расходы перевалили за тысячу гривен, а конца и видно не было. Создавалось впечатление какого-то масштабного мероприятия, где медведя, шкуру которого уже успели поделить, (иначе, на какие шиши весь банкет?), давно убили. Оставалось ничтожная малость, пойти и забрать её. А, как известно, неподдающиеся логическому объяснению факты вызывают перетолки и нелепые толкования.

В узких кругах новгородских бояр поплыл слух, что невероятно удачливый выскочка Пахом Ильич, которому серебра девать некуда, украшает им свой дом, собрал и экипировал по высшему разряду дружину, готовясь в очередной раз удвоить, а то и утроить капитал. Не каждый член «золотой сотни» мог позволить подобное, а уж купец – тем более. Пару лет назад об этом бы просто посудачили, но не теперь. Слишком много бед свалилось за последнее время, так что переживать был резон. Торговый маршрут к Каспию, кормивший как бы ни пятую часть торгового сословия, стал небезопасен. От большинства отправившихся на юго-восток караванов известий не имелось. Многие остались без планируемой прибыли, а то и вовсе разорены. Обдумывая, что бы предпринять, новгородцы пускались в авантюры и в итоге зачастую оставались у разбитого корыта. Выходило, что лучше, чем отправиться грабить, придумать что-либо оказалось затруднительно. Вот и Пахом Ильич, судя по всему, явно не на пикник собирался. Слухи обрастали новыми фактами, один другого фантастичнее, и, наконец, достигли своего апогея. И как нередко бывает, великую тайну раскрывает незаурядный случай. Причину возникшего ажиотажа вокруг деятельности купца совершенно случайно прояснила старшая дочка медового олигарха Сбыслава Якуновича. Будучи на выданье, она шила свадебный наряд у Нюры. Это не было своеобразным показателем богатства, просто девичий пол всё время притягивает какое-либо новшество, а юбки, рубахи и сарафаны, выходящие из-под ножниц и иголки дочери Ильича, как раз оказались на самом гребне волны моря моды. Однажды, вернувшись с очередной примерки, девушка отослала няньку за чем-нибудь вкусненьким и поведала отцу про стоимость почти завершённого платья. Получив отказ в указанной сумме, равной цене шести быков, разревелась и в слезах выпалила:

– Нюрка Пахомовна вся в золоте ходит, перстни на пальцах, бусы красного карбункула[1], а батька её за казной свейской идёт… а-а-а!

Сбыслав уловил сквозь рёв дочери слово «казна» и навострил уши.

– А ну, замолкни, пигалица! Когда идёт, не сказала?

– Она завтра, – хныкала Анисья, – к Александре Брячеславовне в Городец потопает, мерки снимать да торт жрать.

– Тьфу ты! Не про то, – Якунович схватил дочку за плечи и приподнял так, что ноги девушки повисли в воздухе. – Пахом когда за казной идёт?

Истерика закончилась моментально.

– Ой, не знаю я, тятенька. – Девушка хлюпнула носом и попыталась высвободиться из рук отца.

– Значит так, Аниська, найди любой повод и дуй к Нюрке. Скажи, – отец девушки на секунду задумался, – чтоб жемчуга больше нашили, ленты атласной, в общем, фигни всякой, которую вы так любите, да узнай, когда и куда Пахом Ильич за казной отправляется. И никому… окромя меня, ни слова, поняла? – Опустил дочку на лавку. – Ступай к мамке, посоветуйся.

– А гривны?

– Сказал дам – значит, дам!

К своему сожалению, Сбыслав Якунович так и не смог узнать точную дату похода. Разве можно что-нибудь поручить девушке, у которой одни наряды да женихи на уме? Всё, что удалось разведать, так это то, что конечная цель набега будет находиться где-то на Неве или чуть дальше, да дело будет происходить летом. В принципе и не так мало, но всё же. За Пахомом Ильичом даже установили слежку, ожидая момента, когда купец закажет большое количество продовольствия для своего воинства. Пока что им был приобретён только морской корабль, не новый, но ещё в хорошем состоянии. Из той серии, что если утонет – не жалко.

* * *

Покупку Пахом выбирал со своим кормчим. Полдня лазали по верфи и причалам, перепачкались в смоле и дёгте, но в итоге нашли. А когда всё было оговорено с владельцем судна и ударено по рукам, пригласили меня, так сказать, похвастаться. Визуально приобретение купца превышало его прежнюю ладью раза в полтора. Иными словами, кнорр-переросток. Длина судна составляла около тридцати метров, ширина – почти пять с гаком. Высокие, двухметровые борта чернели просмоленными дубовыми досками, положенными внакрой. Причём создавали впечатление если и не надёжности, вкупе с неожиданно низкой осадкой за счёт пузатости, то излишней монументальности – уж точно. Отдельно следовало упомянуть о днище с отреставрированным килем, пережившим не один десяток волоков. Хотя со слов Ильича раньше на корабле перевозили зерно и на штукатурку ушло не менее двенадцати пудов клея с мелом, мне казалось, что деревянный монстр в этом месте не надёжен и обязательно даст течь. С правого борта крепилось недавно выструганное рулевое весло с затейливой резьбой, выделялся свежестью обновлённый такелаж и стянутая железными обручами клееная мачта. Корабль выглядел как новенький, вернее, как хорошо подремонтированный.

– Трифон Амосов сие сотворил. – Ильич нежно провел рукой по доске обшивки, словно жену любимую погладил.

– И что с того?

Я скептически отнёсся к словам Пахома. Имя мастера мне ни о чём не говорило. А случаев, когда побывавшие в авариях машины рихтовали, вытягивали, а потом красили, выдавая за ретуширование царапин, знал предостаточно: сосед такую рухлядь на авторынке купил, а потом за голову хватался.

– Да то, что если шторм крепкий будет, вон те, – новгородец пренебрежительно показал рукой на стоящие рядышком суда, – утопнут, а амосовская ладья бурю переживёт.

– Пусть так, – рассудил я, – нам главное грузоподъёмность, сей исполин далеко в море не пойдёт, максимум по заливу.

По плану предстоящих событий, на кнорре-переростке, как сельди в бочке, должны были следовать почти шесть десятков ушкуйников. Особо не выпячивая своей боевой составляющей, их задача, простая как пять копеек, определялась нахождением в устье Невы, с целью отработки боевых навыков. А вот начиная с определённого времени вполне мирный зерновоз мог захватывать все кораблики, идущие под свейскими вымпелами. То есть заниматься каперством. Понятно, что одно судно не остановит шведскую флотилию, а вот перехватывать одиночные плавсредства околовоенного назначения, спешащие к Ижоре и обратно, – это вполне по силам. Было и ещё одно задание, в зависимости от многих обстоятельств, наверно, основное. В доставшихся мне архивных записях упоминалось, что флагман шведского флота вёз на себе казну войска и в момент сражения находился в безопасности, то есть явно был не вытащен на берег. Вот, исходя из данных переменных, мы начали планомерно готовиться к выполнению всего задуманного. На купленной ладье установили подъёмные щитовые конструкции, кои при боевом столкновении можно было поставить за пару минут на корме. Получалась башенка, из которой пара арбалетчиков могла вести прицельную стрельбу, не заботясь о своей защите. Все ниши, ведущие с палубы в трюм, закрыли рыбинами. На носу примостили наклонную мачту с парусом-артемон, на корме нарастили борт, и практически превратили морскую ладью в дромон. Не забыли и про секретное оружие: несколько десятков горшков с зажигательной смесью и самодельный струйный огнемёт, отчего палубу от шкафута до полубака пришлось выстелить дорогостоящей кровельной медью. Давление в системе создавалось ножным насосом, а в качестве горючей смеси я применил привезённый с собой бензин и отработанное машинное масло. Струя пламени выпускалась на тридцать шагов, и оружие это было больше психологическим, нежели боевым. То есть подпалить парус на корабле неприятеля да напугать, а на большее и не рассчитывал. Пробные испытания мы проводили ещё на ладье Пахома Ильича, когда шли в Новгород. Тогда выпущенное пламя опалило ветки кустарника на берегу Ловати, так и не сумев его поджечь. Слишком велико было расстояние, и смесь, пока достигла цели, успела основательно перегореть. Команда купца, с интересом наблюдавшая за этим безобразием, перетрусила. Управляемая струя огня – жуткое зрелище. Видя содеянное, я представил, как поведут себя доблестные потомки викингов, если уж видавшие виды новгородцы чуть не отправились стирать портки, когда сопло огнемёта случайно развернулось в их сторону.

Шесть суток при попутном ветре мы добирались до устья Ижоры, миновав пороги Волхова волоком и Ладожское озеро с нанятым лоцманом, когда утром седьмого дня вышли к искомому месту. На левом берегу, сплошь заросшем камышом, стоял одинокий сруб с покатой, покрытой дранкой крышей, напоминавший готового взлететь ворона. Лес от дома отделяла большая поляна, ближе к воде заброшенный, поросший бурьяном огород, и скирда прелого сена, растасканная с одного бока. Скатившаяся поленница дров у стены небольшой пристройки, и мёртвая тишина, живых – ни души.

– Видимо, тут будут супостаты острог ставить, – поделился я своими наблюдениями с купцом. – Место, что надо: Ижорка и Нева защищают с востока и севера, с запада густой лес.

– А по мне, так и на правой стороне строиться надо, как у нас, дома, – ответил Ильич, вспоминая свой родной город, где Волхов разделял Новгород на две части. – Тут острог, а там башню. Между ними мостик, и всё пучком.

– Думаешь, на двух сторонах обживаться будут? Там же пригорок, да и место неудобное. От берега до берега три десятка саженей, мост за неделю не поставишь, хотя полюбопытствовать не мешает. Давай сперва жилище осмотрим, вдруг найдём кого-нибудь, – предложил я свой план действий, – а опосля и на тот берег сходим.

Купеческая ладья, выгребая против течения Ижорки, подошла к берегу. Бренко на своём корабле пристал со стороны Невы. С его осадкой в три локтя лишний раз рисковать не стоило, однако промеры глубин показали несостоятельность опасений. Фарватер оказался чист от камней и вполне судоходен, по крайней мере на двести метров от устья. Вскоре поисковая партия, поднявшись по пологому склону, вышла к строению. Не так давно построенный дом оказался заброшен. Обрубы брёвен ещё не успели потемнеть, а в воздухе уже витал запах тлена. Запалив факел, мы вошли внутрь, где сквозь дымовое отверстие крыши пробивались лучики солнца, освещая только паутину над кучкой камней и давно погасшие угли.

– В прошлом году люди ушли. Всю утварь унесли, хотя – нет! – Кирьян указал на булыжник с отчётливым рисунком молоточка. – Камни очага остались. Беда…

Изображение было глубоко высечено и совершенно незакопчённое, камень только украшал очаг. Обойдя вокруг, я стал высматривать место, куда приспособить факел.

– Может, – предположил я, осматривая дом, – какая болезнь приключилась и в спешке жилище покинули?

– Это камень Кулерво. По преданиям, – поведал мне Пахом, – великан Кулерво состоял в слугах у бога-кузнеца Ильмаринена. Помнишь, ты мне про Балду и попа басню рассказывал? Так это он и есть, совершает те же самые подвиги, что и могучий молотобоец, побеждает черта во всех трудных состязаниях и выходит сухим из воды. Вы, византийцы, всё у нас передрали. Ижорец ни за что бы не оставил его тут. – Пахом Ильич нахмурился, медленно, будто в некой задумчивости, обошёл кругом очаг. – Этот камень отец передаёт сыну, когда тот собирается жить отдельно. Знать и впрямь беда.

– Эй! Идите сюда! – раздался голос Бренко снаружи.

За домом нам открылась страшная картина – человеческие кости. У вбитого в землю столбика лежал скелет человека, судя по размерам и истлевшей одежде, принадлежащий мужчине. Недалеко от него – ещё один, с элементами женского наряда. А рядышком, сложенные в виде руны «феху», три детских. Не надо быть криминалистом, чтобы понять всю мерзость преступления: семью ижорца зверски замучили и бросили на растерзание лесным падальщикам, вот только звери, в отличие от людей, не тронули их.

– Свеи! – со злостью в голосе сказал Пахом. – Их работа. Развлекались, нехристи. Удачи себе пожелали. Хорошо, что Пелгуй этого не увидел, он вроде из этих мест.

– Людвиг! – Смотря нашему рыцарю прямо в глаза, сказал я. – Пленных с первой захваченной свейской ладьи не брать. Око за око – знаешь такую поговорку? Смотри внимательно и запоминай. Хозяев дома не продали в рабство, их убили с особой изощрённостью, причём явно наслаждаясь мучениями несчастных жертв. Люди так не поступают.

Наёмник кивнул головой, соглашаясь с приказом. Раз добыча обещана серебром, то и возиться с пленными незачем. А как иной раз поступают люди, Бренко и сам смог бы рассказать, да и не такое он в своей жизни видел.

– Лексей, ты не горячись, – Пахом Ильич не согласился с моим требованием, – как это полон не брать? В Новгороде каждый пятый на треть свей. У нас, что не княжна, – указал рукой в сторону, где предположительно находилась Швеция, – то с той стороны. Нельзя так, с полона весь прибыток. Да и не душегубы мы.

– Ильич! Война на носу. Или ты, или тебя. Как думаешь, почему они сюда придут? Из-за разницы в вере? Или им своей земли мало? Как бы не так, – немного отойдя от увиденного, с лёгким раздражением сказал новгородцу.

– И зачем они, по твоему мнению, припрутся? – Пахом удивлённо уставился на меня.

– Как раз по твою душу. Экспансия уже просчитана и одобрена. Кое-кто упорно хочет занять сладкую нишу посредничества. Подумай, Англия с Фландрией производят сукно; Западное побережье франков – вино, а саксонцы, откуда твой Людвиг, – соль; Скандинавия – металлы. Русь, как вишенка на торте. Тот, кто всё это свяжет узлом, будет иметь колоссальный вес. Следующая ступень – править всем этим. Уже сейчас мошна союза торговых домов Висбю превышает казну любого балтийского государства. Торговля, свеи хотят контролировать новгородский рынок, не пускать ваших купцов туда. Воск, мёд, дёготь, лён, пенька и, конечно же, пушнина. В общем, всё, что пользуется спросом там и есть в избытке здесь. Вопрос любой войны всегда упирается в деньги и рынки сбыта. Так что, проиграем здесь – привольной торговле Новгорода конец. У города нет прямого выхода к морю, и станет он, как разорившийся закуп на побегушках у Готландского либо Ганзейского союза Любека. Хуже того, некоторые власть имущие в Новгороде считают, что они сами являются полноправными членами этих союзов. Ну, таких умников только могила исправит.

Ильич призадумался. Не один десяток лет город находится в неравноправном положении относительно ведущих торговых полисов. Слишком много запретов, и те крохи, как услуги по логистике, никоим образом не перекрывают недополученной прибыли. Он бы и сам, как и многие новгородцы, был не прочь держать руку на пульсе скандинавских рынков и не только. Значит, столкновение интересов неизбежно. Вопрос только в том, кто первый начнёт подкреплять экономические притязания военной силой.

– Согласен, но про торговлю ты, Лексей, немного загнул, – купец рассмеялся, – как можно её контролировать? Хочу – торгую, захочу – нет.

– Пахом Ильич, ты торгуешь, потому что тебе позволяет Закон и правила. Измени их, и всё, ку-ку. А кто устанавливает законы и правила игры?

Мне даже стало немного интересно, что ответит Ильич.

– Тот, у кого власть и сила, – новгородец перестал улыбаться, – это и малец несмышленый знает.

– Вот! Свей и попрёт сюда, оттого, что дома у них неразбериха, а серебришка хочется много. Как сделать, чтобы монеток поболе появилось? Отнять либо поставить купцов в такое положение, когда за бесценок продавать станут. Емь они уже прибрали, теперь ваш черёд. Время подгадали, в самый раз. По Руси, где князья между собой лаются – кормушку поделить не могут, – как назло, степняк прошёлся огнём и мечом. Для них, схизматиков, это единственный шанс заполучить всё малой кровью. Случись у них такое, ты бы первый стал готовить дружину, дабы навестить соседей. Всё по правилам феодализма.

Со злости, что ничего нельзя сделать для объединения Отечества, пнул ногой неизвестно каким образом оказавшуюся у дома шишку.

– Пошли на ладью, на ту сторону переберёмся, – предложил Ильич, видя, что компаньон расстроился.

Правый берег был полной противоположностью левого. Холмы чередовались с впадинами, редкий кустарник у берега и буквально в тридцати шагах от воды лес. Ни о каком лагере, не имея мощных бульдозеров, здесь и думать нельзя было. Единственное подходящее место для стоянки располагалось в семистах метрах, вверх по реке, куда мы дошли своим ходом, петляя вдоль извилистого русла реки. Как раз где Ижора принимала в себя последний приток. Пятачок в два гектара относительно ровной поверхности, чем-то похожий на кривую подкову с одним холмиком и еле заметным ручейком. Показывать запуск воздушного шарика при посторонних явно неуместно, посему я предложил нашим сопровождающим вернуться к ладье, оставив меня с Ильичом всё осмотреть надлежащим образом. Как только Людвиг с частью команды скрылись из вида, Пахом развязал сидор, доставая контейнер с привязанным к нему тонким капроновым тросом. Для него это было не в новинку, так что в четыре руки через двадцать минут мы имели неплохое фото местности. Сверяя современную карту с только что полученной картинкой, оставалось развести руками. Ландшафт поменялся, многие ориентиры угадывались с трудом, и требовалось основательно обновить оставленный в Новгороде макет.

– Что скажешь, Лексей? – Новгородец внимательно рассматривал отпечатанный рисунок.

– Да что тут говорить, интервенты будут ставить укрепления там, где сейчас находится домик убитого ижорца. Думаю, теоретически часть отряда может расположиться и здесь, на поляне, за поймой, но это сомнительно. Всё будет зависеть от количества воинов, которые придут с Фаси. Я бы не стал разделять войско, да и ярл не идиот. Если всё получится, бояре с князем ударят с левого берега, свяжут боем основные силы, а мы подсобим с реки и отсюда. Вот только, как это сделать по уму, надо покумекать.

Я застегнул рюкзак и направился к берегу. Пахом Ильич рассуждал на ходу, догоняя меня:

– Вот ты говоришь, теоретически возможно. Значит, выманить на этот берег свея надо как карася, да вот только что в качестве наживки предложить?

– Давай думать, Ильич. Для строительства укреплённого лагеря, а затем и острога нужно три вещи, – сказал я, немного сбавляя шаг, дожидаясь, пока новгородец поравняется со мной.

– Серебро, люди и жратва, – закончил за меня Пахом и протянул шишку.

– Спасибо за сувенир, но к чему это? – недоумевая, поинтересовался у купца.

«На кой чёрт он собирает шишки на поляне? Зайди в лесок, там этого добра навалом. Точно, у Ильича что-то с головой случилось, как увидел работу принтера», – подумал я.

– Помнишь, – Пахом хитровато прищурился, – в Долгомостье ложный склад с продовольствием делали?

– Помню, так в Смоленске шпион был, и мы знали о нём. А тут?

– Так в Новгороде почитай каждый торговый гость шпионит, да и среди своих, думаю, немало иуд сыщется. – Ильич перекрестился.

– Если Фаси точно будет знать, что здесь его ожидает большой запас провизии, приготовленный к отправке куда-нибудь в Мухоморск, то… – Шишка с хрустом раздавилась у меня в руке.

– И речку ежами у яра перегородить надо, дабы, как ты их назвал, интервенты пешочком пошли, – внёс последнее предложение Пахом. – Строптивых под нож, а остальных в колодки.

После обеда, пока мы с Пахомом Ильичом исследовали фарватер Ижорки, наёмники валили в лесу деревья. Бензопилы не было, но лесорубы и простой двуручной пилой с топорами управились быстро. Сутки ушли на то, чтобы приготовить деревянные ежи и набить мешки камнем. Ещё двое – на возведение навеса для ямы с зерном и домика у опушки, как раз на правом берегу кряжа[2], где была полянка. Остальное доделывалось без нас. Оставив Людвига с отрядом в устье Ижоры продолжать заниматься облагораживанием местности и «охраной» продовольственного склада, мы спешно отплыли в Новгород. Предстояла большая комплексная работа.

Слух о том, что Пахом Ильич будет отправлять громадный караван в Любек и живо интересуется зерновозами, насторожил всех купцов, торгующих озимой рожью. Появившееся словно из воздуха зерно грозило подорвать сложившиеся цены. Ожидаемые прибыли стали под вопросом. Из Ладоги дёрнули шесть недогруженных рожью ладей, но не в Клобжег, как было намечено, а в Колывань, где вроде опять-таки по слухам ещё покупали по старым ценам. О зерне заговорили все и везде. Особенно в Новгороде, где цена ни с того ни с сего поползла вниз, как в небывало обильном хлебами позапрошлом году. Популярная тема не миновала и посетителей одного заведения. Недалеко от торговых рядов, в двухстах шагах от моста, возле Ярославова двора, в добротной харчевне шла степенная беседа двух горожан и пары торговых гостей. Находясь в подпитии, приказчики Пахома Ильича выбалтывали секреты хозяина.

– А чтоб заповедь за третной хлеб не платить, – Ваня глотнул из кружки, – эта стервь стервячая его в обход Новгорода в устье Ижоры свозит, там склад у него. Шестьдесят дружинников караван охранять будут. Во как.

Иван на пару с Ефремом пили пиво, заботливо подливаемое их новыми приятелями Гротом и Спиридоном. Информация о том, что их хозяин занимается контрабандой, всё поставила на свои места. Со слов приказчиков выходило, что Пахом Ильич не заплатил обязательный налог, взимаемый посадником при оптовой операции с оброчного хлеба. Обычно такой хлеб продавали монастыри, являющиеся крупнейшими землевладельцами и, как обычно, скрывающие точное количество полученного урожая. Всё это означало одно: прокрутить в одиночку подобную аферу купец не в состоянии, есть поддержка. А если разговор шёл о третной части собранного урожая, то хлеба должно быть очень много, так как церковь в этом году участвовала в его продаже не более чем скромно. Оставалось выявить детали.

– Так неудобно там склад держать, неужто поближе не мог сообразить? В Альдейгюборге, к примеру? – Как бы сочувствуя недалёкому уму Пахома, поддержал беседу Грот.

– Подальше положишь – поближе возьмёшь. Что-то пиво у меня покончалось, пошли отсель, Ваня.

Ефрем попытался приподняться с лавки, но тотчас был ласково усажен обратно.

– Куда спешить? – Грот показал корчмарю за своей спиной два пальца, мол, срочно пару кувшинчиков пива к столу. – Вот уже новый кувшин несут, уважьте, купцы достопочтимые.

– Ну, коли так, то останемся, только мы не купцы. – Иван рассеянно посмотрел по сторонам, икнул и улыбнулся, завидев приближающийся кувшин с пенным напитком. – Приказчики мы у Пахома Ильича в лавке.

– Сегодня приказчик, а завтра, глядишь, и хозяин уже своей лавки. Главное с нужными людьми дружбу вести, – многозначительно заявил Спиридон.

Поучали прожженных торгашей торговые гости, не ведая, что приказчики Ильича только на торговле зеркалами за последний месяц наварили по сорок гривен на брата. И при желании давно могли заняться собственным бизнесом.

– А где в устье Ижоры склад разместить можно? – Грот налил из большого кувшина в свой глиняный стаканчик пива и поднёс ко рту. – Бывал я в тех местах, там и пристань-то поставить негде.

– А напротив дома убитого ижорца, – Ефрем сделал большой глоток и погладил себя по животу, – на правой стороне, на поляне.

Грот чуть не подавился, услышав сказанное. Ведь почти год назад именно он вспарывал живот пустившего их на ночлег местного кузнеца, прибивая к столбу его кишки, чтобы мучился казнённый подольше. А потом наблюдал, как муж сестры Спиридон издевался над обезумевшей от ужаса ижоркой. Жертву они приносили; насколько удачно, покажет эта навигация.

– Пора мне, завтра с восходом домой ухожу. – Свей поднялся из-за стола, подмигнул Спиридону и попрощался с собутыльниками.

Пиво больше никто не приносил, и вскоре Иван с Ефремом покинули заведение. Поддерживая друг дружку и напевая похабные песенки, они отправились в сторону Славенского конца. Так и брела парочка до тёмного переулка, где приказчиков словно подменили.

– Правду говорил Византиец. Если перед употреблением маслица съесть, то не опьянеешь. – Ваня смачно сплюнул на землю.

– А я вот масла не ел, хи… – Ефрем прыснул в кулак, и парочка весело поспешила к терему своего хозяина.

Пока мы осматривали побережье Ижорки, плотники сделали к терему Пахома Ильича пристройку в два этажа. Название этому сооружению дали кабинет. Хотя таковым являлось лишь одно помещение с неестественно огромным для того времени окном на верхнем этаже, все домашние, да и соседи не утруждали себя такими нюансами. Интерьер помещения в точности копировал один из рисунков, которые Ильич как-то подсмотрел у дочери, любуясь намалёванными красотками. Вместо большой лавки, способной разместить до шести человек, которую обычно мостили у стены, стояли две софы. Под комбинированную обивку была засунута пакля; немного жестковато, но в те времена ни один король не мог похвастаться подобной мебелью. Кресло у стола, предназначенное для хозяина, в отличие от находившихся там стульев, даже подлокотники имело мягкие и размещалось таким образом, что вошедший в дверь посетитель встречался взглядом с сидевшим в нём человеком. На стене, сразу над подголовником, была прикреплена фотокарточка в рамке, где купец красовался вместе со своей командой на фоне ладьи. Большая часть стены, на которую падал свет с улицы, была завешана ширмой, а вторая приютила два шкафа, стоящие как часовые возле окна. Правый содержал торговую документацию, состоящую в основном из подшивок бересты, и был высотою до потолка. Левый напоминал секретер с множеством отделений, на одной из створок которого висел на бечёвке тонкий срез берёзового бревна необычной для этой породы дерева формы. Детская подделка была приспособлена как доска с прикреплёнными на кнопки листочками из блокнота. Они были исписаны именами купцов, проявивших заинтересованность в рассказах приказчиков. Я сидел за столом, попивая квас, Пахом же прохаживался возле стены, заложив руки за спину, иногда останавливаясь возле стилизованной под гусиное перо чернильной авторучки, намереваясь что-то написать. Срок, когда шпион успевал донести вести до шведских берегов, подходил к концу.

– На сегодняшний день, – выдержав паузу, заговорил Ильич, – Новгород покинули два торговых гостя: Спиридон и Грот.

– А что насчёт остальных? – уточнил я.

– Гаврила Алексич и Сбыслав Якунович согласились участвовать в нашей придумке, и купцы из этого списка, – снимая с берёзового круга два самых исписанных листка, – от них, так что можно пока не рассматривать. Ушкуйник Меша зело расспрашивал, когда караван в Любек тронется, свои услуги по охране предлагал. У него ватажка в сорок человек, шороху на Балтике наводит – будь здоров. Бандит, как ты говоришь. Но он свеев люто ненавидит, что-то личное. Впрочем, гадости надо ожидать из того места, откуда не ждёшь. Правильно?

Пахом открепил последний листок с именами подозреваемых и положил на стол, зачитав шесть имён.

– Подожди, Спиридон… где-то я слышал это имя.

Попытался вспомнить текст «Житие Александра Ярославовича». Наконец-то в памяти возник отрывок, где один из воевод Ульфа Фаси как раз носил подобное имя. Вот только как торговый гость может оказаться воеводой?

– Так нашего епископа зовут, может, про него?

Ильич налил из кувшина квас и залпом осушил стакан.

– Не, я про другого Спиридона, того, что с Гротом. Чует моё сердце, этот гадёныш точно станет участвовать в затее северян.

– Ну, тогда будем считать, что Грот и есть тот шпион, который нам надобен. Более некого, да и времени уже нет.

Пахом распахнул окно и, высунувшись почти наполовину, крикнул:

– Ильюшка, ходь сюды. Беги в лавку, да передай Ефрему, чтоб на пристань сгонял, пусть разнюхает, с каким товаром свейский торговый гость Грот ушёл.

* * *

Спиридон загрузил воск в долг, под честное слово свояка и по расписке старосты церкви святого Петра, почти не торгуясь. Что показал Грот тощему как гвоздь готландцу, после чего тот выдал гарантийное обязательство, бывший псковский боярин не знал, да и не хотел утруждать себя. И так слишком много проблем навалилось на него в последнее время. К чему думать о векселях, если при удачном стечении обстоятельств новгородский вощанник сам будет умолять его забыть про какие-то долги. Это русским купцам под страхом громадных штрафов готландцы отказывали в товарном кредите, а свею брать в долг можно. Устроившись на сундуке, он пренебрежительно посмотрел на своего компаньона. Грот начал строить планы, как только шнека отчалила от перевалочного причала Ладоги и мостки со слишком дорогими грузчиками и жадным до серебра лоцманом оказались далеко за кормой.

– Мы продадим Ульфу хлеб для ледунга (ополчение, а не налог), заберём серебро и отправимся на юг, в Венеции у меня есть друзья, тебе там понравится. Ты когда-нибудь был в Венеции, Спиридон? Нет? Эх, там такие девки, такое вытворяют…

– У них что, поперёк, а не вдоль, как у всех?

– Вроде нет.

– Отож и оно, так что не мели ерунду. Мы ещё ничего не имеем. Фаси не безмозглый идиот, пока он не увидит зерна, мы не потрогаем ни единой марки. – Спиридон сплюнул за борт, причём неудачно, ветер сыграл злую шутку, и слюна угодила прямиком на бороду свея.

– Что-нибудь придумаем, одно то, что мы ему расскажем, уже требует награды, не будь я хитёр, как Локи.

Грот вытер бороду рукавом и захотел плюнуть на свояка в ответ, но передумал. Во-первых, против ветра – мог и не доплюнуть, а во-вторых – боялся. Спиридон, чья мать была воинственной свейкой, а отец – псковским боярином, обладал нечеловеческой силой рук и взрывным характером. Мог и ударить в ответ, посчитав плевок за оскорбление. Да так, что мало не покажется.

– Не на того мы ставку делаем, Грот, не на того. К Ярославу Владимировичу нам надо. Он законный князь Пскова, и скоро там такие дела начнутся… А у Фаси не будет удачи, нутром чую.

Спиридон поковырялся щепкой в зубах и снова плюнул. Грот уже не смог вытерпеть издевательства свояка, подскочил к обидчику и выпалил со злостью:

– Тебе что, заняться нечем? Ты б ещё против ветра помочился.

– Захочу, так и помочусь. Половина шнеки моя. – Спиридон схватил Грота за грудки, но сразу отпустил, почувствовав острый кончик ножа на своём животе.

– Но, но, но! Остынь! Князь Герпольт, у коего ты в боярах числишься, – просто пешка в руках дерптского епископа, он ведь уже отписал ему Псков, вместе со всеми землями. Что, не знал? Кто ставит на изменников – всегда в проигрыше.

– Выходит, и я изменник? – Спиридон сжал запястье свояка, и выпавший из руки нож воткнулся в палубу.

– Да! Ты продал свою отчину под Изборском, но сделал это за серебро. Разве не так? Ой, чуть не забыл, был и личный мотив. Забыл? Так напомню, ты настолько ненавидишь лишившего тебя всего Ярослава Всеволодовича с его выкормышами, что готов был зарезаться, дабы им худо стало. – Грот сбросил руку со своего запястья и оттолкнул от себя слегка растерявшегося Спиридона. – Но теперь у тебя новая родина, истинный бог и, запомни, тот, у кого полный кошель марок, сам может выбрать себе отчизну и как жить.

Крыть было нечем, и Спиридон только скрипнул зубами.

– Чёрт с тобой, идём к твоему ярлу. Только сначала я на амбары с хлебом хочу посмотреть.

– Разумеется. Я даже с тобой пойду.

– Куда ты денешься, – Спиридон ещё раз плюнул, но в этот раз ветер пощадил свея, – но попомни мои слова, не всегда надо вставать на сторону того, кто сильнее.

Возле места, где предположительно должен был находиться амбар с зерном, кружившая над головами крупная стая птиц однозначно подтверждала сделанные ранее выводы. Грот со Спиридоном только руки ещё не потирали: пташкам с неба виднее, где зёрнышко поклевать. Помимо этого, в некогда глухой и непролазной чаще от реки и в глубь леса вытоптанная земля, отсутствие хвороста и пеньки срубленных деревьев. Всё прямо кричало о длительном присутствии людей, но косвенные улики лишь раззадорили авантюристов. Для полной уверенности в своих догадках оставалось увидеть своими глазами, как вышла неувязка. Потеряв осторожность, Грот вышел на протоптанную тропу, задел ногой натянутую поперёк бечёвку и чуть не схлопотал стрелу в лоб. Спас Спиридон, толкнувший свояка в самый последний момент. Вскоре незваных гостей обстреляли из лука, а многочисленные крики: «Лови татей» заставили шпионов ретироваться. Сомнений в значимости охраняемого объекта больше не возникало. Решив не искушать судьбу, они бросились со всех ног к Неве и в дальнейшем пребывали в уверенности, что только благодаря внезапному грому с дождём погоня отстала. О потерянной шапке старались не вспоминать. За всё приходиться платить, и хорошо, что отделались малой толикой. Через четырнадцать дней шнека с торговыми гостями благополучно пристала к шведским берегам.

Ярл Ульф Фаси внимательно выслушал Грота. Более того, позволил себе улыбнуться, оценив его потуги по продаже информации как шутку. Со стороны это выглядело забавно. Словно опытный мошенник, наблюдая за неуклюжим напёрсточником, ставит тому наименьший балл в профпригодности, при этом высказывая одобрение за проделанную работу. То есть похвалил за составленный план местности устья Ингрии и назначил Спиридона, как бывшего боярина, ответственным за снабжение войска продовольствием. Тем самым подтвердив известную поговорку: ярл не жадный, ярл – справедливый. Так сказать, предоставил все карты в руки, давая возможность проявить себя на местах. Тратить занятые в Висби марки на закупку еды Фаси не собирался, он даже в Ижору идти не хотел, обстоятельства вынуждали браться за то, что могло принести в будущем славу и богатство. Строительство крепости было подгадано к сбору урожая и дани, иначе в малозаселённой области не выстоять. А пока до него ещё предстояло дожить, и запас хлеба, о котором рассказал Спиридон с Гротом, оказался очень кстати. Весь поход готовился впопыхах, и надеяться на снабжение большого войска извне – не совсем разумно, а данные Эриком Картавым обещания не оставить экспедиционный корпус голодным – всего лишь слова. Страна переживала далеко не лучшие времена, и случись что-нибудь, к примеру, внезапный интерес датчан к приграничной области, как наступит крах. Если у тебя пожар в сенях, ты не станешь помогать соседу доить корову. Побежишь за водой и сам на помощь звать будешь. Об этом и о многом другом поздними вечерами Фаси размышлял, выходя к Белой скале, на которой, по преданиям, когда-то предсказывал судьбу по рунам знаменитый Бьёрн из Хоги. В прошлом году он был здесь вместе со своим другом Гунгиром. Тот тоже гадал и предсказал смерть Ульфа в этом десятилетии, если тот не совершит угодный богам поступок. Не являясь рьяным поклонником Христа, Фаси в предсказания верил и всё чаще рассматривал этот поход как исполнение завета пророчества. По крайней мере, желал, чтобы это было так. Отщепив изрядный кусок от побережья новгородцев, он, как датчане в Колывани, мог закрепиться там. А потом, угрожая набегами, да что там набегами, просто перекрыв реку и взимая пошлину, существенно пополнить свою казну. Именно свою, а не Эрика. Зная о планах орденцев развивать успех в сторону востока, Фаси со своей крепостью становился значительной фигурой, как минимум на пару лет, в перспективе… кто знает, может, и снилась мечтательному шведу корона герцога Новгородских земель. И если это не поступок, угодный богам, то что тогда надо сделать?

Тысяча триста мужчин, собранных из Уппланде, Сёдерманланде, Нерке, Эстеръётланде и Вестманланде с Вестеръётланде и прочих мест, из которых каждый шестой имел добротное вооружение, и около ста шестидесяти нищих паломников – будущая рабочая сила – утром стали грузиться на семь десятков кораблей в нескольких портах одновременно. Бочки с солониной, вяленой рыбой, зерном и драгоценной солью разместили на купеческих шнеках, они после разгрузки уйдут восвояси, некоторые – прямиком к Ладоге и даже Новгороду, успеть затариться русским товаром. Амбаркация шла несколько дней, и на это время выход из портов был закрыт. Держать в тайне перемещение такого количества войск не представлялось возможным, но для этого времени были созданы беспрецедентные меры безопасности, как, например, временный арест смоленских и псковских купцов. Так, вскользь случайно было обронено, что идут подсобить орденским немцам. Простачок, может, и поверил бы, но знающие люди лишь качали головами: с Русью надо дружить, торговать и совместно участвовать в военных походах.

* * *

Первого июля Пахом Ильич встретился со Сбыславом Якуновичем. Боярин с дочерью приехал в терем купца рассчитаться за свадебный наряд Анисьи. Хотя гривны давно уже были отданы, Сбыслав сделал вид, что сего не знает, вот и прикатил спозаранку. Пахом встретил дорогого гостя на крыльце в своей лучшей шубе и после обмена любезностями, обливаясь потом, предложил пропустить по стаканчику не какой-нибудь кислятины, подвезённой с немецкого подворья, а немного сладковатого и терпкого вина, настоящего бастардо. Узнав историю рождения сказочной грозди, гость от желания испить неизвестного напитка чуть не позабыл о цели своего визита.

– Не откажусь, Пахом Ильич. Названия даже такого никогда не слышал, не то что пробовал.

Войдя в кабинет, боярин уловил нисходящий поток воздуха, задрал голову и если б не заботливые руки хозяина, то рухнул бы на пол. На потолке крутились лопасти вентилятора, питаемые от солнечной батареи и ветряка, установленных на крыше дома.

– Душно тут, вот прохладу создаёт. – Пахом показал пальцем на медленно вращающуюся конструкцию. – Нравится?

– Э-э-э… мэ-э… чудно-то как. – Якунович уселся на софу, одновременно трогая рукой кожаную обивку. – Мягко. Откуда всё это, Пахом Ильич?

– Лавки короткие – это Тимофей сделал, а ветродуй с юга привёз. – Ильич подошёл к шкафчику, достал запечатанную сургучом глиняную амфору с греческими рисунками и пару бокалов на тонкой ножке.

– Рассказывала мне Аниська, что много чудес у тебя дома, да все не верилось.

– Это всё мелочи, так сказать, антураж. Давай выпьем, ты ж поговорить со мной приехал, а девочки сами разберутся. – Пахом сковырнул сургуч и ловко вкрутил штопор в пробку.

– Да уж, эти разберутся. Палец в рот не клади, по локоть откусят. – Боярин повел носом, пытаясь уловить аромат вина, заполнявшего комнату.

– Слушаю тебя, Сбыслав Якунович, – указывая рукой, мол, располагайся, Ильич уселся в кресло и пригубил тёмно-бордовое вино, наблюдая за гостем, который повторил действие за хозяином дома.

Ещё год назад Пахом и подумать не смел бы, что такой уважаемый человек окажется у него в гостях. Да что там в гостях, встреться они на улице, так и разговора бы даже не случилось. И дело вовсе не в деньгах, мало ли у кого их сколько? Просто до этого момента их интересы никогда не лежали в одной плоскости хитросплетённой системы координат сословных отношений. И когда пришло время, Пахом Ильич со всей остротой почувствовал, как оказался не только среди новых игроков, а и на новом для себя поле. Одно его успокаивало, что правила игры практически не поменялись. Безусловно, они стали чуточку жестче, и соперники круче, но всё остальное, сугубо хищническое, оставалось прежним.

– Божественный нектар, в жизнь не пивал ничего лучше. – Сбыслав не выдержал, осушил бокал до дна, перевернул, показывая, что не осталось ни капли. – Слышал я, что история с озимой рожью не совсем то, что затеял ты делать, Пахом Ильич.

– Допустим. А тебе-то какое дело?

– Ты, Пахом Ильич, не зарывайся. Если один раз поймал удачу за хвост, то задумайся, может, кто-то тебе это позволил сделать?

– Отчего ж, задумывался я над этим. И знаешь, к какому выводу пришёл? – Купец сделал ещё один глоток и достал из кармана кителя блокнот с карандашом. – Что некто иной, кроме меня, эту удачу бы не отхватил. А насчёт того, что кто-то позволил, так отвечу прямо – многие не позволяли. Только где они? Кого уж нет, а кто уже далече. Ты не подумай, что силой я своей кичусь перед тобой, вовсе нет. Верю я всей душой в свои начинания, а с такой поддержкой мне сам чёрт не страшен. Однако что-то плохой я хозяин.

Бокал гостя вновь наполнился до краёв. Однако в этот раз он залпом не пил и повёл свой разговор о пустяках, стараясь косвенными вопросами выудить хоть частичку полезной для себя информации. Вот только Пахом хоть и искренне отвечал, но ничего лишнего не сообщил, а под конец их задушевного разговора нить беседы и вовсе ускользнула от боярина. Коварная штука вино, особенно когда такое вкусное, как бастардо. Вскоре разговор перетёк о воинской справе, а затем и доблести.

– Тридцать семь человек у меня да с полсотни лошадей, воины опытные, не раз в бою были. Могут верхом на конях, могут пеше али на ладье. И немцев били, и чудь, и купчи… в общем, проверенные люди. – Глаза боярина забегали, сам того не осознавая, он стал предлагать свои услуги.

– Это хорошо, что у тебя почти четыре десятка всадников. Собрался я, Сбыслав Якунович, соседа северного пощипать. Известно стало, что в ижорских землях отряд большой высадится. Тысячи полторы воев.

Прозвучавшие слова стали подобны вылитому на голову ведру ледяной воды. Боярин резко утратил интерес к своему визиту. Большая рать ведёт к большим расходам, но что-то внутри подсказывало, надо влезать в авантюру. Лёгкая эйфория от выпитого вина вновь стала плавно обволакивать мысли в голове. Волшебное слово «казна», ещё не прозвучало, а значит, всё впереди. Сбыслав пожал плечами и ответил:

– Пахом Ильич, землю боронить, то княжье дело. Что такое у свеев будет, о чём я не знаю?

Ильич записал в блокноте тридцать семь человек напротив имени собеседника и долил в бокалы вино, отвечая на вопрос.

– Про князя, это ты верно подметил. Без Ярославовича дружины, боюсь, не обойтись. Но есть нечто, о чём никому окромя нас знать не обязательно. Надёжный человек шепнул, что казна у супостата велика, нельзя упустить такой куш. Только недостаточно у меня воев, а интервентов сотни. Вот если бы ещё парочку надёжных людей.

– Да что нам та сотня, Гаврилу можно позвать, у него двадцать два ратника без дела сидят, ты вон шестьдесят нанял, одолеем. – Гость отпил вина, пробежал глазами по столу в поисках закуски и утёр рукавом рот.

– Ты, наверное, не понял меня, свеев не сотня – сотни, идём, кое-что покажу.

Пахом встал из-за стола и направился к стене, слева от своего кресла, где находилась потайная дверь в чулан. Отогнув в сторону гобелен с лебедями, купец позвал за собой гостя. Пока Сбыслав вставал с софы, Ильич чиркнул зажигалкой, запалив две свечи на подсвечнике. В чулане находился макет, приблизительно показывающий устье Ижоры. Поверхность была ровная, без холмов и впадин, как будто птица, пролетающая по небу, запечатлела увиденное и рассказала о том. На левобережье, у края реки, закрашенной голубой акварелью, стоял домик убитого ижорского кузнеца, размером с четверть спичечного коробка. Рядом разместились пластилиновые деревца и даже крохотные макеты корабликов.

– Вот здесь, – Пахом указал указкой на место предполагаемого строительства, – на Кириков день, поганец Ульф Фаси собирается поставить острог, подмять под себя всю окрестную землю и перекрыть нам торговлю. Теперь понимаешь, почему без дружины Александра нам не совладать?

– А как же казна? – спросил Сбыслав. В голосе проявились нотки недовольства.

– Серебро, то моё дело. Пока он не обосновался, надо его отсюда выбить. Иначе всем туго придётся.

– Откуда ты всё знаешь? И место, где острог ставить будут, и дату точную. Ты ж не воевода, а вон, штуку какую имеешь, никакая карта с этим не сравнится. – Якунович перекрестился, заподозрив близкое колдовство.

– Знаю, ибо кун на послухов не жалею и Софийскому храму через Рафаила подношения регулярно передаю, ангелы мне помогают. – Ильич расстегнул китель, достал золотой крест на цепочке, виденный как-то боярином у самого Владыки или очень похожий на него, поцеловал его и три раза перекрестился.

Если посадник в Новгороде фактически носил портфель премьер-министра, то Владыка был чуть ли не главным прокурором и начальником ГРУ. Так что выражение «ангелы помогают» можно было расценивать как помощь разведки церкви. Уточнять Сбыслав не стал, но принял к сведению.

– А тут что за флажок? – Боярин аккуратно показал пальцем на правый берег макета, где был воткнут красный вымпел.

– Тут я со своими людьми ожидать супостата буду. Часть сюда попрёт, жрать захотят, обязательно придут.

Сбыслав улыбнулся, отсутствие провианта у войска выглядело нелепо. Но раз Ильич так уверен в своих словах, стало быть, что-то знает, о чём говорить не хочет или нельзя. Он и сам не отказался бы перекусить, однако намекать о том не стоило, а вот уточнить можно.

– Так они на ладьях, неужто харчей с собой не возьмут? Кстати о снеди…

– Ты когда понял, что история с озимой рожью пустой звук? – Ильич хитровато посмотрел на боярина.

– Да на днях. Ажиотаж, который возник, сразу отбросил. Пустобрёхов слушать – себя не уважать. Сопоставил цены на хлеб, спросил кое у кого, кто на хлебушке живёт, про урожай вот и понял, что не сходится.

– А твой в чём тогда интерес? Ведь не просто так ты ко мне в гости пришёл?

– Ладно, чего врать-то. Аниська сказала, что за казной свейской ты собираешься. Случайно услышала. А мне сейчас что-нибудь этакое, чтоб звенело по всему Новгороду, надо. Мы ж с посадником, сам знаешь… хоть и друзья с детства, однако должность эта выборная, а мой род к ней даже близко не подходил. Вот только как я посмотрю, ежели земельку мы эту уступим, то и на Корелу нам путь перекрыт будет. Так? Так, это ж совсем худо для меня получается. Но погоди, если я про хлеб догадался…

– Хм… тот, кто про хлеб узнал, давно уже из Новгорода уплыл да кому надо доложил. Так что вражины ни сном, ни духом и на хлебушек этот рот свой обязательно раскроют. Ты вот что скажи, ждать тебя в устье Ижоры пятнадцатого числа, али нет? – Пахом Ильич открыл дверь чулана и стал задувать свечи.

– Буду! И не один, Гаврила Алексич и Меша с ушкуйниками своими придёт. Я с их слов говорю. Да только не в казне дело, добыча, конечно, не помешает, биться мы всё равно не за неё будем. Сам понимаешь не хуже меня, дай бог, одолеем супостата. – Сбыслав Якунович, выйдя из чулана, подошёл к столу. Взглянул на кивающего Пахома, перевёл взгляд на вентилятор и уселся на софу.

К обеду Пахом Ильич и боярин стали друзьями – не разлей вода. Вспомнилось, как отцы их грабили Сигтуну, чуть ли не ворота в Софию привезли. Вот только на какой ладье они ворота эти везлись – подзабыли. Амфора опустела, и в бой пошли бутыли, Ильич стал рассказывать про неведомые страны, которые лежат по ту сторону окияна, и если был бы огромный корабль, то он непременно бы посетил их и привёз в Новгород живого индейца с перьями на голове, а то и двух. Сбыслав мечтал полонить орденского рыцаря, желательно покрупнее, дабы впрячь схизматика в сани и гнать его на Загородский конец, катаясь вокруг кремля. Вечером за Якуновичем приехали слуги, в бессознательном состоянии погрузили упившегося вусмерть на телегу, упав в ноги Пахому Ильичу, мол, дома у боярина переживают не на шутку, после чего уехали со своим хозяином. Купец немного расстроился, выпил ещё, поискал глазами собутыльника, позвал его, а когда понял, что остался один, принял решение идти вызволять Сбыслыва из домашнего плена. И если бы не Марфа, то, наверное, дошёл бы. Жена повисла на купце, не давая тому ступить и шагу. Так и уснул Пахом Ильич, стоя на ногах, не дойдя до ворот девяти шагов.

Через несколько дней после этих событий бывший зерновоз бороздил воды Невы, как раз напротив того места, где в моё время находится солодовенный завод. Вчера был закончен девятиаршинный стропильный мост для переправы отрядов бояр через Ижорку, завершены земляные работы стоянки, и навестивший нас Пахом Ильич остался приукрашивать ложный склад, а вот я попёрся на корабль. Только что мы закончили тренировку, и большинство вповалку лежало на палубе. Команда была полураздета, жара стояла неимоверная, ветерок, который был с утра, выдохся, и от вынужденного безделья я закинул удочку, пытаясь наловить на обед рыбы. Причём крючок и фурнитура были мои, а блесна и работа по сборке местного умельца. Так что «вертушка» уже по праву считалась новгородским товаром и начала пользоваться немалым спросом.

«И дёрнул меня чёрт в это патрулирование, ведь звал же Пахом остаться с ним, как чувствовал, что под навесом палатки жару пересидеть легче, – размышлял я, всматриваясь в неподвижный поплавок. – Рыбе, наверное, то же жарко, на дно ушла».

– Две шнеки, прямо на нас идут! – прокричал вперёдсмотрящий, наблюдая за рекой в подзорную трубу.

– Гореть вам в аду! Рыбы половить не дают, – выругался, сматывая катушку спиннинга.

Один из ушкуйников, по прозвищу Филин, за свои округлые глаза, приставив ладонь к бровям, стал всматриваться в пару тёмных точек. Спустя минуту перевёл взгляд к себе под ноги, после чего ещё раз посмотрел вдаль и выдал то, от чего на корабле начался переполох.

– Это не купцы, хотя осадка и низкая. Левый даже крупнее нашего будет. Очень много народа.

– На, посмотри через это, – сказал ушкуйнику, протягивая тому бинокль.

– Ух ты, змея даже на носу не сняли, они оружаются! Это свеи! – Филин протянул мне назад оптику, видимо, с его дальнозоркостью он не особо нуждался в ней.

– Первым тройкам брони вздеть, остальные помогают, – подал команду Людвиг, – зарядить арбалеты!

По виду, мы были крупным торговым кораблём с минимальной охраной и богатым товаром. Только плаката не хватало с нарисованной толстой уткой, говорящего о том, что мяса и пуха много, а защититься не может. Вот и летели к нам хищные ястребы, используя мощь всех своих вёсел, забывая о том, что даже утка, будучи русской, может заклевать до смерти. Экипаж был разбит на двадцать троек. Если на суше легче оперировать десятками, то судовые работы удобнее вести тройками. Так же поступают и в бою, когда тот идёт на водной глади. Только вот этих битв на воде за сто лет можно по пальцам пересчитать. Мне, как морскому офицеру, было интересно узнать, что при волнении более трёх баллов ни о каком морском сражении речи быть не может. Только крайняя необходимость толкала людей на бой, когда малотоннажное судёнышко ходит ходуном и устоять на палубе очень сложно. Прибавить к вышесказанному ограниченность пространства, мешающий любому манёвру такелаж, и начинаешь понимать, отчего все отношения старались выяснить на берегу. Но сейчас был не тот случай.

* * *

Непродолжительный, но весьма свирепый шторм разбросал караван экспедиционного войска Ульфа Фаси. На этот случай было оговорено, что суда встречаются у конечной точки маршрута, а именно в устье Ижорки. И так вышло, что отходящие одни из самых последних оказались ближе всех к месту встречи, и вот она – удача. Два к одному. Новгородский торгаш, торчащий на середине реки при полном штиле. «Мы ещё не дошли до места, а добыча сама идёт к нам в руки, – подумал капитан крупного свейского корабля, – жаль, что придётся всех пускать под нож, иначе добычу, взятую на воде, придётся делить с ярлом. Если всё пройдёт хорошо, то Биргер, как и планировалось, пойдёт дальше, в Альдейгию, а нам можно даже слинять по-тихому, водная гладь всё спишет». Командиры знаками объяснились, как будут проводить бой: зажать в клещи и напасть с двух сторон. Воины стали готовиться к абордажу. Поправили амуницию, рассортировали метательное оружие, определили порядок действия и даже подготовили пару крюков с прочной верёвкой. Вот только ничего из этого не пригодилось. Сражение продлилось ровно то время, сколько было отведено на прохождение двух судов параллельно друг другу. Всё пошло не по намеченному плану, когда на новгородской ладье, словно по взмаху волшебной палочки, приподнялись деревянные щиты и два арбалетных болта вонзились в кормчего первой лодки. Купец ловко стал разворачиваться, работая вёслами обоих бортов, и теперь сам шёл на встречном курсе с немыслимой скоростью. За тридцать шагов до полного сближения вёсла новгородцев втянулись внутрь, а судно вильнуло в сторону, расходясь бортами в каких-то десяти метрах и оставляя два корабля противника по правую сторону. Через пару мгновений струя пламени вылетела с ладьи и залила жаром огня столпившихся на носу воинов. Ещё через несколько секунд огонь прошёлся и по остальным. Повезло только тем, кто был на корме. До них «дыхание Фафнира» не добралось. Ни о каком нападении речи уже не велось, брошенные несколько копий угодили в борт, а стрелы если и не пролетели мимо, то кроме щитов никуда не попали. Это всё, что они успели сделать, но несчастья на этом не закончились. Когда корма новгородского судна оказалась напротив миделя, в свеев полетели какие-то горящие горшки, разбивающиеся о борт и палубу. Создалось впечатление, что судно угодило в гигантский кузнечный горн. Огонь был везде. Растекающиеся огненные языки побежали по доскам, проникли в трюм, и всё заволокло смрадным дымом. Общей панике поспособствовали десятки сулиц, брошенные в сторону обезумевших воинов. Казалось, смерть везде. Объятые пламенем люди прыгали за борт, пытаясь в воде найти спасение. Дико заржала лошадь, огонь опалил бедное животное, и теперь кобыла, позабыв о спутанных ногах, стала подпрыгивать, внося ещё большее смятение. Наконец щедро просмоленное судно вспыхнуло целиком, живые позавидовали мёртвым. Нет ничего хуже пожара. Даже пробоина, повлекшая обильную течь, не так страшна. Все знали, что загоревшийся корабль не спасти, ему оставалось жить несколько минут. Настала очередь второго ястреба.

* * *

В боевом расписании моё место было на носу судна, где стоял огнемёт, накрытый брезентом. Два ушкуйника прикрывали меня ростовыми щитами с боков. Спереди защищал лист из двухмиллиметровой стали, как на станковом пулемёте «Максим». И признаюсь, с того момента, как я нажал на педаль насоса и закрыл клапан, прошло секунд пятнадцать-двадцать.

– Что? Не по нраву? Приходите под Полтаву, там ещё дадут! – кричал я горящим шведам.

Всё же возможность посадить на вёсла тридцать гребцов, к тому же полных сил, многого стоит. Вроде простой обманный манёвр, которым новгородцы классически переиграли имеющего численное превосходство противника, но лёгкость его кажущаяся. Не вывели бы из строя одного из рулевых, или как его тут именуют – кормчего, шиш бы мы провернули такое действо. Вторая лодка, которая обходила нас с правого борта, пытаясь зажать в клещи, застопорила ход. Похоже, неудачное начало их не особо смутило. Немногие выжившие с горящего корабля были подняты на борт, и десять вёсел с каждого борта вновь ударили по воде. Да и мы вроде не собирались выходить из боя.

В нашу сторону полетело несколько крючьев на верёвках. Два из них зацепились за борт. Мимо меня просвистело короткое копьё, сразу за ним стрелы. Один из смертоносных подарков оцарапал каску, другой угодил в щит охранника. По правилам абордажа, нос боевой ладьи должен протаранить борт неприятеля по касательной, дабы сбить защитников на палубу, после чего лучшие воины перепрыгивали на соседний корабль и начинали резню. Знали это и новгородцы, присевшие в ожидании предстоящего столкновения. Верёвки натянулись, но резкого толчка не последовало. Успев развернуть раструб сопла, я нажал ногой на педаль насоса, затем ещё и ещё. Смесь в бачке закончилась, свеи ухитрились прикрыться щитами, спрятавшись за бортом лодки. От жалкого плевка огня досталось тем, кто тянул абордажные крючья. Около десятка человек побросали верёвки, тем самым сведя силу удара на жёсткое касание. И тут проявили себя новгородские стрелки. Ох, не зря в летописях постоянно ссылались на грозных славянских воинов с луками. Туча стрел не заслонила солнце на небе, но заставила неприятеля уйти в глухую оборону. В каждой тройке один был вооружён дальнобойным оружием, второй щитом с копьём или секирой, а третий был мечником и одновременно метателем дротиков и лёгких копий. Вот этот смертоносный дождь из стрел и сулиц посыпался на противника, лишая их отяжелевших щитов и нанося смертельные раны. Били в упор. Хорошо, когда не надо экономить на боеприпасах. Лучше утопить десяток метательных копий и пару дюжин стрел, но не дать врагу даже голову высунуть из-за щита, не говоря уже об ответной атаке. Борт зерновоза возвышается над боевой лодкой на полметра, вроде незначительно, но как порой важны в бою эти сантиметры. Два корабля прилипли друг к другу, образовав если и не единую палубу, то похожий на логотип «Сеат» какой-то периметр. Середина вражеского судна представляла собой наваленную друг на друга кучу тел, мачт, бочек и всяких мешков, отчего свеи оказались разделены на две части. Огромные потери в самом начале боя должны были деморализовать врагов, и многие посчитали, что победа уже в кармане. Оставалось перешагнуть через борт и добить противника. На секунду обстрел прекратился, стрелки освобождали место, и в это время бойцы неприятеля зашевелились под щитами, метнули пару копий в сторону новгородцев и с рёвом бросились на абордаж, активно работая баграми, пытаясь проделать брешь в стене щитов. Напор длился с минуту, секироносцы, плотно сбив щиты, за исключением одного момента, не дали ни единого шанса неприятелю. Богатырского телосложения свей, сумевший на первых порах проломить строй своей огромной деревянной кувалдой, был зарублен Бренко, который выдвинулся тому навстречу. Хорошо поставленный удар и надёжный меч, что ещё нужно профессиональному бойцу? Как оказалось, ещё немного удачи и истончившиеся железные кольца старого доспеха противника. Вложившись в удар, он рассёк кольчугу шведа, а вслед за ней и ключицу с рёбрами. Клинок, добравшись до сердца, застрял на мгновение в груди умершего и с каким-то свистяще-чавкающим звуком выскочил назад, потянув за собой струю крови. Атакующие отхлынули, собравшись у заваленной мачты, выставив перед собой круглые щиты. Вообще-то, разрубить кольчугу с одного удара мечом практически невозможно и, если такое произошло, то силу рубака должен был приложить просто исполинскую. Видимо, на здоровяка возлагали большие надежды, и после его гибели, причём такой невероятной, тактика боя нарушилась. Новгородцы вперёд тоже не пошли. В последней схватке враг показал себя достойно, даже превосходные доспехи не сильно помогли. К корме уже отнесли несколько тел. Преимущество было ощутимым, но какой смысл лезть на копья, если можно расстрелять стрелами неприятеля? Как только стрелки вновь взялись за луки, из-за щитов кто-то закричал:

– Zweikampf! Zweikampf! (Поединок! Поединок!)

Наши бойцы первой линии расступились. Бренко положил меч на плечо, поправил на поясе кортик и сделал шаг вперёд, приближаясь к борту. Навстречу ему вышел воин в золочёном шишаке с полумаской, желая попробовать изменить ход боя. Когда-то давно, в северных морях существовал такой обычай. Если в бою между командами кораблей никто не мог одержать победы, то, стараясь избежать лишних жертв, устраивали поединок двух бойцов. Делалось это из практических соображений. Пиррова победа на море могла привести к гибели победителя. Сейчас же, свеи хотели просто уйти.

«Тоже мне рыцарство, – подумал я, вынимая пистолет, – если Бренко будет угрожать опасность, выстрелю не задумываясь. Это не рыцарский турнир, тут или ты, или тебя».

– Ritter Birger (Рыцарь Биргер), – шведский предводитель отсалютовал мечом.

– Людвиг Люнебургский. – Бренко приподнял меч к глазам и резко опустил вниз. Капли крови слетели с клинка, и попали на лицо рыцаря.

Биргер пошёл в атаку, отбросив щит, перехватив меч двумя руками, в надежде то ли повторить невероятный по силе удар противника, то ли постараться превзойти. В общем, поступил не совсем обдуманно. На палубе нет места пробным выпадам, когда можно махнуть мечом и отскочить, будучи уверенным, что тебя не достанут. Площадка боя не позволяет. Только удар и парирование на щит. Серьёзно рискуя, Бренко так же избавился от щита, в результате чего пропустил первый удар перед собой в каких-то сантиметрах и, сделав шаг назад, едва не споткнулся. Второй, заметно ослабленный, нанесённый из невыгодной позиции принял на массивное лезвие у гарды, поддержав его левой рукой и сбрасывая вражескую сталь в сторону, ударил навершием. Прямо под полумаску.

– Ох! – Рыцарь качнулся назад. Гранёное яблоко рукоятки рассекло верхнюю губу и выбило зубы.

В следующее мгновение Людвиг эффектно подставил ногу и толкнул соперника в грудь. Тот рухнул, а, попытавшись подняться, чуть не наткнулся на сталь. Остриё кортика упёрлось в шею поверженного рыцаря. Молоденький оруженосец Биргера взвыл и бросился с коротким кинжалом на помощь своему господину, но, сделав один-единственный шаг, покатился на палубу. Седобородый свей, судя по гербу на богато украшенной кольчуге, занимавший видное положение в отряде, резким ударом кулака сбил пажа с ног. Пока один из участников дуэли не признает себя побеждённым, никто не вправе вмешиваться. Это правило ещё что-то значило для него.

– Sich kaum halten (Держаться на честном слове), – сквозь зубы прорычал старик.

Биргер выпустил меч из руки и показал ладонь, признавая себя побеждённым. Следом за ним шведы побросали оружие на палубу, заглушая стоны раненых, которые завыли от безысходности. Притихшие на время поединка новгородцы, наоборот, закричали здравницы. Всё как всегда: у победителей радость, проигравшим – горе. Простой рыцарь Биргер, с появившейся отметиной на лице, пусть и зажиточный, но никакой ни герцог и ни ярл, угодил в плен вместе с девятнадцатью своими земляками к ушкуйникам Пахома Ильича. Невосполнимых потерь со стороны новгородцев не было. Пара оглушённых здоровяком с кувалдой, правда так и не пришедших пока в сознание, пятеро ушибленных да семеро легкораненых стрелами и прочими острыми железяками.

На реке пахло гарью и палёной шерстью. Сожженную лодку отнесло по течению реки, где она окончательно затонула, похоронив напоминание о скоротечном бое. Мы вели на буксире захваченный приз к берегу, и как человек, интересующийся морскими судами, я оказался на борту трофейной ладьи. Пленных связали попарно, спина к спине, причём ушкуйники так ловко действовали верёвками, перехватывая локтевые сгибы и запястья, что уверенность в том, что в прошлом головорезы не раз занимались данным занятием, у меня только утвердилась. Пут избежал лишь владелец судна Биргер с оруженосцем, рулевой и бородатый рыцарь Магнус, который дал честное слово, что не попытается бежать, так как имеет при себе посольскую грамоту, и вообще не собирался участвовать в глупом, по его мнению, походе, задуманном упсальским саксом Томасом.

– Людвиг, спроси, что у него за грамота?

– Не утруждайся, Византиец. Я правнук ярла Рёгнвальда Ульвссона свободно говорю на языке руссов. Грамота составлена для конунга Новгорода. Ему и передам. – Магнус достал из мешка свиток пергамента и покрутил его возле моего носа. – Видел я, как ты управлялся с этим богомерзким оружием, изрыгающим огонь. Да падёт на твою голову кара всевышнего.

– «А ще можеши противитися мне, конунгу, то се уже есмь зде и пленю землю твою», – процитировал я часть текста письма шведских послов к Александру Ярославовичу. – Так там сказано? Можешь не крутить куском кожи с накаляканными буковками. Ценность сего послания равна стоимости пергамента, на котором оно написано.

Магнус побагровел от возмущения, содержание послания знали всего несколько человек. Ему самому доверили отвезти письмо только потому, что о честности и благородстве старого воина чуть ли не ходили легенды; и, не сдержавшись, он выпалил:

– Да как ты, ромей, можешь знать, что там сказано?

– То дело десятое. Мне интересно другое, как ты, потомок Рёгнвальда, чьи предки верой и правдой испокон веков служили Новгородской земле, мог оказаться с ними? – Я показал рукой на пленных свеев, лежащих на палубе. – Они же самым настоящим образом подставили тебя. Какой же ты посол[3]?

Магнус Ульвссон промолчал, что он мог сказать на мой упрёк? Что своим поступком он наводил тень на потомство Гюряты Роговича, представителей высшего боярства Новгорода? Так это не серьёзно, свои понятия о чести он соблюдал, а на остальное можно наплевать. Правда, кое-какие обстоятельства его терзали, а именно то, что из всего имущества не заложенным монастырю у рыцаря остались только меч да кольчуга. Признаться даже себе было стыдно – годы не те, когда можно было острой сталью пополнить свою мошну. Безусловно, он рассчитывал получить кусок земли за свои услуги, но судьба распорядилась иначе.

– Почему я тут, а не с вами – то моё дело. Когда закончу свою миссию, тогда и поговорим, а пока, Людвиг, если я сдался тебе в плен, то выполни мою единственную просьбу. – Магнус посмотрел себе под ноги и попросил: – Помоги доставить послание конунгу Александру, было дано рыцарское слово, что пергамент будет передан в его руки.

На этом моё общение со шведами закончилось. Не то, чтобы они мне показались чересчур чванливы, нет, у всякого человека есть свои недостатки. Просто для меня они были враги, и пока война не окончилась, лучший враг – это мёртвый враг. После совещания с Пахомом Ильичом пленных, под честное слово Магнуса, посадили на их бывшую ладью, оставив минимальное количество продуктов. По прибытию в город, они поклялись отправиться на свейское подворье, где будут ждать окончательного решения о выкупе. К моему удивлению, Людвиг даже поручился за Ульвссона, мол, наслышан о нем – не обманет, тем не менее, это не помешало ему обыскать призовое судно вдоль и поперёк в поисках тайников и захоронений. Кстати, не безуспешно. Через пару часов, как только шведы отправились в сторону Ладоги, мы заблокировали фарватер Ижорки подводными ежами. Даже, если кому и пришла бы в голову мысль – волоком, по берегу перенести ладьи, то через сто метров, в узком месте, снова бы напоролись на деревянные мины. Оставалось ждать основную часть шведского десанта, и пока Ильич руководил минированием, огнемёт на ладье вновь оказался заправлен. Бренко с интересом испробовал грозное оружие, одно дело слышать и видеть, другое дело пощупать своими руками. Особенно его заинтересовала бензиновая зажигалка.

– Значит, перед боем надо подпалить огонь вот тут, хм… как хитро придумано, колёсико и кремень.

– Хитро, но запомни, у каждого оружия есть свой предел. Как по прочности, так и по времени. Всего только десять нажатий на педаль. И ещё, при всех говорить не буду, но если случится так, что ладью будут захватывать… – Я сделал паузу, настал один из неприятных моментов сохранения секретов.

– Ты что такое говоришь, Алексий. Кто нас сможет одолеть?

– Я сказал если. Так вот, почувствуешь, что уже всё, кранты, шансов на спасение нет, то дёрни за это кольцо. – Показал на нехитрый тёрочный механизм пороховой гранаты, закреплённой под огнемётом. – У команды будет пара секунд, прыгайте в воду и спасайтесь вплавь.

Людвиг ещё не привык к моему понятию о времени, поэтому переспросил, уточняя:

– Пара секунд – это что? Ты как-то странно излагаешь, Алексий.

– Четыре раза вздохнуть, после смерть. Не спрашивай меня о том, что находится там, и не вздумай проверить, если дорога жизнь. Давай-ка лучше ещё раз попробуй вон тот кустик подпалить.

Шагах в тридцати, на берегу, у самой воды торчал одинокий кустарник, своим видом напоминавший неприличный жест, с вытянутым средним пальцем. Людвиг направил сопло на цель, слегка задрав вверх, крутанул колёсико, поджигая фитиль и нагнетая давление в системе, резко открыл запирающий клапан.

2. Устье Ижоры

Поход Ульфа Фаси, начавшийся с ожидаемого отказа короля Норвегии Хакона Хаконссена принять участие в мероприятии (так как был занят подавлением восстания мятежного герцога Скуле Бардссона), также с потери трёх шнек в связи с внезапным штормом, а вместе с ними трёх капитанов с наёмными отрядами, предстоял полный забот и тревог. На одном из погибших кораблей следовал инженер-итальянец, нанятый готландцами за тридцать марок и отвечающий за возведение укреплений. И если убыль личного состава можно было как-то компенсировать норвежскими добровольцами, то с потерей главного строителя вместе с шанцевым инструментом шансы экспедиции из разряда позитивные переходили в малореальные. Оставшиеся два монаха, присланные епископом, говорили на латыни, могли читать написанный текст, но ни черта не понимали в чертежах фортификационных схем. Повальная безграмотность – бич того времени – давала о себе знать. Ульфу оставалось полагаться только на свои силы и знания по возведению острога. Кое-что в укреплениях он сам смыслил, что-то посоветуют его сослуживцы, а что-то снизойдёт само собой, как это обычно бывает. Вот только расчеты его строились на том, что после того, как конунг Новгорода получит известие о начале вторжения, пройдёт не меньше месяца. Пока тот соберёт войско и станет предпринимать попытки по его выдворению, если вообще начнёт, то он успеет. С матёрым волчарой Ярославом такой фокус бы не прошёл, а с его сыном вполне может выгореть. За это время планировалось возвести кое-какие укрепления или хотя бы насыпать вал с частоколом. А там, глядишь, и подвоз провианта наладится, а дальше – дальше он побьёт молодого князя, возможно, постарается взять его в плен и будет диктовать свои условия торговой столице Северной Руси.

* * *

Тем временем в стольном граде на берегах Волхова события развивались отнюдь не так, как мы планировали. Ещё бы чуть-чуть, и столь драгоценное время было бы безвозратно упущено. А всё из-за стремления власть предержащих создать себе «тёплое болото» из спокойствия и благополучия, невзирая ни на какие беды и катаклизмы. Хорошо, хоть Сбыслав Якунович не подвёл. Помимо того, что использовал всё свое влияние на военного князя, так ещё уговорил Мешко, обладавшего лучшей соколиной парой в Новгороде, постоянно быть у того на глазах да наговаривать на шведов. Александр всё ещё надеялся, что придётся наказывать обнаглевших северных купцов, решивших обустроить вотчину на его, как он мечтал, землях, и не то что не спешил, а всем своим поведением выторговывал у новгородских бояр всё новые преференции. Вроде и готов городу послужить, а вот, чего-то не хватает. Словно имел по этому поводу чёткие инструкции от своего властолюбивого папаши. Когда оговоренные сроки стали подходить к концу, бояре вместе со своими дружинами, продемонстрировав приличное по численности войско, выступили. Новгородская рать шла к Ладоге самостоятельно, составляя почти две сотни человек, и не лапотников-ополченцев, вооружённых только что срезанными и заточенными кольями, а крепко сбитые отряды, ощетинившиеся железом, имевшие за своей спиной не один удачный грабёж или поход, как кому нравится. Сила впечатлила, и, догадавшись, что цацкаться с князем больше не намерены, Ярославович отдал команду на выдвижение. По пути к новгородцам присоединились четыре десятка ладожан с хорошими доспехами, в основном дальние родственники застрельщиков похода. Как ни странно, озёрные жители прихватили с собой немалое количество лошадей, дабы сподручнее было увозить награбленное добро. Что им напел Сбыслав, история умалчивает, но пошли с радостью, пообещав домашним скорейшее возвращение. В итоге, укомплектовав войско подвижным обозом, всего две дюжины волокуш, объединённая новгородско-ладожская рать двинулась к точке рандеву с основными силами на реке Тосна.

За день до объединения, в купленном ещё в прошлом году, как оказалось у приказчиков Пахома Ильича, ярко-бирюзовом шатре, два старых приятеля рассуждали о своих делах скорбных. Сбыслав Якунович восседал на особом, отслужившем не одну военную кампанию массивном походном сундуке, с крышкой из переплетённых кожаных полос и слушал, как его друг Гаврила Алексич вздыхает при каждом упоминании о серебре. Точнее, разговор шёл о пифосе с вином. Емкости, литров так на сто, отряжённой князю в знак расположения и будущих совместных дел. По-простому – о банальной взятке, призванной поспособствовать вылазке этим летом. А ведь не только привозным спиртным исчислялись затраты. Один только купчишка-разведчик, вернувшийся практически с убытком, довёл хозяев чуть ли не до расстройства желудка. Послухи в стратегических местах, проводники и прочие шпионские штучки, вылившиеся в весьма затратное мероприятие. Только вместо давно задуманного – они здесь. Поход и так оторвал от дел насущных, потребовал срочных капитальных вложений и пока не давал никакого дохода. Сбыслав уже жалел, что не был проведён молебен. Тайный от всех вояж за сокровищами свеев не имел идейной составляющей, которая придаёт воинству особую силу духа. Тот последний козырь, который бросают в игру во время кризиса. Грабить шли с радостью, но при серьёзном сопротивлении, экспроприаторы, как правило, думают о личном спасении, а не о том, как переборов свой страх, вырвать победу. В общем, проблем хватало, и решения отнюдь не рисовались радужными тонами. Тем не менее, Сбыслав Якунович не стал рассказывать товарищам об одном интересном эпизоде, когда во время застолья у Пахома Ильича опустела вторая бутыль, а третья ещё не была распечатана. Появившееся столь нескромное желание повеселиться и услышать пение артистов-скоморохов оказалось удовлетворено несколько необычным способом. Тут ему и предстало прослушать церковный хор, записанный в памяти плеера. То, что трезвый человек воспринял бы как чудо или, напротив, полное бесовство, пьяному Якуновичу показалось Божьим откровением. Представьте на секундочку, что вы никогда в жизни не видели и не знаете, что такое акустические наушники и для чего они предназначены. Прибавьте к этому осознание, что девайс сей работает с вами персонально, как бы делая вас избранным. А теперь умножьте на психологический эффект, который достигается тональностью хорового исполнения. Материя этого действия ох как не проста. Хотите испробовать? После этого случая доверие всем словам своего нового друга было полное.

– Господи, – причитал Гаврила, – как я мог согласиться на эту затею с казной?

– Пахом Ильич врать не будет, дело верное, – утешал Сбыслав.

– Да ты мне каждый раз говоришь, что дело верное.

– А разве когда-то ошибался?

– Ну…

– То, что он мне показал, когда мы вино у него в тереме попивали… многого стоит. Поверь мне, Гаврюша.

– А коли побьёт нас этот Фасе-масе, что тогда я домашним скажу? Ох, лучше б я в Карелу пошёл, там хоть бы рухляди насобирал или льна уволок.

За шатром раздался шум и отчётливый крик дозорного:

– Ладья! Свеи к Ладоге идут!

Ополченцы высыпали к берегу, потрясая оружием, требуя немедленно пристать кораблю к берегу. Вскоре к ним присоединились вожди похода. Как ни странно, но ладья стала поворачивать к затону. Не доходя до суши метров семи-восьми, размахивая куском пергамента, свёрнутого в трубочку, с борта прокричал какой-то важный человек:

– Я рыцарь Магнус Ульвссон, – доносился до слушателей хрипловатый голос, – пленный гость Пахома Ильича, иду в Новгород с посланием для конунга!

После этих слов Гаврилу Алексича как подменили. Он стал похож на обиженного ребёнка, стоявшего долгое время у прилавка с мороженым, которого родители взяли за руки и повели прочь.

– Да что ж это творится, Сбыслав? Покуда мы тут топчемся, Пахом уже полон взял да наверняка нашу казну деребанет. Как-никак за зипунами шли, а не комаров кормить!

– Конунг Александр Ярославович завтра будет здесь, на этом месте. Можешь его подождать с нами, – боярин прокричал в ответ, не обращая внимания на призывы Гаврилы Алексича.

– А кто ты такой? – Магнус спрятал в мешок письмо, попутно пересчитывая столпившийся у реки народ, выходило печально, почти двести пятьдесят душ, вооружённых и готовых сражаться.

– Сбыслав Якунович, боярин новгородский, – представился командир ополчения и тут же поинтересовался, узнавая знакомые черты в лице собеседника: – А ты не родич Рогодичам?

Магнус, несколько раз бывавший в Новгороде, на свадьбах племянников и племянниц, вспомнил боярина.

– Родич! Но это к делу не относится.

Ладья пристала к берегу, Ульвссон вместе с Биргером и его оруженосцем пошли в шатёр к Сбыславу. Оставшиеся свеи сходить и поразмять ножки на зелёной травке не стали, так и остались в лодке, показывая всем видом не слишком дружелюбный настрой. Тем не менее, через какое-то непродолжительное время общий язык был найден, и вскоре ополченцы узнали о произошедшем сражении на Неве.

Со своими особыми понятиями о справедливости и правде на земле, Микула промышлял разбоем под Киевом, состоя в организованной преступной группировке с весьма серьёзным покровителем. Затем, когда уяснил, что рядовыми татями жертвуют без малейшего сожаления, сбежал в вольный Новгород, где оттачивал своё ремесло в сборных солянках ушкуйников Меши. Там он и познакомился со Снорри, разорившимся бондом из северных фьордов, волей судьбы оказавшимся среди пленных людей Биргера.

– Пахом Ильич плюнул огнём и сжёг цельную шнеку со свеями. Во как, – делился слухами со своими товарищами Микула.

– Как сжёг? В рот набрал огня, плюнул и сжёг, так, что ли? – не веря в сказанное, усомнился Путята.

– Снорька так рассказал, он всё бачил. Не веришь? Пойди, сам спроси. Мы с ним три года назад на одном ушкуе вместе ходили, теперь вот просит, чтоб из полона выкупил.

– Нет ничего проще. Надо свея побогаче захомутать, да и сменяем на него твоего дружка. – Путята разломил сваренного селезня пополам и протянул кусок мяса Микуле. – На, сходь, отнеси Снорьке, приятелю твоему. А то не жрамши они, даже костра не распалили.

Бывший киевский разбойник развязал узел на своём мешке, достал оттуда кусок чистой холстины, положил на неё полтушки селезня, прикрыл сверху краюхой хлеба, добавил луковицу – быстрое движение пальцев рук, и готов узелок.

Снорри сидел на борту ладьи, свесив ноги к речке. В руках гибкая ветка, с привязанной тонкой нитью из конского хвоста, на конце которой был бронзовый крючок с прикреплённой блесной. Рыболовную снасть подарил ещё дед, который чудом вернулся тридцать шесть лет назад после службы из далёкой Византии, где охранял Валахернский квартал. Предок передал внуку любовь к оружию и рыбной ловле, а также ненависть к крестоносцам и особенно италийцам, насаждавшим свои порядки и являющимся виновниками потери столь доходного места. Через год, после возвращения из Константинополя, глава семейства умер при загадочных обстоятельствах, так и не успев сообщить родичам, куда закопал золотые солиды, судьбой которых всегда интересовался местный священник. Снорри пытался искать, перекопал кучу земли, в результате чуть ли не был обвинён в сговоре с дьяволом. Хозяйство потихоньку зачахло и после смерти матери было продано старшему брату. Так и стал Снорри Стурлассон наёмником, любителем сочинять саги и рассказывать короткие смешные истории. Всё было хорошо, пока в одном из набегов бывшего бонда чуть не убили. Старушка, не иначе как финская колдунья, выходила Снорьку и отдала его в качестве дани Меши, который каждый год обходил побережье в поисках рыбьего зуба.

– О… Микула, снова хочешь истории послушать? – Снорри с сожалением посмотрел на удочку – рыбы не было. – Присаживайся поудобнее, дай только вспомнить.

– Снорька, мы тебе тута поести собрали. Вот, в узелке, лови. – Микула бросил узелок своему бывшему однополчанину.

Что для голодного организма пол-утки, так – три минуты трапезы. Но свей управился в полторы, так как отдал половину гостинца соседу.

– Спасибо. Слышь, Микула, а кто такой Пахом Ильич, к которому мы в полон угодили?

Микула знал немного, но рассказал всё, что слышал.

– Это богатей в Новгороде, огромный петух из серебра у него во дворе терема на шесте стоит.

– Да уж, – Снорри горестно вздохнул, надежды выкупиться у толстосума было мало, – чем больше богатства, тем меньше сострадания, – дело плохо.

– Ты не переживай, Снорька, потерпи чуток, – Микула показал обеими руками размер маленького карася, мол, страдать в полоне осталось совсем недолго, – выкупим тебя али обменяем.

– Мы на свейском подворье жить будем, у гардских купцов[4], – уже вдогонку уходящему Микуле прокричал Стурлассон.

В это время в шатре Сбыслова по случаю появления гостей шёл пир. И если Биргер, окромя варёной рыбы, которую можно было не особо жевать, ничего не ел, то остальные веселились на полную катушку. Русские и древнескандинавские слова перемешивались друг с дружкой, но никто не переспрашивал, ибо и так всё было понятно. Это потом, через четыреста лет, средиземноморские латиняне представят скандинавский язык на свой манер. Напрочь вычёркивая из истории, что предки шведов – самые настоящие представители атланто-балтийской расы. То есть, как ни крути – такие же, как и мы.

– На Готландский двор сразу идите, Магнус знает, он там был. – Якунович рассказывал Биргеру, где надо остановиться, где питаться и к кому лучше ходить в гости.

– А храм… там… есть? – Верхняя губа рыцаря распухла, два стежка схватывали края раны, и говорить было сложно.

– Есть, конечно, церковь святого Олафа. Мы уважаем религиозные требы гостей, не то, что в других местах. Так что уже больше ста лет стоит ваша Варяжская божница.

Сбыслав вспомнил, как ему доводилось в составе посольства ходить к франкам, и там православного храма и в помине не было, хотя многие ходили в новгородских мехах. Да и воск в свечах, в своих мрачных церквах палили оттуда же. Впрочем, все эти триадологические, мариологические и прочие расхождения в догматике его мало интересовали и не заботили, но эта несправедливость заставила задуматься, и тогда он решил, что его вера сильнее, раз не боится ставить чужие храмы на своих землях.

– Это хорошо, – промычал Биргер.

– А то! Главное, к немцам не ходите. Не любят они вас. Ваши в Любеке в начале весны чего-то натворили, теперь вам отдуваться придётся. Хотя пивоварня там замечательная, но всё равно, не ходите. Слушай, а как это тебя угораздило?

– Шлем прадеда, с полумаской. Нос прикрыт, а хлебало… да и Людвиг знатный рыцарь.

– Очень знатный, – Сбыслав перешёл на шёпот, – я тебе по секрету скажу: тебя правнук германского князя Оттона пометил. Только ты помни, это секрет.

Пир шёл полным ходом, а стоящий за спиной Биргера молоденький оруженосец Хаук смотрел на веселящихся новгородцев и чуть не плакал. Как же так, они пришли покорять их земли, грабить и насаждать свою веру, а новгородцы встретили их хлебом, напоили мёдом, советуют, как лучше устроиться, да ещё предлагают свою помощь. «Томас врал, когда говорил в проповеди, что злобных варваров надо искоренять раскалённым железом», – думал про себя юноша, мечтавший превратиться из оруженосца в рыцаря Хаука, только теперь он захотел стать похожим на этих руссов.

* * *

Передовой отряд дружины Александра Ярославовича прибыл в лагерь новгородцев к полудню, как раз тогда, когда Сбыслав уже потерял всякую надежду на поддержку князя. Из рассказа Магнуса, свеев выходило более тысячи человек. С этих слов обрисовывался неутешительный вывод: бросаться в бой при соотношении один к пяти – чистое самоубийство. И даже если князь приведёт с собой в два раза больше воинов, чем сейчас новгородцев, то всё равно, численный перевес будет у противника.

– Сколько их там, Гаврюша? – Якунович пытался запихнуть ногу в сапог, но портянка постоянно слезала.

– Две сотни всего, правда, конные. – Гаврила Алексич смотрел себе под ноги, видно было – расстроился, – да ижорских охотников с три десятка.

– Ничего, конный это как три пеших, у Пахома Ильича почти сотня, и стрел он нам передал столько, сколько я в жизнь не видел.

– Это так, людей бы с луками к этим стрелам.

– А полков суздальских тебе не дать? Дай то бог, они о нас не знают, а мы уж… пошли князя встречать. Да что б тебя… зараза такая.

Сбыслав вновь перемотал портянку на левой ноге и, закрыв глаза, благополучно надел сапог.

* * *

В тринадцати верстах от русского лагеря в устье Ижоры входил флот. Остатки судов удалось собрать вместе ещё в море, и уже два дня огромный караван змейкой стремился к реке Ингри, именно так была обозначена Ижора на готландской карте.

– Бросайте в воду бревно, да аккуратно, – скомандовал Фаси.

Явно языческое действие, но поступи иначе – и большая часть войска просто не поймёт, отчего в столь важном мероприятии не соблюдаются традиции предков. Испокон веков жители северных морей предпочитали строить новый дом только там, куда причалит пущенное в воду дерево с нацарапанными рунами. Тут даже вопли протеста римского монаха: «Какое бревно? Господь и так указал место строительства», – восприняли как каприз ничего не понимающего в высоких материях иностранца.

– Не мешай, монах, а то я заставлю прокатиться тебя на этом бревне. – Кормчий шнеки, на которой следовал Фаси, легонько топнул ногой по палубе, и дурно пахнущего латинянина как ветром сдуло.

Бревно нырнуло в речную гладь, омылось водой, всплыло и вскоре уткнулось в песчаный откос, как раз напротив одинокого дома ижорца. Кормчий задрал голову к небу, что-то тихо прошептал, потом недовольно тряхнул головой.

– Ну что, Гунгир? – Фаси не терпелось выскочить на землю, которую он уже по праву считал своей.

