Виталий Храмов

Катарсис: Северная Башня

© Виталий Храмов, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Введение

ПОПАДОС

Молодая поросль хвойных пород приятно ласкала обоняние, уставшее от городского воздуха.

Я лениво ковырял ковёр опавших иголок подобранной палкой. Не за грибами я приехал. Тихая охота – отдых от суеты. От шума города, от людских голосов, от работы и проблем.

Проблем. Как-то незаметно интересный и азартный процесс выстраивания своего дела, бизнеса, как сейчас принято называть, перестал быть интересным и интригующим. Когда это случилось? Где-то на рубеже реинкарнации ВВП опять в президенты. Нет, с ним это никак не связано. По Путину время отмеряется. Ну, как в народе принято – «во времена Брежнева», «при Сталине» и тому подобное. Вот и это – «когда Путин опять стал президентом». Хотя он совсем не при делах. В моих делах.

Просто к этому времени пришло осознание, что бизнес мой достиг своего потолка и расти ему уже некуда. Да и не дадут. Городские просторы освоены полностью, а на областной уровень и дальше мне не выйти. Нет, теоретически можно добиться и дальнейшего роста, но следующая ступень – иные порядки стоимости вхождения и иные порядки сложности выживания. А молодость осталась где-то там. А с ней и былые морально-волевые. Вместе с амбициями. Всё, что можно, я себе уже доказал. Узнал себя достаточно. До горького осадка.

Так дело превратилось в работу. В нудную скучную рутину. Плюнул бы да и бросил бы всё, как тогда, после гибели Лёшки. Тогда меня попросили вернуться. Друзья-соратники. Руководство города. Одни, партнёры, доверились мне, пошли за мной, развал бизнеса больно ударил по ним. А тогдашние главы города просто не могли допустить потери источника налогов и рабочих мест. Тогда я вышел из штопора, вывел бизнес на нынешний уровень.

И вот – предел. Предел возможностей и желания. Прежних мужиков, что рулили жизнью города, схоронили. Те ещё мужики были, советской закалки. Пришла молодая поросль. С иными укладами, целями, устремлениями и ценностями. Довольно амбициозными, но примитивными. Власть и деньги. Вот и все их цели, устремления и ценности – власть и деньги. Не как средство, а как самоцель.

Прежние главы города ангелами не были. Но власть для них была для чего-то, деньги – тоже для чего-то. Да и сами деньги для них значили мало. Гораздо ценнее были отношения, взаимозачёт услуг. Ты им на майские предоставляешь людей, материалы и транспорт, они помогают тебе договориться с областью по поводу спорного участка земли, например. Так я привык. Так считал правильным. В бизнес они не лезли. Им нужны были от меня только мои возможности.

А молодая поросль хочет просто и тупо бизнес отжать. Ну, зачем тебе, тридцатилетнему обалдую, сидящему в кресле наместника от ФСБ, мои мастерские, цеха и бригады? Ты же запорешь всё! Нет, я понял бы, если бы поставили под «допналог». Нет, им надо, чтобы я просто им дело отдал. Полностью. Дурость.

Даже деньги предлагают. Нет, деньги хорошие. Где-то в пределах стоимости бизнеса. И продал бы. Но… Соратники. Они пошли за мной. Многие со мной с кооператорского движения восьмидесятых, прошли через рэкет и малиновые пинджаки. Для них мой уход – их уход. Держат. «Не погуби дело, Мамонт! Не таких ломали!»

Не таких.

О! Грибы. Слюнявчики. Так их называла жена, когда ещё жили нормально. Тогда вместе по грибы ходили. Как же мы любили друг друга!

Червивые, проклятье! Так и любовь её съели червяки. Как из любящей, восторженной феи она могла превратиться в крикливую, ненавидящую фурию? Как-как? Просто. Червяки съели. И червяков этих в семью принёс я. Сам.

Сердце опять заломило. Уже обыденно и привычно. Так же обыденно и привычно сел на пенёк, достал пластинку таблеток, выломал сразу две, закинул в рот, проглотил. В пластинке остались две таблетки. Блин, плохо! Оглянулся – машина уже далеко. Идти так влом! Обойдётся как-нибудь. Две-то есть.

Любила она меня до умопомрачения. А я? Я делал вид, что она не догадывается, что за «переговоры» проводятся в бане. Это сейчас – офисы. А раньше тёрки разруливались в сауне. А где серьёзный разговор, там водка. А где водка, там девки. Облегчённого поведения.

А жена – умная. Высшее образование, всю жизнь главбух. Видела, знала, молчала. Только любовь из глаз её ушла. А потом и сама она ушла. Тихо и мирно. Собрала вещи, забрала детей и ушла.

Через месяц меня в очередной раз подстрелили. Да так, что в реанимации очнулся. А рядом – она. В слезах. Обещал ей, что – всё! Что наладится. Поверила.

Жизнь потекла размеренно. И с виду нормально. Но не было у неё прежней восторженности. Это тогда она влюбилась в героя-афганца, ветерана с полной грудью наград. А к тому времени кем он стал? Тем самым малиновым пинджаком.

А потом Лёшка со скандалом ушёл из дому. Уехал в Рязань поступать. Жена обвиняла меня. И так и есть! Мальчик вырос на моих рассказах про горы и духов, на байках моих братков, большей частью таких же афганцев. И как я его ни убеждал в его зрелости, что война – это не восторженная романтика, а кровь, грязь, гной и смерть, – бесполезно. Дошло до того, что я взбеленился и ударил сына. Впервые. И он сбежал из дому.

И поступил. Закончил с отличием. Бравый офицер-десантник. Конечно, я был горд им. Но кошка, пробежавшая меж нами, так и не исчезла.

А потом Чечня. И мой сын вызывается добровольцем. И добивается своего – отправляется на эту ненужную войну.

Дома истерика. И у меня тоже. Потому что когда тебе восемнадцать лет, ты считаешь себя бессмертным. А когда разменял сороковник, да ещё и сын – родная кровинушка! Бросил всё, нах! Взял все оборотные средства в «нале», все заначки. Продал новенький «крузак» чуть не даром, чтобы хватило «смазки». Это когда ты не хочешь в армию, тебя с милицией ищут. А вот когда ты хочешь, а здоровье уже не то, сложно. А в определённую ВЧ – вообще начинают жилы и деньги вытягивать. Понимают же: раз ты захотел, то будешь платить столько, сколько смогут выдавить.

Так я оказался в разведроте сына. Он командир, я завхоз. Старшинские лычки я ещё в прошлой сверхсрочке «за речкой» получил.

Сердце опять ухнуло. Не уберёг я сына. Не знали мы тогда, что духи командиров различают не по внешнему виду, по звездам и иной форме (от внешних различий комсостав избавлялся сразу же, снайпер не должен издали отличить рядового от лейтёхи или капитана), а по ящику рации сопровождающего связиста.

У меня на руках сын кровью истёк. Сквозная через всю грудную клетку. С огромной выходной дырой. Своими руками глаза закрыл.

Месть. Месть не дала сойти с ума. Месть.

А через несколько месяцев непрерывных боевых вылазок в горы пришло понимание, что месть моя не будет утолена. Никогда. Война эта для меня стала глупой и бессмысленной. Боевиков просто физически не вырезать. А чеченцев резать за то, что они чеченцы и оказались дровами в пламени этой бессмысленной бойни?

И пришла пустота в душу. Воевать расхотелось.

Дома – глаза жены. В глазах – выгоревшие слёзы и ненависть.

– Прости, что выжил.

С той поры чужие люди.

Кто это ломится через лес, как секач? Чувство опасности проснулось. Надо же! Появилось впервые в Афгане, когда пропал Олежка. Не раз спасало шкуру. Ну, вот какая опасность может быть тут? Но я привык доверять этому чувству. Маленький китайский ножик, которым я срезал грибы, перекочевал в карман, а в руку прыгнул златоустовский нож. Красивый, прочный, острый, надёжный и… безумно дорогой. С лихих девяностых он всегда у меня на поясе. В Чечне напился крови человеческой.

Восприятие мира изменилось. Хм! Боевой режим. Не думал, что тут, в мирном городе, и сейчас, без войны, снова буду чувствовать себя в бою. Смещаюсь вбок.

Кто это, интересно, охотится на меня? Кто этот олень? ФСБ? Да ну на! Их работы я бы даже не заметил. Погасло бы сознание, и всё. И меня бы не нашли. Но не нужно им это. Палево это. Они и так получат всё, что хотят. Дело не в государственной безопасности. Я для государства не представляю опасности. И им, фээсбешникам, молодым да ранним, до безопасности нет дела. Они делают деньги. А деньги любят тишину. Моё исчезновение – громко. Им этого не надо.

Конкуренты? И им не надо. Лихие девяностые давно закончились. Когда закончились лихие головы. С конкурентами у меня всё ровно. Дела сейчас решаются переговорами, бумагами и адвокатами.

Да и лось, что так шумит в лесу, на профи не тянет. Профан какой-то. Ломится напрямки по моим следам, хрустя валежником и с шумом отклоняя ветки.

А вот и он. Вот это тюлень! Камуфляж плотно обтянул пузо и ягодицы женоподобной фигуры тридцатилетнего мальчика, так и не превратившегося в мужчину, не обретшего свойственной мужику стати. В руках понтовая помповая игрушка. Насмотрелся американских тупых боевиков с рекламой американского же оружия!

Присаживаюсь за молодой сосной. Ничего он не заметил. Так и пропёрся мимо, как лось.

– Зачем ты пришёл? – говорю в землю.

Выстрел. Давно я не слышал выстрелов. После гибели Лёшки терпеть не могу стрельбы. Настрелялся. Как с Чечни вернулся, на охоту только с лукошком и ножами.

А он – лось. Жертва. Решил убивать меня. Тупой баран. Убивать меня в лесу? Ветерана двух войн? Он даже направление голоса не определил. Не хотел я его убивать. Голос подал, давая ему шанс сбежать. Не хочу убивать.

– Не хочу тебя убивать. Оставь ствол, свали борзо – жив будешь!

В ответ мат и выстрелы. На меня посыпались иголки. Откатываюсь.

Эх, где мои семнадцать лет?

Захожу к нему с другой стороны. Стоит столбом, тупорылое создание, стволом водит, нервно крутится. Меня не видит и не чует.

Бросаю ветку вправо. Стреляет. Шаг, два, три. Оборачивается, видит меня. Ужас в глазах. Кладу руку на горячий ствол помповика, выворачиваю оружие из его рук, бью ножом. Вонь. Всегда вонь.

– Не убивай, – выдыхает в лицо перегаром и сползает к ногам.

– Поздно. Ты уже мёртв, – отталкиваю его тело. Заваливается на спину, судорожно сжимая рану.

– Я всё скажу. Вызови скорую! – кричит.

Мир перед глазами идёт кругом. Молодые лапы сосен мельтешат, как в калейдоскопе. Я уже сижу на заднице, судорожно лапаю карман, никак не выдавлю таблетки.

– Сотовый тут не берёт. К машине нам не выйти, тюлень. Прими смерть достойно, – хриплю я, судорожно проглатывая таблетки.

Я уже знаю, что спасёт меня только чудо. Допрыгался, Мамонт! Допрыгался.

– Я всё расскажу!

– Что ты мне расскажешь? Что вы с дочкой моей ненаглядной решили мой бизнес себе забрать? Думаешь, не знаю тебя? Не знаю, с кем она живёт? И так бы отдал. Не денег жалко. Людей жалко. Погубите всё. Ничего же вы не умеете. Она – ладно, девка. Но ты, тюлень! Тридцатник прожил, ума не нажил. Сдохни уже, не ной!

Он матерится, угасая. Я знаю, куда бить. Ну, чуть рука дрогнула, когда узнал его, когда понял, что собственная дочь убивает меня.

Смерть его болезненна и неизбежна. Потому что чуть-чуть пошла рука не так. Он должен был погаснуть безболезненно. Всё. Затих. Ногами больше не сучит.

Сижу над ним, опёршись на ружьё, с окровавленным ножом в руке. И чувствую, как моя жизнь уходит из меня, как и из него. Руки сами вытирают кровь с ножа, тащат с его тела рюкзак, перезаряжают ружьё. Зачем? Автоматизм. Руки делают то, что раньше было правильным – содержи оружие в чистоте и заряженным. Так же автоматически тяну его телефон, зажигаю экран, фиксирую время, отсутствие связи, так же автоматически телефон следует в карман.

Мысли мои далеко при всех этих манипуляциях. Чувствую ледяное дыхание смерти. И подвожу итог жизни своей.