– Всё будет зависеть от нас. – Кормчий прошёл мимо своего ярла, ещё раз спугнул монаха и занял своё место на корме, еле слышно прошептав: – Бревно ударилось тонким концом. Боги давно отвернулись от нас, неужели ты не заметил?

Через пару часов бивуак, ибо назвать это военным лагерем у меня не поворачивался язык, был разбит. Ближе к берегу, то тут, то там появились грязно-серые навесы из прохудившихся парусов, шалаши из шкур и жердей, палатки, иногда даже с искусно раскрашенным деревянным каркасом, а кое-где и разноцветные шатры с многочисленными флагами и баннерами. Всё это многообразие с отсутствием привычных для военного инженера элементов полевой фортификации являлось ужасом перфекциониста (иными словами: как бык поссал), не говоря про какие-нибудь удобства, подразумевающие канавы для сточных вод и выделение площадей для лошадей, а также загона для скота. Альбрехт Дюрер ещё не родился, а наработки римских легионеров уже позабыли. Последние купеческие ладьи сгружали остатки продовольствия и уцелевших паломников, которые радовались то ли окончанию затянувшегося перехода, то ли бочонкам с брагой, выставленным так сказать, на новоселье.

Свеи не подозревали, что в двухстах шагах от них, на противоположном берегу, за ними наблюдает парочка странно одетых людей, периодически прислоняя к глазам предмет, не похожий ни на что в этом мире.

– Лексей, ты посчитал сколько их?

– Тьфу, сбил со счёта, Пахом Ильич. Больше чем я ожидал. Суда весь берег заняли.

– Ничего, смотри, некоторые отходят.

– Да где отходят?

– Вон, с краю, видишь боров с крестом на брюхе, здоровый такой, на немца похож, в полон бы его взять. Левее от него шнека Хлёда отчалила, я этого купца знаю.

Пахом как-то нервно задвигался и хлопнул себя по шее. Насекомое, чудом пробравшееся через маскировочную сеть, избежав действия специальной мази, умудрилось впиться купцу в загривок. Пока всё это происходило, в указанном мне месте действительно две лодки отошли от берега и взяли курс к Ладоге.

– Почто он тебе взялся? Пленных, что ли, мало?

Ильич аж засопел, высматривая пухлого оккупанта, чья кота раздулась пузырём.

– Понимаешь, Сбыслав… в общем, мечта у него тайная есть.

Вскоре, оставив свой наблюдательный пункт, мы поспешили к лесу, где нас поджидали Кирьян с Семёном.

Одиннадцать сотен воинов, среди которых было восемнадцать рыцарей, начали военные действия против новгородских земель. И начали с банального убийства зайца. Пращник подбил «косого», когда тот подпрыгнул, да так ловко, что зверёк несколько раз перевернулся в воздухе. Это послужило началом к широкомасштабной охоте. Загонщики гоняли по полю зайцев, а несколько оруженосцев рыцарей соревновались в точном метании камней.

– Позвать ко мне Спиридона, – распорядился Фаси, устраиваясь на покрытой медвежьей шкурой лавке. – Гунгир, ты не чувствуешь странного запаха тут?

– Мертвечиной пахнет, похоже, сама Хейд[5] побывала здесь. – Кормчий ещё раз принюхался и прикоснулся правой рукой к груди, где в специальном мешочке надёжно был зашит амулет.

– Надо будет поставить мой походный шатёр, дышать здесь не могу. Пошли отсюда.

Ульф встал с лавки и направился к выходу, где нос к носу столкнулся со Спиридоном. Чертовски хотелось чихнуть, однако отпрянувший с дороги боярин сбил не только чих, но и мысли. Спустя мгновение свежий воздух сделал своё дело. В носу перестало свербить, а в голове наступил порядок. Да и полегчало как-то. Уставившись на Спиридона, он вспомнил, зачем его звал.

– Звал, ярл? – Глазки у боярина забегали, в памяти всплыла картина годичной давности, когда точно так же он столкнулся с женой ижорского кузнеца, именно в дверях.

– Где хлеб?

– На той стороне, вверх по течению, с полверсты. Людишек бы мне, одному несподручно. – Спиридон отчётливо помнил, что Пахом Ильич пригласил наёмников для охраны склада, но на этом внимания не заострял.

– Забери с собой весь сброд, который припёрся с монахами. От них всё равно пока толку мало, обустраиваться только завтра начнём, – ярл нагнулся к земле и поднял скатившуюся с крыши старую шишку, на кончике которой блестела серебряная капелька, – всё перенести сюда, под крышу. Выставишь охрану, взвесишь, а потом поговорим.

– Хотя бы три десятка воинов, – заскулил Спиридон.

– Одного хватит! Те, что были с тобой. – Фаси стал внимательно рассматривать капельку, игнорируя боярина. – Хм… тут даже шишки с серебряными зёрнами, богата земля, ох как богата.

К Ульфу подкрался монах, пытаясь подсмотреть, что за предмет, столь пристально изучаемый ярлом.

– Гунгир! Посмотри, это интересно. Может, нам стоит собрать все шишки в окрестном лесу? – Командир экспедиционного войска впервые улыбнулся за весь поход.

– Если б зёрна у всех шишек были из серебра, – верный друг вернул шишку своему ярлу и заулыбался в ответ, – то какие бы выросли деревья?

Мрачным остался только монах, рыская глазами по траве, пытаясь обнаружить драгоценные дары леса.

Жучок сработал просто великолепно. Все разговоры и приказы командира шведов были нам слышны, не хватало только картинки лагеря, но об этом я как-то не подумал. Да и бог с этим видео, хорошо, что шишку не разломили. Вот бы удивились.

– Пахом Ильич, пошли готовиться к встрече гостей, заодно посмотрим, как они будут по реке скакать.

* * *

Две самые трухлявые шнеки из Лёдёсе, нанятые фактически для перехода только в одну сторону, забитые паломниками под завязку, через час тронулись в свой последний путь. Нищие, обессиленные постом и регулярными молитвами люди неумело начали выгребать против течения, стремясь войти в Ижорку. Лишь чудо спасло суда от столкновения, прямо напротив лагеря. Под неуёмный хохот с берега и рычание Спиридона, раздававшего тумаки направо и налево, лодки начали движение. Никакого вперёдсмотрящего не было и в помине. Кормчие шнек, не один десяток лет возившие продовольствие из Вестергётланда с минимальным экипажем, держа стиры[6] в мозолистых руках, молили Ньерда[7] о скорейшем завершении короткого плавания. Но разве могли старинные боги помочь своим детям, когда те отказались от них? Зато молитвы нынешнему не остались без внимания. Едва лагерь скрылся за извилистым берегом, как паломникам выпала неслыханная удача. На берегу лежал кверху дном однодеревок со сложенными на широких досках вёслами. Рядом был разведён костёр, на котором парил подвешенный на палке котелок. Лодка явно ремонтировалась, но не она являлась ценным призом, а аккуратно – не иначе как выкаченные по сходням – стоявшие рядышком несколько бочонков. Два мужичка, завидев чужаков, тут же бросились наутёк, а вся добыча в виде крепкой браги была вскоре погружена в шнеку к Спиридону.

К полудню жуткий вой тонущих людей разнёсся над рекой. Многих паломников спасло только то, что они были легко одеты. Десяток наёмников, успевших напиться в хлам, и шедший с ними на первой ладье личный состав потонул весь, сам Спиридон спасся благодаря тому, что умел хорошо плавать и, не раздумывая, резал ножом цеплявшихся к нему людей. Когда Ульф увидел жалкие остатки мокрого продовольственного отряда, то чуть не зарубил предателя-боярина.

– Безмозглые тупицы! Ты же сам не раз ходил по этой реке. Как можно было напороться на подводные камни у печины? Кол тебе в зад! Даже дети знают, что там, где у яра выступ, всегда большая глубина и быстрое течение. Молчишь? Да на тот берег можно вплавь перебраться, прямо отсюда. – Ульф негодовал. – Чтоб завтра с утра эти мокрые курицы были на том берегу. На своих горбах потащите, сукины дети. Грот поведёт их, а ты, пскович, будешь сидеть тут и думать об упущенных марках.

Ярл сто раз пожалел, что связался с таким неудачником, как Спиридон. Отправить же с паломниками надёжного рыцаря не представлялось возможным. Приказы в армии, конечно, не обсуждают, но в войске в те времена существовало негласное правило: обозом руководил самый больной или самый неспособный командир. Назначенный рыцарь мог просто обидеться, а так как в экспедиционном корпусе Фаси все офицеры были наёмниками, то после получения подобного приказа уважаемый человек, скорее всего, просто бы резко почувствовал недомогание и отправился выздоравливать домой. И самое главное, никто из круга благородных воинов его бы не осудил. Наоборот, приказ бы посчитали глупым. И лишь в одной армии средневекового мира, в Венеции, за эту должность шла настоящая резня. Лишь через несколько столетий, когда маршруты движений армий возрастут до нескольких сотен вёрст, полководцы поймут, что отточенная логистика снабжения – залог половины победы. А пока бывший ландбор и состоявшийся шпион ждал дальнейших указаний.

– Я б осьмушку украл, а Грот сопрёт четверть, – пробурчал под нос вымокший до нитки Спиридон.

– Грот! Ты слышал приказ? А чтобы доблестные воины поскорее высохли, отправь их в лес, нам нужно много дерева. Ха-ха-ха. – Фаси заржал, как конь перед свиданием, окружающие его рыцари тоже хихикнули.

– Лексей, – Ильич сидел на пеньке, слушая приёмник и вместе со мной комментируя услышанное, – что-то я не пойму. Больше сотни утопло, а они, нехристи, смеются.

– Во-первых, ярл этих паломников даже за людей не считает. Во-вторых, это нервы, Пахом, не может человек только одной войной жить, не выдерживает.

Я вспомнил записки натовских аналитиков, которые писали о том, что местные жители Афганистана смеются над американцами, постоянно ходящими в амуниции, не снимая оружия. Обзывают их трусами и сравнивают с храбрыми шурави. Конечно, те хоть воевали честно, лицом к лицу. Мало того, русские после службы могли даже без перочинного ножа пойти в духан, где веселились от души. Могут ли знать аналитики, что русский мужик на протяжении тысячелетий, сея хлеб, не знал и одного десятилетия мирной жизни. За этот период в нас выработалось отношение к войне как к труду. Иначе с ума сошли бы. Взять хотя бы Велимира, отрубившего пятидесяти кочевникам бошки на льду. Палача-профессионала и то стошнило бы, а он, как пришло время обеда, только руки снегом помыл и кашу сёрбал за двоих. Но как только трапеза закончилась, сразу стал воином, словно на работу пошёл. Поэтому и не надо нас злить.

* * *

Тем временем Александр Ярославович, изображая собой эталон спокойствия и выдержки, равнодушно выслушивал текст письма, который Магнус читал по слогам. Не то чтобы он испытывал триумф, в его душе зарождалось нечто иное, похожее на гордость. Ведь всё получалось, как в той «умной» китайской книге о военном искусстве, стоящей у него в шатре на резной подставке. Осознание того, что некоторые, так заботливо охраняемые тайны, благодаря его людям и друзьям давно не являются таковыми, не просто взбадривало князя, оно давало некую уверенность. А что может быть важнее этого чувства у лидера, тем более столь юного?

– Достаточно, я уже читал что-то подобное, не утруждайся. – Князь слез с сундука и приблизился к послу. – Если б вы не нарушили договор о лоцманском сопровождении и не напали на ладью Пахома Ильича, то… в общем, ты свободен, послов у нас в поруб не сажают, а вот с остальными я так не волен поступить.

– Большего и не прошу, конунг, – пожилой рыцарь склонил голову, слова давались нелегко.

Магнус вышел из шатра и направился к кораблю. Тяжкие мысли одолевали старого рыцаря. Их можно было построить по порядку и анализировать, но что толку, если молодой князь, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, так уверен в себе, и даже больше, Магнусу показалось, что он обрадовался, узнав о прямой угрозе. А по виду вроде и не отморозок, пережравший мухоморов. Хуже того, о содержании послания, которое было запечатано восковой, смешанной с тёртым мелом печатью, знал не только ромей с греческим огнём, но и Сбыслав Якунович, который почти близко к тексту процитировал часть письма. А теперь, оказывается, и для новгородского конунга это было вовсе не тайна. Надо беречь Биргера как зеницу ока не потому, что просили помочь с его секретной миссией церковники, он один из всех видел, что печать цела. И самое важное, что буквально с тревогой кричало в его голове – новгородцы абсолютно готовы к свейской экспансии. А это означало полную инициативу и чёткий план по противостоянию потугам Ульфа Фаси. Как ни крути, из этого похода он ничего не принесёт, а значит, и залог достанется монастырю.

Как только полог шатра скрыл фигуру уходящего шведского рыцаря, Александр махнул рукой своему оруженосцу, подзывая его поближе.

– Пелгуй, ты всё слышал, да опусти свой самострел, тут никого нет.

– Может, и нет, но так спокойнее.

Юноша вышел из-за шторки и приблизился к князю.

– Ты вроде из этих мест, и моё поручение выполнить не станет труда. Сбыслав расскажет тебе, где найти Пахома Ильича. Передай своему названому отцу, что мы атакуем, как и было оговорено. – Александр снял один из самых скромных перстней со своего пальца и вложил в ладонь ижорцу.

– Передам, только как обратно-то? – Мальчик немного смутился.

– В Новгороде встретимся, оттуда направимся в Торопец, поспеши. – Князь развернулся и пошёл обратно к сундуку, где лежала карта устья Ижоры.

Уроки ориентирования, полученные под Смоленском, не прошли для юноши даром. Правда, один раз пришлось влезать на дерево, но в остальном, как и предполагал князь, исполнить приказ особого труда не составило. Почти затемно, двигаясь вдоль реки, по известным приметам Пелгуй отыскал замаскированный лагерь, где его чуть не подстрелил Семён, чудом распознав в гонце бывшего зуйка.

– Дяденька Семён, а я вас и не увидел. – Ижорец так обрадовался, что, соскочив с лошади, бросился обниматься с дозорным.

– Полно тебе, зуёк, какими судьбами? – Семён по-отцовски похлопал отрока по плечу. – Заматерел, настоящий воин.

– На три вершка подрос, – Пелгуй чуть-чуть привстал на цыпочки, – во. Хорошо, что кольчуга на вырост.

– Да не, больше. Ты мне по грудь был, а теперь по выю почти. Молодец и за доспехом, гляжу, присматриваешь.

– Присматриваю, один раз деды так научили, что… Мне ж к Пахому Ильичу надобно, да коня обтереть и пристроить, чуть не заплутал, ища вас. – Ижорец погладил по шее скакуна, полез свободной рукой в сумку, пошарил там, извлёк надкусанную морковку и скормил остатки корнеплода лошадке.

* * *

За две версты от поляны, где русская рать остановилась на короткий, но столь необходимый перед боем отдых, у кромки леса вовсю хозяйничали свеи. Одна группа под руководством розовощёкого монаха, который для солидности таскал с собой пергамент с планом будущего острога, вбивала колышки в землю. Другая, более многочисленная, начала копать ямки под брёвна. В это же время Грот пытался построить ещё одну группу паломников, вооружённых плетёными крошнями за спиной и больше заинтересованных, как бы что украсть, чем выполнять команды.

– Ублюдки! Не дай бог, кто-нибудь из вас попытается прихватить хоть горсть зерна. Лично вспорю живот и спущу кишки в реку, – кричал Грот стаду фуражиров, размахивая плетью.

– Гавкай, гавкай, нам бы только до скотницы добраться, а там посмотрим, чей ножик острее, – ворчал кто-то из толпы.

Ведь если не вдаваться в подробности, то паломниками они были лишь из прихоти епископа Томаса. Те, кого должны были ссылать на каменоломни и рудники, либо как позже, гребцами на галеры, по велению наместника бога превратились в воинов Христовых. Но одной прихоти явно маловато. Дабы из преступников и попрошаек склепать пслушных работников, даже децимаций не достаточно. Фактически готовая в любой момент пуститься в бега людская масса двинулась вдоль реки. Возглавлял шествие отряд из двенадцати воинов-надсмотрщиков под командованием Хальвдана. Бывший разбойник до посинения торговался с Гротом и выбил из него по одному эре[8] на двоих, в случае удачного завершения операции, и по две, если будет бой. Деньги не малые, но благодаря подмоченной карме мероприятия другие отряды запросили вдвое больше. И если бы не жадность свея и чуточку лучшая организованность, то всё бы могло закончиться иначе. Грот был уверен на все сто процентов, что охрана давно разбежалась. Шум от лагеря стоял жуткий, и наверняка какой-нибудь любопытный решит проверить, что ж там происходит, а обозрев тысячу воинов – пустится наутёк. Именно это обстоятельство заставляло торопиться, так как беглецы с каждым часом имели больше возможностей эвакуировать продовольственные запасы или, не дай бог, их сжечь. Вскоре отряд дошёл до места, где произошло кораблекрушение. На берегу лежало несколько трупов, стая ворон вспорхнула, прокричала что-то обидное и, немного покружась, уселась на ветки деревьев. За поворотом, насколько Грот помнил, была небольшая отмель, которая вела в глубь леса к полянке. Там он чуть не подружился со стрелой.

– Почти пришли… – Он пропусил вперёд нанятых охранников. – Хальвдан, смотри по сторонам, не хватало ещё стрелу схлопотать. Новгородские стрелки белке в глаз бьют за сто шагов.

Не зря в народе говорят о недопустимости высказывания вслух плохих пророчеств. Вероятность ощутить их наяву весьма высока. То ли негативные мысли скорее материализуются, то ли ещё что-то, но примета такая есть. Через семьдесят шагов показалась небольшая полянка с остывшими кострищами, а ближе к лесу стоял огромный навес, забитый мешками и плетёными корзинами. Навскидку и десяти кнорров не хватило бы, дабы перевести всё добро одновременно. И как насмешка над жаждущими, огромная бочка с вонючей бражкой. Понятно, дабы не пропало подпорченное зерно, оно пошло в переработку. Толпа нищих ринулась вперёд, расталкивая, друг дружку.

– Стоять! – только и успел прокричать Хальвдан.

Земля перед навесом провалилась, десятки людей рухнули в яму, напарываясь на острые колья. Задние подталкивали передних, внося ещё большую сумятицу. Вслед за этим позади рухнуло дерево, за ним ещё одно, перекрывая выход с «поляны смерти». Пятнадцать арбалетных болтов и несколько пуль сразили наёмников одновременно. Хальвдану как раз прямо в глаз. Падая, он зацепил щитом своего нанимателя, тем самым спасая ему жизнь.

– А-а-а! Не хочу! – Грот упал на попу и стал сучить ногами, пытаясь отползти назад, к поваленным деревьям.

– Хочешь жить – замри! – раздался голос из леса.

«Жить, жить», – стучало молоточками в голове Грота, и он вскочил, петляя как заяц, бросился наутёк, за ним побежали оставшиеся в живых паломники. В их спины полетели стрелы. Свей споткнулся, зашиб колено, но нашёл в себе силы, снова поднялся и побежал. Впереди мчался обезумевший человек в рубище. Огибая на ходу словно специально поваленные крест-накрест берёзы, он как лось прокладывал сквозь молодую поросль деревьев дорогу. Вдруг паломник упал, причём как-то странно, словно что-то ударило его по ногам, и Грот спустя мгновенье понял почему. Между стволов дрожала тонкая верёвка зелёного цвета. Она была не одна. Чуть левее, где пространство между деревьями позволяло проехать и волокуше, на высоте ладони был натянут ещё один трос – и так по всему периметру поляны. Незамысловатая препона и остановила наиболее прытких паломников. Когда после падения голова стала соображать, за спиной Грота прозвучал тихий юношеский голос:

– Тебе же сказали не шевелиться, – и на шею наступила чья-то нога.

Наверняка кто-то сумел преодолеть защитные препятствия и избежал стрелы в спину, но гоняться за парой-тройкой беглецов никто не собирался. Пойманных фуражиров собрали возле ямы, куда скидывали за малейшее непослушание. Единственный шанс выбраться оттуда, заключался в добросовестном труде, а именно освобождении от любой одежды и амуниции погибших. Двадцать девять человек, в основном выходцы племени сумь, во главе со своим командиром попали в плен. Их раздели догола и затолкали в землянку, вырытую невдалеке от ложного склада. Дверь подпёрли бревном, бросив предварительно узникам остатки пшеницы (из которой делали брагу), вываленные в корыто, да бочонок с водой. Вот и весь хлеб, который им достался. И вскоре произошло одно весьма занимательное событие. Пока заталкивали наиболее ретивых, решивших выразить несогласие, я подошёл к груде сваленных в кучу трофеев.

– Пахом Ильич, надо спешить, – напомнил я купцу, который старательно потрошил широкий пояс Грота. – Нам ещё полверсты по лесу пробежать да знак Бренко падать, скоро начнётся.

– Погодь, Лексей, вот! Смотри, как знал. – Ильич вытащил золотую пластинку. – У меня дома точно такая, в чулане схована.

– Покажи-ка… вот это номер. – На моей ладони лежал треугольник с вычеканенным глазом на его вершине.

– Как возвернёмся, мы владельца пояска на муравейник посадим, всё скажет. – Пахом потряс в воздухе поясом и отшвырнул его в кучу доспехов и оружия, сложенных под ёлкой.

* * *

Воеводы новгородско-ладожской рати – Сбыслав, Меша и Гаврила Алексич – стояли напротив Александра. Перед каждым была поставлена индивидуальная задача и оговорены способы связи. Последние наставления перед атакой получены, и, полагаясь на воинское умение своего князя, новгородцы лишь кивнули головами. Русская рать была разделена на четыре отряда, охватывая полумесяцем лагерь свеев. Конно-пешая рать новгородских бояр, стрелки из ижорских охотников и часть морской стражи с ушкуйниками Меши и конная дружина Ярославовича. Кавалерия стала скапливаться на правом фланге. Проскочить сквозь лес и ударить единым кулаком в другом месте оказалось невозможно. Но и оно не давало всей нужной площади для построения. Для этого был придуман отвлекающий манёвр.

Столетнее дерево прошуршало листьями, приветствуя детей своей земли. «Спасибо, родной», – Ратмир погладил рукой кору дерева, вытер нож, подмигнул Савве, который подбирал добрый топор, рядом со вторым убитым. Дозорные, расположившись у самого леса, так и остались сидеть в теньке дуба. Казалось бы, всё на стороне новгородцев, но внезапной атаки не получилось. Протяжный вой волка вспугнул лесных птиц, когда Гунгир залез на крышу дома ижорца, с целью вырезать защитные руны. Это заставило его посмотреть на опушку, как в это время со стороны леса блеснуло железо брони. Никто, кроме дежурного отряда облачён не был, значит – враг.

– Тревога! – заорал Гунгир.

Лагерь всполошился, все ожидали возвращения интендантского взвода с продовольствием, а тут, совершенно с другой стороны, да ещё так не вовремя. Дело в том, что в палатке командующего проходил завтрак-совещание по одному из самых основных вопросов средневековых вооружённых наёмных сил. На походном раскладном стуле за грубо сколоченным столом восседал предводитель, ел кролика и отбрёхивался от рыцарей, которые тонко намекали о необходимости получения очередного транша за доблестную службу. По условию найма, четверть была выплачена перед отплытием, вторая четверть должна была осесть в кошелях по прибытию на место, оставшаяся половина отдавалась в конце похода. Расставаться с марками жутко не хотелось. Все уже услышали, что серебро на флагманской шнеке, и, как только закончат насыпать вал, то будет произведён расчёт. В принципе, нормальные условия, но устраивали они далеко не всех.

– Без лопат? Вал с полгода будут насыпать. У меня течь до сих пор заделать не могут, надо покупать смолу, доски, нанимать корабелов. Или ярл предлагает заделать дыру словами? – Рыцарь в щегольской шёлковой рубахе пренебрежительно окинул собравшихся соратников взглядом.

– Рагнар правильно говорит, без нормальных, окованных лопат ни рва, ни вала в ближайшее время нам не видать. А значит, и обещанной платы. Ярл, платить надо сейчас, как обещал. – Голос с сильным швабским акцентом раздался из угла шатра.

Фаси кивнул головой, якобы соглашаясь, и прислушался; зычный голос своего старого друга он не спутал бы ни с чьим иным, Гунгир мог с кормы орать в шторм, да так, что на носу было отчётливо слышно. Однажды в лесу, на охоте, кормчий своим рыком отогнал разъярённого медведя, который чуть не прибил неловкого оруженосца. Ульф часто вспоминал тот неприятный момент в своей жизни и очень гордился своим другом.

– А ну тихо! Вы слышали?

– Тревога! – Гунгир прокричал ещё раз и ловко сполз по крыше домика на землю.

Двадцать два неплохо экипированных воина, оставив лошадей в укромном месте, во главе с Гаврилой Алексичем высыпали из леса. Крича и размахивая сулицами, они обрушились на скопившихся возле выкопанной ямки свеев, которые, побросав колышки с верёвками, бросились к лагерю. Розовощёкий монах успел ойкнуть и упал на землю, лишившись чувств.

– Господи! Сколько же их тут? – Гаврюша окинул взглядом кишащий людьми неприятельский лагерь, и внизу живота стало неуютно.

Одно лишь успокаивало, пожелание Александра: «Гаврила Алексич, – напутствовал князь, – на тебя вся надежда, как можно больше шума, выскочил из леса, шороху навёл и сразу назад». Вроде, когда смотрел из-за деревьев, неприятеля было в разы меньше. Впрочем, хорошо считать после боя. Свой знаменитый на весь Новгород именной полуторный меч со сложной гардой, купленный у Пахома Ильича за сто соболей, Алексич обнажил, да вот только воспользоваться им не пришлось: опытные бойцы действовали молниеносно. Маленькое копьё, брошенное с десяти-двенадцати шагов, шансов практически не оставляет, и как результат: больше дюжины полуголых тел лежали на земле. Гаврила попятился назад, первая часть плана выполнена, внимание привлекли, теперь обратно в лес.

– М-м-мы, – раздался голос из-под ног.

Новгородец наступил на лежащего ничком на траве монаха, тот пришёл в себя, попытался заорать от боли, но вовремя зажал рот рукой, притворившись убитым.

– Отходим, ребята! – подал команду Гаврила. – А ты, дружок, побежишь со мной.

Алексич перекинул круглый щит за спину, поддал пинка монаху, схватил левой рукой за верёвку рясы и поволок к зарослям, как за спиной завопил прячущийся в траве мальчишка.

– Они схватили отца Лоренцо! На помощь! – надрывался мальчуган.

Служка, состоящий при монахе, с коим священник проводил куда больше времени, чем с остальными, обладал потрясающе звонким голосом. Так что если кто и не увидел, так точно услышал. Любой воинский стан, неважно, разворачивается ли он или наоборот, покидает место стоянки, имеет дозорных и боевое охранение. Можно криво или ровно поставить палатки, гадить, не отходя от них, либо посещать отхожую яму, тут же принимать пищу или столоваться в специально отведённом месте. Выбор в средневековой армии был всегда, за исключением дежурного отряда. Это как «Отче наш» для верующих. Так повелось с крестовых походов. Этакие пограничники, выручающие всех и принимающие на себя первый удар, несли службу при любых обстоятельствах. Подразделение в три десятка бойцов бросилось вдогонку за обидчиками. Не будь рыцарей на важном совещании по выколачиванию денег, может, и обошлось бы. Бежать в малознакомый лесной массив, где за каждым деревом поджидала верная смерть, немного безрассудно. Но дать правильный приказ оказалось некому, а напавших навскидку не так и много. Да что рассуждать, когда наказ ярла оберегать монахов пуще глаза никто не отменял, вот и помчались сыны фьордов на выручку римскому священнику. Стрелки Меши смогли пустить по две-три стрелы каждый, прежде чем оставшиеся в живых свеи сообразили, что на ногах всего да ничего воинов, а полянка, на которую они выскочили, стала похожа на капкан. Спасавшийся бегством противник вдруг развернулся и издал боевой клич: «Новгород!»

Гаврила Алексич снова повёл своих бойцов в атаку. Короткая стычка, и последний противник в дорогой кольчуге, с бронзовой крестовиной на шлеме, отбросив щитом новгородца, ловко крутанул секирой вокруг себя.

– Не подходи! – почему-то по-русски прорычал швед.

– Где-то я тебя, иуда, видел? – Гаврюша приблизился к противнику, пытаясь рассмотреть черты лица через кольчужное полотно шишака.

– Выпустите. Христом Богом клянусь, никого не убью. – Спиридон немного попятился, поигрывая топором.

– По голосу узнал! Ты у вощанника моего воск в долг взял. Ну гнида, плати недоимки!

Гаврюша рубанул наискось по выставленной вперёд ноге, пытаясь одним ударом закончить дело, да только противник оказался не из простых.

– Я, боярин Ярослава Владимировича… Спиридон, – приняв очередной удар на щит, отводя меч в сторону и ухнув секирой в разрез, – давил вас новгородцев и буду давить как клопов.

Вжик! Железо противно заскрежетало. Чешуйка с панциря Алексича слетела, словно бритвой срезало. Новгородец еле успел отскочить. Всем хорош ламеллярный доспех, кроме подобных случаев. Спиридон ещё раз обвёл секирой вокруг себя, чтоб никто не приближался. И тут щит с руки Гаврилы как-то съехал вниз, а он сам, развернувшись вокруг себя на пятке, с силой метнул в противника деревянный диск. Тот врезался в коленную чашечку медной окантовкой и откатился в сторону.

– Ах! – Нога Спиридона подломилась.

Алексич медведя мог заломить, настолько был силён, а щитом не раз сшибал кабана. Так что бросок был отработан. Диск из тополиных дощечек, подобно камню, брошенному из пращи, сломал кость противнику. Предатель осел на траву, рыча от боли, опираясь на одну ногу и щит, который уткнулся в землю.

– Поспешай, Гаврила Алексич! – Фёдор, правая рука боярина, заметил, что свеи один за другим стали облачаться, выдвигая деревянные рогатки навстречу предполагаемой атаке, за которыми замаячили несколько арбалетчиков.

– Тридцать серебряников за воск – оставь себе! – Подобно жалу, клинок метнулся в раскрытый рот Спиридона, брызгами разрывая колечки.

Искусно сплетённая из серебряных, вперемешку с медными кольцами бармица красива, подчёркивает особый статус и выгодно выделяется на фоне мрачного железа, но не совсем функциональна. А уж супротив выкованного из многопакетной компоновки «Сияющему как солнце» меча и вовсе не преграда. Отрубить голову бывшему псковскому боярину да пересесть на лошадей было вообще минутным делом. Как только символ недавней победы водрузился на рогатину Фёдора, стрела с жёлтой лентой устремилась ввысь. Сбыслав Якунович повёл свой отряд с четырьмя десятками ладожан на свейский лагерь. Его поддержали стрелки Меши и охотники, пускавшие срезни навесом, прямо в толпу суетившихся людей, особо не целясь. Главное – частота выстрелов, одна из трёх-четырёх стрел обязательно найдёт свою жертву. И вот, вопли, переходящие в стоны, огласили побережье Ижоры.

– Гоните их к шнекам!

Сбыслав орал, сидя на коне, размахивая огромным топором. Тем самым, с которым предок когда-то посетил Сигтуну. И теперь внук продолжал славные подвиги своего деда, начатые пятьдесят три года назад на берегу озера Меларен. Строй новгородцев бежал и скакал как прибывающая в половодье вода, стремительно и беспощадно, перемалывая любую преграду на пути. Пока свеи были наполовину вооружены и одеты, всё шло точно по плану. Новгородское конное ополчение смяло жидкие ряды шведских воинов и уже орудовало рядом с вытащенными на берег судами, прямо у палаток с навесами, когда поддержка стрелков прекратилась и нарисовался грозный противник – хускарлы.

Фаси на редкость быстро сумел оценить угрозу и не стал спасать избиваемые первые ряды лагеря. Спешно отойдя к кораблям, оставляя как бы ни четверть лагеря противнику, построил наиболее опытных воинов и приказал контратаковать. Как только хускарлы сдвинулись с места, настала очередь позаботиться о серебре, потому что на войне всякое случается.

– Гунгир! Возьми два десятка гребцов и живо отходи от берега. На тебе казна. – Ульф терпеливо ждал, пока застегнут поножи, успевая подавать команды, и громко крикнул: – Коня! Мне надо всё видеть самому.

– Войско решит, что ты собрался сбежать, – тихо сказал кормчий.

– Нет, друг. Добрый рыбак и улов и лодку спасёт. Так я покажу, что буду стоять здесь до конца.

Уже сидя на лошади, Фаси проводил взглядом уходившего Гунгира и полностью отдался бою. Почти сотня закалённых в боях ветеранов вгрызлась в новгородцев, которые из плотного строя превратились в одиночных грабителей, настолько было велико искушение пошурудить в оставленных сундуках. Пятеро ладожан были моментально убиты, трое ранены, и судьба явно не была к ним милостива.

– Строй! Держать строй! – Сбыслав ударил обухом топора по голове подвернувшегося под руку свея, пришпорил подаренную Пахомом Ильичом лошадь и неожиданно оказался в самой гуще врагов.

Бывший жеребец Генриха вдохнул ноздрями запах битвы. Теперь он не был беззащитен, как недавно, под жадным ливонцем. Теперь всё иначе. Пластинчатый доспех, выкрашенный красной краской, прикрывал грудь, налобная пластина с рогами – голову, толстая переплетённая кожа – бока, отборный овёс и заботливая рука конюха сделали из коня красавца. Отчего б не послужить новому хозяину? Переднее копыто опустились на чей-то щит, подминая храброго шведского воина, пытавшегося встать на пути Якуновича. Боевой конь почувствовал одновременный лёгкий толчок в свои бока, наездник потянул на себя уздечку.

«Хозяин предлагает поиграть в солдатиков», – расценил полученную команду конь, вставая на задние ноги.

Лошадь боярина одним своим видом сеяла ужас в рядах неприятеля. Бронированное сорокапудовое чудовище било копытами по головам свеев, почище богатырской палицы. За пять секунд боя возле Сбыслова образовался островок свободного пространства, куда боялась ступить нога человека. Сообразительный шведский воин выхватил из полузатушенного костра, над которым сиротливо покачивался опорожнённый помятый котелок, тлеющую головню и швырнул, целясь в голову коня новгородца. Дымящая коряга брызнула затухающими искрами, рассыпаясь о налобный щиток мелкими угольками, один из которых, прижёг шкуру животного. От внезапной боли конь точно взбесился. Замотал головой, пронзительно заржал и в один скачок сблизился с обидчиком. Наверное, в этот день, в устье Ижорки, жеребец Сбыслава Якуновича был самым злопамятным конём на поле боя. Боярину казалось, что это он управляет лошадью, но дестриэ думал иначе. Метатель угольков дёрнулся влево, ища спасения за щитоносцами, те отпрянули от него как от чёрта. Уворачиваясь от топора новгородца, поскользнулся, еле удерживая равновесие, поднялся и бросился вправо, вновь оказавшись у костра. Попытки улизнуть от возмездия закончились очень скоро. Вопя во всю глотку от полученных ожогов, обидчик лошади сидел на кострище и, при попытке подняться, не без помощи подкованного копыта вновь опускался на угли. Жаль, что безусловная победа новгородского оружия распространилась не по всему полю битвы.

– Наших бьют! – Яков, видя, как одномоментно пали ладожане первой линии, просто озверел. Бросившись вслед за Сбыславом, сразил двух шведов копьём и оказался по левую руку от своего родича. За ним устремились его братья, а вскоре их окружили пешие щитоносцы. Контратака свеев захлебнулась, но и новгородцы не смогли продвинуться вперёд. На мгновение настало шаткое равновесие сил. Резерв, брошенный в центр сражения, мог решить битву в пользу шведов, этим и воспользовался Фаси. Пять рыцарей повели свои отряды, выстраивая новую линию для атаки, пропуская сквозь свои ряды деморализованных воинов, стараясь свежими силами опрокинуть новгородцев. Так же подумал и Александр.

– Вперёд! Бей! – Конная дружина Александра, выскочив из леса, склонила чашу весов сражения в сторону Новгорода. Одновременно с княжьей дружиной, с левого фланга, вперёд пошли бойцы Меши и Гаврилы Алексича, тяжело, прокладывая рогатинами и расчищая топорами на длинных рукоятях дорогу к центру лагеря. Часть кораблей, которые находились со стороны Невы, оказались отрезаны от шведского ледунга. Началась страшная сеча, когда невозможно углядеть, с какой стороны по тебе врежет топор или воткнётся стрела. Наконец мощный удар конницы прорвал правый фланг. Три рыцарских копья, попытавшихся сдержать конную лаву были перемолоты. Ярославович неумолимо продвигался к центру, шатёр Ульфа был уже в сорока шагах и, казалось, что резервов у неприятеля больше нет. За Александром следовали пять конных лучников, поражая стрелами каждого, кто пытался встать на пути князя, пока не попали под прицельный залп арбалетчиков. Снова образовалась куча из раненых лошадей.

Фаси обернулся к реке, верный друг уже отходил от берега, спасая драгоценную казну, но не один. Проклятый Рагнар вместе со швабцем, погрузившись на свои посудины, улепётывали вслед за Гунгиром. Почти сотня великолепно подготовленных воинов покидала сражение, когда они были так необходимы. На других шнеках, принадлежащих норвежским добровольцам, тоже началось шевеление, и вместо того, чтобы встать в строй, стали заносить недавно выгруженные предметы обихода обратно.

– Трусы! – в сердцах воскликнул Ульф. Вот она, помощь союзничков. Как запахло жареным – сразу в кусты. – Римлянин, выше крест. Стоять насмерть!

– Гривну на шею, кто захватит шатёр! – Звонкий голос Александра разнёсся над рядами дружинников.

– Ратмир, ты слышал? – Савва бился плечо к плечу со своим другом. – Я первый!

Две метко пущенные сулицы вонзились в шведских воинов. Друзья бросили своих коней в образовавшуюся брешь. Савве повезло, его лошадь сумела проскочить, конь Ратмира споткнулся и рухнул на траву, поражённый несколькими копьями. Княжий ловчий вылетел из седла, упал на свея, сбив того с ног, и тут же получил удар секирой. Кончик лезвия вспорол кольчугу на спине, нанося глубокую рану.

– Совсем не больно, – сдавливая стон, прохрипел Ратмир, – мне не больно.

Ловчий выхватил короткий нож и бросился на шведа, чья секира была окрашена его кровью.

– Волк Одина! – заорал перепугавшийся свей.

Он видел, как его топор рассёк спину новгородского дружинника, но тот, словно не почувствовал смертельной раны, вновь оказался на ногах. Наёмники прыснули в разные стороны от Ратмира. Троих из них ловчий зарезал ножом. Последнее, что увидел герой, отвлекая на себя охрану командирской палатки, как конь Саввы смял шатёр.

– Твоя гривна. – Ратмир сделал ещё один шаг, врагов рядом не было, качнулся и упал. Бой продолжался.

– Первый! – раздался радостный крик.

Савва обернулся, друга детства рядом не оказалось, рубанул трофейным топором зазевавшегося свея, да так удачно, что противник отлетел на полотно шатра и накренил столбик, на котором крепилась верхушка. Конечно, потом можно было утверждать, что невоспитанные ижорские кроты специально понарыли своих ходов. Иначе, как бы основательно вбитый в землю столб смог накрениться? Как-то смог, да так, что покосившийся шест вскоре рухнул, утягивая за собой всю конструкцию. Мне же кажется, что случилось это потому, что шатёр разместился аккурат над могилой семьи ижорского кузнеца. Вот так Юха и отомстил своим обидчикам.

– Ратмир! Наша взяла! Ратмир… ты что? – Друг лежал весь в крови, улыбался и, казалось, что-то прошептал, перед тем, как навсегда обратить взгляд в голубое небо.

Падение шатра ослабило, но не сломило дух шведского войска. Знамёна Фаси всё ещё развевались за спинами свеев, и линия противостояния стала напоминать колыхающийся на ветру ковыль. Сражение длилось почти час, люди начали уставать. Всё чаще бойцы первых линий отходили назад, перевести дыхание. Многие спешились. Казалось, ещё один напор, и неприятель не выдержит, побежит искать спасения на своих кораблях. Вот только сил и резерва на решающую атаку уже не осталось.

– Поднажмём! Едрить их кочерыжку! Поднажмём! – Сбыслав подбадривал новгородцев.

Правая рука уже еле держала топор, рубаха прилипла к спине от пота. Но вместо растерявшихся, кое-как вооружённых врагов, валявшихся теперь под ногами и позади новгородской рати, напротив стояли озлобленные, готовые биться на смерть, закованные в броню воины севера.

– Якунович, надо что-то придумать, – Яша уже не столько атаковал противника, как пытался уберечь своих братьев от ловких выпадов неприятеля, – свеи стеной стали, не пробиться.

Сбыслав окинул взглядом поле. Дружина Ярославовича, покрошив львиную долю неприятеля, выдохлась и стала отходить, пытаясь перестроиться для нового таранного удара. У Меши ситуация не лучше: как не много было стрел в начале боя, но всему рано или поздно приходит конец. Хуже того, ни брони хорошей, ни умения биться в строю у ушкуйников не наблюдалось. Только сдерживают, не больше. Чуть лучше у Гаврюши, он за корабли бой ведёт и умудряется даже что-то ценное прихватить. А где же Пахом Ильич?

Пахом вывел команду ладьи и приказчиков на правый берег устья реки. До стоящих друг возле дружки судов противника всего двадцать пять саженей – рукой подать. Ка бы не вода. Стоя на невысоком холмике, сражение было видно почти как на ладони, но основное внимание было уделено совершенно другому событию. Три шнеки спешно отходили в сторону Невы, и если на первой были только гребцы, то две последующие, плотно набиты людьми.

– Лексей! Уйдут ведь. Чего ждёшь? – Пахом видел, как я чиркал зажигалкой, пытаясь поджечь бересту, чтобы бросить её в заранее приготовленный горшок с топливом. Заметив столб чёрного дыма, Бренко должен был избавиться от маскировки и спешить к устью, дабы перехватить суда, на которых, по моему мнению, должны были перевозить деньги.

– Да ща! Не кричи под руку, Пахом Ильич.

Бензино-масляная смесь наконец-то полыхнула, обдав меня едким дымом. Сигнал устремился в небо.

– Так, ребята, подсобим нашему повольнику. Слишком вольготно свеи на наших речках устроились. – Пахом приложил приклад самострела к плечу, старательно выцеливая загребного.

Команда Ильича изготовила к бою арбалеты. Пелгуй лишь покачал головой, для его малютки расстояние слишком велико. Шнеке Гунгира не повезло, выпущенные болты проредили её экипаж. Из двадцати гребцов продолжали работать вёслами только семь человек. Но корабль, подгоняемый течением, уже вышел из устья.

– Гуннар, помоги раненым. – Гунгир обернулся к враждебному берегу и потряс кулаком.

На лодках преследователей этот жест приняли по свою душу.

«Марки на том корыте, – подумал Рагнар и подозрительно посмотрел на судно своего подельника, которое отставало на два корпуса, но шустро сокращало расстояние. – Пусть поторопятся, я с удовольствием предоставлю им право взять на ножи беднягу Гунгира». Сам же он даже не удосужился переодеться для боя, так и стоял на корме в своей яркой шёлковой рубахе. Для его отряда поход уже закончился, да и цели у него были несколько иные. Версия же его отплытия для всех: нет обещанной платы – до свидания, пишите грамоты до востребования, – никого не удивила. Норвежцы также не спешили вступить в сражение, собравшись вокруг своих кораблей. «Этот отряд пригодится чуть позже, – продолжал размышлять наёмник, – в сентябре, когда орден выйдет к Изборску». Сам Рагнар знал, что у их капитана был полный план укреплений, который ему продал Спиридон, при активном посредничестве Грота. Не знал только одного, что норвежцы стали третьими, кто купил подобный пергамент. Да и ладно, совсем скоро они снова встретятся, и события на берегах Ингрии уже никого не станут волновать, как тот отрезанный ломоть, выкинули и забыли.

– Ах, …ля, – разнеслось над водой. Сквернословие предводителя готландцев повторили ещё с десяток наёмников.

– Щиты на борт! Живо! – Рагнар моментально среагировал на угрозу, спрятавшись за слугу, который стоял чуть позади него с ростовым щитом. – Быстрее гребите, чёрт бы вас побрал!

Щиты, конечно, смогли обеспечить небольшую защиту от арбалетных болтов, да только то тут, то там образовывались бреши, куда в искателей удачи влетали всё новые оперённые посланцы смерти.

– Немца, немца с крестом не убейте! Живой он мне нужен. – Переживал Пахом.

Через пару минут шнеки вышли из-под обстрела. Пулять вдогонку уже было бессмысленно, болт не пробьёт деревянную обшивку за двести шагов, а три опустевших магазина требовалось зарядить. Если б я знал, что швабец планирует напасть на лодку Гунгира, как только она отойдёт подальше от устья, то видит бог, помог бы последнему отбиться. Теперь Бренко мог полагаться только на свою удачу. На одном из трёх судов находилась казна. Взять одновременно на абордаж все удирающие шнеки – нереально, но тут уже как повезёт.

– Господин, – амброзат наёмников перетягивал ремнём, чуть повыше локтя, раненую руку Рагнара, – глотните из этой фляги, так надо.

– Что за дрянь у тебя там, Браги?

– Сарацинская настойка. Надо немного обождать. Не переживайте, никто не посмеет сказать, что вы сознательно покинули поле боя.

Староста наёмников Браги являлся представителем рядовых кнехтов перед рыцарем, ходатайствовал за них, предоставлял жалобы и вообще был основным связующим звеном. Аналог в современной армии – старшина роты, и он был единственный, к мнению которого Рагнар прислушивался. К слову, идея покинуть сечу как раз исходила от амброзата, и трусостью здесь абсолютно не пахло. Суровая действительность наёмных отрядов такова, что выражение: «деньги вперёд» к ним подходит как нельзя лучше. Рагнар выставил по договору[9] с Ульфом пятьдесят пять мечников, полностью экипированных и обеспеченных продовольствием. По одной марке серебром за каждого бойца и четыре – за рыцаря. И заплати Ульф Фаси вовремя, крепкий отряд был бы хорошим подспорьем. Но слишком много накопилось условий, противоположных действительности.

– Поменьше мели языком, плевать я хотел на чьё-то суждение. Фаси не уплатил ни одного эре, которые мне причитались. Иди, подготовь своих «готландских бродяг» к бою. Мы заберём сами, даже сверх того, что было обещано, и посматривай за нашим другом.

Браги обрезал хвостик болта у самой кожи и выдернул деревяшку из раны, после чего скрутил наконечник, заботливо положив в свой кошель на поясе. Им же и будут прижигать руку после боя.

– Наёмники Гутна славятся не только тем, что всегда верны присяге, мы никому не позволяем себя обманывать. – Староста ухмыльнулся, потрогал свой кошелёк и качающейся походкой побрёл на нос шнеки.

Корабли встретились на середине Невы. Оставшиеся в живых гребцы флагманской шнеки начали перевязывать раненых, когда Гуннар, двоюродный брат кормчего, обратил внимание на странное поведение воинов приближающихся лодок. Он не питал иллюзий, но уж слишком невыгодным было их положение, так что с надрывом обречённого он произнес:

– Они изготовились к бою, Гунгир! Что будем делать? Может, сможем договориться?

– Эй, помощь не нужна? – Рагнар, с раненой рукой на перевязи, стоял на носу судна и откровенно издевался. – А то, я смотрю, вас совсем мало, а шнека явно перегружена.

Гунгир выложил свой последний козырь, надеясь, что с берега будет всё видно.

– Ульф всё узнает.

– Отдай то, что принадлежит мне, и клянусь, я уйду.

В это время лодка швабца зашла с правой стороны, беря шнеку с казной в клещи.

– Я скорее прорублю дно своего корабля, чем отдам сундук, проклятый ублюдок! – Гунгир погладил на прощание стир, выхватил из-за пояса короткий топор и бросился в трюм.

Бренко находился в полумиле от сцепившихся крючьями шнек, когда за борт полетели тела убитых. Окровавленного кормчего, под гнусавый хохот Браги, почти без сознания вышвырнули последним:

– Иди, ха, ха, ха… послужи своему Ньерду, проклятый язычник.

Казна всего войска досталась швабцу и Рагнару. Сундук с серебром и мешочками с золотом стоял на залитой кровью палубе, ожидая дележа. Ещё минуту назад резавшие вместе гребцов Гунгира наёмники были друзьями. Но теперь их разделяло богатство, и достаточно случиться маленькой искре, чтобы вспыхнуло пламя вражды.

– Как будем делить марки, Гюнтер? – Рагнар поворошил лезвием топора монеты.

– У меня больше людей, значит, и серебра я заберу соответственно.

Швабец запустил руку в сундук, наслаждаясь холодом металла. Одновременно с этим он прикинул, сколько готландских бойцов уцелело после губительного обстрела с берега.

– Предлагаю пополам. Так будет по-честному. – Рагнар незаметно подмигнул своему амброзату.

– По-честному… тебе достанется треть. – Это была не искра, слова, произнесённые Гюнтером, оказались равносильны зажженному факелу.

По своему недавнему другу Рагнар рубанул топориком без лишних эмоций, молча, как палач. Вот только левой рукой действовать оказалось неудобно, и удар вышел корявым. Гюнтер успел подать корпус назад. Панцирь под холщовым налатником защитил швабца, сталь чиркнула по широкой пластине, рассекла несколько колец кольчуги, но дальше – не прошла, застряв между чешуйками доспеха. Гюнтер свалился от удара, рёбра затрещали, грудь опалило огнём боли.

– Браги! Сундук! – крикнул Рагнар, бросив топорик в теле швабца, отступая за строй своих воинов.

Готландцы рванули через шнеку Гунгира на соседнее судно. На кону стоял сундук, полный сокровищ, наёмники бились отчаянно, никакой пощады. Гюнтер блефовал, численного превосходства у него не было. Наоборот, согласно утреннему списку, сорок головорезов, собранных с миру по нитке, противостояли пятидесяти пяти морским разбойникам, привыкшим к бою на палубе. Учитывая сегодняшние потери после обстрела с берега, силы, конечно, изменились, но пропорции остались те же. В ход пошло всё: мечи, топоры, копья, ножи, обломок весла и даже зубы.

– Они что, не видят нас? – Ладья Бренко подошла к сцепившимся судам настолько близко, что можно было метать крючья. – Начнём, други.

Людвиг сдёрнул брезент с огнемёта, чиркнул колёсиком зажигалки и направил сопло прямо по центру шнеки. Новгородские стрелки дали залп, стреляли в общую массу ревущих наёмников, не разбирая, кто островитянин, а кто швабец. Две струи пламени прошлись по головам, вопли ужаса и боли обожженных врагов слились со стонами раненых от стрел. Вместо того чтобы забыть распрю и объединиться, противник продолжал резаться друг с дружкой. Воистину, золото лишает людей разума. Когда же стало понятно, что напряжение боя на палубах кораблей сошло на нет, а живых осталось не более полутора десятков, мечники перешагнули борт. Почти не встречая сопротивления, они прошли по окровавленной палубе до самого конца.

Гюнтер очнулся от дикой боли в груди, дышать было тяжело, на его животе лежала нога Браги. Ушлый староста получил маленький метательный топор точно в затылок, как раз в тот момент, когда своими загребущими руками пытался отнести сундук на свой корабль. Силён был, раз смог поднять такую тяжесть, с которой два крепыша еле совладали. «Молодец, бургундец», – подумал Гюнтер, вспоминая вечно молчаливого воина, который в свободное время не предавался распитию бражки, а всегда тренировался в метании своего бродекса. Швабец приподнялся и увидел руссов. Однообразно экипированные воины освобождали от доспехов как раненых, так и убитых, складывая их на палубу, ближе к корме судна. Сейчас очередь дойдёт и до него. Ловкие руки бородатого ушкуйника расстегнули ремень, задрали холщовую накидку и перевернули швабца на живот.

– Добрый панцирь, не иначе воевода, Сеня, подсоби стянуть. – Новгородец разрезал ножом ремешки и с помощью друга стал стягивать бронь.

Сознание вновь покинуло Гюнтера, одна только мысль: откуда здесь могли взяться руссы – лишила его чувств.

– Смотри, как кольчужку стянули, вроде задышал, этого на нос. – Сеня сдёрнул сапоги, перевязал их за голенища обрезком кожаного шнура, перекинул через плечо и вместе с Жданом поволок тело швабца к кучке раненых.

Притулив пленного к борту, Ждан и Сеня отправились продолжать увлекательное занятие, за пару минут боя ушкуйники стали богачами. По скромным оценкам Якова, который больше врачевал, нежели воевал, от продажи одного оружия и доспехов на брата выходило по десять гривен. А ведь ещё был целый сундук с серебром.

– Слышь, Ждан, я на будущий год к Пахому Ильичу напрошусь снова, думаю, не откажет. – Сеня высматривал, кого б ещё обыскать на предмет ценных вещей, не обратив внимания, что Гюнтер уже переваливался через борт, стараясь избежать рабства.

– Держи! Уйдёт нехристь!

Но было уже поздно, в одном исподнем и зацепившейся за ногу накидке с крестом швабец нырнул в Неву. В отличие от своих наёмников, Гюнтер умел плавать. Как ни странны бывают жизненные обстоятельства, но искусству надолго задерживать дыхание и плыть под водой его научил славянин, долго живший в замке отца. Оно и спасло его от земляков учителя. Гюнтер Штауфен плыл под водой, стараясь оказаться как можно дальше от проклятого места, где разбились все смелые мечты авантюриста. До берега, где ушкуйники Меши грабили корабли, отбиваясь от наседавших свеев, оставалось двести пятьдесят саженей и в два раза больше от конной дружины новгородского конунга.

Яков Полочанин подъехал к князю, передал новый щит и протянул флягу с ключевой водой со словами:

– Отходить надо, Ярославович. Воев зря положим.

– Крепко встали, – сквозь бульканье воды послышался ответ.

Александр утолил жажду, отдал флягу своему ловчему, посмотрел на червленое поле нового щита и задумался. Бой почти прекратился, возле дома ижорца Фаси организовал непробиваемый для конницы строй копейщиков, окружив себя личной дружиной и баррикадой с двух сторон. На левом фланге новгородцы так и не смогли продвинуться вглубь, хотя и оттеснили свеев от берега к устью. Сбыслав Якунович со своими людьми стоял в центре подобно скале, но стоял, а не двигался вперёд. Пахом Ильич на том берегу из самострелов только беспокоил тыл вражеского войска. Хоть это и заставляет неприятеля держать почти сотню у кораблей и наверняка не один десяток убитых с ранеными, но опять-таки, они не связаны боем и могут быть использованы как резерв. Надежда, что свеи пошлют на противоположный берег десант, не оправдала себя. Вместо этого шнеки ушли на середину реки и перестали быть видны.

– Победит не тот, за кем останется поле, а тот – кто выполнил всё задуманное в бою. – Яков процитировал одно из высказываний учителя Александра, Фёдора Даниловича, который наставлял молодого князя несколько лет назад, в Торопце.

Внезапно взревел боевой рог. Со стороны свеев отделился всадник без оружия и поскакал в сторону князя, рядом с которым развевался стяг.

– Герольд, – тихо высказал вслух своё предположение знаменосец.

– Кто? – переспросил князь, не расслышав из-за звука рога своего дружинника.

– Переговорщик! Пропустите его! – Яков громко крикнул, чтобы все слышали.

Герольд говорил на понятном новгородцам языке, очень гордо, но было заметно, что волнуется.

– Ярл Ульф Фаси предлагает прекратить кровопролитие. Позвольте нам похоронить павших воинов. На рассвете мы уйдём. Во сколько конунг оценивает нанесённую ему обиду?

Вопрос был задан очень щекотливый. По сути, претензии мог предъявить только владелец земель, на которые высадились свеи, то есть выборный Совет, которого здесь не наблюдалось, а значит, новгородцы оставались не у дел, хотя и участвовали в бою. Александр, как приглашённый князь, по сути, оказывая городу неоценимую услугу, лишь выполнял свою работу. И если не вдаваться в хитросплетение отношений князя и бояр Новгорода, то перемирие он мог заключить и без одобрения последних. А вот вопрос войны и преференций – нет. Но если в этом году свеи подпишут мирный договор, то новгородцы получат козырного туза в противостоянии с Твердилой Иванковичем, который спит и видит свой Псков вышедшим из-под опеки соседа, пусть и в католических объятиях ордена. Упускать такого момента было нельзя.

– Хорошо, сначала мы заберём своих и отойдём на три полёта стрелы. Передай Фаси, что мне нужен договор о мире, на десять лет.

Герольд вернулся к дому ижорца, передавая ответ. Крест возле Ульфа несколько раз дёрнулся, и вскоре переговорщик прискакал снова. Фаси принял все условия, но с одной просьбой: отдайте отца Лоренцо, монах, мол, не воин, гулял, цветы собирал.

– Если он в полоне, то отдадим. Яков, труби отход. – Александр развернул коня и отправился в сторону леса.

Новгородское ополчение отходило с поля боя, унося убитых и раненых. В это время из воды на четвереньках выполз Гюнтер. Возле полузатопленной шнеки валялись тела убитых, берег стал красный от крови, а сопутствующий смерти запах поспособствовал освобождению желудка.

– Вяжи его, ребята! Как раз на Снорьку сменяю. – Микула подскочил к обессиленному швабцу, ловко связал ему руки, накинул петлю на шею и поволок за собой.

– Господи! Что ж не везёт мне так? – Гюнтер, только что чудом освободившись из плена, снова оказался у руссов, только теперь весь мокрый и связанный, да ещё обблёванный.

В это время Ждан докладывал Бренко, когда тот осматривал собранные трофеи.

– В шнеке, что посерёдке, прорублено дно, вода так и хлещет. Я заткнул тряпками, но если не законопатить основательно, к утру затонет. Дальняя – не протянет и до осени, гниль. Огонь мы потушили, но я бы и год назад в пруду на неё не сел бы, да и тлеет там что-то.

– Мёртвых на дальнюю, а эту, – Андрей показал рукой на судно, к которому была пришвартована ладья, – с собой. На ней крови меньше. Все за работу!

Едва живых, но уже не безнадёжных девятерых наёмников уложили на развёрнутый трофейный парус. Судьба подарила им ещё один шанс и не обманула. Не то, что бы лекарское искусство было на высоте, просто вовремя наложенная повязка со мхом и немного заботы со стороны победителей, вносящих лепту в будущий капитал, не дали окончательно загнуться раненым. Каждый пленник стоил денег, особенно воин. Причём раза так в два дороже кожевенника или горшечника. Только лечение ран не дешёвое удовольствие, так что не было никакого сострадания, только расчёт. Посему и отсутствовали слова возмущения, когда живых, но со смертельными ранами скидывали вперемежку с трупами. Таковы были правила войны, впрочем, и в наше время, несмотря на все принятые конвенции, они не намного изменились.

Ближе к обеду два корабля пристали к берегу в условленном месте. Пахом Ильич одновременно радовался и немного был опечален. Сеня случайно нашёл в трюме второй сундук, когда вытаскивал плотницкие инструменты. Меньше основного, но также с серебром. А вот, немца, на которого он так рассчитывал – не было. И если бы его просто убили, так нет.

– Утёк гад. Понимаешь, Лексей. Как бы объяснить… Сбыслав, он так хотел, ай, бес с ним. Главное, что все живы.

Ильич в сердцах махнул рукой и направился к сундукам пересчитывать марки. Спустя час, после доклада Бренко он уже представлял весь объём добычи и мог послать гонца к боярам. Сумма впечатляла даже привыкшего за последний год к большим цифрам Ильича. Тут-то и охватила купца настоящая печаль. Вызвав к себе командира своей дружины, Пахом поделился с ним мнением, что неплохо бы организовать маленький, но весьма надёжный и, самое главное, преданный отряд. Богатство и беда если и не братья, то очень близкие родственники. Не дай бог, кому-нибудь стукнет в голову подлая мыслишка, – горе начнётся; вот и должны в этот момент отобранные люди пагубные для всего коллектива идеи пресечь. Бренко задумался, а потом назвал с десяток имён, причём несколько из них были не из его старой шайки. С ними уже занимался я. Немного убеждений, немного угроз, немного обещаний, приправленных религиозными идеями и пара фокусов. В общем, этот десяток теперь находился в непосредственной близости к сундукам.

Протяжный троекратный рёв рога возвестил об окончании бойни на реке Ижорка, впоследствии названной Невской битвой. Новгородское войско отошло к своему лагерю, приблизительно, где сейчас находится Усть-Ижорское кладбище, выставив боевое охранение, которое каждый час докладывало, что творят недавние противники. Пора было подводить итоги. Убитыми было потеряно двадцать три дружинника боярского ополчения, почти половина из примкнувших ладожан и с дюжину ижорских охотников. Оставшиеся в живых все через одного пестрят окровавленными повязками. Сколько из них переживут эту ночь, не брался сказать ни один лекарь. Хорошо, если выживет треть. На полянке все места, где давали тень деревья, были устланы самодельными носилками с перевязанными горожанами, вокруг которых бродили несколько стариков с молодыми помощниками. Местных колдунов привёл ижорский вождь, и те оказывали примитивную медицинскую помощь, в основном специализированными болеутоляющими препаратами. Княжья дружина не досчиталась сорока человек, ранен был каждый пятый, и огромные потери среди лошадей, настолько, что заводных коней не осталось вовсе.

Гаврила Алексич сидел в палатке Якуновича, схватившись за голову. Поход за казной вышел кровавым.

– Что я дома скажу?

– Новгород отстояли! Честь нам и слава за это. А серебро, Гаврюша, оно приходящее. – Сбыслав успокаивал друга.

– К вам тут гонец от Пахома Ильича. – В палатку заглянул караульный, увидел опечаленных бояр и тут же скрылся, закрыв за собой полог.

– Зови скорее! – раздалось из шатра.

Пелгуй вошёл, перекрестился на складень, сделал паузу и на одном дыхании выпалил:

– Пахом Ильич просил передать, казна захвачена, четыре сотни марок.

– Я же говорил, что всё получится, Сбыслав, а ты мне не верил. – Гаврила Алексич так обрадовался услышанному, что опрокинул кубок с медовухой.

– Э-э-э… Пахом Ильич больше ничего не просил передать? – Якунович воровато посмотрел по сторонам, вытирая капли со своих сапог.

– Четыреста марок – это ваша доля. Через пять дней Пахом Ильич будет рад встрече в своём тереме, в Новгороде. – Пелгуй поклонился и вышел.

Не слишком радостное настроение отмечалось и в противоположном лагере. Фаси вновь оказался в доме убитого ижорца и ходил мрачнее тучи. Поход, который должен был принести богатство и славу, обернулся с точностью наоборот. Занятые под безбожный процент марки накрылись медным тазом, армия разгромлена, крепость не выстроена. Одно утешение: личный отряд относительно сохранён и Гунгир всё ещё в этом мире. Еле живой, он смог продержаться на воде, ухватившись за какую-то корягу, и выплыть к берегу. Рассказ о вероломстве сосватанного в поход Томасом наёмника Рагнара, вообще не входил ни в какие рамки. Вызванный священник что-то мямлил, опустив голову.

– Твой епископ сознательно навязал своего прихвостня. Я ни за что не взял бы его с собой. – Ульф смочил тряпку в воде и приложил её к голове израненного друга.

– Сам в недоумении, но на то воля Господа. Всё за грехи. – Священник сложил ладошки лодочкой и стал читать молитву, слова которой ярл не понимал.

– Я забуду об этом, если Томас возместит ущерб, так и передай ему, я ничего не должен и вообще ничего не было! Никаких упоминаний! Позор скроет это проклятая земля, ноги моей здесь больше не будет.

– Передам, вот только обрадуется ли епископ этому? Тем более что потерян Лоренцо, – пытался напомнить священник, – он очень важен.

– Ах вы твари! Шелудивая свора! Лоренцо потерян (передразнивая), а девять рыцарей, изрубленные на куски? А брат Гунгира? Вон отсюда! – Ульф вскочил в бешенстве.

– Побойся Бо… – Священник выскочил за дверь, спасая свою шкуру.

Отложив шишку, которую он собирался запустить в церковника, Ульф склонился над Гунгиром. Тот раскрыл рот, силясь что-то сказать, и, собрав всю волю в кулак, переборол боль. Ярлу показалось, что он произнёс: «Слушай».

– Там, на шнеке, где Гуннар хранил свои инструменты, за доской с руной я спрятал тысячу марок. Рагнар не нашёл, скорее, Ульф, спаси хоть это. – Гунгир снова потерял сознание.

Ждан ошибся, шнека не дотянула до утра. Вода уже покрывала палубу, и прогнившие, обгоревшие борта судна Гюнтера не выдержали, лопнули, отпуская в последнее плавание мёртвый корабль. Лодка, направленная на спасение остатка казны, замерла в ста саженях от места трагедии. Нева сомкнула свои воды, окончательно похоронив надежду Фаси. Это была последняя точка. Четыреста двадцать свеев и почти столько же раненых возвращались восвояси, оставив за собой братскую могилу и горящий дом ижорского кузнеца.

3. Боярин Пахом Ильич

Александр Ярославович свернул свой лагерь, как только последняя шнека скрылась из вида. Пошёл дождь. Казалось, природа хочет поскорее очистить свою землю от людского безобразия и требовала не мешать ей на этом поприще. Полтора часа периодически затухающего и вновь набирающего силу ливня превратили землю в вязкую кашу. Ижорка вспучилась, и некогда прозрачная вода покрылась всевозможным намытым мусором, утекающим в необъятную Неву. Но стоило пройти пяток вёрст на восток, как о дожде уже ничего не напоминало. Князь был в приподнятом настроении и загадочно улыбался. То, что когда-то про свои божественные откровения поведал оруженосец Пелгуй, а затем новгородский купец Пахом Ильич, настолько увязывалось с признанием Лоренцо, что можно было провести прекрасную комбинацию, рассчитанную на несколько лет вперёд. «Надо посоветоваться с отцом, он более умудрён в подобных делах», – думал про себя Александр. Дружина возвращалась в Городец, и с ехавшим по правую руку Яковом они немного вырвались вперёд от основного войска.

– Зря ты отпустил этого монаха, новгородские бояре не поверят, – прервал размышления князя Яков Полочанин.

– Поверят. Как падёт Псков, сразу поверят. А пока действуем по плану. Торжественный въезд в Новгород, ну а через пару месяцев, позорное бегство. – Ярославович рассмеялся.

– Хихикаешь, а ведь псковчане почти наши люди. Ведь можем спасти же? – Яков нахмурился.

– Что должно быть – то случится. Таков ход событий. Если не сейчас, то через десять лет. Только вместо Твердилы, там будет Пердило. Вольный город князю не нужен, только покорённый или освобождённый. Не это меня беспокоит. Какой интересный человек, этот Пахом Ильич. Всё у него одно за другим идёт, как верёвочкой связано, и из одного следующее вытекает. Яков! Наперегонки, вон до той сосны, пошла! – Князь пришпорил коня, стараясь отвлечься от мыслей, которые рисовали грядущее.

Одна из перспектив, туманно обрисованная Ильичом, – пророчила голодную зиму. Зависимый от поставок продовольствия Новгород вновь оказывался один на один со своим извечным врагом – бескормицей. Выручавшего хлеба с юга можно было не ждать, и это оказалась не проводимая часто соседними княжествами торговая война, всё было гораздо хуже. На разорённую нашествием землю свалился недород, что означало сокращение транзитного хлеба. Но и это не являлось большой проблемой, кабы не торговые контракты новгородских предпринимателей с Северной Европой. Исповедуя принцип: доить пока доится, торгаши вымели бы амбары подчистую. Теоретически защитой от этого являлось повышение пошлины на вывоз, но хлебное лобби Новгорода было настолько сильным, что ни один посадник так и не рискнул это осуществить. Оставался единственный верный способ – это самому возглавить весь процесс. Пахом предлагал централизованную закупку, которая обрубит хвосты многим новгородским спекулянтам, переправляющим зерно свеям. Озимая рожь и яровая пшеница, с огромным трудом выращенные на подвластных территориях, должны были быть скуплены на корню, то есть до сбора урожая. Пахом Ильич мог прокрутить операцию и сам, но у него не хватало людского резерва, которым обладал князь. Семь пудов серебра, десять сотен серпов, пятьдесят железных плугов и столько же борон выставлял купец со своей стороны. От Александра требовался административный ресурс, не бесплатно, конечно. Пройдёт время, пока недовольные бояре, лишившись своей прибыли, соберут вече. Главное, успеть за эти два месяца заполнить амбары. Ну а потом, за вырученные гривны, можно утроить дружину, а там, глядишь, и великий князь Александр – правитель Руси. Но то – в будущем, а в настоящем, не имея сильного войска, нельзя вести своей игры без оглядки на отца. Встанет Ярослав не с той ноги, и уже братец верховодит в Новгороде, а Александр у него на побегушках. То, что орденцы вскоре подойдут к Изборску, князя ни чуточку не волновало. Юный властитель уже мыслил другими масштабами, может, именно тогда у него зародилась идея использовать монгольскую конницу в своих планах. Проще отдать часть собираемых налогов Орде и всегда иметь про запас угрозу вторжения кочевников на западные земли, чем положить остатки дружины в оборонительных боях. Кабы все разом, как говорил Пахом, в прошлом году, под единым командованием, и чтоб за неисполнение приказа – смерть, независимо от родовитости провинившегося, тогда можно было и без Орды. А сейчас время упущено, не в том положении северная Русь.

– Слышишь, Яков! Дела великие нас ожидают. – Александр хлопнул своего ловчего по плечу, который сознательно придержал лошадь, давая князю выиграть короткую гонку.

– У тебя каждый день так начинается, спустись на землю. В поход сходили, половина дружины изранена, без числа душ положили и в два раза больше по дороге схороним, заметь, отменных воев. Коней загубили, а за что?

Яков Полочанин знал Александра с отрочества и мог открыто говорить на неприятные для слуха темы. В отличие от князя, он не разделял военную и экономическую составляющую любой войны. Для него она была едина. И то, что сейчас обошлись малыми, несопоставимыми с возможными будущими потерями, он тоже понимал, но червячок сомнений свербил.

– Всё ты выгоду ищешь, а слава? Вон свею под зад как дали, улепётывал, аж пятки сверкали. – Рассмеялся Ярославович.

– А толку? Ни пленника знатного, ни серебра звонкого. Так и дружину потерять не долго, разбегутся. Савве, вот, гривну пообещал, а где возьмёшь? – Яков бурчал под нос, но больше для порядка, победа – она всегда в радость для воина.

– Будет тебе полон знатный, но не сейчас, чуть позже. А что до гривен, так ты не переживай, как в Новгород прибудем, пир закатим, никого не забуду. Слово даю. – Александр хотел было перекреститься, но передумал, не тот случай.

Пахом Ильич опередил новгородскую рать на целые сутки, мог бы и раньше прибыть, расчет с ушкуйниками задержал на Неве. Остановившись на Ореховом острове, когда-то служившем речным разбойникам и считавшемся надёжным укрытием, до той поры, пока ладожане не сожгли их острог дотла лет десять назад, начали делить добычу. К слову, не все хорошие начинания удовлетворяют участников в полном объёме, да и сложности стали появляться с той стороны, откуда их и не стоило ожидать. В арсенале ладей не оказалось самых банальных весов, без которых ни один уважающий себя купец и шагу ступить не может. И если с золотыми монетами всё было предельно понятно, после пересчёта Пахом обещал их компенсировать, то с серебром всё затянулось. Естественно, ни о каком «гамбургском счёте» речи не велось. Доли отмеряли почти на глазок, используя обыкновенную доску, положенную на выпуклый камень. В сундуке оказалась новгородская гривна, её положили на одну оконечность доски, а на другую клали монетки и кусочки серебра. Попадались и давно негодные незатейливые украшения, и перстни с камнями, и даже позолоченная проволока, пока вес не уравнивался. После этого, в холстину завязывали серебро, общим весом на десять гривен, и процедура повторялась. Таким образом, и узнали размер добычи. В завершении подсчёта Ильич достал блокнот, где были записаны расходы на обмундирование отряда. Все помнили, что за каждым закреплён долг, но берёшь же чужое, а отдавать приходится своё. Даже с учётом богатой добычи доимка не покрывалась полностью. Рассчитывавшие в момент озолотиться новгородцы подняли хай и стали по привычке требовать справедливого дележа, подбивая остальных. Несостоявшееся вече завершилось в несколько секунд. По команде Пахома, Бренко выдернул крикливого зачинщика, и вольница лишилась одного бойца, по крайней мере, на полчаса. В итоге, всем достались лишь доспехи, мелкий скарб и оружие, снятое с наёмников, доля в продаже пленников да по полгривны на брата немедленно. Обратно отдавать кольчуги, каски, секиры и мечи, выданные перед походом, никто не стал, даже пришедший в себя от нокаута Злобко. Напротив, все наперебой интересовались своей дальнейшей судьбой.

– Хотите и дальше мне служить? Нет проблем, только теперь служба за оклад. – Пахом Ильич выступил перед строем ушкуйников, как только стало заметно тише.

– Это как? – поинтересовался Ждан.

– Каждый месяц будете получать по десять кун, независимо от того, сидели вы по домам или ходили в поход, – начал объяснять Пахом.

– А если поранят или, не дай бог, убьют? – Сеня почесал живот, оглядывая стоявших рядом воинов, находя поддержку в своём вопросе.

– Боевые – выплачиваются отдельно. По пять ногат за сражение. За увечье – гривну киевскую, ну, а если не повезёт, то гривну отдадут семье или родичам.

В строю начался гул, люди стали обсуждать предложение. Настал важный момент. Конечно, заниматься торговлей или ремеслом было гораздо выгоднее, нежели разбойничать, да и ганзейских купцов запрещалось грабить; свои, новгородские, могли наказать. Вот только не у каждого к торговле способности. До этого ушкуйники нанимались за долю в добыче, и не всегда авантюрные мероприятия приносили доход. Бывало, ходоков за зипунами более не видели, чаще возвращались с жалкими трофеями, и лишь единицы могли позвенеть серебром в кошелях перед своими соседями после удачного похода. Однако было одно но. В таких вылазках даже единичное сражение являлось редкостью, а тут месяца не прошло, как дважды приходилось рисковать жизнью.

– Тихо! Это не всё. С каждым будет заключён договор, сиречь контракт. – Ильич достал из сумки лист бумаги, где был написан простенький договор о найме.

Люди замолкли. Все знали, что такое договор, но что такое контракт – не знал никто. В наёмники шли в основном те, кого дома ничто не держало. И кроме как, обращаться с оружием, они ничего не умели. Подобные ватажки слонялись по Европе в поисках войн и конфликтов, зачастую сражаясь против вчерашних нанимателей чуть ли не на следующий день. В северной Руси дело обстояло немного иначе. Почти все повольники имели дома и семьи, а походы расценивали как подработку.

– И на какой срок договор? – раздалось из толпы.

– На год. Кто захочет, сможет продлить. – Пахом выложил перед собой увесистый кошель. Аванс, так сказать.

– А делать что? Свеев бить? – Сеня уже всё решил для себя, просто любопытно было.

– Что прикажут, то и делать. Тут всё написано. Но раз задан вопрос, отвечу. Для начала отправляемся в Ладогу. Кто-то останется на судне, а кто-то пойдёт в Смоленск, будет караван сопровождать с инструментами, чтобы смерды хлеба больше выращивали. Жрать поди, все любят? – Ильич улыбнулся. – Ой, чуть не забыл, премии ещё будут, но это по усмотрению воеводы.

– А добыча? Я вот, к примеру, сапоги с немца снял, мне – как раз, а Филин ложку с янтарём нашёл. С этим как быть?

– Всё награб… тьфу, всё найденное, особенно случайно, направляется в казну войска, то есть в общий котёл. Яков, ты вроде раньше приказчиком у Григория Фёдоровича, царство ему небесное, был? Так вот, всё, что нашли – отдавать Якову, он будет казначеем. Половина вырученных кун от продажи трофеев пойдёт на выплату премий, вторая половина отойдёт мне. А если Яков заметит, что утаил кто-то… тогда не обижайтесь.

Все вопросы были утрясены, отряд Бренко, конечно, нельзя было сравнить с профессионалами-дружинниками, но теперь, можно было не опасаться, что повольники перебегут к другому атаману, прельстившись на очередной поход за наживой. Синица в руке, она пожирнее будет, чем журавль в небе.

Флотилия из набойной ладьи, кнорра-переростка и одной шнеки направилась в сторону Ладоги. Теперь у Пахома Ильича в общей сложности было четыре судна, почти сотня людей и огромное желание сделать свою Родину процветающей державой. Оставалось изменить свой статус: из удачливого купца превратиться в боярина.

* * *

Мы сидели в кабинете, рассматривая карту Руси. Большая часть разделённой на княжества огромной территории лежала в руинах. Безумство удельных князьков разоряло землю похуже нашествия кочевников.

– Каждый желает жить в своём доме за забором, и чем длиннее стена, тем лучше. Не понимают они, Лексей, что можно один на всех забор иметь.

Ильич иногда погружался в размышления, из коих выходило, что все знают, как должно быть, но никто не хочет ничего делать. Что я мог ему ответить, если в моём мире некогда построенный кровью и потом многих поколений забор Российской империи вновь поделили, разорвали на куски и думают, что так будет лучше. Может, это закономерный ход истории, когда империи рушатся, подобно вековым дубам, давая солнце молодой поросли? Но тогда и земля не должна быть единым шаром, а мелкими осколками? Нет, планеты только монолитны. А значит, высшая ступень, то, к чему надо стремиться – в единстве.

– Пахом Ильич, ты знаешь, как сбивается масло? Сначала образуется маленький кусочек, затем он увеличивается, вбирая в себя весь жир, и наконец, от сметаны остаётся только само масло и пахта. Также и Русь, сейчас сбивает масло. Предки создали из молока сметану, дети должны завершить начатое. – Я обвёл рукой границы, некогда принадлежащие моей Родине.

В четвёртом часу пополудни, ровно на шестой день после Невской битвы, к терему Пахома Ильича прибыли бояре: Сбыслав Якунович и Гаврила Алексич. Раненого Мешу не отпустила жена – когда тот принялся одеваться, наорала на посыльного, что мужа и так раз в полгода видит, когда на носилках приносят. Вместо него на телеге приехал Микула, привезя с собой Гюнтера. Ильич встретил бояр, проводил в кабинет и предложил немного обождать, пока будет разбираться с доверенным лицом Меши, пообещав представить уважаемым гостям своего друга из Мурманска.

– Хозяин просил кланяться, раны слишком тяжелы, только лежать и может. – Микула улыбнулся, поклонился и стал ждать, что ответит Пахом Ильич.

– Передай, что свейское серебро очень способствует заживлению ран. Ваня, Ефрем, несите ларец, что слева стоит.

Пока перетаскивали сундучок, Ильич обратил свой взор на телегу, из которой торчали босые ноги с колодкой. Недоумевая, он вопросительно посмотрел на посланца.

– Тут ещё одно дело, Пахом Ильич. Прослышал я, что на реке полон изрядный был захвачен, из свеев, что грамотку везли. Там дружок мой, Снорька. Я его на ладье видел, когда мы лагерем стояли. Может, сменяемся? Моего немца на Снорьку, а?

Микула подошёл к телеге, тычком в бок заставил пленника встать и подвёл его к Ильичу.

– Кто таков? – спросил Пахом, обращаясь не то к немцу, не то к Микуле.

– Гюнтер Штауфен, – представился пленный.

– Ладно, уважу Мешу. Снорьку своего можешь забрать, он на Готландском дворе, вместе с остальными, только без меня тебе его не отдадут. Вот что, завтра, к полудню приходи туда, смотри, не опоздай. – Ильич подошёл к сундучку, достал ключик, открыл ларец. – Пересчитывай, потом мне скажешь, сколько насчитал.

Нюрка, втихаря высматривала нового пленника через окошко светлицы. Чем ей приглянулся немец, стоящий в одних портках, было непонятно, но девичье сердце забилось быстрее, а щёки покрылись румянцем.

– Ровно девять десятков. Так я немца тута оставлю? – Микула закрыл сундук, принимая ключик от Пахома.

– Оставляй, Ваня с Ефремом тебя проводят, до завтра. – Ильич подозвал Гюнтера к себе, просто махнув ему рукой, мол, топай, давай. Штауфена заперли в конюшне, оставив ему пару пирогов с вишней.

Стол, накрытый белой скатертью в кабинете, был более чем скромен. В центре стоял похожий на серебро поднос, на котором горкой лежали кусочки пшеничного хлеба с белоснежным сыром и маслиной, нанизанные на короткие обточенные щепки. Возле подноса сиротливо обосновались маленькие тарелочки с нарезанными лимонами, посыпанными сахарным песком. Напротив четырёх мягких кресел гордо возвышались по два бокала: один широкий, в виде кубка, и один пузатый, напоминавший бочонок. Фарфоровые тарелки и крохотная вилочка, по одной на каждого приглашённого. Сбыслав Якунович уже бывал в гостях у Пахома и теперь демонстрировал Гавриле Алексичу прелести мягкой софы, удобство кресел и, самое главное, показал пальцем на потолок, где замерли лопасти вентилятора.

– Вот эта штука – ветродуй, когда я в прошлый раз здесь был, она крутилась, – просвещал своего друга Сбыслав, – на улице жарень была, хоть голым ходи, а тут прохладно и свежо.

– Да, наверно, юнец на крыше сидел, колесо крутил, тоже мне, чудо, – ставя под сомнения слова Якуновича, отвечал Гаврила.

– Юнец говоришь, а ну дёрни за верёвочку! – Боярин показал на кончик шнура, который свисал из центра соединения лопастей.

– Тебе надо – ты и дёргай. Лучше скажи, что это за жёлтое такое на столе?

Лимон наполнял приятным ароматом цитрусовых всю комнату, но что это за фрукт, новгородские бояре не знали. Было дело, в город привозили живую обезьяну, выдавая её за жителя далёкой страны, рассказывали о пальме, с которой её сняли, чем она питается и прочее. То есть кое о чём присутствующие слышали, но не видели, так как редкие заморские фрукты просто не доезжали. Торговые гости, ходившие в Византию, наверняка пробовали их на вкус, однако друзья дальше границы княжества и сопредельных государств носа не высовывали и посему вынуждены были дожидаться хозяина дома, дабы удовлетворить своё любопытство.

Дверь в кабинет распахнулась, и мы вошли с Пахомом Ильичом внутрь, как раз в тот момент, когда гости рассматривали фотографию, царапая ногтем по стеклу, за которым она была спрятана.

– Знакомьтесь, боярин из Мурманска, Алексий Николаевич, мой давнишний друг и компаньон, на свея со мной ходил. – Ильич представил меня гостям, по очереди назвав каждого из присутствующих.

Мы пожали руки, после чего стали усаживаться за стол. Пахом же направился к шкафчику, достал две бутылки без этикеток и торжественно поставил на стол, поглядывая на гостей. В любой компании всегда сыщется заводила; и анекдот расскажет, и тост произнесёт, да и беседу на интересующую всех тему вовремя начнёт. Таким оказался Сбыслав, сумевший парой слов превратить официальный визит в дружеские посиделки.

– Пахомушка, ты лучше скажи, что это на столе жёлтое, как канарейка, это есть хоть можно?

– Енто, хе… лимон называется, мы его опосля попробуем, под коньячок, а пока, – разливая белое сухое вино по бокалам, – угостимся вином. Закусывать вот так.

Хозяин стола взял большим и указательным пальцами канапе за шпажку, ловко отправляя в рот целиком, не откусывая по кусочку. Продемонстрировал окружающим одинокую щепочку и положил её на тарелку.

– Дай-ка попробовать. – Гаврила повторил действие за Пахомом. – Хм… здорово придумано. А как щепку проглотишь?

Бутылка опустела через двадцать минут, впрочем, как и поднос с закусками. У гостей стал разыгрываться аппетит, прося чего-нибудь посолиднее. Хозяин дома и сам проголодался, вследствие чего подошёл к стене, где висела фотография, и нажал на рычажок. Этажом ниже зазвонил колокольчик.

– Звал, батюшка? – Ильюша вбежал в кабинет через несколько секунд, после сигнала.

– Сынок, скажи мамке, мы в светлице ужинать будем, пусть накрывает на стол.

– Так это, всё давно… передам, батюшка. – Мальчик поклонился отцу и исчез, закрывая за собою дверь.

Сбыслав протянул руку к бутылке с коньяком, налил до края, передал бутыль по кругу и приподнял пузатый бокал:

– Предлагаю выпить за город наш родной, Новгород, за победу над супостатом, за… за тебя, Пахомушка, сто лет тебе жизни.

Дальнейшее не поддаётся описанию. Глаза боярина вылезли из орбит, потекли слёзы, испарина покрыла лоб.

– Лимончиком, лимончиком скорее закусывай, – подсказал Пахом.

– Гаврюша, это надо попробовать, это нечто. – Сбыслав попытался встать с кресла и не смог. – Ух, попустило.

Если коньяк не «палёная дрянь», которой в наших магазинах, по данным статистики, каждая шестая бутылка, то это – божественный напиток. С каждым годом, после пяти лет выдержки в дубовых бочках, теряя немного в крепости, он приобретает более утончённый вкус и ждёт своего ценителя. Новгородские бояре впервые в жизни пили алкоголь, крепость которого превышала двадцать градусов, и оценили его по достоинству.

Ужинали уже без вина, к столу присоединились Марфа, как хозяйка дома, Нюра и Илья. Бояре сидели с набитыми ртами, не зная, какой ещё кусок снеди положить себе на тарелку. Кулинарная книга, отпечатанная старославянским шрифтом, но больше замещённая бесчисленными иллюстрациями, прочно укрепилась на кухне, и теперь Марфа радовала мужа всё новыми блюдами, аналогов которым ещё не было придумано. Когда есть стало невмоготу, Илья сбегал в отцовский кабинет и заменил свечи, а Ваня с Ефремом занесли два сундука с серебром, причитавшиеся боярам. Как только Пахом Ильич был извещён, что подготовка завершена, он пригласил подняться наверх.

– Каждому из вас по сундуку, согласно количеству людей, которые были выставлены в походе. – Ильич указал на ларцы и передал каждому по ключику.

Бояре подошли, оценили своё и подсмотрели за сокровищами друг друга. Блестевшее при свете свечей гривны, марки и прочие монеты, которые лежали сверху, были специально начищены, и мерцание создавало зрительный эффект, как бы увеличивая объём содержимого. Гаврила немного расстроился и, икая, произнёс:

– Сбыслав, ик… так вот почему ты в Ладоге всех родичей с собой взял… ик.