Осознанная жизнь моя началась с воспоминаний о детдоме. Друг Олег. Он был всегда рядом, как брат. Всё у нас было на двоих. Общий шкафчик, общая тарелка, взаимозаменяемая одежда, общие враги и друзья. Общие мечты.

Мечты. Мы мечтали стать военными. Красивыми, здоровенными. Мечта привела нас в Афган. И от мечты не осталось даже пепла.

За месяц до приказа Олежка пропал. Пошёл за водой и нарвался на духов. Короткая перестрелка – и всё. Как всегда при таком бое, когда сталкиваются на узкой тропе противники, не ожидающие встретить друг друга.

Уже через пятнадцать минут вся их разведрота была на месте боя. Два трупа моджахедов, стреляные гильзы, кровь. Олежки нет. И никаких следов. Духи оставили своих, но забрали Олега? Как они ушли, не оставив следов? Как Иисус? По воздуху? Почему забрали тело Олега, простого сержанта, но оставили тела своих?

Месть. Я остался в горах. Сверхсрочно. Мне некуда было возвращаться. В детдом? Олег – всё, что у меня было. Остался в надежде, что найду единственного дорогого мне человека. А командиры только рады. Один я стоил нескольких необстрелянных пацанов.

Сверхсрочная. Я не замечал дней, месяцев. Не вылезал из боевых. Всё надеялся, что найдётся след Олега. Пытал пленных духов.

Это кровавое безумие кончилось госпиталем. Возвращаясь с боевого попуткой-колонной, попали в засаду. Первым же взрывом, первым же зарядом гранатомёта оторвало голову ротному и отбросило меня с брони на скалу. Приложило так, что очнулся только в госпитале. Заново учился ходить. Рьяно рвался в строй.

А потом очнулся ещё раз. Кровая пелена спала с глаз. Вернулся в роту, а всё – чужое. Ротный другой. С кем воевал, никого нет. Все чужие. Слишком долго я лечился – пока меня заново поставили на ноги, заново учился ходить.

Дослужил своё и – в Союз. Пытаться жить. Одному.

Куда ехать дембелю-сироте? В столицу. Благо в то время устроиться даже в Москве было несложно. Работа на заводе, угол в общаге. С боевых я привёз импортные шмотки-технику-электронику. Естественно, стал центром кристаллизации соответствующего сообщества. В одиночестве не был. Пьянки, гулянки, танцульки.

Вот на танцульках в университете и встретил её. Влюбился сразу. И она – сразу и без памяти. Пел ей песни ночами напролёт, сам себе подыгрывая на гитаре.

Расписались. Дали нам семейное общежитие. Зажили семейной жизнью. С периодическими моими загулами. Запоями. Родился Лёшка.

Это на полгода держало меня в узде. А потом – «друзья-однополчане»! Оказался я вляпамшись в гнилое дело. Пьяная драка с поножовщиной. Резал не я. Но «друзья-однополчане» дружно вешали всех собак на меня. Повезло – следак оказался человеком чести. Не сел я. Но за сто первый километр выписали.

Так и оказались мы в этом Мухосранске у родственников жены. С работой тогда сложности не было. Оба устроились на завод. Она в бухгалтерию, я в литейку. Потом кузня, термичка. Горячий стаж зарабатывал. Но так и не набрал нужных десяти «горячих» лет. Спасибо Меченому и его перестройке.

Остепенился. Квартиру получили. Дочь родилась.

А потом жизнь пошла кувырком. Перестройка. Кооперация. Рэкет. С параллельным параличом всей прежней жизни. Заводы не встали, но зарплату платить не стали.

Я тогда нырнул в этот омут мутной воды с головой. На всю жизнь. Сначала чтобы прокормить семью, а потом увлёкся. Благо дело шло. Люди меня боялись и уважали. За мной шли. Научился я разбираться в людях, армия научила психологии коллективов. Ну, а выжить помогала та же боевая выучка.

Затянуло, закрутило, опутало тысячей лесок обязательств, дел, долгов, связей. Хозяином хотел стать. А стал бандитом. Бизнесменом. Золотая цепь, бита, кастет. «Мерседес», потом «бэха», потом «крузак». Сейчас – «Нива». Хороший итог.

Война, смерть сына, отчуждение жены и дочери. Запой. Друзья, что вытаскивали из него. Бизнес. Окна-двери-пилорамы. Цеха и заводики. Офисы и склады. Магазины и автомастерские. Коробки, накладные, договоры. И – пустота в душе.

Дочь. Из прелестного ангелочка превратилась в оторванную мегеру. Прожигательницу жизни. «Папань, денег дай!» вместо «здравствуй!».

Сам виноват. Бизнес делал. Сыну в голову вталкивал пьяный бред про героическое «заречье». От дочки откупался подарками, потом просто деньгами. Внимания семье не уделял. Бизнес делал. Азартно. «Сделать их всех!»

Сделал. Теперь сиди и вой волком! За бездумно потраченные годы.

Опять вспомнился Олег. Слышу его голос. Как предчувствие смерти. Как предупреждение. Накануне смертных испытаний всегда он вспоминается, говорит мне что-то, неразборчиво. Мобилизует. Накануне перестрелок и покушений в девяностые, в Чечне…

– Не в этот раз, Олежек! В этот раз мне не отвертеться. Иду к тебе!

Мир стал стремительно сворачиваться в трубу калейдоскопа, мрак обступал меня.

– Вот так, Олежка! Потерялся я где-то по жизни. Мечтали мы быть героями, а стал я всеми ненавидимым отщепенцем. Изгоем. Убийцей и бандитом. Жена ненавидит, дочь убивает, сын с укором смотрел в последнюю минуту свою. Вот с таким багажом прибежал я к финишу.

Сердце замерло. Гулко бухнуло. В глазах – темнота смертной ночи.

– Да и не пустят меня к тебе. Грехи тяжкие не пустят. Ты-то не успел нагрешить, а я… По самое не могу! Наступил в каждый катях, какой был. И ничего не изменить, ничего не исправить!

Холод залил грудь, побежал по телу. Я почувствовал, как с губ срывается последний вздох морозом.

Часть 1

Облучение

Интересно, это рай? Или ад? Или, как там предбанник меж этих станций называется – чистилище?

Судя по светящемуся ореолу этого дедульки, не ад. Хотя… Но рогов-то нет!

Дед улыбнулся.

Странный дед. Борода, седая копна волос. А зубы – все. Белые и не сточенные. И кожа гладкая, как попа младенца. Он как раз наклонился к самому моему лицу.

А где я? А что он делает? А почему я ни сказать ничего не могу, ни пошевелиться?

Очень странный дед. Зачем-то разглядывает помповик того тюленя, сожителя моей дочери, которому я брюхо вскрыл.

Качает головой. Сожаление на лице. Он мои мысли слышит? Не жалей меня, дед! Наворочал – расплачусь!

Отпускает помповик, а ружьё повисает в воздухе. Мы в невесомости?

А дед меж тем с интересом разглядывает мой нож. Хороший нож, дед! Ездил я на Урал, по делам. Там умельцы живут, что занимаются бесперспективным бизнесом – по старинным технологиям льют булат, куют клинки. В век автоматического оружия и крылатых ракет с ядерными боеголовками. Но люди настолько поглощены своим делом, что завидно стало. Пообщался с ними. Как бальзам на душу пролился. Уважаю людей, увлечённых своим делом. Купил понравившийся клинок, не торгуясь. За названную цену. Так вот их отблагодарил за их «ненормальность». В нашем, сошедшем с ума мире быть настоящим человеком, мужиком, творцом! Да, нож замечательный. Но это просто нож. Просто нож.

А дед – порезался! Вот ничего себе! Вместо крови у него – как расплавленная сталь! Белесо-желтоватая тягучая жидкость пролилась на клинок. Дед задумчиво размазывает светящееся жидкое золото по полосе клинка, так же задумчиво втирает в ствол помповика. От этих манипуляций металл начинает тускло светиться.

Закончив, дед водрузил нож и ружьё на меня, улыбнулся, подмигнул и легонько хлопнул меня светящейся порезанной рукой по лбу. Нестерпимо зажгло, будто и правда расплавленная сталь попала на кожу.

И всё пропало. Опять темнота.

– Спеши, тебя ждут! – прогрохотало в голове.

Глава 1

В голове ещё грохочет. Открываю глаза. Свет слепит и режет глаза электросваркой. Закрыл глаза рукой. Сел.

Сел! Я, гля, живой!

Или нет?

Грохот в ушах стал тише, будто крики какие-то.

Осторожно выглядываю сквозь пальцы. Вроде терпимо.

Лес. Я в лесу. Но вместо молодого хвойника – смешанный лес. Только больной какой-то. Кривые стволы в наростах, перекрученные ветки, чахлые листья.

Крики. Нет, не послышалось. И грохот какой-то. Будто кто-то влез в кухонную посуду и крушит кастрюли и сковородки. Азартно так, с огоньком и звоном. И крики знакомые – драка!

– Санёк, спасай! Мамонт! – слышу я.

Меня как током пробило! Ощутил себя уже на ногах. Трясущимися пальцами щупаю нож, ружьё. Тело и сознание переходят в боевой режим.

Это голос Олега. Он всегда предупреждает меня о смертельной опасности. И это пугает. А когда я боюсь, я злюсь!

– Саня!!!

Бегу! Мимо скрюченных подагрой деревьев, тянущих ко мне грабли голых, серых веток, мимо странных кустов и растений, которые чуйка на опасность ставит в градации угроз в один ряд с миной-растяжкой.

Не к месту всплыла мысль, что бегу аки жеребец застоялый. Будто не умирал только что от разрыва сердца, будто нет разбитого временем позвоночника, нет перебитых осколками ног, нет одышки и изношенных сосудов.

Бой!

Выбегаю к какому-то доисторическому строению. Типа башня. Вон, пара зубцов ещё угадывается. Сложено из огромных обтёсанных замшелых валунов. Так себе башня. Не впечатляет. Широкая, но невысокая. Этажа три с одного бока, пять с другого.

А у её подножия происходит какая-то потасовка. Вернее, уже закончилась. Тела валяются тут и там. В скорлупе доспехов.

Реконструкторы? Мужики, у которых я купил нож булатный, тоже одевались в доспехи и выходили друг друга мутузить по головам разными железками. Типа турнир. С разных уголков страны съезжались, чтобы в бубен стальной дубиной получить. И увезти домой сотрясение мозга, похмелье и помятые доспехи. Потом год их тщательно чинить, чтобы на следующем турнире опять огрести в черепушку. Каждый с ума по-своему сходит. И… лучше так, чем ширяться наркотой или бухать в синюю.

Но к делу это не относится. Привалившись к камню, когда-то выпавшему из башни, сидел человек и кричал голосом Олега:

– Саня! Стреляй, Саня!

А на него надвигался какой-то хмырь. Ко мне спиной, вернее плащом. И одежда на нём вся дымилась серо-черной копотью. И это уёжище нависает над зовущим на помощь. Угрожающе так нависает. Выставив костлявую ладонь на человека с голосом Олега. А от человека в эту костлявую лапу какой-то разноцветный пар течёт.

– Слышь, ты! Тварь! А ну свалил, нах!

Правду говорят, что мы, русские, шизики. Вот если с точки зрения разумного общечеловека подходить, проблемы реконструкторов – проблемы самих реконструкторов. Зачем мне лезть? Бежать надо! А я что сделал? Влез в чужую драку. Рискуя огрести с двух сторон. Но люди просят помощи. Пройти мимо, убежать? И самого себя презирать после этого всю оставшуюся жизнь?

Хмырь разворачивается через правое плечо. В правой руке у него коптящая палка с навершием в виде зелёного химического пламени.

Мать моя женщина! Роди меня обратно!

– Ну и рожа у тебя, Шарапов! – прохрипел я. Горло стянуло, как на морозе.

Обтянутый сухой серой кожей череп с горящими зелёным светом провалами глаз. Маска? Светодиоды? А ужас этот, что обуял меня – низкочастотный генератор? Слышал, такими майданы разгоняют. Аппаратуры не вижу, а результат её работы ощущаю.

От ужаса пошевелиться не могу. Ледяные тиски сковали тело, парализовали руки, ноги, горло, дышать даже не могу. Бессилие.

Злость! Врёшь! Не возьмёшь! Сжигающее пламя ярости разбило оковы страха. С горла – первого. Вздохнул, рычу:

– Ах, ты, твою!.. – нажимаю на спуск.

Помповик бьётся в руках, вспышка выстрела освещает эту мерзость, вызывая новую волну ужаса, неконтролируемого, животного. Но заряд дроби вспыхивает брызгами расплавленного золота около какого-то пузыря вокруг этого хмыря, вызвав перелив серо-чёрного, с отсветом – гнилостно-зелёного – свечения. И тут же пузырь лопается, вызвав звон в ушах.

Шаг вперёд. Когда страшно, убей того, кто пугает тебя. И иди прямо на источник страха. Только так выживешь. Только так и выживал!

– Бога!.. – ружьё опять дергается. Чем хорош помповик – быстро перезаряжается. И магазин вместительный. Для охотничьего оружия. Двустволка по-любому геморройнее была бы сейчас.

Дёргается и хмырь. Из его грязного балахона летит пыль. Этот урод направляет на меня свою коптящую палку с зелёным пламенем. Сейчас мне настанет кирдык! Эта палка – что ствол Т-72. Ужас неминуемой смерти от неё.

И всё одно шаг вперёд!

– Душу!.. – заряд дроби отрывает хмырю его костлявую руку по локоть. А вдруг палка эта, как то ружьё в пьесе, выстрелит? Коптящая палка летит в сторону. Класс! Ещё шаг.

– Мать!.. – следующий поток дроби отстреливает уроду его тонкую ногу, хмырь начинает заваливаться вбок.

Ещё шаг. Выстрел в корпус. Только пыль летит. И копоть.

Человек с голосом Олега уже не бьётся в припадке от боли – вырубился. Или умер. А слева тяжело поднимается белокурый мальчик лет четырнадцати – пятнадцати, опираясь на полоску металла, имеющую характерный вид меча.

Ещё шаг. Мат. Выстрел в эту мерзкую харю. Вижу, как с золотистой вспышкой в глубине копоти исчезает полчерепа.

Ещё шаг. Красный, с золотом латуни цилиндр гильзы, слегка дымя, летит по параболе. А патроны – тю-тю! Боёк сухо щелкает.

Мальчишка поднялся, занёс меч над головой и летит на этого урода. Наивный албанец. Тут полный заряд дроби помповика не прикончил этого урода, что ты сделаешь своей ковырялкой? А вон и ещё двое реконструкторов бегут. Эти ряжены в крестьян замкадовских, с топорами.

Из обезображенной пасти на меня летит копоть. Ага, щаз!

– За ВДВ!

Размахиваюсь помповиком, как дубиной. Парень опускает меч в мощном ударе. Что-то «…фальконе». Крестьяне с топорами не успевают.

Дорогостоящая, инструктированная по стали, расписанная резьбой по дорогому дереву дубина, бывший помповик «тюленя», походя смахивает копоть, врезается в челюсть урода. Туда же, но с другой стороны – меч паренька.

Как перезрелый кочан капусты, голова урода слетает с плеч.

Такая злость меня охватила, что бью ногой со всего набранного разгона в корпус обезглавленного урода. Тело, как пустое лукошко из ивовых прутьев, улетает.

Мне этого мало. Уже разбитое ружьё (будто не по шее хмыря бил, а по связке арматурных прутьев) со всего размаха опускаю на кочан черепа этого хмыря. С треском череп лопается, разбрасывая копоть и брызги зелёного огня.

Меня сбивает с ног один из крестьян. В злости вскакиваю, хочу и ему вмазать. Но крестьянин на меня не смотрит, а косится на это зелёное пламя, что-то буробит. Второй крестьянин, молодой, и блондин-мечник тащат в сторону тело человека с голосом Олега.

– Что это, чёрт возьми, происходит?!

Крестьянин тянет меня за рукав куртки. По-прежнему буробит что-то на венгерском. Или на хорватском, а может, ещё каком-то. В языках я не силён. Тычет в зелёный огонь. Вижу, как язык пламени, как живой, прыгнул к одному из тел, явно не живому – с лицом, смотрящим себе в спину, жить сложно. А тело задёргалось.

Крестьянин заорал, прыгнул к телу, взмах топора – голова катится в сторону. Конвульсии прекратились. А мужик с топором довольно живо отскочил от метнувшегося к нему зелёного языка пламени.

Демонстративно. Я тоже увернулся пару раз от слишком активного пламени, оттащил в сторону тело реконструктора за ногу. И ещё одно.

Всё. Пламя стало выдыхаться. Гаснуть.

– Твою мать! Реконструкторы туевы! Что вы тут наворочали?

Буробят на своём цыганско-мадьярском. Туристы хреновы. Понаехали! Безобразничают! Что вам в своих Европах не хулиганится? Набедокурили! Этот химический огонь тут лес на десятки лет отравит!

Опасность миновала, мне сразу поплохело. Отвернувшись, тщетно выворачивал пустой желудок. Стыдно. Как новобранец. Ну, мне ещё не приходилось участвовать в реалиях фильма «Обитель зла». И участвовать во вскрытии «Муравейника» Зонтика-«Амбреллы». И Люды Ёвович рядом не наблюдаю.

А дальше вообще туши свет! В прямом смысле. Сомлел, как барышня тургеневская.

Глава 2

Опять лежу в давешнем «нигде». И опять этот светящийся дед.

– Справился, молодец, – слышу я у себя в голове.

Я в оху… в недоумении. Чё за хрень творится?

– Да, вечная спешка. Вроде и бесконечность имеется, а всё одно не успеваешь на вашу прыть реагировать.

И ты думаешь, это что-то прояснило?

– Ты должен понять главное…

Ложки не существует.

Тишина.

– А… Вот вы! Всё у вас… А я думаю, какая ложка? Не отвлекай!

Так, дед, похоже, мысли мои читает. Ну, точно, морда довольная, как у кота, стырившего колбасу. Не ндравится? А неча по чужим бестолковкам шариться!

– Да, с коммуникацией тоже надо что-то делать… Вроде не сильное нарушение… Вот. Встроил в твою, как сам говоришь, бестолковку мемоблок-дешифратор. А то повесят, а ты и знать не будешь, за что. Или голову отрубят. Или четвертуют. Или колесуют…

Хватит! Садист.

– А, ну, да. Отвлёкся. Главное, это не Земля. Понял? Это другой мир.

– Зачем?

– Так надо, – отмахнулся дед, сосредоточенно всматриваясь мне в переносицу.

– И что я должен делать?

– Не могу сказать. Это будет прямым вмешательством. Да как же он был силён, неупокоенный! Дай-ка уберу! Вот, так лучше. И это тебе тоже без надобности!

Из моего кармана выплыла пластинка с надгрызанным яблоком, исчезла в рукаве деда. Во как, у меня мобилу отжали! А дед – гопник! Улыбается.

– Так что же мне делать?

– Как у вас говорят, следуй зову сердца.

– А-а, иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Стандарт. Для сказки.

– Сказка – ложь…

– Я помню про намёк.

– Всё, пора мне. Да, тело тебе я чуть подправил. Так проще будет. А то отбросишь копыта в самый неподходящий момент и дело завалишь. А мне следующего искать? И так схватил, что попало!

Дед сокрушённо махнул рукой, но голос в голове продолжил рокотать:

– Выглядеть будешь так же, как привык, а физиологически – здоров. Так сказать, бонус за прохождение миссии. Да, эту хлопушку не бросай. Кровь в ней моя. Сгодится.

– Как?

Дед покачал головой. Туман немного рассеялся, появилась давешняя поляна, камни. А вот и вытравленное пятно.

– Ай-яй-яй! Надо травушке помочь, – сокрушается дед.

Проходит прямо в центр выжженного, вытравленного пятна.

– Покойся с миром! – провозглашает он.

Сияние, лёгким ореолом окружающее деда, усиливается. Нестерпимый свет залил всё.

И я очнулся. Сел. Никакого деда нет. Как и не было. Народ суетится.

– Что это за хрень такая? – проворчал я, откручивая горлышко фляги. Глотнул. Вода. Просто вода. А был коньяк. Но мне сразу полегчало. Тошнить перестало, голова прояснилась.

Встал. Пересчитаем народ по головам. Больше их вроде стало. Ну, точно! Некоторые из валявшихся поднялись. Не без труда, видно недвусмысленно, как они хромают на обе ноги, держатся за головы и бока, но приводят себя в порядок. Тащат свои острые игрушки.

А где мои игрушки? Ножи на месте. Ружьё! Дед-гопник велел не бросать. Что-то про кровь. А понтов? Патронов больше всё одно нет. А без патронов это просто хлам. Погнутый, расщеплённый. Да, гильзы тоже соберу. Вдруг жадный дед и гильзы принимает?

А вытравленное пятно изменилось. Незаметно, едва уловимо, но изменилось. Уже не дышит опасностью. Совсем. Вот и останки хмыря. Рассыпаются пылью. Остались лишь несколько ювелирных украшений, неплохой меч – примерно метровой длины клинок, и давешняя палка. Уже не коптит, а в навершии нет пламени. На верхнюю часть палки насажен хрустальный череп.

Моё чутьё на опасность молчало, потому поднял палку, меч, собрал ювелирку. Поднял голову – оху… ох, и удивился! Все встали вокруг меня, свои острые железяки на меня направили.

– Э! Вы чё? Я же и обидеться могу!

Заговорил мальчишка-блондин. А я – не понимаю. Нае… обманул дед-гопник. Не работает его «дешифратор». Дефектный, наверное. Дешифратор. А может, и дед. Значит, будем старинным методом сурдоперевода.

Наконец я понял, что нервируют их не цацки с брюликами, не меч – у каждого своя железяка. А палка. Протягиваю мальчишке, отшатывается, как от прокажённой.

– Не боись, уже не кусается! – говорю я и всаживаю палку в землю. Благо конец палки был окован, как копьё. Хрустальный череп насмешливо смотрит пустыми прозрачными глазницами.

Отхожу. Демонстративно сажусь на землю по-турецки, лезу в карман за НЗ. Сникерс – идеальный НЗ для рыбалки-охоты. Если без выпивки. Если с водкой – то плохая закусь. Кусаю батончик шоколадки, сосредоточенно жую, наблюдая, как люди с превеликими осторожностями берут палку с черепушкой через кожаные лоскуты, укладывают на дерюги, заворачивают.

Один из крестьян с топором, что помоложе, привёл лошадку, запряжённую в телегу. Хромающие, битые-недобитые мечники перетащили на телегу так и не очнувшегося мужика в плаще. Того самого, что кричал голосом Олега.

Олега? Встаю, иду к телеге. Народ возбудился. Железки острые опять на меня выставил. Демонстративно медленно положил меч, исковерканный помповик, показал пустые ладони. Слегка расслабились.

Подошёл мальчишка-блондин. Такие волосы не стыдно иметь и девушке. Хотя остальные тоже парикмахерскую не сильно уважают. Многие бородатые. Как ни странно, крестьяне – бритые. У старшего усы, но подбородок голый.

А блондинчик что-то мне втирает.

– Моя твоя не понимай! – поджимаю я плечами. – Я только хотел на этого чувака посмотреть. Не Олег ли это Вещунов?

Парень кивает:

– Алеф… – и опять «дыр-мыр-пыр».

Махнул рукой – неспешно, чтобы народ не нервировать, подошёл. Ну какой это Олег? Совершенно другие черты лица. Лица. Печёное яблоко это, а не лицо. Глубокий, древний старик. Вздохнул. Жаль. Показалось. Глюкануло меня?

Достал флягу. Вижу, как опять жала мечей и кольев взметнулись. Демонстративно отхлебнул, протянул парню, показал на старика в телеге. Парень понял, понюхал, отпил. Глаза на лоб. Не понял? Там же вода. Парень опрометью кинулся к старику, стал вливать в него воду из фляги.

А я отвлёкся. Видя, что я не собираюсь кидаться на мальчишку и старика, многие горе-реконструкторы занялись другими делами.

Погоди! Светящийся гопник сказал, что это не Земля. Другой мир. Это не реконструкторы? Тогда это воины. А это – простолюдины. А мальчишка – главарь их? Или старик главарь. А мальчишка – и. о. главнюка.

А тут «воины» и «простолюдины» стали освобождать тела павших от доспехов, одежды и – стали кромсать их на куски. Мне опять поплохело. Блин, прошёл две войны, сам духов пытал, даже один раз своих, но проняло. Так обыденно, как мясники, отделяли они головы от тел.

Я едва сдержал призыв Ихтиандра (шоколадку жалко), подобрал свои вещи, не поднимая глаз, стараясь не слышать звуков, отошёл подальше.

Из зарослей на меня смотрели слегка светящиеся, как у кошки, глаза какого-то зверя.

– Изыди, нечисть! И так хреново!

Послушалось – свалило.

Хреновато мне. Осознание того, что это другой мир, безумная драка, расчленёнка – тяжело.