– А тебе кто мешал? – боярин обнял друга. – Гаврюша, не печалься.

– Полно вам, – Ильич уселся в кресло, приглашая бояр последовать своему примеру, – давайте Лексея послушаем, с предложением он к нам приехал.

Выждав, пока все разместятся, я начал речь.

– Многоуважаемые Пахом Ильич, Сбыслав Якунович и Гаврила Алексич. Плохие вести я вам принёс. В этом году в Новгороде может начаться голод. Если сейчас же не предпринимать экстренных мер, ситуация с продовольствием станет катастрофичной уже к концу осени. Вы принимали участие в походе на Ижору и смогли убедиться в полезности наших затей. – Я указал на сундуки. – Через три дня начинается операция «Хлеб», и я приглашаю вас участвовать в ней.

«Да, польза несомненная, за год столько не имею, как там», – подумал Гаврила, глядя на своё серебро.

– Сегодня в полдень, – продолжал я, – князь Великого Новгорода Александр подтвердил своё участие. Вкратце, мы начинаем скупку хлеба по всему княжеству. Если вас это интересует, то я изложу детали операции.

– Ты, Лексей, как-то не по-нашему говоришь, скажи, что от нас надо, сколько надо и когда. Всё, что Пахомушка делает, приносит удачу. Я его поддержу, а ты, Гаврюша? – Сбыслав уставился на своего друга, который не мог оторвать глаз от блестящего металла.

– А что я, конечно, с вами, только это, – Гаврила всегда осторожничал, а посему редко попадал впросак, особенно, когда дело было сопряжено с риском, – людей у меня мало, а гривны есть.

– Ну, раз все согласны, тогда не позднее четверга необходимо разослать гонцов по деревням и договориться со старостами смердов о продаже всего собранного зерна.

– Постой, так ещё урожай не убран, о чём договариваться, да и не продадут смерды первым встречным своё зерно? – Сбыслав уже протрезвел, но ещё не уловил всей сути.

– Правильно, не продадут, так как у них есть постоянные покупатели и отлаженный рынок сбыта. Но у нас будет указ князя об обязательной продаже.

– Верно, князь! – Якунович подошёл к столу, взял дольку лимона и сунул себе в рот. – Забыл я про него. Только после этого житья ему в Новгороде не будет, с потрохами сожрут.

– Лексей, – Гаврила тоже съел лимон, – ты хоть представляешь, какую надо иметь казну, чтобы скупить весь хлеб? Думаешь, до тебя не пытались подобное сделать?

Новгородский боярин стал вспоминать все махинации спекулянтов, происходивших в городе за последние двадцать лет. Припомнил даже Ярослава, который устроил в городе голод, а про события десятилетней давности, когда буханка хлеба торговалась по восемь кун, а кадь[10] ржи продавали по двадцать гривен, при цене в три, в самое голодное время, даже прослезился. После пошли названия хлебных областей с именами махровых спекулянтов, причём по возрастающей, от мелкокалиберных до настоящих монстров, и в конце монолога добавил:

– Кстати, – продолжал Гаврила Алексич, – Строгана надо придушить, совсем обнаглел. На пару с Белозёрцами тридцать ладей в прошлом году продал. Но монастырям князь не указ, – уставившись в мою сторону: – Вот если с монахами столковаться.

– Думаю, попытки контроля над рынком были. Предполагаю, что некоторые из них даже вышли удачными, хотя об этом никто и не догадался. Только вот в этом году хлеба извне не будет, Суздаль еле сможет прокормить себя сам, пошлины введут такие, что не будет смысла вывозить его, Владимирское ополье разорено. Задача не скупить зерно, а затем втридорога перепродать. Цель – сохранить хлеб на голодное время. Свои гривны, да ещё с хорошей прибылью, мы вернём, сейчас надо пострадать за Новгород, дабы дети наши зимой лебеду не ели. А монастыри пусть попытаются скупить хлеб, мы должны там оказаться раньше. Предложим общинам новые инструменты, которые позволят поднять урожай в будущем году, где надо, заплатим серебром, а где не получится, то придут княжьи дружинники и объяснят, кому надо продавать.

– Так-то оно так, – протянул Гаврила, – только с монахами из-за хлеба сориться нельзя. Это я точно знаю. Что скажешь, Пахом Ильич?

– Пострадаем за Новгород, вот только где купленное зерно складировать? Таких больших амбаров во всём городе не сыскать. – Пахом Ильич был в курсе наших планов и вставил свой вопрос для проформы.

– Будем строить, – сказал я, извлекая из заранее принесённого тубуса карту. – Выберем удобное место, например, Ореховый остров. Там и поставим острог с амбарами. Лучшее место и найти трудно, посмотрите на карту.

– Лексей, а поближе, это ж в какую даль переться? – Сбыслав подошёл поближе к рисунку местности, цокнул языком, но более подходящего места строительства не указал.

Необычность карты состояла в том, что рисовали в то время, привязываясь к определённому ориентиру, считая его нулевым меридианом, от него и плясали. В лучшем случае на рисунке могли указать направление течения реки и глубину в сомнительных для судоходства местах, чаще просто обозначали приметные места да селение, где переночевать или коня подковать можно. А тут создавалось впечатление, что существует ещё одна, более гигантская карта, с которой просто скопировали кусок и принесли сюда.

– Устье Невы, бывал я там. Хорошее место с недавних пор. – Гаврила тоже приблизился, но, в отличие от Якуновича, больше заинтересовался листом плотной бумаги. – Лексей, а Мурманск далеко, покажи где?

Подобного поворота событий я не ожидал. С виду пьяненькие бояре оказались совершенно неподвластны «зелёному змию». Спокойно выслушали моё предложение, вроде согласились участвовать, но при этом не забыли свои интересы и в карте сразу разобрались.

– Далеко. Тут не указано, бумага кончилась, – настороженно ответил Гавриле.

– Так мы это сейчас исправим. Ты пальцем покажи, в какую сторону от реки. – Якунович встал по левую руку от меня, и теперь я оказался почти зажат между двумя боярами.

Резко сделав шаг назад, я дал возможность друзьям чуть ли не стукнуться лбами, и с возгласом: «Ой!» Гаврюша и Сбыслав обняли друг дружку.

– Давайте думать о деле, – продолжил я, – а не о том, где Мурманск найти. Кто знает, как дорого будет торговаться рожь через месяц?

Заседание продолжалось недолго. Едва мы выработали общую концепцию, полностью определившую стратегию наших действий, и распределили обязанности, как за воротами раздался невообразимый шум, смешавший в себя множество людских голосов с криками о помощи, вой животных, протяжный металлический звон, словно стучали по рельсе, и наконец, отчётливый зов, поставивший всё на свои места:

– Пожар! Пожар! Рятуйте!

Все выскочили на улицу. Народ бежал к оврагу, где через дом от нас уже поднимались яркие языки пламени. У колодца постепенно выстраивалась цепочка людей, передававшая вёдра с водой, но, судя по всему, человек проигрывал огню. Треск обвалившейся крыши и разлетающиеся в разные стороны головни создали ещё один очаг. Теперь уже горела солома на пристройке соседнего дома.

– Пахом Ильич! – крикнул я. – Вытаскивайте из конюшни механизм.

– Лексей, ты что? Тебе огня мало? Надо помогать тушить!

– Нам нужен только механизм и его работа. Пахом Ильич, вытаскивайте. Вместо бочонка с огненной смесью я присоединю трубу к бочке с водой, что во дворе стоит, отсоединю наконечник с зажигалкой, и вместо струи огня будет вода. Главное – качать успевать и воду в бочку доливать.

Едва я закончил со сборкой, как искры стали залетать на крышу купеческого дома. Гаврила вместе со Сбысловом скинули нарядные рубахи и по моей просьбе взялись за рукояти насоса. Пахом в это время организовал поднос воды. Едва только возникала угроза возгорания, как я направлял в ту сторону трубу теперь уже водомёта и успевал затушить огонь. Так продолжалось почти час. Пристройку соседского дома, как и первичный загоревшийся дом, спасти не удалось, зато распространиться огню дальше мы не дали. Людское столпотворение продолжалось ещё долго, но один момент сильно удивил меня. Соседи стали помогать погорельцам, и не словами сочувствия, а самым что ни на есть материальным способом. Кто-то приютил спасшуюся скотину, кто-то предложил погостить у себя, а большинство, как только староста улицы установил раскрытый ларец, стали приносить деньги.

* * *

Гюнтер плохо помнил события последнего времени. Толчком в бок его разбудили, заставили с колодкой на ноге выползти с телеги, спросили имя и отвели в конюшню. Единственное, что отложилось у него в памяти, как подлым образом пленивший его новгородец пересчитывал марки в сундуке. После этого как отрезало. Его продали как барана на ярмарке, правда, за очень большую цену, за сундук с серебром. Швабец откусил кусок сладкого пирога, стал жевать, одновременно размышляя о своём положении. Отцовское наследство не светило ни при каком раскладе, тем более, после того, как его выперли из родного дома. Но то ладно, с этим он давно смирился. Даже если родственники по матери узнают, что он в плену, то при всём желании не смогут собрать тех денег, что были уплачены. А скорее всего – не захотят. Старший брат даже обрадуется, как же, заучка Гюнтер угодил в лапы к руссам, надо было не грамоте учиться, а бою на мечах. А разве я плохо обращаюсь с мечом? Разве я не смог собрать сорок бойцов, каждый из которых в открытом бою стоил двух? Если б не этот священник, который пообещал новый крестовый поход во спасение души и помощь с княжеством, в жизнь бы не отправился на Балтику. Какой, к дьяволу, крестовый поход, если только на мне был нашит крест, ни один рыцарь и не думал об этом. Деньги, виной всему этот проклятый металл, вернее его отсутствие. Утро вечера мудренее, так вроде говорил псковский купец. Эх, какой был человек, жизни своей не пожалел, защищая юного Гюнтера от разбойников. Укрыв голову от колючего сена, он зарылся в него, и сон постепенно овладел рыцарем.

На зелёной поляне, у подножия сказочно-красивой горы возле бирюзовой глади озера, обрамлённого апельсиновыми, лимонными и оливковыми рощами, роскошными виноградниками и непроходимыми зарослями кустарников, на коне сидела незнакомка. Девушка улыбалась и приветливо махала рукой, дразня своей улыбкой.

– Гюнтер! Ты мой король. Помоги слезть с коня, – попросила она.

Штауфен рванулся к девушке, но не смог сделать и шага. Корни неизвестного растения обвили его ноги, накрепко приковав к земле. И тут возник новгородский купец, который его купил. В руке он держал меч. Блеск стали перед глазами… и Гюнтер проснулся.

Сквозь щели в конюшню пробивался солнечный свет, и почему-то пахло гарью. Пробравшись к наиболее широкому отверстию, пленник припал к нему глазом.

Нюра сидела во дворе на лавке и старательно красила ногти. Баночек с бесцветным лаком с блёстками было всего десяток, и мамка страшно ругалась, когда видела, чем занимается дочка, но сегодня был такой день, когда девушка должна выглядеть много лучше, чем есть на самом деле. Как на тех картинках, с девицами в модных нарядах, демонстрирующих искусно сделанные перстни. Ну вот, последний ноготь готов, теперь надо время, чтобы лак высох, и остаётся только ждать, когда понесут еду пленнику.

– Ильюша, снеси немцу кашу на конюшню, – раздался голос Пахома Ильича, – да квасу захвати, поди, проголодался он там, как бы овёс не слопал в яслях.

Ильич вышел из терема, сделал потянушки и поспешил в выстроенную в прошлом году уборную. Совсем недавно интимные дела совершали на огороде, под кустом, но многие перемены после вояжа на юг коснулись и этой темы. В укромном месте появились из плотно пригнанных друг к другу жердочек будка и кедровый рукомойник.

Через некоторое время дверь на крыльце отворилась, и из неё показалась белобрысая голова купеческого сына, затем и сам Илья, державший обеими руками широкий горшок. Мальчик поставил горшок на землю, посмотрел, привязан ли пёс, и снова скрылся в тереме, чтобы через минуту с явной неохотой явиться вновь, но уже с крынкой кваса, которая была накрыта ломтём хлеба. Едва он спустился по ступенькам, как его окликнула Нюра:

– Братец, давай подсоблю. Не мужское это дело, со снедью возиться. Ты бы лучше с мечом тренировался, как папенька. – Сестра разговаривала с братом, не вставая с лавки, и, выдержав некоторую паузу, обидно добавила: – Видал, как он им крутит, ты так ни в жизнь не сможешь. – Тем самым ещё больше распалила юношеское самолюбие.

– Много ты понимаешь. Да я… да я и не так умею. Жди тута, сейчас покажу. – Илья побежал обратно в дом, на этот раз задержавшись чуть подольше, и вынес короткий, полуметровый узкий меч, подаренный гостившим у них византийцем, оказавшимся каким-то дальним родственником.

– Погодь, братец. Потом покажешь. Ты лучше дверь в конюшню отвори и посторожи, пока я пленнику еду снесу. – Нюра встала с лавки, поправила косу, положила на припрятанный заранее поднос льняное полотно. – Ставь горшок и крынку, чего ждёшь?

Спустя несколько минут девушка стояла напротив полуголого мужчины, жадно глотающего гороховую кашу.

– По-нашему разумеешь?

– Угу, – ответил Гюнтер с набитым ртом.

– А я тебе нравлюсь? – Нюра выставила напоказ накрашенные ногти рук.

– Угу.

– Да что ты всё угукаешь, слов больше не знаешь? – Девушка разозлилась. Не так она представляла себе их встречу. Слов восхищения её красотой не прозвучало, да и вообще, ничего путного, ласкающего слух молоденькой дамы, сказано не было.

– Ты просто прекрасна, как моя мать, такая же красавица. – Штауфен отпил квас, улыбнулся, приподнял с пола засохший цветок и протянул Нюре. – Возьми, мне нечего больше подарить. Ты очень похожа на незнакомку, из моего сна… моя королева.

Девушка покраснела, протянула руку и приняла цветок. На секунду их пальцы соприкоснулись. Земля завертелась под ногами Нюры в бешеном ритме, краски стали необыкновенно яркими, чувства обострились, приятная дрожь пробежала по всему телу. Как вдруг…

– Нюрка! Мамка кличет, иди скорее! – Брат, стоявший у дверей конюшни, прервал танец зарождающейся любви.

– Ты очень забавный, до встречи, – промолвила Нюра и убежала.

Двери захлопнулись, и стало как-то темно, словно на минуту выглянувшее солнце вновь спряталось за тучи.

За завтраком Пахом Ильич поведал подробности о вчерашнем пожаре, намекнув, что по поводу механизма Сбыслав с Гаврилой будут держать рот на замке, и о новом пленнике, чем-то напоминавшем того немца, коего новгородец высматривал в бинокль в устье Ижоры. Ильич ел яичницу прямо со сковороды, заботливо собирая хлебом жирок от растопленного сала, как я попросил рассказать более подробно.

– Гюнтер Штауфен его зовут. Меша просил сменять на одного свея, ну, с той шнеки, где посол до князя был.

– Ты сказал Штауфен? – переспросил я.

Это сейчас человек, назвавший себя по имени и фамилии, не представляет, что несколько веков назад так могли представляться только знатные люди, от виконтов и выше. Знать, стоящая на ступеньку ниже в феодальном обществе, обычно сообщала место, откуда они родом. Кстати, я до сих пор не знал полных данных о Пахоме Ильиче. Фамилия же Штауфен была очень знакома, и если моя догадка подтвердится, то в конюшне находился самый настоящий принц без провинции.

– Ну да, – подтвердил Ильич.

– Пахом, мне надо срочно увидеть пленного. Ты по-немецки хорошо говоришь?

– Не-а. Дети ему еду носили и вроде общались. Надо у них спросить. – Пахом запил завтрак морсом, намеренно вытер рот салфеткой и громко отрыгнул. – Ильюша, ты по-немецки шпрехаешь?

– Немного, у Филина выучился, батька его к ним пеньку возит. – Сын Пахома отложил ложку в сторону, предчувствуя важность задания.

– Сходи с дядей Лексеем к пленному, толмачить будешь.

– Так он по-нашему может. Нюрка… он всё понимает и говорит. – Ильюша немного сморщился, получив удар ногой под столом от сестры.

Закончив завтрак, Илья проводил меня до конюшни. Откинул засов и, с натугой распахнув двери, пропустил внутрь.

– Доброе утро! Вы говорите по-русски?

– Да. Немного говорю. Что от меня хотят? – Гюнтер привстал, стряхивая с грязных портков прилипшее сено и пытаясь рассмотреть вошедшего незнакомца.

– Пока хотят совсем немного. Имена Фридрих или Генрих конкретно для вас что-нибудь значат?

Штауфен задумался над вопросом. Не так давно, пять лет назад, сводный брат Генрих попытался возглавить мятеж против отца. Он его не поддержал, но завистники, считавшие бастарда угрозой для своих делишек, оболгали юношу, представив его чуть не новой главой восстания горожан и министериалов. На гребне этих событий Гюнтера попытались убить, а после неудачи выпихнули на вольные хлеба. Не так давно он написал отцу письмо, где всё подробно объяснял, вот только ответа не пришло. Впрочем, если император решит от него избавиться, то пусть так и будет. Посему и темнить не стоит.

– Первый мой отец, второй сводный брат.

Наступила пауза. Моя догадка относительно знатности пленника стала набирать вес. В Германии, после смерти Фридриха II, появилась куча самозванцев, выдававших себя то за сына императора, то за самого властителя. И если с первыми было сложно разобраться, любил Фридрих женщин; то со вторыми – было легче, император знал множество языков, был образован и требовал подобных знаний от своих отпрысков. Большинство авантюристов проверок не выдерживало. До смерти Фридриха оставалось более десяти лет, но вопрос с лженаследниками возник не на пустом месте. Раз пользовался такой популярностью, знать не очень-то боялись тщательной верификации. Оставалось спросить в лоб и в случае положительного ответа уже принимать решение.

– Вы знаете, как вашего отца называли в детстве?

– К чему эти вопросы? Можете не стараться, он не заплатит за меня. Да и могу ли я знать, как его называли в детстве, если деда с бабкой ни разу в жизни не видел. Слышал от матери, что обзывали «апулийский мальчик», но так это или нет – не знаю. Мой отец Фридрих Гогенштауфен, вы же это хотели узнать?

– Допустим. Меня вот что интересует. Ладно, свеи с датчанами. Вы-то с какой целью отправились в Ижору?

– За землёй. Мне пообещали…

– Своего королевства захотелось?

– А что в этом плохого? Там это сделать невозможно, а тут полно ничейной земли.

– Ничейной? – я рассмеялся. – Впрочем, при удачных для вас обстоятельствах как отпрыск Фридриха вполне могли заявить свои права на княжение захваченной земли и, возможно, даже получили бы временную поддержку. Если не у Папского престола, то хотя бы из Сицилии. Только сдаётся мне, что вы стали пешкой в руках опытных интриганов. Согласились на авантюру, а то, что кто-то кого-то собирается использовать, не подумали. Кстати, не лишним будет знать, что у любой вещи есть хозяин и ничейного не бывает.

– Может, и так. Только выбора не было. Меня настойчиво пригласили в крестовый поход, и я точно знаю, что церковь объявила нужные ей земли своими.

– О каком крестовом походе вы говорите? Что за чушь? В устье Ижоры не было ни одного крестоносца, если, конечно, не считать вас, а если и были, то я их что-то не заметил.

– Да какая разница! Были, не были. Это сейчас хорошо рассуждать, а тогда. Молодость… Вы же были молодым, наверняка поймёте: она идёт рядом с глупостью. Я и сам догадался, что всё это неспроста. Внезапно появившийся приятель, сначала опекавший, а потом чуть не убивший. Шнека задарма, да и многое другое. Увы, уже слишком поздно, да и всё сильно запутано. – Немец развёл руками и рассказал более подробно про историю с Рагнаром.

– Отомстить не хотите?

– Не в моём положении.

– Как знать. Помните, как в Библии? «Так будут последние первыми и первые последними, ибо много званых, а мало избранных». Вам принесут одежду и будут достойно обращаться, но не забывайте, вы в плену. Беседу продолжим позже.

Я попрощался и вышел наружу. Либо немец хитрит, либо на самом деле ничего не знает. Мне показалось, что он был со мной откровенен. Пахом уже был одет в парадные одежды, явно готовясь куда-то слинять.

– Ну что? Поговорил? – спросил Ильич.

– Поговорил. Да только после разговора вопросов стало больше, чем ответов. Задержись, посоветуемся.

Мы поднялись в кабинет. Ильич достал початую бутылку коньяка и выставил на стол.

– Пить не будем. Нужна трезвая голова. Знаешь, кто у тебя в конюшне сидит?

– Знаю, – Пахом откинулся на спинку кресла, – я ж тебе сам сказал.

– Ильич, у тебя в плену Гюнтер Штауфен, внебрачный сын императора Римской империи Фридриха Второго.

Новость ввергла новгородца в ступор. Сначала на его лице так и читалось: не шуткуешь? Но с каждым мгновением он начал осознавать, что шуткам сейчас не место.

– Что ж с ним делать? – еле вымолвил купец.

– Пока не знаю. Думаю, для начала его надо переодеть и поселить где-нибудь в доме, но на улицу не выпускать. Тут что-то не так. Даже если Гюнтер всё рассказанное мне о Рагнаре сочинил, меня не покидает мысль, что от твоего пленника настойчиво избавлялись. Похоже, мы вляпались в какую-то грязную игру, где нашим противником может оказаться Ломбардская лига[11], и дай бог, чтобы нам хватило сил. Хотя людям свойственно ошибаться. Наливай, Ильич, без ста граммов не разобраться. И знаешь, насколько я понял, Фаси при любом раскладе не оставили бы в Ижорке. Это ж каким головастым быть надо, чтобы такую многоходовую комбинацию провернуть?

В полдень Пахом Ильич выгодно освободился от своего полона, за исключением Гюнтера да Грота, которого держали в пыточной избе посадника, слишком велики оказались его «заслуги» перед Новгородом. На Готландском дворе существовала целая контора по перепродаже пленников, этакий прообраз Красного креста. Платили немного, но деньги давали сразу. Иноземные купцы, проживающие в Новгороде, помимо добровольного налога на укрепление стен подворья, жертвовали на выкуп соотечественников, выливавшийся в переуступку требования долга. И получилось так, что некоторые торговые гости, что везли продовольствие вместе с караваном Фаси, опознали участников похода в доставленных пленниках. Разговоров было много, кое-кто радовался, что не стал задерживаться в устье Ижоры, а кое-кто откровенно подсчитывал убытки, надеясь жировать на доставке сопутствующих материалов для строительства крепости. К последним и заглянул Пахом Ильич, узнав про находящихся в закупе двух мастеров каменных дел, предложив за них треть стоимости из-за полного отсутствия спроса на услуги. Работники, умеющие строить каменные здания, в Новгороде были, но драли они за своё мастерство – просто безбожно. К слову, разница в оплате труда между деревянным и каменным строением «под ключ» расходилась в двенадцать раз. А если учесть стоимость материалов, то не мудрено, что основными заказчиками были монастыри. Гильдия в двенадцать человек в дополнительных приработках не нуждалась и другим строить не давала. Заказы были расписаны на три года вперёд, а там, как обычно, начиналось: доделка, усушка, утряска, отсутствие совести и многое другое, связанное со строительством.

– Какая встреча! Хлёд, ты ли это? – Ильич увидел старого знакомого по Бирке.

– Пахом! Сколько лет, сколько зим! Как здоровье Марфы? Почему сына с собой не взял? – Свейский купец искренне обрадовался встрече, развязал мешочек на шее и достал небольшой кусочек янтаря с двумя щепочками внутри в виде креста. – Смотри, до сих пор с собой ношу. Удачу приносит.

Пахом Ильич подарил редкий камень на память о давних событиях, когда Хлёд помогал новгородцу тайно вывезти медь. Сколько тогда Пахом страху натерпелся – не передать. Друзья вспомнили былые времена, Хлёд обозвал последними словами Ульфа. Про своё участие в походе просто развёл руками, мол, ничего личного, торговля – есть торговля, и уступил закупов за маленькое зеркальце, размером со спичечный коробок. Мастера представились иудеями, сбежавшими не то из монгольского плена, не то от долговых обязательств, но, по каким-то своим причинам, отказывались называть место, откуда были родом. По-русски говорили с трудом, свеев – вообще не понимали. Зато у каждого с собой был отвес, фартук и что-то наподобие мастерка. Шведу их переуступил какой-то проныра, запудрив купцу мозги низкой стоимостью квалифицированных закупов. Фактически продал как рабов. Не вдаваясь в подробности хитрых переплетений судьбы новых работников, Ильич просто отдал их на попечение своим приказчикам.

* * *

Снорри и Микула стояли у Фёдоровского ручья, запуская гладкую гальку по водной глади.

– Куда теперь, Снорька? – спросил ушкуйник у своего освобождённого друга.

– Кому я нужен? Землю обрабатывать уже разучился, наёмник из меня паршивый вышел, в монахи пойти, так ты ж знаешь, не люблю я их. Истории буду сочинять да людям рассказывать. – Швед присел на корточки, подперев голову руками. – Скоро третий десяток пойдёт, а в жизни, ничего путного не сделал.

– Пахом Ильич людей собирает, для чего – не говорят, но я с Сенькой с утра разговаривал, сказал, платят хорошо. На купеческом причале с утра быть надобно, может, к нему? А там, серебра подкопишь, а с гривной, – Микула присел рядом и положил руку на плечо друга, – оно определиться полегче будет, нежели без неё.

* * *

В Смоленск уходили три ладьи. Ильич отдал мне своё судно с командой, нанял ещё два со своими кормчими и гребцами, усилив их восемью охранниками, нанятыми перед отплытием. Груза практически не брали, только провиант и несколько бочек с беличьими шкурками. Пахом Ильич собрал свою команду за полчаса до отхода, отвёл в сторонку и воодушевил их своей речью:

– Ребятки. Вы идёте в Смоленск забрать плуги и бороны для наших кормильцев. Не на князе с его дружиной держится земля наша, а на смердах, что хлеб выращивают. Лихая година ждёт впереди, жёны и дети будут молиться, успейте в срок. – И уже обращаясь ко мне: – Не задерживайся, Лексей. Реки с каждым днём мельчают, времени в обрез. Ваня с Ефремом три дня назад отправились к смердам, будут покупать зерно за серебро, но его мало, сам знаешь.

Скорость, вот что решало судьбу нашего мероприятия. Гребцы Пахома Ильича не жалели сил, и к нашему счастью, погода благоприятствовала. Флагман пересёк Ильмень-озеро под парусом за сутки, остальные две ладьи, словно приняв вызов, не отставали ни на кабельтов. Попутный ветер, благоприятная погода и проведённый перед экспедицией ремонт кораблей позволяли двигаться без задержек. Ловать поддалась за трое суток. Волок прошли почти влёт, бурлаки чуть ли не на плечах перенесли порожние лодки. Куны с премиальными стимулировали не хуже грозного рыка и свиста кнута. Там, где надо, сами помогали; где просили не мешать – стояли в сторонке, наблюдая за работой профессионалов. Ровно двадцать один день длился наш поход. Савелий, встречавший меня в воротах, не поверил, насколько быстро мы добрались.

– А где Елена? Почему не слышно детского голоса? – По всем срокам, ребёнок у них должен был родиться в начале лета.

– Жена гостит у сестры Рысёнка, там тоже двое новорождённых. – Сотник улыбнулся, и было видно, насколько он доволен своей супругой.

– Назвали-то как?

– Ростиславом нарекли. Мне в Смоленск нельзя, вот и маюсь. То к Свиртилу наведаюсь, поохотиться, то здесь обитаю. Да что встали-то, пошли в терем, баню сейчас приготовят. Тут всё по-прежнему, челяди только прибавилось, я скоро.

Савелий по-хозяйски проводил меня до двери и пошёл отдавать распоряжения. Вот и камень, это ж сколько меня не было дома? С начала весны, время-то как летит, не угнаться. Хотя почему? Угнаться как раз можно, где мой ключик?

Неделю мы провели с Полиной на море. Купались, загорали, навещали родителей и веселились от души. Но с каждым днём отпуска я стал замечать, что меня постоянно тянет назад, будто всё, что меня окружает – не моё, чужое. И сам я не на своём месте. К концу отдыха меня начали раздражать многие вещи: нерасторопность официантки, враньё менеджера в банке, набожность гаишника, принявшего взятку от пьяного водителя и перекрестившегося после отъезда нарушителя. В конце концов, у нас с Полиной произошёл скандал, после которого я плюнул на всё и вернулся в Хиславичи. Только реалии моего века, которые я когда-то не замечал или которым не придавал должного внимания, продолжали преследовать с какой-то навязчивостью. Через два дня после оплаты счёта привезли первую партию плугов, а вместе с ней меня навестил налоговый инспектор, поинтересовавшись, куда делась крупа, закупленная на моё имя в огромных количествах. Пришлось проводить его к реке, показать на воду и объяснить: «Рыб хотел разводить, да видно не по вкусу пришлась». Покрутив пальцем у виска, инспектор уехал, но обещал всевозможные кары и санкции, особенно тем, кто не хочет оплатить установку кондиционеров в их здании. Я даже не стал объяснять, что прописан совершенно в другом городе. Настроенного на взятку чиновника проблемы других не интересны, а мне стало жалко своего времени. Спас меня от нервного срыва звонок Борис Борисовича.

– Как дела, Алёша? – Голос Левина был гипнотическим, каким-то успокаивающим, и мне стало немного легче.

– Если честно… то на букву «х», но русские – не сдаются.

– Адаптация, не переживай, это скоро пройдёт. Главное, ты жив и здоров, береги себя. – Борис прервал разговор.

«К чему адаптация? Что за чушь? Всего неделю в Крыму провёл, блин… он всё знает, но как?» – Мысли молнией промелькнули в моей голове, и я стал вслушиваться в малейший шум за стенами дома. До этого момента я как-то не отличался нездоровой подозрительностью, но сейчас отчётливо осознал, что виной всему другая реальность, в которой по своей прихоти провёл слишком много времени.

После этого разговора прошло пять дней. Весь мой заказ на сельскохозяйственное оборудование был выполнен и доставлен. Беличьи шкурки уехали к знакомым скорнякам Фирташа и вернулись не в качестве денег, а в виде калибратора зерна и множества сит. Помимо прочего были подготовлены к отправке пятьсот кос и три сотни лопат, две тонны специй, семьсот заготовок для мечей, листовая сталь и проволока. Целый час я не отходил от машины перехода, перетаскивая товар, и первыми, кто опробовал результаты труда, оказались окружавшие меня люди. Охранники обновили экипировку взамен старой, а ладьи стали обзаводиться новым такелажем по примеру пахомовской. Оставалось выяснить прогноз на урожай в Мстиславле и южных окрестностях да отправляться обратно.

За день до отплытия, в пятом часу утра, пока народ в усадьбе у камня видел последние сны, прискакал староста из деревеньки Свиртила. Не на лодке, как можно было ожидать, а вместе со своим сыном на одном коне. Опередив, так сказать, мой внезапный визит с проверкой. Посевная, с его слов, прошла на ура. Предприимчивый смерд умудрился не только вспахать поля своей разросшейся, как на дрожжах, деревеньки, но и помочь двум соседним, о существовании которых я даже не слышал. Построились они сами по себе, то ли в этом году, то ли в позапрошлом столетии. И судя по тому, раз разговор шёл всего о четырёх избах, то, скорее всего, из неучтённых никем хуторов. Решила семья обосноваться обособленно от всех, а со временем отстроились дети, а потом возьми да объявились. Смерд посоветовал их старшинам готовить оброк, а в случае чего ссылаться на меня и теперь чувствовал себя немного неловко, так как влез со своими советами явно не в свой огород. Тем не менее, отчёт давал бойко, как победитель соцсоревнования.

– Будем корчевать рамень, на той стороне реки. Земля там ровная, холмов почти нет. Как ты его называешь… удобрение, сиречь навоз, сготовили много. Благо живность исправно поставляет положенное природой. Ямы компостные заложили, золу собираем. Так что на будущий год станем продавать излишки ржи. Кузнец с семейством в прошлом месяце из-под Владимира пришёл, остаться у нас решил, неспокойно у них, степняк озорничает. Я ему наковальню общинную и набор с точилом, что в том году получил, под слово при народе дал, – объяснял свой поступок староста. – А черту деревни ещё Гвидон по тем топям определил, а они как раз к Серебрянке выходят. Мы ему кузню в тех местах и срубили, он там болотное железо отыскал, а тут соседи, мол, наше это…

– Выходят, так выходят, – махнул я рукой, – что мы, не договоримся за границы, что ли? Пусть всем говорят, что наши. Не убудет. Оброк им определи лимонитом, ну, рудой железной и не рассказывай мне, что до сего момента ты о них не знал. Наверняка связь поддерживал, а раз так, то помоги соседям с мукой и солью. Да обмозгуй, что они супротив выставить смогут, что нам потребно.

Староста чуть было не проговорился, что бочки с солёными рыжиками как раз оттуда, в обмен на вышеперечисленные продукты, но вовремя опомнился и просто кивнул головой, обещая выполнить распоряжение.

– А кузнецу всякие обрезки железные отвезёшь, – продолжал я, – у меня их пудов на сто скопилось. Но с условием, на свои нужды десятую часть, а остальное – потребности общества закрыть. Из криц же местных пускай наконечники для стрел клепает. Очень ходовой товар вскорости будет. Кстати, раз ты здесь, ответь мне, колбасу делать умеют у вас?

– Серафима умеет, только… травы специальные нужны, а у неё их нет. Вот мамка её, тёща моя, вот она славно делала, как вспомню… – Староста поведал, как тёща потчевала его вкусностями, не в пример матери жены сына.

Я выслушал. Иначе нельзя, староста – представитель власти, причём мною одобренный, и не прояви я должного уважения, могут сделать вывод, что ставленника своего в грош не ставлю. А если так, то его авторитет окажется под сомнением, чего допустить не разумно. Продукцию местного приготовления я видел только один раз, когда Степанида умудрилась изготовить две дюжины из одного кабанчика, и всё. Либо не популярна она, либо ещё что-то мешает её продвижению на стол смолянина.

– Сделаем так. Отправь сына домой, пусть как можно скорее привезёт сюда Серафиму и несколько девушек, способных к готовке. Будут учиться колбасному делу. А потом, все вместе уедете.

Староста согласился, отправив слышавшего наш разговор сына кивком головы.

– Я чего спросить хотел, – староста немного замялся, – свадьбы у нас скоро играть будут, а весной ты пообещал…

– Помню: инструмент, полотно, зерно и посуда. Сколько свадеб-то будет?

Дружинники Свиртила время даром не теряли. Староста стал загибать пальцы на руках, что-то подсчитывая в уме.

– Дюжина – точно, – наконец вымолвил он, – может, ещё один, с тем пока неясно, – хитро улыбнулся мужичок.

– Телега есть?

– Сын на телеге приедет, мамку привезёт, а что не поместится, – смерд улыбнулся, обрадовавшись, что все его просьбы выполнены, – в руках понесём.

– Не надо в руках. У меня прицеп здесь без дела стоит. Два десятка пудов выдержит. Можешь взять на время.

Демонстрацию по изготовлению колбасы устроили после обеда. Перед летней кухней установили лавку с широкой доской, на которую уселись слушатели. Напротив поставили стол. На нем я закрепил мясорубку и выложил на доску заранее припасённое мясо с охлаждённым салом и промытыми свиными кишками. Шприц и эмалированный таз в стороне. Дальше пошло объяснение и подробный показ всей технологии производства. Восемь фунтов говядины, столько же свинины и семь с половиной фунтов сала, растёртый сушёный чеснок, чёрный и душистый перец с десять золотников да полстакана сахарного песка. Рассказав, что где лежит, нарезал мясо кусками и посолил.

– Надо выдержать седмицу в холодном погребе, но времени у нас нет, буду показывать дальше, как будто оно уже пролежало там, – объяснил женщинам.

Посоленные куски измельчил на мясорубке. Сало нарезал ножом на маленькие кусочки, размером с полфаланги мизинца. Мясной фарш смешал с пряностями, добавляя туда кусочки сала.

– Всё это надо на сутки в погреб, пусть постоит. Всем понятно?

Крестьянки кивнули, явно желая что-то сказать, но промолчали. Я же с помощью шприца плотно, без пустот, начинил оболочку фаршем, завязал шпагатом и сделал несколько проколов тонким шилом, дабы выходил воздух.

– Начиненные колбасы подвесить дней на десять в погребе, смотрите, сухо там должно быть. Ну, а затем коптите холодным копчением трое суток. Как сделаете, повесьте в тёмном месте, чтоб кот али какой другой зверь не упёр, где-то на месяц. Да проветривайте чаще. Теперь каждая из вас попробует изготовить самостоятельно. Как сделаете, покажу, каким образом разбирается мясорубка, моется и снова собирается.

Дамы принялись по очереди начинять шприцем оболочку, а я пояснял старосте, куда следует везти готовые изделия на продажу. Ликбез был завершён, мне оставалось только наглядно продемонстрировать разборку мясорубки жене старосты, как посыпались вопросы. Причём по существу.

– Перца у нас нет да песку этого, как его… сладкий который. Что вместо него класть?

А ответа на вопрос у меня-то и не было, пришлось пообещать поделиться запасами. Пока я ходил за сахаром и специями, со стола всё убрали, поместив почему-то на телегу эмалированный таз с остатками фарша и стакан. С целой бобиной шпагата я уже расстался сам, когда узнал, сколько времени и крапивы уходит на один метр верёвочки. Остальные вопросы касались качества мяса, вернее его сортности, можно ли заменять дефицитную говядину олениной и пройдёт ли такой трюк с рыбой. Серафима оценила механизм, но скептически отнеслась к технологии. Видимо, были какие-то свои, более предпочтительные рецепты. Потом, уже в Новгороде, мне рассказали, что, если позволяли обстоятельства, крестьяне предпочитали заготовлять мясо впрок, коптя окорок или делая банальную тушёнку, используя вместо жестяных банок глиняные горшки и кучу соли. Всё это выходило дорого и с точки зрения экономики не выгодно. Тем не менее, колбасу делать стали, но исключительно по моему капризу. А вот рыбная колбаска пошла на ура и стала довольно популярна, ибо на фарш шла всякая мелкота, немного стартовой закваски и мука со специями.

Утром, догрузившись ходовым товаром для лавок Пахома Ильича и подарками, мы отплыли в Смоленск. Сутки, проведённые в столице, были насыщены визитами. Помимо Евстафия, который прикупил дом, рядышком с теремом Савелия, навестил боярина Рысёнка, поздравил Елену с первенцем, подарил соску-пустышку, передал привет с сундуком от мужа и направился на аудиенцию к Ермогену. Вряд ли кто-либо был информирован лучше о состоянии урожая, чем церковь.

– Проходи, присаживайся, сын мой. – Епископ показал рукой, куда можно примоститься.

За последние полгода некогда крепкий дедуган в плане здоровья сильно сдал, зато харизма – только возросла.

– Ваше преосвященство, – я низко поклонился, – благословите, отче.

– Вижу смирение в тебе, византиец, да и загорел изрядно, дома побывал? – Ермоген привстал с лавки и подошёл ко мне, крестя и протягивая крест для поцелуя.

– Пришлось, отче.

– Как там? Скоро ль Царьград возвернут, за грехи наши латинянам отданный?

– Преосвященнейший Владыка, есть мнение некоторых старцев, что только через двадцать один год. Многие его не разделяют, но всё идёт к тому.

Ермоген лишь поморщился, услышав ответ.

– Рассказывай, что привело, надолго ли, кстати, церковь, в деревне, где литвины живут, так и не начали строить. Плохо это.

– Везде плохо, тяжёлые времена настали. По самым оптимальным прогнозам не раньше конца года начнут возводить. Фрол у Евстафия ожидает священника, дабы место выбрать, – немного слукавил я.

Бригадир плотницкой артели действительно находился в лавке Евстафия, и мы обсуждали с ним вопрос строительства, в том числе и церквушки, но пока не сошлись в цене.

– Я пошлю кого-нибудь, хотя пусть Серафим посмотрит, ему там дальше жить, заодно с мирянами познакомится.

В итоге нашей беседы я получил благословение и был отправлен к Иннокентию, который на вопрос о предполагаемом урожае ответил кратко:

– Будет как в прошлом году, может, чуток лучше, но я бы не надеялся.

Из-за недостатка семенного зерна посеяли мало пшеницы, что частично компенсировали рожью. С хлебом останется Киев. Смоляне закупать на стороне не будут, но и продавать тоже. После чего пригласили недавно прибывшего монаха из Борисоглебского монастыря. В Полоцке была похожая ситуация, только для себя. От мерян информация была скудная, что подтверждало предположение о глубоком кризисе после нашествия кочевников.

Надо было спешить. К середине сентября, опоздав к собранному последнему зёрнышку, мы причалили к новгородской пристани. Пахома Ильича в городе не было, Марфа подсказала, что муж где-то в районе Ладоги, спустил все гривны и сидит на коробах с зерном, отгоняя мышей. Ситуация вырисовывалась скверная, без Ильича, не зная никого в городе – полный завал.

– То, что на коробах – это хорошо, раз сам, значит не на кого оставить. Марфа, а где мне найти Сбыслава Якуновича или Гаврилу Алексича?

– Господи! Эти два оболтуса вместе с ним. С виду уважаемые люди, а всё туда же. – Марфа была не в духе. Спокойная, всегда вежливая женщина напоминала котёл с перегретым паром. Ещё чуть-чуть и…

Причину её состояния я узнал позже, когда увидел Гюнтера, щебетавшего с Нюрой во дворе дома. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять – молодые были влюблены. Девушка кокетничала, просила Штауфена подержать зеркало, хотя дома висело большое, во весь рост, и даже предлагала посидеть в крытом возке, что стоял рядом с конюшней. Гюнтер ходил за ней, как нитка за иголкой.

Выручил меня Ильюша, проводивший меня на торг, в лавку, где торговал приказчик Ильича – Ваня. Тут-то всё встало на свои места.

– Пятьдесят сотен кадей скупили. Последний раз, когда я там был, места уже не было, куда короба ставить. Бояре ругают князя, на чём свет стоит, к свеям ни одной ладьи не ушло. Те в ужасе. Цены поднялись в два раза.

Иван сидел в лавке с дубинкой в руках. Вооружённый продавец за прилавком как-то не увязывался с торговлей, и я поинтересовался:

– Оружие зачем?

– Чувствую, бить скоро будут. Ефрем тут неподалёку, с ним Ждан и Сеня, если что – подсобят.

– Неужели так всё серьёзно? – Своей акцией мы, конечно же, перешли границы честной торговли, используя административный ресурс, но угрозы физической расправы я не ожидал.

– На торгу поговаривают: скоро будут вече собирать. Строган пронюхал, что Пахом Ильич скупил хлеб, а где его хранит, пока не знает.

Ваня вдруг встал, поправил пояс и улыбнулся. За моей спиной стоял покупатель. Вороватого вида мужичок недобро оскалился, пострелял глазками по сторонам, посмотрел на себя в зеркало и вышел вон. Зачем приходил – непонятно.

– Это уже третий, за сегодня. Глазеет, лыбится и уходит.

– Срочно зови Ефрема, – сказал Ване, наблюдая за вышедшим мужичком.

Приказчик дёрнул за шнурок, и над лавкой купца взметнулся красный флажок. Сигнализация примитивная, но действенная. Через тридцать секунд в лавку вбежали люди.

– О, Лексей. Уже тута, заждался тебя Пахом Ильич. – Ефрем попытался рассказать о переживаниях Ильича, по поводу моего отсутствия, но сразу умолк, когда увидел, как я прислонил указательный палец к губам.

– Из лавки только что вышел мужичок, видели его?

– Да, вон он стоит, треплется с кем-то. Это Строгана человечек, мразь ещё та. Я ему морду в прошлом году на Масленицу набил, свинчатку он в рукавичке прятал, не по правилам то.

Всё стало ясно. Пахома элементарно выслеживали, надеясь застать в лавке, видимо узнали, что пришли корабли. А если узнали они, то совсем скоро узнает и князь. Мне хотелось скорее отправиться на Ореховый остров, надо было начинать продажу инструментов крестьянам, пока те не спустили всё серебро, вырученное за урожай. Но в первую очередь надо было рассчитаться по обязательствам. Для начала я решил передать взятку Александру в размере пятидесяти мечей.

– Ефрем, надо возок к князю отправить, прямо сейчас. Поможешь?

– Это можно, откуда везти? – Приказчик повернулся к охране: – Сеня, останься в лавке.

– На ладье всё, ещё даже не разгружали, сам знаешь, как груз на причале – плати пошлину.

Приказчик был очень весёлый человек, из разряда тех, кто, наступив в коровью лепёшку, обратит это в шутку, и мы с ним разговорились. По дороге к пристани, Ефрем поведал:

– Половину ржи продал Юрьев монастырь, Гаврила Алексич туда ездил лично, Сбыслав договорился с Ладогой, у него там, куда ни плюнь – на родича попадёшь, ну а мы с Ванькой уже тут, по окрестностям шныряли.

– И как успехи?

– Семь сотен кадей за нами. Огнищанин один помог, странный.

Странный, не в смысле с придурью. Так называли путешественников или людей, которые не могли подолгу жить на одном месте. Крупный землевладелец и одновременно турист, это было неожиданно.

– Чем странный? – заинтересовался я.

– Землю всё подходящую ищет, сажает что-то, записывает на бересте, в общем, не по-нашему. Семь сыновей у него, все такие же. Так вот, четыре сотни кадей нам продал, я такой ржи в жизнь не видывал.

– Интересно, а далеко усадьба его? – Местный агроном в зоне рискованного земледелия заинтересовал меня.

– Отсюда три дня пути, только зачем тебе, Лексей? Он вчера к нам в лавку заходил, зеркало ему понравилось, постой… он сегодня будет маленькое зеркальце для дочки своей покупать. – Ефрем замер у колодца.

– Сделаем так, до причала я дорогу найду, мы у самого края, как обычно, лодки поставили, приведи мне его туда, очень прошу. С возком опосля разберёмся.

Приказчик кивнул головой, развернулся и поспешил обратно, в лавку. В пятидесяти шагах от нас засуетился мужичок, не зная, за кем идти.

Ефрем, приведший огнищанина, постоял с минуту и полез на ладью, посмотреть привезённый товар. С лодки раздался восхищённый свист, не то бочонки с вином увидел, не то сложенные мечи без рукоятей.

– Вяйнямёйнен из Корелы, – представился гость.

– Алексей, византиец, – ответил я и протянул руку для пожатия.

– Мне сказали, что урожай знатный собрали в этом году, хотите собирать больше? – начал разговор с корелом.

– Да какой там урожай, так, чуток. – Поскромничал средневековый агроном.

Я достал из планшета рисунки с изображением плуга и бороны, показал их корелу, после чего пригласил на ладью посмотреть и дать оценку. К моему сожалению, огнищанин восторга Ефрема не разделил. Он обрабатывал землю при помощи сохи, она не переворачивала пласт земли, а лишь отваливала его в сторону, полностью выполняя поставленную перед инструментом задачу. И вся загвоздка заключалась в почве – слишком тонкий плодородный слой. Даже возможность регулировки глубины вспашки не давали новому плугу ощутимых преимуществ, не говоря уже о цене. Но Вяйнямёйнен был не таким, как все, сумев удивить меня своим нестандартным взглядом на проблему. Взглядом, отнюдь не малограмотного средневекового крестьянина.

– Железный плуг тяжёл, лошадь быстро устанет, хотя… я попробую запрячь пару, что ещё есть?

Вот так, с ходу уловив самое слабое звено и моментально найдя выход для себя. Где-то с час мы обсуждали с Вяйнямёйненом тонкости обработки земли. Удобрений не хватало, погодные условия – суровые, но, тем не менее, хлеб растить было можно: «Немного любви и много знаний», – примерно так выразился корел.

В конце всех наших переговоров мы оказались на лавочке, возле причала, под деревом, потягивая сухое вино. Торговые дела были завершены, и теперь можно было поговорить по душам.

– Ефрем рассказал, что ты делаешь записи, если не секрет, для чего?

– Не секрет, я хочу вырастить вишню, и знаешь, что я обнаружил… если за год до посадки в землю, на склоне, где садится солнце, закопать золу, то дерево растёт лучше, а если сразу с золой сажать, то может и погибнуть. – Вяйнямёйнен посмотрел на меня, как будто сделал важное открытие и теперь обнародовал его.

– Я слышал, что много лет назад греки что-то подобное пробовали с виноградной лозой. Попробуй использовать склон вот под таким углом, – я показал карелу с помощью ладоней холмик со склоном в двенадцать градусов, – а удобрять можно перетёртыми сухими рыбьими костями.

– Попробую. Приходи в гости на будущий год, вместе посадим.

Огнищанин купил плуг, борону, шесть кос, столько же серпов с лопатами и меч для старшего сына. Последнее, скорее, для повышения статуса, нежели для дела. Затраченное серебро стало возвращаться.

За то время, пока мы беседовали с корелом, Ефрем сбегал к княжьим хоромам и упросил Якова выделить пятерых дружинников с телегой, сославшись на Пахома Ильича. Мол, подарки прибыли для князя. На причале дожидаются, сам бы привёз, да больно дорог груз. Тем самым сэкономив на ввозной пошлине. То, что касалось грузов для князя, налогами не облагалось, и уже после обедни Александр оценивал взятку, пригласив к себе новгородского кузнеца, обслуживающего нужды дружинников. Оружейник внимательно рассмотрел клинок, удивлялся безупречной кромке, попытался проследить шов сварки между железом и сталью, после чего выдал вердикт:

– Я не знаю, из какого железа это сделано, работа ни на что не похожа.

– Мне всё равно, из чего они выкованы, как думаешь, сколько он может стоить? – Князь держал в руках точную копию клинка, что была на ладонях у оружейника.

– Рукоять надо доделать, кожей… не, тут и наборные подойдут, как раз можно по две пластинки из кости или дерева, полирнуть мелким песочком, – начал размышлять мастер.

– Симеон, сколько стоит вот это? То, что можно сделать, пусть дружинники беспокоятся, у меня только треть с мечами, да и то… Ты ответишь на мой вопрос, или мне другого позвать? – Александр вспылил. Мастера больше интересовал сам клинок, а князя – материальная составляющая.

– Надо испробовать, нельзя просто так сказать, сколько он стоит. – Симеон был непреклонен. Предварительную стоимость он мог бы назвать, только посмотрев на изделие, но точную… слишком уважал себя оружейник, чтобы бросаться словами.

– Яков! Принеси мой старый щит, с которого умбон сняли, – потребовал князь.

– Мечом рубить щит? – Удивился Симеон. – Это ж не секира.

Александр надел рукавицу, вытащил из телеги первый попавшийся меч под руку, оценил балансировку и резко рубанул наискось, по краю приставленного к возку щита.

Шшхх, – только ветер пронёсся. Щит развалился окончательно, доски держались только на кожаной обивке, край с медной окантовкой срезало, а клинку хоть бы хны.

– Пятнадцать гривен, а если доделать по уму, то все двадцать, – выдал окончательную стоимость подарка мастер.

– Слышал, Яков? А ты Пахома Ильича хаял, долю долго не несёт. Я за год столько не имею, сколько в этом возке. – Князь был доволен.

– Сядь в Суздале и будешь иметь в десять раз больше, – возразил ловчий.

«Суздаль, что мне один Суздаль, вот стать великим князем, да чтоб все у меня в кулаке сидели, от Киева до Новгорода», – подумал про себя Александр, сжимая стальную рукоять меча.

А пока князь развлекался с подарками, мытарь в порту пытался определить размер пошлины, которую следовало уплатить со стальных листов. В обширном перечне листовая сталь размером аршин на аршин не значилась. Нисим пытался вспомнить, когда последний раз, за долгое время его службы, подобное привозили в Новгород, но то ли старческая память подводила, то ли кислое молоко, выпитое дома, рядом с причалами, не давало сосредоточиться.

– Можно записать, что привезено железо в крицах, только… – мытарь сделал паузу.

– В расплющенных крицах, – подсказал Нисиму один из вариантов.

– Точно, как я не догадался. Дом мой, как и прежде, вон там, возле двух яблонь. Разница между оружейным железом и крицами для ста привезённых пудов будет составлять… семь гривен. Две можно оставить под яблоней, а с тебя за всё железо, сплющенное… семь да семь, да ещё сбор – пятнадцать гривен, – выдал расчёт налогового сбора портовый чиновник.

– Нисим, побойся бога. – Ефрем не выдержал и встрял в разговор. – Это ладья Пахома Ильича, и груз – его, когда это новгородские купцы пошлину как торговые гости платили?

– Пахома Ильича хорошо знаю и отца его знал. А мой отец и деда его. Только тут я его не вижу. Не хотите платить – воля ваша, а разгружать ладью не дам! На моей стороне стража и Закон.

Мытарь гордо приподнял подбородок. Абы кого на его место не поставят, свою работу он знал досконально. И сколько тысяцкому надо отнести, и сколько стражникам отсыпать, и насколько должен был быть тяжёл кошель, сдаваемый в казну. Иначе, когда тяжело станет ходить, его сына, Яакова, на эту должность не утвердят.

– Три гривны под яблоню и три в казну, – предложил я.

– Ефрем, ты б объяснил на досуге своему дружку, как дела делаются. Четыре под яблоню, а три в казну за три десятка пудов сплющенных криц. – С налоговыми отчислениями было покончено.

Налоги в Новгороде, как и на всей Руси – драли безбожно. Доходило до сумасбродства, требовали оплату за проезд по мосту, этакий прообраз дорожного мыта. Взымался подоходный налог «с сохи» или «от дыма», церковная десятина и многое другое. В Киеве появился техосмотр телег. Так как считали товар по возкам, то предприниматели старались нагрузить перед воротами свои транспортные средства по максимуму. Это приводило к поломкам телег и заторам. В этом случае владелец сломанного возка платил ещё раз, так сказать, за эвакуатор. И не удивительно, что все договоры, составленные после военных действий, включали в себя обязательный пункт: льготное налогообложение купцов победившей стороны. Средневековым миром правили деньги.

Освободив ладью Ильича от груза, мы немедленно отплыли в сторону Ладоги. Отправившись вечером, вопреки всем правилам и приметам, тем самым спасли свои жизни. На Волхове, в десяти верстах от Новгорода, на нас готовили засаду. Строган считал, что на ладье Пахома вполне нормальные люди, посему и предупредил своих разбойников, чтобы готовились с утра перехватывать ладью, выкрашенную дикой краской[12] мышиного цвета. Так и проскочили, минуя отдыхающих татей, слишком поздно сообразивших, что добыча ушла и догнать ладью не представляется возможным. Боярин, когда узнал о провале своей затеи, самолично порол кнутом гонца, принесшего известие. После экзекуции Строган навестил своего знакомого, Михайло Сытинича, внука знаменитого боярина Сотко, который оплатил строительство каменного Борисоглебского храма.

Михайло пребывал в прекрасном расположении духа, Сбыслав Якунович давал в приданное за свою Анисью триста гривен. Для примера, годовой доход в Германии с лена составлял пять кёльнских марок. Учитывая, что марка Кельна равнялась почти двумстам тридцати четырём граммов серебра, грубо выходило по кило и двести граммам в год. Сбыслав же давал более шестидесяти одного килограмма, то есть доход за пятьдесят один год, что равносильно пожизненному обеспечению невесты. Половину этого приданного Сытинич безусловно оставлял сыну, а вот оставшиеся средства планировал инвестировать в торговые лавки за границей. Был у него на примете перспективный купец, выкупленный им из свейского плена, торговавший сейчас в Любеке. Задумки хоть и были связаны с контрабандой, но рискнуть как бы «чужими» деньгами было можно. И вот, когда картина всей сделки стала вырисовываться чётко и ясно, в гости заглянул Строган, внося не нужный никому хаос.

– Подлый купчишка Пахом Ильич перебил мне всю торговлю со свеями, по миру пустить захотел, – жаловался боярин.

– Шутишь? Один купец, пусть зело удачливый, и перебил всю торговлю – не может быть.

– Ну, не совсем один. Кабы не Сбыслав с Гаврилой, в жизнь бы ему не управиться, гаду ползучему.

– Какой такой Сбыслав? – Сытинич спросил, явно заинтересовавшись именем.

– Сбыслав Якунович, ну ты должен его помнить, здоровый такой, ни одной драки не пропускал, а Гаврила Алексич – сосед его.

Строган, напомнил Михайле, как много лет назад они, будучи совсем молодыми, со своими дружками ходили стенка на стенку, лупцуя молодцов с Людиного конца. Сам же Строган чаще всего стоял в сторонке, считая игрища бестолковой затеей. И если минуту назад Михайло Сытинич охотно бы согласился с приведёнными доводами и оказал всестороннюю поддержку, то в связи с только что полученной информацией призадумался. Портить отношения с отцом невесты сына было некстати. Тем более, возможность объединить два богатейших боярских рода казалась слишком заманчивой перспективой. Сменив маску лица с дружественной на обывательскую, Сытинич произнёс:

– Знаешь, мои купцы мёдом торгуют, в хлебные дела не лезут. Так что помощи от меня не жди. Сбыслав с князем на короткой ноге. Мой тебе совет – перетерпи.

– Вот как ты заговорил! Щенка Ярославого испугался? Так знай – мне Александр не указ! Жаль, что не с нами ты. Смотри, Михайло, как бы локти не пришлось кусать. – Строган выскочил за ворота хором Михайлы Сытинича и со всего размаха ударил по лицу своего холопа, ожидающего хозяина у лошади. – Не стой на дороге, пёс смердящий!

Михайло поразмышлял немного, взвешивая варианты, и отправился к жене. Боярин всегда поступал так, когда шанс успеха в принимаемом решении был равен неудаче. Любушка, так ласково называл он свою жену, обладала невероятной интуицией, помноженной на логическое мышление, не свойственное женщинам. Не подвела она и в этот раз.

– Медвежонок, подумай сам… Сбыслав сидит на воске, ты на мёде, понял, к чему я веду? – Любушка полулежала на перине, положив голову мужа к себе на колени, не забывая гладить его по голове.

– Э-э… м-м-м… нет, – пробормотал боярин.

– Мёд, воск, пчела. Вы должны быть вместе, словно в улье. А Строган, он скользкий, как гадюка болотная. – Женщина игриво пощекотала мужа за ушком.

– А пчела кто? – Михайло стал приподниматься, убирая голову с колен жены.

– Ой, пусти… медведь. Пчела, это дочка Сбыслава, ой… – Любушка утонула в объятиях мужа.

«Господи, как хорошо иметь умную жену», – подумал Сытинич, целуя в сахарные уста любимую.

После жарких объятий Любушка послала мальца к знакомой свахе. А дабы гонец не бежал с пустыми руками, то был передан горшочек с мёдом, завёрнутый в холстину и завязанный на бабский узел[13]. Спустя час сваха вышла через задний двор своего дома, поправила новую поднизь под кикой[14] и неспешным шагом отправилась прогуляться, случайно свернув на улицу, ведущую к терему Сбыслава Якуновича. Степановна за свою долгую жизнь успела соединить сердца двух десяток боярских деток и более полусотни купеческих. Что касалось других сословий, то до них руки не доходили или ноги. Вернее – времени не хватало. Сваху иногда просили передавать записки, частенько те, кто, не найдя счастья в браке, искал его на стороне. И как это бывает, многие из них – были прошлыми клиентами Степановны. Вот и сейчас, под головным убором женщины лежал кусочек бересты, адресованный Якуновичу.

* * *

Трое суток по реке, полдня на волоке, Ладога, со своим шумным торгом, и в конце пути перед нами предстал Ореховый остров. Сама природа подсказывала новгородцам закрепиться на этом участке суши. Но исторически это сложилось спустя два поколения, когда новгородский князь Юрий Данилович, внук Александра Невского, в тысяча триста двадцать третьем году построит здесь крепость. Пока что одинокая вышка, в точности скопированная с крепости у камня под Смоленском, встречала нас, окружённая лесом. Невдалеке от неё, на прибрежных волнах у куцего причала, покачивался корабль Бренко. Через оптику было видно, как из лесочка стали появляться вооружённые люди в знакомых мне касках на головах.

Строительство, начатое Пахомом Ильичом, впечатляло. На западной оконечности острова, где земля, подобно острию копья, вспарывала реку, возводили каменную башню, высотою в семь аршин. Рядышком, возле вкопанного в землю столба, огромной кучей лежали булыжники и два деревянных корыта с известковым раствором. Возле них суетился мужичок с верёвкой.

– Готово? – крикнули сверху.

– Принимай! – Мужичок отошёл в сторону и потянул за свободный конец троса, продетого через примитивный блочок. Корыто с раствором медленно поползло вверх.

Похвалить Ильича было просто необходимо. Так что, едва увидев его, я с ходу выпалил:

– Пахом, ты молодец. За такой короткий срок, и столько успеть сделать.

– Всё просто, Лексей. Помнишь, Хлёд мне двух суздальцев продал?

– Так вроде они иудеи были. – Стал припоминать историю покупки рабов на Готландском подворье.

– Кем они только не были. И иудеями, и саксами, и даже бургундцами. Два года в неволе томились, никто не выкупал, а когда до дома сбежали, то оказались в ещё худшем положении. Сам знаешь, в Суздале сейчас ничего из камня не строят, да к тому же Никифор какую-то заразу подхватил, вот и выперли их из города. Сказывали, что даже кору ели и от отчаянья продались одному иудею, – Пахом перекрестился, – тот пообещал к франкам переправить. Мол, замки там каменные возводить будут, мастера на вес золота. Поверили горемычные, да пирог только с виду сладким оказался.

«Ничего в мире не меняется. Всё, как у нас», – подумал я.

– Они как на рисунок глянули, тот, что в картах лежал, чуть плакать не стали. Для суздальских каменных дел мастеров важно память о себе оставить, чтоб потомки восхищались. Оно гордыня, конечно, но какой мастер не хочет, чтоб творение его рук помнили? Так что работают на совесть и остальных на себя равняться заставляют.

Ильич обвёл меня вокруг башни, показывая качество кладки. Не впечатлило, однако одна странность в глаза бросилась. На первом, тщательно отёсанном камне, положенном в основании башни, втихаря от всех зубилом было выбито: «Никифор и сын Михайло из Суздаля заложи град на усть Невы, нарицаемый Орешек месяца иулия в 29 день». И как это понимать? Выходит, по мнению зодчих именно они, а не какой-нибудь князь, царь или властитель закладывают город, впрочем, по-своему они правы. Закончив с осмотром фортификаций, мы углубились в глубь острова. Зерно, разложенное по коробам, хранилось в пяти амбарах. Как объяснил Пахом Ильич, подобный метод упаковки подсказал Гаврила, привезший берестяные корзинки почти за бесценок из Юрьева монастыря. Мол, так проветривать удобнее.

– Удивительно, мне сказали, что двадцать тысяч пудов скупили, – на мой взгляд, на острове находилась только половина, – неужели всё уместилось здесь?

– Нет, столько было не вывезти. В одну корзину все яйца не складывают, вдруг пожар али ещё что-нибудь! Большая часть в монастыре, Алексич пообещал настоятелю, что привезёт чудо-плуг в подарок, хотя монахи просили колокол. – Пахом улыбнулся своей фирменной улыбкой, после которой становилось понятно – сделку провернул удачно.

Палаточный лагерь окружал амбары полукругом, разместившись промеж деревьев. На самом видном месте посреди вытоптанной травы стоял мой бывший походный шатёр, который в прошлом году был подарен Ильичу. Его собрат ушёл за шесть золотых солидов в Смоленске, и вроде бы в Новгороде ещё один. Бухгалтерия, конечно, велась, но по памяти я уже не мог упомнить, что куда ушло. Вдруг прозвенел колокольчик.

– Незваные гости? – спросил я.

– Чужаки – два звонка, а это Сбыслав с Гаврюшей с охоты возвертаются. Бренко им кабана проспорил, вот они с утра, – Пахом указал пальцем в сторону Лопского погоста, – на тот берег и укатили. У Якуновича сокол есть, но он его с собой не взял – побоялся.

Мне стало интересно.

– А предмет спора? Из-за чего весь сыр-бор?

– Сбыслав сказал, что у сапсанов пары на всю жизнь. Людвиг не поверил, побежал у Гаврюши спрашивать, тот и подтвердил. – Ильич поправил фуражку, готовясь встречать друзей. – Одним словом – немец, хоть и крещёный.

Радости от встречи не было предела. Охотники добыли трёх подсвинков и матёрого секача, весом не менее десяти пудов. Четверо ушкуйников с трудом снесли добычу с насада. Сбыслав рассказывал результаты охоты, пытаясь короткими фразами пересказать всё приключение:

– Еле допёрли. Людвиг рогатину сломал. Клычища – в пять вершков. Гаврюша портки порвал.

– У меня идея, хотите картинки, как у Пахома Ильича в кабинете? Только не с ладьёй, а на фоне трофеев. Встаньте возле кабана, так нагляднее будет, что за зверюгу вы убили.

Пока охотники кучковались, не понимая, что от них требуется и отчего всем надо смотреть в одну точку, я незаметно снимал их на камеру, пусть ребятам будет подарок. Вечером, за ужином у костра мы делились новостями. Во всех подробностях была поведана история про закупку монастырского хлеба, начиная с найденной подковы и заканчивая огромной гадюкой, которая чуть не ужалила Людвига. Я поведал о походе в Смоленск, о том, что к Киеву движется орда кочевников и Русь снова умоется кровью, а тысячи жён вереницами поплетутся в степь, плача по погибшим мужьям и сыновьям, не сумевших их защитить.

– Не сдюжит Киев. Гордые больно, пупом земли себя считают. Нет в них стойкости нашей. – Гаврила отпил вина и проверил ножиком готовность поджаривающегося на вертеле кабана.

– Отчего не сдюжит? Батька сказывал, правда, давно, что стены высоки и храмов каменных – не счесть. Киевлян много, что муравьёв в лесу, – возразил другу Якунович.

– За последнее время все кому не лень Киев на копьё брали. Дай бог, уберечься ему в этот раз, только чую, плохо дело будет. – Пахом срезал кусок мяса с туши и уставил свой взгляд на костяной наконечник стрелы, оставленный в теле животного не столь удачливым охотником. – Видите этот наконечник, так и Киев будет костяшкой тыкать, когда крепкое железо рогатины потребно.

– Рогатина и то сломалась, – подал голос Бренко.

– Сломалась, твоя правда. Ибо силён враг, но её и одной хватило. Кулаком надо бить, а не перстами растопыренными. От нас земля Русская пошла, объединить Новгород её должен. – Ильич покраснел от волнения, впервые при друзьях он высказал то, что наболело.

– А ты попробуй, Пахом Ильич. Удача у тебя есть, всё, что ни задумал, получается. – Сбыслав привстал с бревна, заменяющего лавку. – Да только Русь за князем пойти может, за купцом – нет. Ты уж извини, Пахом Ильич.

– Разве купец? – Бренко тоже привстал. – Остров, а скоро и крепость, Пахому Ильичу принадлежит, значит, земля у него есть. Дружина – вот она, шесть десятков. Князь новгородский, его любит, ближником своим при мне называл. Уже не купец он – боярин.

– Сбыслав, Людвиг правильно говорит. Пахом Ильич теперь боярин, я своего друга поддержу, если что. – Теперь привстал и Гаврила.

– Пахом мне тоже люб, и друг он мне, ничуть не меньше, как ты мне, Гаврюша. И за боярство его я свой голос дам. Князя искать надо или своё княжество делать – только так.

Возле костра стояли четверо мужчин, сами того не зная, совершившие завихрение в реке под названием История.

* * *

Гюнтер спал лёжа на животе, обхватив подушку обеими руками. Ему снова снилась принцесса на коне, только теперь он знал её имя.

– Гюнтер! Ты мой король. Помоги слезть с коня, – попросила Нюра.

Ноги вновь обвили страшные корни, и хуже того, между ним и любимой появился Пахом Ильич, одетый в чёрную как уголь кольчугу. Сверкнула сталь меча. Но что это, клинок пронёсся рядом, разрубив оковы. Корни рассыпались и превратились в маленьких змей, шипящих и отползающих. До Нюры оставался один шаг, как из земли вырос православный крест. Штауфен проснулся.

4. Орешек

Всё вкусное, в равной степени как и хорошее, имеет одну отвратительную черту – быстро заканчивается. Утром от кабана с подсвинками остались лишь косточки и пара пятивершковых клыков, коими Гаврюша пожелал украсить свой шлем. Мы стали собираться в дорогу, предстояло навестить родичей Якуновича в Ладоге. Оттуда вместе с ними – в Новгород, где Сбыслав должен будет решать семейные дела. Дальнейший маршрут пролегал к Юрьеву монастырю, а там Гаврюша накоротке будет общаться со своим двоюродным братом, настоятелем обители. Как удалось выяснить, дружки Пахома Ильича особо и не потратились. Где сладким словцом, а где и кулаком, Гаврила и Сбыслав наобещали золотую кучу, оставив в залог наиболее строптивым немного серебра. После скептической оценки моего плуга корелом я уже не был так уверен, что новшество будет воспринято на ура. Оставалось надеяться на стальные листы, их продажа с лихвой перекрывала стоимость всего зерна, да и на крепостную стену хватило бы.

– Христом Богом прошу, Людвиг! Сбереги хлеб, – Ильич ещё раз напомнил Бренко о своих обязанностях перед отплытием. У самого берега присел, зачерпнул пригоршню земли, аккуратно сложил грунт в платок, завязал его и положил в сумку. – Моя земля!

Ладья на вёслах уходила в сторону Ладоги. Вскоре взметнулся красный парус, поймав попутный ветер, и через час только крохотная точка была видна с берега.

– Вот я и кастелян острова со строящейся крепостью, – негромко сказал Бренко, – кто бы мог представить, что пару месяцев назад у меня был один тулуп и драные портки. Русь – страна невероятных возможностей.

– Что ты там под нос бормочешь, воевода? – К Людвигу подошел Яков.

– О смысле жизни. Что там у тебя?

Бренко оторвал взгляд от водной глади и повернулся к сослуживцу. Яков, который каждое своё утро начинал с пересчёта оставшейся казны, продовольствия и запасной амуниции, – в общем, баталер и казначей в одном лице – держал в руках лист гладкой фанеры с привязанным к ней карандашом.

– Алексий зимние обновки привёз. Надо б людям раздать, а то у меня не палатка, а лавка торговая, спать уже негде.

– Вои вшестером в одном шатре спят, а ты в своём один, тебе ли жаловаться? – удивился Людвиг.

Яков прекрасно понимал, для чего ему одному Пахом Ильич выделили палатку с сундуками, а вот их воевода иногда забывал.

– Я не против, пусть и у меня шестеро будут спать, только… и спрос за всё, с шестерых.

– Созови всех, кроме дозорных. Сам-то смотрел, что за обновки?

– А как же, порылся. Надо ж знать, что по описи принял.

– Слушай, – Бренко неудобно было просить, но командир должен подавать пример своим бойцам, а значит, и обмундирование получить первым, – ты мне… это… отложи в сторонку, что на меня причитается, хорошо?

– Уже отложено и принесено. – Яков сделал шаг влево, и за его спиной оказался здоровый вещевой мешок, поверх которого лежала шинель чёрного цвета.

– Что это? – Людвиг развернул шинель с множеством сверкающих золотом пуговиц, обратил внимание на хлястик и стал прикидывать, как на такую красоту напялить кольчугу.

– Сукно хорошее, цвет красивый, сносу не будет, – высказал своё мнение баталер.

– И перед кем вот в этом красоваться? Перед белками? – Шинель вновь была свёрнута.

– Византиец говорил, мол, когда послы приедут или кто важный, слово ещё такое, не наше… ща… парад. Наверное, что-то радостное, я так понял. Вот тогда и надевать это… – Указывал пальцем на шинель. – Тут и картинка, как всё должно быть. Я её на дереве повешу, чтобы каждый мог посмотреть.

– Повесь. По мне так лучше девок бы привезли. Ладно, созывай народ.

Людвиг запихнул наскоро осмотренное прочее обмундирование обратно в мешок, подхватил шинель под мышку и направился в свой шатёр. Вскоре над островом зазвенел колокол, призывая людей собраться. Бренко отчасти был прав. Новгородцы соскучились по женскому вниманию, однако и обновкам порадовались. Лишняя одёжка не помешает. Ночи уже холодные, а с собой захватить тёплую одежду никто не догадался. А ещё он осознавал, что воины должны быть заняты делом, тогда и мысли глупые в голову не лезут, как сейчас у многих: ждут обещанных ушлым торгашом рабынь.

Кое-кто попытался узнать, вычтут ли из жалованья стоимость привезённой амуниции, и, пока ждали речи воеводы, переговаривались друг с дружкой.

– Нет, доплатят, за всё: что на тебе, Пятунька, серебришком плачено. Вот только какова красная цена этому зипуну? – с ехидцей в голосе заметил Злобко.

Яков стоял рядом, ответа на вопрос не знал, но чувствовал, что что-то в нём неправильно, а посему решил пресечь спор, переводя разговор на другую тему:

– Тебе серебра по ряду положили мало, или голову напрочь отморозил, когда в прошлом году в прорубь за топором нырял? Чем-то недоволен?

– Много серебра не бывает. Мне… хватает. Делать-то что с этим? – Ушкуйник приподнял шинель над головой.

– Положи в свой мешок, – как обрезал, сказал подошедший воевода, – когда скажут облачаться, тогда и наденешь. Яков! Пошли людей на рыбалку, да ещё двоих в помощь суздальцам дай, а то притихли они что-то. Остальные, кто не в дозоре сегодня, бегом оружаться. Жирка, смотрю, набрали, совсем обленились. А ну, бегом! Кому сказано.

Дни пролетали незаметно. Торговые суда, стремившиеся к Волхову, завидя башню, старались обходить остров стороной. Память о бывшем разбойничьем гнезде ещё не выветрилась. Лишь лодки местных рыбаков вольготно курсировали, иногда причаливая к берегу: новости передать, поинтересоваться, как дела, а если повезёт, то и улов продать. Вот с таким рыбаком почти на закате и прибыл на Ореховый остров Ощепок, соглядатель Строгана. Пассажир представился приказчиком, которого хозяин послал разведать настроение и нужды островитян. Вроде рядовой случай, но дальше прибрежной косы никого из пришлых не пускали. Даже костра разводить не разрешали.

– Темнеет уже, дозволь православные у вас переночевать? – стал упрашивать Ощепок. – Я и медовушку прихватил.

Дежурившему у пристани Пятуни скользкий норов приказчика не понравился с самого начала знакомства. Понятно, что работа у человека такая, сам в позапрошлом году в лавке торговал, но слишком уж неестественно вёл себя гость. Такому, как говорят: веры ни на грош. Да и мечты поскорее смениться и завалиться на матрац добавляли негатива. Посему общения не получилось.

– В лодке спи. Не велено никого пускать.

– Дай бог тебе здоровья, витязь. В лодочке сосну… придётся одному хмельное пить, не по-христиански это. – Ощепок зевнул и неспешно отправился к рыбацкой долблёнке.

Сменщик Пятуни от предложенной медовухи не отказался, упустив из вида, как добрый приказчик что-то ливанул в бурдюк с питьём. Медовуха была вкусна, пахла травами и приятно согревала, были б на острове коты, то непременно сбежались бы на запах валерианы. Злобко отпил ещё глоток. Ноги стали ватными, остро захотелось присесть. Вот и овчина заботливо разложена, прямо как дома…

– Задумался о чём, витязь? – Злобку кто-то пихнул в бок.

– А? Что? – Ушкуйник открыл глаза. Ощепок сидел рядом.

– Светает уже. Пора мне, спасибо, что приютили, как дома буду, свечку за тебя поставлю. Прощевай… витязь. – Последнее слово верный строгановский пёс сказал сквозь зубы, глумясь.

Важнейшая новость в строгановских чертогах появилась как ложка к обеду, вовремя. Сроки поставки хлеба крупнейшим новгородским трейдером подходили к концу, надо было торопиться. Разосланные по разным местам надёжные люди наконец-то принесли весточки и, собрав воедино полученную информацию, глава богатейшего новгородского рода узнал, где сокрыто выкупленное из-под самого носа зерно. Удача снова не изменила. Не надо платить за хлеб, пять амбаров прямо-таки дожидаются своего нового владельца. Осталось только туда попасть и всё взять под свою руку. Привыкший рассчитывать поступки наперёд, боярин обмозговал несколько вариантов развития события и, как всегда, выбрал наиболее рискованный, но самый действенный. Словно одним местом чувствовал, что пригодится собранный чуть раньше срока, для укорота одного из конкурентов, отряд из ливонских наёмников, прообраз современных частных военных компаний. Знатные бойцы и название, зловещие для уха: «Чёрная вода». В голове пробежала череда планов, и спустя минуту был выработан алгоритм действий. Ожидавших команды головорезов переправить на бывший разбойничий остров. Пусть разомнутся перед основным делом, а оттуда они с таким же успехом, только без дополнительных затрат, как и с секретной базы Котлинга могли пощипать соляные ладьи боярина Семёна Борисовича. Это там надо платить морской страже, дабы смотрела в противоположную сторону, а тут сплошной профит.

– Жаль, от чёртова свея нет никаких известий с начала лета, пропал Грот, – мимоходом посетовал Строган, – он бы подсобил с кноррами на Ладоге.

Ощепок уловил размышления господина и решил выслужиться.

– Хозяин, в устье Волхова четыре кнорра[15] из Бирки. Это две сотни возов. Они порожние, сам видел.

После этих слов боярин завёл Ощепка в особую комнатушку у себя в тереме и вручил тому завёрнутый в тряпицу кусочек кожи.

– Вернёшься на Ладогу. Никому, кроме владельца судов, этот знак не показывай. Лучше проглоти, чем он кому-то достанется. Ты меня понял?

Утром с немецкого подворья в сторону причала стали отходить телеги. Припорошенные сверху соломой, они поначалу не вызывали ни у кого подозрений, но стоило колесу попасть в стык прогнивших брёвен мостовой, как на транспорт стали обращать внимание. По шуму, исходившему от движущихся возков, можно было догадаться – везли железо. Вслед за телегами засеменили явно не местные люди, и спустя некоторое время почти полусотня их разместилась на трёх паромообразных судах, курсирующих между Новгородом и Ладогой.

Не учёл Строган одного: после визита Степановны малец Тришка неусыпно следил за боярином, извещая жену Сбыслава обо всех подозрительных действиях. Так что не прошло и часа, как юный соглядатель, утирая со лба пот, сообщал о проделанной работе.

– Четыре десятка, рожи злые, а в телегах сбруя, – докладывал мальчик.

– Строган с ними ушёл?

– Не, пузатый боярин дождался, пока лодки отойдут, а затем к себе в терем уехал. – Малец теребил шапку в руках, ожидая дальнейших распоряжений.

– Умничка. Всё мужу расскажу, какой ты молодец. На тебе пряник – заслужил.

Боярыня протянула угощение, Тришка взял лакомство со словами благодарности, но не уходил. Мила с удивлением посмотрела на него, награда и так более чем достойна.

– Insel, – произнёс мальчик, – это слово несколько раз повторяли немцы, когда в лодки садились.

– Остров? Вот как? Значит, они не просто к Ладоге собрались. Ой, чует моё сердце… – Мила заметно занервничала. Скоро свадьба у дочери, а мужа до сих пор нет дома. Что там, в Юрьевом монастыре, такого, чего нет в Новгороде? – Да что ж это я сижу тут?

Позабыв о мальчике, она бросилась в комнату дочери.

– Анисюшка, – кричала на ходу, – бегом за голубем, что из Юрьева монастыря привезён был, батька в беду попал.

Голубь, будучи выпущен, немедленно возвращается в привычную ему голубятню, откуда он был увезен в корзине или клетке. Никуда больше голубя послать нельзя, только так работает птичья почта. За этого красавца, которого Анисья заботливо поднесла матери, Сбыслав отдал золотой крест с самоцветами. Подобная порода ценилась на тройной вес золота. Далеко не каждый боярин Новгорода мог похвастаться почтовым голубем. У Якуновича их было шесть. И если почтовый середнячок мог лететь со скоростью пятьдесят вёрст в час, то сбыславские – выдавали восемьдесят. Любил птиц боярин, да что там птиц, Сбыслав любил всё, что могло летать.

* * *

Юрьевский монастырь просто очаровал. Несмотря на всю мою любовь к деревянному зодчеству, я остаюсь приверженцем камня. То ли вековая надёжность, то ли реактивность детской памяти, когда любые увиденные стены исключительно из мшанкового известняка или ракушечника из Сусанино, то ли ещё что-то. Не берусь судить о достоинствах и недостатках материалов, каждый выбирает сам, как говорится по вкусу и цвету. Так вот, особую выразительность каменным зданиям придавал не естественный цвет стен, сложенных из серого и голубовато-розового отёсанного известняка, а грубость отделки. Георгиевская же церковь, вообще, если смотреть издалека, то казалось, что слеплена руками. И это, поверьте, здорово, словно сравниваешь фотографию и выполненную мастихином картину художника, где, безусловно, предпочтение отдаётся последнему. И самое главное – тишина. Людям дают подумать о Творце, помолиться и ощутить себя единым целым с природой.

Первые полдня ушли на осмотр красот, вторые – на знакомство с настоятелем Арсением и обширной братией. Гаврила Алексич, по моей просьбе, упросил двоюродного брата дать мне в провожатые монаха. Тот показал каждый закуток, рассказывая истории, связанные с ними, а также поведал о традициях, которым уже более ста лет. Одна из них перекликается со старинным греческим обрядом – бить в блюдо во время общей трапезы. На край стола ставилось блюдо с пищей, старший из братии ударял в него большой ложкой, чтение молитв прекращалось, все вставали и благословляли пищу, а затем начинали трапезу вслед за игуменом. В наше время для того, чтобы привлечь внимание, за столом стучат ножиком по ножке бокала. Оказывается вот откуда всё пошло.

На третий день моего пребывания в монастырь съехались «кормильцы»: представители сёл и деревень, закреплённых за монастырём, которым сдавали землю в аренду. Группа была разношёрстна. Как по возрасту: начиная от седого старичка, неопределённого, глубоко за пенсионный срок и заканчивая пылким юношей, дай бог, переступившем шестнадцатилетний рубеж. Так и по достатку: начиная от одетых в явно заштопанную и залатанную одежду, заканчивая витой гривной на шее и сапог из дорогой кожи. Тем не менее, держались они все вместе, не высказывая пренебрежения друг другом. Иными словами – дружный коллектив. Побеседовав с несколькими из них, заинтересовался экономической составляющей монастыря. Вообще бюджет столь уважаемого церковного заведения был весьма любопытен. Земельная рента приносила обители всего десятую часть дохода, но арендаторы, коих все называли «кормильцы», соответствовали столь высокому званию в более широком смысле. Именно они кормили не только прожорливых божьих слуг, но и население многих городов. Так что хоть и мал золотник, но монастырю был дорог. Помимо этого существовали ещё несколько источников обогащения, такой, как вклад «по душе», когда прихожане делали дарения, дабы обеспечить молитвы монастырских монахов по душе умершего вкладчика и его родственников. И разумеется, вклад «для пострижения». Богоугодным делом считалось отречься от мира через пострижение в монахи даже за несколько минут до смерти. Треть дохода приносила торговля, освобождённая от всех пошлин. Остальную доходную часть добирали всевозможными услугами. Пока я это всё выяснял, к нам подошёл монах и пригласил в специально подготовленную комнату для разговоров. Настоятель монастыря сидел с нами за общим столом, а чуть в стороне сутулый писарь вёл бухгалтерию. Беседовать долго не пришлось, рабочая группа монахов всё подсчитала заранее, и оставалось только озвучить на словах решение настоятеля. В итоге, после расчёта с ладожанами и монастырём сельскохозяйственной техники у нас не осталось вовсе. Монах с потрясающей точностью назвал количество общин, равное оставшимся плугам с боронами. Как это получилось, не знал даже и Гаврила Алексич, когда на мой вопрос о возможном сговоре просто развёл руками. Мол, лукавить в подобных местах православный человек не может.

– Каждая община получит один плуг с хомутом и конской упряжью, железную борону, десять кос и тридцать серпов, – проговорил Арсений, обращаясь к арендаторам. – Стыдно сказать, многие пользуются деревянными серпами – железо дорого. Кроме того, в нашу обитель доставили механизм, который очень поможет очищать и отбирать крупное зерно. Так что, уважаемые «кормильцы», более не сетовать на непогоду. Все условия для вас.

После обедни мне пришлось запрячь лошадь и вспахать борозду, наглядно демонстрируя работу плуга. Старосты цокали языками, тихонько переговаривались друг с дружкой, после чего испробовали сами. Сравнивать было с чем. Гордость землепашцев, двухзубая деревянная соха с железными сошниками лежала поблизости, как позабытая вещь. С винтом, регулирующим лемех плуга, разобрались быстро, на сохе пахарь просто изменял усилие, которое оказывал на плечи, определяя нужную глубину борозды, тут же было намного проще. За очень короткое время крестьяне вспахали землю, да не абы где, а на холме, после чего руками очистили лемех от земли и были в полном восторге. Следующей демонстрацией шёл покос травы. Пока отбил, наточил, показал, почему так, а не иначе, в точности, как учил прадед Андрей, меня окликнули.

– Алексий, тебя Сбыслав Якунович зовёт. Случилось что-то, голубь наш с посланием прилетел.

Монах, сопровождающий меня, подошёл как раз, когда я взял в руки косу. Так что пришлось передать инструмент стоявшему поблизости от меня селянину.

– Прошу прощения, православные, как обращаться с косой, вы и без меня знаете, да ещё и поучите.

Среди старост раздался смешок.

Мы снова оказались в келье настоятеля. Дожидались только меня, так что, как только я вошёл, установилась тишина. Якунович сидел с бледным лицом, остальные были встревожены.

– Проходи, сын мой, присаживайся. Грамоту мне вчера из Смоленска доставили, о тебе там говорится. – Настоятель улыбнулся, тем самым подчёркивая для остальных, что ничего плохого в послании не было. – Но то дело прошлое. Тревожное известие получено сегодня, зачти, Сбыслав.

– Сокол мо… это неважно… вот: Строган, змий подколодный, отправил воевати на остров четыре десятка римлян злющих. Сбереги живот… Дальше дела не касается. – Боярин отпустил полоску тончайшего пергамента, и она снова свернулась в трубочку.