Слышу шаги, поднимаюсь. Паренёк. Флягу принёс. С лёгким поклоном возвращает. Он как-то неуловимо, но сильно изменился. Какая-то величественность появилась. Вещает мне что-то, явно высокопарное.

– Не пыхти, – обрываю я его. Он разозлился. Ах, вы, видимо, высокое высочество, а нам, пролетариям, вас перебивать не положено? Я мне класть! И положить!

– Меня зовут Александр Мамонтов. Александр, – тыкаю себе в грудь.

Он мужественно пытается выговорить. Вздыхаю. Представляется он. Для меня – тоже набор звуков. Курик? Бюриг? Да так много! Блин! Он говорит медленнее, вдруг что-то в голове как щёлкает. И я начинаю его через раз понимать. Ну, как понимать:

– Обретённый исток… серый сокол… наследник… завоеватель… мир ушедший… покой.

Как это понять?

Опять тыкаю в себя, говорю медленно:

– Александр.

– Андр, – кивает он.

Нехай так! А то договоримся, как в том анекдоте про лесника и выпученные, огромные, блестящие глаза в зарослях.

– Обретённый Исток, – тыкает в себя. Потом ещё раз: – Обересток. Оберест.

– Оберест, – киваю я. Почти как оберег. Или оберст.

Он мне опять рассказывает, понимаю через пень-колоду. Всё же дефектный дешифратор мне дал светящийся гопник. Но хотя бы общий смысл того, что мне втирают, уловить можно. А картина такова. Их отряд (ОПГ, бандформирование – нужное подчеркнуть) шёл по своим, жуть каким секретным, делам мимо. И увидели башню. Решили полюбоваться особенностями её архитектуры (пограбить, изъять бесхозное), но нарвались на ВОХР и хозяина, который чуть их всех не превратил в подобие самого себя. Привет, «Обитель зла», «Амбрелла» и Элис. Кто такая Элис и где она живёт? Она не курит и не пьёт. Зомби, живые мертвяки и тому подобное. Голова кругом!

И если бы не я, такой прекрасный рыцарь на голубом вертолёте, то конкретное попадалово их бы ждало.

Странно, что когда я ему что-то говорю, горло болит. И звуки странные слышатся, мною произносимые. Может, дефектный дешифратор и мою речь сразу переводит на их мову?

На мой вопрос, за каким, собственно, неосмотрительностью они так поступили, мне был ответ, что у них было два мага. Мага! У них были маги! В этом мире не только зомби, но и магия! Голова опять кругом.

Но возникает резонный вопрос: а где, собственно, маги? Где ваш Кашпировский? Битва экстрасенсов, гля! А маги – тю-тю! Тот старикашка, что без сознания. И вон та кучка фарша. Они не рассчитывали, что встретят такого мощного противника.

Тут же возник второй вопрос, но озвучивать я его не стал. Если их маги облажались, как я завалил эту тварь? С испуга? Ибо был я настолько крут, ну, вааще!

С удивлением смотрю на погнутый ствол помповика, щупаю разбитую механику. Кровь, говоришь, твоя? Ню-ню! Выкинуть, говоришь? Не, такая корова нужна самому! А ну как на меня толпа зомбаков попрёт? Под тревожную музыку. Буду отмахиваться, как дубиной. Этакая убер-палка-нагибалка. Вундервафля.

Смотрит на меня. Ждёт моего рассказа. И что тебе рассказать? Как соседу по купе – душу выложить? Облегчиться? Вывалить поток сознания?

– Проездом я. Мимо шёл. Слышу – стреляют. Вот и заглянул на огонёк.

Как в том кино. «Махмуд, поджигай!» – «Стреляли!»

Благодарит меня. Предлагает продолжить путь вместе. Ибо на шум может отряд быстрого реагирования заглянуть. А Оберест имеет на них индивидуальную непереносимость и аллергию. Ничего не имею против, соглашаюсь. А парень обрадовался. Ещё бы! С ними теперь такой крутяк будет! Великий победитель хмырей.

Мне бы ещё его восторг. Или хоть чуточку уверенности. Патронов-то нет больше. А этой длинной полоской заточенной стали махать ещё уметь надо. Как-то не на это нас в учебке дрючили.

Да, ротный был двинут на руко-ногодрыганье. Ещё и легло на возделанный огород физрука нашего детдома, что вел и секцию рукопашного боя. Но сам же ротный и говорил: «Всё это тэквандо («тэквандо» у ротного – мат) вам понадобится только тогда, когда вы, козлы горные, ган… (множество матерных эпитетов, характеризующих уровень наших умственных способностей, умение ими пользоваться и углубленный анализ причин наследственных заболеваний, к такому положению дел и приведший), прое… (потеряли) свой пулемёт… (перечисляется всё штатное вооружение разведроты, со всеми ассоциативными маркерами и эпитетами) и встретили такого же распи… (рассеянного противника), как и вы. Во всех же других случаях побеждает тот, кто первый стреляет. Кроме тех случаев, когда побеждает тот, кто первый попадает в цель. А поэтому, рота, бегом!» Но этот же ротный нам говорил, что рукопашный бой – самое скрытное оружие, которое всегда с тобой, даже в бане. И как-то не хочется мне выяснять, одолею ли я профессионального самурая голой пяткой.

Поэтому восторга юноши я не разделял. Поэтому согласился. Десять тел в самурайских доспехах и с мечами всяко лучше, чем один организм, пусть и в камуфляже и тельняшке (так я за грибами хожу). И на кровь светящегося отжимателя мобилы как-то нет надёжи. Я ею стрелять буду? Есть ли в этом мире порох? Судя по истории Земли, как появился порох – доспехи пропали. А тут вполне себе имеются доспехи. Причём полные наборы. И с уклоном в самурайский стиль: хорошо выделанная, любовно разукрашенная кожа, кольчужные куски. Не как у рыцарей средневековой Европы – сплошные стальные панцири. Я видел такое в музее. По телеку. Это мем. Такой доспех стоит как статуя, даже без человека внутри.

Меж тем привели лошадей. Таких же маленьких и мохнатеньких, какая была запряжена в телегу. Ну, чуть побольше. Усмехнулся, представив себя верхом на этих мулах. Санчо Панса – ноги по земле.

Коней навьючили грузом доспехов и мешками с головами павших. И пошли. Крестьяне с топорами вели. Оберест всё пытался вести светскую беседу. Агитировал меня присоединиться к их отряду. Я вроде и не против, но… Было какое-то смутное «но». А я привык доверять своему чутью. Потому и выжил в двух мясорубках войн без правил, выжил в лихие девяностые.

Мне бы с чуваком потолковать, что ветошью прикидывается на телеге. Но он – Си-Си Кэпфел. Уже несколько серий в коме. Без надежды, что очнётся до конца сериала. Потому и мальчишка приуныл.

Долго ли, коротко ли, но светило (не солнце, так вот мне растолковал бракованный переводчик) стало клониться к деревьям. Бойцы стали тревожно коситься по сторонам.

– Тьма – время нечисти, нелюди и нежити, – пояснил Оберест, – не успеем мы выйти засветло из гиблого леса.

Но наши сусанины не унывали. Одобрительно что-то вякали, типа не робей, ребята, у самих штаны уже сырые! Но вывели.

Какие-то развалины. На остатках стен – белые треугольники. Все облегчённо выдохнули. Из пояснений спутников я понял, что этот символ означает, что место было зачищено и твари тут не живут. Нет, зайти – запросто. Но на ПМЖ тварям не уютно. А нам в периметре стен и обороняться легче. Даже в огневом бою, современном мне, не то что в рукопашно-штыковом, с применением подручного инструмента – топоров и удлиненных ножей.

Глава 3

Развели огонь, стали обустраиваться. С удовольствием поснедал вместе со всеми. Рядом со мной в этот раз сидел старший из крестьян. Но оказался он ремесленником. А ещё точнее, кузнецом. А молодой – его сын. На мой резонный вопрос, что забыл кузнец в таком опасном месте, а не у горна и наковальни, был ответ – ткнул в «мой» меч. Оказалось, тут сырьевой кризис. Не хватает… всего. Но в гиблом лесу, в таких вот развалинах и с тел бродяг можно снять что-нибудь ценное. Допотопное.

Именно так. Допотопное. Без кавычек.

Чем больше я слушал разговоры попутчиков, тем меньше слов звучало тарабарщиной. Да, перевод был такой, что иной раз приходилось сильно поломать голову, чтобы уловить смысл. Как у наших «надмозгов». Но это уже прогресс. Вспомнил фильм с Бандеросом и викингами. Он там ночь у костра посидел и освоил речь «северных варваров». У него тоже был дешифратор? И, видимо, не дефектный.

Почему я понял, что без кавычек? Потому что дальше последовал рассказ о конце света. Была великая война с демонами. Вот в процессе этой войны и был сбит один из спутников этой планеты.

Невольно поднял голову – вот она, луна, на месте. Но местные её называют Месяц, Время и ещё несколько названий. Речь идёт об одном и том же, но мой дешифратор каждый раз предлагает новый вариант. А сбита была Судьба, Рок, Неизбежность, Смерть, Перерождение. Нет, сбита была Судьба. Одна только. Остальное – варианты перевода.

И видимо, упало это небесное тело на поверхность планеты. И прямо на поле боя, где как раз кипело генеральное сражение. Из искажённых дешифратором красочных описаний я сделал вывод, что это было не хило. Ударная волна, тепловое излучение высвободившейся кинетической энергии, пожары и разрушения. Бр-р-р! Не хотел бы это пережить.

А потом пришла волна с моря и – «до неба». Потушила пожары, но смыла всё к чертям.

А потом – долгие недели грязевых дождей. Всё затопило ещё раз, что не успело до этого.

Оберест сказал, что мир изменился. Многие виды животных и растений вообще перестали существовать. Хм, ещё бы! Ударили, поджарили, потом утопили. Выживи!

Что-что-что? Драконы не смогли летать? Были драконы? Ах, и маги летали. А теперь – не летают.

И когда это было? Двести двадцать семь лет назад? Уф, а я уж испугался. И сколько погибло? Много? Ну, понятно. Понятно, что и цивилизация погибла. Всяк старался выжить по-своему.

А демоны? Оказывается, для них изменения в мире стали нестерпимы. Я хмыкнул. С чего вдруг? Тут так мило было, при апокалипсисе. Демоны ушли. Остались полукровки.

А кроме этого, как будто мало, ещё напасть, цитирую: «Разлилась скверна по миру, поднялись павшие, бродят по землям они не живы, не мёртвы». Явно «Муравейник» корпорации «Амбрелла» вскрыли. Или от удара корпус «Муравейника» лопнул, склянки с вирусом побились. Кроме зомбаков, порождения скверны – всякие мутанты, «изменённые выродки».

– Какая-то страшная сказка у вас, ребята, – покачал я головой. Оберест, кузнец и один из воинов, видно, что старший в этом отряде, типа сержант, переглянулись.

– Андр, – сказал этот сержант, – мы тебе жизнью обязаны, потому не сдадим тебя. Но больше не упоминай, что ты не знаешь про крушение мира.

– Кроме скверны в мире появились и каверны. А через них полезли создания иных миров. И нижних тоже. И хотя каверны потом захлопнулись, этого хватило. Лопины иногда появляются снова. Редко и маленькие. Но одну или группу сущностей они могут пропустить. Чистильщики отслеживают появление трещин, иглы сшивают разрывы, очищают появившихся в них. Очищают огнём. Понимаешь?

– Круто, – хмыкнул я, – что за чистильщики?

– Клирики, – ткнул парень в белый знак на стене.

– Да, не сладко у вас тут. А почему вы помогаете мне?

– Ты помог нам. Был бы ты скверным или демоном, ты бы помог личу, а не нам. – Оберест задумался. – Да и чувствую я скверну и хаос. Их энергии. И святую воду я тоже чувствую. У тебя вода во фляге. Хаосит, демон или освернённый не сможет испить светлой воды. Сожжёт их.

– Значит, мне нечего бояться, – пожал я плечами.

– Церкви всё едино. Очистят огнём, отпустив душу в Колесо перерождений, – покачал головой «сержант».

– Фанатики? – спросил я.

Мои собеседники скривились. Ладно, больше не буду.

– А почему вы не спрашиваете, откуда я? – спросил я.

– Не вводи в искушение, – отмахнулся «сержант».

– А тебе рассказываем о мире, чтобы ты не выглядел вышедшем из раковины, – сказал кузнец, подкладывая дрова в огонь.

– Так ты идёшь со мной? – спросил Оберест.

– Куда?

Оберест наклонился совсем близко ко мне:

– Вернуть моё кресло.

Наверное, всё же трон. Или престол? Кресло – совсем не уместно.

– Так ты у нас принц на белом коне!

– Что ты шумишь? И почему столько пренебрежения?

– А это всё твоё войско? А деньги у тебя есть? – вздохнул я. Ты про это говорил, старик лученосный? – Извини, парень, но нет. Знаешь, стар я уже. Навоевался вот так, – провел ребром ладони под подбородком.

Отводят глаза. Убивать будут. Надо выкручиваться. Шелест вынимаемых клинков за спиной.

– И что тебе от старика, что даже мечом не умеет владеть?

– Ты убил лича! Ты маг!

– Если бы! Я его убил вот этим и вот этими. Видишь, теперь они пустые. Нечем мне больше стрелять.

– Боевой артефакт, – кивнул кузнец, тщательно ощупав ружьё и гильзы, – остаточная магия. Я видел его действие. Похоже на магию земли, но я её не чую. Запускал много металлических метеоров с огромной силой. Как маги земли запускают летящие камни. Только маленькие и быстро. Глаз не видит. Теперь бесполезен. И неисправен.

– А я о чём? – экспрессивно взмахиваю руками, выхватываю нож, ухожу перекатом в сторону. – Жизнь свою продам дорого, ребятки!

– Андр! – покачал головой Оберест. – Как ты обманываешь, что я не чую обмана?

– А я не вру!

– Ты сказал, что не владеешь оружием, но хочешь сражаться.

– Я не владею мечом, – ответил я, крутя головой, чтобы держать максимальное количество людей в поле зрения. Смещаюсь к стене. Мне не препятствуют – ждут команды от старших. Прижимаюсь к каменной кладке. Теперь сзади меня не возьмёшь.

– Я хорошо стреляю. Не из лука. Умение владения сталью у нас давно забыто. За ненадобностью.

– Боевые артефакты? – кузнец даже с места не сдвинулся, но в голосе интерес.

– Вроде того. Но без магии.

Они переглянулись.

– Как до апокалипсиса. Конструкт, – говорит «сержант».

– Похоже на то, – кивает кузнец и смотрит на Обереста.

Парень махнул рукой. Воины опустили клинки. Не убрали. Только опустили.

– Тебя надо убить, после того что ты узнал, – говорит Оберест, в свете костра видна работа его мысли и тяжесть принимаемых решений, – но ты нас спас. И кто мы будем после этого? Чем мы будем лучше осквернённых, если убьём того, кто спас наши жизни, разделил с нами кров и пищу? Мы не будем этого делать. Андр, ты поклянёшься на крови, что никому не выдашь мои планы?

– Легко! – отвечаю.

Сам не хочу выдавать твои планы. Какое мне дело до твоего обречённого мятежа, мальчик?

Мне показывают как – протыкаю руку ножом, чёрные в ночи капли падают на землю, повторяю слова клятвы. Неожиданно для меня все дают такую же клятву – на крови, но что не выдадут мою тайну.

Невольно закатил глаза к небу – ох уж мне эти клятвы! И тут выпал в осадок. За привычным полумесяцем ещё одна луна. Вполовину меньше, нежно-розоватого оттенка. Покачнулся так, что кто-то из бойцов подпёр меня, чтобы не упал. Проследив мой взгляд, мне пояснили, что это Любовь-Лада-Гармония. Впал в прострацию. Одно дело слышать, что это другой мир, другое дело – осознать всеми фибрами души.

Лёг на рубленый лапник. Очень устал, очень хотелось спать, но душа трепетала, было волнительно и тревожно. Вроде и конфликт исчерпан, но осадочек остался. Потому спал вполглаза. Не верю я этим клятвам на крови. Как и всем остальным клятвам. Да ещё сдвоенный свет лун! Вот, гля! Попал!

Утро красит нежным светом стены древних развалин. Как ни странно, но ночь прошла спокойно. Бойцы сворачивали лагерь. Спали только двое – последняя, волчья смена была их. Подняли перед самым выходом. Долго я разминался и растягивался. Всё тело затекло, не выспался совсем. Злой, как чёрт.

Пошли. На восток, кстати. На встающее светило.

– Последний раз у тебя спрашиваю, Андр, – подошёл Оберест.

Как он так делает? Вот только что шёл просто подросток в доспехах, миг – генерал, привыкший командовать и повелевать. Прямо веет от него этой властностью! Ах, да, он же принц, ёпта! Порода. Чё там? Обретший утерянный завоеватель мира, ушедшего на покой? Бред какой-то. Лучше был бы Чингачкук Большой Змей. Или оберст-полковник Серый Червь. А нет, этот… херр майор Мутный Сокол! У них у всех нашиты серые птицы на одеждах. Наверное, это и есть сокол. Как его – прямо послать и подробно расписать маршрут или завуалированно?

– У меня есть выбор?

Парень смутился. Вот так вот! Специально для этого и придумывал все эти Серый Червь и тому подобное! Чтобы сбить с себя волну твоей властности. Чую, ты привык, что люди должны подчиняться. Или выражать агрессию на подобное властное давление, если враг. А ты нервничающих недругов – сразу под палки! Ты бы приказал поучить меня манерам, да обязан мне. А кому я обязан за наше с тобой спасение? Сияющему пенсионеру, заслуженному гопнику?

– Если не хочешь разделить наш путь, можешь следовать с Клемом.

Прогресс! Дешифратор перестал сбоить? Вся фраза понята влёт! Клем – кузнец. Его сын – Горн. С фантазией у кузнеца не очень. А дочь зовут Печная Труба? Заваленка? А собаку – Уголь? Вот и он, кузнец без креатива, в натуре собственной персоной.

– У меня кузня. Представлю тебя дальним родственником с севера. Легко сойдёшь. У нас все рослые, как огры.

– Огры? И орки есть? А эльфы? – усмехнулся я.

Две луны, принцы, эльфы, орки. Где-то недалеко эти, как их там, хоббиты с кольцом невидимости бегают. И Агроном сын Агропрома трясёт кудлами под взором пылающего шара.

Шиза? Может, нет ничего этого? Лежу я себе спокойненько под молодой сосенкой рядом с убитым мною «тюленем», помираю, а задыхающийся после остановки сердца мозг шлёт мне галлюцинации.

Кузнец сплюнул, Оберест закатил глаза, «сержант» просто ржёт, но поясняет:

– Про эльфов не слышали. Орками называют народ зверолюдей, что одними из первых вышли из каверны. Одной из самых больших. Огры – великаны. С ними пришли. Много их было. Очень много. Зверолюди очень помогли людям Ярикрава восстановить жизнь после катаклизма.

– И они им отплатили благодарностью, – кивнул Оберест.

– Ну, да. Всех в рабство заковали. Уроды.

Кузнец поморщился. Я удовлетворён. Не по канону, не «Властелин колец», уже радует. Да, скверны там тоже не было. Или была? Я фильм смотрел невнимательно. Пьян был. Да и смотрел-то для общего развития, так сказать. Ну, чтобы в курсе быть. Да и время скоротать. Все только и трещали о властелинах колец, надо же было быть в тренде. Мало понял, ещё меньше запомнил.

– Я продолжу? Поживёшь у меня, освоишься. А там… Видно будет.

Вот от этого предложения меня не воротило.

– Согласен. А ты, или вы, ваше высочество… Забудьте претензии на трон, если жить хотите.

Ой, какие лица мы делать умеем! Ой-ой-ой! Гамлет, гля! Бить или не бить? Пороть тебя надо! Сунулся в башню, разбудил какую-то неведомую тварь, не совсем мёртвую, но уже и не живую, с жидким огнём вместо мозгов, людей погубил. Какой тебе трон? Ты так же и государство погубишь.

Только вот ты кто такой, червь, чтобы нам, высочествам, указывать! Знай своё место! Эмоции парня вполне понятны.

Непонятно, почему мне руки не выкручивают. Вижу, что кузнец и «сержант» весело перемигнулись. Опа! Тихий бунт на корабле? Пороть! И их тоже!

Слава сияющему гопстопщику, не мне пороть. И не мне голову забивать моральным климатом и дисциплиной в данном подразделении. Во, блин! Столько лет прошло, а язык сам шпарит! Казёнщиной.

Глава 4

Близость человека уже явственно ощущается. Лес стал светлее, чище. Больных деревьев и растений – меньше. Исчезла гнетущая энергетика. Вот когда исчезла, то и почувствовал. И не один я. Мне пояснили, что это и есть скверна. У меня тут же возникли новые вопросы, но, видимо, пришла пора расставаться.

Так и не очнувшегося старика переложили на носилки, вывешенные меж двух лохматых лошадок, телегу загрузили металлоломом. Отряд Обереста пошёл на восток. Сам парень, смущаясь, благодарил меня, хотел что-нибудь подарить, но кузнец мотал головой. Меч нельзя – клеймо, украшения тоже – фамильные.

Фотку подари. Что ты как девушка, ей-богу! Пояс подарил. Не ремень, а целую портупею. Хорошую такую, даже на первый взгляд видно. Только сокола надо было убрать. Кузнец обещал сделать. И ножны для меча подобрать. А пока завернул в мешковину и спрятал под битые доспехи. Хороший подгон!

Надо отдариться. Ощупал карманы. Достал зажигалку. Типа «Зиппо». Крышку отщёлкнул, колёсико крутанул – горит.

– Пока бензин не кончится, понимаешь? – спрашиваю. – Это не магия. Там… как объяснить? Бензин там.

Глаза мальчишки горят. У кузнеца тоже горят. А у его сына Горна – полыхают. Вздохнул. Скажет, нае… обманул дядя Саша. Как бензин кончится, так и скажет. А, выкидной китайский ширпотреб!

Вот незадача, открывая нож, повредил вчерашнюю ранку. Клялся, будь оно всё клято, вчера! Нож в крови испятнал. А парень смотрит как-то особенно.

– Чё? Опять в обычай ваш встрял?

Кузнец смеётся:

– Так ты случайно? А то ты только что поклялся – кровью и сталью.

– Нет, просто нож испачкал, – буркнул я, зализывая рану. Слюна обладает кровоостанавливающим действием.

Оберест взял мою руку, достал с пояса на пояснице флакон, капнул на ранку – стянуло, как санитарным клеем. Видя, с каким интересом смотрю на флакон, пояснил:

– Мёртвая вода. – Отдал флакон мне. И ещё один: – Живая вода. Мертвая заживляет, живая оживляет.

Отобрал у кузнеца, что играл ножом, щелчком выкидывая и складывая лезвие. Сам стал играть.

– Интересная задумка. Очень тонкая работа, – прокомментировал Клем.

– Только сталь дерьмовая, – вставил я. Вот такой у меня противный характер. Не могу не обгадить радость людям. Это от усталости, невыспанности и общей раздражённости.

– Да? Хорошая, – удивился кузнец, ещё раз смотря на нож через плечо Обереста. Горн – через другое плечо.

– Вот – хорошая! – дал ему свой клинок. Вредный я. Подарок обгадил, а хвалюсь тем, что дарить не буду. Обструкции меня надо подвергнуть. Или абстракции. Ну, не кончал я в институтах!

Глаза всех троих вспыхнули.

– Дымчатая сталь! Секрет утерян при катастрофе! – выдохнул Горн.

Видя их лица, порадовался, что не пожалел тех денег, что отвалил за этот нож. Знал бы, меч купил. Булатный. И кольчугу. Титановую. И доспех. И шлем. И наручи. И на ноги. Сапоги из булата. А лучше – бронекомплект «Ратник». И пулемёт! Ещё лучше – БМП. И карандаш! Губозакаточный. В комплект к Т-72.

Убрал нож на пояс.

Когда возился, опять показалась тельняшка.

– Андр, а что значит эта полосатая рубаха?

– Знак принадлежности к моему роду войск. ВДВ. Как тебе объяснить? Небесная пехота.

– Это как?

– Падаем с неба врагу на голову. И всех рвём. Вдребезги и пополам.

Я прусь, а они кивают с важными лицами. Прикол испортили, блин! Всё приняли за чистую монету. Ах, ну да! Так же и произошло – свалился, как снег на голову, такого страшного хмыря порвал. Как раз вдребезги и пополам. И что, что сам чуть не обделался? Они же этого не знают. Противно. Весь я такой героический. Аж плюнуть хочется самому себе в лицо, чтобы этот героический образ поправить.

– Пора, – говорит Оберест, оборачиваясь. Отряда уже и не видно.

Протягиваю руку. Лицо его радостно вспыхивает, он жмёт руку. На удивлённый взгляд кузнеца юноша поясняет:

– Учитель говорил, что это знак открытых намерений у него на родине. И знак приветствия друзей.