– Змеюка пронюхал про Орешек, надо поспешать! На Ладоге перехватим да утопим, – высказал свою мысль Гаврила Алексич.

– Тише, Гаврюша. Допустим, успел ты, и что дальше? Ни за что ни про что римлян побьёшь? – Настоятель покачал головой, двоюродный брат предлагал откровенный разбой. Может, и стоило так поступить, не церемонясь с душегубами, однако Закон защищал иноземцев от подобного.

– Римляне подойдут к острову и, если не смогут застать Бренко врасплох, то просто подожгут его. Тогда… вся затея псу под хвост. – Ильич сказал своё слово.

– Я за предложение Гаврюши… – Сбыслав провёл ладонью по лицу, словно старался снять с него усталость, – догнать и утопить. Строган ни перед чем не остановится. Ему не важно – откуда придёт хлеб, не будет нашего, он купит у ляхов и перепродаст свеям. Прав и Пахомушка, остров предадут огню.

Арсений посмотрел на меня, но я лишь кивнул головой, соглашаясь с мнением последнего оратора, после чего настоятель произнёс:

– Сделайте так, чтобы латиняне напали на вас первыми. Хватит Новгороду голод терпеть! Смерды по городам бегут из-за неурожаев, этак скоро и сеять станет некому. Впервые за столько лет запас хлеба на год сделан. Благословляю вас, дети мои, на подвиг ратный. Ступайте, пора собираться в дорогу. – Настоятель привстал с лавки, перекрестил каждого по отдельности, подставляя крест для поцелуя. – Исповедуйся перед дорогой, Алексий.

Пахом, Сбыслав и Гаврила вышли за дверь, в келье остались я и священник. Не успел вымолвить и слова, как настоятель потянул меня за рукав, открывая потайную дверь, замаскированную под иконостас. Крохотная лампадка вдалеке тускло освещала узкий проход, ведущий к спрятанной в стене келье.

– Поговорим здесь. Мы с Ермогеном пятнадцать лет знакомы, Иннокентий его у меня в этом году жил, так что, кто ты такой, мне известно. Ответь, почему ты, византиец, помогаешь нам? – Священник чуть ли не за грудки держал меня.

– Когда-то была создана великая империя, где на одном её конце человек ложился спать, а на другом уже поднимался, так как наступало утро. Внешние враги при помощи иуд развалили её на куски. Русь скоро станет империей, здесь будет третий Рим и четвёртому не бывать! И чем крепче вырастит её тело, тем меньше шансов останется у её врагов. Свет и тьма всегда будут бороться друг с другом. Русь – это свет. Господь велел помогать свету.

– Мы все воины Христовы. Начни с малого, и вскоре большое станет подвластно. Ступай за мной, я выведу тебя отсюда.

Настоятель приподнял деревянный люк, и мы вскоре оказались во дворе, опередив новгородцев на пару минут.

Нанятые для похода в Смоленск две ладьи, после того, как разгрузились в Юрьевском монастыре, ушли в Новгород. В нашем распоряжении было лишь судно Ильича, к команде которого прибавилось восемь наёмников, Сбыслав, Гаврила и я. Согласно плану, разработанному по дороге, бояре оставались в столице. Угроза семьям во время клановых разборок была существенной. К тому же через две недели должна была состояться свадьба, а выдавать дочку замуж без присутствия отца казалось неправильно.

– Ты уж, Пахомушка, не задерживайся, а мы тут с Гаврюшей Строгану хвост прижмём. – Сбыслав соскочил на причал, принял почтового голубя в клетке и вместе с Алексичем отправился по домам.

Как ни спешили мы, наёмников в Ладоге не застали. Ощепок сумел договориться с владельцами кнорров, те приняли отряд и под видом мирных купцов помчались к Ореховому острову. Хозяин харчевни, где происходил разговор владельца судов и Ощепка, рассказал следующее:

– Тощий поначалу не смог договориться. Купец ожидает свой товар уже месяц, вот-вот подвезти должны, я тут всё про всех знаю. – Трактирщик сделал паузу, посматривая на чешуйку резаны, опускающуюся из моих пальцев на засаленный стол. – А потом он показал какой-то кусок кожи.

– Дальше что? – Мои пальцы сжали очередную резану, не давая ей выскользнуть.

– Ну, возки считать стали, сколько и куда, там… про зерно разговор был.

Информации больше не было, и корчмарь стал нести околесицу, в надежде дополнительного заработка. Пахом понял, что мы опоздали, и теперь надо было узнать, какую фору имел противник, а посему, хлопнув ладонью по выщербленной доске, произнёс:

– Когда они отплыли?

– С утра, харчей с собой на три дня взяли. Лоцмана высадили, знать, дальше Невы не попрут. – Мы встали из-за стола и направились к выходу. – Четыре десятка их, не больше, – прозвучало уже в спину.

Ощепок вывел свейские корабли к Орешку ранним утром, намереваясь обойти остров, минуя отмель, как это обычно делали купеческие суда, направляясь к Неве. Дежурный с вышки отметил на фанерке три крестика, прочертил под ними черту, дорисовывая стрелку наконечником вниз. Если бы ладьи шли в обратном направлении, то стрелка указывала бы вверх. Таким нехитрым способом велась статистика, отслеживающая товарный поток, во время навигации проходящий возле Орехового острова.

– Как только достигнем середины острова, – Ощепок инструктировал хозяина кнорра, – резко поворачиваем и причаливаем к берегу.

По уговору, остальные суда должны были повторить манёвр за флагманом, и, уточнив, что проблем не будет, он продолжил:

– На берегу один караульный, если не спит – значит, придётся повозиться.

Бренко просыпался в лагере первым. Не потому, что спать не любил, просто большую часть своей жизни он провёл в походах и безукоризненно соблюдал распорядок дня. Случаев, когда халатное отношение к воинской службе приводило к печальным последствиям, на его памяти было предостаточно. Теперь же, когда стал кастеляном строившейся крепости, ответственности – прибавилось. Вот и теперь он проверит караул, прогуляется возле почти законченной башни, по пути разбудит кашевара, поинтересуется, что будет на завтрак, и в конце маршрута навестит дежурного на вышке. Дабы ушкуйники не расслаблялись, Людвиг, по совету Алексия, несколько раз устраивал учебную тревогу. Получалось плохо, но с каждым разом время, потраченное на облачение сокращалось, а проснувшиеся бойцы всё меньше выглядели испуганными утятами, потерявшими маму утку и не знавшими, куда идти.

Динь-динь! – прозвенел колокольчик два раза. Через пару секунд сигнал повторился, после чего колокольчик стал звонить, как ненормальный, не переставая.

Злобко спал, будучи уверенным, что ему удастся обмануть Бренко, когда тот будет обходить остров. Перед заступлением на вахту нерадивый ушкуйник набросал сухих веток возле поста, надеясь проснуться от звука, издаваемого ломающимся хворостом под ногой человека. Всё произошло слишком быстро. Ветка, как ей и положено, треснула, спящий караульный проснулся, открыл глаза, и в следующее мгновение острое железо ножа полоснуло по горлу.

– Аррхх. – Воздух вырвался из разрезанной гортани.

«Приказчик с медовухой, но как»? – пронеслось в мозгу умирающего ушкуйника. Захотелось крикнуть, позвать на помощь, но было поздно. Не знал Злобко, что уставы караульной службы, так безжалостно вводимые в отряде пришлым византийцем, были написаны кровью таких, как он – любителей въехать в рай на чужом горбу.

– Витязь, какая встреча. Тьфу! – Ощепок сплюнул, вытер лезвие ножа, расстегнул ремень на убитом и перепоясал себя трофейным мечом.

Начало было удачным. Наёмники высыпали на берег. Не зря они называли себя «Чёрная вода». Подкрасться в предрассветное время, пока вода ещё темна, и вырезать спящих, чтобы вода снова стала чёрной от пролитой крови, – вот их конёк. Свейские гребцы не торопились, если всё будет удачно, то они присоединятся в самом конце, когда опасность будет минимальна. У каждого своя работа.

– В глубь острова, – Ощепко махнул рукой, – лагерь там, живее, Ральф.

Бренко не мог сообразить, с какой стороны нападение. Караульный, заметивший неприятеля, должен был бежать в лагерь с докладом. Пока что никого не было. Драгоценные минуты шли, и вскоре с южной стороны послышался шум, словно кто-то скрадывался.

– Шевелись! Яков, от амбаров ни на шаг. Строиться в линию! Стрелки на фланги! Первый амбар за спиной! – скомандовал Людвиг. – Яков, Филин! Пасите тыл!

Разгорячённые предстоящей резнёй спящих, наёмники выскочили на полянку. Десять палаток и пяток широченных амбаров, выросших промеж пеньков недавно срубленных деревьев. Всё, как описывал Ощепок. Только вот вместо спящих – строй воинов в броне. Что ж, им платят и за эту работу.

– Бей! – Бренко и Ральф выкрикнули одновременно.

Индивидуальная подготовка наёмников была лучше, но русские сражались в строю и все были защищены доспехами. Стрелки пустили по одной стреле, сразив шестерых, и сразу отступили за спины меченосцев. Потеряв авангард, волна нападавших разбилась о строй защитников. И тут Ральф проявил хитрость. Четверо наиболее крепких кнехтов, прикрыв себя круглыми щитами, собрались в кулак. За ними встали ещё четверо, а спустя несколько секунд был образован клин, который с рёвом вонзился в строй новгородцев. В принципе, при должной сноровке, даже строй в две-три линии может выдержать, если бы не брошенные понизу метательные топорики. Стрелки, стоявшие сзади, упёршись в землю, попытались удержать формацию, но тщетно. Оборона оказалась разорвана, отряд Бренко тут же поредел как бы ни на десяток. Стоявшие в центре оказались на земле, некоторые просто упали, кто-то навсегда.

Бой стал распадаться на отдельные поединки, чего допустить было нельзя для ушкуйников и к чему так стремился Ральф. Необходим был нестандартный шаг.

– Лес горит! Пожар! – заорал Бренко.

Наёмники на секунду замерли, оказаться в горящем лесу, когда вокруг деревья, – равносильно мучительной смерти. Особенно, если лес преимущественно хвойный. Такой вспыхивает за мгновение, и набирающий силу жар убивает всё живое, что не задохнулось в дыму. Человек подсознательно хочет бежать.

– Новгород, вперёд!

Спустя миг после вопля о пожаре Людвиг бросился в самую гущу боя. Личный пример был необходим. Полтора десятка ушкуйников лежало на земле, воодушевить воинов мог только геройский поступок. «Бой – не рыцарский турнир. Раненый враг уже наполовину мертвец. Не старайся убить, старайся ранить», – в голове Бренко всплыл совет отца, когда он уходил в свой первый поход, на непонятную войну с ростовщиками-италийцами. И те и другие сражались с нашитыми на флагах крестами, и юный Людвиг не понимал, за что он дерётся. Но сейчас не тогда. Открыта нога? На, получай! Острый клинок вспарывает икру, кнехт валится на землю, выронив оружие, схватившись за ногу, пытаясь зажать рану обеими руками. Рука? Почему бы и нет. За двадцать секунд он уложил троих, пока в его поле зрения не появился Ральф.

– Господин Людвиг. Какая встреча. Жаль, что не прирезал тебя тогда, щенок.

Лезвие клинка полетело в голову, капитан наёмников метил в лицо. Рослый человек обычно ожидает удара по ногам, так как с большим ростом на длинной дистанции сложнее защищать низ. Поэтому удар был весьма коварен. С момента их последней встречи, когда Людвиг Люнебурский вынужден был избежать поединка, прошло три года. Неприятный вышел случай. Наёмники второй день грабили деревню, собирая провиант для армии Фридриха, когда молодой рыцарь вёл через неё отряд из двух оруженосцев к крепости Монтикьяри. Ральф слыл мастером клинка и имел под рукой полусотню, и лишь возможность незначительной добычи остановила его от расправы над мальчишкой со шпорами. Как Людвиг выбрался из передряги, он и сам толком не понял. Пришлось стерпеть оскорбление от бюргера и отдать обозных лошадей, а после этого случая его перестали приглашать на пиры, да и вообще стали сторониться. Бренко считал, что вызвать на поединок можно только равного себе по происхождению, а бастард Ральф никак не мог доказать свою родословную с четыремя рыцарскими предками, да и ослаблять войско убийством одного из своих преступно. Друзья не вняли его объяснению, и вскоре после сражения у Кортенуова он оказался в Ливонии, а потом и в новгородских землях. Обида тлела в груди, и теперь настал момент, когда пережитый позор можно было смыть кровью. И снова в памяти всплыл совет отца: «Не ищи ничего человеческого во враге, не слушай и не разговаривай. Своей болтовнёй он только отвлекает. – Казалось, что отец стоит рядом и даже как в детстве помогает правильно держать меч. – Ты сильнее его, но он опытнее, покажи ему свою силу. Бей!» Людвиг не стал уклоняться от следующего рубящего удара, наоборот, шагнул навстречу и отбил клинок Ральфа снизу вверх, вложив в удар всю свою силу. Весьма рискованный приём. Шансов спасти свой клинок пятьдесят на пятьдесят. По правилам боя на мечах, от подобного действия рекомендуют воздерживаться. И даже при невозможности уйти с линии атаки парирование выполняется под максимально острым углом. Но случилось что случилось.

Бамм… – Булатная сталь русского меча выдержала, получила зазубрину, но разломила немецкий клинок.

Ральф остался безоружным. Правая рука гудела и как будто отсохла. Впервые за свою долгую жизнь наёмника он столкнулся с подобным блоком. Его поющий клинок из золингена превратился в обрубок. Щенок переиграл его. Как же так? У Людвига была возможность отпрыгнуть назад, и тогда бы Ральф с разворота нанёс удар по ногам, ну а потом можно и поиздеваться над заносчивым молокососом, который будет упрашивать его сохранить жизнь. Пусть безногим калекой, но всё же жизнь. Мысли пропали. Разум кричал только одно – назад, подобрать любое оружие и снова в бой. Под ногами валялся клевец убитого новгородца. Ральф отпрыгнул как кошка, нагнулся, на мгновение потеряв противника из вида, и вдруг забыл, как дышать.

Бренко пнул наёмника сапогом в живот, отбросив того на спину. Бил с радостью, как заправский футболист, заколачивая победный гол в пустые ворота. Новгородцы воодушевились: ещё минуту назад противник побеждал, но их воевода ловко расправился с предводителем немцев, разрубив его меч. Иногда одно эффектное действие стоит хорошо продуманного плана. Всё стало получаться. Как на тренировках, простой приём, когда два бойца наносят одновременно удар по одному, а третий прикрывает, новгородцы стали принимать играючи. Вот один пришелец рухнул, через секунду топор проломил грудь второму, с предсмертным криком упал третий. Наёмники дрогнули, стали пятиться назад, сбиваясь в кучу. Валявшийся на земле Ральф не подавал признаков жизни, и чёткая слаженность куда-то исчезла. Строй новгородцев перешагнул через тело, и кто-то нанёс удар милосердия.

«Проклятые свеи. Почему они медлят?» – Ощепок пристально смотрел на берег и обернулся на шум из леса. Он даже испугаться не успел. Прямо на него бежали восемь человек, таща одного под руки. Всего восемь, а через минуту показались новгородские ушкуйники – два десятка. Что-то не просто пошло не так, это разгром.

Свейский купец Удо четверть века вёл торговлю со славянами. Бывало, грабили его шнеки новгородцы, не брезговал и сам морским разбоем, да только в последние годы всё чаще обходилось миром. Более того, даже вместе ходили к булгарам. Три дочки удачно выданы замуж, два сына сами ведут торговлю, Миленко, младшенький, вообще с ним. Есть, кому передать дело. Если б не печать Эрика Эрикссона, в жизнь бы не пошёл к этому острову. Ощепок пригрозил предать дело огласке, а случаев отказа королевскому шпиону на память купцу не приходило. Как ни крути, это серьёзно, могут не просто жизни лишить, хотя, что может быть страшнее, а объявить вне закона всю семью. Тогда погибель для всех. Понятно, что требование представителя короля должно быть соизмеримо с возможностями. Исходя из этого, договор по поводу доставки наёмников он выполнил, остальное не его дело. Команда, конечно, горит желанием подзаработать на чужом горе, вон, руки к рундукам так и тянутся, но интуиция подсказывала держать нейтралитет. Как в тот день, сорок лет назад, когда Олаф полез под корни старого орешника, где по преданиям лежал спрятанный клад викинга Гуднора. Ничто не мешало достать сокровища самостоятельно, но что-то внутри заставило остановиться, и он предоставил право на славу своему товарищу. Да уж, опухший от укуса гадюки подельник умер в тот же день, а Удо, прозванным впоследствии «удачливый», стал богат. Пока Ощепок думал о медлительности, купец громко произнёс:

– Никто не сойдёт на берег без моей команды! Пока мы не ступили на землю Новгорода с оружием в руках – мы торговые гости и находимся под защитой Закона.

Кнорр с Удо стоял промеж двух лодок, посему хриплый голос хозяина услышали все.

– Отец, – Миленко сгорал от нетерпения, это был его первый поход, и юноше хотелось проявить себя, – но там богатая добыча. Дозволь хотя бы десятку пойти туда.

– Я дожил до седых волос, – Удо провёл рукой по своей бороде, – потому что семь раз подумаю, прежде чем что-то сделать. Посмотри налево, где одинокое дерево, видишь, новгородцы уже строят башню. Мне не хочется, чтобы на будущий год, когда ты поведёшь мои шнеки в Ладогу, тебя повесили вон на той осине.

– Ты как всегда прав, отец. Пусть воины разбираются между собой. Ратная удача кратковременна, торговля – вечна. – Миленко поклонился и пошёл прятать топор в свой рундук.

Ощепок выскочил на берег, чуть в стороне от кнорров, и припустил со всех ног, в надежде, что свеи подсобят. Полсотни на трёх судах – это сила. Ещё не всё потеряно.

– Удо! Выводи людей! Охраны осталось всего ничего. Давай! Давай! Додавим.

Ощепок попытался залезть на корабль, но был скинут купцом в воду. Из леса уже стали показываться бегущие наёмники, практически без оружия, всего пять кнехтов, из четырёх десятков высаженных, и это не ускользнуло от острого взгляда Удо.

– Это не наше дело. Свою службу я исполнил, все тому свидетели. Проваливай! Ингер, стреляй в каждого, кто попытается влезть на мои кнорры. Отчаливаем.

– Будь ты проклят! Христос покарает тебя! – Ощепок изошёл проклятиями.

– Нашёл чем пугать. Прибереги слова для них. – Купец показал пальцем на лес, из которого стали выходить ушкуйники. Наёмники сбились в кучку, и лишь строгановский пёс остался один.

– Оружие на землю и на колени! Ты, мразь! Нож из сапога, живо! – крикнул Бренко наёмникам.

Свистнула стрела и, расставшись с кинжалом, наёмник схватился за руку. Кнехты подчинились приказу. Спасения не было. Позади вода и смерть, впереди руссы и возможная жизнь. Ноги Ощепка подогнулись, по щекам побежали слёзы, и правая рука боярина Строгана отмерла. К острову, со стороны, где при Николае II прорыли Кошкинский фарватер, неслась ладья Пахома Ильича. Серый корпус и пурпурный парус был в трехстах саженях[16], надежда притвориться одним из наёмников таяла пропорционально приближающемуся судну.

– Эй, на кноррах! – Ильич кричал в самодельный рупор. – Табань! А то…

– А то что? – ответил Удо, сложив руки ракушкой у губ.

Визуально волноваться было не о чем. Соотношение выходило один к трём, и купцу даже стало любопытно. Отчего не переброситься парой слов, но разговора не состоялось. Струя пламени вылетела с носа новгородской ладьи, как раз по курсу движения судна, на котором находился Удо. Новгородец произвёл впечатление. О греческом огне свей был наслышан, в действии никогда не видел, однако последствия представил во всех мыслимых красках.

– Табань! Я торговый гость Удо из Бирки, – прокричал купец и совсем тихо выругался: – Ингер, опусти на хрен лук.

Ладья Ильича с выставленными по бортам щитами остановилась в десяти саженях от свеев.

– Ку… боярин Пахом Ильич. Этот остров мой.

Удо напряг память, пытаясь вспомнить, при каких обстоятельствах он уже слышал это имя, и чуть не хлопнул себя по лбу. Хлёд, елки зелёные. Он тогда отругал сына, когда узнал, что тот помогал в контрабанде новгородцу, а оно вон, каким боком вышло.

– Наслышан о тебе, Пахом Ильич, сын мой старший, Хлёд, о тебе сказывал. Помнишь такого?

– Вот оно как… будь моим гостем, Удо, сын у тебя – достойный человек.

– Боюсь, не по нраву тебе придётся такого гостя принимать. Беду я на твою землю привёз. Ты уж извини, семья у меня в Бирке, Эрик казнил бы их, не исполни я воли Ощепка. Мои люди оружия не поднимали, на землю твою не ступали, можешь спросить у своих.

Пахом видел в бинокль, как человека Строгана не пустили на кнорр, посему поверил. Что же касалось остального, то преследовать столь уважаемого купца, регулярно посещающего Новгород, являлось тактической ошибкой. Ещё не понятно, как могут обернуться прожекты, а иметь обязанным тебе одного из самых состоятельных купцов соседней страны, казалось правильным.

– Раз так, то торговому гостю дорога открыта. Удачи тебе, Удо.

– Можешь найти меня в Ладоге, до встречи.

Свеи шустро заработали вёслами, стараясь поскорее перебороть мощное течение и уйти от острова, где твёрдо встала нога новгородцев.

Пиррова победа. Так можно было оценить результаты боя на Ореховом острове. Из пятидесяти восьми ушкуйников двадцать четыре лежали накрытыми холстиной и, если добавить почти три десятка раненых, то отряд фактически прекратил существование. Винить в этом Бренко было нельзя, слишком опытен оказался противник. Пахом был не в себе. Когда узнал о потерях, то чуть не растерзал пленных. Подойдя к мёртвым воинам, он опустился на колени.

– Павших похороним в Новгороде, – произнёс Ильич.

– Гребцы не двужильные. И так без передыху шли. Всех до Новгорода не довезём, – возразил кормчий.

– Я сказал в Новгороде! – Пахом Ильич вскочил с земли. – Они живота не пожалели, чтоб дети с голода зимой не пухли. В Софии отпевать будут. Оставьте меня, с ними посижу.

Вечером стало необыкновенно холодно и пришлось утепляться, накинув на плечи шинели. Оставаясь возле башни, можно было наблюдать за уходящим солнцем, край диска которого уже окунался в воду. Удивительное явление природы, особенно игра всевозможными тонами. Как-то я проводил отпуск на побережье совместно с сестрой Витой и её мужем Александром и их фраза: «небо на закате – это палитра бога» – необычайно точно подметила сложившуюся красоту. Жаль, что чертовски не хватает времени на такие простые вещи и, если оно появляется, то связано это с какими-то неприятными событиями. Компенсация, что ли? Едва я подумал об этом, как за спиной раздались шаги, и, обернувшись, увидел бредущего Людвига.

– Не помешаю?

– Присаживайся, бревно большое, а шкуры хватит на двоих.

Бренко поправил перевязь с мечом и присел на краешек.

– Людвиг, я понимаю, что ты опечален событиями этого утра, но ответь, как ты умудрился потерять стольких людей?

– Не знаю, Алексий. Ребята всё делали правильно, но что-то было не то. Когда Ральф прорвал строй, новгородцы перестали верить в победу. Как это правильно сказать… дух пропал. Оно ведь… ты мельницу на речке видел? – Людвиг развернулся ко мне лицом, шинель слетела с плеча, и рыцарь стал больше показывать руками, нежели объяснять словами. – Дружина, она как шестерёнки. Всё должно быть вымерено и отлажено, согласен?

– Армия – безусловно, напоминает механизм. Согласен с тобой, и пример хороший привёл: одна шестерёнка связана с другой.

– Так вот, если течение реки слабое и запруда никуда не годится, то, как бы ни были вымерены и обточены шестерни, мельница будет работать плохо.

– Про мельницу понял, про скрытый смысл – нет. Поясни.

– Нужна идея. Что-то, что сплачивает людей, заставляет идти на подвиг. Когда страх толкает к бегству, а душа говорит – нет. Надо стоять до конца. Понял? – Людвиг вытащил свой клинок и показал мне зазубрину на лезвии. – Я поверил, и душа подсказала мне: «Иди вперёд». Меч Ральфа разлетелся, а мой цел.

На острове нужен священник. Срочно и желательно толковый, понимающий политику партии и правительства. В замкнутом или ограниченном пространстве люди чувствуют себя подавленными и обречёнными. Остров, как раз из этой серии. А что до меча, так знал бы ты, уважаемый, из чего он сделан, не такой бы фортель выкинул. Вслух я этого не сказал, просто кивнул головой, сослался на холод и побрёл в палатку.

– Алексий, постой. Пленных с собой забери, не жить им здесь, зарежут их новгородцы. Да и мёртвых похоронить надо, последний долг воинский отдать.

– Обязательно заберем. Бояре Строгана просто так не отдадут. Видоками вместе с Ощепком будут, а с мертвыми наёмниками… то пусть Пахом Ильич разбирается, это его земля – ему и решать.

С утра настроение стало ещё паршивее. На ладью перенесли тела павших новгородцев, и рейтинг удачливой дружины Ильича даже в глазах его команды упал до уровня плинтуса. Не помогли ни связанные пленники, ни бочонок с пивом. Сможет ли он набрать новых людей, когда в Новгороде узнают о потерях? Не факт. Хуже того, Пахом Ильич ясно осознал и сообщил мне, что нужны профессиональные воины, а следовательно, придётся кроить бюджет. Плохо обученные ушкуйники вырвали победу лишь благодаря численному перевесу да индивидуальному мастерству Бренко. В общем, в этот раз прошли по самому краю, но больше так делать нельзя.

– Как дойдём до Ладоги, наймём лодку, на ней и повезём усопших. Немчуру на плот, да на Лопский погост свезите, там, на бережку, закопайте. – Пахом отдал последние распоряжения, и ладья отчалила от острова, увозя с собой скорбный груз.

* * *

Новгород походил на зарождавшийся смерч, когда листва и прочий мусор начинает двигаться по виртуальной спирали, готовой вознестись ввысь. По городским улицам бегали мальчишки, сообщая старшинам улиц, что собирается вече. Причём сторонники князя собирали своё, а оппозиционные бояре, во главе со Строганом – своё. Повод у каждой группировки тоже был свой. Ярославович требовал выдать боярина-предателя, направившего наёмных немцев лишить живота лучшего друга и своего ближника Пахома Ильича. Строгановцы же требовали изгнать самого князя, который мешает торговле со свеями, запретив смердам продавать хлеб честным спекулянтам.

– Мы для чего князя приглашали? Землю нашу оберегать, так пусть оберегает, а в дела наши не суётся. Этак у Новгорода вообще ничего скоро не останется. Не люб нам Александр! Не люб! – кричал Строган, взобравшись на помост.

Рядом с ним стояли его дружки, хлебные олигархи. Бояться нечего, Ощепка удавили в порубе, мол, с собой покончил. Оно и понятно, не выдержала совесть, на такого боярина напраслину возвёл, аж коленки до подбородка поджал, дабы повеситься. А что до немцев привезённых, так какой с них спрос? Таких же… с десяток! Да какой там, два десятка, прямо сейчас найдём. Не верите? А за монетку? То-то же! И скажут они, что шли вместе, да только купец напал подло, пограбить захотел, чудом ушли. В ста шагах от помоста были расставлены бочки с бражкой и несколько возков со снедью – бери, ешь, пей сколько душе угодно. Народ подтягивался, халявное угощение понравилось, властью всегда недовольны, был бы повод – причин в избытке.

Бояре поорали на вече, довели простой народ до кипения, а сами собрались в укромном месте, в хоромах посадника, дабы потолковать о делах своих скорбных. Первые люди города сидели на лавках, друг напротив друга. Места давно были закреплены и передавались по наследству. Строган, как обвиняющая сторона, открыл заседание, оторвав свой зад от насиженного места.

– Ты, Сбыслав, на пару с Гаврилой не со своей мисы есть стали. Морды не треснут?

– Ты, Строган, со свеем снюхался. Супротив православных пошёл, Новгород наш уморить захотел, – ответил Якунович, тоже привстав с лавки.

Начался гул, посыпались оскорбления и обвинения, совершенно не касающиеся дела. Была бы трибуна – наверняка б заблокировали.

– Тише! Бояре, побойтесь бога. Не для этого мы здесь собрались. – Посадник попытался навести тишину.

Вскоре гам затих и стали высказываться остальные, но по своим наболевшим вопросам. Обсуждали, сколько потребно средств на приведение в божеский вид западной стены, кто этим будет заниматься и не получится ли как в прошлый раз, с мостовой на Загородском конце, когда постелили гнилую древесину. В общем, парламентарии Новгорода ничем не отличались от современных, что в России, что на Украине. Сотрясание воздуха – и никаких дел. Про высадку свеев в устье Ижоры или о последних событиях на Ореховом острове никто более не вспомнил. Сбыславу порекомендовали искать тёплое место в Ладоге, напомнив, что теремок молодожёнов сделан из дерева, а пожары – настолько частое явление, что…

Партия Строгана победила. Слишком многие были завязаны на торговле с западными землями. Угроза своим кошелькам перевесила угрозу приближающегося голода и иноземного вторжения. От услуг Александра отказались. Взамен его приняли решение посадить другого Ярославовича, Андрея, который не будет вникать в торговые махинации олигархов, а в случае военной угрозы попросит своего отца помочь войском. На прощание Александру напомнили: «Новгородское княжество по наследству не передать. Для деток своих надо поискать других земель».

После сходки Сбыслав навестил Пахома Ильича. Возвернул крытый возок, на котором катались молодожёны, посетовал на недальновидность бояр и в конце визита чуть не расплакался.

– Прости, Пахомушка. Змей пообещал дочку мою заживо спалить. Нет у нас сейчас власти, нечем ответить. – Якунович сидел в кабинете Пахома за столом, отказавшись от коньяка.

– Полно тебе, не горюй. Придёт наше время, будет и на нашей улице праздник. – Ильич хотел добавить присказку про телегу с пряниками, но передумал.

– Бежать тебе надо, – продолжал Сбыслав, – бояре Андрюшку поставить хотят. Он юнец, ни в чём не разбирается. Крутить им будут, что колесом в телеге. Покуда договорились про распри забыть, да только нет у меня веры Строгану.

– Андрея Ярославовича князем? – переспросил Пахом. – Совсем с ума посходили. Орденцы в Копорье уже крепость ставить начали. А знаешь, что дальше? Как Чудь и Водь разорят, возле Новгорода станут, санные поезда начнут щипать, так сразу за Сашкой и побегут. Попомни моё слово. Хотя, какого бы князя не поставили, войны с ливонцами не избежать. Надо собираться.

– На остров пойдёшь?

– На остров. Крепость дострою. Дружину соберу, всех буду брать: и латинян, и православных, и многобожцев. Суздальских только сегодня тридцать воев принял. Византиец к себе подался, амуницию подвезёт. Ты главное тут держись. Ладожанам своим передай, чтоб не мешали. Одно дело делаем, Русь в единый кулак собираем.

Сбыслав просветлел лицом, плеснул в бокал коньяка.

– Значит, княжество делать будем?

– Бери выше. Русь делать будем. И Новгород станет сердцем новой Державы. Выпьем за это. – Друзья чокнулись и опустошили бокалы.

* * *

Строган в это время строчил письма, вставляя в нужных местах фразы из толстенькой книжицы, написанной на латыни. Ему-то без разницы, будет ли вдумываться в эти заумные выражения получатель послания, или нет. Зато наверняка отметит про себя, что боярин гораздо ближе в вопросах веры, чем иные высокопоставленные послухи. Впрочем, ради личной выгоды он бы и на Коран сослался и на Виная-питаку вкупе с Авестой. А что? Это для безграмотных верующих важны догмы, а он видел в религии лишь возможность дополнительного контроля над людьми, сиречь власти. И если будет польза, то можно и намаз совершить, и перекреститься в тот же день.

Так сказать, отчёт о проделанной работе писался втайне даже от самых близких. Ибо не сможет жена простить мужа, а дети отца, если б узнали об учинённой измене. «Вкусно есть, сладко пить, мягко спать – это все любят, – приговаривал он про себя, – один я знаю, как этого достичь». Закончив послание для Эрика, Строган убрал книжицу в сундук и выложил на стол чистый листок пергамента. Воистину – «Ласковый телёнок двух маток сосёт».

Через три недели Хайнрик фон Вида просматривал почту, которую ему доставили утром. Дела в основном касались палестинских событий и ничего существенного не представляли. Всё как обычно: обещания, яростные призывы, просьбы о помощи людьми и деньгами. Его секретарь стоял в углу за кафедрой и готовил такие же пламенные ответы.

– Глупцы! – Хайнрик отложил в сторону бесполезный пергамент. – Отрубленную руку не отрастить. Ульрих, есть вести от руссов?

– Да, мой господин. Вас дожидается купец из Любека. Мне отдать послание отказался, – Ульрих пожал плечами, – думаю, это связано с Псковом, там всегда тайны.

Фон Вида интересовали больше события в Новгороде, основного соперника в регионе, особенно слухи об удачливых действиях юного князя, однако и псковские секреты могут стать полезны. Почесав затылок, он задумался: секретное послание было к нему лично, и это весьма настораживало. Ведь информация из незнакомого источника всегда вызывает подозрение, а значит, приносит больше вреда, чем пользы.

– Странно, почему послание адресовано мне, а не Конраду. Ландграф Тюрингенский пока ещё магистр Ордена. Политика в его компетенции, да и псковскими делами заведует Дитрих Гронингемский. Уж не козни ли это?

– Может, стоит принять его? – сказал Ульрих с улыбкой. – Не отсылать же купца к Конраду. Иначе мы ничего не узнаем, и, если это чьи-то козни, то в следующий раз они станут более изощрены.

– Ты дьявольски проницателен, Ульрих. Зови.

Стража пропустила купца в комнату, отобрав при этом сумку и ощупав одежду. Предприниматель не противился, иронично хмыкнул и, зайдя внутрь, перекрестился на висевшее на стене распятие. Покрутив головой, обнаружил лавку у крохотного оконца и, усевшись на неё, стянул сапог со своей ноги.

– Что ты себе позволяешь? – начал, было, Ульрих, видя подобную бесцеремонность.

Вскоре из сапога вылетел свёрнутый пергамент. Запашок от него исходил ещё тот, но и в помещении не розы росли. Едва купец поднял его, как Ульрих выхватил послание и передал своему начальнику на оловянном подносе.

«Князь Александр Ярославович вместе с дружиной изгнан из Новгорода. Дорога открыта. Преданный друг Германа фон Зальца, да упокоит Господь его душу, боярин Строган».

Хайнрик закончил читать послание. Это была та информация, которую он ждал, а чёрточка вверху пергамента означала тайный знак, придуманный ещё Германом. Старый прохвост даже после смерти служил Ордену. Наконец-то всплыл тот «влиятельный друг», о котором знали единицы, а в лицо видел лишь фон Зальц. Взятие Новгорода – прямой путь на место магистра. Вечный заместитель Дитрих так и останется замом. Только как сподвигнуть Орден не останавливаться на начатом? Эта дурацкая политика Конрада двигаться постепенно, не спеша пережёвывая принятые под крыло земли, выгодна только ему самому, а никак ни братству. Вот так и проходит слава. Впрочем, расшевелить эту поросшую мхом компанию можно. Настало время провернуть одно неблаговидное дело, о котором в приличном обществе не только не принято говорить, но и желательно даже не притрагиваться к нему. Исключительно чужими руками. Речь шла о воровстве казённых денег. Хайнрик не собирался прикарманить казну Ордена, в его положении неучтённые средства были в некотором роде опасны. Кража являлась инструментом для одной интриги, которая давно была проработана и ждала своего времени. Дело в том, что обнаружение пропажи могло весьма болезненно ударить по авторитету Конрада, а уж тогда он использует всё своё влияние и добьётся похода на новгородские земли. Пусть Орден не готов, но казну-то надо пополнять.

– Ульрих, отыщи-ка мне братьев Гри… ну, тех пройдох, что попались в наши сети в Сан-Доменико-Маджоре. Они мне срочно нужны. Надеюсь, эти прохвосты ещё не разучились готовить?

Бывшие студенты Неаполитанского университета, шпионы и воры Карл и Якоб Гриммы, были пойманы Хайнриком пять лет назад при попытке заимствования каких-то секретных манускриптов по металловедению. В обмен на помилование братья обязались оказывать некоторые услуги весьма деликатного свойства, непосредственно связанные с их умениями. Спустя час они выслушивали новый приказ своего «благодетеля». Им вменялось отправиться в Венден, при резиденции магистра устроиться работать на кухню, прорубить лаз на второй этаж, где хранилась казна, и потихоньку, по фунту в день стащить деньги, спрятанные как неприкосновенный запас. А дабы пропажу не обнаружили, вместо украденного мешочка с монетами, подкладывать такой же, но с галькой.

Старшему брату Карлу затея понравилась, только детали надо было утрясти до свершения дела, и он задал вопрос:

– Где мы будем хранить серебро? Под шапкой фунт не спрячешь.

– Олухи! – Фон Виде сотворил на лице страшную гримасу, и Карл в испуге отшатнулся от рыцаря. – Вы сначала доберитесь туда и устройтесь. Взятое передадите Ульриху, он будет наведываться раз в две недели. И смотрите мне, за вами будут наблюдать.

Братья отбыли в Венден, преподнесли повару откормленного гуся в ивовой корзине и благополучно внедрились на кухню, не то поварятами, не то дровосеками. Это давало возможность шастать по хозяйственным пристройкам в любое время и не быть избитыми в случае поимки. По ночам, в углу, на потолке возле арки, Гриммы аккуратно разбирали кладку, замаскировав будущий лаз поленницей из дров. Сложенные под самый вверх буквой «П» поленья надёжно прикрывали отверстие. Однако бывшие студенты на этом не успокоились и подстраховались, проявив смекалку и сообразительность. Они сделали люк, составив его из гладких дощечек, вымазали поверхность глиной и с помощью кирпичной крошки сымитировали кладку. При неярком освещении заподозрить подвох было невозможно, настолько чётко был выполнен рисунок. Две недели упорного труда – и лаз был готов.

Орден ещё со времён крестовых походов хранил казну не в подвалах, а на верхних этажах – боялись подкопа. Дверь в хранилище открывалась тремя ключами, а их владельцы находились в удалении друг от друга. Так что на тот момент система безопасности была продумана. Пропажу обнаружили лишь спустя месяц, и то, случайно. Братья не выдержали, воспользовавшись украденным серебром. Девица, обслужившая их, сделала пожертвование в церковь, а монах, сортировавший подношения, обратил на необычный пфенниг внимание. Кто мог предположить, что монета редкой чеканки вновь окажется в руках казначея? Разразился скандал, но Гриммы уже были далеко, сбежав сначала в польские земли, а оттуда подались в Смоленск, где были пойманы Бен Барухом, при попытке сбыть ему фальшивое золото, якобы привезённое из Венеции от самого Кодоньято. Точно такое же, как на рынках в Турции в моём времени. Оно пользуется спросом у доверчивых туристов, украшающих шеи массивными цепочками, не имеющими к золоту никакого отношения. Сплав красной меди, олова и цинка неопытному глазу невозможно отличить от драгоценного металла. Посчитав смолян дикарями, ушлые Гриммы не на того напали. Таким образом, я и узнал из первых рук о краже казны Ордена.

Вернувшись из Новгорода, я оказался закрученным в водоворот смоленских событий. К моему неудовлетворению, обо мне вспомнил князь. Спасибо хоть, что Рысёнок вызвался отвезти послание, следуя в Мстиславль. Мне надлежало выплатить не только пять гривен ежегодного налога за деревню и крепость, но и сообщить точное количество домов с объёмом пахотных земель. Если с деньгами и домами всё было предельно ясно, то с землёй наоборот. Это наводило на мысль о появлении в аппарате руководителя администрации какой-то умной головы. За решение продовольственного вопроса взялись всерьёз, что одновременно радовало и настораживало. Вместе с тем, Смоленск готовил посольство в немецкие земли. Заканчивался срок действия договора от двадцать девятого года, и его надо было перезаключить, исправляя прошлые несуразицы. Одним из пунктов была оплата пошлин при покупке золотых и серебряных изделий, и посольство везло взятку. Вернее её только готовили, поручив работу самому известному смоленскому ювелиру. Бен Барух взялся за заказ, но ему не хватало драгоценных камней. Использовать в столь сжатые сроки привычный канал поставок он не успевал, имеющиеся в наличии камни оказались неподходящими, и единственным выходом из сложившейся ситуации оставалось отправиться на поклон к Евстафию. Купец выполнял любой каприз в товарах, правда, за большие деньги, но зато в короткий срок. Вскоре я оказался у ювелира в мастерской, и в процессе дел у нас возник небольшой спор по поводу чистоты золотых изделий, в частности, кольца. Барух определял подлинность золота совершенно простым способом. Вот только при этом надо иметь музыкальный слух.

– Смотри, Алексий, вот кольцо из золота. Я брошу его на каменный стол, и… слышишь хрустальный звон? Так звенит только золото, а твоё звенит плохо. – Бен Барух подхватил кольцо со стола, положил обратно в шкатулку и стал внимательно рассматривать лежащие кучкой серьги, купленные мною в ломбарде.

– Что скажешь?

Художественной ценности изделия не представляли, а вот современная манера огранки камней, как и они сами, явно должна была заинтересовать ювелира.

– Мёртвое золото, хотя сделано очень качественно. Подожди меня тут, я тебе кое-что покажу. – Барух привстал с лавки, зажёг ещё три свечи, помимо двух горящих, посмотрел по сторонам, что-то ища, и скрылся за дверью.

Через минуту перед моим взором предстала брошь. Тот, кто видел знаменитую скифскую пектораль из кургана Толстая Могила, наверняка обратил бы внимание на некоторое сходство, но не более. Молодая самка оленя заигрывала с самцом, и если закрыть глаза, то можно было представить, что они целовались. Листья деревьев окутывали пару и создавали полукруг, словно венчая благородных животных миром природы. Более тонкой работы я ещё не встречал. Вот, если меня спросят, каким критерием можно определить, талантлив мастер или нет, то я отвечу: если смотря на произведение искусства, у тебя включается воображение и ты видишь наяву то, что не дорисовано, слеплено или отлито, представляя это единым целым, то талант присутствует однозначно. Так и здесь, вроде ничего лишнего, а пару завитков проволоки, золотых капелек росы и ты уже видишь весну и зарождение новой жизни.

– Это подарок моей дочери. Полгода ушло на работу.

Ювелир поближе подвинул свечу, и теперь блики от полировки образовали ауру. Стало ещё красивее. Брошь притягивала взгляд как магнит.

– Великолепно! Тут частичка твоей души. Даже не знаю, во сколько это можно оценить.

– Любой подарок бесценен, но я смогу сделать нечто похожее, возможно, даже лучше, вот, например, за твоё золото, что на столе.

Глаза мастера налились влагой, наверно, он вспоминал о бессонных ночах, проведённых за предметным столом, когда ваялась брошь, но, скорее всего, почувствовав явную выгоду от сделки, постарался разжалобить меня. Я согласился.

Спустя пару дней после осмотра броши я вновь оказался в лавке ювелира, где мы и скрутили братьев Гримм с фальшивым золотом. О банальной истории с засадой и скандальным случайным покупателем даже не стоит упоминать, так как вся операция проходила по известным канонам этого жанра. Личности преступников, несмотря на уникальное актёрское дарование, в отличие от меня, ни сколько не заинтересовали Баруха, а вот то, что венедские мастера наплевали на какие-то договорённости и смело экспериментируют со сплавами, оказалось для него открытием. Произнеся что-то вроде: «А я ломаю голову, отчего изделия Кодоньято дешевле моих», ювелир даже позабыл про обещание сделать обрезание мошенникам. Абстрагировавшись ото всех, полез в сундук, отыскал там маленькую шкатулочку, извлёк из неё пергамент и стал внимательно читать про себя, шевеля губами. Беспокоить Бен Баруха по пустякам не стал. Выложив на стол большое увеличительное стекло, мы жестами договорились об обмене, а с молчаливого утвердительного кивка ювелира, его охранники подхватили преступников и поволокли за мной. Два мешка на головы, путы на ноги и руки, палка под колени и локти; глядишь, минуты не прошло, а два «колобка» уже в телеге.

Лавка Евстафия от дома ювелира в нескольких минутах ходьбы, но добираться на телеге вышло с две трети часа. Пока запрягли лошадь, пока уложили груз, пока припорошили сверху соломой… в общем, куча времени утекла. Зато появилась идея, как завербовать ценных кадров. Избавленные от одежды пленники разместились в подвальном помещении пристройки, которую планировалось использовать как склад для особо ценных вещей. То есть блиндаж был оборудован на совесть: с гидроизоляцией, вентиляцией и даже освещением карбидной лампой. Едва кандалы были застёгнуты и мешки слетели с голов, как Якоб с Карлом заголосили в унисон:

– Господин! Мы сделаем всё, что вы прикажете.

– Конечно, сделаете. А чтоб вы не попытались улизнуть, я заберу вашу душу и кровь. – Шприц оказался в моей руке. – Будете вечными моими рабами.

– А-а-а-а! Господи, спаси.

– По крови я всегда буду знать где вас искать, а с душой сделаю всё, что захочу.

Подглядывавший через щёлку двери Евстафий даже отвернулся, наблюдать за подобным было выше его сил. Братья сломались и обмочились. Склянки с пенящейся кровью, перекочёвывая в сумку византийца, напоминали не просто дьявольское действие, а какой-то ритуал. И купцу показалось, что будь он на месте братьев, то не выдержал бы тоже. Однако скоро настанет время его выхода. Спустя час пленники получили воду и напутствие не злить чародея, дабы не превратиться в крыс.

Наши беседы продлились несколько дней. Бывшие студенты оказались неглупыми малыми, склонными к авантюризму и жаждущие всевозможных приключений. Иными словами, мне попались адреналиновые наркоманы, получавшие удовольствие от мошенничества и уверовавшие, что угодили в лапы к чернокнижнику. А как ещё меня можно было назвать, когда я продемонстрировал пленникам коротенький фильм про них? Только колдуном или чародеем. Естественно, были обрисованы перспективы по выкупу души и крови честным служением в течение шести лет. Первым заданием для братьев стало привычное им домушничество. Пробраться в хоромы Строгана и вынести из скотницы все ценные вещи. Если по Закону не получается привлечь боярина к ответственности, то пусть хоть это скрасит наше поражение. Первый этап битвы за Ореховый остров и Новгород мы проиграли. Боярская верхушка не признала Пахома Ильича боярином Новгорода, право на владение островом поставила под сомнение, а Александра, нашу военную опору, изгнала.

5. На страже земель Новгородских

Наступившие холода принесли с собой не только снег, Орден начал полномасштабное наступление на земли, входящие в зону интересов Новгорода. И тут оказалось, что защищать веси и погосты – некому. Кворума для сбора ополчения не собралось, а дружина князя, дай то бог, если оборонит своё подворье. Как только выяснилось, что в Изборске и Пскове уже хозяйничает временная администрация из местных, а в помощь им приданы отряды рыцарей, приказала долго жить и версия о кратковременном набеге, выдвинутая коалицией боярина Строгана. Известие же из Копорья о начале строительства оборонительных сооружений заставило задуматься даже ориентированных на запад бояр. Одно дело Псков, с его вечным недовольством о доминировании Новгорода, а вот Копорье – это уже не камушек в сапоге. Как снимешь обувку, так уже и не наденешь. Сначала острог, там, глядишь, и замок уже встал, а если ничего не делать, то через пару лет появится крепость и немцев оттуда будет не выгнать.

Почему так рьяно Орден пытался продвигаться на северо-восток, прорубая мечом путь к так называемому историческому праву германского народа на новые земли? Тут надо вернуться к событиям, произошедшим три года назад, когда Немецкий орден включил в свой состав Ливонский орден меченосцев и на юго-восточном побережье Балтийского моря фактически возникло новое государство, простиравшееся от Померании до Нарвии. В этом государстве, как на дрожжах, росло население, сводила концы с концами экономика и даже развивалась культура, в виде архитектурных сооружений военного назначения. Набираясь сил, оно вступило в большую политику, что не могло не вызывать противоречий в отношениях с соседями. Если упростить термины, то это выглядело так: у меня есть секира со щитом, а у соседа корова – я заберу корову и заставлю соседа работать на себя, и точка. Кому понравится, когда вокруг твоего палисада наматывает круги жирующий волк? Хуже того, заборчик настолько редкий, что и не поймёшь, есть он или нет, и волк как бы в своём праве. Дело в том, что обширные территории были слабо заселены. Достаточно подчинить себе небольшой городишко в сто домов, как область превращалась чуть ли не в княжество, сопоставимое по площади с Сицилийским королевством. С Невой вообще отдельная история. Новгород был удовлетворён своим геополитическим положением вплоть до этого времени, пока северные соседи не дали ясно понять: перекроем речку – вам капец. Силы для этого есть, в этот раз времени не хватило. Именно попытка возвести военное сооружение в Копорье стала новой вехой в противостоянии Новгорода и Немецкого ордена. До этого момента финансовым потокам прямой угрозы не было, а сопутствующие расходы, куда от них деться? По идее, следующим шагом должен был стать ультиматум, вернее требование об оплате по защите западных рубежей. Не хотите содержать свою армию – кормите чужую. Прозападные бояре с этим бы согласились, да только никаких грамот не было, а все попытки начать переговоры – провалились. Новгородских послов выслушивали, интересовались, чьи интересы представляют, и – просили обождать. Даже у оптимистов создавалось впечатление, что республику не принимали всерьёз: вы там пока работайте, тешьте себя иллюзиями, а мы тут уже всё давно обсудили. Последней надеждой был князь Андрей, точнее армия Ярослава, но папаша не спешил на помощь сыночку, когда силы были нужны на южных рубежах. Кочевники подходили к Киеву, и вот-вот будет решена судьба киевского престола. А кто побеждает в престолонаследии? Правильно, тот, у кого сила больше. У новгородской земли на данном этапе преимуществ не было и вовсе.

Наконец, когда тянуть с решением глобальных проблем стало невмочь, было собрано внеочередное заседание лучших людей города.

– Вы, бояре, захотели на двух лодьях устоять. Смотрите, не потоните. Изгнали Александра, Пахома Ильича, что Неву оберегал – заклевали. Немец Водь под себя подмял, на Тесово уже рыбки спокойно не половить, через каждые пять аршин рыцарь с крестом и удой сидит. Опомнитесь, падите в ноги и зовите Александра назад, – Сбыслав Якунович закончил свою речь, и в палатах посадника на минуту воцарилась тишина.

Больше не было смешков и упрёков, мол, дружка своего поддерживает. Всё, о чём недавно предупреждали воинственные бояре во главе со Сбыславом и Гаврилой Алексичем, свершилось. А собрался боярский совет, вот по какому поводу. Два дня назад к воротам города подъехал рыцарь с отрядом из восьми кнехтов и обозом, почитай целое копьё. В принципе – рядовое событие, да только воротную пошлину за въезд платить отказался, и случай был не единственный. Рассказ начальника воротной стражи, поведанный им сухим, немного осипшим голосом, только добавил мрачности.

«Стражник! – кричал тевтонец. – Ты что, страх потерял? Или мёда опился? Новгород принадлежит Ордену, какая-такая с брата-рыцаря плата за сани?» – говорил он, уважаемые бояре, вполне серьёзно, и чуть было не затоптал конём моего караульного. Пришлось провожать рыцаря вплоть до подворья и кун не брать.

Начальника стражи отпустили, но это было далеко не всё. Задолго до полудня к этим же воротам подошла шайка монахов, совсем непотребного вида. Ладно, что взять с убогих? Однако постулат о принадлежности Новгорода Немецкому ордену повторили за рыцарем точь-в-точь. Выяснив, что произошла ошибка, латиняне не ушли. Наоборот, стали возле ворот и начали читать проповеди, иногда прерываясь на пение псалмов нестройным хором. В довершение к утренним событиям подкатил ещё один немец, ведя на верёвке пленного жителя окрестностей. Его-то стражники чуть не прибили, когда опознали в полонянине смерда, что каждую неделю возил яйцо в столицу. Сумасшедший немец интересовался, где можно выгоднее сбыть раба.

– Если мы не ответим ливонцу, то решат, что Новгород – трухлявое дерево. Будут нас давить и шпынять во всех местах, пока не изведут совсем. Надо собирать рать и выжечь осиное гнездо, пока не расплодились схизматики. По уму, суздальцев кликнуть в помощь надо, да только Ярослав не придёт, пусть хотя бы сына своего, Лександра пришлёт. Сбыслава пошлём в Переяславль. Падай ему в ноги, моли, упрашивай, обещай всё, что хочешь… войско только приведи. – Михалко Сытиныч отвязал от пояса вышитый бисером кошель и бросил на стол пред посадником. – Серебро, пусть как виру примет, за скудоумие наше.

После этих слов на стол посыпались кошели. Бросали не все, преданные Строгану бояре – отказались, но их было явное меньшинство. Они даже в кучку сбились. Заметив это, посадник произнёс:

– Строган, когда у тебя немец гривны отымать будет, смотри, не пожалей, что для общего дела не пожертвовал.

Посадник как в воду глядел. Есть такое понятие в социологии, как самоисполняющееся пророчество. Это когда данное кем-то предсказание прямо или косвенно влияет на реальность таким образом, что в итоге неизбежно оказывается верным. Спустя два дня после отъезда посольского каравана в Переяславль олигарха ограбили. Вынесли всё: мягкую рухлядь чёрного соболя, гривны, золотой песок, янтарь и самоцветы, долговые расписки, купчие на землю. Оставили только сундук с перепиской, который был спрятан у Строгана под полатями, на которых он почивал.

* * *

Дворня проснулась с первыми петухами и стала заниматься своими делами. Будить хозяина, спровадившего на днях жену с дочерями по святым местам, никто не рискнул. Вечером было слишком шумно от девичьего визга, мёд и вино лились рекой, так что все понимали: боярин после праведных дел устал и отдыхает. Сам же Строган проспал сутки, так и не вспомнив, что он такое пил, отчего его так быстро сморило в сон. Не иначе, бес попутал. Что ж, вставшему на путь измены надо привыкать к такому соседству.

По прибытию в Новгород братья Гримм внимательнейшим образом изучили странного вида рисунки, с изображениями усадьбы хлебного олигарха. Объект расположился на небольшом холме. Справа протекал Фёдоровский ручей, напротив крепкого забора в два аршина высотой – Волхов. Маленький деревянный замок, со своей пристанью, с окованными железом воротами и двумя башенками. Из светлицы хором вид на кремль. Во дворе ухоженный сад с яблонями, хозяйственные пристройки, даже часовенка личная была в наличии. И если б не подземный ход, прорытый ещё при отце боярина, то попасть внутрь чужаку не представлялось возможным. Но никогда бы не стали братья теми, кем являлись, если бы не их склонность к импровизации. Рассмотрев все возможные варианты и получив безграничную от меня поддержку, авантюристы стали действовать.

В сопровождении оруженосца в Новгород прибыл знатный ливонский рыцарь, отметившийся в канцелярии посадника передачей каких-то свитков и обозначивший себя делегированным представителем. Событие хоть и не рядовое, но язык не поворачивался назвать его значимым, если бы после Софийской стороны рыцарь не был замечен в храме святого Петра, снова что-то передающим, после чего священник пустился в пляс. И наконец, под вечер ливонец объявился на Готландском подворье, но уже в качестве арендатора небольшого, но весьма дорогого помещения, которое стали навещать иностранные гости. Всё это происходило в течение нескольких дней, и, когда Строгану донесли про эти события, то влиятельный гость отослал через любекского купца записку, с просьбой о встрече. В назначенное время ливонский рыцарь и новгородский боярин предстали друг перед другом в родовом гнезде Наездиничей. Рыцарь представился родным братом Ульриха, служившего в аппарате ландмейстера Немецкого ордена секретарём. С собой у него было послание в виде небольшого золотого католического креста и несколько слов, сказанные боярину на ухо: «Мы помним о тебе». За столом он рассказал о Хайнрике, не упустив несколько пикантных историй, которые могло знать только приближённое к будущему магистру лицо, чем и расположил к себе Строгана. Разговор незаметно перешёл на финансовое благополучие. Ливонец посетовал, что Устав запрещает личные накопления, и единственное, что ему нравится в Новгороде, так это то, что знатные люди могут иметь собственное серебро, хранить его дома и не сдавать в общую казну. Вот и сейчас, при рыцаре кругленькая сумма, и есть у него желание эти сбережения отдать на хранение в честные руки. В Риге – нельзя, пронюхают и будут неприятности. В родной Магдебург – слишком далеко. Остаётся только Новгород, где единственный человек, имеющий положительные рекомендации, Строган.

– Это правильное решение, многие мне доверяют. Я за гривнами постоянный догляд веду. Вообще-то… сплю на них. Хе-хе. – Олигарх незаметно для себя выдал тайну. – Насколько велика сумма?

– Я бы сказал, небольшая, – поскромничал рыцарь. – Два векселя генуэзца Симона Росси на тридцать три тысячи четыреста венецианских полновесных денариев, с возможностью погашения в Падуе и соответственно копией авизо его брату Вильгельму, да кошелёк с сотней безантов.

– Да уж, сумма более чем скромная, – округлив глаза, прошептал Строган. – Обычно я беру шестнадцатую часть, но учитывая «скромную» сумму и от кого вы прибыли, думаю, вполовину меньше будет в самый раз.

– Я так и предполагал, – согласился ливонский рыцарь, – когда я приеду на будущий год за своими сбережениями, из кошеля с безантами заберёшь свою долю.

На этом деловая часть встречи была завершена. Строган принял пенал с пергаментами, просмотрел содержимое и зафиксировал десять стопочек золотых, тут же ссыпанных со стола в кошель. После чего подождал, пока рыцарь накапает воск на шнурок и приложит свой перстень. Теперь всё это можно было отнести в скотницу и обмыть удачную сделку. Приедет ли рыцарь через год – бабушка надвое сказала. А если учесть род деятельности немца, то шансы увидеть его снова весьма малы. Вот и решил жадный олигарх отпраздновать по полной программе.

Снотворное было всыпано в очередной кубок, девки – изгнаны, а сам рыцарь, демонстративно зевая, отправился в свою комнату в сопровождении освещающего дорогу конюха, чтобы в час ночи предстать перед дверью скотницы. Гостю потребовалось полчаса, дабы вычислить местоположение потайного чулана. Секретная комнатка находилась как раз, под покоями Строгана, имела дубовую дверь, «музыкальную доску», соединённую с колокольчиком, звенящим при нажатии, и два люка: первый на потолке, сообщаясь с опочивальней боярина, а второй прикрывал отверстие лаза, ведущего в подземный ход. В самом подземелье была вырыта волчья яма, которая закрывалась специальным мостиком со стороны лючка, и, если б не многолетний опыт мошенников, проверяющих каждый метр пути щупом, то затея закончилась бы плачевно. С замками ливонский рыцарь дружил, особенно с немецкими. При наличии набора великолепных отмычек запоры поддались за считанные секунды, а наличие фонарика позволило определить спрятанную ловушку. Остальное был тяжкий физический труд. Награбленное имущество перекладывалось в мешки и скидывалось в подземелье, где подельник перетаскивал их к телеге.

Начало светать, когда Снорька закрепил пятую крышку гроба. Скорбный поезд тронулся в сторону городского кладбища, везя гробы, за которыми шли два убитых горем человека.

– Ты крест забрал?

– Конечно, ещё когда за столом сидели. – Якоб погладил внутренний карман овчинного полушубка, где помимо креста лежал золотой самородок, весом не менее фунта. – Знаешь, Карл, служить колдуну не так и плохо. Жаль, что из города уезжаем. Тут много всего интересного, а люди такие доверчивые.

– Люди везде одинаковы, брат. А по поводу креста, если не спросят, отдавать не будем. Пусть на память лежит. – Карл немного сбавил шаг, дабы возничий не слышал их разговора.

– Скажи, брат, когда ты успел так наловчиться с переодеванием? Сначала ты был моим оруженосцем, затем тайным посетителем, а потом и не совсем?

– Парик, Якоб. Парик и разных расцветок шоссы. Вспомни, как колдун учил нас использовать эти вещи. Люди обращают внимание на яркие предметы и приметы. У твоего последнего посетителя тряслась правая рука, а предпоследний и вовсе был горбун.

– Эй! Что вы там бормочете? – Снорька обернулся, потянул на себя вожжи и практически остановил кобылу.

– Молимся святому Христофору. Мы что, уже на месте? – Карл с удивлением посмотрел на свея, ответа не услышал, и троица снова двинулась в путь.

Телега, миновав поворот, ведущий на кладбище, с каждой минутой приближалась к причалам. Нисим был тут как тут. Раннее утро, самое время для отхода. Вскоре Волхов покроется льдом, и мытарь будет считать дни, когда возобновится навигация, а значит, вновь пойдут поступления в казну.

«Бедные яблоньки, как вы переживёте зиму без своего удобрения? – Мысли мытаря прервал стук лошадиных копыт. – Странно, телега совсем не скрипит».

Снорька намотал поводья на оглоблю и, взяв кобылку под уздцы, направился к ладье, где его уже ожидали Лексей с Ефремом. Шапка-ушанка на голове свея была с опущенными отложными ушами. Это был знак, что всё прошло успешно. Телега не стала въезжать на мостки, а остановилась рядом, возле причала.

– Что везём? – Нисим встал между Снорькой и Ефремом.

– Сходи да сам посмотри. – Приказчик Ильича, всегда весёлый и радостный, был на этот раз мрачнее тучи. – Не до тебя сейчас, Нисим. Горе у нас, в Юрьевский монастырь отправляемся.

– Посмотрю, работа у меня такая. Ой, прости Господи. – Мытарь замер, попытался было перекреститься, да в правой руке дощечка восковая. – Это ж сколько людей Богу душу отдало?

– Считай, за это тоже мыто положено? – Ефрем посмотрел на Нисима взглядом, полным ненависти.

«Тут лучше до греха не доводить, мало ли от чего народ помер, мож зараза какая?» – решил чиновник, но руки так и чесались открыть крышку гроба, когда ящик проносили мимо его.

– Постойте! А здесь что? – не вытерпел Нисим, когда на плече Снорри появился мешок.

– Свечи, одежда переодеть. Ты что, не в курсе, что для таких случаев с собой берут?

– Слава богу, все живы и здоровы. – Самоуверенный Нисим как-то сник. Смерть проходила рядом с ним, было неуютно и немного страшно.

– На, помяни. – Ефрем протянул мытарю кувшин с узким вытянутым горлышком, а кого помянуть – так и не сказал.

– Вот так, жил человек – и нету. – Нисим щедро глотнул из глиняной бутыли, провожая взглядом уходившую набойную ладью, а затем обернулся назад, собираясь расспросить возничего. Но поздно. Сынишка смотрителя кладбища отъехал уже далеко. – С драной овцы – хоть шерсти клок, – произнёс мытарь, булькнув оставшимся вином.

Добыча была знатная, особенно свечи. Строган прятал золотые монеты в воске. Кому придёт в голову проверять свечки? Изготовить недолго и везти безопасно. Якоб ещё в скотнице обратил внимание на необычайно тяжёлые изделия и каким-то шестым чувством понял – надо брать. Следующими по ценности шли меха: чёрный соболь с голубой подпушкой – это не хухры-мухры. Он что в моём времени под тысячу евро стоит, что в тринадцатом столетии двенадцать гривен за шкурку. Остальное же не имело такой ценности, тем не менее, по стоимости было сопоставимо с небольшим замком.

Вечером в преступном мире Новгорода обсуждался лишь один вопрос. Кто обчистил закрома хлебного олигарха? Судачили много и пришли к мысли, что справилась с этим не иначе как нечистая сила. Строган побоялся вести официальное расследование. Из богатейшего боярина города он превратился в нищего. За польский хлеб платить было нечем. Торговая империя – рухнула. Попытка выяснить у местных татей судьбу похищенного имущества ни к чему не привела. Рыцарь исчез, оставив всю свою одежду вместе с мечом, словно черти похитили. Проследив, каким образом преступники проникли в усадьбу, боярин окончательно растерялся. Возле неприметного лаза обнаружились следы телеги, а в самой галерее подземного хода никаких. А ведь, если бы зажигали факелы, то спалили б паутину на потолке, да и гнилая солома на волчьей яме не тронута.

«Господи, за что? – И тут Строган призадумался. В чудеса он не верил, значит, кто-то из своих, тот, кто мог двигаться по подземелью чуть ли не на ощупь, знал про ловушку и про золото в свечах. – Неужели жена? Убью тварь!»

* * *

В монастыре всё шло своим чередом. Военное положение введено не было, однако всё чаще можно было заметить вооружённых воинов, присланных состоятельными людьми для оберегания сокровищ, свозимых в обитель как в банк. Официально процентов за «депозитные ячейки» не требовали, так, скромное пожертвование, соизмеримое с вкладом. Зато и гарантия давалась весомая – защита свыше и, что не маловажно, крепкие каменные стены. Не каждый предводитель враждебной армии рискнёт грабить храм Господень, тать – так и подавно. Но в данный момент вероисповедание противника не препятствовало разбойным действиям. В приграничных областях православные священники договаривались с католиками о нейтралитете некоторых церквей. Например, как в Пскове. Неофициально, конечно, что давало возможность не только сохранить произведения зодчества, но и скромные накопления властей предержащих. Всё изменилось с момента создания банков. Ростовщики, ссужавшие деньги на содержание войск, требовали погашения долгов, а где взять серебро, чтобы быстро и сразу? Запылали православные храмы под предлогом искоренения ненавистной веры. В разграбленном Константинополе ослы падали с ног из-за тяжести вывозимого груза. Вот и не противился настоятель присутствию вооружённых лиц, ибо слово божье и острый меч всяк лучше одного слова.

Гаврила Алексич привёз своему двоюродному брату три десятка дружинников. За себя, за Сбыслава и ещё трёх бояр. Когда же появились мы, то думали поначалу, что прибыло очередное подкрепление, и даже поняв, что ошиблись, всё равно с радостью встретили нас. Орденские шайки стали замечать в тридцати верстах от монастыря, а сил на ответную вылазку было недостаточно. За час до нашего приезда прибежал смерд из близлежащей деревеньки, поведавший, что жителей вяжут, а домишки – скоро предадут огню. Алексич ходил по келье, нервно сжимая кулаки. Он явно рассчитывал поставить «под ружьё» и команду ладьи и охрану, прибывшую со мной, и всех воинов в монастыре. Вот только последние не соглашались ни в какую, ссылаясь на чёткий приказ нанимателей.

– Лошадей нет, так бы выбили немца своими силами, – сказал боярин, как бы оправдывая своё стояние за монастырскими стенами, после того как посвятил меня в суть проблем.

– За гребцов говорить не буду, но со мной восемь бойцов.

– Схизматиков пять десятков, твои восемь да мои… одолеем. Пошли, смерда расспросим, должен же он скрытые подходы к деревне знать. – Гаврюша перекрестился на образ и скорым шагом направился во двор, где отпаивали горячим сбитнем гонца.

Рассказ местного жителя особо не удивил. Как только посветлело, деревню, что стоит на речке Прость, окружили, жителей согнали к дому старосты, и начался грабёж. Вот только с каждым услышанным новым словом у меня складывалась всё более несуразная картина. Нелепо направлять, со слов очевидца, почти полусотню кнехтов на разграбление одной деревеньки, справился бы и десяток. Тем более, что экспроприация заключалась только в изъятии продовольствия. И если допустить, что у страха глаза велики, то после безобидного наводящего вопроса Гаврилы: «А как сумел улизнуть, если деревню окружили?» – ответ о шустрых ногах вкупе с небесной помощью и отчего-то спрятанных в рукава рубахи следов ссадин на запястьях, явно оставленных верёвками, побудили во мне нешуточные сомнения.

– Значит, в полоне ты не был? А пока бежал, всё молитву читал? – спросил я.

Тут бы смерду осенить себя крестным знамением, однако креститься гонец не стал.

– Нет. Сказал же, – глазки сельского жителя забегали, – Господь подсобил, обманул нехристей проклятых, да и убежал.

– Гаврила Алексич, ты на руки его посмотри. Ничего не замечаешь?

Моя сабля выскочила из ножен, и остриё клинка коснулось шеи гонца. Тот отпрянул, и шапка слетела с головы смерда. На оголившейся лысеющей макушке был виден отчётливый след запекшейся крови.

– О-опа! – с удивлением воскликнул Гаврила. – Никак головой стукнулся, когда бежал? А ну, руки до локтя оголи!

– Христом Богом прошу! Простите, православные. – Смерд упал на колени, сабля лишь чиркнула по бороде, однако раскаявшийся крестьянин не обратил на это внимания. – Заставили меня. Жена и пятеро детишек у них. Убить грозились, если в монастырь за подмогой не побегу.

– Детишки говоришь. А если б мы на засаду напоролись? Ты о детишках моих воев подумал? Мразь! – Гаврила выхватил меч и чуть не снёс голову предателю.

– Стой, Гаврила! Не здесь! – Настоятель спустился во двор и слышал всю нашу беседу.

– Простите, простите… – скулил гонец.

Священник подошёл вплотную к смерду и опустил на его голову ладонь.

– Как звать тебя?

– Ре… Резун, отче.

– Что тебе пообещали схизматики, Резун?

– Телушку и назначить старостой… дети у них, – хотел было напомнить о заложниках гонец.

– Тебя обманули, Резун. На таких доверчивых, как ты, немец и держится. Великий грех совершил, но то, что покаялся – зачтётся. Поведай воям, где враг лютый их поджидает. – Настоятель убрал ладонь и отошёл в сторону.

– За холмом, где дорога от оврага сворачивает. Простите, всю жизнь о корове мечтал.

Тут же была отправлена разведка из местных монахов. По обновлённым данным выходило, что орденская рать разбилась на две части. С полсотни находились в засаде, а второй отряд, вдвое меньше, – непосредственно в самой деревне. Несложно было понять, что противник рассчитывал пропустить монастырское войско по дороге и ударить в тыл одновременно с выступившим войском из посёлка, а уже на плечах бегущих ворваться в обитель. Место для засады было идеальным: овраг справа и густой лес слева не давали возможности для манёвра. Даже, если бы все русичи были конные, преимущество кавалерии обозначилось бы только в бегстве, а после истребления воинов монастыря можно было приступать к основной задаче – само аббатство. Именно так немцы отзывались о своей цели: «Потрусить аббатство», беседуя между собой. Не допустить подобного развития событий и были призваны я с новгородским боярином. Используя подсобные материалы, мы соорудили карту прилегающей к монастырю местности прямо на столе.

– Гаврила Алексич, я со своими населённый пункт слева обойду и затаюсь в лесочке, ты же подходи к холму, но дальше не иди, жди сигнала.

– Населённый пункт. Хоть и странное словечко, но верно подмечено. А сдюжишь? – засомневался Гаврюша. – Орденцев там не мало, почитай один к трём выходит.

Скептицизм боярина был понятен. Поскольку речь шла не о регулярной дружине, надежды на меткость стрелков и их выучку быть не могло, да и не в чистом поле находился противник, а под защитой строений. Следовательно, рукопашного боя не избежать. Вот и выходило, что по всем законам существующей тактики, решающее значение определяло именно количество. Фактор внезапной атаки, безусловно, несколько повышал шансы, но не настолько, чтобы говорить даже о возможной победе. Тем не менее, если бы был тотализатор, то на мой отряд я бы поставил не задумываясь. И не из-за того, что одна винтовка стоила десятерых. За нами была не просто инициатива, а разработанный план, где добыча превращалась в охотника.

– Не переживай, всё будет тихо и без пыли. У меня все стрелки, из лука бьют метко, а Снорька из арбалета любого рыцаря уложит.

– Ежели тихо, а как не выйдет? Как я пойму, что всё получилось?

Трррр! – Звук был очень резким, и спутать его с каким-либо другим было невозможно. Положив свисток в карман, я пояснил:

– Три раза просвищу, значит, пора в атаку. Мы ударим навстречу.

Через час девять человек, одетых в просторную рясу, вышли за стены монастыря, неся на плечах носилки. Впереди шёл монах, показывая дорогу. Уверенности в том, что за обителью не следят, не было, посему пошли немного в обход, оставляя Перынь далеко слева. Деревня в пяти верстах. Если двигаться по дороге, то за полтора часа можно дойти. У нас получилось чуть ли не в два раза дольше. Топали вдоль края болота, стараясь не попадаться никому на глаза, но все предосторожности оказались не напрасны. Как только мы приблизились к опушке, за которой начинался овражек и протекала речушка Прость, моя догадка подтвердилась. Не дожидаясь, пока с носилок разберут оружие, я со Снорькой выдвинулся вперёд, почти к самой деревне и чуть не наткнулся на секрет. Возле караульного с коротким копьём и явно не рядовым, опоясанный мечом с двумя кинжалами орденцем, стоял крестьянин, с кнутом в руке, по-немецки докладывавший об отряде, вышедшем из монастыря. Притаившийся со мной за деревом Снорька после этого даже стал оглядываться по сторонам, нет ли кого ещё. До нас стали доноситься обрывки разговора: «…руссов столько, сколько веточек, на волокуше сложено оружие, скорее всего луки»; «… молодец, Ганс. Ты выберешь себе любую девку, если переживёшь бой».

Что ж, фактор внезапности, к сожалению, утерян. Тем не менее, не стоит забывать о царившей в эти времена тактике – противники сражаются непосредственно при визуальном контакте, чего я делать не собирался.

– Снорька, незаметно проберись слева, так, чтобы была видна криница. Я подкрадусь вон к тому дому с проваленной крышей, как только махну рукой, выбегаете из леса и пускаете стрелы. Ты оберегай монаха, стреляй по необходимости. Поведуешь план остальным, понял?

– Да, Алексий. По взмаху руки атакуем, беречь монаха.

– Умничка, действуй.

Осень – не лучшее время для скрадывания. Зимой оделся в белый балахон, и ты слился со снегом. Летом помогает листва, ну а сейчас, ползти и надеяться, что родная земля убережёт. Огород, отделявший меня от стены дома, преодолел без помех. Только оказалось, что крыша у дома цела, и не дом это, а две землянки, пристроенные одна к другой, с наклонёнными друг к другу скатами. Немчура стоит возле колодца, ждёт, когда командиру подведут коня. Всадников больше нет. Ну что ж, с тебя и начнём.

Человек, как и любой зверь, попавший под внезапное действие стихии, будь то дождь, ураган или град, старается найти укрытие и уже с безопасного места с трепетом наблюдать за буйством природы. С опытом многих поколений мы научились противостоять им, изобрели зонтики, дождевики и многое другое, но каково оказаться под воздействием сил, которых невозможно определить? Видны только результаты стихии. Расстреляв магазин, я даже забыл махнуть рукой, а сообразил, когда закончился второй. Как только всадник свалился с лошади, к нему сразу бросилось несколько человек, а как попадали и они, орденцы стали смотреть на небо, но оно было чисто, по сторонам, там тоже никого, а смерть всё прилетала. Прятаться никто не стал, наоборот, сбились в кучу, думая, что в строю под щитами безопасней.

– Что там Алексий делает? Почему не подаёт сигнал? – расспрашивал монах Снорьку.

– Не мешай, святой отец. Сам не знаю.

– Снорри, он дал отмашку! – Монах дёрнул Снорьку за руку, и от неожиданности свей выстрелил.

Наблюдавшие за Снорри воины, увидя, что выстрел сделан, высыпали из леса, побежав к домам. Сопротивления практически не было, бой закончился в минуты. Раненые кнехты выли от боли, и когда стало ясно, что всё закончилось, в самом крупном доме послышался нарастающий шум, завершившийся треском рухнувшей двери. На улицу выбежали женщины.

– Родненькие, немцы к оврагу пошли, тикайте! – Молоденькая девушка в разорванной на груди рубахе, вцепилась в Снорьку и показывала рукой в сторону холма.

– Мужики где? – спросил я у пробегающей возле меня женщины.

– В овине заперты. Спалить грозились изверги, если весь хлеб не отдадим. А что отдавать-то? Самим еле хватает. Уходите, мало вас. Мы уж как-нибудь сами, перетерпим. – Тётка подхватила валяющийся на земле топор и с размаху, как колуном раскалывают чурбак, вогнала в спину стонущему немцу. Что творили оккупанты с женщинами – я не знал, но, видимо, сострадания к раненым это не прибавило. Визг и шум стал разноситься по округе. Бывших насильников лишали жизни.

– Все ко мне! – подал команду я.

Тем временем Гаврила Алексич вывел отряд к приметному холму, поросшему берёзами, чуть ли не под барабанный бой. Подумаешь, идут медленно и не в ногу, зато красиво, хоть песню запевай. Гаврюша потрогал ремень щита, оглянулся на воинов и покачал головой. Всего пятеро имели бронь, остальные так, до первого раза. Внутри раздался голос зависти: «Это ж какие деньжища Ильич имеет, если смог снарядить столько людей?» Оказавшись посередине своего воинства, он обратился ко всем:

– Как войдём в лес, чтоб ни звука, у холма остановимся.

Оставленные в засаде кнехты сидели между деревьев и находились в полной растерянности. Их командир, младший баронский сын Зигфрид, окружённый арбалетчиками и щитоносцами, до сегодняшнего дня неплохо руководил этим достаточно крупным отрядом, но сейчас, вместо подбадривания подчинённых, кусал себе губы. Всё шло совершенно не по намеченному плану. Дружина монастыря остановилась у холма и не сделала ни шагу по направлению к своей смерти. Зато со стороны деревни совсем недавно доносились крики, вперемежку с воем и женским визгом. «Счастливчики не иначе снова принялись за девок, – подумал Зигфрид, – где справедливость?» Справедливость появилась в виде стрел, сопровождающихся трелью свистка. Восемь войнов, по четыре в ряду, прикрывшись небольшими круглыми щитами, двигались прямо на полусотенный отряд. За ними следовал ещё один, без щита с кривым мечом на поясе и какой-то дубинкой в руках. Вдруг он остановился, прислоняя палку к голове.

– Безумец! Разве можно этим напугать? – успел произнести Зигфрид и почувствовал тупой удар в грудь, внутри что-то разорвалось, стало нестерпимо больно, а затем наступило облегчение. Всё вокруг завертелось, голубое небо и прекрасные берёзы, устремившие свои ветви вверх, стали отдаляться и замерли. Зигфрид упал на спину и уже не видел, как два арбалетчика, так и не успевшие сделать ни одного выстрела, рухнули рядом, вместе со своими щитоносцами.

Строй руссов остановился. Первый ряд присел на колено, давая возможность стрелкам второго выпустить стрелы. Сто шагов для стрелы с наконечником на бронь – почти убойная дистанция. Хватило минуты, чтобы кнехты не выдержали и бросились на нахально бьющих их, как уток, смельчаков. Но тут произошло невероятное. Всего из четырёх луков был создан непроходимый занавес из стрел, от которых ни щиты, ни доспехи не помогали. Убитых уже перевалил за десяток, когда, преодолев едва ли пятую часть расстояния, отряд орденцев вынужден был остановиться. Вместо помощи со стороны деревни послышался нарастающий топот справа. В тот момент, когда кнехты бежали к стрелкам, отряд Гаврилы обошёл холм и неожиданно ударил во фланг. Построенные клином новгородцы врезались в авангард и, буквально смяв его, развернулись влево, заслоняя при этом стрелкам обзор. Этот неожиданный манёвр заставил кнехтов спешно перестроиться и принять в сторону, вновь подставляясь под стрелы. Едва созданный строй развалился на две непропорциональные части, и малая, оказавшись в тылу, тут же стала таять. Спасти их уже не мог никто. Правофланговые, командовавшие своими подразделениями, за исключением одного убиты. Русская дружина стала окружать немцев как стадо баранов. Вырывшие яму в неё же и угодили. Орденцы остановились, спешно выстраиваясь в круг. Кто-то наиболее сообразительный оценил количество атакующих, сравнил с численностью своего отряда и понял, что силы по численности почти равны, стал собирать вокруг себя наиболее опытных воинов. На мгновение весы битвы закачались в равновесии.

– Вятко, Микола! Толкайте меня. – Гаврюша почувствовал руки своих бронированных воинов за своей спиной и на полном ходу врезался в строй кнехтов. Главное не рассыпаться, выдержать пару секунд, покуда задние окончательно не разобьют строй длинными топорами и копья неприятеля станут бесполезными палками. Микола был левша и заслонял щитом правый бок боярина, Вятко – левый. Остановить такой таран могут только копейщики, да и то не всегда. На смелую троицу посыпался град ударов, но в тесном строю размахнуться сложно. Получив пару синяков, Алексич резанул своим новым «смоленским» мечом по ногам ближайшего кнехта, вжал голову в плечи и, не глядя, пырнул влево. Острая сталь вспорола бок немцу и сразу же выскользнула из умирающего тела, дабы вонзиться в следующую жертву. Гаврюша тыкал мечом направо и налево, как иголка швейной машины. Вот что значит боевой опыт и тренировки. Новгородцы стали теснить немцев, и не успевший толком образоваться строй кнехтов распался окончательно. Сначала напополам в месте прорыва, потом ещё на несколько частей, и противник побежал, кто куда может.

Монастырская рать потеряла восьмерых, с дюжину было ранено, но не смертельно. Так что в деревню вошли спустя час после боя – дух переводили да орденцев вязали. На площади, возле дома старосты, валялись раздетые тела, многие изуродованы. Несколько сельчан бродили среди трупов, внимательно осматривая землю в поисках любой железки.

– Православные! Староста где? – Гаврила Алексич спросил у ближнего к нему смерда.

– А-а, защитнички явились. Где ж вы раньше были, когда мою дочку сильничали?

– Тимофей, уймись. Они живота своего не жалели, неужто не видишь? Я – староста. – Второй крестьянин подошел к Тимофею, что-то сказал ему на ухо, повернулся к Гавриле лицом, снял шапку и поклонился в ноги. – Спасибо.

– Звать как? Где оружие убитых?

– Никифор. – Староста выпрямился, но продолжал смотреть под ноги. – Боярин, ты не серчай, жёнки сейчас сготовят что-нибудь, накормим вас, напоим, только обождите чуток.

Трофеев в деревне мы больше не увидели. Убогость и нищета страшная, как поведал староста: «Два топора на пять домов». Так что на многое мы и не рассчитывали, не перерывать же всю округу в поисках тряпья и пары наконечников от копий. Забрать удалось боевого коня да доспехи рыцаря. Крестьяне одолжили две телеги с волами, как позже выяснилось, из орденского обоза, для раненых и убитых, после чего деревня словно вымерла. Женщины попрятались по домам, а мужики отправились рыть могилу у холма. Всем захотелось скорее покинуть это место.

– Напуганы они, Гаврила Алексич. Пошли отсюда, монастырь совсем без охраны, не дай бог, ещё один отряд поблизости.

– Да, Лексей, надо поспешать.

Гаврюша и сам был немного расстроен. Населённый пункт принадлежал монастырю, а качать права в вотчине двоюродного брата было несерьёзно. Опять же, после боя у холма кое-какое барахлишко всё же осело в раздувшихся заплечных мешках, да и полон взят немалый, а это живые гривны, как ни крути.

– У меня тут предложение к тебе есть, – сказал я, едва мы покинули деревню, – как к обители подходить будем, неплохо было б, чтоб впереди отряда полководец на коне ехал. Народу сейчас, помимо веры в Господа, вера в ратников русских нужна.

– Нет у меня стоящего коня, – пробормотал Алексич, – у Сбыслава есть, а у меня – нет.

– Можно на рыцарского сесть. Как раз он белой масти, ещё б накидку красную для пущего эффекта, – размышлял вслух, так, чтобы Гаврюше было слышно.

– У меня щит красной кожей обтянут, – обронил боярин еле слышно, – а налатник цвета вишни.

Победители въезжали в монастырь с триумфом. За Гаврилой Алексичем следовали связанные кнехты, за ними остатки рати, телеги плелись чуть позади, с прикреплёнными волокушами, на которые были сложены немногочисленные трофеи. Боярин быстро подружился с конём, подарив тому краюху хлеба, так что дестриэ вёл себя прилично, не брыкался и не упрямился. Выездке лошадку не обучали, но пиаффе у самых ворот как-то само собой получилось, что вызвало ликование зрителей. Гаврила слез с лошади, как только проехал монастырские ворота. Торжественная часть закончилась, настало время заняться делами, тем более что глава монастыря вышел навстречу.

– С победой! – Настоятель приветствовал ратников. – Это ты правильно придумал, – обращаясь к Гавриле, – торжественно и величаво в обитель войти.

– Это не я, это…

– Знаю, сам догадался. Не это главное, мирян к нам сбежалось со всей округи, пусть видят, что есть сила, способная их оборонить. – Священник посмотрел на полон, скривился, задумался и сквозь зубы высказал: – Этих в обитель православную не пущу.

– Мы их на ладью спровадим, а завтра Лексей их в Новгород отвезёт. Потери у нас, брат. Восемь воев Богу душу отдали, посечённых целый возок.

– Усопшим воздадим, отпевание с утра будет, а пораненных – выходим. – Настоятель перекрестился и тихонечко, почти в ухо Гаврилы произнёс: – Воеводу немецкого полонили?

– Нет. Лексей его убил.

– Плохо. Как с полоном разберёшься, зайди ко мне, поговорить надо, и приятеля своего ретивого прихвати.

Священник дал указания лекарям-монахам и направился в свою келью. Вскоре и я оказался там. Впервые за весь мой опыт общения со священнослужителями мне не пришлось выслушивать подготовительную речь, когда в преамбуле разговора задаются простейшие вопросы, опирающиеся на сложившиеся константы: мол, небо – голубое, горы – высокие и так далее. Естественно, слушатель соглашается с данными ответами и, когда сложность вопроса вдруг резко возрастает, он вновь соглашается с предложенным ответом, ибо собственная логика замыливается. Так вот, подобной хитрой риторики не было, что свидетельствовало о высокой степени доверия, насколько это возможно, между нами. Арсений вкратце обрисовал ситуацию, от знания которой хотелось бежать от этого места как можно дальше. На протяжении трёх недель за стены Юрьевского монастыря свозили утварь и серебро почти со всех окрестных храмов. Приблизительная сумма оценки сокровищ составляла более восьмидесяти тысяч новгородских гривен. За возможность получить подобный куш орденцы могли устроить бойню. Настоятель был уверен, что информация о богатстве просочилась. Необходим был отвлекающий манёвр, дабы сохранить репутацию и отвести неминуемый удар. Всей правды он нам не открыл, но даже по косвенным фактам можно было увидеть картину целиком.