Кузнец кивает, но руки они с сыном не жмут, а низко кланяются юноше. Парень соизволил кивнуть в ответ и побежал догонять своих бойцов. Ага, в доспехе можно и бегать! Хотя в таком – что бы и нет? Посмотрел бы, как он бегает с ног до головы закованный в сталь турнирного доспеха! Правой рукой парень придерживает меч, левой – отмахивает. Вижу, что в левой ладони зажаты мои подгоны. Щит с серой птицей прыгает на спине.

– Идём?

– Идём.

– Андр, можно вас так называть? – спросил кузнец.

– Чё-то не понял, что это началось? Чё это за «вас»? Я этого не люблю, – удивился я.

– Княжич признал вас равным, ваш сородич – учитель князя, повелитель магии…

– Ах, вот оно что! Ты это брось! Никакой я не великий. Я обычный. Более того, не очень и хороший. От хорошего жена бы не ушла, а дочь бы не пыталась убить…

Замолчал, вздохнул. Это мои грехи, мой груз на душе. И им совершенно незачем знать. Но восхищение мною, моим героическим образом в их глазах бесит. Потому как неправда. Не герой я.

– Тем более что я твой родич с севера, так? – сказал я. – А как меж собой родичи общаются? То-то же! А если путаться буду в обычаях – я с очень дальнего севера. Так и скажи. С очень-очень далёкого севера. С самой России. Там у нас росы по утрам ледяные выпадают. Часто – по голове. Потому очень много ушибленных и отмороженных. На всю голову. И всегда – зима. И каждый раз нежданно. И это… зима зелёная ещё ничё, а белая – вообще пипец!

Они сначала морщили лбы, но ржали потом вместе со мной. Похоже, дешифратор перестал сбоить. Горло только болит постоянно. Другой язык, непривычные звуки. Язык более гортанный и рыкающий. Хотя некоторые слова очень мягкие и мелодичные. Да, ладно, чё я? Просто другой язык. Помню, как меня пытались научить какому-то английскому звуку «сё». Умора. Язык так вот сверни, представь, что рот полон варёной картошки… Тьфу на этих общечеловеков! С их англядскими наречиями.

Глава 5

А лес сменился лесопосадками. Деревья ровными рядами. Чё вдруг? Оказалось, древесина, поражённая скверной, не подлежит никакому использованию. Так мне пояснили. Даже топить ею нельзя. С дымом высвобождается скверна, понемногу отравляя людей. Потому гиблые участки вырубаются, сжигаются, очищаются с привлечением клириков – священников. Или магов. Маги более универсальны: и сжечь могут, и тварей побить, и скверну изгнать, – но клирики лучше именно в очистке от всякой дряни. Одна беда – магов и клириков не хватает.

На очищенных участках высаживается лес. И только через десятилетия можно пахать и сеять. Когда почвы восстановятся. Хотя маги земли или маги жизни могут сделать и быстро, но опять же, магов мало. А специалиста найти… Дешевле так – само восстановится. Оказалось, гигантская волна не только всё порушила, но и отравила почвы морской водой, превратив их в солончаки. Потому и нужны десятилетия, пока восстановится плодородный слой.

Не знаю, я не агроном. И ни разу не почвовед. Вообще не шарю в этом. Всё моё знакомство с нелёгким трудом колхозников началось и закончилось, когда нас, лысых и зелёных новобранцев, отправили убирать за колхозников их урожай. Именно так – нам убирать вместо них. А сами местные труженики бухали. Да и мы тоже, чего уж греха таить. Уборочная была, что праздник – дым коромыслом. Все пьяны в просо!

Да и то, моё «сельское хозяйство» было необычным. У колхозников как раз случился массовый падёж скота. Причин не знаю. Но местные к трупам коров категорически отказывались подходить. У каждого в сарае своя скотина. Может, заразу боялись домашней занести? А вот солдатики халявные по определению не брезгливы, работящи, безотказны, и их не жалко. Вот мы и возили туши коровушек, волоком, тросом, трактором, до ямы, сваливали туда, засыпали толстым слоем негашенной извести и хлорки.

Много при таком подходе пойму я в весьма глубоком ремесле земледелия? Ничего. Да и дачи у меня, с сопутствующими ягодами-малинами, яблонями-вишнями, огурцами-помидорами, картохами-морковками, не было никогда.

Отвлёкся. Возвращаюсь в мрачную сказку. Лес этот местный, кстати, рубить нельзя. Приравнивается к хищению государственной собственности. То же – охота в этих землях. Сразу браконьерство.

– А как же вы топитесь? А кузня твоя? – удивился я.

Каменный уголь тут известен. Стоит, правда, дорого. Кроме того, сухостой, валежник, не «скверные» деревья вполне идут. И на строительство, и в печь.

– А кто решает, что можно рубить, а что нет?

– А вот он и решает, – усмехается Клем, – старший лесник, уважаемый Росток. Приветствую вас!

– И ты здрав будь, Клем! Вижу, гружёным вернулся. Кто с тобой?

Из-за дерева выходит мужичок. Мне по плечо, Клему по нос. Зелёный плащ с капюшоном расшит жёлтыми и коричневыми узорами. Такой вот камуфляж. Глаза цепко впились в меня, сканируют.

– Родич мой дальний. С севера. Вот, случайно встретил, да шкуру он мне спас. На бродяг свежих нарвались, думал, отбегался Клем по скверне. А тут Андр. Да с артефактом диковинным. Не смотри так, он наше наречье с трудом понимает. Как говорит – умора просто. Но в драке горазд. Да ты и сам видишь, какая стать. Наша порода.

– А где доспехи его? И одежда почему такая?

– Так Андр больше на свою силу и ловкость рассчитывает. Да и с железом и топливом у них совсем беда! А на такого сколько железа надо? Вот и пришёл у меня кузнечному мастерству подучиться.

– Понятно. Смотрителю доложись, – кивнул лесник.

– Само собой!

– Что необычного видел?

– В Трезубце останавливались – чисто. Следы отряда видел. Вроде разумные.

– Где?

– Недалеко. Там, – кузнец махнул в ту сторону, откуда мы пришли. – След с запада на восток. Про бродяг уже говорил.

– Где ты бродяг повстречал?

– Недалеко от Зелёной башни.

– Ты совсем рехнулся, Клем!

– Проскочу, думал, по-тихому.

– Свежие, говоришь?

– Даже не воняли.

– Сколько?

– Семь. Всех разобрали. Вот, головы везу, на упокоение.

– Клем, хватит скверну в град тащить!

– Так люди же! Упокоить надо. Чистильщик всё по чести сделает.

– Погубили себя смертники – туда им и дорога, не надо в скверные места лезть. Ещё семеро недоумков!

– Росток, пойдём мы. Устали с дороги. Да, порубки не видели. Следов добычи зверя – тоже. Вообще странно – тварей мало. Не то что не видели, даже не слышали. К чему бы это?

– Не слышали? Пойду, тоже посмотрю. С одной стороны, нет тварей, оно и легче. Но твари – они те ещё чу́йки от рождения. Как бы от ещё большей беды не ушли.

Кузнец с сыном переглянулись. Горн тронул лошадку.

– Мы смотрителю доложим. Росток, ты бы один не ходил.

– Ага, поучи Ростика по скверне ходить, кузнец!

Распрощались. Шли молча. Я обдумывал полученную информацию, недомолвки и иносказания.

Места пошли настолько обжитые, что нам суждена была ещё одна встреча.

– Выходи, Пятый, Росток уже далеко. И шёл он на север, – сообщил деревьям Горн.

Пыхтя, вышел мальчишка. Младшего школьного возраста. Волок он сухую ветку валежника, в которую были хитро вплетены другие ветки. Получилась волокуша.

– Мать у него совсем занемогла. А старшие дети мать обижают – не знаются. А малец разве прокормит? – пояснил мне Горн, когда я перехватил волокушу у парня и потащил за собой. Как мальчишка собирался это тащить? В волокуше веса как бы не больше, чем в этом доходяге. Мальчишка ничего не сказал. Сказали его глаза. Поблагодарили.

– Тебя так и зовут – Пятый?

Мальчик кивнул.

– Он пятый ребёнок.

Никакой фантазии. Пятый по счёту, так и зовут – Пятый.

– Отца его скверна съела. Клирик очистил его душу. Жаль, недоглядели – малец всё видел. Так и молчит с тех пор. Да священников боится. На тьму его проверяли – нет ничего. И маг говорит, всё с ним в порядке. А не разговаривает. Вроде и не глупый.

– Ты мне поговори! – очнулся Клем от раздумий. – Ишь, разговорился.

Горн отвернулся, шли дальше молча.

Вот и опушка. Потом выкос метров сто шириной. За ним вал земляной. Высотой с железнодорожную насыпь. И стена из вкопанных, заострённых кольев. И ров перед насыпью. Как раз из вынутой земли вал и насыпали. Скорее всего. Мы вышли как раз к проходу – разрыву насыпи и мостику через ров. Наверху, у разрыва, стояла смотровая вышка, в ней человек в шлеме.

– Клем! – окликнул он. – Ты ли?

– Я, Сивый, – весело откликнулся кузнец.

– Как там?

– Тихо. Росток нам повстречался. Туда ушёл.

– Тихо – это хорошо. Ты этого поганца подобрал?

При этих словах Пятый втянул голову в плечи.

– Не бросать же его. Ты нам проход освободишь?

– Открывай, не заперто у меня. Тихо же.

– Доиграешься, Сивый! Смотритель спустит тебе кожу со спины. Один, да не заперт.

– Да пошёл он! А ты как сходил?

– Нормально. Не пустой иду.

Сивый разразился целой тирадой, перевести которую я не смог. Наверно, нецензурщина. Мы как раз прошли через ворота, закрыли их за собой на перекладину запора.

– Как срок роты кончится, тоже пойду в скверну за добычей, – донеслось сверху, с вышки.

– Мы как раз везём головы семерых таких же умников, как ты. В Зелёную башню сунулись. Смертники. Бродягами стали, – крикнул наверх Клем.

В ответ опять непереводимая череда слов.

С внутренней стороны вал был более пологим, заросший скошенной травой. Ан нет. Вон козы ходят – косят. Нормально. И козы сыты, и территория покошена. Как триммером. Тут же и удобрена. Главное, в мину из свежих удобрений не наступить. Забыл я уже, как это, когда скотина живёт с человеком на одной территории. То-то удивился, что частокол на насыпи из таких тонких, пятнадцать – двадцать сантиметров, жердей. Слабовато для обороны. А чтобы скотина не разбежалась – сойдёт.

Потому что внутри периметра, в центре полей и садов, ещё одна линия укреплений. Так же – ров, вал, стена. Глубину рва не вижу, но вал выше. По верху – деревянные рубленые стены, башни. Ворота в башнях. От ворот внешнего вала до ворот этой крепости – выровненная дорога. С придорожными кюветами – водосточными канавами. Нормально.

Лошадка пошла веселее.

Ворота открыты, но стража всё же окликнула. За воротами встретил боец в кольчуге поверх фуфайки до колен и в шлеме с прозрачной кольчужной сеткой. То ли проволока тонкая, то ли кольца большие, кольчуга такая ажурная. Начкар, оказалось. Ему Клем поведал ту же легенду. Начкар на железки бросил любопытный взгляд, но Клем осадил, одёрнул грубую ткань, укрывавшую груз. А вот отрубленные головы рассматривали всем караулом. Сошлись на том, что не нашли знакомых. И что это всех радует. Что никто из знакомцев не оказался в этом мешке.

– Смотритель в граде?

– Не-а. Взял десяток, мага и ускакал по южной дороге. Грят, твари там беснуются.

– А храмовник?

– На месте.

– Хорошо. Надо добытое от скверны очистить и останки этих несчастных предать земле, – тронул коня Клем.

– Удачный выход.

– Едва ноги унёс, – обернулся Клем, – надо службу Триединому заказать. Благо теперь надолго железа хватит. Как-то не хочу в скверну. Больше. Или пока.

Меня, кстати, стражники сканировали каким-то прибором. Но это оказался дозиметр скверны. Как счётчик Гейгера. Артефакт такой. Соответственно скверны в нас он не показал. Ни в нас, ни в доспехах, ни в головах. Даже в мече развеянного лича.

– Опять сломался, – вздохнул начкар. – Дал же нам Создатель такого неумеху в клирики! Так и проснёмся однажды со скверной в центре града.

Глава 6

Как он громко сказал – град. Город. Нет, ребята, маленькая деревенька. Скорее даже, маленькая крепость. Маленькая. Деревянная. Каменный – только замок смотрителя. Ну, как замок? Не как в Европе замки стоят, конечно. Башня у этого инженерного сооружения с пятиэтажку высотой, и каменная пристройка к ней. Максимум с трехэтажку. Весь замок.