– Думаю, это был передовой отряд какого-то выскочки, что будет дальше – одному Богу известно. Надо что-то придумать. – Настоятель подвёл итог своих размышлений.

– Может, в Новгород переправить? – предложил Гаврила.

– Исключено! Если б безопасней было хранить в столице, сюда бы – не возили. Обратно потом вернётся треть, это в лучшем случае, промашку Саввы[17] я допустить не могу.

– На Ореховом острове Пахом Ильич почти закончил строительство крепости. Гарнизон – две сотни. Можно создать видимость, что сокровища отправляются туда, а на самом деле они останутся здесь. К примеру, погрузим ящики с камнями на телеги, да так, чтоб многие видели. Кому нужна пустая скотница? И ещё, Резуна отпустите, пусть подсмотрит. Чую, душонка у него подлая. – Не успел я досказать своё предложение, как настоятель подскочил с лавки.

– Ну и хитрожо… хитрохвостый ты никеец, прости Господи. Быть посему. Каменья сыщем, с коробами неувязка, но что-нибудь придумаем. А согласится ли Пахом Ильич? Тяжко ему придётся.

– Пахомка удачлив, – Гаврила посмотрел на меня, мол, иного выхода нет, – и не из таких бед выворачивался, дай бог, пронесёт.

С пленными разобрались без лишних проволочек. Выгодной к обмену или выкупу знати нам не досталось, так что не требовалось тратить времени ни на допросы, ни на письма посредникам. Построили немцев всем скопом – и на ладью. К слову, никто из них никакой агрессивности не проявлял и сбежать не пытался. К вечеру полон был уже в Новгороде, где судьбу бывших кнехтов определит рынок. И пока Снорри следил за погрузкой на судно, во двор монастыря выставили корсты[18], те самые, в которых перевозилось сокровища Строгана. Их пришлось использовать по назначению, два монаха уложили усопших, прочли молитвы и заклинили крышки деревянными гвоздями. А утром, прогуливаясь с Алексичем до колодца, я заметил ещё несостоявшегося шпиона.

– Резун, ходь сюды, – подозвал я крестьянина, – будешь грехи свои отрабатывать, паскудник. Шмелём в сторону хозяйственного двора, где четверо монахов готовят доски. Тебе дадут топор, помогай короба сколачивать. И смотри мне, чтоб на совесть делал, глаза мои тебя б не видели.

К обедне Снорька с ладьёй был уже в обители, ожидая важный груз. Деревенские телеги еле ползли под тяжестью ящиков. После пятой ходки из щели между досок выскочил серебряный дирхем. Резун, управлявший второй лошадью, случайно споткнулся, тут же поднялся, кашлянул и незаметно от всех спрятал находку за щекой. При погрузке кормчий пожаловался, что ящики настолько тяжелы, словно золото везут, и, показывая рукой, куда какие сундуки ставить, тоже подобрал выпавшую монетку, но запихнул её обратно, между щелями. Возничий это увидел, а вскоре стал свидетем диалога. Болтая о всякой всячине со свеем, кормчий поинтересовался о планах. Конечный пункт стал известен: Нева, Ореховый остров; и время – пока река не встала. Когда последняя телега была разгружена, настало время возвращать крестьянское добро хозяевам. Резун был тут как тут. Умудрился привязать вторую упряжку волов к первой телеге и тронулся в сторону родной деревни. По прибытии на место, придумав про какое-то указание монахов, собрал с соседей полный мешок продуктов и, оставив жену с детками куковать, дунул на запад, в поисках новой жизни. В Пскове, к Дитриху Гронингемскому оборванного смерда с телегой даже близко не подпустили, зато его выслушал Ульрих, а после пыток – вскоре и фон Виде.

– Далековато казну отвезли, – проворчал немец сквозь зубы, – оказывается, вот, что графский сынок с приятелем там искал. До начала зимы можно не дёргаться. Ульрих, достань подробную карту местности. Торгаши в тех местах шастают круглый год, наверняка какие-то записи есть, поспрашивай у местных. Если не выйдет, используй людей Твердилы, но в самом крайнем случае.

Больше Резун ничего не услышал, да и не смог бы. Палач удавил его в ту же секунду, как Хайнрик фон Виде, почувствовав запах денег, выскочил из пыточной. Уже сидя в седле, крестоносец стал анализировать ситуацию в Ордене, присовокупив только что полученную информацию. Серебро можно было превратить в замки, новых кнехтов и жадных наёмников. Помимо этого деньги давали право на власть. Рыцарям, безвозмездно оберегающим паломников, место только в песенках трубадуров, ну, может, ещё в пустых головах юных обормотов, мечтающих о славе. Настоящие воины Христа дерутся за нечто другое, более осязаемое. Земли захватили много, теперь нужно серебро, а оно привлечёт новых переселенцев. Фон Виде мог поставить под знамёна Ордена около шестисот воинов и десять братьев-рыцарей. На большее рассчитывать не приходилось. Покорённые язычники бунтовали, поговаривали о широкомасштабном восстании в Пруссии. Вармии, патангии и барты подчинили свои области Ордену, однако без вооружённого отряда в местные леса было лучше не соваться. Святополк Поморский набирал силу, замки Висенбург, Резель, Брунсберг и Хейльсберг ещё не были достроены, и там приходилось держать крупные отряды. Оплотом оставался Бартенштейн, но из его гарнизона не выдавить даже калеку. Более-менее мобильными оставались три сотни кнехтов в Копорье, из которых можно привлечь две: двести пятьдесят собственных, остальные наёмники. В принципе – сил достаточно. Оставалось прояснить серьёзность штурмуемого укрепления, а дальше дело техники. Через полторы недели был составлен план кампании. По рассказам купцов, недавно вернувшихся с Ладоги, на острове возвели несколько башен, кое-где обнесли периметр частоколом и заняты внутренними постройками, позабыв насыпать вал. Больше пятидесяти человек одновременно замечено не было. Способный к рисованию ганзеец, даже намалевал картинку, посмотрев на которую, Хайнрик только усмехнулся: «Русские совсем не разбираются в фортификации. Захватим за день, а потом всё достроим по уму».

Так и закончилась история несостоявшейся осады Юрьевского монастыря. В этом году на него более не покушались, а с первым снегом, вообще, позабыли. Гаврила Алексич просидел там до октября, после чего с лёгким сердцем отправился в Новгород, дожидаться моего возвращения. В конце месяца, когда можно будет двигаться по льду, была запланирована поездка в Торопец, а оттуда в Смоленск. Как-никак, я пообещал ему не просто незабываемую санную прогулку в возке, на котором выезжали из церкви молодожёны, а помощь в продаже трёхсот собольих шкурок. Такой ценный груз никому не доверишь, и Алексич глаз не сводил сначала со своих соболей, а потом на закупленный за часть из них товар – пастилу. Коломчане драли цены за неё безбожно, но Евстафий сделал скидку оптовому покупателю. Да и как не сделать, коли производство собственное.

На Руси начинались святки, и, как мы ни спешили, выигрывая каждый день по две-три версты, Великдень мы встретили в дороге, подтвердив пословицу, что поспешать надо не торопясь. Не доехав до Ильмень-озера около четырёх вёрст, где могли иметь крышу над головой, мы вынуждены были заночевать чуть ли не в чистом поле. В санном поезде особо не колядовали, если не считать двух сыновей купца, которые обошли всех с огромным, с их рост, мешком, собирая праздничную дань. Отдав барчукам кулёк леденцов, выпил подогретого вина – и всё, в люлю. Безусловно, двигаясь через Торжок, мы бы успели встретить праздник в славном Новгороде, но всему есть объяснение. Такой крюкообразный маршрут не оказался случайным. Возле Торжка, не в пример прошлым годам, стало неспокойно. Шайки лихих людишек плодились быстрее, чем их ловили. Рисковать же своими тридцатью санками, нагруженными добром под завязку, и купеческим поездом, напросившимся к нам по дороге, не хотелось и вовсе. Под утро началась метель, да такая, что в двух шагах ничего не было видно. Возничие укрыли лошадок попонами и после неудачных попыток разжечь костёр стали бегать к нам за углями. Потянулись долгие часы ожидания, а поскольку в дороге мы успели поиграть не только в нарды, на которые уже смотреть было тошно, но и в другие разные игры, мы затянули очередную беседу. Всю дорогу Гаврила восхищался домом Савелия. Разубеждать его, что рязанец просто гостит у меня – не стал, да и некогда было. Сотник устроил Алексичу охоту на медведя, забывшего, что зимой надо спать, забрав боярина с собой на пару дней в лес. Подарил новые доспехи, взамен якобы посечённых под Юрьевским монастырём, выпил с ним не менее бочонка вина, после чего был зачислен Гаврюшей в лучшие друзья. Хотя мне показалось, что это произошло немного раньше, после тренировочного боя, когда Савелий обучил новгородца ловко выбивать меч из руки.

– Ты печку видел, Лексей? – Гаврила Алексич поправлял шубу, готовясь ко сну. В возке было настолько тепло, что хотелось распахнуть дверцу.

– Конечно, даже наблюдал, как её клали. В Смоленске артель плотницкая есть, так там печник – золотые руки. Игнатом звать. Он весной в Новгород приедет, Пахом Ильич с ним договорился. Поговори, может, и тебе сложит, – уже зевая, ответил боярину. – Ты лучше ответь, надолго сие безобразие?

– Коли на Аггея будет сильный мороз, то стоять ему до Крещения. А пока рано что-либо говорить. Думаю, мы ещё Подагу станем благодарить, коли только день потеряем. Сена на три перехода осталось, овса почти нет, тяжко придётся. – Гаврюша приоткрыл дверь, высунул голову и тяжко вздохнул. – Я скоро, отлучиться надо.

К обеду следующего дня распогодилось, ветер был ещё сильный, но двигаться стало возможно. Так что слова благодарности славянскому богу погоды были произнесены. Снорька снял с первых саней желобки, скреплённые снизу двумя поперечными досками, нанёс смазку внутрь, подложил приспособление под полозья санок. Возничий подхлестнул лошадку, проехал по смазке и двинулся дальше в путь, освобождая место следующей. Процедура повторилась из раза в раз, и она того стоила. Смазанные полозья наших саней прочерчивали дорогу. Купцы, немного поворчав, тронулись вслед. Преодолев несколько вёрст, мы вновь остановились, но уже на постоялом дворе. Испытывать судьбу желания больше не было, да и тщательный осмотр движимого имущества пришёлся вовремя. Пять санок из наших трёх десятков везли продовольствие, к ним привязывали прицепы, на которых хранился корм для лошадок. По мере опустошения прицепы оставляли на погостах. Особой цены они не представляли, и любой нуждающийся купец или путник мог попросить их для себя. Вот их мы и оставили, не только перегрузив остатки корма на свои продуктовые сани, но и воспользовавшись опустевшими соседскими. Подобную взаимовыручку я наблюдал на протяжении всего маршрута. Торговый люд помогал друг дружке, несмотря даже на то, что некоторые являлись конкурентами. За сорок пять суток – время, затраченное на переход от Смоленска до Новгорода, – я интересовался новостями и настроением людей на каждой стоянке. Все мои попытки разузнать по дороге о событиях под Киевом ни к чему не привели. Людям было абсолютно не интересно, что творится в соседнем княжестве, словно всё, что там происходило, было на другом конце света. В Великих Луках дело дошло до драки, когда один из постояльцев двора заявил: «Подумаешь, разорили Киев, меня б позвали, даже подсобил». И это были мысли простых обывателей. Князья же не ждали, когда позовут. Урвать кусок у соседа, да пожирнее, считалось обыденным делом.

Новгород встретил нас не только ярким солнцем, но и главной новостью: вернулся на княжение Александр Ярославович. Причём вернулся не один, а с одним старым знакомым. Посольство Сбыслава вышло успешным, ещё раз подтвердив пословицу, что человек с большим кошельком серебра подобен волшебнику. Князь привёл с собой триста конных дружинников и сотню степняков. О кочевниках говорили много, ходили на них смотреть, удивляясь, отчего они так похожи на местных, а не смуглые и косоглазые, судя по описанию купцов с Востока. Как потом выяснилось, Бата Сухэ всё же навестил своё стойбище, забрал всех оставшихся юношей, самых красивых молодых девушек и подался на Русь. Один умелый воин – это хорошо, но когда за тобой сотня умелых стрелков на конях, отношение совсем другое. Ярославович обзавёлся лёгкой конницей, а Бата Сухэ получил новый дом-усадьбу и звание сотника. Были и плохие новости. Строган каким-то образом отыскал серебро. Поговаривали, что залез в долги, не то ограбил кого-то, но в результате – заплатил за польский хлеб и перепродал его свеям. Удачливых в Новгороде любят, их уважают, к мнению прислушиваются. Авторитет боярина снова пополз вверх, а нашей компании вниз. Хлебные запасы, собранные в монастыре, потихоньку отправлялись на рынок города, голода не замечалось и хотя свою задачу в «Битве за урожай» можно было считать выполненной, без изъянов не обошлось. Вместо спасителей людская молва выставила нас мироедами. И неважно, кто распускал эти слухи, слишком поздно было обращено на них внимание, в результате чего благое дело не получило должного отклика среди новгородцев. Иными словами, если все экономические маркеры в стране указывают на неминуемый кризис и обвал, а народ это особо не ощущает на своей шкуре, то надо понимать, что кто-то латает трещащее по швам полотно экономики, не иначе, как совершая подвиг. Люди же об этом или не догадываются, или предпочитают не замечать, до того момента, когда «полотно» не расползётся на нитки. Так что как только подошёл к концу двухдневный отдых для лошадей, санный поезд тронулся к Ореховому острову. Ефрем передал казну для Пахома, подогнал двух плотников, просил кланяться хозяину и на прощание помахал рукой. Через девять дней я был в крепости.

Остров преобразился. Пахом Ильич встретил меня за главными воротами и стал сопровождать, показывая объект, так сказать, лицом. Восемь башен с каменным основанием в полтора метра, с крышей из дранки, соединялись деревянной, кое-где выбеленной известью стеной из вертикально поставленных брёвен. Деревьев почти не осталось. На том месте, где когда-то стояли палатки, вырос настоящий замок, небольшой, всего в два этажа, но из крупных валунов. Возле него длинный сарай, примыкающий к стене. Чуть дальше, на островке – остатки сожжённого разбойничьего острога убрали, огородили двухметровым частоколом с подъёмным мостиком, и теперь за ним торчит маковка часовни, забор которой примыкает к стене с аркой, закрытой деревянной решёткой. Рядом кузница с точильным кругом. Южнее, прямо к стене примостились несколько просторных изб с огороженными участками.

– Пахом Ильич, ты меня удивил. Скажу больше, не ожидал, что всё получится.

– Ой, Лексей, ещё столько делать, стена западная на ладан дышит, сколько ни укрепляли… всё без толку. Камень класть надо, его тут – завались, но народу не хватает. Хорошо, корелы подсобили, каждый день булыжники возили. У них главарь объявился, Вяйнямёйнен зовут.

– Не тот ли, которому я плуг продал?

– Может, и тот, не видел его, Бренко с ним договаривался. Так вот, благодаря этому корелу и, конечно, твоим троянкам, да скарпелями со шпунтами, смогли нанять артель каменщиков из Чернигова. Видишь, башни разные. Эти суздальцы возвели, – Пахом показал в сторону Ладоги, – а эти – уже черниговцы.

– Не переругались мастера? – спросил у компаньона, пытаясь найти различия в технике кладки.

– Спрашиваешь, чуть до драки не дошло. А потом так стараться стали, друг перед дружкой мастерство показывать, что стену до сих пор доделать не могут. – Ильич улыбнулся. Начать соревнование между артелями подсказал строителям он сам, беседуя с каждым по отдельности.

– А замок кто делал, если честно, на базилику он похож. – По проекту, на месте замка должен был стоять каменный дом, без окон на первом этаже, так сказать, последний оплот.

– Хлёд пять южан привёз. Он с отцом в Бирку шёл, отдарился, за тех наёмников, что Бренко побил. Они только так умеют, да ладно, что мы всё про стройку. Сказывай, как в Смоленск съездил, что нового? Савелий второго не заделал ещё?

– Ещё нет. Рязанец всё по лесам бегает, шрам у него на левой руке появился, при каких обстоятельствах – не сказал. Сдаётся мне, в поход он ходил. – С сотником мы общались всего один день, остальное время он провёл с Гаврюшей, правда, по моей просьбе.

– Евстафий как? Судя по караванам, что в Новгород идут, скоро меня переплюнет.

– До тебя ему ещё далеко. Скучает он, жениться ему надо.

– То да, давно пора.

– Пахом, я ж не просто так приехал. Кое-что для крепости привёз. Да и поговорить нам в тишине надо, а то от этого шума кричать приходится.

За время нашей беседы стройка не умолкала. То тут, то там слышались голоса рабочих и всё, что с этим связано. Мы пошли в замок, двери которого были раскрыты настежь. Не по причине отсутствия замков, внутри, на втором этаже, шла интенсивная работа по внутренней отделке, штукатурили и белили. В итоге, Ильич завёл меня в подвал, где стояла мёртвая тишина и было слышно, как капает воск со свечи.

– Ящики с камнем помнишь? – Вполголоса задал вопрос.

– Помню, они тут, в стене уже лежат, а что, гостей надо ожидать?

– Надо. Сюда добирался, думал, что время ещё есть, пока Сбыслав не рассказал про фон Виде. Он сейчас в Копорье, сил собрал почти тысячу человек. Неспроста это. На Ладогу или Новгород с тысячей не попрёшь – шапками закидают. А вот на Орешек вполне. Так что, в ближайшие месяцы всё решится.

– К бабке не ходи. Немец сюда двинет. Были тут уже ходоки из Копорья. – Пахом поковырял пальцем кладку, возможно сложенную из тех самых монастырских камней. – Ты не волнуйся, Лексей. У Бренко две сотни воев. Пороки на льду не устоят, а остальное не страшно. Караульные, после Злобко, глаз не смыкают.

– Ильич, нет крепостей, которые нельзя взять. Я привёз с собой орудия и плотников. Нужны люди, чтобы поставить в башнях тяжёлые арбалеты, они бьют на двести аршин. Их всего пять, на все башни не хватит.

– Это к Людвигу, куда что ставить – он лучше знает. Лексей, об одном тебя попрошу, побудь в крепости до конца просинца[19], домой мне надо. Ноет сердце, с Нюркой беда происходит. Марфушка весточку прислала… ну так как, выручишь?

– Месяц побуду, не вопрос. Санки тогда с собой забери, здесь они ни к чему. А за Штауфена с Нюрой одно скажу – любят они друг друга. Решать, конечно, тебе, но смотри, не навреди счастью дочери.

– Вера у них разная, разве я не думал об этом. Ночами уснуть не могу, – с грустью в голосе сказал Ильич.

– Да какая разница, хотя, а если Гюнтеру намекнуть на возможное княжество? Но при условии смены веры.

– У тебя княжество лишнее есть? Или так, в качестве примера предложил? – Пахом иронично улыбнулся. – Был бы он свеем, да лет двадцать назад – вопрос бы даже не стоял. Они как раньше делали, для получения торговой выгоды представлялись то христианами, то язычниками. Принимали вероисповедание покупателя или продавца, а затем, под предлогом помощи брату по вере, ловко сбывали или покупали товар. За один торговый сезон меняли веру по нескольку раз. Эх, были времена… Согласится ли он?

– Княжества пока нет. Но то дело наживное, полтора года назад у тебя и крепости не было. Гюнтер – сын императора, пусть внебрачный, но при некоторых обстоятельствах на это могут не обратить внимание.

– А если всё получится, то про эти, как их… обстоятельства, очень даже будут вспоминать.

– Лев не спрашивает у зайца, что он ел на обед. Всё будет хорошо, Пахом Ильич. Езжай в Новгород, я тебе так, для размышления, рассказал. Пойдём к Бренко, санки ещё разгрузить надо, а то ты сегодня не успеешь выехать.

Дабы Пахом не мучился со свечкой, я включил фонарик, и мы стали подниматься наверх. Странное свечение было замечено одним из рабочих, который подозвал напарника, и уже вдвоём, они стали свидетелями нечто необычного. Не мудрено, если через пару дней о духе замка поползут слухи. Тем более, что, едва мы вышли, оборвалась верёвка, на которой поднимали кадку с побелкой. Не обращая на этот малый инцидент внимания, я и Пахом Ильич прошли рядом со скирдами сена, возле которых уже собрали лошадей, и встретились с группой возничих. Из тридцати повелителей кнута и упряжки – восемь оставались со мной, а вот остальные были наёмными смолянами. Договор они выполнили и теперь интересовались, дадут ли им какой-нибудь груз, когда поезд покатит в сторону Новгорода. Хоть и достались им в качестве оплаты не только улучшенной конструкции санки и по десять ногат на брата, отправляться порожняком они не хотели. Ильич вник в суть просьбы, подозвал Якова, шепнул ему пару слов и, оставив его с возничими, повёл меня к Людвигу. Тот уже, находясь возле саней, чуть ли не прыгал, так ему было интересно, что находится под брезентом тента, особенно там, где из-под мешка торчали древки больших стрел.

– Привет, воевода! Принимай товар.

Мы пожали друг другу руки.

– Здравствуй, Алексий. Давненько тебя не было. Насколько к нам в гости? На день-два, или задержишься? – Бренко по случаю встречи нацепил чёрную шинель и форменную шапку-финку. Выглядел немножко комично, но, если нашить погоны, то настоящий морской волк – с бородой и кортиком.

– До конца зимы, если Пахом Ильич раньше не сменит. Баньку сообразишь?

– Уже готово. Вообще-то, у нас по четвергам помывочный день заведён, но с дороги – сам Бог велел. – Людвиг показал рукой в сторону канала, где из трубы избушки поднимался дымок.

– Оружейка у вас где?

– Какая оружейка? – Не понял меня Бренко.

– Арсенал, оружие, где храните?

– Нигде. Каждый со своим, а что про запас – то у Якова в избе, – смутившись, ответил кастелян.

– Понятно, будем исправлять. Зови тогда Якова, пусть он примет амуницию, а я тебе покажу новые орудия. Их на башни надо установить, и чем скорее, тем лучше. Собрать их дня за три можно, а вот обучить пользоваться… ладно, пятнадцать человек, тех, кто расстояние на глазок определяет хорошо, подыщешь?

Людвиг на секунду задумался, а потом просиял лицом. Был у него некий загадочный резерв – беженцы пруссы. Как охотники, они были незаменимы, а вот к военному делу сердце у них не лежало, и держались они как-то обособленно, редко общаясь с остальными. Дичь добывали, да и ладно, но для гарнизона крепости это было недостаточно. Случись чего, будет задействован каждый. А какой выйдет боец на стену, если он науки воинской не постигает?

– Найдём, у меня два десятка пруссов, с оружием не очень, может, с этим делом справятся?

Вскоре прибежал Яков со своей незаменимой фанеркой. Бывший приказчик обзавёлся помощником, забрав с собой сына из Новгорода. Малец не только был похож на своего отца, но и унаследовал скрупулёзность в делах, а заодно привычки. Тоже держал фанерку и карандаш, важно шмыгая носом. Квартирмейстер, быстро выяснив, что где лежит, отправил сынишку сгружать остатки продовольствия, зимнюю одежду и разобранные стальные решётки, сам же принялся пересчитывать оружие, особенно арбалеты с вогнутыми дугами. Это было новинкой, как и фальшионы.

Через несколько дней с моего приезда в Навратной башне обосновался огнемёт. Немного другой, чем стоял на ладье, с большой ёмкостью для смеси и более длинным стволом. Огненный коктейль (с температурой при горении под тысячу шестьсот градусов, при которой плавилось железо) из бензина, бензола и полистирола, именуемый напалмом, выпускался на шестьдесят шагов при попутном ветре. Механизм обслуживался двумя бойцами и без долива топлива был рассчитан на пятнадцать выстрелов. То есть в случае подведения под ворота тарана он мог гарантированно поджечь его, уничтожив при этом обслугу врага. В Люнебургской и Флажной башнях установили полиболы, а в Пахомовской и Наугольной – двухплечевые торсионные баллисты, прицельно метавшие каменные ядра размером с кулак на двести аршин. Винтовые домкраты позволили сократить штат артеллеристов до пяти человек на орудие. Так как ждать, пока каменотёс обработает камень до нужного диаметра, времени не было, да и мастерам работы на стройке – выше крыши, я заранее побеспокоился о боезапасе, и одни из саней были заполнены корзинами с чугунными ядрами. Именно ими проводилась пристрелка в клубе реконструкторов, где имелась потешная башня, после чего была составлена специальная таблица, учитывающая угол наклона и расстояние, на которое ядро летело. Учитывая то, что с пониманием цифр будут проблемы, возле винта домкрата, регулирующего угол станины, прикрепили линейку с нарисованными человечками разной высоты. Сопоставляя размер цели и рисунок, можно было отрегулировать механизм для прицельного выстрела. Наводчик подносил свою линейку на расстоянии пятидесяти сантиметров от глаза, зажимал пальцем размер видимой мишени и сверял с ростом нарисованного человечка[20].

Погрешности, естественно были, но быстро обучить измерять углы и высчитывать траекторию полёта людей, не знакомых с основами геометрии, было нереально. Ещё один недостаток состоял в ограниченном секторе поражения. Крыша башен мешала вести стрельбу, пришлось убрать кусок козырька. К моему удовлетворению, пруссы освоились со стрельбой по мишеням на льду за два дня. Ядра выкрасили красной краской, прицепили ленточку, для лучшего визуального наблюдения за траекторией полёта, после чего расчёты пуляли с утра до полного опустошения боезапаса. Сынишка Якова собирал вылетевшие снаряды после тренировки, складывая их на детские санки, отрабатывая новый нож на поясе. Со временем я планировал перейти с чугунных ядер на цементные, но на испытаниях, ни о какой меткой стрельбе подобным боеприпасом речи уже не шло.

Третьим видом разрушительной механики являлся полибол. С ним с самого начала вышла некоторая неувязка. Принцип стрельбы модернизированного скорпиона был прост: крупные стрелы закладывали в специальный ящичек, расположенный над направляющим ложем, цепная передача взводила полибол, натягивала тетиву, одновременно подавая стрелу, после чего производился выстрел. В идеале можно было крутить ворот и стрелять, пока не заканчивались боеприпасы. Но зачем вращать ворот руками, когда ногами можно крутить педали как на велосипеде? Использование подшипников, больших и малых звёздочек позволило обслуживать стреломёт всего двумя артиллеристами. Один работал ногами, а второй закладывал стрелы и вращал винт, изменяя угол наклона, либо поворачивал агрегат влево или вправо на шаровой опоре. При этом «велосипедист» должен был слезть с седла. Угол поворота был двадцать пять градусов в каждую сторону, более не позволяли бойницы. И вот когда мы провели первые испытания, выяснилось, что эффективность от данной стрельбы весьма низкая. Пока противник будет бежать по направлению к крепости, второй номер просто не успеет навести орудие на цель. Даже при хорошей начальной скорости полёта стрелы, равной шестидесяти двум метрам в секунду, получалось, что крепостная артиллерия являлась больше психологическим оружием, стреляющим, как придётся. Однако мишень со щитом, большая стрела однажды прошила насквозь с трёхсот шагов. Если б это было не единственное попадание из трёх дюжин выстрелов в течение пяти дней, можно было б гордиться.

После всех испытаний мы собрались со строителями в замке Пахома Ильича, где в главном зале находился макет крепости. Предмет разговора был один.

– Нужно переделать башни. – Я достал лист ватмана с чертежом Угольной башни и прикрепил его на стену. – Бойницы слишком узки для привезённой артиллерии.

– Если расширить, то стрелков посекут стрелами. Семь аршин высота, а если осадную башню подведут, чем пруссов прикроешь, а? – Никифор, ведущий строительство с самого начала, пользовался огромным уважением у собратьев по ремеслу и высказался первым.

– По льду, башню? Да не выдержит лёд, – ответил я строителю, сдерживая улыбку.

– Это ты так думаешь. Немец только верхушку прикроет. На два бревна поставит и как на санках подкатит.

Никифор подошёл к печке, подобрал несколько щепок, связал их бечевкой и через три минуты, на макете, поставил свою конструкцию, как раз напротив очередного оратора.

– Если хочешь свои придумки на башнях держать – воля твоя. Я бы к внутренней части стены пристроил клеть из брёвен, с открытой площадкой, а на неё поместил пороки. С неё супостата разить будет сподручнее. – Федот из Чернигова обрезал ножом толстую ветку и притулил её к стене.

– Может, так и сделаем, а пока кусок крыши над бойницей надо разобрать. А Пахомовскую башню к началу навигации придётся оставить только с навесом. Она весь фарватер держать под прицелом сможет. Это потом. Вы мне скажите, уважаемые, осилите ли стены каменные? Нет? Я так и думал. Идём дальше. За арки и всё, что связано с каналом, ответ держат южане. Самое слабое место сейчас – решётка. Она мне не нравится. Это какое-то убожество из жердей.

– Так вроде железную привезли, чем она плоха-то? – Илья был у них старшим, вот и возмутился.

– Надо, чтобы решётка поднималась и опускалась. Если это сложно, то сделайте ворота. – Меня начало раздражать самомнение зодчих. Собственные промахи и ошибки были так туманны и неразличимы, а чужие бросались в глаза, что не высказаться о запруде, которая, по моему мнению, должна будет принести немало бед – не смог.

– А на кой ляд они сейчас нужны? Мы церковь ещё не достроили, эту б решётку туда, я и место присмотрел. – Южанина звали Огрызко. Склочный киевлянин больше ныл, чем работал, но почему-то был в авторитете у своих.

– Шапку сними, когда со мной говоришь. Ты что, совсем опух на дармовых харчах? Или думаешь, тебя тут вечно кормить будут? Сказано поставить решётку – будешь ставить, а всё остальное… вас ещё за это чудо, – замок Ильича ни капельки не напоминал оборонительное сооружение, был нефункционален, состоял из многих мелких комнатушек и имел низкие, зато арочные потолки, – выдрать надо. Тут крепость, а не богадельня.

Огрызко не стал снимать своей шапки, так и сидел, с покрытой головой. И вместо того, чтобы проявить уважение, ляпнул:

– Я Пахому Ильичу пожалуюсь, он нас уважает. Мы с ним, а не с тобой ряд положили.

– Пошёл вон! В ОБСЕ ещё пожалуйся, там таких слушают.

– И пожалуюсь! – уже на ходу буркнул Огрызко, зацепился шапкой за дверной проём и обнажил ловко зачесанную плешь.

Не обращая внимания на ретировавшегося скандалиста, я продолжил:

– Считаем, что с аркой и решёткой разобрались. Так, Илья?

После ухода Огрызко Илья почувствовал себя более уверенно и даже спину выпрямил.

– Сделаем. С утра начнём, а с той стороны на лёд мостки положим и камнем засыплем.

– Теперь о самом главном. За то, что успели столько построить, каждому из вас, кто сидит за столом, жалую по перстню с самоцветом. – Увесистый кошель оказался у меня в руках, оттуда было извлечено одно украшение, а остальное перешло в мозолистые руки зодчих. – Пусть каждый, кто спросит, что он означает, получит ответ – награда за добросовестный труд, за строительство Орешка.

Утром строители так и не начали менять решётку – было не до того. Сразу после завтрака обнаружилось, что исчез Огрызко. Причём шапка и топор так и остались лежать в пристройке домика, где жили киевляне, к ним никто не прикоснулся. Сбежавший, никогда строителем и не был. Полтора года назад мастеровые что-то перемудрили и стена выстраиваемой ими церкви рухнула. Был скандал, а Огрызко каким-то образом сумел отмазать зодчих, в результате чего стал их хозяином. Мечты быть поближе к местам с крупными капиталами завели мерзавца в Новгород, откуда он собирался отправиться на запад, подальше от Руси, да только Удо раскусил нечистого на руку киевлянина и от гнили избавился, сплавив к Пахому Ильичу.

* * *

В роскошном плаще из меха выдры, пригодном как для дождя и липкого снега, так и для пурги в крепчайший мороз, в сопровождении оруженосца, всадник буквально влетел во двор усадьбы в Копорье. Остановившись перед крыльцом, наездник спрыгнул с лошади и направился к крыльцу дома, где уже три недели, проклиная всё на свете, нашёл пристанище один из самых влиятельных и уважаемых людей на всём побережье Балтии. В строящемся замке было слишком шумно, а гость любил тишину.

– Коня прими! Да оботри насухо, – уже открывая дверь, крикнул человек в меховом плаще конюху. – Совсем обленились тут, один я за всех работаю.

Дом, в который направился прибывший, напоминал сарай, разделённый перегородками на несколько комнат. В самой большой, на земляном полу, частично вымощенном камнем, располагался очаг. Огонь поддерживали постоянно, на улице мороз. Дым старался улетучиться через отверстие на потолке, но делал это как-то вяло, не хватало тяги, отчего трудно было дышать. Так что, пройдя пост охраны, следовало немного задержаться, дабы привыкнуть к спёртому воздуху и не закашляться, чем и воспользовался Ульрих, бессменный секретарь Хайнрика фон Виде. Его патрон полулежал на полатях, укутавшись в одеяло, сшитое из волчьих шкур. Согреться никак не удавалось, и лишь горячий сбитень давал кратковременное тепло. От безделья с рыцарем приключилась хандра. Собранная с таким трудом армия прожирала драгоценные припасы, ожидая выступления в поход к Ладожскому озеру. Если бы будущий магистр самостоятельно не отправился на рекогносцировку, то давно бы уже двинулся к Орешку с имевшимися в его распоряжении силами. И сейчас, скорее всего, лежал бы где-нибудь в окрестных лесах Лопского погоста. То, что фон Виде обозрел на острове, только укрепило его уверенность в несметных богатствах Юрьевского монастыря. После этого секретарь и помчался в Ригу – нанимать ломбардцев, приглашённых для передачи опыта Орденом после осады Каркассона Раймоном Тренкавелем, в распоряжении которых была осадная техника. И если бы упорно искавший дружбы с Немецким орденом новгородский олигарх, находившийся в этот момент в городе, не ссудил серебра для оплаты наёмников, то ещё неизвестно, как бы всё обернулось. Ульрих коротко кивнул головой, чуть не закашлялся и произнёс:

– Обоз прибыл, мой господин. Я опередил его на четверть дня пути. Ломбардцы везут требушет.

– Медлить нельзя. Завтра выступаем. Я устал сидеть в этой дыре.

Хайнрик поднялся с полатей, сбросил одеяло и вышел на улицу. Морозный воздух взбодрил его, рыцарь закрыл глаза. После травмы головы его иногда посещали видения, настолько яркие, словно он сам становился участником каких-нибудь событий, наблюдая за происходящим со стороны. Стараясь рассмотреть эти образы как можно дольше, он замирал. Впереди мерцали сокровища из разбитых сундуков новгородцев, и сам Папа Римский пресмыкается перед ним, выпрашивая толику.

– Хайнрик, Хайнрик, – секретарь тряс за руку фон Виде.

– А? Что? – Рыцарь очнулся от грёз.

– Я пообещал Строгану отдать воеводу крепости живьём. Итальяшки запросили тридцать марок наперёд, казначей слишком далеко, а сейчас важен каждый день, новгородец заплатил.

– Ты всё испортил, Ульрих, – фон Виде провёл языком по больному зубу, сплюнул, хлопнул по плечу своего помощника и тут же помочился, не отходя от двери. – Раз пообещал нашему другу, значит, выполнишь.

Десять рыцарей, восемьсот кнехтов и семьдесят пять ломбардцев выступили из Копорья с рассветом. Армия растянулась на две версты, оставляя за собой грязный снег, нечистоты и пепелища костров на стоянках. Через двенадцать дней с Угольной башни заметили приближающихся всадников. Не доезжая двухсот шагов до крепости, глашатай протрубил в рог несколько раз, и спустя минуту от группы отделились двое парламентёров, один из которых держал копьё с вымпелом. Подъехав к Воротной башне, орденцы растерялись. Мало того, что их никто не встречал, так ещё и ворота были распахнуты настежь, всем своим видом приглашая гостей въехать внутрь. Недолго думая, всадники направили лошадок в тёмный створ арки, над которой блестел золотом православный крест, украшая огромного вида икону.

– А ну стоять! – раздался голос откуда-то из стены. – Совсем офонарели. Плату за проезд кто платить будет?

Проём осветился неярким светом масляного светильника, а из ниши показался Снорька, направив короткую палку со стальной дугой и колёсиками на концах, на которой поблёскивал гранёный наконечник болта, в сторону первого всадника.

– Какую плату? Ты что, ослеп? Кнехт, немедленно позови воеводу. – Ульрих поначалу опешил от столь наглого предложения, но сразу взял себя в руки.

– Я не слепой. Если хочешь проехать – плати. Нет серебра – коня оставил и иди. Жалко лошадь – жди за стеной. – Снорри вновь исчез в нишу.

Ульрих не ответил, пререкаться со стражником правой руке будущего магистра совсем не подобает. Хотя под тулупом наглеца явно просматривался доспех, да и меч на поясе со сверкающей золотом бляхой как-то не увязывался с простым воротником. К тому же перчатки простолюдины не носили, только рукавицы, а этот щеголяет. Впрочем, он бы наверняка мог пришпорить коня и преодолеть эти несколько метров, разделяющих воротный тоннель и вымощенный камнем плац крепости, если бы не острые зубья железной решётки, свисающие с потолка. Медленно она только поднимается, а вот опускается очень быстро; проверять этот постулат он не решился. Время шло, никто не кричал и не звал голосом, полным страха, воеводу, только стук топоров о дерево нарушал тишину, сообщая, что внутри кто-то есть.

– Кнехт! Если ваш воевода трус и боится выйти, то передай…

Ульрих не успел досказать, что надо передать, как был прерван голосом Снорьки, вновь появившимся в проёме.

– Ты, наверное, глухой? Думаешь, у воеводы дел больше нет, как каждого путника в воротах встречать? Плати, проезжай, записывайся на приём и жди своей очереди. – В этот раз в руках свея был солидный надкусанный бутерброд, зато за ним уже стояли двое ратников, экипированных так, что не каждому рыцарю по карману: с алебардами, в кольчугах с зерцалом и касках с бармицей.

– Дикари! Я парламентёр! Какая запись на аудиенцию? – Ульрих чуть не вскинул руку со стеком, чтобы проучить наглого стражника.

– Надо было сразу представиться, а то всё бросай, беги, зови. Нет воеводы, завтра приезжай. – Снорри отхватил приличный кусок от бутерброда и стал демонстративно жевать.

– До полудня сдать крепость, оружие оставить и бегом в лес. Иначе мы сравняем с землёй это. – Ульрих показал рукой на стены, развернул лошадь и поскакал назад.

Заехав в лесочек, орденцы спешились. Секретарь зачерпнул рукой снег и отёр лицо. В сорока шагах от него, на холмике, возле елочки стоял фон Виде, что-то объясняя старшине ломбардцев. Тот молча слушал, затем кивнул и побежал к опушке, с которой можно было рассмотреть крепость.

– Как успехи? – Хайнрик махнул рукой Ульриху, подзывая того к себе.

– Варвары, они хуже пруссов.

– Ты видел нужного тебе человека? Передал ультиматум?

– Нет. Воевода не стал меня слушать. Кнехт сказал, что он завтра будет в крепости.

– Это не существенно. Как там говорят новгородцы: «обещанного три года ждут»? Вот и подождёт твой Строган. Хорошо ли вооружена стража? Общие впечатления?

Снорька не врал, когда говорил немцу про отсутствие воеводы. Я вместе с Бренко поехал на санках к Вяйнямёйнену – договариваться о поставках. За старшего в крепости оставался Яков, но решать вопросы с парламентёром было явно не в его компетенции. И Снорри, заранее проинструктированный мною, разыграл целый спектакль. Впрочем, он ничем и не рисковал, выводя из себя Ульриха. В жизнь бы орденец не заметил, что находился под прицелом сразу нескольких аркебуз. Конусные пули этого усовершенствованного арбалета с пяти шагов не оставляли ни единого шанса даже для рыцаря в миланском доспехе, не говоря о простой кольчуге. А то, что он принял за вилы, были вогнутые плечи стального лука. Такая конструктивная особенность ничего, кроме удобства в эксплуатации, не даёт, может, позволяет применять оружие при более узких бойницах, но здесь они оказались исключительно из-за хорошей скидки продавца. Не смог также рассказать Ульрих, насколько изменилось вооружение гарнизона крепости с момента последнего доклада их шпиона. Теперь каждый ратник имел фальшион, клевец, боевой нож, бриганту либо кольчугу, усиленную стальными пластинами, каску с бармицей или кольчужным капюшоном, топор, щит, арбалет или лук. Наручи и поножи достались только командирам десятков, как и кольчужные перчатки – латницы. Зато рукавиц было без счёта. Любой желающий мог получить пару, нашить кольчужное полотно и быть спокоен за защиту кисти руки. Сложнее обстояло дело с сапогами, многие посчитали их слишком дорогим удовольствием и продолжали носить поршни, перевязанные ремешком. И тут выручил Снорька. На тренировке он ударом сапога выбил щит у зазевавшегося новгородца, после чего попросил того повторить трюк, но ногой, обутой в кусок шкуры. После этого случая только пруссы не носили сапоги – уж больно им валенки с галошами понравились.

Чиполло вышел на лёд, достал из сумки угольник, осмотрел башни и стены крепости, что-то нарисовал на доске свинцовым карандашом и с довольным видом побрёл к холму, где его ожидал Хайнрик, мило беседовавший с только что вернувшимся Ульрихом.

– Что скажешь? – Фон Виде видел крепостную мощь и иллюзий быстрой победы не испытывал.

– Дюжину выстрелов полуторапудовыми ядрами, и в брешь сможет проехать всадник. – Итальянец выдержал паузу, и с улыбкой добавил: – Я уложусь в девять.

Каждый выстрел требушета стоил половину марки. В калькуляцию входило: стоимость ядра, ремонт износившегося механизма и оплата обслуживающего персонала. Чиполло был мастером своего дела, грозой крепостей и замков, а также довольно известной личностью среди орд наёмников. Помимо всего этого, он всегда старался сэкономить, что приводило в восторг его нанимателей. Впрочем, снижая стоимость в одном, он тут же задирал цену на другие услуги, либо навязывал их, выставляя всё таким образом, что без них не обойтись. В итоге, все оставались довольны.

– Сколько тебе потребуется времени, чтобы собрать требушет? – поинтересовался Хайнрик.

– Два дня, включая этот, при условии, что будут сколочены щиты.

– У меня нет лишних плотников, – раздражённо ответил фон Виде.

– Тогда три. И ещё, мой совет начинать штурм со стороны озера. Ветер будет дуть в спину. – Чиполло поклонился, выждал с минуту, не получив больше распоряжений, неспешно побрёл к своим людям. Сначала надо подумать о безопасности. Обоз наёмников находился чуть впереди основного лагеря, и в случае внезапной вылазки первый удар принимали на себя именно они. Подобная практика была повсеместна, поэтому требушетник и поднял вопрос о щитах.

В это время Снорька поднимался по лестнице на Флажную башню. Небольшой ящичек, искусно облицованный костью незнакомого зверя, находился под самой маковкой крыши. Повернув тумблер по часовой стрелке, он закрыл глаза. «Если что-то случится, внезапно растает лёд или судьба крепости будет зависеть только от тебя, ты бросишь всё и прибежишь сюда». – В голове свея пронёсся последний разговор с византийцем, перед отъездом того к корелам. Красный мерцающий огонёк волшебного ящичка притягивал к себе, Снорри захотелось остаться.

В крепости давно отзвенел колокол, извещающий о неприятеле. Согласно боевому расписанию ратники заняли свои места, однако кроме нескольких пронырливых немцев на льду реки никого более замечено не было. Люди начали скучать, даже облаять противника нельзя, слишком далеко – не услышит. Кто-то приподнял крепостного пса, поднёс к бойнице и показал животному на бродивших вдалеке орденцев.

Гав, гав! – раздалось со стены.

Гы, гы, гы, – засмеялись ратники, увидев, как после лая двое немцев прыснули обратно в лес. То, что их позвали есть, новгородцы не услышали, да и кому это интересно? Сделавший своё дело пёсик повилял хвостом, получил косточку, покрутился для вида: может, ещё на что сгожусь? Но идей с использованием «секретного оружия» более не поступало, и собачка убежала со стены в сторону кухни, там за стойку на задних лапах перепадало поболее.

Первыми нарушили ожидание мастеровые. Работы как бы много, а за просмотр замёрзшей реки платить никто не станет. Крепость вновь потонула в гуле людских голосов и шуме строительных инструментов. Но так продолжалось недолго. После обеда произошёл первый бой. Со стороны Ладоги, по направлению к Ореховому острову следовал купеческий поезд, раз в неделю привозивший продукты. В основном доставляли мясо, рыбу и прочие вкусности. Хлеба в крепости скопилось на год, но его никто и не предлагал. Многочисленная родня Сбыслава практически монополизировала торговлю с гарнизоном, и все оказались довольны. Были предложения возвести лавку и таверну, но Пахом Ильич опередил с магазином предприимчивых дельцов, и выданное жалованье потихоньку перетекало обратно. А вот харчевня построена была, и те, кто недоедал, мог в любое время подкрепиться, а вечерком пропустить кувшинчик-другой алкогольного напитка, ну а если невтерпёж, то воспользоваться услугами барышень, благо денежное довольствие позволяло. В эту харчевню и спешили трое санок, нагруженных сопутствующим товаром. Каждый четверг, после полудня, ратники ожидали бочонков с медовухой и деликатесами, посему отряд в два десятка человек был готов встречать поезд. Ждали только отмашки.

Посланные в разведку чудины чуть ли не нос к носу столкнулись с ладожскими купцами. Передовой отряд из трёх всадников не мог себе позволить упустить добычу и бросился в погоню. Увидевшие разбойников купцы, естественно, стали нахлёстывали лошадок, стараясь скорее приблизиться к спасительным стенам. Всего полверсты – и они в безопасности. Так бы оно и было, если б им наперерез не кинулись наёмники. Поезду пришлось брать правее, отрыв сокращался, ещё чуть-чуть – и ладожанам не поздоровится, как к ним на подмогу выехало четверо саней с группой поддержки. Новгородцы остановились в двухстах аршинах от Флажной башни, спрыгнули с транспорта и дали арбалетный залп сначала по чудинцам, а спустя полминуты повторили его по толпе бежавших налегке наёмников. Более не потребовалось. С пятидесяти шагов промахнуться можно, но тут работает теория плотности залпа, и несвойственная тому времени скоростная перезарядка оружия, за что и поплатились супостаты. Пятнадцать любителей лёгкой наживы лежали на льду, трое пустились наутёк. Купцы отделались лёгким испугом, враг посрамлён, а довольные ратники с чувством выполненного долга под приветственные крики со стен возвратились внутрь крепости. Обдирать убитых остались бойцы с первых санок. Едва только двух мёртвых лошадок успели было привязать за стойки полозьев, а третью, раненную в ногу, поймать, как на помощь поверженному отряду грабителей стали спешить орденцы, и силы стали явно не в пользу трофейной команды. Теперь улепётывали новгородцы, и, хоть поле битвы осталось за противником, все понимали, за кем действительно была первая победа.

– Ты видел, Ульрих?! Они использовали санки, чтобы доставить пехоту к месту боя и для быстрого отхода. – Хайнрик наблюдал за происходящим со стороны холма, очищенного от леса лесорубами крепости. – Это надо взять на вооружение. Говоришь, воеводы нет в крепости? Ты уверен?

– Я думаю, – ответил секретарь, – мы сможем повторить этот трюк, только купцы будут переодетые мечники, тогда и Чиполло не потребуется.

Ульрих побрёл в командирскую палатку, остальное было не интересно. Кнехты позвенели оружием, покричали обидные слова в сторону защитников крепости, услышали похабщину в ответ и после звонкого собачьего лая отошли в лагерь.

Полкана почесали за ухом и решили приглашать на стены для ответственного момента, когда любители подрать глотки соревнуются между собой в оскорблениях. Этот обязательный атрибут осады был сродни изобретению крепостей. В этот момент наступало перемирие, каким образом оскорбляющие друг дружку воины понимали сказанное противником – оставалось загадкой. На спектакли собирались зрители, и чем витиеватей было высказывание, тем большее одобрение оно получало. Русские читали свои частушки:

Фриц ловил на кошке блох, говорил им: «Хенде хох!

Блохи, руки мыть, цурюк! Кошку кушайт с чистых рук!»

Немцы в ответ свои.

Ганс руссишку ел и вдруг прошептал: «Майн готт, каюк!»

Мне капут! Возможно, я кушал бешеный свинья!

Тех, кто учавствовал в словесной перепалке, отмечали и при возможности старались пощадить. Не каждый штурм заканчивается взятием оборонительных сооружений, а развлечений на войне и так мало. Были, конечно, и нецензурные выражения. За подобное могли и наказать. Поэтому похабники стояли всегда на почтительном расстоянии:

– Schisshase, Russ! fick-fick machen, Jaah, fick-fick deine Gebärmutter, komm russ feigling mich auf! (Обосравшиеся зайцы, русских будем фик-фик, да, фик-фик твою матку, русский трусишка, выходи ко мне!) – кричал тощий гадёныш, сопровождая выражения движениями тела.

– Иш как блядословит пёс смердячий! – пробормотал квартирмейстер.

Яков знал немецкий, чай столько лет в торговле, приподнял арбалет прицеливаясь, но на скобу не нажал. Сквернослов настолько вошёл в раж, что поскользнулся на льду и упал. Падение вызвало гогот не только со стороны гарнизона крепости, но и среди осаждающих. Больше неудачника не видели.

* * *

Где-то в это время, в трёх днях пути от Орешка, я вместе с Бренко вышел из предоставленного корелами для нас жилища, где проходили переговоры, и подошёл к саням. Старейшины согласились отправить своего представителя в крепость, что формально означало заключение союза, мы же в свою очередь пообещали защиту корелам всеми имеющимися у нас силами. Вопросов религии не касались, чем и расположили к себе местных жителей. Бренко почти решил задачу по доставке камней, мяса, рыбы, пушнины и воска, но форма оплаты бартером стала камнем преткновения. Требовался перерыв, и моё предложение почаёвничать было принято единогласно. Пока я с помощью Бренко перетряхивал сумки в поисках заварки, глаза уловили слабое мерцание лампочки приёмника. Сигнал маячка сработал. Это означало только одно – нападение.

– Людвиг, срочно возвращаемся, в крепости что-то случилось.

– Но мы ещё не договорились об оплате, Вяйнямёйнен прибудет только завтра, если уедем – будет обида.

На следующий день был назначен большой совет, и отчасти Людвиг был прав. Вот только к чему все эти договорённости, если одна из сторон ликвидируется? Наконец-то я отыскал пачку заварки, попутно придумав, что надо сказать.

– Придётся объяснить. Время дорого.

Мы жили в доме главы общины, так что идти далеко не пришлось. Пожилой корел выслушал версию о внезапном предупреждении охранявших нас духов, покачал головой и, к моему удивлению, предложил заменить наших лошадей на своих, местных. О корелских лошадках ходили легенды. Возле реки Вуоксы бродили стада полудиких скакунов, напоминающих тарпанов. Местные жители при необходимости приручали их и часто продавали соседям. Более выносливой породы для севера было не сыскать. Оставив кольчугу в качестве ответного дара и получив в провожатые четырнадцатилетнего родственника вождя, мы поспешили на Ореховый остров. Пятьдесят вёрст отмахали без остановок. Мальчонка всю дорогу учил русский язык, изредка подстёгивая мохнатых лошадок. За день, проведённый в санках, я мог произнести не менее пятидесяти слов, корел же, в отличие от меня, уже вовсю тараторил, путая падежи, но понять его было можно. Оказалось, что отец отправил его учиться. Ибо всякий, кто обошёл дом вокруг – знает больше, чем тот, кто остался внутри.

– Я могу научить тебя писать, читать и считать. Хочешь? – спросил я, пока мы грелись у костра, смотря, как в котелке закипала вода.

– Хочу! – Валит, так звали подростка, гордо вздёрнул подбородок. – Но этого мало. Мне нужно изучить ремесло, которое не знакомо нам.

«Чему бы тебя обучить, что смогло бы пригодиться в твоей жизни? Парень-то явно дружит с головой», – подумал я.

– А сколько времени учился ты? Отец сказал, что у тебя много чудесных вещей и только ты знаешь, как ими пользоваться. – Валит держал во рту кусочек шоколада, и вопрос прозвучал очень смешно.

– Семнадцать лет. А вообще, люди учатся всю свою жизнь. В одной далёкой стране один мудрец сказал: «Я знаю, что ничего не знаю». А кто-то потом добавил: «Но другие, знают и того меньше». Так что пока остановимся на обучении грамоте.

В кипящую воду котелка к разваренной оленине посыпалась крупа, а вскоре мы окружили казанок, вооружившись длинными деревянными ложками. После ужина Валита отправили спать в санки. Малец немного поупрямился, сказав, что уже взрослый, но стоило ему улечься, укрывшись меховым одеялом, как моментально уснул. Мы с Бренко караулили всю ночь, будя друг дружку по очереди. Отоспаться можно было и днём. До крепости оставалось семьдесят вёрст.

* * *

Яков на правах воеводы прогуливался по стенам, обозревая окрестности в подзорную трубу вместе со своим помощником. Сынишка следовал за ним, отмечая на фанерке количество стрел и болтов у защитников. Учёт в первую очередь – таково наставление отца. Кольчуга на мальчишке была тяжела и немного великовата, но батька записал его в разрядный лист гарнизона, а значит, и одет он должен быть подобающе. Дойдя до Флажной башни, парочка остановилась. На льду показались немцы, не менее сотни. Большие деревянные щиты, поставленные на ошкуренные брёвна, скользили впереди. За ними следовало шесть лошадей, запряжённых в какую-то странную конструкцию.

– Андрюшка, ну-ка глянь, на что похоже? – Яков протянул сыну подзорную трубу, и юноша, посмотрев в оптику, достал из перекинутой через плечо сумки справочник по осадной технике в картинках.

Спустя несколько секунд был слышен шелест лишь перелистываемых страниц и напряжённое, не иначе как от чрезмерного старания, посапывание.

– Так… вот на это. Требушет. Ой, батя, тут красным помечено. Это означает повышенное внимание.

– Бегом к колоколу! Тревога! – прокричал Яков.

Под непрерывный звон колокола люди побежали на стены. Все интересовались, что случилось, лишь только пруссы оставались невозмутимы. Полибол уже заряжен, и теперь «велосипедист» ждал команды второго номера, когда мишень окажется в зоне поражения.

Перед выкатыванием требушета Чиполло проверил толщину льда, получалось рискованно, но снимать колёса с конструкции не стал, опасаясь за амортизацию на льду. После выстрела требушет подпрыгивает, а колёсики смягчают вибрацию. Щиты остановились приблизительно в двухстах шагах от крепости. Лошадок стали распрягать. Наёмник достал угольник, что-то посчитал в уме, сверяя расстояние до цели, и закрепил палку с маленьким флажком, показывающим направление ветра. Впереди него с ростовыми щитами стояли два телохранителя. Позади – осёдланная лошадь. На войне всякое бывает, лучше перебдеть. В случае вылазки гарнизона требушетник покинет поле боя, оставив разбираться специалистов меча и секиры. Механизм можно построить новый, а вот вторую голову приделать нельзя. Помимо этого в местах напряжения деревянная конструкция была усилена железом, там, где требовалось, смазана маслом, а кое-где им и вовсе пропитана. Так что данный требушет являлся апофеозом осадной техники, как минимум на территории всей Балтики. Вскоре в противовес стали закладывать свинцовые плиты. Это было самое дорогое во всей конструкции. В те времена ошибочно считалось, что фунт свинца, если его уронить, долетит до земли быстрее, чем фунт песка. Полторы сотни пудов тяжёлого металла занимали объём меньше кубического метра, что давало возможность падать отвесу вертикально, высвобождая чуть большую энергию, чем если б он был приделан намертво к мачте с петелькой на конце и описывал дугу. Соотношение противовеса к заряду измерялось как один к ста. Ремесленник из Нортумберленда как раз выточил ядра на полтора пуда весом. Дорого брал, зараза, но делал качественно, хоть весы проверяй.

– Паоло, сонная ты макрель, проверь сетку, а то будет, как в прошлый раз.

Толстенький итальянец, уроженец Фаэцо, побежал к возку, где лежала петля.

– Всё в порядке, маэстро. В эти ячейки я бы положил и своего сына, клянусь девой Марией.

– Если порвётся, то вслед за ядром полетишь ты. – Усмехнулся Чиполло.

– Что рты раззявили? – заорал Паоло на низкорослых, но с чересчур развитыми икрами ног помошников. – За работу, лентяи!

В команде требушетника силовую работу выполняли «белки». Сходства с пушистыми зверьками не было никакого, разве что чуть-чуть. Передними зубами, да просто орехи очень любили, и в колесе бегали, как лесные создания в неволе, готовя орудие к выстрелу. Когда всё было готово, бегуны оказались на своих рабочих местах. В этот момент раздался свист.

Второй номер полибола отвёл руку с пятидесятисантиметровой бечевкой на линейке от своих глаз, прикусывая свободный конец зубами. Ещё раз сверил с нарисованным человечком на шкале и кивнул головой.

– Гландо, сыночек, ты уж постарайся. – Дивон отошёл к запасным стрелам и стал молиться, призывая своих богов отомстить завоевателям.

Прусс закрутил педали. Щелчок, и звон высвобождающейся тетивы. Шелчок и звон, щелчок и звон. Стрелы полетели к огромному монстру, растопырившему свои деревянные ноги на льду.

А-а-а! – «Белка» в левом колесе упала на решётку. Длинная стрела, развалив доску на щепы, торчала из груди, утонув в теле почти на всю длину. Правое колесо замерло, противовес остановился посередине.

– Что за х… но как? – пробормотал Чиполло. Ни один известный ему арбалет не стрелял на такое расстояние.

Ещё одна стрела вонзилась в бревенчатый щит, сдвинув его назад на полметра, другая упала на лёд и разломилась, брызнув фунтовым наконечником с огрызком древка. Телохранителя сдуло, словно воробья.

– Назад! Все назад! – Чиполло побежал к лошади, но, не успев вдеть ногу в стремя, свалился вместе с конём. Из расколотой головы бедного животного фонтаном брызнула кровь. – Паоло, помоги.

Куда там, пухлый Паоло бежал одним из первых, бросив поднос с ядром, как только увидел телохранителя, прибитого к щиту огромной стрелой. На такую войну он не подписывался. Кровь, боль, стоны и страдания должны быть только там, по ту сторону стены. Требушетников оберегали и лелеяли. Зачастую именно от них зависела судьба осады. Один только вид их инженерного монстра сеял страх в рядах защитников крепостей и замков по всей Европе. Но что-то пошло не так, не по обычному сценарию. Внезапные действия со стороны руссов не просто ошеломили прислугу, они переломили стержень безнаказанности, высвобождая наружу страх за свою жизнь. Началась паника. Тяжела доля поражения, вдвойне она тяжелее, когда тебя переиграли на собственном поле. Чиполло вытащил застрявшую под конём ногу. Дикая боль в сломанной ступне заставила взвыть. Из глаз брызнули слёзы.

– Паоло! Ты сукин сын. Помогите! Помо…

Очередная стрела сбила с головы Чиполло бархатный берет с пером, и требушетник потерял сознание. Знаменитый клок волос, напоминающий прорастающие перья лука, с куском кожи остался на снегу, а вместе с ним и удача.

Посмотреть на первый выстрел собрались многие зрители среди орденского лагеря. Стояли вдалеке, ибо бывали случаи, когда снаряд срывался с пращи и летел в противоположную сторону. Вот только увеселительное зрелище превратилось в драму.

– Ульрих, руссы наверняка попытаются уничтожить требушет, готовь отряд. Постараемся ворваться в крепость. – Хайнрик сплюнул от досады. – Подберите этого несчастного ломбардца, возможно, он ещё жив.

На стенах крепости воцарилось молчание. Ратники своими глазами увидели, как стрелы пронзали людей, опрокидывали их на лёд, а одна, наиболее удачно пущенная, убила сразу двоих. Вот только ни одного ядрышка, так ловко разбивавшего деревянные конструкции мишеней, не вылетело, а значит, и надежда на разрушение страшного механизма улетучилась как дым из трубы.

– Эх, спалить бы эту заразу! – Яков обернулся к сыну: – Андрюша, сбегай к Снорьке, выпроси греческого огня, что в Воротной башне стоит. Не то туго нам придётся.

– Я ща, мигом. – Юноша побежал к лестнице, примыкающей к стене, и, уже спускаясь, спросил: – Бать, а если не даст?

Яков об этом как-то не подумал. Бывшему приказчику пришла в голову мысль установить на санки «Змея Горыноча», подъехать к требушету и обдать огнём монстра, как давече, на Неве, когда жгли свеев. То, что Лексей запретил доставать огнемёт из башни, новгородец позабыл.

– Тоды покличь Снорьку сюда, посоветоваться надо. – Яков приставил подзорную трубу к глазу и стал осматривать окрестный лес.

Тем временем в лагере орденцев наводили порядок. Сбежавших заставили вернуться обратно палками, а те с опаской поглядывая на башню, жались как можно ближе к деревьям. Наконец фон Виде собрал ломбардцев возле себя. Шестьдесят три наёмника, понурив головы, выглядели жалко.

– Кто может произвести выстрел? – спросил Хайнрик, обводя толпу взглядом.

– Я могу, но за точность не ручаюсь. Маэстро Чиполло вёл все расчёты, – ответил за всех толстячок из Фаэнца.

– Сделать дополнительные щиты. Закройте требушет и развалите эту проклятую стену. Живее! Рубите эти деревья.

Ломбардцы побежали к обозу за топорами. Через два часа прикрытый наспех сколоченными щитами камнемёт сделал первый выстрел. Ядро, описав дугу, шмякнулось в двадцати аршинах от стены, пробило лёд и утонуло. Пять стрел, выпущенных из башни, никакого вреда не причинили, украсив срубленные брёвна своими древками. Началась пристрелка.

Каждый выстрел сопровождался страшным грохотом. Орудие подпрыгивало, грозясь проломить под собой лёд, и готово было развалиться, но крепкая конструкция держалась, как и стены крепости. Лишь одно ядро достигло цели, проделав узкую брешь. Бревно из стены просто выбило, соседние с ним стали врастопырку, развалив часть настила. Плотники сделали подпорку, всё держалось на честном слове, но держалось. Вдруг наступило затишье, после дюжины выстрелов ломбардцы отправились на обед. Это был тактический ход. В лесу, замаскировавшись еловыми лапами, прятался отряд тевтонцев, готовых отбить вылазку. Новгородцы не поддались на уловку, и всё благодаря Снорьке. Огнемёт перенесли на санки, закрепили и поставили возле Флажной башни. Напротив бреши, в ста шагах расположился отряд арбалетчиков, по бокам, за санями, нагруженными дровами, прятались мечники и секирщики. Когда очередное ядро выбило подпорки, обвалив ещё три бревна, немцы возликовали. В стене зияла дыра шириной в шесть аршин, не меньше.

– Ядер больше нет. Это всё, что мы смогли сделать, – Паоло докладывал Хайнрику.

– Молодец, я не ошибся в тебе. Если твои люди согласятся участвовать в штурме, – фон Виде с удовольствием пустил бы всех ломбардцев под нож, они ему были больше не нужны, – Ульрих укажет место в строю. Если нет… Я так и думал, охраняйте обоз.

– Господин, мы свою работу сделали, как и договаривались. Охрана обоза – не менее почётная обязанность, – толстячок поклонился и с интригой в голосе добавил: – у маэстро Чиполло были с собой особые снаряды, зажигательные. Жир чёрных коз. Если изъявите желание?

– Сколько?

– Всего одна марка.

Немцы выстроились на льду. Короткая молитва – и ощетинившаяся копьями масса двинулась к бреши в стене. Чуть сзади образовался резерв из рыцарей и конных кнехтов. Под нестройное пение псалмов за сто шагов от укреплений орденцы перешли на бег. Исчерпав весь запас стрел, полибол больше не стрелял. Да и если бы и осталось, – что толку от треснувшей станины орудия? Огненный шар ударил куда-то в середину, и балки пола не выдержали. С уцелевших участков стены полетели болты, всего два залпа. Большинство воткнулось в щиты, нескольких убило, с десяток ранило. Наконец-то сделала выстрел ядром Пахомовская башня. Пруссы чуть не плакали, повернув вправо, до упора баллисту. Враг никак не попадал в зону накрытия. Видимо, появился шанс, и ядро снесло кнехта с лошади, посланного проверить северную сторону на предмет засады. Бывает, что единственный и последний выстрел наугад попадает в «десяточку», а вместе с ним и противостояние разрушительной механики в этом бою подошло к концу. Правда, у новгородцев оставался неиспользованным ещё один внушительный козырь. Ждан стоял позади трубы огнемёта, крутанул колёсико огнива и был готов к выстрелу, ожидая команды Якова. Сеня держал ногу на педали насоса. Санки с «Горынычем» защищали бывшие ушкуйники Бренко, те, кто начинал строить крепость, так сказать – гвардия гарнизона.

– Давай! – крикнул Яков, пустил болт из арбалета и сразу передал его сыну, принимая от него уже снаряжённый.

Язык пламени со свистом вырвался из сопла. Пение потонуло в визге горящих заживо людей. Огонь добрался до бреши в стене, где образовалась толкучка. Задние напирали на передних, а те старались вернуться назад, ища спасение за стенами. Очень страшно стоять в плотной людской массе и наблюдать, как пожирающий огонь движется на тебя. Уцелевшие храбрецы первой волны бросились вперёд и были скошены арбалетным залпом тридцати суздальцев, выстроившихся в линию. После выстрела их сразу прикрыли щитами десяток новгородцев под командой Пятуни, выставив перед собой рогатины. По факту, уже в первые минуты прорыва брешь была окружена полукольцом из санок и со всех сторон прилетала огненно-стальная смерть. Тут бы и настать паритету, да только звериная ярость от потерь заставила атакующих в едином порыве выплеснуть всю свою ненависть. Людское море хлынуло в крепость, как вода в прорвавшуюся плотину, растекаясь по земле, охватывая стоящие у стены дома. Орденцы по телам своих кнехтов вошли внутрь. «Горыныч» потух, последний всплеск огня лишь облизал трупы, наваленные в проломе. Сеня трясущимися руками заливал новую смесь, приговаривая про себя: «Сила крепости не в башнях со стенами – сила в людях, их защищающих».

Валит подстёгивал лошадку, напевая себе под нос песенку, услышанную ещё от прадеда.

Дом воздвиг он на болоте

Из лесов его доставил,

Он принес стволов еловых,

Он принес высоких сосен,

Их поставил в лучшем месте,

Сколотил их так искусно,

Что семье большой дом вышел,

Превосходное строенье;

Стены из лесу доставил,

Балки снес с горы высокой,

Из густых кустов стропила,

Доски с ягодной поляны,

Снял бересту он с березок,

Мох из зыбкого болота.

Осторожно дом построен

И стоит на месте прочно.

Не докончив куплет, юноша замолчал и принялся вслушиваться. Даже лошадки, осознав необходимость тишины, стали беззвучно перебирать ногами. До крепости оставалось не более двух вёрст, ещё чуть-чуть – и будет видна крыша Пахомовской башни. Однако вместо того, чтобы ускориться, мы еле плелись, и я, естественно, поинтересовался возникшей проблемой.

– Что-то грохочет, – громко произнёс корел, – словно Илмаринен бьёт своим молотом по наковальне.

– Ничего не слышал. Может, показалось? – Людвиг уставился на меня с вопросом. Может, я что услышал?

Когда клапаны на шапке-финке завязаны под подбородком, что-то расслышать просто невозможно. А иначе в открытых санях зимой не покатаешься, это даже не кабриолет – много хуже. Мы остановились и уже стали прислушиваться все вместе. Не могу сказать, что стояла мёртвая тишина. Лошадка похрапывает, слегка раскачивающиеся ёлки создают свой фон, и немаловажный факт с направлением ветра: он дует в спину, а мы стараемся услышать что-то впереди. Оставалось только догадываться, и тот факт, что мальчишка услышал, а мы, спустя некоторое время – нет, говорил о том, что громкий звук был единичен.

– Валит, – крикнул возничему, – держись берега. Если что, сворачивай в лес.

Вскоре до нас донёсся шум битвы. Вопли и крики сотен людей, проклятия и стоны, возгласы победивших и хрипы умирающих, всё слилось в страшную мелодию смерти. Сани остановились, а я припал к биноклю. Некогда белая от извести стена в месте пролома почернела от копоти. Возвышающаяся рядом башня несмело дымила, выпуская из бойниц желтовато-серые струйки. Огромная толпа скопилась возле бреши, прижимаясь к стенам, стремясь попасть в мёртвую зону обстрела. А вот и то, что разрушило укрепление, – требушет. Чуть правее и позади него отряд всадников, человек двадцать пять. В оптику были видны сложенные в рядок тела на льду возле требушета. Молодцы пруссы, всё же попали в кого-то.

– Что там? – теребил меня Бренко.

– Тевтонцы! – Сложно спутать с чем-либо отличительный знак Ордена, выделяющийся чёрным цветом на грязно-белых накидках. – Ну, су… суровые люди. Валит, стой! Людвиг, живо переодевайся, я побегу впереди.

Была у меня надежда на то, что, наблюдая за ходом осады, командиры противника будут стоять обособленно. И место такое напротив Орехового острова есть – невысокий пригорок, возможно даже, старинный курган. Когда я беседовал со строителями, они часто упоминали о нём, используя как ориентир. Вот к нему я и бежал.

Фон Виде приставил ладонь к бровям, наподобие козырька, лёд отражал солнце и слепил. Всё шло хорошо, неизбежные потери не смущали, однако темп наступления несколько замедлился.

– Стаю дохлых ворон в глотку! Что они стоят как стадо баранов? Герман, это твои бездельники в самом хвосте?

– Моё копьё, а что? Была б дыра пошире… сам не знаю, вроде мясо сегодня ели, – вслух рассуждал рыцарь.

– Шире только у старой шлюхи! Скачи и разберись, пока руссы не заперлись в башнях.

Хайнрик обернулся к своему герольду и хотел дать команду трубить в рог «Общее наступление», как увидел лошадку, запряжённую в сани, и бегущего к ним человека.

– Захватите этих идиотов.

– Магистр! Позвольте мне, – подобное обращение было явным перебором, но просивший рыцарь применил хитрую лесть. Хайнрик знал, что братья-рыцари его круга втихаря называют его так. Без доносов, конечно, не обошлось, но услышать свою мечту, так открыто, на поле боя, льстило.

– Действуй, мой верный Хельмут.

Я пробежал не более ста метров и остановился. Стал виден не только пригорок, но и часть вражеского лагеря, вернее верхушки шатров. Вот только рассмотреть всё тщательно мне не дали. От отряда всадников отделилось четверо. Один поскакал к стене, а трое других – в мою сторону. Наверное, время хотят узнать? Не, прикурить, а я как раз в шапке, может, поговорить? А копья тогда зачем? Всадник попал в перекрестье прицела. Тук, тук, тук – гулко застучали выстрелы. Хельмут свалился первым, за ним полетели с коней кнехты. Падали красиво, как в кино, взмахнув ногами. В это время со стороны крепости раздался нечеловеческий вой, словно десятки людей одновременно почувствовали страшную боль. Вот только отвлекаться не стоило. По направлению ко мне уже двигалось не менее десятка, видимо, обозлились на потери.

– Хельмут! – закричал Виде, видя смерть своего любимца. – Убейте их! Мой Бог! Убейте всех!

Патроны в магазине закончились, запасные обоймы в санках, а два всадника продолжали нестись, наклонив копья. Всё, что я мог – сделал. На пригорке суета, пора было убегать, да только куда? До Бренко не успеть. На своих двоих от конного не скрыться. Это аксиома, которую и проверять не хочется, тем более на льду. Ни копья, ни бердыша со мной не было. Бл… «Бердыш», как можно было забыть про пистолет? За всё время я так ни разу и не воспользовался им. За десять метров до меня тевтонцы разделились. Один скакал чуть правее, в сторону саней, а другой точно хотел наколоть меня на копьё, аж руку приподнял, словно острога в лапе. Он-то и был у меня на мушке. Боясь не успеть, палец почти дёрнулся, а ноги уже сами понесли меня влево.

Бах! Бах! – раздались два выстрела.

Стрелял почти в упор, лошадь пронеслась мимо, и не отскочи я в сторону – прибила бы. Но отвлекаться на это нет времени, ещё две пули в широкую спину, прикрытую белым плащом, и всадник буквально клюёт головой, заваливаясь под копыта коня.

То ли от шума выстрелов, хотя рёв из крепости заглушал всё, то ли от впечатления странной смерти конных кнехтов, но всадники с крестами дали дёру. Из пистолета стрелять по ним, что в воздух палить – слишком далеко, даже для винтовки. Оставалось лишь проводить их взглядом.

– Лексей! Держись, я иду! – раздалось за спиной.

Обернувшись, я увидел бежавшего ко мне с обнажённым мечом Людвига, так и не надевшего кольчугу, зато полного решительности вступить в бой. Смелый человек, на всадника с одной железякой. Однако обошлось. Буркнул на ходу:

– Спасибо, что пришёл на выручку.

Уже вдвоём мы побежали к саням, боясь, что наш возничий даст дёру назад.

Я чуть не подпрыгивал, адреналин настолько взбудоражил меня, что, возвращаясь к санкам, обогнал Бренко метров на десять. Валит держал в дрожащей руке нож, во второй – поводья и озирался по сторонам. Корел не струсил, просто сильно волновался. С минуту мы переводили дух, пытались отдышаться, выпили по капле из зелёной фляги и наметили план действия.

– Надо обойти крепость с правой стороны, – запрыгивая в сани, сказал я, – заедем через Воротную башню. Людвиг, давай скорее, залезай.

Мы помчались в обход, а в крепости вовсю шла рукопашная схватка. Чего греха таить, русские и немцы всю жизнь были лучшими солдатами своего времени. Мы их частенько били, да и нас колотили, вот и теперь судьба свела два воинства в кровавой сече. Бились не за серебро и добычу, бились – за место под солнцем, как два равных по силе льва, где победивший получает весь прайд.

Впритык к крепостной стене стояли бараки гарнизона с пристроенным по фасаду крыльцом. Место внутри ограничено, и любое строение за исключением конюшен минимум в два этажа. И надо было такому случиться, что именно на этом пятачке повстречались старые знакомые. Когда начался штурм, пёс Полкан, прошмыгнув мимо новгородцев, спрятался под лавку в доме возле харчевни. Кто-то же должен добро охранять, а то балагур и сочинитель частушек Фёдор засел на чердаке и больше немцев выцеливает из самострела, нежели вещи стережёт. Тощий кнехт, отметившийся похабными выражениями при словесной перепалке, спрятавшись за широкую спину Ганса, избежал арбалетного болта и теперь пытался вломиться в избу. Ставни окошка треснули и вскоре слетели с петель. Тощий пролез внутрь.

Гав! Гав! – залаял Полкан на татя.

– Вот ты где, мерзкая псина. Сейчас я повеселюсь, а потом прибью тебя на дверях. – Немец попытался ударить пёсика шестопёром, но бревенчатая стена за спиной помешала замаху. После падения на льду под общий хохот всей братии всё, за что он ни брался, не ладилось. Словно Бог за грязный язык наказал сквернослова.

В этот момент на ступенях лестницы, ведущей на чердак, показался Фёдор, услышавший лай любимца крепости.

– А ну оставь божью тварь в покое! – негодуя, крикнул новгородец.

– Ты? – Немец узнал голос, певший частушки.

Бумц! – Болт вошёл чуть ниже живота по самое оперение, отбросив немца к стене таким образом, что тот ударился головой. Цервельер гулко звякнул.

– Айиви… – завизжал сквернослов, схватившись за живот.

Раненый привлекал внимание. Фёдор пробежал глазами по комнате, в поисках массивной вещицы, дабы закрыть выбитое окно – ничего подходящего не было. «Надо заметать следы, – подумал новгородец, – не хватало, чтоб ещё кто-нибудь залез». Подобрав шестопёр, он с короткого размаха ударил немца в лицо, после чего визг прекратился.

– Полкаша, постереги тута. – Фёдор сорвал с крючка старый тулуп и просто всунул его в проём. В комнате сразу стало темно. – Если что, я наверху.

Пёс, выбравшийся из-под лавки, грозно задрав хвост, приблизился к скрючившемуся трупу похабника, принюхался, фыркнул и, гордо задрав как флаг, заднюю лапу, отметился на поверженном враге, довольно ворча при этом. Был бы в избе домовой, то умер бы от хохота, видя улыбающийся оскал Полкана.

Храбрых арбалетчиков, защищавших стену у Флажной башни, уже не было в живых. Орденцы рубили дверцу, пытаясь проникнуть внутрь каменной твердыни, и судя по всему, сейчас захватят её. Некогда монолитный полукруг саней превратился в отдельные очаги сопротивления. Немцы брали вверх. Пятуня с тремя тяжеловооруженными новгородцами уже не в силах был защитить суздальцев, и те отошли к замку Пахома Ильича, где вести стрельбу можно было только из узких окошек под куполом крыши. С таким трудом отстроенная крепость оказалась негодна к обороне. Но и враг понёс огромные потери. Более сотни было сожжено, столько же побито болтами и стрелами. Потери в рукопашной один к одному, но для проигравшей стороны вся эта статистика станет не важна. Возле таверны бой развернулся с особым ожесточением. Из окон был слышен женский крик, и орденцы стремились овладеть зданием любой ценой. Трактирщик Пузан защищал своё добро, вооружившись оглоблей, отчего походил на людоеда из сказок. Фартук был забрызган кровью вперемешку с человеческими мозгами. Ни один доспех не налез на раздобревшего ладожанина, да и не нужен он был такому богатырю.

– А ну пшли вон! Неча вама тута делать! – Оглобля совершила полукруг и сшибла на красный от крови снег вылезшего вперёд тевтонца, пытавшегося копьём проткнуть Пузана. Из окна ойкнули. – Тише девки, не дам в обиду.

Едва он успокоил барышень, как перед ним появилась новая опасность. Расправившись за какой-то миг с двумя защитниками крепости, на Пузана выскочил гигант с кувалдой. Не обладавший завидной подвижностью, трактирщик каким-то чудом увернулся от разящего острия клюва, а потом и от обратного взмаха бойка, пролетевшего перед самым носом. Правда, пришось упасть на пятую точку, но вывернулся, обманул костлявую. Только надолго ли? Немец вновь замахнулся и дико закричал, выронив из рук страшное оружие, схватившись за лицо. За широкой спиной сидящего на снегу Пузана стояла девушка-посудомойка, державшая в руках сковороду, от которой дымком испарялись последние капли масла. В этот момент в немца полетела горящая головня, затем ещё одна. «Всем вольную»! – решил про себя трактирщик, воспрянул духом, подхватил выпавшую из рук оглоблю и пошёл крушить. За себя, за баб за спиной, за жизнь.

Замешательство среди орденцев наступило не вдруг. Сначала кто-то за стеной крикнул, что Хайнрик сбежал. Потом, что у руссов колдун и дело совсем плохо. А как не поверить? Вон, огнём жгут, что водой льют. А когда правый фланг, словно трава от ветра, подался резко назад, наступил перелом.

– Бренко! Бренко вернулся! – закричали с Воротной башни.

Санки влетели через распахнутые ворота и помчались по направлению к замку. Защитники воодушевились. Уж если с Яковом держимся, то с настоящим воеводой – одолеть сможем.

Людвиг облачился в бронь ещё в санях. В пять минут оценил обстановку и повёл последний резерв из суздальцев вместе с остатками отряда Пятуни в атаку. И всё у него получалось. Не успел приблизиться к первому противнику на расстояние удара, как тевтонец упал, словно меч у русского воеводы не простой, а кладенец, как минимум. Копейщики, бросившиеся на Бренко, тоже свалились. А ведь были в пяти шагах от него. Чудеса, да и только. В пылу сражения Людвиг и сам не понимал, как это выходит, но уверовав в свою непобедимость, показал пример остальным. Вылетело из памяти, как Лексей дал испить из своей фляги горьковатого настоя и пообещал прикрыть. И взметнулись мечи с секирами, зажужжали стрелы. Пошла Русь вперёд.

Снорька дрался возле санок с огнемётом. Смрад от обгоревших тел стоял жуткий. Дышать давно стало нечем. Сынишку Якова вытошнило уже не один раз, но, отдышавшись через шапку, вновь снаряжал самострелы и отдавал отцу, разившему врага без промаха. Ждан и Сеня лежали рядом, за санями. Наспех перевязанные и стонущие. После того, как орденцы поняли, что огня больше не будет, попытались захватить страшное оружие. Тут и нашёл свою смерть Гельмут, в попытке перескочить на лошади через новгородцев. Видя, что рыцарь попал в беду, оруженосцы побежали на выручку. Дрались жёстко, без пощады. Теперь санки обороняли всего трое. Снорька сменил очередной посечённый щит на новый, подняв его из-под ног. Пусть орденский, главное целый.

– Что, Яков, будем умирать? – с северным акцентом произнес свей.

– Ты присмотри за Андрюшкой, если я того… обещаешь?

– Обещаю. Больно-то как, – скривился Снорька, – мелковата доска.

Кнехт метнул в новгородца дротик-пюмбату и попал в неприкрытую щитом ногу. Строй из шести орденцев надвигался на сани. Шли осторожно, хотя и были в броне с головы до ног те, кто потерял бдительность, лежали вокруг. Одеты как рыцари, даже ноги прикрыты кольчужными чулками, но что-то в них было не то, стержня не хватало.

«Какие-то половинчатые», – подумал Яков, глядя на врага, и выстрелил прямо в закрытый шлем, похожий на бочонок. С двадцати шагов болт пробивает броню практически любого шлема. Причём владельцу амуниции будет уже всё равно. Не выдерживают людские позвонки. Так и случилось, вот только строй противника сразу схлопнулся и ускорил шаг.

– Поберегись! – раздался голос за спиной. – А-а-а-а, юроды! Прими-ка православное причащение, нерусь поганая!

Пузан вскочил на санки и приподнял красную от крови оглоблю над головой. Полубратья-рыцари бросились вперёд. В этот момент выстрелил Андрейка, так как отец уже схватил топор, и не промазал. С треском разорвали воздух один за другим два удара. Развернулась бесшабашная славянская удаль.

Бахх! – Оглобля опустилась на шлем.

Бахх!

Пузан молотил деревяшкой как молотобоец по крице, пока оружие не разлетелось в щепки. Выжившие враги одновременно рубанули по Снорри мечами. Один удар пришёлся в щит, а второй – в открытый правый бок. Свей, со стоном свалился на санки, а вместе с ним рухнул и его обидчик с застрявшим в разрубленной ключице топором.

– Снорька!

– Жив. Панцирь на мне… под… – Стурлуссон потерял сознание.

К санкам больше никто не приближался. Немцы побежали. Бренко рычал медведем, Пятуня и суздальцы не поспевали за ним. Щит Людвиг где-то потерял, перехватив меч двумя руками, комендант очищал свою крепость от завоевателей. И тут у тевтонцев возникли сложности с отступлением. Если войти в узкую брешь под постоянным огнём «Горыныча» и арбалетными залпами сложно, то убегать через неё стало практически невозможно. Проход завален телами с горкой. Кое-кто ещё дымится, кто-то пытается отползти. Река отступающих орденцев хлынула из крепости, спотыкаясь, бросая бесполезное оружие, давя раненых и калеча упавших. То, что не смог до конца сделать требушет, сделали люди. Два бревна, державшиеся на честном слове, не выдержали натиска толпы и завалились, давя почти вырвавшихся из кровавой мясорубки кнехтов.

Людвиг остановился перед проломом и с трудом перевёл дух. По льду реки, в сторону леса драпали недавние победители, так и не сумевшие сломить дух русского оружия. Сил преследовать не было, даже сдавшихся в плен не вязали.

Из избы высунул нос Полкан. Важно обойдя дом, пёс наткнулся на Ганса, лизнул его в щёку и присел возле него. Спустя минутку появился и Фёдор. Немцы два раза пытались залезть через окно, и дважды новгородец затыкал его тулупом, складывая убиенных в углу.

– Полкан! Ты где?

Гав! Гав!

Фёдор подошёл к животине, почесал за ухом любимца и присмотрелся к лежащему раненому немцу, опознав в нём своего оппонента по частушкам.

– Вот оно как бывает, шёл за шерстью, да сам стриженым оказался. Потерпи, сейчас помогу. – Новгородец взвалил немца на себя и понёс в избу.

Ночью ломбардцы попытались уволочь требушет поближе к лесу, чтобы разобрать на части и умотать подальше из негостеприимных мест. Шесть запряжённых лошадок готовы были уже начать движение, как лёд ожил. Около десятка «снеговиков» при свете луны приподнялись во весь рост и дали залп из арбалетов.

– Снежные дьяволы! – заорал Паоло.

Ратники в белых маскировочных халатах, молча, перезарядили оружие, выстрелили ещё раз и поспешили к санкам. Привязанные к лебёдкам транспортные средства вскоре потянули к крепости, вот только противник этого уже не заметил. Требушетники бросились бежать в разные стороны, вспоминая святых и чёрта, главное, чтобы помогли. Но это был не последний бой за крепость Орешек. Утром, раненный в плечо шальной пулей фон Виде, лёжа в палантине, приказал уводить остатки своей армии в Копорье, даже не похоронив павших тевтонцев. Чиполло попытался выпросить помощь с транспортировкой своего детища у Ульриха, на что получил предложение оставаться и договариваться с руссами. Сумма выкупа, назначенная Яковом, превышала стоимость требушета в два раза, а попытка поджечь конструкцию завершилась смертью ещё девяти ломбардцев. После этого даже самые смелые сникли. Двести пятьдесят кнехтов с огромным обозом раненых, бредущие по заснеженной дороге, представляли собой жалкое зрелище. Впереди полторы сотни вёрст через земли ижорцев и водь, где о помощи местного населения можно было и не мечтать. И как водится, почуяв слабину, на спящий у реки лагерь напали корелы. Перебили с два десятка конюхов и, захватив почти половину всех лошадей, исчезли, а через сутки колонну обстреляли ижорцы. До Копорья доползло сто семьдесят человек, включая ломбардцев. Спустя три недели князь Александр навестит их, тем самым дав почувствовать Ордену, что на востоке немцам делать нечего.