Улицы, довольно тесные, зажатые заборами и стенами, отсыпаны щебнем. Навоза и мусора нет. Вонь есть, а источника вони нет. Вдоль дороги – сточная канава, кое-где накрытая помостками. Деревянными. Всё же рубка леса тут идёт в промышленных масштабах. И на крепость хватает, и на дома-подворья, и на заборы. И даже сточную канаву накрыть.

Скорость нашего продвижения совсем упала. Каждый встречный раскланивался с кузнецом, заводил беседу. Кузнец каждому отвечал. И хотя сетовал, что устал, но пара слов с каждым – черепаший голоп получается.

А я рассматривал город. Улицы образовывались внешними стенами домов, заборами подворий. Первые этажи без окон. Да и выше окна – как бойницы. Ворота узкие, только чтобы телега прошла, из толстых струганых досок. Заборы как частоколы – с заострёнными кольями вверх. Здания крыты просмоленными, черными досками.

Горожане одеты в том же стиле, что и кузнец. Серо-чёрно-коричневые тона. Простые формы. Никаких кружев, чулок. Сапоги, штаны, войлочные или кожаные длинные куртки, плащи, на головах шапки, кушаки, капюшоны плащей. Украшений минимум. У многих поверх одежды цепи. Но не из драгметаллов – бронза, медь, железо. На цепях металлические таблички. Звания, может?

Женщины – в платьях в пол. На головах платки, сверху ещё какой-либо головной убор. Волосы у всех убраны. Простоволосых вообще нет. Почувствовал себя в русской деревне, примерно таким же макаром одеваются. Выйти за ворота – одеваются как в поход.

Оружие у всех. У женщин поменьше и покороче, но у всех. Ножи, кинжалы, мечи, топорики, палицы. Щиты и копья только у стражи.

Стража или просто воины выделяются наличием щитов на спине, шлемов на головах и длинного древкового оружия в руках. Копья, секиры, алебарды. Да, накидки у стражей стандартизированы. В один цвет выкрашены. Ну, как накидки мушкетёров. Или сигнальные жилеты гаишников, дорожных рабочих. Шлемы у всех. А вот доспехи не у всех. Толстые стёганые куртки, похожие на фуфайки, но до колен – у всех, а кольчуги – редкость. Не говоря уже про латы. Крупных пластин стали вообще не вижу. Только шлемы.

Много вопросов, но молчу. Придёт время или сам догадаюсь.

Нас встречают пузатая женщина и трое детей. Со слезами, соплями и криками бросаются на Клема и Горна. Клем ждёт пятого? Силён мужик! Смотреть на эту семейную сцену немного неловко, потому я беру лошадку за упряжь (лошадь меня боится почему-то), тащу в открытые ворота.

С любопытством рассматриваю немаленький двор. Провалы входов в хозяйственные постройки. Именно провалы. Без ворот-дверей. По запаху понял, где хлев, где кузня. Кузня стоит особняком. Во дворе колодец. Не хило, крепкое хозяйство!

Начал распрягать лошадку. Получается плохо. Тут же подбегают Горн и ещё один подросток, а меня зовёт Клем. Представляет своему семейству. Его жену зовут Ромашка, потом дети по старшинству. Горна я знаю, следующие – Молот, девочки Пламя и Росинка. А собаку, кстати, чёрную, зовут Уголёк. Я угадал. Горн и Молот тёмнорусые, Пламя – рыжая, как огонь, Росинка – светлорусая. Подрастёт, потемнеет до братьев. Знаю я такую особенность. Рождаются голубоглазыми блондинами, а в армию приходят кареглазыми и тёмно-русыми.

Как-то принято дарить подарки родне по приезде. В прошлой жизни было так. У меня родных нет, но у жены же были. В моем рюкзаке как раз всякий хлам, что тащил с собой на мокрое дело «тюлень». Жене кузнеца как раз пришёлся обрез белого синтетического материала, что используют в строительстве как упаковку. Меня «тюлень» хотел упаковать. Показал, что материал лёгкий и прочный. Восторг. Девчонкам – по пачке печенья «Чоко-пай», Горну – пустой поллитровый китайский термос из нержавейки, Молоту – такой же китайский нож, типа швейцарский. Ну, в котором много всяких приблуд раскладывается. Лезвие, штопор, маленькие ножницы, напильничек, шило, крючок и что-то ещё. А цветные пластиковые накладки рукояти? А блеск полированной нержавейки? Парень уже любит меня, как родного дядьку из Киева.

В рюкзаке осталась катушка синтетического каната, туристский топорик в чехле и складная лопатка (зачем он тащил это с собой?), зарядка к мобильнику, пара носков, две пачки сигарет, пустая пачка из-под патронов, пустая литровая бутылка из-под «Колы», шариковая ручка, воткнутая в переплёт блокнота, и пятнистая натовская панама песочных оттенков. Вот панаму вручил самому Клему. Я в кепке камуфляжной, он будет в панаме. Тут ходят в шляпах – за шляпу сканает. Жалею, что не обшмонал карманы «тюленя». Да, сам рюкзак тоже годится. Неброский, тёмных оттенков – послужит.

Надо ли говорить, как меня полюбили «родственники»? Повисли на мне все сразу, зацеловали всего. Я даже умилился.

Потом женская часть семейства убежала в дом, мужская занялась разгрузкой телеги и срочным сбиванием всех эмблем-птиц с элементов доспеха.

Потом позвали к обеду.

Это был праздничный обед – на столе было мясо. Да-да, такие суровые реалии средневековья. Каша, сдобренная маслом, хлеб, сыр, ягодно-травяной взвар, мясо – копчёный свиной окорок. Как дети смотрят на мясо! А как Клем смотрит на жену, что скромно потупясь, смущается меня. Симпатяжка. Она молода. Ещё не разнесло её возрастное, не обабилась. Тридцати нет. Уже пятый. Это сколько же ей было, когда она Горна родила? Да Клема надо за растление малолеток сажать! В Сибирь! Хотя ему Сибирь может раем показаться после Гиблого леса.

Ах, оказалось, Горн не её сын. Молот – её. Первая жена Клема умерла. Бывает. Это мне рассказал Горн, когда мы вышли во двор. Кузнец так смотрел, так смотрел на жену, что все мигом оказались во дворе. Дети сразу пристали с расспросами, Горн на правах старшего сделал важную мину лица, раздал всем задания, разогнал. Чтобы не мешали ему самому удовлетворять любопытство.

Я объяснил парню, что я ему подарил, и как это использовать. А он предложил раскрыть термос и использовать на производство доспеха.

– Смотри сам. Моё дело – подарить. Доспех ты и из другой стали сделаешь, вон сколько привезли, а вот такого термоса ты не сделаешь никогда.

– Сделаю.

Я покачал головой.

– Утраченная технология. Тут всё герметично. Видишь, как уплотнено? Стенки двойные. Там изолятор. Не ломай. А зачем тебе доспех? Воином хочешь стать? Отец твой доспех не носит.

– Хочу. Воином стать хочу. Но я старший. Кузня мне останется. А вот Молот воином стать готовится. И почему он не родился первым?

Я пожал плечами:

– Не дан нам выбор, где родиться и когда. Я, вот, вообще сирота. Ни отца, ни матери не помню. Шут с ним! Покажи мне кузню.

Закопчённые стены – дымоотвод явно сложен неправильно. Горн, наковальня. Похожа на привычную. Молоты, молотки, клещи, напильник. Напильник! Дернул напильником по ржавой болванке – берёт. А сталь шлема? Берёт! Вот тебе и средневековье!

– Отец добыл в скверне. Ни у кого такого нет, – гордо заявил Горн. Молот, кстати, тут же. Делает вид, что наводит порядок.

Понятно. Осколок былой цивилизации. А вот это интересно! Расколотый глиняный лоток, похожий на вытянутый тигель.

– Поверхностную цементацию делали? – спрашиваю. Горн хмурится, пытаясь понять. Рассказывает, что делали. Точно. Она самая. Это в сельском хозяйстве я дубина, а в металле шарю слегонца.

Возвращается Клем. Не могу смотреть на его довольную морду.

– Молот, Лохматку кормил?

– Всё сделал. Запрягать?

– Да. Горн, Андр, давайте ещё раз проверим все заготовки. Не должно остаться ни одной птички. Нам вопросы не нужны. Надо их чистильщику свезти. И к знахарке заехать. Пламя, куда дела узелок с травами?

– Уже несу, тата!

– Клем, а этот меч? – спрашиваю я кузнеца.

– Лича? Не знаю такого клейма. Пусть будет, – отмахнулся он.

Но через секунду взял меч, стал вертеть так и этак, рассматривать, чуть на язык не пробовал. Клем упёр меч в стену, надавил. Меч согнулся упруго. Отпустил – выпрямился. Построгал одну из заготовок. Меч исправно снимал стружку. Погладил лезвие, на котором не осталось следа после строгания железки.

– Хороший клинок. Мне такой не сделать. Мало кто сейчас умеет такое. Очистим – пользуйся. Смотритель обзавидуется.

– Отберёт?

– Что с бою взято, свято. Если сам отдашь только. Но ты не отдавай. Как бы ни уговаривал.

Ага, так меч всё же мой! А как же святая обязанность обуть «городского»? Облапошить, пользуясь его незнанием местных реалий? Нет, ребята, вы совсем неправильные колхозники.

– А смысл? Всё одно не умею им владеть, – отвечаю, давая шанс им встать в психологические образы. Нет, не вошли в приготовленные для них пазы. Придётся новые образы прописывать. Блин, плохо. С годами отвыкаешь шевелить извилинами, больше на свой опыт полагаешься. Селянин и альтруизм у меня не спариваются.

Немая сцена. Что я опять накосячил? А-а! Они так и не верят, что я такой весь рыцарь на белом скакуне – и не умею мечом махать. А ведь не первый раз говорю. Думали, понты кидаю? Погоди, как же это литературно? Блин, не знаю как.

Клем вздохнул:

– Припрячем. Научишься, тогда открыто носить будешь.

– Научусь?

– Научишься, – Клем на секунду задумался, вздохнул: – Всё одно думал Глака нанимать – мальцов моих бою поучить, вот и ты поучишься.

Клема прервал визг. Горн и Молот столкнулись и, обнявшись, запрыгали. Клем опять вздохнул, с тоской осмотрел кузню, кивнул.

– Дорого? – спросил я.

– Весь добытый металл переделаю, продам, хватит. Наверное.

– Я помогу. Я немного работал с металлом.

– Хорошо. Молотобоец из тебя должен знатный получиться. Потому и предложил… – Клем осёкся, украдкой огляделся.

Хм, интересно. А если спрошу:

– А кто тебе… он? Почему так просто все эти доспехи тебе отдали? Думаю, это немалая цена.

– Не здесь. И не сейчас, – покачал головой Клем. – Властитель наверняка тобой заинтересуется. А у него есть маг – немного разумник. Меньше знаешь – меньше расскажешь. Ну, давай грузить. Этот клинок на низ клади. Чистильщик старый, не будет разглядывать. А вот у стражи глаз намётан.

Когда повозка была вновь погружена и стояла в воротах, мальчишки пристали к Клему, чтобы взял с собой. Он посмотрел на светило, покачал головой:

– Вам двоим, – строго так, наверное, дедовщина тут меж мальцов, – угля заготовить, просушить, горн вычистить, инструменты просушить, скотину убрать, накормить, баню стопить, воды натаскать. Чтобы завтра мы не отвлекались. Дел много. Чем быстрее всё переделаем, тем быстрее Глак вами, непутёвыми, займётся. Понятно?

– Да, батя, – хором.

– То-то! – возвестил Клем и повёл лошадку. Я пошёл сзади. Лошадь меня боялась, дергалась.

Местная церквушка была деревянной. Золочёная (ничего себе!) луковка на крыше, стрельчатый купол указывал шилом громоотвода в небо.

– У, как сияет! – невольно воскликнул я.

Клем запнулся, лошадь тоже встала. Клем внимательно всмотрелся в мои глаза:

– Ты видишь? – встревоженным шёпотом спросил он.

– Что? – таким же шёпотом в ответ спросил я.

– Сияние.

– Вижу, конечно. Удивился, что церквушка вся такая замызганная, а луковка сияет, как свежей позолотой.

– Неприятные ощущения? Больно глазам? – шепчет ещё тише.

– Нет, – пожал я плечами, – с чего вдруг?

– Так, – Клем покрутил головой, – некуда тут… пойдём к лобному, там у колодца поговорим.