6. Гюнтер и Нюра

Пахом Ильич еле сдерживал слёзы в своём кабинете. Только что он разговаривал с дочерью и чуть не прибил её. Хорошо, что Марфуша забежала и заслонила Нюрку собой, держа в руках годовалого сынишку. Прогулки под луной и сидения в крытом возке до добра не довели.

– Стыд-то, какой, – бормотал Ильич. – Что ж делать? Надо к свадьбе готовиться, не в монастырь же любимую дочку отправлять.

За дверью стояли Гюнтер и ревущая в два ручья Нюра, утешаемая матерью. Во дворе, на лавке сидел Илья, крутя в руках кнут и размышляя, каким образом облегчить инструмент порки. То, что сестру будут лупешать, мальчик не сомневался, посему и старался свести к минимуму боль от наказания.

– Не хнычь! – Марфа обняла дочь. – Батька сейчас остынет, и всё будет хорошо. Он всегда такой, сколько его помню, вот тебе крест.

– Да я-то что? Ыыы… папка Гюнтика убьёт. – На секунду прервавшийся плач начался с новой силой.

Дверь в кабинет распахнулась. В проёме стоял Пахом с красными глазами.

– Зайдите… все! Думать будем. – Ильич развернулся и зашагал к креслу.

На столе стояла бутыль с вином и три бокала. Начался семейный совет.

– Дочка! Ты знаешь, кто такой Гюнтер Штауфен?

– Да, Гюнтик – твой гость полоненный, – ответила Нюра, утирая нос платком.

– Многого ты не знаешь, этот Гюнти… Гюнтер – сын императора всех немцев. Вы хоть представляете, в какой церкви вас венчать? – После слов Пахома Ильича воцарилось молчание.

Штауфен не хвастался перед возлюбленной своим родством, да и вообще старался не рассказывать об этом. У влюблённых есть более интересные темы для разговора, да и союз с дочерью новгородца, владевшего помимо торговой сети лавок в нескольких городах ещё и целым островом с крепостью, он не считал маргинальным. Что ж касалось вопроса о знатности рода, то Пахом Ильич рассказывал о далёких предках из инглингов и драговитов. Впрочем, любой житель близлежащих озёр, не особо кривя душой, мог причислить себя к этим громким родам и даже считать себя князем, если умудрялся подтвердить звание военной силой и не умереть.

«Кто я? – размышлял Гюнтер. – Бастард, хоть отец и признал сыном, однако о каком-либо наследовании короны речи и не велось. В немецких землях точно ничего не светило, особенно после того, как четыре года назад Фридрих послал своего побочного сына с вооруженными галерами в Пизу и предложил пизанцам присоединить к нему свои суда, чтобы совместно захватить прелатов, но почему-то командовать поставил брата-бастарда Энцо. И, несмотря на то, что пизанский флот под командованием адмирала мессера Уголино Буццакерини разгромил генуэзцев, а кардиналы-легаты и их сопровождающие, спешащие на Вселенский собор, попали в плен, Гюнтеру практически ничего не перепало. Да, за ту золотую утварь, что он успел прихватить, было собрано небольшое войско. Но где оно сейчас? Серебра, земель, подкреплённого титула, даже свободы – нет. Значит, он пустое место, простой рыцарь, коих пруд пруди. Но здесь, в Новгороде, появилась Она. Все заботы и невзгоды отошли на второй план, и теперь, после слов отца Нюры, вновь обрисовались чётко и ясно».

– Гюнтик, так ты княжич? – удивлённо спросила девушка.

Крутивший до этого момента в руках листочек из блокнота, Ильич вдруг смял его. Читать и писать, как это делает Лексей, он уже выучился, и написанная на бумаге информация ужасала. Без упоминания дат и немного в иносказательном смысле сообщалось о том, что Манфред может быть избран королём Сицилии и Апулии и короноваться в Сицилийском Монреале через пять лет, как удушит папашу пуховиком. Энцо же пророчилось стать наместником в Ломбардии, однако, потерпев поражение от армии Болоньи, попадёт в плен и умрёт в клетке, как зверь. «Будь что будет», – решил Пахом.

– Не просто княжич, он может стать королём, как это собираются сделать его братья Манфред и Энцо, ублюдки императора Фридриха. И если Гюнтер примет нашу веру, то королевства Сицилии и Апулии ему не видать как собственных ушей.

Бух! – Марфа свалилась на пол.

– Нюрка, воды мамке! – Пахом бросился к жене.

Девушка, недолго думая, схватила бокал с вином и выплеснула матери на лицо. От подобного действия Марфа пришла в себя. Вскоре совет продолжился. Ильич выпил сам, подлил в хрустальные кубки Гюнтеру и жене, подошёл к стене, палкой отодвинул занавеску и продолжил речь, указывая на карту:

– В случае венчания в православном храме я смогу выкупить вот эти земли для вас. – Указка уткнулась в область современного Петербурга. – Если нет, то живите здесь. Дом новый построим, всё как у людей будет, даже лучше.

И тут Штауфен призадумался. Отец всю жизнь противился Риму, ставя под сомнения институт наместника Бога на земле. Одно только отпущение всех грехов великим понтификом для преступников всех мастей за участие в противостоянии Фридриху поколебало католическую веру Гюнтера до основания. А ведь Папа априори безгрешен. Как такое возможно? Значит, возможно, когда есть выгода. А если так, то кто даст гарантию, не куплены ли красные ботинки далёким от веры человеком? То-то и оно. Что уж говорить после обмана с крестовым походом в Ижору, тут доверия папистам не осталось и вовсе. Штауфен был уверен, что раскол в церкви произошёл из-за нежелания делить власть над паствой и, если бы не алчность, то все были бы едины в вере. Положа руку на сердце, он и молился-то не более раза в неделю, не понимая, как частота молитвословий может отразиться на отношениях Бога и его самого. Либо ты веришь, либо нет. Нельзя быть немножко верующим, а все знакомые священнослужители выглядели именно такими. Будут ли отличаться схизматики новгородских храмов от своих латинских коллег, предстояло только выяснить.

– Какие гарантии будут даны? – Немец привстал с кресла.

– Пока… никаких. Но замок можно начинать строить уже этой весной. Хочешь собрать урожай – сначала посади в землю зерно. – Ильич улыбнулся. Самый сложный этап, по его мнению, был позади.

– Мне надо подумать. В любом случае, я буду свататься к вашей дочери. – Гюнтер поклонился Пахому Ильичу.

Теперь обморок чуть не случился у Нюры. Выпроводив дам за дверь, мужчины уселись за стол и после долгого смотрения глаза в глаза стали обсуждать политическую обстановку в регионе, оценивая вкус красного и белого вина. Судя по двум опустевшим бутылям, разговор о политике был интересным.

– А вы знаете, Пахом Ильич, почему случилась война между пизанцами и флорентийцами? – Гюнтера немного повело от выпитого, но поведать историю считал необходимым.

– Нет, не знаю, но всю жизнь мечтал узнать. – Ильич даже не понял, о какой войне пойдёт речь.

– На коронации отца присутствовали многочисленные посольства всех городов Италии, в том числе немало достойных граждан Флоренции и Пизы. Случилось так, что один кардинал, чтобы почтить послов, пригласил на обед флорентийцев. Один из них увидел в доме маленькую собачку и попросил ее у хозяина. Тот пообещал удовлетворить его желание и прислать пёсика с первой оказией. На следующий день кардинал угощал пизанских послов, и, как назло, одному из них приглянулась та же самая собачка, которую он захотел получить в подарок. Кардинал запамятовал о своем обещании флорентийскому послу и посулил ее пизанцу. Представляешь, прожженный интриган, помнящий о каждой мелкой монетке, позабыл, что кому обещал. Отец, когда рассказывал, то смеялся до колик в животе. – Штауфен допил вино и поставил бокал рядом с бутылью.

– И как он выкрутился, хотя сдаётся, что собачку нарочно выставляли напоказ. – Пахом долил вино и поёрзал, удобнее устраиваясь в кресле, продолжая слушать будущего зятя.

– Флорентиец прислал за собачкой слугу и получил ее. Когда за ней пришли от пизанского посла, оказалось, что песика увели к флорентийцам, и пизанец посчитал это за оскорбление. Узнать подробности он не смог, так как кардинал прикинулся больным и никого не принимал. Прошло несколько дней и, встретившись на улице, послы вспомнили про собачку. Дело дошло до драки. Пизанцев было больше, и они победили. Тогда флорентийцы собрали всех земляков в Риме и подкараулили пизанцев вечером. Наутро избитые пизанцы отправили гонца в свой город. И тут начинается самое интересное. Не успел гонец привезти письмо, как пизанская коммуна немедленно наложила арест на все товары и имущество флорентийцев в Пизе, что составляло немалую сумму. Отец оплатил свои долги, кардинал получил какую-то цацку, а города стали заклятыми врагами. – Гюнтер подошёл к стене с картой, осмотрел рисунок и стал замерять пальцами расстояние до Новгорода от предполагаемых будущих земель.

– К чему ты историю эту поведал? Али думаешь, что тесть совсем неуч и принципа «разделяй и властвуй» не разумеет? – Ильич усмехнулся. История противостояния Новгорода и Суздаля знала примеры много коварнее.

– Как можно? Пахом Ильич, я к тому, что если есть достаточно средств для покупки земель, то может, проще выручить небольшой городишко?

– Городишко, говоришь, может, уже и на примете есть, покажи? – Пахом приблизился к карте, держа в руке трёхрожковый подсвечник.

– Вот, Самолва называется, это здесь, в этих местах. Я там был однажды.

– Там Орден сейчас, постой. Всё, что по эту сторону Чудского озера, закреплено за Новгородом, псковичане не при делах. Значит, продадут за бесценок. Узнать бы, кто вотчиной владеет, договориться о купчей да направить кое-кого порядок навести. – Ильич мысленно представил, как договаривается с князем Александром о защите самолвинских земель.

– Я смогу договориться с наместником Пскова, чтобы разрешили возводить замок, а затем, – Штауфен лукаво улыбнулся, – охотничий пёсик или ловчая птица…

– Повод придумаем, а ты молодец, Гюнтик. С таким мужем Нюрка не пропадёт. – Ильич похлопал немца по плечу. – Это дело надо обмыть.

То, что русскому хорошо, – немцу смерть. Пить Штауфен если и умел, то плохо, так как вскоре задремал за столом. Пахом перетащил его на софу, укрыл одеялом и отправился в секретную комнату за гобеленом. Нужен был совет Лексея. Рация, привезённая компаньоном, была тяжела, занимала целый сундук и требовала высокую антенну. Флюгер с оклеенным фольгой петушком был заменён на сверкающий серебряным блеском пустотелый аналог. После чего переставлен на стальную разборную трубу высотой в пятнадцать аршин и заземлён. Подобные петушки теперь стояли и на домах Сбыслава с Гаврюшей, но исполняли лишь роль громоотвода.

– Лексей, Лексей… это Пахом, приём, – повторял несколько раз Ильич, прерывался на пару минут и начинал вновь.

Спустя полчаса радиосеанс состоялся. Компаньон поведал об осаде крепости. О том, что тевтонцы бежали в Копорье и, если Александр соберёт человек триста ополчения, то вместе со своей дружиной сможет выбить их из города, пока есть такая возможность. А пока суть да дело, срочно просил прислать новобранцев для усиления поредевшего гарнизона. На этом военные новости заканчивались и начался обыденный разговор. Алексий заочно поздравил Гюнтера с Нюрой и пообещал немедленно выехать в Ладогу, сопровождая полон и трофеи, а оттуда двинуться в Новгород.

– Завтра же в Рюриково городище поеду, говорят, князь там, передам твоё предложение. Ой, чуть не забыл, жена Якова про мужа с сынишкой спрашивала, как они? – Ильич вспомнил, как по дороге к своему терему заезжал в дом бывшего приказчика Григория Фёдоровича, чтобы передать жалованье и поклон.

– Живы. Я с собой мешок писем, то есть бересты везу. Все, кто ночь пережили и имеет родственников, отписались. Почти сотню схоронили. С Торжка все полегли, суздальцев пять человек осталось, ростовских – двое. Черниговских и смолян больше нет. Флажная башня сгорела вместе с пруссами. Так что тяжко было, Пахом Ильич, еле отбились.

– Буду ждать. Конец связи. – Новгородец выключил рацию.

Утром Пахом навестил лавку, после отправился к Сбыславу, там дождались Гаврилу Алексича, и все вместе поехали в Рюриково городище. От судьбы этого мероприятия зависело многое. У Новгорода появилась возможность очистить Водь от иноземных захватчиков, кои распылили свои силы по многочисленным замкам, готовясь подавить восстание прибалтов и пруссов. Кочевники с востока были слишком далеко, и можно было воспользоваться частью армии Ярослава. Поход на Копорье был необходим, так как торговый сухопутный маршрут через Псков оказался временно закрыт. Проехать можно, но только ганзейским купцам Любека и Гамбурга. Новгородских не пускали, предлагая продавать свой товар на месте оптом, что вело к демпингу в торговле. То, что город входил в торговый союз, крестоносцев не волновало. Будь ты трижды католиком, если из Новгорода – гуляй лесом, а там и без зипуна остаться можно. Фактически каждый день подобных ограничений сбивал с Новгорода серьёзную сумму серебра.

Возок скользил по укатанному снегу, дымя трубой печки. Сбыслав обглодал гусиную ножку и находился в растерянности. Куда бы выбросить косточку?

– В пепельницу кидай, – подсказал Гаврюша, знающий крытый возок как свои пять пальцев.

– Это что такое? – удивился Якунович.

– Да вот, рядом с дверцей, ящичек, пепельница называется. – Гаврила Алексич откинул крышку мусорного сундучка и показал другу, куда можно положить остатки пищи.

– А почему пепельница? Золы вроде нет, – не унимался Сбыслав.

– Бес его знает. Я у византийца тож как-то выяснить пытался, так он мне такую околесицу наплёл, про какой-то табак, в общем, туда кидай. – Крышка сундучка захлопнулась, принимая в своё чрево косточку.

Городище, куда приехали друзья, располагалось в двух верстах от храма Святой Софии на берегу озера Ильмень. Центральная часть поселения была укреплена рвом и валом с деревянным кремлём внутри. Там-то и обитал Александр вместе со своей дружиной и ближними боярами. Если не вдаваться в подробности, то Городище и было сердцем столицы, задолго до того, как она была построена. Возле кремля стояли три десятка дворов. Чтобы проехать к резиденции, надо было обогнуть их, после чего дорога вела к укреплённым воротам. Крытые санки остановили стражники, интересуясь целью визита.

– К Александру Ярославовичу! Бояре из Новгорода, али возок не признал? – Возничий сам был одет как боярин, и лишь только кнут в руке выдавал его за слугу.

– Возок признал. Только ты, Митяй, отвечай, когда спрашивают. А то не посмотрю, что у Пахома Ильича служишь, вмиг мордой в снег зароешься. – Стражник перехватил копьё в левую руку и стал всматриваться внутрь возка через стекло двери.

Дверца отворилась, и изнутри раздался голос:

– Гришка, князь у себя али на ловиты ускакал?

– У себя, Пахом Ильич. Прихворал он, животом мается. Какие уж тут ловиты, лекарь ромашку только заварил, вон, понёс уже. – Гришаня показал в сторону проёма ворот, через который было видно, как на крыльцо терема по ступенькам поднимается мужичок с ковшиком в руках.

– Дай бог ему здоровья. Однако дело у нас срочное. Пропустишь, али как? – Пахом высунул руку, давая стражнику пару мелких монеток.

– Конечно, проезжайте. Сейчас только Якову доложу. Митяй, правее держи, не загораживай проезд. – Стражник юркнул в открытые ворота, направляясь к пристройке с левой стороны от терема.

– Эх, молодёжь. Жрут всякую гадость, а потом пузом страдают, – буркнул Сбыслав.

Однако Якунович был не прав. Князя пытались отравить, и лишь только обильное питьё во время трапезы уберегло Александра от печальных последствий. Строган и тут приложил свою руку. Да, видимо, пошатнувшееся финансовое положение не позволило приобрести надёжный, а значит, и более дорогой яд. Лекарь поил больного отваром конского щавеля всю ночь, затем ромашкой, а когда не помогло, прибегнул к более радикальному средству – промыванию клизмой. Бурдюк с раствором приподнимался выше уровня больного, после чего через овечью кишку с серебряной насадкой использовался по назначению. Процедура неприятная, но ради здоровья можно и потерпеть. Если б и это не помогло, то оставался камень безоар, который извлекали из кишечника медведя.

Через некоторое время князь, лёжа на лавке, принял новгородских бояр. Сбыслав и Гаврила Алексич уселись напротив. Пахом Ильич развернул карту, закреплённую между двумя рейками, и с помощью крупной кнопки повесил на стену.

– Фон Виде отступает после разгрома под Орешком назад в Копорье. С ним около двухсот кнехтов. В самом городке ещё сотня, не более. – Ильич показал указкой маршрут движения немцев.

– Откуда знаете про тевтонцев? – тихим голосом спросил князь.

– Человечек у меня там. Донесения с купцами регулярно шлёт, – ответил Сбыслав.

– А надёжный?

– Покуда не обманывал. Рыцарь тот, у него в доме гостил.

Якунович не стал рассказывать, что в письме родственник жены умолял пристроить его в Новгороде, так как оказался вынужден жить всё это время в землянке, отдав дом оккупантам.

– Понятно. А давно сеча под Орешком была? – Александр приподнялся с лавки, но вставать не стал.

– Три дня назад. Пять сотен немцев посекли, полон изрядный захватили, в Ладогу ведут, – поведал Пахом.

– Выбить орденцев из Копорья можно, только и вы должны мне помочь. Соберёте ополчение?

– С этим, княже, хуже. Если б город пришлось оборонять, тогда без вопросов. Встали бы все, а так… Охочих людей мало наберётся. Посадник на нашей стороне, но Строган… Гнида недобитая, народ мутит, всё под немца лечь желает. Человек сто наберём, не больше. – Гаврюша поправил кошелёк на поясе. – Если что, заплатим.

– Беда ваша бояре в том, что у семи нянек дитя без глазу. Готовьте ополченцев, снаряжайте обоз, через два дня выступаем. – Князь поёрзал и вскочил с лавки, направляясь к двери. Новгородцы сделали вид, что ничего не произошло.

После совещания у Александра бояр пригласил к себе Яков, где подробно обсудили набор продовольствия и денежную компенсацию за поход. Крытый возок выехал из ворот кремля уже под вечер. Ильич разливал из фляжки полюбившийся друзьям коньяк и, поднеся наполненный к губам стаканчик, спросил:

– Сбыслав, ты не в курсе, кто о псковских вотчинах всё знает?

– Михайло Сытинич. Он земельку возле Тёплого озера лет пять назад приобрёл. Да только не впрок. Говорил я ему тогда… Не послушался, борти поставил, а теперь немец его мёд жрёт.

– Ага, помню, всё жаловался, что жена ругает. Купчей даже по голове била, что печатка свинцовая отлетела, до сих пор найти не могут. – Гаврюша захихикал.

– Что, прямо по голове? – Удивился Пахом.

– Ну, может, по голове всего разок, но печать потеряли точно. Любушка у него не только вумная, как вдарит, мало не покажется.

– Ты-то откуда про жену Михайлы знаешь? – Якунович уставился на своего друга.

– Знаю. Мы ж с детства соседями были. – Левая щека Гаврилы Алексича сделалась пунцовой, как двадцать лет назад, когда Гаврюша пытался неудачно ухаживать за Любушкой.

– А тебе какой интерес в псковских землях? – Сбыслав обратился к Ильичу.

– Дочку замуж выдаю, хотел землицы прикупить, подарок сделать.

– Вот оно что. Хм-м, а как с немцем договоришься? Они наши грамоты даже рассматривать не будут, наверняка уже кому-то земли отписаны. Но если интересно, то к Сытиничу заехать можно. У него мёд сорокалетний есть. – Якунович залпом выпил коньяк и резко выдохнул. – Что скажете, бояре?

– А поехали! Заодно про ополчение потолкуем, – ответил за всех Гаврила Алексич.

Некоронованный медовый король Новгорода Михайло Сытинич встретил дорогих гостей на крыльце. Сват навестил его в первый раз после свадьбы детей, и приезд Сбыслава Якуновича с друзьями стал неожиданностью, тем более что на дворе почти ночь.

– Михайло, ты уж извини, без предупреждения. От князя мы только возвертаемся, – начал было заводить разговор Сбыслав.

– С каких это пор сват предупреждать должен, что родственников навещать будет? Заходите в дом бояре. Проголодались, небось?

Сытинич проводил гостей до светлицы. В это время Любушка подгоняла стряпуху, стараясь собрать яства и выставить на стол, дабы не ударить лицом в грязь перед уважаемыми людьми. В ход пошли пироги, половинка гуся с печёными яблоками, ещё не остывшая в печи каша и полный, с горкой, поднос жареной рыбы. Как назло, приличного заморского вина в доме не было, а доставать старинные меды без разрешения мужа было нельзя. «Неспроста приехали, – думала Любушка, – эх, была не была».

– Афонька, дуй в погреб да неси маленький бочонок с мёдом, тот, что в углу стоит. Он в паутине весь, не ошибёшься.

Вскоре стол был накрыт узорчатой скатертью и на нём стали появляться подносы с едой. Всё было хорошо, но чего-то не хватало. И когда вслед за Любушкой вошёл Афонька с бочонком, гости радостно вздохнули. «Умничка!» – так и хотелось сорваться с уст подмигнувшего сообразительной супружнице Сытинича.

– Мы к тебе не просто так заехали, Михайло. Слышали, что земелька у тебя в псковских вотчинах имеется. Друг мой, Пахом Ильич, дочку замуж выдаёт. Вот решил подарок сделать, землю купить хочет. – Якунович посмотрел на Любушку, внимательно следя за её реакцией. Боярин давно знал, кто играет первую скрипку в доме, и теперь по её поведению можно было понять, удачно закончится разговор или нет.

– Есть земля. На Чудском озере, деревенька Самолва. Да только…

Сытинич запнулся на полуслове. Маленькая ступня Любушки надавила на ногу мужа с такой силой, что у медового короля чуть ли не брызнули слёзы.

– Михайло, ты не темни. Все знают, что Псков под немца лёг. Но коли молвить не хочешь, никто за язык тебя тянуть не станет. Потом обсудим. Я уже говорил, что мы только от князя. Через два дня войной идём на Копорье. Посаднику скажем в самый последний момент.

– А что за тайны такие? – удивился хозяин дома.

– Строган. Чтоб его пчёлы закусали. Есть мнение… – Гаврила задумался и досказал свои подозрения до конца: – зла он желает Новгороду, письма в Орден шлёт.

– А доказательства где? – в разговор мужей встряла Любушка. Сие было неслыханно, но умной женщине многое прощалось, да и знала она присутствующих с самого детства.

– Прямых доказательств пока нет. Только косвенные. Но если мы захватим Хайнрика фон Виде в Копорье, – Пахом чуть по столу не стукнул, – то они будут. Шлёт он грамоты, дружок мой Удо поведал, когда мы в последний раз разговаривали на Ореховом острове.

– Пока это только слова. Строган посмеётся и будет прав. Вы спровоцируйте его, пусть выкажет свою гнилую сущность. А если не получится – разорите его, – сказала Любушка, а потом добавила: – Жаль жёнкам пока нельзя городом управлять, я б этого Строгана на чистую воду вмиг бы вывела.

– Это как? – удивлённо спросил Гаврюша.

– Так я вам и сказала. Думайте своей головой.

– В общем, ты определись да ответ завтра дай, – хотел подытожить разговор Сбыслав, – с нами на немца пойдёшь али дома за стенами крепкими сидеть будешь, да про псковские земли подумай.

– Про деревеньку опосля поговорим, с наскока такие дела не делаются. А в Копорье пойду, рассчитывайте на меня, тридцать ратников с обозом выставлю, сын поведёт. – Михайло убрал свою ногу под лавку, дабы жена не смогла достать.

– За сына спрятаться хочешь? – Любушка стала похожа на тигрицу. – Всё, медвежонок, больше ко мне не подходи.

– Э-э-э… я хотел сказать, сын помогать будет людей собирать, а поведу их, конечно, сам. Как же иначе? Правильно я говорю? – вовремя исправился Сытинич, чем заслужил поцелуй в нос.

– Да, да, правильно, – в три голоса подтвердили гости.

Задерживаться далее не имело смысла. Митяй развёз бояр по домам и уже собирался распрягать «Руссобалт», как возле ворот раздался приглушённый свист.

– Кому там не спится? – Возничий подошёл к створкам ворот.

– Митяй, выйди. Поговорить надо, – ответили с улицы.

– Вот ещё, – фыркнул возничий, – делать мне больше нечего, как на ночь глядя ворота открывать.

– Ты подойди ближе, я и так скажу, – ласково ответил незнакомец, – не орать же на весь конец.

– Шёл бы ты своей дорогой… – грозно возразил Митяй, как в этот момент из-за забора перелетел маленький свёрток и шмякнулся в снег, прямо возле полозьев саней.

На возке, по бокам, находились два фонаря, так сказать, габаритные огни. Толстые фитили были установлены в стеклянных футлярах наподобие лампадок и в принципе походили на керосиновые лампы. Света давали немного, но в темноте, в радиусе пяти аршин можно было разглядеть дорогу и окружающую местность не хуже, чем от огня факела. Благодаря этому освещению Митяй и смог разглядеть предмет на снегу.

– Это тебе. Завтра утром буду ждать возле колодца. Держи в руках кошель, я сам подойду.

За забором послышался хруст снега, становившийся с каждой секундой более отдалённым. Незнакомец уходил прочь. Митяй нагнулся, подобрал свёрток и внимательно осмотрел его, не забыв обнюхать. В городе иногда шутили, подбрасывая кошели, предварительно напакостив. Брали пахучую субстанцию жизнедеятельности животных, а иногда и человека, клали её в кошель и оставляли на видном месте, наблюдая за доверчивыми горожанами. Обрадовавшись находке, новгородец запускал руку внутрь, пачкался, после чего осыпал округу проклятиями и старался поскорее ретироваться с места своего позора. Подсматривающие безобразники хихикали и ожидали новую жертву своих развлечений.

«Э-э-э, да тут и впрямь что-то стоящее», – решил про себя возничий. Развязал узелок и вытряхнул содержимое на ладонь. Серебрянных кусочков набралось на пять ногат, почти месячная зарплата шофёра. Поразмыслив, Митяй отправился к Пахому Ильичу. Деньги просто так через забор не кидают, значит, взамен потребуют услугу, а предавать хозяина, недавно устроившего его на работу, Митяю не хотелось. И дело было не в бессеребрянности бывшего псковичанина, Митяй до своего обидного увечья был воином. С тугим луком в руках защищал Изборск от орденцев, а когда при штурме ему раздробили левую руку, то обращаться с любимым оружием он уже не мог. Живым выбрался из той мясорубки – чудом. В Пскове инвалиду рады не были. Немного помыкавшись, бывший стрелок отправился искать лучшей доли к князю в Городище, а услышав, что Пахом собирает людей, знакомых с воинским делом, пришёл к нему. Новгородец помог, и теперь возничий захотел ответить на добро.

Тук, тук! – Митяй постучался в дверь кабинета Ильича.

– Ильюшка, ты? – раздался голос внутри. – Заходь.

– Это я, Митяй. Дело у меня… важное.

Выслушав своего шофёра, Пахом предложил не ходить утром к колодцу. Если Митяй интересен незнакомцу, то наверняка проявит себя ещё как-нибудь. Однако и делать вид, что ничего не произошло, тоже не стоило.

– Ты повесь кошель на пояс таким образом, чтоб виден был. Утром сходишь в лавку, к бронникам. Попросишь, чтоб нашили новую кожу на кольчужные перчатки, а пока делать будут, покрутись там, кошелёк засвети.

– А если подойдёт кто, да интересоваться про кошель будет? – спросил Митяй.

– Думаю, вопрос у них будет один… на кой ляд мы ездили к князю в Городище. Если что, ты краем уха слышал, мол, в поход к Ореховому острову собираемся.

– Добро, Пахом Ильич. Если будут спрашивать, то так и отвечу. Если не про это, то промолчу.

Митяй вышел из кабинета, унося с собой кольчужные перчатки, а Ильич со свечой в руке отправился в опочивальню: «Спросят у тебя, Митяй, как пить дать спросят. И опосля спрашивать станут, вот доживёшь ли ты? Зря кошель поднял». День выдался на редкость сложным.

* * *

Пятница самый шумный день в Новгороде – день большого торга. Городские ворота открываются на час раньше положенного, впуская санные поезда окрестных смердов и не успевших въехать в четверг купцов из других городов. На рынке в это время не протолкнуться. Зазывалы расхваливают товар, хватают за руки, стараются подвести именно к своему лотку. Тут же где громким криком, а где щелчками кнутов пытаются проскочить промеж толпы волокуши и разнообразные возки. Где-то завалились корзинки с гусями, а где-то изловили нудачливого воришку и всем миром учат его. Людской гам и ржание лошадей сливались в один клубок звуков, столь приятный новгородскому тысяцкому. Чем больше людей на торгу – тем заметнее поступления в казну. Но в эту пятницу тысяцкий Вратислав предпочёл уединённое и тихое место на Софийской стороне. Сам город делился на две половины: Торговую, и Софийскую. Первая, названная так по размещению здесь общегородского торга вкупе с многочисленными иноземными торговыми дворами, включавшая в себя Славенский и Плотницкий концы, располагалась на правобережье. Вторая, где располагался кафедральный Софийский собор и двор новгородского владыки, соответственно на левобережье. На Софийской стороне находились – Неревский и Загородский концы, а также Людин, называемый иногда Гончарский. Боярин Строган Наездинич попросил о встрече в одном из своих теремов на Неревском конце. Как ни неприятен был боярин, но отказать одному из самых влиятельных политиков города тысяцкий не мог. Должность выборная, и приходится поддерживать хорошие отношения со всеми, кто держит руку на пульсе управления городом.

– Тпрру! Стой, Савраска. – Возничий потянул вожжи на себя. Санки проехали ещё полметра и встали у распахнутых заранее ворот.

– Лука, постой тут, скоро обратно поедем. – Тысяцкий отдал распоряжение, вылез из санок и зашагал по утоптанному снегу внутрь двора, где его ожидал Строган.

Разговор был недолгим. Хлебный олигарх напомнил про щекотливые моменты, когда избирали тысяцкого, мимоходом поинтересовался: давно ли не было пожара в шикарных хоромах чиновника, здорова ли семья и как поживает внебрачный ребёнок, свезённый два года назад на воспитание в Перынь. Услышав это, тысяцкий почувствовал себя неловко, хотелось поскорее покинуть место встречи, забыть Строгана и, вообще, предаться своему любимому занятию – пересчёту личной казны. Но не тут-то было. После многообещающего монолога. Наездинич перешёл к сути своей проблемы.

– Пахом Ильич, чтоб гореть ему синим пламенем, собирается кликать ополчение. Островок свой Ореховый защищать. Так вот, надо сделать так, чтобы ни один новгородец в ополченцы не пошёл.

– Как же так? Всё, что на Неве – Новгороду принадлежит. Сиречь, моя прямая обязанность подсоблять в защите. Не поймут меня.

И тут Вратислав задумался. Если бы Строган хотел просто уничтожить Пахома Ильича, то наверняка нашёл бы более простой путь: убийцу с отравленной стрелой али ещё как. Но Пахом сейчас не один, многие именитые бояре не просто поддерживают его, а значит, проблема не в личности. Знать, делают они что-то, что Наездиничу поперёк горла встало. Не догадался тысяцкий только про то, что интересы собеседника давно уже вышли за простую торговлю продовольствием и он, как паук, создал торговую сеть в княжестве, где хлебные дела были лишь верхушкой айсберга. А почувствовав угрозу, станет защищать свои инвестиции, причём всеми доступными средствами, отчего следующая прозвучавшая фраза вывела Вратислава из себя.

– Захочешь остаться на тёплом месте, а не под лёд нырнуть, видеть детей и близких живыми и здоровыми, сделаешь, как сказано. А не то…

Хрясь! – Наездинич не успел договорить, как тысяцкий схватил его за грудки и ударил головой в нос боярину.

– Паскуда! Только тронь моих деток.

Добить лежащего на спине Строгана не дали. Внезапно возникшие холопы боярина скрутили и бросили на снег Вратислава. Лука упал рядышком, пытаясь помочь. Несмотря на то, что Наездинич почти прямым текстом сообщил о нарушении давней договорённости, по которой бояре Новгородского совета на кресте обещали ни при каких обстоятельствах не лишать жизни своих коллег, добивать чиновника не стали. Зачем устранять ценный ресурс, крепко сидящий на крючке компромата? А информация была более чем смертельна.

– А не то на совете узнают, как ты мыто с готландских торговых гостей к себе в скотницу положил. – Строган утёр разбитый нос снегом, сплюнул кровавой слюной и пошёл к заднему двору, где его ожидали сани. Не оборачиваясь к своим прихвостням, тихо вымолвил: – Отпустите его.

Слёзы потекли по щекам тысяцкого. Противопоставить Наездиничу было нечего. И если поход на сторону ещё можно было объяснить жене, то скрадывание налогов грозило смертной казнью. В лучшем случае, скинут с моста в Волхов, а там уж как свезёт. Как говорится, знал, на что шёл.

– Поднимайся, Вратислав. – Лука приподнял тысяцкого, стряхивая с него налипший снег. – Домой?

– Нет. К посаднику.

По дороге тысяцкий стал лихорадочно вспоминать в своей памяти тот случай, когда Спиридон привёл к нему Грота. Торговая пошлина, которую должны были уплатить иноземцы, вышла внушительной, порядка ста семидесяти гривен за год торговли. Пятьдесят из них Вратислав забрал себе, тридцать осели у посадника, десяток перепал Нисиму. В городскую казну лёг лишь жалкий остаток. Свей тогда попросил у него пергамент с печатью, якобы для отчётности. Если этот документ всплывёт, тогда не отбрехаться.

Посадник принял своего друга незамедлительно. Оказывается, Строган был у него за час до встречи с тысяцким и тоже советовал игнорировать призыв Пахома Ильича о сборе ополчения.

– Наездинич не сможет предъявить нам ничего. Только подпортить репутацию. Все и так знают, что должность хлебная, так что, не переживай. В крайнем случае, доложим в казну и грамотку задним числом оформим. А вот Грота придётся удавить. Хотел я его использовать, но, видимо, не судьба.

Михалко Степанович позвонил в колокольчик, вызывая к себе Симеона. Секретарь вошёл, коротким кивком поприветствовал чиновников и замер, ожидая распоряжений.

– Мы сейчас к братцу моему двоюродному, Домашу Твердиславовичу, поедем. Бояре, что на совет прибудут, пусть обождут.

– Не надо никуда ехать. Домаш уже тут, в горнице ожидает.

– Вот как? – удивлённо ответил посадник. – Зови его, Симеон.

Твердиславович заведовал порубом и фактически занимал должность министра внутренних дел при правительстве Новгорода. Работы в городе было много, и своими визитами брат редко докучал родственнику. Особенно сейчас, когда столица была наводнена лихими людишками всех мастей, стекавшимися в богатейший город Руси, как муравьи на мёд. Приезд силовика был обусловлен чрезвычайным происшествием. Утром имело место нападение на городскую тюрьму. Бежали два десятка воров и убийц, среди которых оказался и Грот. Нападавшие действовали дерзко и изобретательно. Переодевшись в женские наряды, тати, под предлогом навестить родственников, дабы побаловать гостинцами, проникли в острог, перебили сонную охрану и выпустили душегубов на свободу.

– С десяток уже споймали, – поведал Домаш чиновникам, – троих порешили на месте, а остальные… как в воду канули.

– Твою …ать! Твердиславович, я же просил присматривать за Гротом.

– Кем присматривать? В сторожах одни деды да калеки. Я сколько раз просил людей мне выделить?

Михалко сопоставил утренние события и пришёл к выводу, что таких совпадений не бывает. Кто-то весьма информированный стоит за последними происшествиями, и кроме Строгана да присутствуюих с ним в одном помещении бояр кандидатур не предвидилось. От волнения он заходил по огромной медвежьей шкуре взад-вперёд, бесцельно, лишь бы успокоить нервы. Наконец он остановился.

– Просил, не просил – это не важно. Отыщи Грота живым или мёртвым. Перерой весь город. Он иноземец, укрыться ему негде. Пошли людей на Готландское подворье. Объясни старшине торговых гостей, что за голову сбежавшего свея назначена награда в десять гривен. Не мне тебя учить, ты только сделай это.

После ухода Домаша тысяцкий и посадник остались одни. Вскоре стали съезжаться на сходку новгородские бояре. Начало совещания оттягивали насколько могли, ссылаясь на отсутствие кворума, а когда в зале заседания не осталось свободных мест, то за созыв ополчения не проголосовали.

Пахом Ильич предвидел подобный результат. Споры в боярской думе ещё не утихли, а возле лавки Ильича уже был выставлен стол, за которым восседал Ефрем. За спиной бывшего приказчика, а теперь полноправного купца, был укреплён сбитый из оструганных досок щит, на котором, как плакат, яркими красками был намалёван новгородцец в кольчуге и шишаке, указывающий пальцем на проходящих мимо горожан. Ефрем только успевал вносить имена в реестр.

– Не толпись! Всех примем! Парамоша… ты-то куда прёшь? Шестой десяток разменял, а всё туда же.

– Кормить будут? – раздавались голоса возле стола. – Говорят, что ещё куны за поход заплатят.

Ильич распорядился набрать не менее сотни, а дальше как получится. Самые отличившиеся, способные к дальнейшему несению службы, будут отправлены в Орешек. А остальным уж как повезёт. Военный набег – это не прогулка в лес за грибами. Немец, хоть и побитый, достаточно серьёзный противник. Тем временем военные настроения стали набирать обороты. Судачили, что супостат осадил крепость на острове и надо подсоблять. Эта новость распространилась по Новгороду ещё вчера, но то, что истинная цель похода лежит в Копорье, знали всего лишь несколько человек. Сидящие в Новгороде послухи неприятеля могли видеть лишь спешащих на убой горожан и особого внимания данному событию не придавали, так как подобное событие повторялось из года в год. С этим известием и убыл Грот, везя зашитым в шубу адресованное фон Виде письмо. Однако хитроумный беглец решил сыграть в свою игру. Добравшись до первого разъезда орденцев в Тесово, он, представившись тайным агентом, сообщил о вышедшем из города ополчении мужичков: «На троих человек всего один топор. Продовольствие везут». И затребовал себе помимо припасов ещё и незначительную сумму серебра на дорогу. Денег ему, конечно, не выдали – рылом не вышел, а вот с продуктами обещали подсобить. Заночевав в городке, Грот поскакал в Копорье, в надежде уже там передать кому-нибудь грамоту для Хайнрика, а оттуда рвануть подальше из негостеприимной Руси. Семи месяцев, проведённых в порубе, хватило с головой.

В понедельник, сборный отряд четырёх бояр выдвинулся из города. Новгородское воинство ничем не отличалось от огромного купеческого каравана. На каждый десяток были одни сани, запряжённые лошадкой, на коих было сложено воинское обмундирование и продукты. Пяток конных в арьергарде и по два разведчика по берегам замёрзшей реки. Двигаясь по Волхову, минуя деревню Антоново, ополченцы остановились. Двести двадцать человек выстроились на льду, ожидая дальнейшего приказа. Пахом Ильич гарцевал на лошади перед ополченцами, произнося речь:

– Новгородцы! Враг под крепостью Орешек разбит. Немцев побито без числа, и сейчас они драпают в Копорье. Князь Александр повёл свою рать ещё вчера. Мы идём на Тесово[21].

Остановка не была случайной. Из ворот города новгородское воинство выходило фактически небоеспособным. Практически без лошадей, что снижало скорость перемещения раз так в пять, и самое важное, ограниченно вооружёнными. Кое у кого копьецо, в лучшем случае топор со щитом. В Антоново же был создан склад с амуницией и саночный парк с тягловой силой. Евстафий каждый месяц отправлял трое санок с оружием и бронями, и к середине зимы Ильич мог вооружить не менее пяти сотен. После речи, произнесённой перед новгородцами, ополченцы получили в своё распоряжение воинские припасы и, пройдя три версты по льду Волхова, повернули на запад. Мало кто обратил внимание, как к рати присоединились два всадника. Прошмыгнув между отрядами, они поравнялись с необычным для этих мест возком, запряжённым четвёркой лошадей, и растворились в людской массе. Теперь в крытом возке с дымящей трубой ехало пятеро. Новгородские бояре выслушивали присоединившегося к походу византийца, раскрыв рты. Один только Пахом ухмылялся. Как действует огнемет, он видел сам и уже представлял удивлённые лица друзей, когда это оружие будет применено с оказией при захвате какой-нибудь деревянной крепостицы в ближайшем населенном пункте. Случай этот вскоре представился.

Жители Тесово наблюдали за новгородцами немного в стороне от острога, устроившись на возвышенности в ожидании зрелища. Никто не помогал освободителям, но и не мешали. Победители всегда грабят, а значит, сценарий заранее известен. Всё ценное давно зарыто, а то, что на виду – не жалко. «Красные придут – грабят, белые придут – грабят. Куда крестьянину податься?» Формула пережила века, приблизительно так же размышляли и тесовцы.

Деревянный форт представлял собой трапецию из четырёх срубов в два этажа, соединённых частоколом заострённых двухметровых брёвен и воротами, обращёнными к дороге. Укрепление было возведено на холме, ещё до прихода немцев. Орденцы попытались вырыть ров и сделать подъёмный мостик, но работы были только в начальной стадии. Траншею в двадцать шагов длиной и три шириной перед воротами успели оформить, а остальное – нет. Зимой особо не покопаешь. Гарнизон в два десятка кнехтов и пятнадцать эстов под командованием рыцаря Йохана заперлись внутри, поглядывая на приближающихся парламентёров. Прихода русского войска никто не ожидал. За день до этого шпион из Новгорода поведал об ополченцах, но из его рассказа двигаться они должны были совсем в другом направлении, да и, судя по вооружению, это были явно не они.

– Может, мимо пройдут? – предположил рыцарь.

Но желанию Йохана не суждено было сбыться. Новгородцы выслали парламентёра. Снорька воткнул шест с белым флагом в снег у края рва напротив ворот и стал громогласно декларировать условия.

– Острог сдать! Оружие оставить! С собой можно взять одни сани и убирайтесь прочь. Времени на раздумья до полудня.

– А если нет? – раздался голос в ответ.

– Воеводу повесим, остальных продадим.

– Убирайтесь прочь! – закричал Йохан.

– Дело хозяйское. Время пошло. – Снорри развернул коня и поскакал к новгородцам.

Через час из русского лагеря выехали странные сани. Лошадка, укрытая попоной, везла маленький домик, выкрашенный белой краской. Не доезжая ста аршин до ворот, возок развернулся и остановился. Коня распрягли, и несколько воев стали подкатывать санки к укреплению. В этот момент к домику подбежало десять новгородцев с большими щитами, которые тут же выстроились полукругом и спрятались за ними. Остальные ополченцы расположились позади, вне досягаемости стрел.

– Варвары думают протаранить этим ворота, не засыпав ров? – сам себя удивлённо спросил Йохан.

За пятнадцать шагов до рва возок остановился. Теперь обороняющиеся могли рассмотреть, что за чудо новгородцы подогнали к острогу. На санках под наклоном был установлен щит с овальной прорезью, из которой торчала труба с наконечником. С боков и сверху конструкция была закрыта гладкими листами похожими, то ли на медь, то ли на серебро, словно черепаха панцирем. Логически рассуждая, можно было предположить, что металл используется как противопожарное средство, а значит, не может обладать достойной толщиной, да и лошадка особо не напрягалась. Йохан долго пытался осмыслить, какую угрозу может нести надвигающийся механизм, и в итоге решил от него избавиться.

– Альберт, твой арбалет самый мощный. Пусти болт, может, в домике кто-то сидит.

Кнехт высунул оружие в бойницу, прицелился и нажал на скобу спуска.

Бамц! – Болт стукнул по алюминиевой броне и разлетелся на щепки в разные стороны.

В этот момент из трубы вылетело пламя. Никто и не думал уничтожать ворота. Огонь ворвался в открытые бойницы башни острога. Раздался вопль горящих людей, и вскоре из всех щелей подожженного здания пополз смрадный чёрный дым. Потушить горящий напалм очень сложно, а когда пожар возникает в замкнутом пространстве, то это практически невозможно даже современными средствами. Снорька обманул. Воеводу не повесили, его сожгли. Оставшиеся без командира орденцы сдались на милость победителей, распахнув ворота. Лучше оказаться в плену, чем сгореть заживо, как Йохан и Альберт. Саму башню, кстати, так и не смогли уберечь.

Сын Михайлы Сытинича Василий в этот день свой поход закончил. Прихватив мешок с берестяными письмами из Орешка, собрав трофеи и построив связанных пленных, пятеро новгородцев во главе с юным боярином отправились домой, радовать первой победой горожан. Наказ Любушки был выполнен, и застрельщики похода с лёгким сердцем двинулись в сторону Копорья, на соединение с основными силами Александра. Ополченцы толком и не поняли, для чего они были нужны, но подобное им понравилось.

Сани с огнемётом вновь накрыли брезентом, с лошадки сняли защитные доспехи, и теперь грозное оружие ничем не отличалось от возков шустро двигающейся колонны. Отряд направлялся к Суйде, и первыми санками управлял самый опытный, можно сказать ветеран десятков кампаний, Парамон. Рядом с ним сидел четырнадцатилетний внук, читая бересту от своего отца, нацарапанную в далёкой крепости.

– Батюшка, матушка, поклон вам до земли. Живой и здоровый, а Лёнька соседский – изранен. Добычи взял на две коровы и дюжину гусей. Кормят от пуза. – Внучок посмотрел на деда, мол, может, уже хватит перечитывать?

– Понятно, какой сын у меня? – Парамон гордо посмотрел на шагающих рядом новгородцев своего десятка.

Ополченцы кивнули головами, подсчитывая в уме, сколько добычи выпадет на их долю, если дела пойдут и дальше в таком же духе.

– Отож. Меня во всём слушайтесь. Немца как борова ошмалили. И дальше так будет. – Дедок расправил плечи и подстегнул лошадку, решившую сбавить ход.

– Пёс наш Полкан немца осрамил и теперь всеми любим, – продолжал читать мальчик, аккуратно свёртывая бересту с прочитанным текстом.

– А я и не сомневался. Кто его ещё щенком выхаживал? Правильно, Парамон. Полкаша и на охоте хорош, и добро постеречь может.

Дед принялся размышлять вслух о своем уникальном таланте кинолога. Вспомнил про всех собак в Новгороде, и в итоге выходило, что бояре стояли в очереди, дабы заполучить щенка из его рук.

Так, слово за слово, а новгородская рать отмахала за день тридцать вёрст. Ильич изредка высовывался из возка, смотрел на компас и особые приметы ландшафта, карандашиком отмечал на карте местоположение и снова прятался в уютное купе. Поход был расписан по часам. И основная цель вояжа была отнюдь не разрушение недостроенного замка немцев, с этим Александр управится и сам. Войной управляет экономика. Между озером Хабаловым и речкой Копоркой располагались места, богатые болотной рудой. Местное население даже подать платило крицами. Туда-то и стремилось боярское ополчение. Когда план операции обсуждался с Яковом, было договорено, что часть прибыли от торговли железом пойдёт в скотницу князя, а остальное членам концессии, и деньги были не малые. Почти шесть десятков домниц работали в той области. Это только тех, о которых было известно, а с неучтёнными количество можно было удваивать. В перспективе, мы с Пахомом Ильичом планировали модернизировать способы плавки, а для этого необходимо было установить что-то вроде госзакупки на местном уровне и контролировать с друзьями поставки на «железный рынок» Новгорода. Пусть и ломали эти мероприятия ремесленно-промышленный железнодельный район, но иначе было нельзя. Не просто необходимая мера для наполнения бюджета, а создание зачатков металлургии. А то, что попутно получилось вступить в очередную конфронтацию со Строганом, то так получилось.

* * *

В это время два всадника, не иначе рыцарь с оруженосцем, минуя замёрзшую речку Мшегу, подбирались к Пскову. За ними брела лошадка гнедой масти, понуро волоча неподъёмные сани. Оруженосец вдруг отсёк изящной сабелькой еловую ветку и несколько раз треснул импровизированным веником своего господина по спине, якобы сметая снег с плаща.

– Нюра, прекрати. Неудобно… возничий смотрит, – запротестовал Гюнтер.

– А пусть смотрит, – «оруженосец» подстегнул своего коня и вырвался на три корпуса вперёд, игриво махая веткой. – Гюнтик! Догоняй.

Деваться было некуда, кавалер принял условия игры и дважды ударил пятками в бока коня, пуская его в намет, преодолев разделявшее расстояние до любимой в считанные секунды.

– Ой! И в кого ты такой резвый? – Нюра увернулась от объятий и вновь треснула еловой лапой Гюнтера.

– Так не честно! Зимой не растут цветы, мне нечем ответить.

– Гюнтик, ты мой король. – Девушка позволила себя обнять.

Возничий ехал вслед и улыбался старческой улыбкой, поглядывая на молодых. Так беззаботно можно вести себя только в юном возрасте, когда все проблемы кажутся незначительными, а заботы не стоят и выеденного яйца.

Добравшись до Пскова, путники остановились на постоялом дворе. Одного десятка ливонских брокотеаров[22] хватило на лучшие апартаменты, баню, сытный ужин, корма лошадям и корзины продуктов в дорогу. С утра Гюнтер отправился в кремль, где размещались два брата-рыцаря, фактически получившие псковские земли в своё распоряжение. Фогства ещё не были оформлены в границах, и желание сына императора получить крохотный лён с правом построить скромный домик на одном из островов Чудского озера не вызвало нареканий. Небольшое пожертвование в виде двух «рогатых» шлемов с выгравированным текстом молитвы на фронтальной части дало возможность не только не «писать заявление» о вступлении в Орден, но и ускорило процесс подготовки соответствующих грамот. Спросили для проформы, хотел ли влиться в ряды, и забыли об этом. Документ должен был утвердить епископ, но так как духовное начальство оказалось далеко, а подарки – совсем рядом, то один из трёх экземпляров был отправлен в ящичек для последующей отправки в Дерпт, второй выдан Гюнтеру Штауфену, а последний попал в архив, где и затерялся. На карте сделали пометку, что деревушка в несколько домов напротив острова Городец закреплена за добрым рыцарем, после чего Гюнтер с чистой совестью вернулся на постоялый двор.

Братья-рыцари примерили подарки, обсудили возможность получения дохода с места, где кроме скал и кусочка земли ничего нет, посмеялись над доверчивым швабцем, покрутили пальцем у виска и отправились по своим делам. Несостоявшиеся ляйтеры русских земель даже предположить не могли, насколько важной окажется эта земля через год. И пока Гюнтер занимался бумагами, корчмарь Макар, которого в семье частенько называли Барух, быстро нашёл общий язык с его возничим Федотом. Не говоря о небольшом внешнем сходстве, и тот и другой, в отличие от остальных, имели одну общую тайну. Спустя полчаса непродолжительной беседы, выяснилось: Федот, да не тот[23]. И теперь, возничий, не скрываясь, откликался на имя Натан, а хозяин постоялого двора в свою очередь, на Барух. Оба крещённые в христианскую веру говорили тихо, сетовали на свою судьбу и пообещали помочь друг дружке. И, словно по взмаху волшебной палочки, на следующий день Гюнтер обзавёлся двумя десятками слуг. В основном это были голодающие смерды, чьи угодья разорили оккупанты. Макар мог привести и больше, но кошелёк у Штауфена оказался не резиновый. Скупив необходимый запас продовольствия, пару коров, шесть саней с лошадьми, двадцать кур и десяток коз, переселенцы отбыли к Чудскому озеру.

Деревня Самолва не значилась в грамоте как столица лена. Она вообще для ливонцев не имела названия, а Гюнтер не стал акцентировать внимание. Четыре крестьянских двора, стоящих у замёрзшей реки, окружали избу старосты с двух сторон. В позапрошлом столетии новгородские колонисты заселили эту землю, и правнук основателей Захар, так звали главу общины рыбаков, встретил новых хозяев с недоверием.

– Сытиничу земля принадлежит. Без его ведома никак нельзя. Сегодня вы, завтра другие, а как время подать платить, с кого спрос?

– Грамоту разумеешь? – пришла на выручку Нюра.

– А как же, чай не в лесу живём, – слукавил Захар.

– Ну, раз разумеешь, тогда читай, что тебе Михайло Сытинич написал.

Девушка протянула лист плотной бумаги старосте.

– Ишь, какая береста гладкая. Умеют же делать в Новгороде, не то что у нас.

Захар повертел в руках письмо и стал медленно читать по слогам написанный текст. В грамоте сообщалось, что Михайло уступил права собственности на землю Пахому Ильичу, а тот, в свою очередь, прислал дочку с мужем. Однако всё, что касалось поставленных за пределами территории бортей, к договору никакого отношения не имеет и мёд надо собирать как и прежде, пряча в скальном гроте.

Про тайный склад знали всего два человека: сам Сытинич и Захар, посему письму можно было верить.

– А я тебя помню, – староста обратился к Гюнтеру, – ты в прошлом году на ладье у нас гостил. Рыбу покупал.

– Было дело. Помнишь, я обещал вернуться. Места мне ваши понравились. Так что принимай, Захар, людей, постарайся их пристроить на время, пока жильё не построят, а завтра мы с тобой на остров поедем.

Переселенцев разместили по дворам рыбаков. Утром в Кобылье городище, а оттуда в Луги поехал сын старосты созывать народ, дабы подсобили поставить пару срубов для прибывших. Заодно планировалось скупить излишки сена и продовольствия. На всё было выделено две гривны серебра, двуручная пила да десяток топоров. Сам Гюнтер отправился в сопровождении Захара на остров, так сказать, пощупать всё своими руками и вернулся в Самолву ближе к вечеру.

Годы учёбы не прошли даром, швабец не был ни архитектором, ни горнорудным инженером, но полученных знаний хватило, чтобы сделать вывод: теми силами, которыми он располагал, строительство не потянуть. Три версты, отделяющие восточную оконечность острова Городец от причала деревни, были существенным недостатком. Преодолеть его можно было только наличием крупнотоннажных лодок, коих тут отродясь не было. С камнем для замка Штауфен определился, сделав несколько сколов скальной породы на южной стороне острова. Фундаментные блоки можно было тесать на месте. С производством извести проблем тоже не должно было быть, подходящего материала – в избытке. Оставалось наметить фронт работы, нанять с полсотни людей и приступать к расчистке строительной площадки.

Нюра встретила любимого в доме старосты, напоила травяным отваром и подвинула чугунок с кашей поближе к Гюнтеру.

– Что приуныл? – спросила девушка, присев напротив.

– Место для дома нашёл, красота такая, что словами не передать, только… ничего не выйдет. Чтобы построить всего одну главную башню, потребуется тридцать каменотёсов. – Штауфен зачерпнул ложкой кашу и подул на исходящую паром еду. – А ведь нужна ещё известь, песок, железо, подъёмные механизмы.

– Надо папеньку попросить. У него в Орешке три артели работают.

– И как ты представляешь себе их привезти сюда? Война идёт.

– Ну и что, мы же доехали, и они как-нибудь доберутся, – с девичьей простотой ответила Нюра.

– Девочка моя, даже если они и смогут приехать, их надо кормить, защищать и обеспечить всем необходимым. Скрытно это не сделать. Рано или поздно сюда нагрянут орденцы, а я для них только крестоносец, хоть и знатного рода.

– Ты умный, что-нибудь придумаешь. Найми дружину. У меня много своего серебра, на это хватит. – Нюра встала из-за стола, подошла к печке и достала оттуда ещё тёплый пирог.

– Думаю, нам придётся возвращаться в Псков. Людей можно найти только в большом городе. Я напишу письмо домой, за деньги – родственники помогут.

– Гюнтик, пока письмо дойдёт, пока соберутся – настанет конец лета. Я с утра тоже без дела не сидела, – Нюра хитро улыбнулась, – погуляла тут, посмотрела и нашла место, где можно построить дом.

– Деревянный сруб можно возвести за день, а развалят его ещё быстрее. Строить надо только из камня, – с иронией в голосе ответил Штауфен. – Помнишь, сказку про трёх поросят?

– Я разве сказала деревянный? Возведём башню, как на картинке. А потом папенька пришлёт каменщиков, и построимся, где пожелаешь.

– Пойдем, посмотрим, что это за место, пока солнце не зашло.

Гюнтер встал, отломил кусок пирога, накинул шубу на плечи и стал дожидаться, пока оденется Нюра. Сопроводить молодых вызвался Захар, успев нагнать парочку на выходе из деревни. И не потому, что заплутать можно было. Девушка повела своего мужа в сторону грота, где хранились запасы мёда. Староста заметно нервничал, ибо не сомневался, что в случае обнаружения тайного склада тот будет разграблен. Так случилось в Луках и в Кобыльем городище, когда там хозяйничали немцы.

– Я тут, рядышком, – обозначил себя Захар, – спрашивайте, если что непонятно.

Взобравшись на холм возле причала, Штауфен осмотрелся. Это было одно из двух мест, где присутствовала возвышенность, и единственное, с крутым склоном, ведущим к воде. Всё было идеальным, поэтому закрадывался вопрос, как он сразу не заметил этот холм.

– Захар, что здесь раньше было? – крикнул Гюнтер сопровождающему старосте.

– Тут? Да… ничего не было, идол стоял, как раз на том месте, где жёнка твоя снег разгребает.

«Значит, лучше места не найти. Предки абы где идола не ставили», – размышлял Штауфен.

– Гюнтик, смотри, что я нашла. – Нюра подняла над головой какой-то предмет.

Есть люди, к которым находки просто липнут. Дочка Пахома Ильича была из этой категории. Её можно было отправить в магазин за хлебом и не давать денег. Всё равно, по дороге найдёт. Единственная беда в этом даре, что фортуна не разбирается, какие вещи могут принести пользу, а какие – вред.

– Дорогая, что там у тебя? – Гюнтер подошёл вплотную к любимой, поцеловал в щёку и принял из её рук рукоять ножа без лезвия.

Клинок давно съела ржавчина, а вот золотая пластина на кости с выпуклыми буковками древнерусского алфавита сохранилась. Сколько лет пролежал нож в земле и почему она извергла его из себя, одному Богу известно.

– Дядя Лексей за это отдаст с десяток кольчуг. Он мне как-то говорил, что собирает подобные старые вещи. – Нюра забрала находку и сунула её в сумочку, перекинутую через плечо, отдавая взамен Гюнтеру пирожок.

– У твоего дяди, наверное, что-то с головой, раз на такой обмен пойдёт.

– Может быть, да только латы, что тебе так понравились, он привёз. Да и многое другое… – Нюра прикусила язык. Некоторые тайны нельзя было рассказывать никому, впрочем, муж не обратил внимания на последние слова.

Латы Гюнтеру пригодились на следующий день. Старший сын Захара, с таким же именем, что поделать, семейная традиция, возвращался из Чудской рудницы. Решив срезать дорогу, направил сани через замёрзшее болото и сделал это вовремя. Отряд ливонцев с всадником во главе двигался по главному тракту в сторону Самолвы. Оккупанты шли без обоза, налегке, с явной целью пограбить. Мысль о том, что новый хозяин земли для ливонцев свой, Захар отбросил сразу. Гюнтер хоть и одет в иноземную одежду, говорит по-нашему, обычаи уважает и чтит, жена – вообще новгородка. Ясное дело – наш, русский. А эти – враги. Надо успеть предупредить. Захар сбросил сено с саней и подхлестнул лошадку. Опередив ливонцев на целый час, сын старосты влетел в деревню как стрела, выпущенная из тугого лука.

– Ливонцы идут! Прячьтесь! – закричал юноша, забегая в дом.

Суматохи не было. Штауфен подробно расспросил у смышленого пацана всё, что он видел, и дал команду собраться всем мужчинам во дворе дома старосты. Спустя полчаса он произнёс речь перед самолвянами в сверкающих латах и на коне. Слушали его, раскрыв рты от удивления. Подобных доспехов местные жители никогда не видели, казалось, что на лошади, покрытой кольчугой, сидел железный человек. Потому как находившийся рядом со Штауфеном Федот, в байдане с зерцалом, держащий в левой руке треугольный щит, а во второй трёхцветное знамя с двумя медведями, до этого момента был образцом для латника и как минимум втрое уступал Гюнтеру по количеству одетого на себя снаряжения.

– Их всего пятнадцать человек. В бой без команды не вступать. Попробую договориться. Ежели нет, то резать всех. Никто не должен уйти.

– Может, откупимся? – тихо произнёс кто-то из толпы.

– Кто сказал? – Рыцарь стал всматриваться в лица ополченцев, пытаясь найти человека, давшего слабину.

Захар-старший вдруг выхватил из-за пояса топор и потряс им перед соседями.

– Не будем откупаться. Во-первых, нечем, а во-вторых, вспомните, что ливонцы учинили в Кобыльем городище. Как потом три бабы утопились, стыда не выдержав. Кто трусит, может свою жену раздеть и перед домом выставить, чтоб нехристю сподручнее было. А я свою Ингу не отдам.

– Молодец, Захар! Меня Гюнтер тоже никому не отдаст. Жалую тебе кольчугу с каской, – прозвучало за спиной старосты.

Нюра стояла на крыльце, подобно амазонке. Только вместо лука в руках был маленький арбалет, а вместо туники короткий полушубок, из-под которого эффектно выглядывали кольчужные чулки. За такую красоту мужчина будет биться до смерти. Самолвяне воодушевились. Мало того, что новый хозяин – железный витязь, так и жёнка у него воительница. Каждый представил свою любимую на месте Нюры, и силы удесятерились. Хана ливонцу.

После взятия Пскова всем, кто воевал за Орден, были обещаны земли. Католические идеологи бросили клич по Европе, призывая к переселению на восток. При всём многообразии всяческих безземельных младших сыновей феодалов желающих было недостаточно. Угодья оказались скудны и малозаселены, а также требовали значительных капиталовложений. Вследствие этого Гюнтеру и досталась с такой лёгкостью часть заболоченной земли с выходом к озеру. Да только братья-рыцари, давая грамоту на владение, не собирались ждать укрепления пришлого швабца, не имеющего к Ордену никакого отношения. После отъезда Штауфена из Пскова вслед за ним был послан отряд под предводительством полубрата. Англичанин Уинстон присоединился к Ордену полтора года назад. Никто так не ненавидел славян, как он. И причиной тому была тайная страсть к азартным играм. Третий сын зажиточного землевладельца Черчилля проигрался в кости новгородскому купцу в пух и прах. Причём последней ставкой была одежда. «Профукав» кон, Уинстон поставил свою долю наследства против торговой ладьи русского и, когда у него выпало одиннадцать очков, возликовал. Новгородец мысленно пообещал пудовую свечу Софийскому храму, потряс стаканчик и выбросил двенадцать. В итоге Уинстон сбежал, так и не рассчитавшись по долгам. Но с тех пор в каждом, говорившем на славянском наречии, видел заклятого врага. И лишь киевлянин Огрызко чем-то приглянулся ему. Так и сошлись на почве ненависти два негодяя. И теперь тринадцать кнехтов, Огрызко и Уинстон подходили к Самолве с целью отнять у швабца весь его обоз.

Самоуверенные оккупанты миновали дворы рыбаков и по натоптанной дорожке вышли к небольшой площади перед домом старосты. Створки были распахнуты, приглашая незваных гостей пройти внутрь.

– Огрызко, проверь, – распорядился Уинстон.

Киевлянин вбежал во двор и замер, уставившись на Нюру.

– Ишь какая краля, – облизнулся мерзавец, таращась на девушку, – иди к папочке.

– Что там? – раздался голос Черчилля.

Нюра приложила палец к губам и навела арбалет на перебежчика. С левой стороны дома с копьём наизготовку выехали Гюнтер и Федот со знаменем, скрывавшиеся до поры до времени за клетью. С другой стороны появились ополченцы во главе с Захаром, напялившим поверх тулупа новую кольчугу.

– Девка на крыльце! С самострелом, – ответил Огрызко, второе предложение произнеся шёпотом, и замолчал как рыба, выброшенная на берег, только зенки вылупил.

Ничего не подозревающий Уинстон въехал в ворота. Кнехты последовали за ним, потирая грязные лапы и предвкушая грабёж. Если бы киевлянин не распускал свой поганый язык по поводу привлекательности Нюры, то, возможно, Гюнтер и поговорил бы с Черчиллем. Но теперь кровавый туман окутал глаза швабца. Какой-то сморчок возжелал его любимую, и теперь – умрут все. Штауфен пришпорил лошадь и через секунду, не проронив ни слова, пронзил англичанина копьем, словно толстую болотную жабу. Одновременно с ударом мужа в Огрызко выстрелила девушка. Метила в причинное место, но киевлянин успел развернуться, и болт, пробив тазовую кость, торчал оперением, как хвостик.

– Задай им жару, Гюнтик! – закричала Нюра, выхватывая саблю из ножен.

Услышав слова жены, Гюнтер «дал стране угля». Пройдя сквозь толпу кнехтов, железный витязь развернул лошадь, отрезая путь к отступлению, и стал разить неприятеля, не заботясь о своей защите. Кто-то пытался ткнуть его копьём, ранить коня, но броня выдержала.

– К папочке, говоришь? Я тебе покажу папочку!

Полуторный меч сверкал на солнце, как лопасти пошедшей вразнос безумно вращающейся мельницы, с каждым витком орошая снег кровью. Самолвянам практически никого не досталось. Озверевший Штауфен разбросал отряд орденцев, и те бросились в разные стороны, попадая под колья и дубины местных. Захар только и успел окрасить топор кровью да прочитать про себя «Отче наш», как всё закончилось. Гюнтер, тяжело дыша, осмотрел поле боя и слез с коня. Во дворе, держа окольчуженную ножку на голове Огрызко, без шапки стояла Нюра. Сабля была поднята над головой, девушка улыбалась и глазами, полными восхищения, смотрела на своего любимого.

– Гюнтик! Ты мой король. – Нюра воткнула саблю в снег и побежала к Штауфену, бросаясь в его объятия.

Стоявший рядом Захар чуть не прослезился. Нечасто девушки так открыто демонстрировали свою любовь к избраннику. И тут он обратил внимание на стекающую кровь с лезвия воткнутой сабли. Хозяйка не просто вогнала болт в задницу Огрызко, она отсекла ему голову, что и взрослому мужчине не всегда под силу.

«Господи! Кого ты послал по наши души? Кем же вырастут их дети?» – подумал Захар, а потом не без гордости посмотрел на дверь своего дома, откуда подглядывала за мужем Инга.

На следующий день Гюнтер собрал вече. На месте вчерашнего боя присутствовали все жители деревни. Даже маленькие дети пришли, играя в сторонке с деревянными мечами, причём у многих девочек в руках были кривоватые палки. Слово взял Гюнтер.

– Отряд вооружённых воинов в любой момент может прийти в деревню и взять всё, что захочет. Вчера мы победили, многие получили оружие, но если ливонцев будет в два раза больше? – Штауфен сделал паузу, давая возможность переварить сказанное.

– Огородиться надо, – крикнул Игнат, предлагавший недавно откупиться.

– Правильно! Да только не совсем огородиться. Нам надо построить замок, за стенами которого в случае опасности можно укрыть женщин и детей. Камня потребуется много, но ещё больше нужно дерева, а больше всего этого – вашего труда. Я не прошу помогать мне, помогите себе сами! – Гюнтер замолчал, взглянул на старосту, ища поддержки.

– Слово! Дайте сказать! – Захар вышел на центр площади, снял шапку и поклонился соседям.

– Говори, Захар! – раздались голоса самолвян.

– Мы рыбаки… не вои. Три дня назад к нам пришли новые люди. Что они умеют делать, мы не ведаем. Однако беда за ними сразу нагрянула.

– Гнать! Гнать чужаков! – закричали коренные жители.

– Не гнать! Наоборот привечать. Чем нас будет больше – тем лучше. Вспомните, как радовались летом, когда месячный улов заезжему купцу продали. А если острог поставим, то к нам каждую пятницу приезжать станут, торг устраивать. Разве то плохо?

Вече замолчало. Семьи рыбацкой деревни жили исключительно со своего промысла. Пойманных двухаршинных налимов засовывали в бочку с водой и везли в Псков. Но рыбаков было много, а купцов, дававших справедливую цену, – по пальцам пересчитать. Так что зажиточной деревню назвать было нельзя. Помимо налима в озере отлично ловились судаки, щуки, лещи и окуни. Иногда попадался жирный сиг, его коптили. Партию копчёного сига и купил невесть откуда появившийся коммерсант, на серебро которого, добавив из накопленного, смогли приобрести корову.

Идею с организацией ярмарок подсказала Нюра. Всё, что касалось торговли и рекламных технологий, девушка не только выучила назубок, но и отчасти воплотила в жизнь. Две дочери плотника Тимофея вовсю шили платья в Новгороде, работая по очереди за швейной машинкой, установленной в двухэтажном магазине, рядом с лавкой Ильича, и уже сами подумывали заводить себе учениц. Пахомовна консультировала только самые ответственные заказы, где стоимость готового изделия можно было сравнить с воинским доспехом. Вот и теперь, едва отойдя от военных событий, сидя вечером за столом, Нюра поведала Захару, как устроить торговый центр. Для этого нужны были две вещи: надёжные склады, в виде стен замка, и пара смышленых купцов, рассказывающих о прелестях нового торгового места соратникам по цеху.

«Да кто сюда приедет? В глухомань нашу», – возразил тогда Игнат и тут же получил ответ.

«Какой же ты непонятливый. Хоть и лодка у тебя самая лучшая. Купчишка, если почувствует лишнюю куну, сорок вёрст отмахнет, дабы её заполучить. А если он будет знать, что тут сила есть, добро его сберегающая, то только сюда ездить и станет».

Захар натянул шапку на голову. Всё, что он хотел сказать, произнесено. Вече решило оказать помощь в строительстве замка. И если Гюнтер исходил из военных соображений, то самолвяне – сугубо из экономических. По существующим законам оккупированной территории псковских земель, Штауфен был в роли мелкого наместника Ордена и де-юре строить укрепление не мог. Откуда он возьмёт деньги на стройку, если по Уставу денег у него быть не должно, а план любого мероприятия утверждается Советом? Бред, да и только. Однако реальной власти в подобных Самолве местах тевтонцы не имели. Крестоносцы могли провести карательную акцию, пограбить, но насадить свои порядки оказались не в силах. Посему законом руководствовались старым, и если народному собранию был неугоден наместник, то и решения его не выполнялись. Швабец вечером, после сражения, многое узнал о самоуправлении и на вече был просто героем-витязем, обязанным защищать самолвян от неприятеля. За эту защиту ему полагался оброк и бесплатное кормление. То есть, не имея лишних средств, Гюнтер с трудом мог содержать себя, жену и одного слугу. Вот такое поместье ему досталось. Одного ещё не знали самолвинцы, что Штауфену было начихать как на законы Ордена, так и на принципы местного самоуправления. Структура с жёсткой вертикалью власти, только она могла эффективно справиться в этом регионе, в перспективе называемом княжеством. Но на данном этапе становления руководствоваться можно было тем, что работало.

7. Копорье

Новгородское ополчение без особых проблем подошло к Суйде, где разместилась ставка Александра. Отсюда было запланировано начать движение после двухдневного отдыха. Дружинники выгребли все запасы продовольствия у местных жителей, но те особо не роптали. Вроде освободители пришли, как не поделиться? Правда, и радости не выказывали, ибо освобождать оказалось не от кого. Единственный немец, проживающий в деревне, был ливонским дезертиром. Три года уже как сожительствовал с местной вдовой, успел наплодить двух ребятишек и, по мнению суйдавцев, был прекрасным хозяином, да и просто хорошим человеком. Так что, если бы бояре заранее не побеспокоились о пропитании, то столкнуться с голодом пришлось бы на следующие сутки. Впрочем, достатка также не наблюдалось.

На совете было принято решение идти двумя колоннами. Князь с основным войском должен был двигаться по направлению к Вздылицам, а оттуда к Замошью, после чего по замёрзшему руслу Копорки выйти к замку и начать осаду, перекрывая возможную помощь с юга. Пахому Ильичу предстояла задача гораздо сложнее. После того, как у Вздылиц армия разделялась, Ильич шёл на Дяглино, выбивал оттуда скудный гарнизон из десяти орденцев, захватывал Кипень, за ним Дятлицы, Гостилицы и поворачивал к Копорью, тем самым завершая окружение. Если бы удалось точно установить численность гарнизона неприятеля, то новгородцы сразу бы рванули напрямик. Так как после неудачного похода Хайнрика немцев осталось с гулькин нос. Но Северная Русь всегда славилась расчётливостью, а упустить возможность обогатиться с освобождённых деревень – не понял бы никто.

– Ну что, Лексей, в путь? – Пахом недавно закончил завтракать и лепил снежок, собираясь запустить его в Гаврилу Алексича, который за минуту до этого обкидал снегом Ильича.

– Мы со Снорькой вперёд пойдём. Мало ли что.

– То да, разведка завсегда нужна. Парамона с собой возьмите. Хоть и старый хрыч, а татя за версту чует. Всю жизнь в охране купцов ходил.

– Раз советуешь, то пусть идёт с нами. – Я развернулся и зашагал к лошади, которую уже оседлал Снорри.

– Ой, чуть не забыл, – бросил Пахом вдогонку. – Там это… кабанчика, если повстречаешь, али косулю. Лучше кабанчика.

Пришлось кивнуть головой, от свежего мяса я бы и сам не отказался. За два дня отдыха в окрестных лесах пропали даже зайцы, не говоря о крупной дичи.

Помимо сложностей с продовольствием среди ополченцев появилась мода обменивать полученные для похода доспехи на предметы быта. И если воин ни за какие коврижки не уступит свою кольчугу, то несознательные горожане, решив, что вышли на прогулку, отдавали выданное обмундирование за какие-то цацки в виде золотых височных колец. Кто-то сменял каску на барана, кто-то топор – на янтарные бусы. Таких набралось семь человек. Ильич приказал прилюдно выставить «коммерсантов» перед строем, назвал сумму долга и отправил в обоз, без права доли в добыче. Безусловно, во всей массе ополчения можно было отыскать не только отбросы, но и жемчужное зерно. За время, отведённое на отдых, худо-бедно успели сколотить гвардию из тридцати человек. Это были в основном бывшие ушкуйники или люди, успевшие повоевать. В их задачу входила охрана санок с боярами во время перехода и полицейские функции, когда войско становилось лагерем. Так что при всей своей массовости реальную боевую силу составляла лишь пятая часть войска, состоявшая из личных дружин бояр и только что созданного отряда гвардии.

В назначенное время ополченцы погрузили на санки свои вещи, приватизированное за время похода имущество, после чего неспешно покинули гостеприимную Суйду. Местные жители возблагодарили Бога, что рать спешила и не стала задерживаться ещё на несколько дней, иначе бы зиму не пережили. Нетронутым осталось только посевное зерно и стадо из шести коров. Однако деревни, дававшие приют во время похода, если они не находились на вражеской территории, освобождались от всех видов податей на будущий год. Так что момент вынужденного разорения был палкой о двух концах.

Стоит заметить, что не всё шло гладко. В Дяглино мы впервые встретились с религиозными фанатиками. Село обороняли садисты и насильники из Польши, под предводительством обезумевшего монаха. За год оккупации они умудрились ополовинить население деревни, замучить и сжечь почти всех мужчин. В построенной кривоватой часовне изувер в рясе нёс слово божье, а после проповедей, под страхом смерти, мерзавцы издевались над женщинами и детьми. Большего запустения мне не приходилось видеть ни в одном месте, даже небо было свинцово-серым из-за туч и казалось, что солнце забыло согревать своими лучами эту землю. Когда-то, читая про жемайтийские сёла Путеники и Юнигенды, где крестоносцы вырезали даже младенцев, я старался представить, что там могло остаться, теперь это можно было увидеть своими глазами.

Когда к одиннадцати часам наша троица вышла к посёлку, Снорька заметил одинокую женщину с вязанкой хвороста за спиной и подъехал к ней. Женщина еле передвигала ноги и останавливалась передохнуть через каждые десять шагов. Пронизывающий ветер буквально валил её с ног.

– Красавица! Немцы есть в деревне?

– Господи! Ангел спустился с небес, – успела произнести женщина и свалилась на снег, потеряв сознание, приняв Снорри, одетого в белую накидку и с такого же цвета попоной на лошади, за посланца свыше.

– Вот тебе раз. – Свей соскочил с лошади и растёр лицо упавшей снегом.

Спустя минуту дяглинка пришла в себя. Снорька отрезал маленький кусочек сала от своего пайка и вложил в рот женщине. Кожа и кости, даже венки видны на исхудавшем лице, и только текущие слёзы из глаз, говорили – в теле ещё теплится жизнь. Хурстут[24] был перепачкан кровью и аккуратно зашит в нескольких местах. Видимо, носовое кровотечение было частым, раз заштопать порванную одежду времени хватило, а отстирать – уже нет.

– Как звать тебя? – спросил я у женщины, давая ей таблетку глюкозы. – Разжуй и проглоти, это придаст сил.

– Suuгŏt (спасибо), – прозвучало в ответ на странной смеси финно-угорского языка. Специалист бы опознал явную примесь ижорского диалекта, но Снорька разговаривал с ней довольно бойко.

Разжевав сладкую таблетку глюкозы, женщина окончательно пришла в себя. Звали её Лауха какая-то. Снорри так и не смог пояснить её полное имя, сказав, что дано оно по названию зверушки с мягкой шерсткой, о котором свей только слышал, но никогда не видел, да и понимает он её с пятого на десятое. Девушке было восемнадцать лет, дом, где она жила, находился на окраине, и кроме матери и старшей сестры никого в живых не осталось. Я начертил на снегу крест и ткнул в рисунок кончиком сабли, попытался узнать, где обитает неприятель, прося объяснить хотя бы жестами.

– Христос! – произнесла Лауха с ненавистью и показала рукой в сторону деревни.

Збигнев из Бжезинска доедал свою похлёбку из сваренного зайца, обмакивая сухарь в варево. По плохо выбритому подбородку текли слюни, но это нисколько не беспокоило монаха. Перед ним на коленях стояла маленькая девочка, голодными глазами посматривавшая на еду, и просила на своём языке оставить хотя бы одну косточку.

– Жрать хочешь? Читай молитву, тварь! – прохрипел Збигнев и закашлялся, супчик попал не в то горло.

Девочка не поняла польскую речь, но решила, что от неё хотят того, что монах совершил с её сестрой. Ребёнок покорно приподнял рубаху и уткнулся головой в земляной пол, посыпанной соломой.

– Кхе! Кхе! Такая молитва тоже пойдёт. – Изувер утёр рукавом грязный рот и встал из-за стола, трогая рясу ниже пояса. – Буду отпускать тебе грехи.

Караульных в деревне не было, оккупанты сидели по избам, наслаждаясь своей властью. Лауха проводила нас до своего дома, показала один палец, а затем поднесла второй, изображая крест.

Парамон остался с лошадьми, а мы со Снорькой отправились воздавать по заслугам. Первого поляка свей удавил, пока тот спал на лавке. Гадёныш даже крикнуть не успел, когда Стурлассон схватил его за горло, только ножками короткими засучил да лужу под себя пустил.

– Не дёргайся. Многое я в своей жизни повидал, сам зло творил, но чтоб такое… Лауха, он твой.

Девушка подошла к лавке, пристально посмотрела на труп, зачерпнула земли с пола и с силой затолкнула комок в раскрытый рот насильника.

– Там, – девушка показала пальцем вверх, – он не сможет ничего сказать.

Перед тем, как войти в дом, Лауха показала нам свою голую спину, на которой калёным железом был выжжен крест. Вот так крестоносцы крестили Водь. Снорри тогда ничего не сказал, только кивнул головой и теперь спокойно смотрел за древним языческим обрядом. По старому поверью, душа умершего должна рассказать предкам о своих славных делах на земле, но с набитым ртом землёй не сможет произнести ни слова. Таким образом, предки решат, что умерший был никчёмен, и отправят его душу прислуживать в качестве раба. Просто и со вкусом, и не думаю, что кто-то из нас был бы против, особенно, мать девушки. Она находилась рядом, поглаживала вынутый из схрона амулет и улыбалась. Я показал на мертвеца, сотворил пальцами крестик, провёл ладонью по горлу и изобразил с помощью указательного и безымянного пальцев ходьбу, мол, надо идти к остальным. Старушка кивнула, подошла к дочери, что-то сказала ей на ухо, потрогала нас за носы и поклонилась. Благословление было получено. Лауха повела к соседним избам, и следующим домом был как раз тот, где осквернял землю своим присутствием монах из Бжезинска.

Монах почти пристроился к ребёнку, но что-то ему мешало. Нужен был страх и мольбы о пощаде. Без этого мысли путались, и желаемого вожделения не приходило.

– Умоляй! Проси о пощаде, исчадие ада! – заорал насильник.

– Мамочка! Помоги! – закричала девочка. Нож негодяя срезал прядь волос и дотронулся до уха.

В этот момент дверь распахнулась, но из-за крика жертвы Збигнев ничего не услышал. Волна удовольствия прокатилась в его безбожной душе. Сатана в рясе почувствовал безграничную власть над крохотным тельцем беззащитного ребёнка.

То, что я увидел, ввергло меня в ступор. На долю секунды сознание помутилось. Мне приходилось убивать, видеть, как это делают другие, но подобное издевательство над ребёнком предстало перед глазами впервые.

– Скотина! Получай!

Вошедший за мной Снорька случайно подтолкнул меня, и я прыгнул на насильника, позабыв о винтовке. Я не видел лица монаха, только тёмное пятно. И не почувствовал, как нож воткнулся в броню жилета, как Снорри вцепился в мою спину, пытаясь оттащить от избитого растлителя.

– Мразь! Никогда! Не смей! Прикасаться к детям! – каждый выкрик сопровождался ударами кулаков. Слюна потекла у меня изо рта, слов уже не было, только рычание.

На помощь Стурлассону пришла Лауха. Вдвоём они оттянули меня, при этом Снорьке досталось по рёбрам, но броня и ватник сгладили удар.

– Лексей! Ты ему глаза выбил. Остынь. – Свей посадил меня на землю, прислонив к стене дома. – Лауха, быстро принеси снега.

Дяглинка выбежала во двор и тут же вернулась, неся в пригоршнях крупный снежок.

– Кому? – Лауха посмотрела на лежавшую девочку с задранной рубахой, потом перевела взгляд на меня и завершила поворот головы, уставившись на Снорьку.

– Лексею лицо разотри. С девочкой всё в порядке. Не успел гад.

– Ага, сейчас, только… – Лауха подскочила к лежащему монаху и пнула его ногой со всей силы, на которую была способна. – Сегодня он нужен живым.

После снежного умывания я успокоился. Извращенец-монах был ещё жив, но лежал в отключке. Глаза его были целы, а вот лицо походило на отбитый кухонным молотком кусок мяса. Привязав его к лавке, используя пластиковую стяжку, мы отправились к следующему дому. На этот раз первой в дверь вошла Лауха, якобы навестить соседку.

– Смерть к вам пришла, – сообщила женщина поляку, сделав шаг вправо и уступая место Стурлассону.

Бумц! – Болт арбалета воткнулся в грудь крестоносца.

Второй оккупант схватился за лежавший на столе нож и выронил его, заметив ещё одного вошедшего гостя.

– На колени! Живо!

Растерявшийся поляк медленно опустился на колено, поглядывая одним глазом на лежащие в углу доспехи и прикидывая, успеет ли он добраться до топора. Не успел. Может, и был Яцек до знакомства с изувером из Бжезинска хорошим человеком, храбрым воином, заботливым отцом и неплохим скорняком, да только с кем поведёшься. Людей среди оккупантов не было, всё человеческое в них давно выгорело, вместе с костром, в котором сгорели двенадцать дяглинцев, запертых в сарайчике напротив кузни. Изуверы-каратели платили по долгам. Как потом платили их потомки, сжигавшие целые деревни во время Великой войны. И ни один суд в мире не сможет обелить их зверства. Ни один порядочный человек не подаст им руки, слушая враньё про освободительное движение. Ибо нет места на земле нелюдям.

Девять из десяти орденцев были убиты прямо в домах. Помогла погода, никто не высовывал нос на улицу. Сильный порывистый ветер стал потихоньку ослабевать, и дяглинки вынесли тела убитых, сложив их возле кривой часовни. Полуголый Збигнев так и остался лежать привязанный к лавке в избе матери Лаухи. Обходя этот дом, я случайно наткнулся на козий череп, и тут в голове возникла идея. Пока никто не видел, отсёк кончики рожек и положил их в поясную сумку. Дело оставалось за малым, главное, чтобы клей не подвёл и саморезы из рукояти отвёртки не отклеились.

Парамон со Снорькой волокли Бжезинского с кляпом во рту к его часовне. На голове насильника была надета пропитанная кровью шапочка с тесёмками, но пленник всё время мотал головой, пытаясь её сбросить. Возле церквушки росла осина, к ней его и привязали.

– Снорька, переводи всем, – попросил я, – только громко кричи.

– Постараюсь, – ответил свей.

– Дяглинцы! Сегодня новгородское войско под предводительством храбрейшего боярина Пахома Ильича освободило вашу деревню от ненавистных захватчиков. Голод, смерть и унижения принесли вам враги. С этим покончено. К осине привязан нелюдь, насиловавший детей, сжигавший мужей и вравший, что он посланник Христа. В своих проповедях он не раз упоминал дьявола, указывая на его рога, растущие из головы. Так знайте, он и есть дьявол.

Я подошёл к привязанному монаху и снял с него шапчонку. На выбритой окровавленной макушке торчали два костяных нароста, из-под которых сочилась кровь.

– Господи, и вправду нечистый, – прошептал Парамон, несколько раз перекрестившись.

Збигнев бешено вращал глазами, пытаясь освободиться от верёвки, стал напрягать мышцы тела, но всё было тщетно.

– Как вы поступите с дьяволом?

– Лайла знает! Пусть она решит, – закричали дяглинки.

Из толпы вышла мать Лаухи, держа в руках короткий серп. Ловким движением она скинула с себя верхнюю одежду, оставаясь в одном хурстуте и рубахе. На груди переливалось янтарное ожерелье, обрамлённое в золотые кольца. Женщины деревни затаили дыхание.

Хрысс! – Серп вспорол остатки рясы, оголяя живот Бжезинскому.

И тут я заметил на пузе монаха – чуть ниже пупка клеймо. Лоренский крест на знаке бесконечности.

– Епископский крест сатаны! Значит, не зря. Бог шельму метит, – вырвалось у меня.

– Что ты сказал, Лексей? – переспросил Снорька.

– На брюхо посмотри. Это тайный знак сатанинский.

– М-мда… так вот отчего ты на него набросился, – удивлённо пробормотал Снорри.

Когда вязали монаха, рожек на голове Стурлассон не заметил, а вот клеймо было старым, такое за день не появится. Тут и Снорька перекрестил себя, возблагодарил Тора и всех святых, пришедших на память. Не каждый может побороть врага человеческого, а ведь он был рядом, он смог.

Збигнев, увидев, что его тайна раскрыта, на секунду сник, перестал дёргаться и вдруг выплюнул кляп.

– За меня отомстят! Вы все сгорите в огне. Мы уже царствуем на земле, а скоро будем царствовать на небе.

Это были его последние слова, дальше был только визг. Серп Лайлы вспорол кожу на животе.

Тайная языческая жрица давно подозревала в монахе Перголу, рождённого из слюны Сюойятер, с душой от принца зла Хизи. Поделилась она своими соображениями и с сельчанками, и вот теперь настал момент её торжества. Пришлые новгородцы сумели только поймать, а вот убить перевоплощённого дьявола может только потомственная жрица. Почти целый час стоял неописуемый вой над Дяглино. Лайла совершала обряд, не спеша, словно давала возможность дочери запомнить каждое движение рук и серпа до малейших подробностей, а мы стояли и смотрели. Зрелище действительно было завораживающим, однако воздействие на психику вышло закритичным. После этого случая мне с неделю снились кошмары, а когда в руках оказывался нож, возникало желание погрузить клинок в живую плоть. Вот так и приходит осознание, отчего прошедшие всевозможные «горячие точки» бойцы иногда уходят в глубокие запои либо тянутся к монахам и церквам.

Пахом не стал даже делать привал. Ополченцы протопали через мрачную деревню, показали силу и устремились к посёлку Кипень. Двенадцать вёрст, разделяющие насёлённые пункты, прошли на одном дыхании. Вроде бы стихший ветер задул с новой силой, и, едва новгородцы успели встать лагерем, как началась метель. Бояре, разумеется, разместились в самом лучшем доме, потеснив старосту с семейством.

Кипень славилась двумя вещами: шикарными лугами, сено с которых везли на продажу, и скрытыми домницами, где местные жители бригадным способом выплавляли крицы. И если дяглинское производство уничтожили орденцы, то кипеньский староста по прозвищу Железняк умудрился каким-то образом договориться с оккупантами. Да не просто, а так, что наезжавшие из Дяглино каратели брали только продуктовый оброк, собранный к условленному сроку. Об этом и поведал дедок в своём рассказе Пахому Ильичу, в надежде, что всё останется по-старому.

– Сено для лошадок дадим, репы два возка, зерно брать нельзя – скоро сев.

– За корм для лошадей спасибо, пригодится. Да только другое меня интересует… крицы болотные, – ответил Ильич.

– Какие такие крицы? – удивлённо переспросил староста.

– Ты верно совсем не понял. Железняк, Водская пятина под Новгородом. Только так, иначе не будет. Если не договоришься с нами, то сюда придут другие. Они будут только брать, я же – платить.

– И чем платить, защитой от ливонцев али от свеев? – Железняк усмехнулся.

– Вои защищают. Я плачу вот этим. – Пахом выложил на стол серебряную гривну, скрученную в виде браслета.

В избе воцарилась тишина. Кипеньский староста до прихода ливонцев успешно торговал через посредников Наездинича. Крицы возились как в Новгород, так и в Псков, но сейчас наблюдалось явное перепроизводство. Металл лежал в схронах, купцы-посредники не спешили, а скорее всего, просто стагнировали рынок, ожидая сверхприбыли, либо, попав в кредитную яму после известного случая расхищения казны боярина, думали о железе в самую последнюю очередь. Рудная артель, возглавляемая Железняком, затаилась. Робко ища рынки сбыта, а точнее способы доставки, посланцы так и не вернулись.

– Мне надо посоветоваться, – еле слышно пробормотал староста, – один я такое решение не принимаю.

– Советуйся, только время дорого. Мы завтра выступаем в Гостилицы. Если хочешь, отправляйся с нами.

– Да, конечно. Только сыновей в Дудорово и Стрельню пошлю.

– Это ещё зачем? – встревожился внимательно следивший за разговором Сбыслав.

– Сходку проведём. Тогда и дадим ответ, устраивает, Сбыслав Якунович? – Железняк, назвавший по имени незнакомого боярина, проявил осведомлённость, не свойственную деревенскому жителю. Он бы назвал и остальных, да только стоит ли раскрывать все карты, ведь игра только началась.

Староста пожелал гостям спокойной ночи, высказал пожелания жёнам сыновей немедленно убрать со стола и не выказывать носа, после чего отправился за перегородку, отделявшую общий зал от его спальни. Там, при свете лучины ждала жена, держа в руках католический крест.

– Спрячь пока, – Железняк показал рукой на распятие, – кто знает, может, и сгодится ещё.

Женщина усмехнулась, осторожно вынула короткое бревно из ложной стены дома и положила в тайник к деревянным божкам предмет, недавно висевший над лавками.

Утро началось с общего построения, переклички и приёма пищи. Всё, как было заведено Пахомом Ильичом с начала похода. Кашевары уже были готовы раздавать еду, как ко мне подошёл Парамон. Старик был явно чем-то недоволен и всё время косился в сторону берёзовой рощицы, на восток, где возле последнего дома деревни начиналась молодая поросль.

– Витёк Рябой сбежал. Всю дорогу бухтел… пустозвон липовский.

Это был первый случай дезертирства, и следовало выяснить причину, отчего ополченец победоносной рати, которую кормили, одевали и давали возможность улучшить своё благосостояние посредством похода, вдруг покинул её.

– Кто такой? – спросил я.

– Рябым прозвали оттого, что лицом не чист. Жаловался, мол, колдуны травануть хотели, а он выкарабкался. Только сдаётся мне, лжа всё это. Откуда у них колдуны на Липне? Так, смех, да и только. Все колдуны тут, в этих местах сидят.

– А может, местные липненским подсобить решили, так сказать, доделать начатое, – отшутился я, вспоминая скандал с диоксином в своё время. – Вещи его забери, вдруг объявится.

– Как же, с вещичками убёг. Всё сало нашего десятка спёр, да ещё у внучка моего торбу с безделушками. – Парамон зло спюнул на снег.

В это время Витёк, навострив лыжи, спешил в Новгород, к своему любимому хозяину Строгану, донести подслушанный разговор в доме Железняка. Это был тот случай, когда полученная информация стоила дороже всех сил и затрат, вложенных в попытку втереться в доверие. И самое неприятное, в тряпицу была замотана стреляная гильза, случайно подобранная внуком Парамона.

В Гостилицах Железняк собрал старост окрестных посёлков. Всех он знал лично, а с тремя из них даже имел родственные связи. Старшый сын был женат на дочери старосты Стрельни, младший два года назад породнился с дудоровцем, хозяин Гостилиц вообще являлся тестем. До Сицилийской вечерни ещё было сорок лет, а в землях Води уже как столетие существовала клановая группировка с жёсткой дисциплиной, кодексом молчания и своими ритуалами. Никто не мог выведать местонахождение подпольного производства криц. Все знали, что делают, но никто – где.

Новгородских бояр просили немного обождать, пока шёл совет, а дабы не было скучно, устроили охоту на рысь в соседнем лесочке. Звероловы выследили добычу и ожидали подхода знати на опушке. Ильич согласился, отозвал Железняка в сторонку, подвёл к санкам обоза и, развязав узел на верёвке, распахнул брезент. Запасное оружие лежало свёртками. Так делали на случай внезапной атаки, когда паника и неразбериха случается обязательно. Воин вынимал свою упаковку и облачался, не мешая остальным.

– Выбери любой нож. – Пахом выложил кучку оружия перед старостой. – Хотя, что тут выбирать, они все одинаковы.

– Вот этот. – Железняк указал пальцем в серединку.

– Это подарок тебе. А теперь, попробуй вот что… – Пахом Ильич сказал несколько слов старосте на ухо, отчего у последнего округлились постоянно прищуренные глазки.

Оставив Железняка наедине с подарком, Ильич пошёл переодеваться. В длиннополой шубе на охоте можно только греть руки у костра да травить байки про размеры добытых зверей. Одежда охотника должна быть практичной, тем более что рысь ловить будут.

Старосты деревень восседали на лавках, выложив перед собой молоточки – знаки власти. Собрались только главы семейств, старшие сыновья охраняли дом снаружи. В случае чего дети задержат недругов, пока отцы скроются в подземном лазе.

– Совсем скоро мы опять становимся данниками Новгорода, – начал вступительную речь кипеньский староста. – Враги с крестом на одеждах не сегодня, так завтра окажутся изгнаны и снова настают добрые времена, когда наши крицы станут покупать нарасхват. Но… не всё так хорошо. Все знают, что получается, если смешать дяглинскую руду со стрельнинской. Я осмотрел железо у простых ополченцев, да и сами вы, наверное, заметили.

Представитель из Дяглиц кивнул головой в знак согласия. Через его посёлок рать проходила.

– Нашу крицу кузнец может сто раз нагревать с углём и охлаждать, но такого качества, как у них, он не получит. Это какое-то новое железо, и его у новгородцев в избытке, если даже простой ратник несёт на себе по полпуда. Сейчас я вам кое-что покажу.

Железняка внимательно слушали, не перебивая. Публика собралась уважаемая, авторитетная и цену сказанного слова знала, а посему, когда вороненая сталь ножа выходила из ножен, было слышно тихое шуршание.

– Все знают, сколько стоит мой клинок?

Кипенец вынул свой ножик и положил рядом с новгородским. Изящный больстер, плавный изгиб отполированного до «зеркало» лезвия, да даже ножны превосходили по красоте своего собрата, как натуральная шуба превосходит китайский пуховик. Костяная рукоять водьского оружия была украшена тонкой резьбой, повторяя мельчайшие складки кожи моржа. В навершии сверкал самоцвет, закреплённый между клыков скульптурки животного. Выждав некоторое время, Железняк взял нож с самоцветом в левую руку, новгородский в правую и одним движением срезал стружку железа с лезвия своего клинка, после чего под общий вздох отложил свой ножик и протянул оружие с воронёным клинком тестю.

– Даже царапины нет. Я уже не уверен, купят ли наше железо мастера.

– Если только на гвозди. – Старичок покрутил нож и вдруг резко швырнул его в стену. Сила броска была настолько велика, что из щелей вылетел мох. Клинок вошёл в дерево на полтора вершка. – Что предлагает Пахом Ильич?

– Он хочет покупать всё наше железо, всё до последней крицы, по единой цене, – ответил Железняк. – И что интересно, с точностью до пуда знает, сколько его у нас, с кем раньше вели торг и отчего возникли трудности.

Старейшина обвёл взглядом собравшихся. Всё стало предельно ясно. В их земли пришёл не просто новгородец, желающий импортировать их продукцию, таких и до него было множество. В этот раз пришла система, причём организованная не хуже, чем тайный клан производителей криц, а, видимо, даже на порядок выше. Оставалось подчиниться более сильному либо сопротивляться, а для правильного решения нужно узнать мнение остальных.

– Так и мы хотим продавать наше железо, – подал голос представитель Гостилиц, – но если будет только один покупатель, мы потеряем всё. Сегодня мы откажемся от остальных купцов, а завтра нам предложат продавать железо за треть цены. И куда мы денемся? Что скажете, уважаемые?

– Наши болота одарили нас богатством. Но что проку от него, если моим людям нечего есть? Сегодня одна крица стоит так, а завтра этак и это нормально. Стрельна продаст свои запасы.

В таком же духе высказались и остальные. Раз у Новгорода появилось альтернативное железо, да ещё гораздо лучшего качества, то глупо поворачиваться к покупателю спиной. Свеям крицы не продать, у них своих полно. Ливонцы предпочтут забрать силой, не впервой. Выслушав всех, старейшина принял решение:

– Оставим про запас по двадцать пудов. Якобы для собственных нужд, а там, кто знает, как оно обернётся. Думаю, на пять лет соглашение заключить можно.

Вернувшийся с удачной охоты Пахом Ильич, получив добро на своё предложение от Железняка, попросил того везти железо в Орешек. В крепости его будут взвешивать, а раз в месяц выбранный представитель сможет получать плату серебром либо брать нужным товаром.

– Можно и на Ореховый остров, нам всё равно куда везти, только платить лучше сразу, тем более что раз в месяц и будет приезжать караван.

– Железняк, дело сейчас не в оплате. Мне надо, чтобы возле Орешка городок появился. А это можно сделать только тогда, когда торговля рядом будет. С Ладогой он, конечно, не поспорит, а вот с Торжком – вполне. Так что, давай помогай мне. Все в прибытке окажемся.

– Так ты хочешь, чтоб кузнецы к тебе за крицами в такую даль из Новгорода ходили? – Железняк усмехнулся, представив цепочку стоящих в очереди мастеров. – Не получится.

– Кузнецы мне как раз и не нужны, только купцы-оптовики. Как всё наладится, ты сам всё поймёшь. Из вашего четверика[25] руды можно получить двадцать пять фунтов паршивого железа, а это только две полуторафунтовые сковороды в изделии. Мы же сделаем так, что сковородок выйдет четыре. Это я тебе по секрету сказал.

Пахом не собирался устраивать ярмарки или выносную торговлю. В крепости планировалось открыть оптовый склад, который вскорости должен был перерасти в некое подобие хаба металлов. Для начала железа, а дальше будет видно. Когда этот вопрос обсуждался на совете, то Якунович вспомнил забытое правило: «Пограничная крепость не платит налогов, так как должна обеспечивать себя сама». Вот это и было положено в основу будущего склада.

Утром ополчение выступило из Гостилиц и ещё при свете дня соединилось с дружиной Александра, уже вместе выйдя к конечной точке похода. Орденцы заперлись в недостроенном замке, на холме, где речка Копорка охватывала возвышенность двумя рукавами, создавая маленький остров. Лучшего места не найти, но зимой замёрзшая вода не давала дополнительную защиту. Перед русской ратью предстали только деревянные стены на валу в два аршина высотой и три башенки. От укреплённых ворот через речку был проложен настил из брёвен на нескольких опорах. Ломать его немцы не стали. Если штурмующие пойдут по узкому мостику, то численное превосходство не будет играть никакой роли. Это понимал князь, а посему брать замок с наскока, как предлагали самые горячие советники, не стал. Руссы встали в пятистах шагах от укрепления и принялись разбивать лагерь. Договариваться о сдаче замка пока никого не посылали: новгородцы на своей земле, а то, что ливонцы временно тут обосновались, так это поправимо.

Как ни странно, но точно таких же взглядов придерживался и Ульрих, проклинавший себя за вывихнутую ногу, из-за чего остался командовать остатком гарнизона. Фон Виде даже дня не задержался в Копорье, пригласив сопровождать свою персону оставшихся рыцарей. Полученная под Орешком рана была предлогом показаться лекарю епископа в Дерпте. Ничего серьёзного там не было, если не считать странного наконечника стрелы, сумевшего пробить сочленение доспеха на плече, само плечо и вылететь наружу, не оставив древка. Арбалеты, стреляющие пулями, были, Ульрих такие видел, но использовали их только для охоты, утку подбить или глухаря. «И на старуху бывает проруха», – объяснил свою рану Хайнрик, презиравший стрелков всех мастей. В его-то доспехах их можно было не опасаться. А вот Ульрих после этого случая дал задание кузнецу навесить на плотную ткань несколько железных пластин и нисколько не жалел, что заимел такой «безрукавничек». Сотня немецких кнехтов, семь десятков наёмников, принявших католическую веру больше для вида, нежели из убеждений, да брат-рыцарь. Вот и весь гарнизон, который был под рукой. Русских было вчетверо больше. В принципе, если подойдёт подкрепление, то можно отбиться. Гонец был отправлен сразу, как только объявился Грот. А вот, свея, постаравшегося улизнуть из замка, после того, как он узнал об отсутствии Хайнрика, никуда не выпустили. Хотя тот рассказывал, что является доверенным лицом Ульфа Фаси, показал письмо, грозился скандалом и громко ругался. Если ополчение шло к Орешку, то им уже известен итог похода фон Виде, следовательно, можно было ожидать ответного визита. А когда из Замошья прибежал сочувствующий новой власти староста, то Ульрих стал готовиться к обороне. Было запасено продовольствие и дрова. Голод и холод не грозил, а там, как бог рассудит.

Рассвет разгонял ночное небо, освещая янтарным светом заснеженное поле перед замком. Караульный на воротах затушил в снегу затухающий факел и собирался идти отоспаться после ночной смены, как что-то остановило его. Почти вечность, проведённая в постоянных стычках в Палестине, три года непрекращающейся войны с пруссами создали второго Воинота, который жил в голове своего носителя и всегда предупреждал о грозящей опасности. Второе Я буквально кричало: «Обернись!»

Немец замер, обратив все свои чувства в слух. Ничего подозрительного, только слабый шелест стяга с чёрным крестом, укреплённого над воротами.

«Старею, – сказал про себя Воинот, – пора отправляться домой, доживать свой век в тихой родной деревушке. Гроба Господнего здесь нет и никогда не было».

Ветеран уже было направился к лесенке, как внезапно замер и, резко развернувшись, присел, ткнув перед собой копьём наугад. Верёвка со свинцовым шариком, совершив полукруг, поймала лишь пустоту. Молодой лазутчик Бата Сухэ промахнулся, не успев выпустить из руки бесполезную удавку, свалился на мостики, орошая их собственной кровью, бьющей фонтаном из пробитого острой рогатиной горла.

– Тревога! – закричал Воинот, бросившись под крышу навеса ворот, и ударил в било. В воздухе запели стрелы.

Дежурные кнехты выбегали из караульной, на ходу поправляя амуницию. Спали одетыми, но ремешки ослабляли, теперь же тот, кто останавливался, дабы подтянуть слетавшие доспехи, создавал толкучку. Длилось это несколько секунд, а на войне это может стоить жизни. Два десятка стрел упали на головы бегущих. Раздались крики, несколько человек, не успевших надеть шлемы, свалились замертво.

– К стене! Быстрее к стене, тупицы, – прохрипел Воинот, стараясь подсказать наёмникам, пока новая волна летящей смерти не обрушилась с неба.

Идея захватить замок втихаря и преподнести в качестве подарка своему князю пришла в голову Бата Сухэ перед самым сном. Отец как-то рассказывал, что во время набега в страну, откуда привозят драгоценный шёлк, он сумел с одним десятком нукеров на рассвете захватить маленькую крепость. Тогда он с помощью ножей взобрался на стену и перебил охрану на воротах, после чего остальные воины смогли занять её почти без потерь. За этот подвиг Шоно получил в подарок табун кобылиц, а вскоре уже командовал тысячей. Вот и решил закрепить успех предка Бата Сухэ, проявил преступную инициативу. Пока новгородцы спали, трое кочевников сумели незаметно прокрасться к воротам и затаиться под настилом мостика. Когда проходила пересменка стражников, они прильнули к деревянной стене. Перед самым рассветом самый крепкий из них присел на корточки, а второй забрался на его плечи. Выждав удобный момент, ловкач перебрался через стену и попытался задушить охранника. Попытка закончилась неудачей, и теперь двое оставшихся в живых сыновей степи бежали к лагерю руссов под прикрытием дождя из стрел.

Однако не всё было так плохо. Прятавшись под мостом, степняки сумели каким-то образом в темноте разглядеть подрубленные стойки. Только за это можно было простить самовольство Бата Сухэ. Иначе при штурме огнемётный танк был бы угроблен. Этими новостями поделился со мной Пахом Ильич, вернувшись с военного совета от Александра.

– Крепостицу без потерь не взять. Слишком удачно черти поставили её. Может, всё же попробуешь огнём? – Ильич почесал бороду, ожидая моего согласия.

– А что князь? Он сюда воевать пришёл али смотреть, как мы за него всё сделаем?

– Да как сказать, Яков идти на штурм не захотел. Конница у них, видите ли. Сказал, пусть новгородцы ворота разобьют да атаку ложную на противоположной стороне устроят, а они уж всё остальное доделают.

– Атаку говоришь. Да пока новгородцы подбегут к замёрзшей речке, спустятся на лёд, потом поднимутся на вал, поставят лестницу, их три раза успеют убить. А если останутся целы, то сражаться с профессиональными воинами на стенах не смогут. Это же ежу понятно. Как такое Яков мог предложить? – возмутился я.

– Мне-то душу не трави. Гаврила Алексич до сих пор спорит, только без толку всё это. Штурм на завтра, после полудня, степняки помогут стрелами, так как насчёт огня?

– Придумаем что-нибудь. Немцу сдаться предложим, иначе… без крови никак.

Снорька оседлал своего коня, подхватил копьё с белой тряпкой в одну руку, во вторую большой бутерброд и направился к воротам замка. За ним последовали Парамон с внуком, держась чуть позади. Троица миновала караульный костёр и полукруг из составленных вплотную, друг к дружке саней, являвшихся оградой лагеря, оставляя за спиной акрабалисту, снаряд из которой остудил бы любого рыцаря. Перед мостом всадники остановились.

«В рог погудеть, что ли? Так инструмента нужного нету», – подумал Снорри и просто крикнул в сторону замка:

– Эй, есть кто живой? Послание для воеводы!

Перекинув через ворота тубус с грамотой, троица осталась ждать ответа. Свей ел бутерброд, а Парамон с внуком грызли орехи, прихваченные в Гостилицах. За жующими новгородцами наблюдали стражники, подслушивая, как еле разбирая буквы, Ульрих читает вслух ультиматум. Помимо сдачи замка предлагалось заплатить, за каждого желающего отбыть домой кнехта выкуп.

– Воинот, где тело лазутчика, что с утра пролезть пытался? – Ульрих скрутил грамоту, пытаясь засунуть её в футляр, но получалось плохо.

– Возле часовни, у поленницы, – ответил стоявший рядом воин.

Рыцарь хотел было спуститься по лесенке вниз, как что-то передёрнуло его, Ульрих ещё раз посмотрел на новгородских парламентёров. В голове всплыли недавние события под Орешком, когда он сам пытался сообщить условия капитуляции. И снова наглый, жрущий какое-то лакомство русский сверкал золотой бляхой на солнце. Это не совпадение, это точно он. «Значит, приезжай завтра… ну-ну».

– Подвесь труп перед воротами, это и будет ответ дикарям.

Спустя пятнадцать минут из-под навеса ворот высунулось бревно с верёвкой, а вслед за этим вылетело тело. Повешенный кочевник раскачивался подобно маятнику под весёлый гогот ливонцев, почти задевая босыми ногами промёрзшую землю.

– Готовьте доски и трамплин, – распорядился Пахом Ильич, в бинокль наблюдая за ходом переговоров.

После этих слов обозники, подхватив топоры с клиньями, вооружившись двуручной пилой, отправились в лес. Было б дело где-нибудь в Дерпте али в Варшаве, то разобрали бы по брёвнышку близстоящие домишки. А так, в Копорье, вроде как у себя дома, безобразничать негоже, да и лес нужен сырой. Спиленную ёлку освобождали от лап, вбивали клинья по всей длине, и раскалывали на грубые доски, после чего, лошадки отвозили готовые изделия к противоположной воротам стене замка.

Новгородцы строили осадную башню. Когда каждый ополченец чуть-чуть плотник, то сколотить грубый сарайчик в два человеческих роста не представляется сложным. На четыре гладких бревна, исполняющих роль полозьев, устанавливается опорная рама. Расколотые пополам брёвна, сбитые крест-накрест, образуют ферму. Сверху – бревенчатая рама поменьше. В итоге получается вытянутая усечённая пирамида, наверху которой могут разместиться четыре человека. С трёх сторон башня обшивается досками, а если зимой её полить водой, то поджечь конструкцию невероятно сложно. С трамплином выходило ещё проще. Шесть толстых брёвен необходимо было подкатить к валу, зафиксировать, а поверх положить настил, по которому под более острым углом могла вползти сама башня.

Несколько ливонских арбалетчиков попытались помешать строительству, но путного из этого ничего не вышло. Замок лишился двух стрелков, а сборный отряд кочевников Бата Сухэ так и просидел весь день в засаде, ожидая вылазки неприятеля. Отвлекающий манёвр был готов. Деревянную башню вытащили на лёд реки и поставили в ста шагах от вала. Подвести её непосредственно к стене не смог бы и расчёт силачей. Толкать две тонны дерева на горку – занятие совсем бесперспективное. Осаждённые кнехты посмеивались над руссами и даже давали советы, аккуратно высовываясь в бойницы.

– Облегчиться надо сначала, а уж потом тяжести таскать, – раздавались голоса.

Командиры ливонцев, напротив, молча, поглядывали за приготовлениями, обдумывая возможные варианты. Если осадную технику построили, значит, есть план по её использованию. Возле северной башни, являющейся одновременно донжоном, откос не такой и пологий. Полил водичкой промёрзшую землю, и через пару часов, двадцать человек смогут поставить штурмовую башню впритык.

Ночью Ульрих решился на вылазку. Снабдив двенадцать добровольцев горшками с горячей жидкой смолой, немцы разобрали тайный лаз под башней и, вооружив шестерых стрелков зажигательными стрелами, стали ждать, когда серп луны закроет облаками.

– Воинот, запомни, главное облить башню смолой. Дай бог, одна стрела да попадёт в цель, и задача будет выполнена, – наставлял командира добровольцев Ульрих.

– Я добегу, господин. Можете не сомневаться. С сарацинами было в сто раз труднее.

– Пусть так. По мне, более свирепых воинов, чем здесь, я не встречал. – Ульрих задрал голову, погода была на стороне орденцев. – Пора.

Кнехты стали спускаться в подземелье. Галерея выходила к реке, в сорока шагах от оставленной на ночь деревянной башни. Воинот держал в одной руке пеньковую верёвку. Как станет совсем темно, наблюдатель из замка потянет трос на себя. Это будет сигналом к началу вылазки. Начались томительные минуты ожидания.

– Господи, как холодно, – пробормотал Воинот, прижимая к своему телу стремительно остывавший горшок, и чуть не пропустил условленный знак. Верёвка вылетела из ладони. – Вперёд, храбрецы.

Ливонцы, шустро выбравшись из подземелья, рассредоточились и побежали к никем не охраняемой осадной башне. За десять шагов до цели остановились: бросок горшка, и назад, к спасительному лазу. Всё складывалось как нельзя удачно. Хрупкая керамика лопалась от удара, смола текла по свежеколотым доскам, обволакивая горючей смесью новгородскую башню.

Фррр, фррр! – В воздухе запели стрелы. Кнехты знали, что шесть чудинцев будут стрелять, и не обратили на это внимание. А когда чужие стрелы стали втыкаться в снег, совсем рядом, было поздно. Немцев ждали. Отряд Воинота полёг весь. Кочевники не зря ели свой хлеб и слыли отменными стрелками. Правда, поставленной цели добились обе стороны. Щедро просмоленная башня вспыхнула подобно факелу, ярким пламенем освещая ночное небо. Со стороны русских раздался шум и крики разбуженного лагеря. В замке тоже зашевелились. Желающих посмотреть на светопреставление собралось немало. Люди выскочили на стены, радостно поздравляя друг дружку с такой удачей. О двенадцати храбрецах, ценой своей жизни оградивших остальных от опасности, как-то позабыли. Прошитый двумя стрелами Воинот был ещё жив, кое-как смог перевернуться на бок, посмотреть на творение своих рук и закрыл глаза. Силы оставляли воина.

Семеро кочевников, спустя полчаса, подскакав к догорающей башне, обошли её с двух сторон. Двое спрыгнули с коней и под охраной остальных стали оттаскивать убитых ливонцев, не забывая подбирать целые стрелы. Связав за ноги, по двое, тела неприятеля, отряд с визгом поспешил к лесу, волоча за собой на арканах скорбный груз.

Утром одиннадцать виселиц были выставлены на льду в качестве ответа за повешенного диверсанта. Защитники замка приуныли. Мало того, что новгородцы к полудню утоптали снег, так ещё выставили новую башню, поставив её рядышком с обугленными останками первой. Так она казалась ещё выше прежней, а наверху сидел стрелок, сумевший сразить двух ротозеев, неосторожно прогуливающихся по стене. Где-то в это же время со стороны ворот появилось что-то странное. Проезд через мост перегородили наглухо закрытые сани, которые закованная в броню лошадка еле дотащила до места. В общем, штурма стали ожидать с минуты на минуту.

В час дня новгородцы под рёв рога и рокот барабана начали атаку замка. Две колонны, сверкая сталью доспехов, выдвинулись на исходное положение. Первая штурмовала с севера, вторая – с востока. Как только был наведён трамплин, к башне присоединили две оглобли, впрягли четырёх коней и покатили по льду, пытаясь с разбега взобраться на вал. Дабы ничего не препятствовало качению, бревенчатые полозья были обильно смазаны жиром и загнуты кверху, как на санках. Для этого специально выбрали кривые деревья. Лошадкам помогали два десятка из личной гвардии Пахома Ильича, защищённые железом с головы до пят. Сотня кочевников непрерывно посылала стрелы в сторону обороняющихся, не давая высунуть и носа в бойницы. Толкающих прикрывали щитоносцы, подняв ростовые щиты над головой. В самый последний момент в штурмовую башню приглашался молотобоец с кувалдой в руках. Когда техника подползёт к стене, он вобьет клинья в землю, дабы строение не сползло вниз. Помимо этого были заготовлены и лестницы, кучкой сложенные невдалеке. Всё говорило, что основной удар будет именно здесь.

В то время, пока башня скользила к донжону замка, с огнемётного танка сбросили укрывавший его брезент. Под соплом вспыхнул огонёк, и дуло высунулось из амбразуры лобовой брони. Длина моста почти десять аршин, плюс два метра перед воротами. Расстояние почти предельное для успешного применения огня, но на войне принимаются только два ответа на поставленную задачу. Снорька подправил ствол и, дождавшись порыва попутного ветра, крутанул кран, высвобождая горючую жидкость из стакана цилиндра. Подожжённый напалм вылетел из сопла, попав точно по краю парапета, над которым возвышалась крыша укреплённых ворот. Следующая струя прошлась по навесу. Зону обстрела заволокло чёрным дымом, сквозь который высовывались языки пламени. Дерево загорелось. Вскоре досталось воротам. Последний пуск огня был уже наугад. Бронированная лошадка тронулась с места, освобождая проезд. Остался ли кто живой, в этом огненном аду было не разобрать. Когда новгородцы подтаскивали брёвна, чтобы подпереть подрубленный мостик, никто не препятствовал. Ни стрелы, ни камня, ни даже грубого слова не было в ответ. Видимо, знакомые с применением «греческого огня» при осаде Орешка вовремя подсуетились и сообщили своим товарищам. Как только танк отъехал со своего места, а мост был починен, по дороге, ведущей к воротам замка, стали подготавливать санки с тараном. Подгоревшие доски не выдержали удара тяжёлого бревна и рухнули, высвобождаясь от железных петель. Теперь оставалось с помощью верёвок выдернуть таран, дабы освободить проезд, либо дотолкать его внутрь. Но когда всё вокруг горит, ни то, ни другое сделать невозможно. Удачно начавшаяся атака на воротах обернулась просто большим костром.

Ливонцы даже не пытались тушить пожар. Защищавшие ворота кнехты соорудили небольшую баррикаду и отошли к часовне, где Ульрих собрал резервный отряд. Потери были незначительны: два чудинца навсегда остались на своём посту да шестерым опалило бороды. Брат-рыцарь Карл, отвечавший за оборону южной башни, прислал на подмогу двух арбалетчиков и явился сам с тремя оруженосцами. С его стороны новгородцы не атаковали, а после потери ворот лучше держаться с крупным соединением. Взвесив обстановку, Ульрих обратился к Карлу:

– Почти сотня со мной, пять десятков на стенах. Надо контратаковать.

Рыцарь лишь покачал головой, не соглашаясь с мнением командира.

– Как ты это сделаешь? – спустя секунду поинтересовался Карл. – Ворота в дыму, мы задохнёмся.

– Забудь про ворота. Через них ни мы, ни руссы пройти не смогут. Когда горелые брёвна рухнут, там будет завал. Мы поступим иначе, захватим их штурмовую башню.

– Ульрих, ты в своём уме? Проще снова бросить горшки со смолой да запалить её к чёрту.

– Я-то в своём. Руссы на этот раз поступили умнее. Доски блестят на солнце, значит, их полили водой. Карл, ты лучший мечник ордена. Когда на башне опустится мостик, запрыгни на него и освободи верхнюю площадку. У тебя получится. Ты только продержись там, а когда основные силы новгородцев подтянутся, их ждёт сюрприз.

Гаврила Алексич, сидя на коне, в окружении своих друзей, заметно нервничал. Скорость, с которой приближалась башня к замку, была черепашья. На восточной стороне повалил чёрный дым и раздались радостные крики.

– Тяжело ползёт. Ну кто ж так толкает? Нельзя было обозников привлекать, ленивы они. Говорил я тебе, Пахомушка, не послушал меня.

– Нечего было доспехи на харчи менять. Пусть отрабатывают, – огрызнулся Ильич.

Новгородцы с горем пополам преодолели трамплин и почти подвели осадную башню, оставалось всего несколько метров, но в этот момент поскользнулась одна из лошадей. Конструкция, удерживаемая обозниками, не покатилась вниз каким-то чудом. Щитоносцы успели подпереть её своими телами, однако сдвинуть махину с места, сил не хватало.

– А-а-а, пропади всё пропадом! – Гаврила хлестнул коня и помчался к замку.

За своим боярином устремился отряд из десяти телохранителей, со знаменем войска. Подскакав к башне, Алексич спешился, перекинул круглый щит за спину, осёк острым ножом ремни упавшей лошади и вцепился в оглоблю, толкая изо всех сил вперёд. Башня словно почувствовала, что ещё пару шагов, и её перестанут мучить, поддалась, сдвинулась с места и замерла, почти соприкоснувшись с бревенчатой стеной донжона.

Бах! Бах! – Молотобоец забил в землю кол, фиксируя осадную технику.

– Вперёд, православные! За мной! – Гаврила вбежал в чрево башни.

Вятко и Микола не отставали от боярина ни на шаг. Так, втроём, и оказались они на верхней площадке. Пару секунд перевести дыхание, поправить амуницию, выставить перед собой щиты и шагнуть навстречу смерти. Как только они приготовились, снизу раздался топот. Наверх втиснулись два телохранителя с взведёнными арбалетами.

– Вятко, выбивай подпорку, с богом! – Мостик с треском рухнул на стену, разнося в щепки хлипкий навес крыши.

Упавшие доски ещё дрожали, а два вражеских болта впились в крепкие щиты новгородцев. Стрелки Карла разрядили оружие, надеясь очистить место для рыцаря, но не вышло. В ответ выстрелили руссы, сразив кнехтов, оказавшихся на линии огня.

Карл, стоявший прямо по центру, немного замешкался. Два оруженосца, находившихся по обе стороны от рыцаря, свалились с громким криком, зацепившись за его одежду, удерживая на месте. В это мгновение клубок из трёх тел одновременным прыжком сбил ливонца с ног. Лучший мечник ордена оказался на четвереньках. Получив удар мечом по шлему, кое-как отбил второй выпад, чуть не лишившись руки, и принял бы смерть, кабы на помощь не пришли несколько наёмников Ульриха, закрыв своими телами поверженного рыцаря и давая ему возможность подняться.

– Назад! – зарычал кнехтам разъярённый своей неудачей Карл.

То, что это было сказано уже трупам, ливонца не беспокоило. Перед ним был враг, которого он собирался убить. Руссы перехитрили его, сумев не только защитить свою башню, а даже проникнуть на боевую площадку донжона. Если немедленно что-то не предпринять, то судьба опорного пункта обороны предрешена.

Гаврила Алексич почувствовал, как хлопнули по нему два щита, прикрывавшие его с боков. «Молодцы ребята, оберегли», – пронеслось в голове витязя. Короткий разбег и прыжок на огромного немца, стоявшего прямо перед ним. «Мертвяк», – заранее решил Гаврюша, но не тут-то было. Лезвие новгородского клинка ударило по шлему. В последний момент противник неожиданно присел, и вместо рассечённой или свёрнутой головы брызнули только искры. От таранного удара троицы немец свалился с ног. Микола успел пырнуть здоровяка остриём своего меча, задел плечо, но большего достигнуть не удалось. На пути встали два кнехта, выставив вперёд маленькие щиты. Вятко сбил меч левого, Алексич принял коварный удар по ногам второго на щит и сильным, рубящим, как колуном по чурбаку, ударом рассёк ключицу ливонцу с отбитым в сторону мечом. Микола расправился с последним, поразив того в открытую шею. За пять секунд боя новгородцы расчистили место для остальных штурмующих, вот только упавший немец очухался, вскочил на ноги и что-то пролаял. Его меч просвистел перед глазами Гаврилы с такой стремительностью, что боярин даже не успел среагировать.

– Прижимаем его! – крикнул Алексич своим бойцам. – Матёрый волчара.

Новгородцы сделали одновременный шаг вперёд, окружая рыцаря, и нанесли по удару. Каков бы мастер ни был, но отбить три меча одновременно, когда возможности для уворота практически нет, невозможно. Гаврюша бил сверху, наискось, дружинники – по бокам. А рыцарь и не думал защищаться. Полагаясь на крепость доспеха и скорость, Карл перехватил меч двумя руками, нанеся страшный удар по центральному воину, стараясь проскочить между двумя остальными. Шесть наёмников, толкающихся позади, как-нибудь справятся с двумя руссами. Сталь со свистом разрубила окантовку выставленного вперёд щита, развалила его, взрезала меховой налатник рассекла кольчугу, останавливаясь в человеческом теле. Одновременно с этим резкая боль в области шеи заставила Карла вскрикнуть. Русский меч, словно не заметил доспеха, вошёл в тело на всю свою ширину, напитываясь кровью. Рыцарь сквозь прорезь шлема видел, как его удар достиг цели, но руки уже не держали оружия, а ноги отказывали идти вперёд. Два воина упали одновременно. Мёртвый Карл и раненый Гаврила Алексич.

Удары Миколы и Вятко пришлись в пустоту. Немец был настолько быстр, что сумел ускользнуть, напав на боярина. Мгновение, и Гаврила выпустил застрявшее в теле рыцаря оружие из руки, завалился на недавно убитого им кнехта.

– Гаврила Алексич! Живой? – прохрипел Микола, наклоняясь к боярину, пока Вятко прикрывал обоих, отгоняя воодушевившегося было неприятеля.

– Живой, только дюже больно. Задел меня схизматик. Руки не чувствую. Стяг на башне укрепите, слышишь, стяг… – Алексич потерял сознание.

Вслед за ударным клином командира, размахивая секирами и фальшионами, полезли Гаврюшины телохранители, растекаясь в разные стороны уничтожая всё на своём пути. Свиреп и беспощаден русский воин в атаке. Напор был настолько стремителен, что высунувшийся с нижнего этажа в люк немец сразу захлопнул его, не давая руссам спуститься вниз.

– Пахомушка, смотри! Стяг с медведями на башне! Ай, да молодец Гаврюша. Утёр всем нос. – Сбыслав на радостях так хлопнул Ильича по плечу, что тот чуть не свалился с лошади.

– Дай бог здоровья Гавриле. Надеюсь, князь не подведёт. Айда к замку, поможем нашим! – Пахом Ильич пришпорил коня, увлекая за собой новгородский резерв. Второстепенное направление превратилось в основное. Русские воины уже сражались на мостиках стен, примыкающих к донжону, и важно было численное превосходство.

Кочевники Бата Сухэ перестали пускать стрелы. Хоть и было у каждого по два колчана, да рано или поздно всё когда-нибудь заканчивается. Всадники стали обходить стену, концентрируясь у горящих ворот. Дружина Александра стояла в бездействии.

– Пахом Ильич захватил большую башню! – раздавались выкрики скакавших степняков.

Князь зло сплюнул. На его фронте заметного успеха не намечалось. Санки с бревном дружинники бросили, позабыв привязать к ним верёвки. Жар от огня стоял такой, что в пяти аршинах невозможно было даже дышать. Несколько добровольцев, предварительно облитых водой, так и не сумели приблизиться к тарану. Смельчаки, лишившись бород и бровей, растирали опалённые лица медвежьим жиром, постоянно кашляя. Желающих отличиться больше не нашлось.

– Яков, – произнёс Александр, – возьми полсотни и шмелём к Ильичу. У него лестниц с десяток наколочено, возьми парочку да захвати южную башню. Немцы скоро пойдут на прорыв, замок для них уже потерян, так что не усердствуй, побереги людей, а мы уж встретим.

– Сделаю, княже.

Отряд разделился. Два десятка во главе с Яковом сорвались с места и вскоре оказались возле заготовленного новгородцами осадного инвентаря. Прихватив с собой две лестницы у Михайлы Сытинича, дружинники обогнули замок с севера, выходя к недостроенной южной башенке, где уже поджидали спешившиеся дружинники. Теперь мастерство показывали профессиональные воины. Несколько раз чудинцы пробовали отогнать штурмующих стрелами, но каждый раз в сторону защитников летело в десять раз больше. Разобравшись с прикрытием, одну лестницу прислонили непосредственно к башне, а вторую к стене, после чего руссы полезли наверх, да так шустро, словно только этим и занимались всю жизнь. Едва Савва перемахнул через стену, как перед ним предстала странная картина. Деморализованные наличием новгородского знамени на донжоне замка, финские наёмники сложили оружие, ибо стрелы уже закончились, а с ножиком против щита и секиры шансов нет. Южная башня была взята без потерь.

– Яков, наша взяла! – закричал Савва вниз, за стену.

– Что внутри видно? – раздался зычный бас главного ловчего в ответ.

– Немец у церквушки собрался. Много, под сотню. Главарь их с двумя дюжинами на конях, остальные – пешцы. Мужички из большой башни в них из самострелов стреляют, на рожон не лезут, боятся. На стенах почти никого нет.

Ближник князя усмехнулся, от ополченцев большего ожидать и не приходилось. Обернувшись, высмотрел самого молодого и послал гонцом к Александру.

– Передай князю, башню захватили. Ливонцы собрались в кулак. Как станут прорываться, пошлю человечка. Из-за дыма условленного сигнала не подать. – Яков слез с лошади и направился к лесенке, дабы всё посмотреть самому.

Катастрофа! Других слов у Ульриха не было. Карл провалил задание, и всё посыпалось как карточный домик. Руссы были повсюду. Каждый третий кнехт имеет ранение, чёртовы стрелы дикарей сыпались как град. Держать оборону уже не имело смысла. Со стороны воротной башни доложили, что новгородцы выстроились для штурма и вот-вот пойдут на приступ. Пути отступления оказались отрезаны, и единственная щель, через которую можно вывести гарнизон – это ворота строителей. Именно через них, а не через узкие главные ворота заносили брёвна с прочими материалами; и если бы южная башня была отстроена, то вместо прохода там появился бы сруб, путём врубки внахлёстку из продольных брёвен. Фактически затянувшееся строительство пошло на пользу, иначе немцам оставалось только продать свои жизни как можно дороже без шанса спасения.

В этот момент из двери часовни высунулась голова священника. Спустя мгновение дверь распахнулась полностью, и святой отец в сопровождении Грота выскочили на улицу. Словно крысы, почувствовав, что борющийся за живучесть корабль скоро пойдёт ко дну, монах и шпион решили дать дёру. Тощий пастырь бежал бы один, только вот мешок с добром дотащил бы навряд ли. Миновав поленницу дров, беглецы юркнули в пристройку сарая. Под сеном, закопанный в землю, лежал сундучок, в котором святой отец хранил серебряные женские украшения, отобранные у местных жительниц силой. Так сказать, дары церкви. Помимо этого в тайнике хранилась утварь, приватизированная из православных храмов.

– Рой здесь. – Священник указал место, где следовало копать Гроту.

– Дай нож. Не руками же рыть, – ответил свей, поддев носком сапога мёрзлую землю.

– Ща, подожди. – Священник поставил котомку на деревянную колоду, порылся в ней и протянул сообщнику широкий тесак в ножнах.

Это было второй его ошибкой. Поведав Гроту, каким образом можно ускользнуть из замка, святой отец раскрыл все свои карты, а теперь отдавал свой единственный козырь. Подельник вытащил оружие и воткнул его прямо в сердце священнику.

– А-а-а! – только и успел произнести священнослужитель, с пустыми ножнами в руках.

– Тише, ты поступил бы так же, как только мы выбрались бы отсюда. – Грот выдернул тесак, вытер лезвие, отодвинув труп в сторону, стал обратно засыпать тайник сеном. – Пусть полежит здесь. Сейчас главное спастись.

Выбравшись из сарайчика, убийца подобрал торчавшую из снега стрелу, осмотрелся, не видит ли кто, и вернулся обратно. Аккуратно вдавив наконечник в место, куда была нанесена рана ножом, взвалил труп на плечи и понёс его к часовне. В суматохе на него даже не обратили внимания, а перед входом сердобольный кнехт помог открыть дверь.

– Не уберёг господь своего слугу. Что поделать – война. – Грот указал пальцем на торчавшую из груди стрелу, сложил лапки священника на животе и опустился на колени, якобы молясь за безгрешную душу.

Помогавший кнехт перекрестился, оставив доброго христианина молиться за своего поводыря. За стенами часовни гудел боевой рог Ульриха. Немцы решили идти на прорыв.

– Идиоты! – вслух высказал свою мысль Грот, как только остался один. – Это руссы, силой их не победить. Только коварством и с помощью самих же руссов. Сдались, может, и спасли бы шкуру.

Свей прихватил котомку с продуктами и водой, два тулупа и, отодвинув алтарь, спустился в подземелье. Тут он пересидит несколько дней, а когда новгородцы уйдут, солнечная Венеция с радостью распахнёт свои объятия. Богатым людям там завсегда рады.

Отряд из сорока кнехтов устремился к донжону, скапливаясь в подземной галерее. Остальные, побросав всё тяжёлое, построились напротив воротной башни с Ульрихом во главе. Боевой рог прогудел три раза. Подпорки упали, и створки технических ворот распахнулись. В это время из лаза стали появляться немцы, оказавшиеся прямо в тылу новгородских ополченцев. За подземным ходом следили, и неожиданностью появление неприятеля не стало. Сбыслав Якунович с десятком своих бойцов практически не дал ливонцам вылезти. Мясорубка была почище, чем в прошлом году в устье Ижоры. Боярин был забрызган кровью с головы до ног и не знал жалости. В самом замке Пахом Ильич развалил препятствующий спуску на нижний этаж донжона люк и оказался у противоположного выхода из подземелья. Два десятка кнехтов оказались запертыми в ловушке. Ефрем, сопровождавший своего патрона, стоял с топором на длинной рукояти, готовый зарубить каждого, кто бы высунулся наружу. Пойманные, как лиса в норе, немцы затихли.

– Эй, наверху! Микола, Вятко. Дуйте сюда, – приказал Пахом.

По лестнице застучали сапоги. Ратники Алексича оказались перед Ильичом.

– Звал, боярин?

– Подсобите Ефрему, я с Гаврюшей посижу. Как он там?

– Византиец с ним. Какую-то повязку хитрую наложил. Две стрелы изломал, тряпицей длинной связал и под мышку положил. Гаврила Алексич сказал, что боли совсем не чувствует… плохо это. Кость у него побита, грудь рассечена несильно, но руды много вытекло, очень больно должно быть. – Вятко покачал головой. – На моей памяти, при подобной ране, воин сильно мучился, а через день Богу душу отдал.

– Типун тебе на язык. Не смей так говорить. Выкарабкается Гаврюша. Лексей сейчас его подлатает, а в Новгороде к лучшим знахарям поедем, к волхвам пойду на поклон, поставим на ноги.

Ильич поспешил к раненому другу. Раздетый по пояс Гаврила Алексич лежал рядом с жаровней на меховом плаще, в бинтах, и как-то по-детски улыбался. Над ним склонился Лексей, а рядом, с медицинской сумкой с красным крестом на белом круге, перекинутой через плечо, стоял Снорька, держа в руках флягу со спиртом.

– Снорри, подержи на вытянутой руке. Сейчас приспособу сделаю, – я протянул Стурлассону пакет с физраствором и заметил Пахома.

Собравшийся было с расспросами Ильич закрыл рот. Из прозрачного бурдюка через невероятно тонкую кишку капала жидкость и втекала прямо в руку Гаврилы через железную иглу. Ловец голоса и изображения померк перед новым колдовством.

– Ступня правая онемела, да и холодно. Может, ещё коньячку выпить? – пожаловался Гаврюша.

Пока я латал Гаврюшу, бой продолжался. Вои Михайлы Сытинича, завидев решившегося на вылазку неприятеля, бросились в лес, побросав мешавшие манёвру штурмовые лестницы. Окрылённые мимолётным успехом, пяток ливонских всадников, с копьями наперевес устремились в сторону дороги, увлекая за собой оставшийся в живых солдат гарнизона. На долю секунды Ульрих пожалел, что решился на бегство из замка. В голове пронеслась мысль: «Если руссы драпают только от одного вида храброго Христова воинства, то, может, стоило дать бой? А все неудачи из-за неумелого действия Карла?»

Бумц! Бумц!

Две стрелы стукнули о доспехи и вернули Ульриха на землю.

Княжья дружина – ядро русского войска – вылетела навстречу, дав предварительный залп из луков. Поворачивать назад было уже поздно. Больше ста аршин до стен замка, не успеть. Конная лава через мгновение опрокинет не успевших выстроиться пехотинцев, и всё пропало. О сопротивлении не было и речи. Бросив бесполезное копьё на снег, Ульрих дал шпоры своему коню. За ним поскакали четверо оруженосцев, а за спиной раздались вопли ужаса и проклятья. Бешеный галоп лошади выносил командира орденцев из боя.

Лёгкая конница Бата Сухэ готовила арканы. Начиналось самое интересное. Пятёрка всадников, отделившаяся от толпы кнехтов, оказалась в окружении. В воздух взметнулись волосяные змеи. На рыцаря в белом плаще вели охоту сразу несколько степняков. И как назло, ни одна петля не достигла цели. За то время, пока Ульрих находился в Копорье, единственным развлечением была охота. Крестоносец изучил окрестный лес настолько, что мог передвигаться в нём с завязанными глазами. Пригнувшись к шее коня, бывший владелец замка уносил ноги из своего фоггства по хорошо изведанному маршруту. Посланная вдогонку стрела застряла в кольчуге, войдя в спину лишь на полвершка. «Безрукавочка» спасла, а вскоре, из-за постоянного движения железных колец, и вовсе слетела с древка. На рану Ульрих обратил внимание, когда дал отдых спасшему его четвероногому другу. Расценив ранение как пустяшное и выждав, пока конь начнёт ровно дышать, рыцарь неспешно поехал в сторону Радунино. В деревню заезжать не стал. Местные жители наверняка знали об осаде и, скорее всего, даже предложат напиться, а затем просто огреют дубиной по голове.

«Заночевать лучше в Льешах. К ночи как раз доберусь», – подумал Ульрих и впервые за много месяцев прикоснулся к поясу, где висел кошелёк. Наместник водьской земли перестал существовать. На боевом коне ехал незваный гость, вынужденный проситься на ночлег и оплачивать своё пребывание.

Пятьдесят два кнехта попали в плен. В Новгород живыми добрались лишь четыре десятка. Потери русской рати оказались ничтожны. Два десятка убитыми и двадцать один получили тяжёлые ранения. Угроза торговым путям была ликвидирована. Сгоревшие укреплённые ворота замка восстановлению не подлежали. Лишь спустя сорок лет Русь заинтересуется наличием крепости в этих местах. А пока что новгородское войско готовилось возвращаться домой. Русичи праздновали победу.

8. Вперёд, на Запад

Раненого Гаврилу Алексича перенесли в «Руссобалт». Печка топилась не переставая. Лишившись много крови, Гаврюша часто терял сознание. Родственник Сбыслава привёл колдуна-лекаря, но тот, осмотрев боярина, только оценил качество перевязки, задержал взгляд на капельнице и пообещал принести в жертву петуха.

– Не жилец. Руды потерял больше, чем осталось, – выдал резюме колдун-лекарь.

После вердикта медицинского светилы друзья поникли. Шутивший во время оказания первой медицинской помощи Гаврюша приходил в себя всего два раза, и то, после укола глюкозы. Ночью температура больного поднялась, и теперь его периодически обтирали уксусом. Под утро в лагерь прибежал колдун с «медицинским образованием», сообщив, что во сне ему было видение:

– Сломанная кость неправильно составлена. Если не исправить сейчас, то шансов нет совсем. А так раненый держится только на его жертвоприношениях.

– Исправить берёшься? – спросил Сбыслав.

– Берусь, – не моргнув глазом, ответил колдун-лекарь. – Отвар нужен из грибов. Очень дорого стоит. Из Готланда везут. Иначе от боли умрёт.

– Сколько надо, столько заплатим, – не выдержав откровенного вымогательства, встрял в разговор Пахом Ильич.

– Тогда за дело. Оставьте меня наедине с раненым. То, что буду делать, вам лучше не видеть.

Бояре отошли от крытого возка, молясь про себя Богородице, дабы отпустила великий грех.

Водьский колдун вскипятил воду. Чуть ли не кипятком помыл руки. Вытер их белоснежной холстиной и уже собирался залезть в «Руссобалт», как замер от окрика.

– Далеко собрался? – спросил я у лекаря.

Пахом всё же решился меня разбудить. Просидев всю ночь возле Гаврилы и сбивая ему температуру, я ещё раз проштудировал справочник, составленный в Севастопольском госпитале. Под утро глаза начали слипаться, и когда Ильич сменил меня, то моментально уснул.

– Не мешай мне! – завизжал водьский колдун. – Хочешь, чтоб он умер?

– Не хочу. Но, пока ты не расскажешь, что собираешься делать, туда ты не пойдёшь.

– Вот как?! Тогда лечите его сами. – Обиженный недоверием колдун сплюнул на снег, подобрал меховой мешок и коротким шагом направился в сторону опушки, откуда пришёл. Шажки всё замедлялись, а в спину никто не кричал с просьбой остаться.

– У Гаврилы Алексича раневая инфекция. Кость не раздроблена. Всё срастётся как надо. – Подождав, пока колдун-лекарь отойдёт шагов на пятьдесят, продолжил: – Я дал ему очень сильное лекарство, но уже вечером его надо кормить. Где хотите, достаньте печень кабана или медведя. И чтоб повар бульона куриного наварил.

– Так выкарабкается Гаврюша? – спросил Сбыслав, всё ещё смотревший в спину удаляющегося колдуна.

– Должен. Хотя каждый прожитый день после вчерашнего забран у судьбы. Пахом Ильич, будь добр, как Алексич проснётся, разбуди и меня.

После того, как я завернулся в тёплое одеяло и уснул, бояре стали обсуждать добычу печени зверя. Не найдя ничего лучше, порешили купить нескольких гусей, поросёнка и всё, что подвернётся, в Гостилицах. Для этого был отправлен в торговую экспедицию Ефрем в сопровождении Миколы и Вятко. Внук Парамона, назначенный присматривать за Гаврилой, переселился в крытый возок, а новгородская рать собиралась покинуть Копорье с восходом солнца.

К утру было подобрано всё, что плохо лежало или оказалось слабо привязано. Отягощенные добычей ополченцы выстраивались в колонну, пропуская всадников дружины Александра вперёд. Князю, как известно, слава и уважение, а простым ратникам – набитый трофейным добром мешок. Посланные в разведку степняки проходили по двадцать вёрст, оставляли небольшой отряд дожидаться остальных и уходили дальше, в сторону Новгорода. Через несколько дней пути ополчение основательно подотстало от князя, и теперь только потухшие кострища на берегах реки указывали, что дружина прошла в этих местах.

Ильич хотел идти через Орешек, чтобы потом вернуться по Волхову. Так бы и поступил, кабы не Гаврила Алексич. Дома, оно и стены помогают, так что пришлось следовать кратчайшим маршрутом.

– Никуда остров не денется. Обождёт Бренко, – бурчал под нос Пахом, как закричал из возка внук Парамона:

– Стойте! Очнулся!

Колонна остановилась. Бояре подскакали к крытому возку, спешились и стали заглядывать внутрь. Гаврюша, проспавший двое суток, раскрыл глаза и изволил поесть горяченького.

– Привал. Ефрем, скачи к Лексею. Сам знаешь, что сказать, да охранение пусть выставят.

– Сделаю, Пахом Ильич. – Бывший купеческий служащий стегнул лошадку, направляясь в авангард рати.

Осмотр больного привёл меня в полный восторг. Шов, под которым скрывалась золотая пластинка миллиметровой толщины, сделанная из шестиконечного креста, скреплявшая кость ключицы, немного нагнаивал, однако всё было в пределах нормы. Наложенный пластиковый гипс затвердел подобно панцирю жука. Гаврюша чувствовал страшный зуд, жаловался, но иначе вероятность возникновения ложного сустава была слишком велика. Пришлось объяснить это на словах боярину и даже показать маленький рисунок, как будет выглядеть кость, если без иммобилизации всё пустить на самотёк. Алексич согласился с доводами, а потом покраснел.

– Лексей, сил терпеть боле нету.

– Блин, совсем забыл. Я лукошко под тебя положу. Не переживай, не протечёт. Как дела свои закончишь, позови.

Вложив в глубокий оловянный поднос полиэтиленовый пакет, я подложил самодельное судно под Гаврилу и вылез из возка. Внук Парамона в это время разводил костёр под большим котелком. На снегу лежали три ощипанные курицы и два мешочка: один с сухарями, а второй с крупой.

Что только не услышал я от новгородских бояр за эти два дня. И то, что колдуну-лекарю дерзить не стоило, и то, что на Гаврюшу наслали порчу. Сбыслав, с чьей подачи и прибыл знахарь, вообще предлагал вернуться, да прихватить дедка с собой, на всякий случай.

– Если бы, он не заикнулся о стоимости снадобья – слова бы не сказал. Шарлатан чистой воды, хотя и имеющий представление о медицине. Всё берётся излечить, а как сам заболеет, то в аптеку бежит, аж хохол трясётся, – оправдывался перед друзьями.

– Куда бежит? – не понял меня Сытинич.

– В аптеку, изба такая, где лекарства хранятся.

– Зачем куда-то бежать? Все травы и мази у знахаря завсегда дома лежат.

До знаменитого путешествия Ганса Шмета, после которого и был привезён в Москву Аренд Классен, считавшийся первым русским аптекарем, было ещё триста лет. Пришлось изворачиваться на ходу.

– У вас, может, и дома они снадобья берегут. А у нас лекарства продают в аптеках. И к колдунам никакого отношения они не имеют.

– Скажи ещё, что и пчёлы у вас мёд сами в бочках приносят, а не по бортям сидят, – подсмеялся надо мной Михайло.

– Самостоятельно сдавать мёд ещё не научились. Как ни просишь – не хотят, но и в дуплах, по лесу уже не прячутся. Заботливый пчеловод для каждой пчелиной семьи отдельную избу строит, улей называется. Эти домики на пасеке рядышком стоят. Как буду в Смоленске, через Евстафия передам тебе их. Пчёлок сможешь разводить – не отходя от дома.

Так и завершился наш разговор, плавно перешедший от состояния здоровья Гаврилы Алексича к делам насущным. Война закончилась, и новгородцы думали о проблемах мирной жизни. Только прятать бронь по сундукам было слишком рано. Ослабленный потерями Орден не мог смириться с поражениями. И если бы не восстание покорённых балтов, то ответных действий ливонцев можно было ожидать уже в конце лета этого года. А пока псковские земли подставляли незащищённое брюшко под острый меч новгородских дружин. Александр, окрылённый почти бескровными победами, вынашивал планы по возврату утерянных земель, почти не таясь. Оговаривались даже точные сроки, после посевных, когда можно было продолжить кампанию. Князю оставалось упросить отца помочь суздальскими полками, тем более что цена содействия была согласована заранее, да и братец Андрей рвался в бой, стараясь получить славу.

Спустя десять дней новгородское ополчение с триумфом вступило в столицу. Переодевшись за две версты до города в сверкающие на солнце кольчуги, развернув знамя и укрепив на санках Парамона большую икону, ратники под стук барабана в полдень подошли к Софийскому храму. Рафаилу был заказан молебен во славу русского оружия, после чего Пахом Ильич устроил строевой смотр, радуя горожан в первую очередь новинкой, а не слаженными действиями воинов. Три отряда промаршировали почти в ногу перед боярами, позвенели оружием и разошлись к своим санкам. После торжественных мероприятий Ильич, как и положено, распустил ополчение по домам. Те, кто согласился продолжить ратную службу в крепости, оставляли доспехи себе, остальные – сдавали под роспись Ефрему. Последних было явное большинство, но не всегда количество берёт вверх над качеством.

В течение двух дней мы с Пахомом навещали Гаврилу Алексича. Меч Карла, нанёсший почти смертельную рану, висел над изголовьем больного, впитывая в себя всю хворь. По крайней мере все домочадцы в это верили. Сам же боярин увечным себя уже не считал, совершал пешие прогулки в сопровождении слуги и регулярно навещал хозяйственный двор, где плотники, под руководством Тимофея, пытались смастерить крытый возок. Краснодеревщик уже не одну неделю работал по благоустройства дома боярина, причём весьма плодотворно, окружив себя пятью учениками. Мебель в хоромах, пока Гаврюша ходил в Копорье на немца, изменилась в лучшую сторону. Появились кресло, две софы и стулья со спинками, как у Ильича в кабинете. В окнах стояли стёкла, а в горнице висело небольшое зеркало, обрамлённое в резную ореховую раму, возле которого часто мелькали женские фигуры. Вскоре настало время снятия каркаса повязки, и результат лечения меня не совсем удовлетворил. Первичный постулат любой медицинской помощи – это отсутствие вреда от применяемого лечения.

– Гаврила Алексич, я в Смоленск отправляюсь, хочу тебя в гости пригласить.

– Не, Лексей, давай на будущий год. Отдохнуть мне надо.

– Дело в том, что лечение твоё не закончено. Пластинка золотая, что на твоей ключице, как скрепа оказалась негодной. Вынуть её надо, а сделать это можно только там. Если хочешь, чтобы рука была как прежде – надо ехать.

– Ну, раз так, тогда поеду, а то мешает мне что-то. – Боярин показал пальцем на розовый рубец.

Через пару дней в составе купеческого поезда мы выехали из Новгорода. Семь сотен шкурок соболя, песца, горностая, лисицы и несчётное количество беличьих шубок следовали за нашими санями. Гаврюша ехал на рентген. Одновременно в сторону Запада, к маленькой деревушке Самолва, выехал второй караван, под предводительством Федота, приехавшего с посланием от дочери к Пахому Ильичу. Письмо Нюры вмещалось на трёх листах, причём писалось новыми буквами. Несколько строк были написаны для меня.

«Дяденьке Лексею низкий поклон. Передаю с Федотом редкую вещицу, найденную на месте, где стоял старый идол. С Гюнтиком вышел спор, даст ли дядя взамен за это десять кольчуг? Думаю, муженёк спор проиграет».

Ну как после этих слов не поддержать юную особу? Рукоять старинного ножа не имела цены. И дело было не в золоте. Сам факт, что древние русичи обучали своих детей грамоте, посредством такого наглядного букваря, привёл меня в восторг. Это ж надо было додуматься, выгравировать алфавит, чтобы ребёнок, играясь с дорогой вещицей, попутно изучал буквы. «Всё же русская система образования – самая лучшая в мире. Это вам не тесты с возможными вариантами ответов», – подумал я, слушая письмо Нюры. Не особо жадничая, Пахом Ильич по моей просьбе выделил со склада стальные рубахи. Но это было не единственным подарком от меня. Глава степняков уступил пленного немца по имени Воинот за шесть локтей синего бархата. Ветеран, получивший две стрелы в спину во время поджога штурмовой башни, – выжил. Конь кочевника потрогал его своим копытом, и это сочли каким-то знаком свыше, после чего немца перевязали и не повесили с остальными. История этого обмена была весьма занимательна.

За пять дней до моего отъезда в Смоленск я посетил Городец, сопровождая в поездке Пахома Ильича. Степняки расположились слева, в полверсте от кремля, где были построены новые конюшни, и было место для шатров и юрт. Жить в избах они ещё не привыкли, хотя сам сотник имел большую усадьбу с крепким забором. Пока Пахом был на аудиенции у князя, мы со Снорькой поехали к конюшням, прикупить парочку лошадок для будущей поездки. Двигаясь вдоль стены забора свежесрубленного теремка, свей обратил внимание, что за частоколом ругается немец, точно так, как Гюнтер. Вернее, акцент такой же.

– Teufel fötid (чёрт вонючий), – послышалось из-за частокола.

– Наш Гюнтер из Швабии, может, и этот оттуда? Давай узнаем, – предложил я Снорри.

– Эй, немец, ты откуда родом? – крикнул Стурлассон.

– А тебе какое дело? – раздалось в ответ.

– Да так, просто интересуюсь.

– Ну, раз просто так, то езжай дальше. Из Швабии я.

После покупки трёх кобылиц мы спросили у конюха про немца, живущего в усадьбе. Кочевник махнул рукой, сплюнул и сообщил, что проку от старика никакого, лошадей не понимает, по хозяйству абсолютно не годен и чего его хан держит у себя – не понятно. Так и выменяли мы пленника, дабы Гюнтеру было приятно поболтать с земляком.

Торговый поезд, к которому мы присоединились, возглавлял Захар Пафнутьевич, знакомый мне ещё со Смоленска. Купец полностью перепрофилировал свой бизнес, став заниматься торговлей специями, кои брал на реализацию у Евстафия. Захар получал по двадцать пудов перца, гвоздики, корицы и имбиря, после чего фасовал пряности по маленьким мешочкам, опломбировал завязки сургучной печатью и вёз их в страны Запада. Каждое наименование имело свой цвет сургуча. От красного до зелёного. И сколько ни пытались подделывать недобросовестные фальсификаторы фирменную упаковку, смешивая воск с терпенитом – ничего у них не выходило. Секрет приготовления испанского воска был им недоступен, а Евстафий продавал цветной сургуч только Пафнутьевичу. Вскоре к бизнесу присоединился младший сын купца Удо. Смышленый Миленко организовал в Бирке торговое представительство, выстроил огромную лавку в два этажа с мансардой и распространял специи по Скандинавии, заручившись поддержкой короля. На особо крупных мешочках делалась вышивка, изображавшая трёх слонов. Среди знати приобрести такой мешочек считалось шиком. И Миленко пошёл дальше. Видя, что дамы стали использовать купленные мешочки с вышивкой в качестве кошельков, хвастаясь своим благосостоянием перед подругами, свей приехал в Новгород и предложил Захару делать новую упаковку. Суть состояла в следующем: не все могут позволить себе купить специи в крупной расфасовке. А если изготовить кошелёчек из бархата с кожаным дном, нанести фирменную вышивку, добавив бисер, и вложить в него маленький мешочек с пряностями, то торговля пойдёт намного быстрее. Мужья с более скромными доходами смогут радовать своих дам, делая им такие подарки, да и сами носить новые кошели.

Эту идею и вёз в Смоленск Захар Пафнутьевич, осложняя нелёгкую жизнь девочкам-вышивальщицам. Но с одной идеей в дальний путь не поедешь. Миленко привёз с собой медь, чистая контрабанда. Пятьдесят пудов обмазанных затвердевшей глиной пластин напоминали облицовочную плинфу, которой стало модно отделывать камины (тепло держалось дольше). Купцам вновь запретили поставлять медь и олово в русские земли, и в ответ правительство города отменило пошлину на ввоз цветного металла. За последние десять лет это повторялось неоднократно, кое-кто страдал, а некоторые изрядно наживались. Складывалось впечатление, что акция по запрету чуть ли не проплачена самими новгородскими медными олигархами. Вот и выглядели санки купца в результате этих действий более чем скромными, что нельзя было сказать об охране. Отряд в дюжину викингов, нанятых ещё в Бирке, отпугивал любителей лёгкой наживы одним своим звероподобным видом. Снорька перекинулся с ними несколькими словами и расцвёл широкой улыбкой.

– Йомсвикинги. Вернее, остатки некогда славного воинства.

– И что с того? Йомсборг давно пал. Двести лет уже прошло. Разве можно их так называть?

– Можно, Лексей. Это первые рыцари. До Смоленска будем спать спокойно.

Вечером, когда поезд встал лагерем на ночлег, Стурлассон прихватил с собой обмотанный ивовыми прутьями десятилитровый кувшин с пивом и отправился в гости к охранникам. До девяти вечера шло веселье. Снорька ещё два раза возвращался к санкам за добавкой, а когда ячменный напиток закончился, упросил меня выдать фляжку со спиртом. Это был явный перебор, и я отправился вместе с ним к весёлой компании.

Офицер военно-морского флота СССР, ни разу не выпивший спирт, таким считаться не может. Это как у подводников. Если не испил плафон морской воды при первом погружении, то можно считать, что его и не было вовсе. Викинги спирта в глаза не видели, не говоря о том, что пробовали. После показательного выступления, при попытке повторить действо за мной, храбрые воины прониклись уважением. Снорри на ходу сочинил какие-то стихи, суть которых мне была непонятна из-за невежества в знании эпоса, после чего я был зачислен в близкие друзья северного народа.

Утром с помятыми лицами мы стали растираться снегом. Это был единственный способ соблюдения гигиены во время пути. До ближайшего погоста, где можно было попариться в бане, было три перехода, но подхватить какую-нибудь вошь или блоху никто из нас не хотел. Так что растирались до красноты во всём теле.

– Лексей, где ты научился пить эту гадость? – спросил меня Снорри. – У меня горло дерёт до сих пор.

– В Западной Лице. А что?

– Это где такое место? Надо знать, дабы обходить его стороной.

– Далеко на север отсюда. Ночи там как день, северное сияние освещает горизонт сиренево-изумрудным светом, стылый ветер пронизывает до костей, а когда поёт вьюга, то нечем дышать из-за снежной крошки. Но это самое красивое место на всей земле. В тех местах я родился.

– Понятно. Нет ничего краше Родины. Я тоже мечтаю попасть домой, только не ждёт меня там никто.

Мы помолчали с минутку. Каждый подумал о чём-то своём, что было близко к сердцу.

– Трюггви сказал, что после Смоленска он будет наниматься на службу. Но если его будут заставлять поклоняться кресту, то служить не будет.

– И кто его на работу возьмёт? Времена давно изменились. Все князья христиане и не потерпят язычников.

– Ты возьмёшь. Тебе всё равно, какой веры придерживается человек. Я это давно заметил.

– И что ты ещё заметил? Говори, рядом с нами никого нет, в бою мы сражались вместе, какие могут быть секреты?

– Неправильный ты какой-то. Ничего тебя тут не держит. Ты на всё смотришь со стороны.

Наш разговор прервал Захар Пафнутьевич.

– Лексей, соль у вас есть? Мешок где-то потеряли, все санки перерыли – найти не можем.

– Сейчас, обожди. Найдём.

Натянув на себя тельняшку и накинув на плечи шубу, я отправился к нашим возкам. Берестяной короб с солью лежал вместе с продуктами на последних санках. Гаврила Алексич в это время делал заученные упражнения утренней гимнастики, разрабатывая левую руку. Поначалу к подобным действиям боярина относились с лёгкими усмешками, но узнав истинную причину и рассмотрев свежий рубец на могучем теле, смеяться перестали. Рана, полученная Алексичем, по тем временам была практически смертельна. И если человек выживал, то работать уже не мог, становясь иждивенцем пополняя ряды просящих милостыню на паперти церкви. Гаврюша закончил приседать с одновременным поднятием рук, покрутил туловищем из стороны в сторону и, взяв у Вятко меч, проделал несколько финтов, изображая бой с тенью. Фехтовать с пустым местом в то время могли только очень бесстрашные воины. Считалось, что боец бьётся с невидимым духом и ещё неизвестно, посчитает ли эфирное создание поединок оконченным. Дух мог выждать время и возобновить бой в самый неподходящий момент, когда бойцу будет угрожать опасность от острой стали вполне видимого противника.

– Как рука, Гаврила Алексич? – поинтересовался состоянием здоровья у боярина.

– Плохо. Но с каждым днём становится лучше. Что ж ты, Лексей, меня с собой не позвал, когда к данам в гости ходил? – с укором спросил Гаврюша.

– Помилуйте, Гаврила Алексич, за полночь уже было. Думал, спишь уже давно, будить не стал.

– Ага. Как же, песни орали, что проснулся я. Так что, в следующий раз не забывай друзей.

«Следующий раз будет в Смоленске. Я тебя таким напитком угощу, как звать себя – забудешь», – подумал про себя, но вслух сказал другое.

– Как можно? В Смоленске для дорогого друга подарок приготовлен. Какой? Секрет.

Пройдя мимо Гаврюшиного возка, оставив боярина ломать голову, что за подарок его ожидает, я приблизился к продуктовым саням. Соли в них не было. Лукошко присутствовало, а внутри пусто.

«Чертовщина какая-то, – пронеслось в голове, – ещё вчера тут лежал целый фунт, не меньше».

О факте пропажи соли в обозе я поведал Снорьке. Свей посмотрел на меня удивлёнными глазами и выдал то, от чего мне стало стыдно. Оказывается, после спирта я выдул бутыль вина, а потом рассказал, что из соли можно вырастить кристалл, а если добавить медный купорос, то он будет похож на сапфир. В связи с этим и был собран весь запас соли в обозе.

– Надеюсь, сделать ничего не успел?

– Не знаю. Я спать пошёл.

Соль вскоре вернули, а опыт пришлось пообещать закончить в более приемлемых для химических процессов условиях. То есть в крепости у камня. После этого случая мною был сделан вывод: пить спирт без вина или пива – не всегда деньги на ветер. Каким образом мне удалось разговаривать, не зная языка, и датчанам понимать сказанное мною, как ни напрягал память, – вспомнить не удалось. Видимо, действие алкоголя приводит выпивающих в одной компании людей к какому-то состоянию, когда языковой барьер исчезает и собутыльники изъясняются жестами, понимая друг друга по мимике лица, а зачастую просто говорят одни и те же вещи. Так что изучение языков при активном посредничестве Бахуса нужного эффекта не приносит.

Через двадцать пять суток мы были в Смоленске. Захар остановился в городе, а мы отправились дальше, к моему дому, проведя в столице одну ночь и треть дня. Трюггви согласился поступить на службу, условившись о встрече через неделю. За это время я планировал закончить дела с Гаврилой Алексичем, подготовить всё необходимое для Пахома Ильича и посетить госпиталь в Севастополе. Одно дело оказать первую помощь на поле боя и совсем другое, когда требуется консультация специалиста.

Ишая согласился помочь при операции, но выделить мог только два дня. Популярность у врача после событий в Долгомостье и возврата полноценной улыбки дочери аптекаря была бешеная. Он даже стал вести записи историй болезни, отмечать свои успехи и неудачи, анализировать их, составляя справочник для будущих поколений медиков. Доверить ассистировать другому лекарю я не мог. Бывший ученик Мойши и так обладал знаниями, коих иметь был не должен. Одно только использование в практике зубных протезов, сделанных Барухом, принесло юноше солидное состояние. Слава стала распространяться за пределами княжества, и к Ишае потекли больные. В основном это были весьма состоятельные люди и, что не удивительно, одного с врачом вероисповедания. И каково же было их удивление, когда по приезде в Смоленск они узнавали о существовании банка, в котором можно было получить кредит и оставить на хранение ценности. Евстафий провожал клиентов в подземное хранилище с кирпичными стенами и сводчатым потолком, показывал дверь, открываемую с помощью гидравлики, давал осмотреть ложные замки, над которыми поработали братья Гримм, а самым сомневающимся демонстрировал грамоту, якобы привезённую из Рима, в которой сообщалось об особом интересе Ватикана на предмет сохранения в целостности данного хранилища. Бумага была подписана кардиналом Синибальдо Фиески. Что рассказали и передали бывшие воры Якоб и Карл будущему понтифику, никто не знал, но подпись и печать были настоящие. Пытавшимся навести справки очень быстро доносили, что банк охраняется сотней рыцарей православного ордена Меркурий, смоленский епископ патронирует заведение, а князь в Евстафии души не чает. То есть возможность сохранить, а в случае чего показать зубы – банк имел, особенно примечателен был скандал, разгоревшийся в начале года.

В Смоленске стояла католическая ротонда. Безусловно, церковная служба там шла, но основное предназначение подобных сооружений в православных городах было несколько другое. В церкви хранили свои сбережения, а зачастую самый ценный товар, иностранные купцы. На ночь там даже организовывали дежурство, запирая дверь и оставляя внутри одного из собственников товаров. Покушаться на подобные кладовые было столь же опасно, как проникнуть в кремль к князю. Убивали без разбора. Но рано или поздно всегда найдутся безумцы.

Пришлые воры решили в одну ночь очистить закрома банка Евстафия и ротонды. Была проведена кропотливая подготовительная работа и в ночь с субботы на воскресенье назначена операция. И если с церковью проблем не было, серебро удачно упёрли, то в хранилище банка всё развернулось несколько иначе. Тати проделали подкоп к подземному сейфу, разобрали кирпичную кладку и, наткнувшись на стальной шкаф, не смогли его вынести. Открыть замок, принцип действия которого будет придуман через семьсот лет, не хватило ума. А сдвинуть с места не позволяли намертво зафиксированные болты. Медвежатников взяли на месте преступления, ну а после допроса с пристрастием было выяснено, куда подевалось серебро из ротонды. Меркурьевцы повязали шайку. Украденное добро вернули купцам через смоленского епископа, а татей отдали в городской поруб.

Людская молва – лучшая реклама. И вскоре Евстафием заинтересовались представители Ломбардской лиги, прибывшие с большим посольством из италийских земель. Купцы из Тревизо обналичили у него вексель. Достался им документ от продавцов имения, принадлежащего когда-то семейству Романо и выкупленного набирающим силу семейством Камино. Теперь же хозяином недвижимости на берегу речки Каньян стал какой-то византиец. Две третьих от запрашиваемой суммы риэлторы получили на месте в виде драгоценных самоцветов, а оставшуюся треть согласились принять «сомнительным документом». В принципе, за полученные камни Камино могли построить точно такую же виллу, правда, в менее престижном месте, так что все остались довольны. Евстафий как домицилиат поставил на документе штамп «numeratio» (оплачено) и на глазах латинян вытащил из пенала особый бланк с какими-то надписями. Судя по плотности и небольшой желтизне, это была тростниковая бумага, что представлялось редкостью, как и исключительно ровный шрифт. Не спеша сверил номера, внёс в соответствующую графу сумму и подписал письменное уведомление об оплате, после чего попросил купцов передать управляющему имением в Тревизо. Тут-то негоцианты и обратили внимание, что номер на векселе начинался с римской «М», а значит, был четырёхзначным. Направление бизнеса в виде оказания финансовых услуг настолько далеко от родных пенат не стало перспективным, но интерес возник, хотя и был связан только с возможностью поглощения мелкого конкурента. Хотя договор о сотрудничестве и был заключён, слишком незначительным оставался русский купец в их глазах. Однако в следующий раз, при сходных условиях, тревизовские торгаши приняли бы вексель безо всяких вопросов. Что впоследствии и произошло.

* * *

Дом встретил меня теплом солнца и откровенно жаркой погодой. В Смоленске двадцать первого века ничего не поменялось. Во дворе ещё витал в воздухе запах сгоревшей солярки из выхлопной трубы КамАЗа, а сам грузовик, преодолевая неровности дороги, ведущей к шоссе, покачивал синими боками тента. Вывесив на проветривание бобровую шапку вместе с шубой, я уселся на ступеньках и вдохнул аромат индустриального мира.

«Закурить бы, – возникла мысль в голове. – С чего это вдруг такая тяга к табаку? Столько времени обходился без этого и желания даже не было».

«Может, хочешь совсем бросить? – продолжала развиваться мысль. – Стоп! Я разговариваю сам с собой».

Кульбиты, происходившие в моём мозгу, мне не понравились. А началось всё с экспериментов. При попытке переместиться в прошлое на несколько минут раньше с начала перехода из средневековья я оказывался в совершенно незнакомом месте. Камень стоял, как и прежде, но вокруг него ничего не было, а панель управления начинала мигать, высвечивая клавишу возврата. Словно предупреждала – баловаться не стоит. К слову, после этого эксперимента я в течение получаса не мог соорентироваться и тупо просидел у двери, пока отчётливо ни рассмотрел циферблат часов на руке.

Резко вскочив со ступенек, я направился в хозяйственный отсек дома. Принять ванну, посмотреть телевизор и поспать на мягкой постели. Благами цивилизации надо пользоваться, пока есть такая возможность.

В шесть утра прозвенел будильник. Плотно позавтракав и созвонившись с Левиным, я выехал в Севастополь. Предстояло закупить кучу медицинского оборудования, а самое главное, упросить травматолога подежурить в моём доме, на случай, если потребуется срочная консультация. Ход операции планировал снимать на камеру, и если что-то пойдёт не так, то узнать мнение профессионального врача, предоставив ему запись. Минус в этом был только один: исправить ошибку я уже не мог, а только сгладить последствия. Но нет худа без добра. По приезде в город славы русских моряков меня ждала удача. Матрос из Харькова, проходивший срочную службу в одной из украинских частей, получил перелом ключицы. Командир не стал дожидаться приезда кареты скорой помощи, пасущейся на чьей-то генеральской даче, погрузил пострадавшего в свою машину и рванул на Ластовую (площадь в Севастополе, рядом с которой расположен госпиталь ВМФ России). Пока матросу делали снимок, я упросил дежурного врача, не без помощи нескольких звонков от своих друзей, разрешить присутствовать во время операции. Полученный опыт оказался бесценен. И уже стоя в курилке, решил поговорить с Андреем Васильевичем, который ставил спицу Богданова потерпевшему. Выслушав меня, майор усомнился в предложении.

– Алексей, что это за кино вы снимаете, если нет медицинского консультанта?

– Есть такой, – слукавил я, – только понимаете, в запой ушёл человек, а он креатура продюсера. Три дня ждём, время уже не терпит. Оплата, кстати, достойная.

– Достойная, говоришь? А с чего это киностудию заинтересовал военный медик?

– Так кино про войну.

– Тогда понятно. Только консультировать я смогу в свободное от службы время. То есть на пенсии.

– Всего один день. Ездить даже особо никуда не нужно. В Балаклаве на диванчике посидеть да советом помочь.

– Нет.

– А если в госпитале протестируют аппарат магнито-ИК-светолазерной терапии «Милта»?

– Тот, что разрабатывает космическое приборостроение?

– Он самый.

– За советом приезжай сюда. Подскажу, всё, что в моей компетенции. – Андрей Васильевич выкинул окурок и, уже уходя к себе в кабинет, добавил: – Поляну накроешь. У нас Степановна всю жизнь мечтает омара попробовать. Понял?

– Будет омар. Спасибо, Андрей Васильевич.

Вскоре всё необходимое для извлечения из Гаврюши пластины было доставлено и переправлено в крепость у камня. На втором этаже я оборудовал операционную. Теперь можно было не волноваться из-за чрезмерной потери крови или угрозы заражения. Генератор был спрятан в сарае, и различить шум работающего двигателя мог только чуткий слух. Сонному Гавриле Алексичу был сделан рентгеновский снимок. Фото в свою очередь посмотрел Андрей Васильевич, и в десять часов утра пластина была успешно удалена. Гаврюша даже ничего не увидел. А вот Ишая сидел с трясущимися руками, прикладывался к кружке с вином и немного заикался.

– Ле… Лексей, я зн… знаю. Я не сплю. Как это мм… может быть? – Вид электрических ламп, незнакомых инструментов и капельницы напугал лекаря, но свои чувства он выразил уже после операции.

– Может. Ты только не переживай. Главное, держать язык за зубами. Кстати, по поводу зубов. Мне Евстафий поведал, что лечить ты их наловчился. Так вот, подарок у меня тебе есть, только чтобы им воспользоваться, кое-что знать нужно.

– Не хочу ничего знать. Я боюсь, – из глаз юноши выступили слёзы, – он уснул и не чувствовал боли, как только подышал через тряпку. Я отрезал людям конечности и бил их по голове, чтобы они могли вынести страдания. Оказывается, можно делать гораздо проще. Я мог бы спасти десятки жизней. Я жалкий неуч.

– Научиться никогда не поздно. Отдохни, постарайся выспаться, а завтра поговорим.

Гаврила Алексич проснулся сразу после кварцевания горницы. Тёмная повязка ещё находилась на лбу, и, обнаружив её, боярин с удивлением снял со своей головы, внимательно рассматривая материю. После этого он обратил внимание, что лежит на мягкой лавке, покрытой белой, необычайно тонкой выделки холстиной, а голое тело прикрывает тёплое одеяло, заправленное в такое же полотно, сшитое по бокам и с отверстием в виде ромбика посередине. Рана, полученная при штурме Копорья, немного болела и была залеплена широкой белой полосой, вокруг которой вся кожа была вымазана жёлтой пахучей краской. Рассмотреть большего не удалось, так как раздался голос Лексея:

– Доброе утро. Как самочувствие?

– О-о-о, Лексей. А где это я? Как после баньки подышал через то полотенце, так и уснул вчера, так вот… – Боярин пощупал пальцами простыню. – Рубаха на мне была. Не помнишь, куда дел?

– Забудь про рубаху, обляпал ты её. Новая одежда на стульчике лежит. Два дня поживёшь тут. Тебе вчера пластинку вынули. Кость как новенькая, срослась ровно. Так что, скоро сможешь доспех носить, – сообщил новости Гавриле.

– Ага… а поесть?

– Микола сейчас принесёт.

На завтрак был кефир и творог. Алексич выдул стакан, посетовал на скудность кормления и, решив, что основной приём пищи он просто проспал, стал молотить ложкой, съев всё до последней крошки.

– Завтра еда будет нормальной. А пока кисломолочная диета и фрукты, – утешил боярина и, уже собравшись уходить, передал альбом с иллюстрациями битв античности и средневековья. – Это тебе развлечения, дабы скучно не было.

Микола остался с Гаврилой. Присев на стульчик, стал поглядывать на картинки, изображавшие подвиги Геракла, штурм Трои и многолетнюю Пуническую войну, некогда сотрясавшую величайшую империю древности.

– Смотри, Микола. Мужик на деда моего похож. Ну, прямо вылитый дед. – Гаврюша ткнул пальцем на Одиссея, привязанного к мачте в окружении сирен.

Два часа из горницы доносились шелест переворачиваемых страниц и вздохи восхищения. Маленьким буковкам, сообщающим названия, и цифрам, извещающим о дате написания произведений, новгородцы не придали значения. Приобщившись к высокому искусству, Алексич позабыл обо всём на свете.

В это время дверь перехода только и успевала открываться и закрываться, пополняя новыми предметами сарайчики возле дома. Савелий трудился за троих, перетаскивая мешки, ящики и тюки с ленты транспортёра. В конце концов, оставшись в одной рубахе и штанах, утёр со лба пот и присел отдохнуть, запросив немедленного перерыва.

– Алексий, я вчера к Свиртилу Велимира посылал. Он Елену с сыном из Смоленска привезти должен. Надо бы встретить.

– Извини. Совсем из головы вылетело. Шабаш работе. Пошли переодеваться, а то видок у нас… испугаются ещё.

Зачехлив транспортёр и омывшись ещё тёплой водой в бане, мы поднялись на второй этаж, где в кабинете, пока светлица была превращена в госпитальную палату, лежали наши вещи.

Ишая сидел возле пластикового макета челюсти, поочерёдно вытаскивая муляжи зубов из креплений. Наглядность и простота поразила медика. Он давно хотел сделать нечто подобное, но боялся, как отнесутся к наглядному пособию клиенты. Рядом стояла бормашина с ножным приводом. С виду – обыкновенный одноколёсный велосипед с мачтой и свисающим шнуром. Лечение в то время сводилось к одному. Причинявший беспокойство зуб вырывали, так как не было технологии его спасения, вернее была утрачена. Теперь она появилась. Понятно, что пульпит он не вылечит, а вот начинающийся кариес был уже вполне по силам. Мысли врача сводились к одному: передать полученные знания ученикам. Чем больше он сможет обучить, тем больше людей получат радость в своей жизни. Оставалось упросить Лексея разрешить поделиться своими знаниями, и это было самым сложным. Ишая ещё раз вынул зуб из челюсти, покрутил его и поставил обратно. Доктор решился. Отложив подарок в сторону, юноша встал, поправил телогрейку и открыл дверь своей комнатки. Обойдя летнюю кухню, из трубы которой струился сизый дымок, а из открытого окна неслись слова песенки на китайском языке, лекарь направился к дому.

– Вчера ты пообещал поговорить со мной. Я готов к разговору. – Ишая выждал момент, когда Савелий отправится к конюшне и мы останемся одни.

– Подарки понравились, с картинками разобрался?

– Я не об этом. – Юноша немного замялся, но, собрав волю в кулак, высказался: – Лексей, я хочу иметь учеников. Знаю, мне самому надо учиться, но помнишь, ты сам говорил, что даже мудрейшие из мудрых всего не знают.

– Если ты откроешь школу, это будет здорово. Но запомни, при первой же твоей неудаче не смей опускать руки. Не ошибается только тот – кто ничего не делает.

– Значит, ты не будешь возражать, что знания, которые я получил от тебя, станут известны другим?

– Ах вот ты о чём. Не буду, Ишая. Инструменты рано или поздно скопируют, возможно, у мастера это даже получится, но за это время ты сам улучшишь их, и дай бог, придумаешь новые. Самое главное, помни о гордыне, не пренебрегай знаниями других. Там, в сундучке, на самом дне лежит книга. В ней собрана мудрость сотни медиков за целое тысячелетие, но бывает, что безграмотная бабушка-травница из лесной глуши действует более эффективно, чем врач, изучивший сей трактат вдоль и поперёк.

– Алексий! Пора. – Савелий уже сидел на лошади и был готов выехать через раскрытые цыганом ворота.

– Иду.

Оставив Ишаю во дворе, мы тронулись в путь через широкую просеку в лесу, ведущую к подвесному мостику. По укатанной санками дорожке лошадки резво перебирали ногами, фыркая от удовольствия, получив возможность размяться. И если в прошлом году, зимой, в основном двигались по реке, то теперь, когда была построена дорога, соединяющая крепость у камня с деревней Свиртила, все предпочитали этот маршрут.

Преодолев мостик, мы углубились в лес. До поляны оставалась треть версты, когда Савелий резко остановил коня. Перед его лошадью из снега выпрыгнула толстая палка, с привязанной к двум концам верёвкой, перегораживающая просеку. Из-за деревьев выскочили шестеро мужичков и, не говоря ни слова, вцепились в нас, стаскивая на снег. Нападение было столь стремительным, что оказать сопротивления мы не успели. Лошадки, оставшиеся без седоков, рванули вперёд, перескакивая через препятствие, сбив с ног разбойника, оказавшегося по ходу движения.

– Савелий! Открой рот и закрой глаза! – Моя рука успела дотянуться до пояса, а когда тать прижал её своей ногой, то было поздно.

Из глаз брызнули искры: получив удар в лицо, я на мгновение отключился, а потом раздался громкий хлопок.

Бабах!

Светошумовая граната «Заря» только с виду безобидный предмет. Эбонитовые осколки корпуса и жёсткой резины не щадят никого. Убить, может, и не убьют, но боль причиняют существенную. Тати повалились на землю, прижав руки к глазам. Мой обидчик рухнул на меня, не подавая признаков жизни. Резиновая шрапнель и ударная волна сбили снег с ёлок, и теперь мы оказались в маленьком снежном буране.

Через минуту, оттолкнув с себя сомлевшего разбойника, из височной кости которого торчал эбонитовый осколок, я встал на ноги.

– Спаси и сохрани, спаси и сохрани, – скороговоркой повторял растирающий снегом своё лицо мужичок, сидящий напротив Савелия, понять которого можно было только по губам.

Получилось так, что нас с рязанцем прикрыли от взрыва и света сами же разбойники. А вот оглохли мы, так же как и они. И рот раскрытый не помог. Недавние тати сопротивления не оказывали, находясь в состоянии шока, покорно дали себя связать своими же приготовленными для нас верёвками.

Савелий затянул узел на руках последнего разбойника, попытался свистнуть сбежавшим лошадкам и засмеялся, глядя на меня.

– Что смешного?

– Снег к глазу приложи, а то распухнет.

Спустя полчаса на нас вышел отряд из десяти всадников, сопровождающих санки с брезентовым верхом, наподобии ландо. За эскортом следовали две лошади, сбежавшие с поля боя. Приблизившись к нам, кортеж остановился. От него отделился всадник, восседавший на мохнатом низкорослом жеребце, укрывая его белым плащом с золотым православным крестом чуть ли не до самых копыт.

– Мы услышали гром, а, когда поймали ваших лошадей, то поняли, что-то случилось. Здравствуй, Савелий. Алексий, что у тебя с лицом?

– Привет, Свиртил. Мы тут в снежки играли. Вот, неудачно глаз подставил.

Пока мы перекидывались приветствиями, липучки на брезенте разошлись и сквозь проём показалось лицо Елены. Жена Савелия после рождения сына немного поправилась, но стала выглядеть ещё красивее. Атласные вставки на шубе из соболя переливались изумрудно-лиловым цветом, а короне из страусиных перьев, укреплённых на шапке, могла позавидовать прима карнавала. Мужчины замолчали, затаив дыхание, следя одними глазами, как красавица подошла к мужу и вместо поклона до земли, без риска уронить головной убор кокетливо сделала книксен и, наклонив голову, обдала Савелия ветерком от перьев. Эффектно, ничего не скажешь. И где только научилась? Вот, под этими впечатлениями мы и отправились обратно.

Праздничное застолье устроили только на следующий день. Елена привезла с собой сына, и все мы только и делали, как пытались научить его говорить, смотрели, как он ползает, и настраивали ходунки. Светлица вновь превратилась в то, чем должна была быть, лишившись больничной ширмы и койки. Появился ковёр на полу, внесли диван и кресла с пуфиками. Вместе с изменением обстановки сменилась и общая атмосфера, теперь больше времени стали проводить в доме. Гаврила Алексич держал руку на перевязи, сверкая пуговицами новенького кителя (близкого родственника кафтана), рассказывал Елене про свои подвиги возле деревни при монастыре и подробности захвата Копорья, не забывая похвалить однополчан.

– Смотрю, в Новгороде не скучают. – Елена поставила бокал с вином на стол и наколола вилкой дольку ананаса.

– Скучать некогда. Немца так пнули под за… за… заставили убраться за Лугу. – Алексич прокашлялся. – Псков бы ещё освободить.

– Бьются крепко? – прервал наступившую заминку в рассказе Савелий.

Гаврюша немного помрачнел лицом, хотел было ляпнуть, что одной левой раскидал бы супостата, но врать не стал.

– Дюже крепко. Особенно рыцари. Я одного пленного немца у себя оставил, пусть моих учит. Сбыслав сам видел, как тот против пятерых наших с мечом и ножом отбиться смог.

– К нам, в Смоленск, приехали пяток из Рима, – обмолвился Свиртил, – с монахом важным во главе. Рысёнок сказывал, игрища свои устроить хотят. Витязей созывают, силой помериться.

После этих слов воцарилось молчание. Во-первых, внесли с улицы только что закипевший самовар, а во-вторых, я снял полотняную салфетку с большого блюда, на котором были высыпаны баранки, про существование которых здесь не знали. Пока длились первые минуты дегустации хлебобулочного новшества, я анализировал последние слова, произнесённые Свиртилом. Несомненно, попытки склонить приграничные с католиками земли принять римскую веру после победоносного шествия степняков заметно усилились. Папский престол стал направлять своих посланцев к русским князьям, предлагая всевозможные блага. И самым заманчивым предложением было возможное получение короны, за которым следовало признание королевства европейскими державами. Купцам якобы автоматически открывались рынки сбыта, исследовалась возможность посылки армии для защиты рубежей в виде военизированных монашеских орденов и предоставлялось право интегрироваться в светлое будущее христианских народов. Забывали, правда, сообщить истинные цели. Но это такая мелочь, что на нее не стоило обращать внимания. Лозунг «Давайте жить дружно, молясь в одной церкви» был слишком правильным. Не исключено, что этот монах и являлся одной из тех ласточек, рассылаемых по всем крупным княжествам, чтобы смущать умы и наводить смуту в душе. Тем не менее, из всей той шелухи, с которой прибыли монахи, можно было отыскать пару целых зёрен неплохих идей. А именно, спортивные мероприятия. Мне стало интересно. Рыцарские турниры на Руси как-то не были отражены в летописях, и я ухватился за эту тему.

– И кто за княжество выступать будет?

– Да пока желающих не нашлось. Есть там один латинянин. Кабан здоровый, поболее тебя, Алексий, будет. Две подковы за раз разогнул, а потом сложил вместе и скрутил как верёвку.

– Подумаешь, – возразил Гаврюша, – у нас, в Новгороде, такое любой кожемяка сделает.

– Только кожемяка с мечом не совершит то, что выделывает этот зверь. Рысёнок видел, как он потешался со своими, и был неприятно удивлён. А Рысёнка на мечах никто в Смоленске побить не мог.

– Неужели настолько хорош? – спросил Гаврила Алексич.

Свиртил пожал плечами, мол, у каждого на сей вопрос должно быть своё мнение, и продолжил:

– Дело в том, что после этого вызов он бросил. Мол, вера римская посильнее нашей будет. И никто из смолян ему не ответил. Ермоген сильно опечалился, узнав об этом. Так что сами решайте, насколько он хорош.

– Придётся тряхнуть стариной. – Савелий наполнил бокал и приподнял руку, произнося тост: – За Русь! За славных сынов земли нашей!

Все присутствующие встали и поддержали тост до дна.

Никто не заметил, как в люльке проснулся младенец, сжал кулачок и выставил большой палец. Карапуз посопел, поёрзал и вскоре уснул безмятежным сном. Желтоватый огонёк лампадки, освещающий иконостас, дрогнул, посылая луч света на ладанку, подвешенную над колыбелью мальчика, и отразился на лбу ребёнка. Русь спала, но скоро ей суждено было проснуться. Встать с постели, расправить могучие плечи и сделать шаг, от которого вздрогнет земля, открывая доступы к морям и океанам. И завизжат враги, собирая чёрные армии, и заскулят иуды, прячущие ножи для удара в спину, ибо не найдут они сил, дабы поставить русский народ на колени.

К полудню в крепость у камня приехал Евстафий с вереницей саней. Важный купец отдал распоряжения приказчикам начинать погрузку специй и прочих торговых радостей, а сам направился размеренной походкой к двери дома, опираясь на посох с золотым набалдашником. Кто научил бывшего приказчика Пахома Ильича так ходить, ещё предстояло узнать, но, видимо, большие деньги очень способствуют приобретению подобного навыка. От Евстафия веяло властью. У обитателей дома, которые помнили купца ещё в заштопанных портах, подобное поведение вызвало улыбку, но портить ореол богатея не стали. Дверь распахнулась, на крыльце появилась молоденькая девушка, держащая в руках кубок из жёлтого металла, напоминающий набойную ладью. Вслед за ней вышли Савелий с женой, а за ними можно было рассмотреть меня и Гаврилу.

– Мир вашему дому и долгих лет жизни. – Купец выпил подогретого вина и, поклонившись хозяевам, насколько позволил животик, зашёл в дом.

Тут произошло чудо. Из пузатого сноба Евстафий превратился в привычного всем приказчика. Сказав каждому из присутствующих комплимент, купец развязал кошелёк и передал Савелию для Елены маленький мешочек из тонкой кожи.

– Барух просил передать поклон, – Евстафий поклонился, коснувшись рукой пола, – и скромный подарок.

Спустя пару дней тонкий браслетик с двумя оленёнками на цепочке, тот самый, который привёз Евстафий, красовался на запястье красавицы уже в Смоленске. И когда возок Елены в сопровождении меркурьевцев въехал на площадь перед церковью Михаила Архангела, то принимавшие милостыню люди могли увидеть искусную работу мастера по золоту.

– Молитесь за Русь, православные. – Женщина опускала в протянутые ладони серебряные монетки, продвигаясь к двери.

– Дай Бог тебе здоровья, княжна, – раздавалось в ответ.

Когда Елена скрылась за дверью храма, молоденький подмастерье Данилы нарочно громко, привлекая внимание окружающих, сообщил воину на чёрном коне:

– Боярин! Лошадь на заднюю ногу охромела. Подкову потеряла.

– И вправду, – удивился воин, – подковать бы надо.

– Так это мы мигом, тут недалеко! – Обрадовался юноша.

– Погодь, не спеши, может, подковы у тебя – дрянь? Посмотреть бы сначала.

– Как так? Отличные подковы. Вот, посмотрите, люди добрые, какие подковы у меня!

Подмастерье вынул три подковы из сумки и стал показывать окружающим. Толпа стала собираться. Кое-кто пытался потрогать их, но ловкий малый ходил по кругу, окружая воина с лошадью людской массой, пока чуть ли не уткнулся в него.

– А ну, дай сюда!

Витязь выхватил изделия из рук юноши, сложил вместе и с лёгкостью разогнул, прямо перед носом подмастерья.

– Ах! – раздался чей-то голос из толпы.

Но представление было не закончено. Кривоватые куски металла стали завязываться в косичку и вскоре были возвращены своему владельцу.

– Держи. Ковать надо лучше.

– Да как же? Не может такого быть. Православные! Попробуйте сами. Железо отменное, ночей не спал! – Подмастерье ловко положил испорченные образцы в сумку и тут же вытащил пару новых подков.

Толпа стала смеяться, пока юноша не подошёл к находившимся на площади обособленно от остальных инвалиду без обеих ног и стоящему рядом с ним его помощнику, с дебиловатым выражением на лице. Бог не дал Степану разума, остановив развитие на десятилетнем возрасте, зато щедро наградил недюжинной силой. Так и жил силач возле юродивых, нося на руках калек к церкви, а заодно колол дрова и помогал священникам перетаскивать тяжести.

– Пусть Степан попробует. Пусть разорвёт! – раздались крики, предвкушая продолжение веселья.

Подкова оказалась в огромных руках Степана. Раздался треск лопающихся стежков на одежде силача. Мышцы вздулись буграми, лоб покрыла испарина, лицо стало красным и из носа пошла кровь, но результата не было. Сталь не поменяла своей формы.

– Хватит! – крикнул безногий. – Выбрось!

Толпа замолчала, как по велению волшебной палочки. Смешков больше не было. Степан послушно выронил подкову на снег. По указке инвалида кто-то подобрал её и передал тому в руки. В этот момент из храма вышла Елена. Эскорт сел на коней, и возок двинулся в сторону детинца. Уступающая дорогу всадникам толпа оттеснила подмастерье кузнеца Данилы в сторону, лишая его возможности забрать подкову назад. Юноша пытался разрыть снег, поискал пропажу, хотел поинтересоваться у Степана, но потом махнул рукой и скрылся из вида. Среди юродивых пробежал слух, что воин, игравший с подковами, не совсем человек. Уж больно он похож на героя Савелия, защитившего Смоленск от кровожадных степняков.

Как бы там ни было, но этот случай был рассказан на княжьем подворье, а вскоре звероподобный латинянин перестал хвастаться своей силой и просил отыскать ему эту подкову. Вызов был принят. Ермоген в своей проповеди упомянул, что Господь всё видит и непременно накажет хулигана, портящего по две подковы за раз, ибо любит он число три. Сказано было немного иносказательно, так что упрекнуть епископа в разжигании вражды оказалось невозможно, а те, кто захотел услышать, намёк поняли.

Через пару дней новая весть облетела город. Латинянский рыцарь всё же разыскал подкову. Инвалид дал возможность испытать тому силу в присутствии православного священника, дабы всё было без обмана и в случае чего ценная вещь не пропала. В результате проб рыцарь запустил неподдавшуюся подкову в небо, облаял нищих и ретировался под общий гогот с церковной паперти.

Сразу после этих событий князь вызвал папского посланника. В ходе беседы, как бы невзначай, поинтересовался:

– Правда ли, что после двести семьдесят шестого папы, которого будут звать Пётр Римлянин, наступит конец света?

– Э-э-э… откуда известно сие? – пролепетал посол.

– Хм… так святой Малахия об этом писал, – показывая в руке тонкий, но широкоформатный альбом, – неужели не читал?

– Читал, конечно, читал. Помню, как сейчас. Сидим мы это с Ма…

– Хватит сочинять! Малахия почти как сто лет назад в Клерво умер, – прервал фантазии посланника Рысёнок, стоявший позади князя.

В разговоре наступила пауза. Посланник почувствовал себя более чем неудобно. Привыкший поучать и вести религиозный диспут монах не мог сообразить, что ответить.

– С тобой знатные воины приехали, – продолжил князь, поглядывая краем глаза на боярина, – веру нашу хулят, горожан задирают. Образумь воев, а то побьют их смоляне и не спросят, кто такие.

– Так пусть бьются. Они готовы. Сколько раз предлагали? Рыцарь католической веры – непобедим.

– Что скажешь, Рысёнок? Выставим гридней? – повернувшись вполоборота к боярину, спросил князь.

– Зачем дружину беспокоить? У них и так забот хватает. Пусть горожане сами выберут поединщиков. Так хоть у римлян шанс будет, а то скажут потом, что не по чести было.

– Так и порешим. К концу месяца устраиваем игрища. За городской стеной пусть поле расчистят.

Обсуждение остальных дел посланника не касалось, и князь отпустил его. Монах откланялся и попятился к выходу.

– Лавки, – развивал идею смоленский князь, обративший взор на цветные иллюстрации, – в два ряда для бояр пусть поставят, в точности как на этих малёвках, а купцы, что торговать в том месте вздумают, должны особое мыто заплатить.

– Будет исполнено, княже.

Римский посол приехал на немецкое подворье и сразу отправился в ротонду Святой Девы. Миссия находилась под угрозой срыва. Кочевые орды вот-вот вторгнутся в Силезию, и, судя по данным разведки, руссы будут находиться среди них. Ярослав, а значит, и Полоцк с Новгородом, уже готовят свои войска. Тевтонцы не смогли добиться успеха на северо-восточном направлении, наоборот, практически всё потеряли. Даже Псков они уже не смогут оборонить, не говоря о новых экспансиях. Но любое поражение можно превратить в победу, главное правильно всё преподнести. Если не получается привлечь к союзу, то подтверждение нейтралитета – уже будет расценено как успех. Как бы там ни было, задача стояла не допустить совместных действий Смоленска с Ордой-Еженом, а с этим посол как-нибудь справится. Монах зажёг свечи и стал писать отчёт в Рим, используя шифр. Суть послания состояла в том, что северо-восточная Русь, так удачно раздробленная на княжества, объединилась со степью. Подтверждением тому стали тайные переговоры Ярослава, а прибытие в Смоленск якобы торгового представителя кочевников только подтвердило полученные с таким трудом сведения.

«Считаю своим долгом сообщить, что полчища язычников, под предводительством Байдара, пусть поглотит его тартар, в апреле сего года соединятся с кровожадными изменниками истинной веры и выдвинутся к Вальштатту. Смоленский герцог не поддержит Генриха Благочестивого».

Посол на секунду задумался. «Второго гуннского нашествия Рим не переживёт. Ладно, пока пусть будет так. Может, после сокрушительного фиаско на ристалище турнира смоляне поймут, что держаться надо нашей стороны. Они наивны и верят во всякие знаки, так почему бы не устроить подобное знамение, хе-хе».

Подписавшись и посыпав чернила песком, монах прочёл молитву, потряс пергаментом, после чего свернул его в трубочку, запечатывая своей печатью. Купец из Гронингема, уже готовый следовать домой, дожидался у алтаря. Оценив его пристальным взглядом, посол понял: этот доставит послание по назначению. Явный фанатик, товар бросит, пергамент спасёт. Впрочем, в случае непредвиденных обстоятельств без соответствующего ключа текст не прочесть. Да и купчишки из Тревизо присмотрят.

Регламент будущего турнира, объявленный на базарной площади, был прост. Участники соревнуются в стрельбе из лука, после чего проходит конный поединок, а в завершении – общий бой. Пятеро против пятерых. Неразрешённым оставался только один вопрос. Запретить биться насмерть князь хоть и не отказался, тем не менее, официально не утвердил. Раз не было озвучено, то понимай, как хочешь. Если правом предусмотрен «Божий суд», так зачем лишать людей зрелища, участники должны сами выбрать, рисковать или нет. Но интрига для подавляющего большинства осталась. Одним из тех, кто в это большинство не входил, был Евстафий, выступивший спонсором турнира. Ещё задолго до известного разговора князя с послом напротив Молоховских ворот мальчишки расчистили снег практически до самой земли. Затем прошли какие-то замеры, выравнивания, ещё раз замеры и, наконец, были установлены деревянные столбы. А после указа вдоль импровизированного стадиончика, как по волшебству, стали появляться трибуны, ибо заранее уже были готовы. Только не в два яруса, как распорядился князь, а в шесть, иначе заработок с мероприятия едва покрывал спонсорские вложения. Цетральная часть с правой стороны, именуемая ложей, была украшена резьбой, обработана, где необходимо, морилкой или краской и имела навес, составленный из балок и плотного непромокаемого полотна. Места, где должен был разместиться князь со своими ближними боярами, соединялись с домиком для отдыха, поставленным на сваях. Небольшой сруб имел отдельный вход с лестницей, снабжённой перилами, располагал чугунной печкой-камином и столом для закусок. В окошках сверкали небольшие витражные стёкла, а на стенах висели гобелены, прославляющие русское оружие. А дабы было мягко сидеть, стружкой и опилками наполнили маленькие подушечки, кои должны были выдаваться счастливчикам, оказавшимся под навесом. Для смоленского епископа было привезено отдельное кресло, а пол под ним предполагалось застелить красным ковром. Горожане, ходившие посмотреть на строительство, только удивлялись, насколько быстро всё было установлено. Но ещё большее удивление вызвало то, что право разместиться под крышей можно было купить (если будут места). Четверть гривны – и ты восседаешь как боярин возле князя по центру, десять резан – место по краям на правой стороне. За одну же серебряную чешуйку предоставлялось центровое место на левой трибуне или три посадочных места с краю. Для западных стран это являлось нормой. Ещё король Ричард делал вход на турниры платным, а для участников – так вообще не подъёмным. Размер взноса зависел от социального положения: с графа брали двадцать марок серебром; с барона – десять; с рыцаря, владевшего землей, – четыре марки; с безземельного рыцаря – две марки, что ещё раз подчёркивало аксиому – любые массовые спортивные мероприятия создаются с целью получения прибыли. Естественно, учли и такой немаловажный факт, как возможное отсутствие разменной мелочи. На рынке, возле торгового павильона известного в городе купца, появились обменные пункты. За раз меняли не больше гривны, взамен которой можно было получить целую жмень мелких монеток с изображением скрещенных копий на аверсе и надписью «двадцать четыре доли» на реверсе. Следует отдать должное, что меняла каждый раз сообщал, что на турнире они пригодятся самым наилучшим образом. Само поле ристалища огородили невысоким редким заборчиком, в аршин высотой, по обе стороны которого участникам турнира поставили по два шатра и палатку лекаря с циновочным полом. Рысёнок, инспектирующий строительство, пришёл в полный восторг, не говоря о восьмистах горожанах и сотни представителях знати, ожидавших представления, готовя свои лучшие одежды. А вот, торговцам пирожков и напитков повезло меньше. Предполагаемого ажиотажа предложений от трудящихся в сфере быстрого питания не последовало. Уплатить по пять дирхемов за право торговли разносчиком на один день решился только корчмарь с рынка. С ним провели беседу, выдали дюжину фартуков и сделали предложение, после которого владелец увеселительного заведения на торговой площади переосмыслил некоторые аспекты своего бизнеса.

Евстафий возвращался из кремля в приподнятом настроении. Богемские иудеи, занимавшие видные посты в товариществе под названием «Рузарии», предложили обмениваться векселями, дабы упростить торговлю. Приехавшие подлечить зубки у знаменитого стоматолога финансовые воротилы просто настояли на встрече. Согласно подписанному час назад договору, в банке Евстафия открывалась кредитная линия для богемцев под десять процентов годовых. Русские купцы, в свою очередь, теперь могли набирать товар у «Рузариев», рассчитываясь специальными жетонами, полученными у бывшего приказчика Пахома Ильича на общую сумму в пятьдесят пудов серебра. В качестве обеспечения выступала малахитовая шкатулка с драгоценностями: рубинами, изумрудами, сапфирами и топазами, переданная в церковное хранилище Святой девы. О самом жетоне лучше всего высказался Барух, который с помощью секретного механизма наносил гравировку на пластине установленного образца, где сообщался вес серебра и имя купца. Подделать подобный жетон с его слов было сложнее, чем воскресить царя Соломона. Ибо легенда о материале, из которого он был изготовлен, промелькнула только один раз, при императоре Тиберии, и более о серебристом металле на протяжении двенадцати столетий ничего известно не было. Заранее предупреждённый Ишаей, Евстафий захватил с собой образцы, продемонстрировал их иудеям и теперь подсчитывал, куда пристроить предполагаемую прибыль от процентов, кутаясь в меховое одеяло. Крытый возок, сопровождаемый телохранителями, уже подъезжал к воротам терема.

– Мы ищем дом Евстафия. Не подскажешь, как найти? – Услышал новгородец голос, напомнивший далёкий родной город. Так говорила дочка Пахома Ильича, племянница Нюра.

Юная амазонка приехала не одна. В Самолве было откровенно скучно. Готовить блинчики и ожидать носящегося взад-вперёд Гюнтера можно было неделю, максимум две. А когда прибыл караван из Новгорода, девушка взмолилась и упросила мужа отправиться в путешествие, оставив стройку на попечение Федота. Тем более что десяток наёмников теперь охраняли покой в деревне. Так что, недолго думая, чета Штауфенов отправилась на мир посмотреть и себя показать.

Короткий отдых в Смоленске определялся лишь единственной новостью – скоро турнир. Евстафий тут же предложил не задерживаться в городе, оставить на его попечении скромный обоз, брать сменных лошадей и мчаться на юг, к крепости виантийца, где развивается зерно интриги и действительно интересно.

– Тут недалеко, всё время по речке, а от деревни Свиртила уже по накатанной дороге срежете. Велимир с вами поедет. Успеете до заката завтрашнего дня. У нас игрища в воскресенье начинаются. Пяток римских рыцарей собрались биться со смолянами. Так что, жду. Смотреть будете с лучших мест, – уже провожая гостей, сообщил Евстафий.

– Рыцарский турнир? Здесь? – удивился Гюнтер.

– А что такого? Аль думаешь, только у вас такое возможно? Вы ещё приз не видели. Я б показал, да нельзя. Сам хотел участвовать, Лексей отговорил, в ноги бросился.

Гюнтер только покачал головой в ответ и пообещал воспользоваться приглашением. Четвёрка всадников поскакала к городским воротам. Обгоняя многочисленные сани, отряд поздно вечером оказался в деревне Свиртила, дал отдых лошадям и вскоре добрался до конечной цели своего вояжа.

Походив с открытыми ртами по территории усадьбы, гости разделились: Нюра засела в светлице с Еленой, примеряя новые наряды, а Гюнтер, отправив Воинота подкормиться на кухню, составил компанию в бане Савелию, Свиртилу и Гавриле.

Мне пришлось снова отправиться домой. Новые доспехи для пятёрки спортсменов требовали примерки. И если имя пятого участника было под вопросом, Гаврила Алексич ещё не оправился после операции, то теперь с уверенностью можно было сказать, что состав готов. Гюнтер настаивал, чтобы его зачислили в список. Не смутило швабца и то, что римляне договорились между собой сделать всё возможное, дабы смоляне бросили вызов сражаться боевым оружием. Уверенные в своей победе, латиняне решили глумиться над поверженными воинами. Их ждал сюрприз.

Наконец, в воскресенье участники турнира начали выстраиваться у своих палаток, а их представители внесли соответствующие денежные паи, тем самым подтвердив своё участие в соревнованиях. По сигналу рога были расчехлены знамёна и под ритмичный бой барабана знаменосцы поскакали к ложе. Они объехали ристалище и заняли места в разных концах, укрепив полотнища в специальных стойках. Едва действие оказалось завершено, как две колонны участников повторили маршрут и выстроились у своих баннеров в шеренгу. Смоленская команда, облачённая в серебристые плащи с капюшонами, выглядела зловеще. Лиц не разглядеть, но никто и не вглядывался. Всё внимание было привлечено к пёстро одетым латинянам, спешному размену серебра на монетки и заниманию мест. Зрителей оказалось много больше, чем вмещали трибуны. Шум стоял страшный, смоляне ругались в очереди к обменным пунктам, за места на лавках и по прочим причинам. Доходило до драк, но ловкие стражники разнимали хулиганов весьма действенным способом. Древко копья стукало по голове неспокойного, а если действие не приводило к результату, то удар повторялся, но уже гораздо сильнее. Обычно после этого утихали даже самые буйные, прижимая снег к шишке на голове. Потихоньку народ разместился. Все ждали прибытия первых лиц города, и если князь со своей многочисленной свитой уже успели поёрзать на подушечках, дабы умоститься со всеми удобствами, то представителей духовенства ещё не было. Смоленский епископ немного задержался, но без его присутствия никто не посмел и пикнуть о начале игрищ. Вскоре полог комнаты отдыха распахнулся и на главной трибуне показался Ермоген в сопровождении Иннокентия и Серафима. Бояре, окружавшие князя, зашушукались, оценивая «скромные» парчовые одежды служителей культа. Римский посол недовольно фыркнул, а затем ехидно улыбнулся. Он-то по сравнению с коллегами прямо сама скромность, всё для паствы, себе ни копейки.

– Странно, я всё время считал, что после буллы Григория IX, дай бог памяти, тринадцать лет назад это было, турниры запрещены для католиков, видать, Иннокентий, не уважают они решения своего понтифика, – нарочито громко произнёс Ермоген.

– А Селестин III, вообще лишил церковного погребения участников турнира, – добавил Серафим.

Римские рыцари переглянулись. Сказанное в шести шагах от них было услышано. То, что существует запрет, им было известно. Посол же в свою очередь перестал улыбаться, опустил голову, посылая проклятия в адрес слишком информированного православного епископа. А тот уселся в кресло, и Серафим заботливо укрыл ноги своего патрона пледом из верблюжей шерсти.

– Пусть не переживают, если кому-то суждено сегодня умереть, у нас заготовлены монашеские католические одеяния[26]. Усопшего облачат и похоронят, – Иннокентий ответил вполголоса, но и его слова были услышаны.

На противоположной трибуне стали смолкать голоса, и через минуту установилась тишина. Затем заиграл рожок, и раздалась барабанная дробь. Боярин Тороп вскочил на трибунку и зычным голосом рассказал правила турнира. Если таланты передаются по наследству, то Майкл Баффер должен считать Торопа своим предком. Хоть и подл был боярин, но талант не пропьёшь. Казалось бы, не последний человек в иерархии власти, и нате вам – в роли конферансье. Но вышло так, что, когда Рысёнок представлял князю сценарий мероприятия, то Всеволод Мстиславович сам пожелал об участии своего придворного. И всё из-за голоса.

Предстояли состязания стрелков, а уже после разогрева начнётся то, из-за чего собралось столько народа. Стрелки стреляли из луков или других приспособлений, метающих стрелы, по три раза. Любой свободный горожанин имел право участвовать в турнире, записавшись у судей, до третьего удара в колокол. Те, кто это сделал заранее, должны быть готовы выйти к барьеру, а остальным советовалось поспешить. Стрелять в любую другую сторону, кроме мишеней, было запрещено. Нарушителей убивали на месте, но и без этого строгого предупреждения все соблюдали порядок. Никто даже без команды и стрелу из колчана не думал доставать, что не мешало слушать свод правил до конца. После соревнований в меткости объявлялся перерыв, необходимый для уборки ристалища, и начинались конные поединки. Бой на копьях с тупым концом. Три заезда. Если кто-то коснётся ногой земли, то ему засчитывается поражение. Попытка руками стянуть всадника с коня – поражение. Всё остальное – разрешается. То есть, если после крепкого словца противник растерялся и упал, то победа будет засчитана. После последней фразы трибуны заржали. Тороп чуть ли не раскланялся перед публикой от своего остроумия. Далее в программе состязаний следовал бой пятеро против пятерых в пешем строю с затупленным мечом и одним щитом. В принципе, стандартные для того времени мероприятия, проводимые не один десяток лет, за исключением конной свалки, и тому были причины.

И теперь наступало самое интересное. Боярин выдержал паузу, обвёл взглядом трибуны, глотнул сбитня, заботливо поднесённого девушкой в белом переднике, надетом поверх тулупчика, незаметно отдал назад глиняный стаканчик и произнёс:

– Учитывая взаимные обиды, связанные с крепостью подков, римский рыцарь Федериго из Урбина вызывает на бой до смерти рыцаря из отряда Меркурий.

В этот момент среди меркурьевцев произошло некое шевеление, и находившийся посередине их строя воин приподнял руку и бросил под копыта римских коней три скрученных в косичку куска железа. Лошадка Федериго дёрнулась и стала пятиться назад, словно предмет на снегу мог причинить смерть. Боевой запал зачинщиков турнира стал напоминать сосульку во время жаркого весеннего дня.

– Жаль, на кулачках никто не дерётся. Эй, латинянин! Лужу подотри, – Гаврила Алексич высказался, а вслед за этим пожал плечами, встретившись с немного разочарованным взглядом Елены. – Ну, вырвалось. Извините. Конь не виноват, коли наездник такой.

Не обращая внимания на небольшое происшествие, Тороп произнёс заключительную фразу:

– Турнир на кубок смоленского князя объявляется открытым! – Последнее слово растянулось до невозможности от многократного «о», прибавило задора и вызвало ликование трибун. После чего боярин одним движением сдёрнул материю, скрывающую приз, вызволяя на свет чудо, не уступающее перу жар-птицы, если такое когда-либо существовало. Перед глазами зрителей предстала чаша, сверкающая золотыми линиями, устремившимися от изящной ножки к краям по спирали. Самоцветы украшали кубок, ловя гранями солнечные лучи, щедро отдавая их назад, создавая вокруг себя неповторимое сияние. Хрустальная основа тонула в блеске золота, где линии сужались, выныривала посередине и вновь погружалась в золотой ободок края.

– Приз, достойный короля! – утвердительно произнёс римский посол, повернул голову к князю и, видя его невозмутимую реакцию, стал осознавать – а не подготовлено ли всё заранее? Но, несмотря на внутреннее предостережение, монаху захотелось получить чашу любой ценой.

На противоположной трибуне, откуда кубок невозможно рассмотреть во всех детялях, зашушукались. Если приз из золота, то стоимость заоблачная, кому же он достанется? Понятно, что кому-то из сидящих в сёдлах. Вот повезло же.

– Стрелкам что? – раздались возгласы. – Стрелков чем наградят?

Тороп был одним из немногих, кто видел призы перед соревнованием. Комиссия, состоявшая из князя, Рысёнка и его самого, осматривала награды за несколько часов до открытия турнира. Всеволод Мстиславович, тогда чуть не заменил приз на менее ценный. Но вовремя опомнился, так как вещь была не его, и просто пообещал внести свою лепту дополнительно.

– Приз самому меткому стрелку будет вручён князем! – прокричал боярин.

Ну, если рыцарям золотая чаша, то лучшему стрелку не мешок же гороха достанется, рассудили смоляне и успокоились. Над ристалищем прозвенел первый удар колокола. В сторону, где располагался шатёр римлян, выкатили бревенчатые щиты. Перед ними установили круглые мишени, на белом поле которых чернели намалёванные круги с красной точкой посередине. Левее от них расположился судья с измерительным циркулем. Записавшиеся смоляне стреляли по очереди и вскоре в результате отбора остались три человека. Римский посол отупел от вычислений. На его глазах не менее сотни горожан приняли участие, причём половина из них выстрелила из арбалетов. Мало того, что оружие не самодел, а судя по виду весьма дорогое и сделанное одним мастером, так ещё и стреляли на удивление метко. Невдомёк ему было, что недоставшие билеты на трибуны жители Подола решили посмотреть на состязания самым простым для них способом. А именно участвовать в нём. Тем более, регулярные тренировки (пусть и не в том масштабе, как были при угрозе нашествия кочевников), никто не отменял, то и с освоением оружия у резервистов всё оказалось в порядке.

«Господи! Если Смоленск выставит ополчение, то от одного залпа поляжет вся рыцарская конница. Даже дети у них умеют стрелять». – Посланник смотрел на юношу невысокого роста с лисьей шапкой на голове. Стрелок весьма изящно двигался и столь же метко всаживал болты в центр мишени.

Егорка Щука тоже участвовал в соревнованиях и вошёл в тройку лучших, вот только перенервничал, в результате чего промазал. Болт коснулся оперением края круга, срикошетил и вонзился в бревно щита. Стоявший слева юноша, прибывший с торговым представителем с востока, увидя промах конкурента, оскалился. Стал выцеливать, передержал натянутый лук чуть дольше, чем могла выдержать рука, и тоже не попал по центру. Стрела как заговорённая вильнула в бок, зато молчун с лисьим хвостом на голове вновь выстрелил по центру.

– Эх, не судьба. – Егорка погладил ложе арбалета и, дождавшись команды судьи, побрёл к мишени, уже думая про завтрашний день: «Застрявший в бревне болт без помощи топора не вынуть. Придётся просить Фрола, когда будут убирать щиты, сохранить наконечник».

Победителя подвели к главной трибуне. Смоляне привстали с лавок, в надежде лучше рассмотреть награду. Князь выслушал Рысёнка, сообщившего ему что-то на ухо, слез со своего места, оставив вмятину на подушке, и, подойдя к чаше, запустил туда руку.

– Самым метким среди стрелков объявляется… – Тороп вопросительно посмотрел на победителя и, недождавшись подсказки, продолжил: – объявляется Лисий Хвост.

Всеволод Мстиславович вынул руку из чаши, зажав между пальцев золотую цепочку с фигуркой белки, держащей стрелу в передних лапках. Покрутив приз перед глазами, князь быстро разобрался с механизмом защёлки, и вот медальон сверкает на груди победителя.

– Молодец. Захочешь ко мне в дружину, приходи в кремль. Держи нож, как увидят – сразу пропустят. – Мстиславович отстегнул клинок в дорогих ножнах от пояса и отдал Лисьему Хвосту.

Так сказать, серебряному призёру достался набор из трёх тетив, необычайно прочных и сложенных в костяном пенале, бруска с выемкой для полировки древка стрел и двух дюжин стальных наконечников в кожаной сумочке. Егорке в свою очередь прицепили на шапку кокарду. Две перекрещенные стрелы, обвитые лавровым венком. Их награждал уже Тороп, подгоняя писаря, заботливо выводившего имена призёров на пергаменте с выбитой печатью и подписью Всеволода Мстиславовича. Призы можно продать, обменять, наконец, они могут закончить свой срок службы, как тетива, а вот грамота… Такая вещица будет лежать в ларце, передаваться своим детям, а те, в свою очередь, своим, рассказывая о славном предке. Посему, когда пергаменты попали в руки победителей, то отнеслись они к ним, как минимум, с трепетом. Мгновения спустя рог проревел о начале перерыва. На трибунах засверкали белые передники. Князь и ближние бояре отправились в комнату отдыха, дабы восстановить силы, а заодно подтвердить выигранные или проигранные пари.

Возле Ермогена поставили круглый стол на одной ножке, поднесли горячий травяной чай, оставив заварник на подносе с несколькими сухариками пшеничного хлеба. Епископ решил провести время на свежем воздухе. Может, и отправился бы он в комнату отдыха, но пронырливый римлянин одним из первых забежал туда, а находиться с ним в одном помещении православный священник не пожелал. Тем более, самые интересные собеседники тут, рядышком. А Евстафий, так вообще – находка для шпиона. Язык без костей, но говорит всё по делу. Евангелие преподнёс и теперь делится своими соображениями по поводу победителя.

– Ты точно уверен в словах своих, сын мой?

– Ваше преосвященство, как пить да… она это. Я ж её с детства помню. Племянница моя.

– А муж куда смотрит? Слепой, что ли, девице такое позволять?

– Мужа вы её видели, перед вами, в капюшоне стоял. Вот и решила она – не отставать.

– На исповедь ко мне. Немедля.

Евстафий засуетился, хотел, было, чайку подлить, но его опередил Иннокентий. Где ж племянницу сыскать? Лисий Хвост словно на метле улетел. Елена, с которой приехала Нюра, опустила вуаль на лицо, и лишь по колебанию перьев на шапке можно было понять, что дама хихикает.

«Ну, Нюрка. Всё батьке расскажу», – решил про себя Евстафий и бочком стал протискиваться к служебному выходу.

Амазонка тем временем подбежала к возку, распахнула полог и влезла внутрь. Пять минут на переодевание, пятнадцать на посмотреть в зеркальце – и из крытых саней вышла прекрасная дама. Евстафий поймал её почти у самой трибуны. Нюра готовилась повязать белый передник, дабы под видом разносчиц напитков попасть в ложу.

– Нюрочка! Заждались мы тебя. Где пропадала?

– Дяденька, животиком занедюжила. – Девушка приложила руки к животу, быстро комкая фартук.

– Идём со мной, у епископа нашего чай с травами лечебными, вмиг поможет, – сказал Евстафий, проводя Нюру через пост охраны.

* * *

Стоит одному человеку при скоплении большого количества людей на свежем воздухе, когда дел никаких нет, да ещё в разгар веселья начать что-нибудь есть, причём с аппетитом, – окружающих вмиг охватывает чувство голода. Румяные, только что из печки пирожки, жаренные в шипящем масле беляши, свёрнутые трубочкой блинчики со всевозможной начинкой, горячий сбитень и лесные орешки стали появляться в руках горожан. В ложе торговали сразу лукошками. Корзинка, напоминавшая большой лапоть, была прикрыта белым полотенцем, и приобретавший её зритель получал готовый обед на полторы персоны. Сделано это было специально. Платить четыре монетки за один обед как-то не увязывалось в голове. А когда еды визуально гораздо больше, чем можно съесть, то вроде бы и не считаешь себя обманутым. К тому же полотенце бесплатно, да и упаковка ещё в хозяйстве сгодится. Но больше всего налегали на горячие напитки. Корчмарь даже заволновался, что не хватит сбитня. Огромный, шестидесятилитровый, уже на три четверти пустой бидон с напитком стоял на решётке с углями. Сынишка помешивал половником, а разносчицы, уже разобрав вторые сани с продуктами, всё шли и шли, позвякивая монетками в карманах передников.

«А ведь это только первый перерыв. Пусть на второй съедят в шесть раз меньше, но уже и нет-то ничего», – размышлял корчмарь.

– Бать, можно мне на бой одним глазком взглянуть? Я быстро, – попросил мальчик.

– Не сынок. Беги к мамке, скажи, чтоб пироги с рыбой несли и куриные ножки. Беда у нас, сани уже пусты. Потом посмотришь.

Мальчик разочарованно крутанул половником и, оставив его плавать в бидоне, побежал к городским воротам. Прав отец, беда. Такой успешной торговли никогда не было.

* * *

Над ристалищем проревел рог, а вслед за ним раздался бой барабана. Поле для поединка разделили на две части посредством вбитых в землю колышков и натянутой верёвки с флажками. Одновременно с этими действиями навстречу друг другу пробежались двое молодых парней, толкавших перед собой хитрые тележки, из которых сыпался песок. Как только площадка была подготовлена, с разных концов поля к главной трибуне подъезжали два всадника. И тут стало видно огромное различие в доспехах. Конь, покрытый бордовой попоной с двумя медведями по бокам, был снабжён нагрудным доспехом, налобная пластина закрывала голову и даже защищала торчащие уши. Сам всадник имел глухой шлем, намертво соединённый с ребристой кирасой посредством стального горжета. Поножи переходили в пластинчатый сапог, а наручи – в латные рукавицы с шипами. Казалось, что исполин в железе не сможет и повернуться, не то что руку поднять.

– Гюнтер Штауфен из Самолвы, – представился рыцарь распорядителям турнира.

Конь после речи хозяина вытянул левую переднюю ногу вперёд, правую согнул и выполнил поклон, изящно изогнув шею. Постояв так несколько секунд, повинуясь команде, лошадь приняла исходное положение, а затем, перебирая ногами, подобралась к трибуне боком. В этот момент в ложе привстала дама, поправила подушечку на лавке и, выпрямившись, подошла к краю перил, за которым начиналось ристалище. В руке женщины появился шёлковый шарф, который она тут же повязала на протянутую правую руку рыцаря. Шуба в этот момент распахнулась, и на груди красавицы золотом засверкал медальон на цепочке.

– Лисий Хвост? – пробормотал удивлённый Тороп.

– Победи его, Гюнтик. – Нюра чмокнула губами, посылая поцелуй возлюбленному.

Публика на трибунах не могла сказать и слова. Появление совершенно непривычного доспеха, манеры и поведение участника – всё было ново. Впрочем, из какой-то Самолвы. Иными словами из глуши беспросветной…

– Смотри, – перешёптывались горожанки, – платок на руку повязала. Не иначе, жёнка его. Вот молодец, мужа бережёт, вдруг рана какая?

Ермоген в этот момент прикрыл глаза. Иногда на некоторые мирские дела лучше не смотреть. Девушка воспитана, Святое писание знает, пост соблюдает, старших уважает, а то, что мужа любит, так это богоугодно. Пусть так будет.

Латинянин скис. И если поначалу Просперо обрадовался, что неповоротливый рыцарь станет лёгкой мишенью, то после кульбитов лошади и вёрткости соперника все видимые недостатки тяжёлого доспеха превратились в ощутимые преимущества.

– Просперо Колома, – назвал своё имя римлянин.

Лошадка не кланялась, искусство выездки не показывала, а двойная кольчуга с засаленной безрукавкой, усиленной редкими железными пластинами, и воротник с заклёпками, защищавший шею, свисающий с нелепого шлема, впечатления на смолян уже не произвели.

Всадники разъехались по своим местам. Сигналом к началу поединка станет звук боевого рога, о чём герольды предупредили ещё раз. Оруженосцы поднесли копья с трёхлучевыми наконечниками. Гюнтер что-то поправил на груди, ловко приподнялся на стременах, подбросил копьё в руке и поднял лошадь на дыбы. При этом конь разъярённо заржал, а после тягучего звука рога резко стал набирать скорость, переходя на галоп. Латинянин поскакал навстречу. Римский посол стал молиться про себя, заклиная всех святых даровать победу. За здоровье Просперо с него спросят в первую очередь.

Бабах!

Поединщики ударили друг друга одновременно. За первым звуком раздался треск. Древки не выдержали напряжения. Только Гюнтер поскакал дальше, а Просперо вылетел из седла. Удар латинянина был мощным. Копьё угодило в щит, прочертило борозду, скользнуло по стали воротника и разошлось волокнами. Штауфен тоже метил в щит, но наконечник зацепил окантовку и угодил точно в шлем. Турнирное ведро от удара вмялось, а шея…

Подбежавший к лежащему на песке рыцарю Ишая только развёл руками:

– Спондилолистез. Он скоро умрёт.

– Что ты там сказал, проклятый иудей? – Федериго хотел было схватить лекаря за грудки, но его остановили товарищи.

– Проклятый иудей сказал, что это называется «перелом палача». Дуга второго шейного позвонка сломана.

– Спаси его. Просперо – сын кардинала.

– Режьте кольчугу. Вот. – Ишая достал кусачки, расщепил несколько колец и, протянув инструмент одному из рыцарей, стал готовить бандаж.

Зафиксировав шею, раненого понесли на носилках в медицинскую палатку. Врач шёл за санитарами и выслушивал от Федериго сначала обещания золотых гор, затем угрозы, а перед самым пологом послышались проклятия. Стражник с рогатиной перегородил вход латинянину, а его напарник направил взведённый арбалет на скандалиста. Однако рыцарь не успокоился, обзывательства полились с новой силой. И тут Ишая не выдержал. Выйдя из палатки, он с укором посмотрел на римлянина, после чего зашёл обратно.

Тороп объявлял новых участников, под одобрительный гул толпы, жаждущей продолжения игрищ.

– Ликарио из Винченцы против Свиртила из… из Свиртила.

Литвин не на шутку завёлся во время словесной перепалки, когда они засвидетельствовали почтение князю и возвращались на исходные позиции. Только вмешательство стражи вынудило их разойтись. Разгорячённые, они ещё долго смотрели друг на друга, а потом обменялись интернациональными жестами, сопроводив их крепкими выражениями. Как ни противился римский посланник, видя полное фиаско своей затеи с турниром, будущего пирата и грозу Адриатики отговорить не смог. В свои восемнадцать лет Ликарио авторитетов не признавал.

Всадники сломали уже по два копья и готовились к решающему заезду.

– Держи копьё повыше, покажи, что метишь в голову, он приподнимет щит, а сам ударь в корпус, – наставлял литвина Гюнтер, как самый опытный в подобных поединках.

– Убью гада. – Свиртил опустил забрало.

– Убить не убьёшь, панцирь у него хороший, а из седла выбьешь, – уже вдогонку умчавшемуся вперёд меркурьевцу сказал Гюнтер.

Всё вышло с точностью наоборот. Свиртил попал по щиту и пропустил страшный удар в бок. Кираса выдержала, пластиковый поддоспешник спас от гематомы, а когда всадники разъехались, то выяснилось, что копьё Свиртила треснуло у наконечника, но не сломалось. Так называемое «копьё мира» с тремя остриями сослужило плохую службу своему хозяину.

– Ликарио победил. Слава Ликарио, – закричал обрадовавшийся посол.

Рысёнок кивнул головой Торопу. Деваться было некуда. В подобных случаях даже запрещали заменить оружие, считая, что оно пригодно к использованию и лишь частично повреждено.

Ликарио было засчитано три попадания, а Свиртилу – два с половиной. Шуметь и доказывать свою правоту можно было сколько угодно. Турнир продолжался. Только теперь, в связи с выбывшим бойцом, команда, оставшаяся в меньшинстве, запросила уравнять количество участников. Латиняне жаждали мщения, но драться пять на четыре не хотели. На центральной трибуне, помимо прочих, находились и купцы из германских земель. И хоть побили католика, но Штауфен-то вроде свой. Значит, болеть надо за него. А то италийцы совсем обнаглели. Пусть оруженосца ставят, либо поражение признают.

Растерявшийся Тороп обратился за советом к князю, но тот был не в курсе сложившихся традиций и чуть было не ляпнул, что если римляне боятся выйти против пятерых, то что они скажут, если смолян будет трое? Помог Рысёнок.

Два отряда по пять человек вышли продемонстрировать своё умение в обращении с оружием. Я, Савелий, Свиртил, Гюнтер и Воинот против Федериго с тремя рыцарями и оруженосцем. Мы бросали жребий, кто будет участвовать, как решили этот вопрос римляне – осталось тайной.

Пока всё это происходило, на арену принесли музыкальную установку Герасима, и звонарь отыграл на билах несколько мелодий, повергнув гостей города в состояние культурного шока. Переход от грубого лязга железа, несущего смерть, к ласкающему ухо звучанию музыки, символизирующей гармонию бытия и жизни, оказался несколько необычен, однако пришёлся всем по душе. Едва установку увезли, барабаны вновь известили собравшихся о наступающем событии.

– В связи с тем, что не все участники турнира могут продолжить участие, изменены правила боя. – Тороп выдержал паузу, дабы переводчик мог пересказать латинянам его слова. – Меркурьевцы защищают свою хоругвь. Атакуют зачинщики турнира. Если стяг падёт, бой окончен. Драться можно до тех пор, пока весь песок не высыплется. Повторный звук рога и бой барабана известит об окончании.

Публике продемонстрировали песочные часы, а Воиноту вручили копьё с красным флажком, которое он воткнул в землю в указанном месте. Пока отряды разошлись в стороны к заранее прочерченным линиям, Гюнтер предположил, как будут действовать римляне.

– Воинот, нас попробуют связать боем, а их оруженосец постарается завалить стяг. Не подведи.

В принципе тактика была оправдана, и мы все согласились, добавив, что лучше биться в строю и сразу идти в атаку, не ожидая неприятеля. Представитель латинян в присутствии Торопа осмотрел затупленность мечей и отсутствие другого оружия, после чего боярин проверил противника.

Ррумм! – проревел рог, а песок в часах начал ссыпаться вниз.

Мы побежали вперёд. От флажка было шагов десять, не больше, и мы старались увеличить это расстояние до встречи с противником. Воинот встал у стяга, закрывая его своим телом. И тут стало ясно, что нас переиграли. К Воиноту побежал Федериго.

Сшибка произошла почти одновременно. Мой противник был облачён в скромный стёганый доспех, скрытый сюрко, в кольчужном капюшоне и шлеме, похожем на тарелку. Довольно скромных пропорций, но весьма подвижный, имеющий в своём арсенале просто дьявольскую способность моментально ускоряться. Причём в самый последний момент своего движения. Первое, что он сделал – нанёс удар щитом со всего маха. Окантовка должна была попасть мне в голову и отправить в глубокий нокаут. Абсолютно правильное решение, ибо действовал нестандартно и нивелировал моё преимущество в росте. Но коса нашла на камень. Когда-то, ещё во время первых фестивалей любителей старины, мы проводили тренировки, дабы не ударить лицом в грязь перед коллегами по цеху, и мой друг Егор показал замечательный приём, который мы разучивали не один день. Все удары наносятся в связке. Если бьют щитом в голову, то почти одновременно наносится удар по ногам. Суть приёма в том, что противостоять такому коварству довольно несложно. Надо пригнуться, принять удар меча на щит, после чего не наносить ответный, а просунуть свой меч под ногу атакующего и навалиться всем телом. То есть элементарная подножка с использованием подручных средств. В бою упавший на землю фактически труп. Правильно когда-то сказал один бородатый немец: «Практика – критерий истины». У меня получилось. Выдержать толчок корпуса человека в центнер весом очень сложно, а когда под ногой препятствие, то падение на спину обеспечено. Римлянин плюхнулся на снег, выставляя перед собой щит и удерживая его двумя руками, но опоздал. Левой ногой я наступил на щит, придавливая его к груди лежащего, а каблуком правой впечатал в нос. Не со всей силой, а достаточной, чтобы противник уже больше не поднимался.

– Лексей! Задержи! – крикнул мне Савелий, теснимый вёртким римлянином.

Теперь я понял, что так встревожило в своё время Рысёнка. Федериго являлся мастером меча, я бы даже назвал его гроссмейстером. В считанные секунды он сумел свалить Свиртила на землю и уже пару раз прошёлся по кирасе и наплечнику Савелия, умудряясь при этом помешать Гюнтеру. Глазом я не успел моргнуть, как римлянин провёл в невероятно быстром темпе связку ударов, и Савелий вынужден был отпрыгнуть в сторону, дабы уберечься от клинка второго латинянина, уже задевшего его шлем. Путь к Воиноту был открыт, и шансов у оруженосца практически не оставалось. Град ударов, обрушившихся на немца, прижал того к флагу, и ещё немного – и мы проиграли бы, но опытный вояка держался, пока не пропустил рубящий удар по голове. Бросив в своего противника щит, Савелий в два прыжка очутился рядом с Федериго, блокировал его меч на свой из явно неудобной позиции и, сместив центр тяжести на другую ногу, заставил клинок противника соскользнуть к земле, чтобы через мгновение извернуться, нанеся удар по руке. Прямо по наручу. Аж искры брызнули. Римлянин взвыл от боли и выронил оружие. На помощь своему предводителю бросился рыцарь, бившийся до этого со мной, наплевав на возможность получить удар в спину. Воинот попытался его отвлечь, но, видимо, слишком дорого ему встала схватка с Федериго, да и старая рана дала о себе знать. Оруженосца сбили на землю, и теперь настала моя очередь проявлять проворство. Мы обменялись ударами, разок столкнулись щит на щит и разошлись. Стяг был спасён, а с ранением Федериго командного боя уже не получилось. Справа от меня со своим пртивником бился уже оказавшийся на ногах Свиртил. На равных. Они даже сместились немного в сторону. Начали кружить и обмениваться выпадами. Латинянину стало неинтересно захватывать вымпел, повстречав достойного соперника, он решил провести личный поединок и заслужить свою славу. По левую же сторону Гюнтер в это время играл на публику, гоняя своего оппонента по всему ристалищу. Не знаю, кто обучал Штауфена, но школа явно заслуживала похвалы. Постоянные перемещения, финты и удары на грани риска. Римлянин кое-как уворачивался, получал синяки и вскоре лишился шлема, громко упав на спину. Поднялся он с последними упавшими в часах песчинками.

Руммм! Бум! Бум! Бум! – прозвучал сигнал окончания боя.

Воинот отказался идти к лекарю, выдернул флаг и, положив древко на плечо, отправился к нашей палатке. Свист и крики поздравлений достались Гюнтеру. Он действовал наиболее эффектно. Причём особо радовались немецкие купцы из Бремена, затянув какую-то песенку про пастушку, оказавшуюся в цепких руках. Как потом удалось выяснить, осенью прошлого года их рыцарям досталось на орехи от венецианцев. Вот и посчитали они, что реванш взят.

Наступил самый ответственный момент. Так сказать, изюминка турнира. Предстоял бой насмерть. Савелий проверял ремешки на доспехе лошади, когда к нему подошёл Рысёнок. Он один из всех распорядителей знал, кто скрывается за забралом шлема.

– Савелий, Федериго сломал руку. Если ты его убьёшь, чести не будет. Он готов драться, но… Ситуация такова, что для Смоленска желательно показать, насколько великодушны его витязи. Князю нужна слава.

– Что ты предлагаешь?

– Римский посол обмолвился, что если вы разъедетесь, то Федериго не уронит своего достоинства. Ведь именно он вызвал тебя на бой.

– Хорошо. Я не буду убивать. Можешь так и передать.

Рыцари встали на исходные позиции. Правая рука Федериго была привязана к туловищу. Повод уздечки намотан на луку седла, копьё – в левой, щита нет. На трибунах обратили внимание на эту странность, а с мест, где сидели иноземные купцы, послушался гул недовольства.

– Федериго из Урбина против рыцаря дружины «Меркурий», – прокричал Тороп, после чего проревел рог, призывающий к бою.

Савелий легонько стукнул пятками коня и двинулся вперёд. Копьё так и осталось в вертикальном положении. Поравнявшись, латинянин кивнул головой и, молча, проехал дальше. Бой состоялся, а то, что соперники не нанесли ни одного удара, так это их личное дело.

После того, как поединщики вернулись к своим палаткам, на трибуну вылез Тороп. Дождавшись, когда смолкнут голоса зрителей, боярин прокричал:

– Победитель не выявлен. Ничья.

Елена, сжавшая в ладошке платок, облегчённо вздохнула. Любимый муж жив, а это самое главное. До её слуха донеслась немецкая речь.

– Нюра, что они говорят? – Елена спросила сидящую рядом с ней подругу.

– Говорят, что таких рыцарей, как этот русс, днём с огнём не отыскать, уже лет как сто назад перевелись. Так великодушно мог поступить только герцог или король, победитель в случае смерти забрал бы всё имущество побеждённого, а только один конь Федериго стоит целого состояния. – И добавила: – Их герцог – по-нашему князь.

– Они правы.

Разговор дам прервал грохот барабана.

Турнир объявили законченным. Настало время для определения победителей и вручения призов.

Вынужденная заминка, связанная с переодеванием Торопа, который на радостях от выигранного пари залил кафтан вином, только добавила страсти на трибунах. Боярин, казалось, подрос на полголовы, приподнявшись на цыпочки, заливался соловьём, славя князя Смоленска, самого мудрого и самого сильного. Не пожалевшего ни времени, ни сил, ни серебра, устроившего для своих подданных настоящий праздник. Оттрубив здравницы князю, Тороп стал зачитывать имена призёров и деяния, за которые им вручались награды.

– Воинот из Швабии! Как лучший оруженосец в бою награждается щитом с правом нарисовать свой рисунок по его усмотрению.

– Ого! – раздалось с лавок, где сидели купцы из Бремена. Подобный приз был равносилен получению рыцарских шпор, ибо рисунок на щите можно было именовать гербом.

Ветеран чуть слезу не пустил, принимая щит. Столько лет жизни отдать военному ремеслу, умирая от жажды в песках Палестины, гния в прусских болотах, и вот, только тут, на Руси, его оценили по достоинству.

– Федериго из Урбина! Вышедший на смертный бой со сломанной рукой награждается за личное мужество. Булавой.

Тороп вручил шестопёр. Смоленские бояре переглянулись. Приз явно высосан из пальца.

– Рыцарь дружины «Меркурий», не пожелавший воспользоваться преимуществом в поединке, награждается… фибулой из золота с надписью «Честь и слава».

Савелию вручили медаль на цепочке. Отчего Тороп назвал её фибулой, а не фалерой – было непонятно. Видимо, позабыл название.

– Ликарио из Винченцы, сломавшему наибольшее количество копий на турнире, присуждается приз! – Боярин нагнулся к сундуку, стоявшему возле его ног, и вытащил кольчужный доспех, с наклёпанными внахлёст стальными пластинами, демонстрируя его публике, – вот, ещё шелом.

Ликарио, чьё детство прошло в полной нищете, запрыгал от счастья. Ограбивший соседа, дабы вооружиться и пойти на войну, он получил звание рыцаря на поле боя. Согласился сопровождать посла в Смоленск только из-за обмундирования. Всё, что на нём было надето, – с чужого плеча. Такого роскошного подарка он не ожидал.

– Главный приз турнира, «Чаша из Назарета», вручается Гюнтеру Штауфену из Самолвы, как обладателю наибольшего числа побед. Император Фридрих должен гордиться своим сыном. – Тороп вручил чашу.

И тут многие раскрыли рты. Участие принца в турнире – это событие. Бременские купцы захлопали в ладоши, выражая свою радость. И лишь римский посол схватился за голову, вспоминая сыновей Фридриха. Был ли Гюнтер среди них? В памяти всплыл Уголино Буццакерини, разбивший в пух и прах флот генуэзцев, и молоденький рыцарь, стоявший рядом с ним, когда его, Убальдино, с верёвкой на шее вели в трюм.

«Похож!» – подсказывала память.

Зрители левосторонней трибуны ещё долго шумели, обсуждая справедливость решения судей, отдавших победу латинянину. По их мнению, сумевший сохранить оружие Свиртил и должен был победить, так как в реальном бою шансов у вооружённого – больше. В процессе спора всплыла мысль, что судьи куплены и искать правду бесполезно. На правой стороне события разворачивались несколько иначе. Сетовали, что не состоялось общего конного поединка и всё обошлось малой кровью.

Князь поздравил призёров, пообещал позвать на пир, забыв уточнить, когда и во сколько, после чего отправился в комнату отдыха и изъявил желание рассматривать гобелены у себя в кремле. Гридни материю со стены сняли, упаковали, и вскоре Всеволод Мстиславович с чистыми руками и спокойным сердцем утаптывал снег копытами своего коня в сопровождении ближников.

Купцы Бремена договорились устроить праздник, сварить пива и отметить, как следует, безоговорочную победу немецкого оружия. Ибо участников было много, а почти земляков всего двое, но они в списке победителей. Смоленские купцы тоже решили не отставать, договорившись собраться в корчме и гудеть там, пока хватит сил.

Ермогена мирские дела интересовали мало, задуманное – удалось, можно и в келью ехать, тем более, что Серафим привёз смету каменного храма, строительство которого планировали начать весной. Для церкви это являлось событием, так как сменилось уже целое поколение, когда последний раз строили из камня.

Я же отправился к Ишае, пообещав Савелию присоединиться к празднованию победы в его тереме, как только осмотрю Просперо. Латинянин получил травму, с которой и у нас-то не живут. Тысячи погибли в автомобильных авариях, пока не придумали подголовник. А тут аналогичный случай.

Возле палатки лекаря стояли римские рыцари. Спорили и, по-моему, больше изъяснялись жестами. Федериго среди них не было. Стражник у полога узнал меня, но не пропустил.

– Велено никого не впускать.

– Понятно, служба. Ишая, ты как там? Мне можно зайти?! – крикнул через полог.

– Алексий, руки заняты, заходи.

На кушетке возле жаровни лежал без движения Просперо. Рядом с ним, на табуретке, с деревяшкой в зубах Федериго. Ишая мазал ему закреплённую на растяжке руку йодом и явно готовился накладывать гипсовую повязку. Рыцарь терпел и пытался прочесть надпись на упаковке бинта.

– Я лекарство от боли принёс. Что с Просперо?

– К утру умрёт. Эти, – Ишая кивнул в сторону Федериго, – будут дежурить всю ночь. Воротник надо забрать, покойному он ни к чему. А у меня их всего два.

– Может, выживет? Если есть хоть единый шанс – надо использовать.

– Алексий, ты сам-то в это веришь?

– Верю. Я в последнее время во многое верить стал. Ладно, таблетки на твою сумку положу. Тому, что с деревяшкой в зубах, дай проглотить две сразу и кляп можно выплюнуть. А морфин Просперо всё же вколи. Удачи.

Я вышел из палатки. Ещё час назад латиняне являлись врагами, и мы были готовы искалечить друг друга. Сейчас же ненависти не осталось ни капли. Снорри ожидал меня, придерживая осёдланную лошадь и тихо напевая какую-то песенку. В принципе, в Смоленске меня больше ничего не держало. Пора было ехать домой.

Утром нас разбудил Трюггви, который по договорённости уже два дня ночевал в пристройке терема Савелия со своей командой, заодно охраняя его. Датчанин замучился ожидать во дворе, пока мы выспимся, и стал орать песни во всю глотку. Степанида, пёкшая хлеб, выбежала на крыльцо, нацелившись на певца кочергой.

– Ирод! Куры нестись не будут. Чего разорался?

– Мне скучно. Сколько можно ждать? Ведьма, покличь Снорри. – Трюггви не придал значения предмету в руках женщины, продолжал строгать свистульку, распевая новый куплет ужасным голосом.

– Я сейчас тебе такую ведьму покажу! А ну брысь! – Степанида огрела кочергой датчанина, да так, что от тулупа на спине пыль поднялась.

– Ай! Ой! За что? – Трюггви от неожиданности выронил ножик со свистулькой.

Поднять руку на кормилицу он не смел, а увернуться уже не получалось. Степанида выбивала пыль из овчины, как из половика. Размашисто и с напором. Спасаясь от ударов, Трюггви побежал к сараю.

– Попросишь ты у меня сегодня пирожков в дорогу. Таких дам, что век вспоминать будешь.

Хрясь! Хрясь! – раздавалось возле пристройки.

Гаврюша, проснувшись первым, видел всю эту картину и, схватившись за живот, чуть не покатился по снегу, смеясь, пока не выступили слёзы. Вскоре повылезали и остальные, за исключением семейных пар. Экзекуция закончилась, Степанида с минуту постояла перед закрывшейся у самого носа дверью в сарай и с видом победительницы зашагала на кухню. У такой ключницы не забалуешь.

Как ни торопились мы с отъездом, но раньше полудня выехать из города не получилось. После завтрака пришёл Евстафий. Купец поведал об украденных гобеленах из комнаты отдыха и предложил оставить серебро, вырученное на тотализаторе турнира, в его банке.

– Оборотных средств не хватает. Богемцы собираются десять поездов с товаром на днях отправить, а наши когда там будут, ещё неизвестно, – жаловался Евстафий.

– Подожди, так товар-то твой будет.

– Если бы. Пока зима, они меха хотят. Воск им подавай. Где я это возьму? Я им свечки готовые хотел втулить, так они сами делают, мне так не выгодно. Лексей… – купец перешёл на шёпот, – они оружие хотят купить.

– Так в чём проблема? Разве Данила мало производит? Пятнадцать кузнецов у него в артели.

– Да не то. Они хотят как у Гюнтера. Чтобы лошадь и человек. Ну, конские доспехи и рыцарские. Пять комплектов просят.

– Евстафий, латы – не рубаха. Подвернуть и ушить не получится. С Гюнтером просто было, там Нюра его всего вдоль и поперёк обмеряла.

– Я это тоже им говорил. Они чучела подвезут. А бардинг подобрать не сложно. Лошадки что у них, что у нас одинаковые, – не унимался Евстафий, продвигая идею торговли оружием.

– Если им нужны доспехи, то пять комплектов у меня есть. Пусть покупают и делают с ними что хотят. Только сдаётся мне, ничего не выйдет. Им один комплект нужен.

– Думаешь, как с мешочками для перца будет? – Купец усмехнулся. – Пафнутьевич зело переживал тогда, всё про сургуч спрашивал, продавал кому ещё али нет.

– Кишка у них тонка. Повторить доспех не смогут, но к чему надо стремиться – поймут. Влупи им цену в двести гривен. Пусть себя за пейсы дёргают.

Время латного доспеха ещё не пришло. Технологии, доступные оружейникам тех лет, не позволяли его изготовить. Понимали ли это хитрохвостые богемцы? Скорее всего – нет. Но то, что новшество надо украсть или купить, осознавали.

После Евстафия притопал Иннокентий. С ним было гораздо проще. Строится новый храм – собираются пожертвования. Раз место строительства в деревне Свиртила, то и основные расходы несёт тот, за кем земелька числится. Четыре сотни гривен вынь да положь. Это не считая полного набора колоколов и церковной утвари.

– Иннокентий, денег нет. В лучшем случае, не раньше конца весны появятся иконы, облачения и утварь. С колоколами давай договоримся так…

Священник поводил перед моим лицом крестом, как стержнем метронома.

– Что значит договоримся? Лексей, ты обещал помощь, и я сказал, что нам надо. Это не обсуждается. Мы денно и ночно возносим молитвы Господу, дабы уберегал рать меркурьевскую. Князь терпит у себя под боком не совсем лояльную к нему дружину, но рта не раскрывает. Сто копий вывернут наизнанку любой город княжества. Понимаешь, чего это стоит? Мы своё дело делаем и надеемся, что и ты не подведёшь.

– Понял. Неправильно высказал мысль. Колокол на пять пудов, четыре на четверть пуда, три двухпудовых и один пудовый. Серебра сто гривен, десять локтей парчи, остальное ладаном и лампадным маслом.

– Так правильно. И чтоб к обедне все были в храме. Сам… – Иннокентий сделал паузу, подчёркивая значимость, – службу вести будет. А воин, что фалеру в награду получил, пусть не волнуется, его преосвященство всё знает и понимает.

Подвести Ермогена было нельзя. Раз он обещал прихожанам, что хулители веры будут наказаны, значит, так и должно быть. Епископ сказал – епископ сделал. А то, что в храме присутствуют непосредственные исполнители его обещания, так и быть иначе не может. Передав Савелию последние слова Иннокентия, которые он воспринял со вздохом облегчения, мы отправились в церковь Михаила Архангела, отстояли службу, поставили свечи, дождались, пока закончится таинство исповеди Нюры, и выехали из города. Кабы не сани и начавшаяся метель, добрались бы засветло следующего дня, а так пришлось освещать дорогу к крепости у камня факелами.

Всё же погодный фактор играет не последнюю роль в социальной сфере жизни общества. Свирепствующая за окном метель буквально сделала нас пленниками, вынуждая целые сутки провести взаперти. А так как все собрались в горнице, то решение продолжить отмечать победу пришло как бы само по себе. Изрядно поднаторев на этом поприще, мы принялись обсуждать правомочность решения судей, отдавших победу Ликарио.

– Вот помню, у меня дома есть такая игра, хоккей называется, типа ирландского хёрлинга. Две команды, по пять человек, гоняют по льду на коньках одну шайбу, стараясь забросить её в чужие ворота с помощью клюшки. В воротах стражник стоит. Как-то раз наши играли с очень сильным противником. В чём-то мы превосходили их, а, чём-то – они. Не вдаваясь в подробности, борьба шла на равных.

– И у нас в похожее играют, – прервал меня Снорри, – только не шайбу, а камень кожей обернут, и вперёд.

– Так вот, клюшки имеют загиб, дабы шайбу бросать было сподручнее. Наши тогда три шайбы забросили, а канадцы – одну.

– Постой, Лексей, а кто такие канадцы? – теперь проявил интерес к рассказу Гаврюша.

– Команда так называлась. Наши – СССР, противник – Канада. На чём я остановился?

– Сколько шайб забросили, – подсказал Свиртил.

– И тут Гимаев нарушает правила и его отправляют отдохнуть, молитву там богам вознести, водички попить, и в это время командир канадцев усмотрел, что клюшки у наших загиб имеют другой. А это не по правилам. И давай судья наших с неправильными клюшками со льда выдёргивать. Так что остались они втроём супротив пяти.

– Во гады! Клюшки-то причём? – Гаврила Алексич плеснул винца в бокал, попытался наколоть вилкой дольку яблока, промахнулся пару раз и выпил не закусывая.

– В общем, наши тогда выиграли, но осадок остался. Так и тут. Из-за дурацкого правила Свиртила победы лишили. Копья, видите ли, не такие. Просто у нас древко – качество, а у них… давайте выпьем…

Елена с Нюрой покинули стол ещё задолго до того момента, когда мысли давно путаются, а спать ещё явно рано. Женщины заперлись в кабинете и стали обсуждать свои дела, делясь тайнами и переживаниями. Тем более что каждой досталось по большому сундуку подарков.

– Рассказывай, как венчались? – Елена уселась с ногами в кресло, положив подбородок на коленки.

– Давай лучше о тебе поговорим.

– То есть?

– Не могу я рассказать. Не спрашивай. Хорошо?

Елена прикусила губу. Её венчание с Савелием было тоже весьма странным. Какой-то расстрига обвенчал их в часовне, что стоит во дворе, и исчез так же быстро, как и появился.

– А детки когда будут? Сколько вы уже с Гюнтиком вместе?

– Недавно, если ты хочешь узнать, до венчания или после мы вместе, то…

– Я когда Ростислава носила, от капусты солёной было не оторвать, просто внимание обратила, что разносолы ты любишь, вот и спросила.

– Вот ты о чём. Просто всё очень необычно и вкусно, а не то, о чём ты подумала. По секрету, дабы не пить никакой гадости, мы по дням особым. У меня календарь свой есть, супружница Лексея подсказала. Пока Гюнтик замок не построит, деток заводить не будем. Ругаемся иногда из-за этого.

Женщины проболтали до полуночи. Примеряли новые наряды, хвастались украшениями и нюхали духи в красивых флаконах. Но главный, по их мнению, вопрос, как бороться с храпом Савелия и постоянно ворочавшимся во сне Гюнтером, утаскивающим на себя одеяло, остался неразрешённым.

На следующие сутки погода не изменилась, зато через три дня, как только распогодилось, мы попробовали сыграть в хоккей, разметив площадку прямо на льду реки без торосов и неровностей. Кататься на коньках не стали, но и без этого важного атрибута игра пошла на ура. Снорри забросил девять шайб. Видимо, опыт, приобретённый в детстве, помог свею со своей командой одержать решительную победу. Правда, и проигравшие не унывали, обещав расквитаться в матче-реванше, но не срослось. После игры, напарившись в бане и усевшись за стол, не успели зачерпнуть кашу из огромного чугунка, как в светлицу забежал Велимир, прервавший трапезу.

– Боярин Рысёнок приехал. Да не один.

Оказалось, что несколько дней назад в Смоленск прибыл гонец от Ярослава, с губительными для княжества известиями. Грамота, зачитанная в режиме полной секретности, гласила следующее: «Отряд смолян в количестве трёх сотен, каждый с запасной лошадью, должен немедленно выступать на соединение с основными силами и двигаться к Кракову». Далее перечислялись предметы амуниции, пункты остановок и ответственные лица. Рысёнок вкратце пересказал мне последующие за приказом события, сообщив, что рать поведёт сам, а в заместителях у него Тороп, от которого проку никакого.

– Войско совершенно не готово к длительному переходу. Провианта нет, оружия нет, какого лешего нам там делать? – в сердцах выпалил боярин.

– В сложной ты оказался ситуации, Рысёнок. Звёзды подсказывают, что Владимеж и Пакослав будут разбиты в середине марта. Вы туда не поспеваете, значит, после Кракова вас бросят под Легницу. Будете совместно с Ордой рыцарей бить, – поведал я.

– Ты хочешь сказать, что Сандомир уже пал? Но как же так? Мы и степняки вместе?

– А что удивительного? В первый раз, что ли?

– Да не в первый, но всё же.

– От меня что надо? Говори, чем смогу – помогу.

– Савелий говорил, что карты у тебя шибко хорошие есть. Да и… – Рысёнок замялся, видно было, что нужно всё, о чём так сокрушался боярин, – Всеволод Мстиславович пообещал целый год мыто с купца твоего не требовать.

– Купец не мой, а родственник Пахома Ильича. В Смоленске он просто торгует, не понравится – уедет в Новгород или Бремен, а то и вообще в Рим. Так что мне от этого налогового счастья ни радостно, ни горько. Что может Всеволод дать ещё? Я так понимаю, казны у князя кот наплакал, значит, серебра не будет.

– Вообще-то, он и тебя в поход может исполчить. Земельки за тобой прилично числится.

– Я не отказываюсь. Хоть и князю вашему не присягал, однако Родине послужить – это долг каждого. Тем более что поход этот сильно Пскову поможет. Сколько я там должен ратников выставить? Вроде семеро, шибко поможет?

– Не шибко. Ладно, князь в долг просит, а леса, что в двадцати верстах на восход от тебя, можешь считать своими.

– Грамота где?

Рысёнок вынул из специального кармашка пергаментный свиток и положил на стол.

– Карты дам, но я бы искал проводников. Оружие с амуницией и провиант для трёх сотен сыщем, завтра присылай обоз.

– Сани уже к вечеру будут в деревеньке Свиртила стоять.

– Договорились. А теперь, Рысёнок, поговорим о тебе. Я не зря про звёзды и Легницу поведал. Не так давно я разговаривал с Ермогеном. Ты знаешь, что он не совсем обычный человек и занимаемая им в настоящий момент должность в церковной иерархии не соответствует и половине того, чего он достоин. Однако вернёмся к теме: тебе известно, что такое дымовая завеса?

– Отец рассказывал. Когда от половцев уходил, их всего два десятка было. Но у них тогда выбора не было. Невесту друга своего он вёз, бабушку Торопа. – Боярин вспомнил свою юность, отца, рискнувшего отправиться в степь, дабы похитить красавицу-дочь одного из половецких ханов, и гордо приподнял голову. – Отец ничего не боялся, но настрого приказал мне никогда не поджигать степь.

– Ты устроишь нечто похожее. Поджигать придётся, но не степь.

– Зачем?

– Затем, чтобы сохранить своё войско и свести потери к минимуму. Кочевники бросят русские дружины под главный удар. Это в их стиле. Так зачем им потакать? Пусть в этой войне гибнут они, а не мы. И ещё, с тобой поедут два человека: сын Василия Щуки Егорка и бывший тороповский холоп Андрейка, который у Свиртила служит. Пристрой их возле себя, у них своё задание будет.

Смоленский обоз загрузился продовольствием под самую завязку. Как ни смешно, но польская свинина была именно из тех мест, куда следовала русская рать. Семь тонн ячки, столько же гороха и пшеничной муки, двадцать четыре тонны овса, более трёхсот мешков сухарей и куча прочих припасов перекочевали из амбаров Свиртила в возки. На первое время, дабы накормить триста ртов, этого должно было хватить. Дружину Рысёнка перевооружили. И если до этого только каждый пятнадцатый имел кольчугу и на всех – три десятка мечей и сабель, то сейчас под рукой боярина оказалось двести пятьдесят тяжеловооружённых всадников и полсотни лёгкой конницы, экипированных если и не на отлично, то наверняка с оценкой «хорошо» с плюсом. Русские шли вперёд, на запад.

Конец второй части

Примечания

1

Гранат, так в старину называли этот камень.

2

Кряжи – это незатапливаемые склоны речной долины, состоящие из коренных горных пород. Обрывистый пойменный берег называют яром. Пойма – часть речной долины, затапливаемая паводковыми водами.

3

В эпоху средневековья неприкосновенность посла поначалу не была полностью безусловной. В Византии, например, традиция запрещала убить чужого посла, оскорбить его, но не возбранялось арестовать. Лишь к XVII в. установилось в качестве неоспоримого правила, что посол неподсуден. Иммунитет распространялся даже на случаи, когда посол оказывался замешан в политические заговоры внутри страны. В середине XIII в. появилось и столь важное впоследствии слово ambaxadea («вестник»), фактически коим и являлся Магнус.

4

Купцы, плавающие на Русь, носят в сагах прозвище «Гардский» (gerzkr), образованное от наименования Руси Garðar.

5

Колдунья, по легендам могла наслать порчу даже на асов.

6

Рулевое весло на шнеке.

7

Скандинавский бог моря и покровитель мореплавателей.

8

Öre – скандинавское название весовой единицы в 1/8 марки.

9

Образцом договоров – своего рода подрядов на феодальное ополчение – является договор короля английского Генриха I (сына Вильгельма Завоевателя) с графом Робертом Фландрским (1103 г.). Последний обязался за сумму в 400 марок, уплачиваемую ежегодно, выставлять в случае нужды в распоряжение английского короля 1000 рыцарей, каждого с тремя конями. Договор был недействителен против короля Франции, вассалом коего являлся граф Фландрский. Рыцари должны быть готовы к посадке на суда через 40 дней по предъявлении требования к графу Фландрскому.

10

Полубочка, окованная железом, дабы нельзя было обрезать, вмещавшая в себя 4 пуда зерна; разные регионы применяли свои кади, и мера веса зерна колебалась.

11

Попытка императора Фридриха II подчинить Северную Италию своей неограниченной власти побудила ряд городов (Болонью, Брешу, Мантую, Бергамо, Турин, Виченцу, Падую, Тревизо) во главе с Миланом в марте 1226 года возродить (на 25 лет) Ломбардскую лигу (так называемая 2-я Ломбардская лига), в которую вскоре вступили и другие итальянские коммуны.

12

«Шара» – дикая краска (у маляров), изготовлялась из белил, мела и сажи.

13

Узел типа «бантик», с торчащими в разные стороны концами, пародия на морской узел.

14

Выходя из дома, женщины надевали шапку с высоким челом, ее называли «кика»; в юго-западных областях – повойник. Под кику поддевали еще один платок, называемый «подзатыльник», или «поднизь». Кокошник одевался поверх, только по праздникам, ну, иногда – похвастаться, когда совсем было невтерпёж.

15

Волховские пороги могли преодолеть корабли с осадкой в 2,5 фута, для кнорров это было затруднительно, поэтому товары перегружали на суда паромного типа. Оплата регулировалась специальными дополнениями к договорам.

16

100 морских саженей = 600 футов = 182,88 метров.

17

В 1230 г. Савву лишили игуменства и посадили в келье; Арсений занял его место, не без помощи боярского лобби.

18

Гробы.

19

Январь.

20

Определение расстояний по линейным размерам предметов заключается в следующем. С помощью линейки, расположенной на расстоянии 50 см от глаза, измеряют в миллиметрах высоту (ширину) наблюдаемого предмета. Затем действительную высоту (ширину) предмета в сантиметрах делят на измеренную по линейке в миллиметрах, результат умножают на постоянное число 5 и получают искомое расстояние до предмета в метрах. Например, телеграфный столб высотой 6 м закрывает на линейке отрезок 10 мм. Следовательно, расстояние до него д = (600/10) · 5 = 300 м.

21

В 1256 г. Александр Ярославович, вспомнив хитрость Пахома Ильича, сделает так же, отправляясь в поход на свеев.

22

Серебряная монета с изображением Тевтонского щита, схожая по весу с денарием, чеканилась с 1226 г., вес колебался от 1,5 г до 1 г.

23

«Федот» – это перевод с иврита имени «Натанияху». Оно встречается в России (в основном у евреев) в первозданной форме «Натан». Макар – это перевод на греческий имени Барух – «благословенный». В латинском варианте это имя принимает форму Бенедикт (Венедикт).

24

Несшитая юбка, одевалась поверх рубахи.

25

130 кг.

26

Эстейс де Калкель прибегнул к такому способу в 1193 г., обойдя запрет на похороны.

Content

Алексей Борисов
Византиец: Ижорский гамбит

1. Новгородские истории

2. Устье Ижоры

3. Боярин Пахом Ильич

4. Орешек

5. На страже земель Новгородских

6. Гюнтер и Нюра

7. Копорье

8. Вперёд, на Запад

Примечания