Опять трудности перевода. Лобное – это площадь. В центре площади колодец в тени маленького скверика. Площадь огораживают административные здания – замок, арсенал, суд, церковь, дом собраний, дом смотрителя. Сам смотритель живёт в замке, а дом смотрителя исполняет функции мэрии. Чиновничье племя, крапивное семя там заседает. Наверное.

Клем налил в поилку воды для лошади, мы сами зачерпнули по берестяной чарке.

– Не больно? – опять спросил Клем.

– Да с чего мне должно быть больно? – я уже начинаю злиться.

– На самом деле церковь не сияет. Сияние, которое ты видишь, могут увидеть только чувствительные к свету люди. Для меня – не сияет. Сияет сила, которую дают Создатель и светлые боги местам поклонения. И людям, служащим им. Силу эту видят только клирики, маги и… скверные. Проклятые, оскверненные, тёмные и их служки. Но тёмным сила эта неприятна. Она их опаляет, как огонь. Ты не чувствуешь боли?

– Нет. Просто удивился, что так начищена маковка – до блеска.

– Уже лучше. Нет в тебе скверны. А дар есть. Ты можешь стать клириком или магом.

– Круто. А оно мне надо?

– Тебе решать, – Клем отвёл глаза.

– И как долго становиться этими экстрасенсами?

Клем поперхнулся. Покачал головой, справился, сказал хрипло:

– Ну, и клириков, и магов учат с детства. И к двадцати годам они что-то начинают уметь. Это лет десять – пятнадцать надо учиться. Для самых простых вещей. Потом – всю жизнь. Клирики учатся вообще пожизненно. Если не осквернятся.

– Уйти нельзя?

– Не слышал такого. Клирик – это навсегда.

Ага, рабство. Пожизненный найм.

– А маги?

– Магам никто не указ. С магами все носятся, как с сокровищами. Если у властителя какой-то земли не будет магов – не будет и земли. Войско без магов обречено. Да и как жить без магов? Вот у нас в граде – огненный маг. В бою хорош. Но молод и неопытен. Надолго не хватает. Для схватки, а не для битвы. И клирик – старик немощный. Потому так медленно прирастает надел нашего наместника. И земли бедны. И народу мало. Был бы маг земли, за рекой бы всё распахали. А был бы маг жизни – ещё лучше: и землю бы возродил, и болезни бы извёл. И потери бы сильно сократились. Огневики почти не умеют лечить.

– Десять – пятнадцать лет? У меня нет столько. Я уже давно полвека разменял, – сказал я. Ага, а ещё я уже умер и хожу тут, как тот лич – не мёртвый.

– Да? Ни за что бы не сказал, – удивился кузнец. – У вас все такие долгожители?

– Ну, не сказал бы. Средняя жизнь мужика – пятьдесят восемь лет. Дееспособность – ну, до шестидесяти пяти. Потом дряхлость. А тому личу, что мы завалили, как этот свет? Ну, сила светлых богов, что от церкви идёт.

– Развеет саму его суть. Смерть это для них. Я видел, как чистильщики упокаивают нежить. Помахал руками, призвал свет – падает обычным мертвяком. А если скелет поднятый – на косточки рассыпается. Лич бы ещё поборолся. Жутко силён был. Теперь я понимаю, как ты его уничтожил.

– Да, мне бы ещё понять, как. Честно тебе скажу, знал бы, что это за тварь – бежал бы впереди своего визга.

Клем расхохотался:

– Ну, слава Создателю! Я думал, ты из этих, из идейных. Смертников. А ты, оказывается, нормальный. Разумный. Теперь многое стало понятнее. Уничтожать скверну не полезешь?

– Упаси, как ты говоришь, Создатель! Набегался я, навоевался. Покоя хочу. Простой жизни.

– А-а-а! – откинулся назад Клем. – Ну, покоя обещать не могу. Это к чистильщику. Он тебе покой даст. И телегу дров – для очищения. А вот простой жизни – сколько угодно. Жизнь простого городского кузнеца подойдёт?

– Подойдёт, простой городской кузнец. А ещё лучше – простого подмастерья простого городского кузнеца.

Клем опять рассмеялся и хлопнул меня по плечу. Я его. Так, что он пошатнулся. Он – в ответ, я пошатнулся. Рассмеялись оба.

– Ну, добро пожаловать, Андр, в город светлого наместника Виламедиала.

– И как же сей светлый город называется?

– Да так и называется – Медные Вилы. Медвил.

Глава 7

Старичок, в когда-то белой сутане, с такой же серой бородой, подслеповато щурясь, читал молитву над кучкой металлолома, брызгая на неё и на нас святой водой – венчиком. С удивлением и лёгким страхом, я видел, как некоторые железки иногда курились дымком, который тут же развеивался. Видя это, старичок усиливал напор своего священнодейства. От него исходил свет, как от того старого гопстопника. Только от гопстопника мощный, слепящий, а от деда – как от подсевшего фонарика.

Когда он закончил, поводил руками над металлоломом, поколдовал над нами, устало сказал:

– Всё, тьмы не чую. С тебя, Клем, ещё один подсвечник.

– Да, святой отец! Только у меня бронзы пока нет. Меди тоже. Но как только будет металл – скую.

Старичок вздохнул:

– Не для себя уже стараюсь. Для следующего ученика света.

Раскланялись, собрали свои вещи, пошли. К знахарке.

– Совсем старый стал чистильщик. Хорошо, следующий будет – молоденький. Плохо, что неопытный. Скорее всего, прямо со школы пришлют. Хорошо хоть, не будет повёрнут на сжигании людей.

– Откуда знаешь?

– Ну, он же сказал – ученик света, а не чистоты. Эти служители чистоты – совсем помешанные на поиске скверны в людях. Светляки – другие. И лечить умеют. Они скверну норовят изгнать, а не избавить душу от тела и запустить её пламенем на очищение и перерождение.

– Вот как? И почему такая меж ними разница?

– Готовят их в разных школах. Школа света на юге, а школа чистоты – в столице. Чистильщикам больше приходится с людьми работать, а светлякам – с тварями скверны. Но и те, и другие – клирики.

– Совсем я запутался, – признался я.

Кузнец рассмеялся:

– Если будешь так же удачлив, как был эти дни, не придётся распутываться. А вот мы и пришли. Зайдёшь?

– А что бы и нет? Любопытно.

Лошадку привязали к коновязи, зашли в лавку знахарки. Клем был первый. Знахарка кинулась ему на шею, расцеловала. Ого!

– Ой! Кто это с тобой? – отпрянула женщина, смущенно поправляя платок.

– Это Андр, мой родственник с севера. Поживет у меня. Прошу любить и жаловать. Он брат мне. По деду. Андр, это Спасёна. Знахарка. Ведает травки, отвары, заговоры. Зелья разные.

– Очень приятно познакомиться с такой красавицей и умницей, – говорю я.

Ох, как мы умеем изобразить смущение! А как мы глазки строим! Клем посмотрел на меня, на неё, фыркнул:

– Спасён, я тебе травок привёз, погляди, есть что годное?

– А? Травки? Откуда? – повернулась девушка к Клему.

– У Зелёной башни собрал.

Спасёна всплеснула руками:

– Погубишь себя! – Тут же глаза её разгорелись: – Покажи!

Клем потряс узелком. Спасёна схватила его за руку и потащила по лестнице наверх, в номера.

– Посмотри пока тут, – крикнул мне Клем.

Через несколько минут, услышав характерные звуки, я ухмыльнулся и прервал осмотр полок с горшками, склянками и вязанками трав. Вышел на улицу, сел на порог. Многостаночник. Это я про кузнеца.

Когда услышал шаги по лестнице, зашёл обратно в лавку знахарки. Коротко глянул на довольные, раскрасневшиеся лица этой парочки.

– Ну, нашёл что интересное? – спросил Клем.

– Если бы я понимал. Я из всех зелий знаю только живую и мёртвую воду.

При этих моих словах личико знахарки показалось из-за плеча Клема, глаза заинтересованные.

– У вас нет? – спрашиваю.

Вдруг глаза её полыхнули обидой и злостью, ножки застучали по ступенькам, подол мелькнул и скрылся. Клем вздохнул:

– Ну, Андр! Зачем девушку обидел?

– Я не хотел. Простите! – крикнул я.

– Пошли, ладно.

Когда отошли на несколько метров, спросил:

– А на что она обиделась?

– Живую воду могут сделать только маги жизни. А её выгнали с первого же курса Университета.

Понятно. А я, получается, тыкнул её в самое больное. Недоучкой и неумехой назвал.

– Андр, она вообще-то славная. И сладкая. Ласковая. А так как знахарка, болячку не подцепишь. Да и привереда она. Кого попало не подпустит к себе.

– Рекомендуешь? – удивился я. – Не обидишься?

Клем поморщился. Но сказал:

– Не моя она, что мне обижаться? Андр, давай начистоту! Ты мужик видный. Один. Рано или поздно вопрос этот перед тобой встанет. Жену свою я делить ни с кем не хочу. К чужой жене ходить – тоже не советую. Мужья разные бывают. Обидится кто – тебе оно надо? Девка – тебя обженит. Я так понял, что не желаешь ты этого. А Спасёна одна. Под венец тебя тащить не будет. Детей у неё не будет, обделил её Создатель. Понимает, что такая она никому в жены не нужна. А жизнь своё просит. Вот и захожу к ней иногда. Помочь.

– Ромашка знает?

– Нет. Узнает – обижусь.

– Понял тебя. Спасибо.

– Не за что. Пока. Зря Сластёну обидел.

– Сластёну?

– Ну, это только для своих.

– И много «своих»?

– Тебе не всё равно? Не дом нужды – это точно. Она не девка продажная. За неё глотку сразу порвут. Её в городе уважают, и в обиду никто не даст. Мужа и отца нет. Всем миром и защищаем.

– И всем миром?..

– Осквернел? Многим она нравится, да не многие ей нравятся.

– Понял. Ай да умница эта красавица!

– Это у ней не отнять!

Баня! Как много в этом слове для сердца русского слилось, как много в нём отозвалось!

Первыми, конечно, мылись хозяева – Клем с Ромашкой. Румяная с пару Ромашка – ещё краше. Сам себе стукнул по… рукам. Не зарься на чужое! Похотун! Ну и что, что глазками стреляет? И волосы открыла. Я теперь член семьи. Признали за потомка родного брата прадеда Клема. Можно при мне ходить и простоволосой. И не совсем одетой – в одной сорочке. Нижнего белья тут или нет, или после бани… Да кто после бани себя в корсеты загоняет! Что за дичь? Да и живот уже приличный. Грудь – соответственно. Всё стало рельефным. Природой так предусмотрено.

Как Ромашка вышла, так цыгане шумною толпою… мы с ребятами. Печь-каменка. По-белому. Полати, деревянные кадки. Котёл – бронзовый. Клем – кузнец или как? Он будет – камни раскаленные в воду бросать? То-то! Мочало из лыка. Вместо мыла – жижа какая-то. Пусть будет и. о. жидкого мыла. У нас это как раз веяние моды. Правду говорят – всё в мире циклично. А веников нет. Так сидим – потеем. Как в финской сауне. Про веники спросил – недоумение. Значит, есть идея.

Моих сопарильщиков очень заинтересовала моя цепь с крестом. Кузнецы!

– Да, серебро. Нет, плетение не знаю. Не я делал. Крест – литой. Символ – оберег. Да, освящённый.

Вот пройдоха! Клем, оказывается, тоже чувствует. Устроил мне концерт на площади. Нет, не обижаюсь. Если ты раскрытая книга для всех, то ты уже покойник.

– Батя владеет землёй! – гордый собой сдал отца Молот.

А вот это поворот! И всё меняет. Клем смутился под моим взглядом, стал оправдываться:

– Я же кузнец. Хороший кузнец. Я не маг. Просто одарённый. Металл я чую. С металлом и работаю. Больше ничего не умею.

– Металл и я чую, – ляпнул я. Блин! Этого хоть малец сдал, а я-то сам себя. Пришлось рассказывать: – Не знаю, то ли это, но когда я на заводе работал…

– Где?

– Завод. Такие огромные мастерские, где делают огромные машины из металла. Я работал в цехе, где металл отливали. А потом несколько лет – в кузне. Но руками там не ковали.

– А как?

– Гидравлическими и пневматическими молотами.

– Это как?

– Сжатый воздух или давление масла поднимает огромный молот, я на педальку нажимаю, молот падает, опять поднимается.

– Ух ты! – удивляется Горн.

– Магия? – спрашивает Молот.

– Наука. Без магии. Вот в литейке меня и научили металл чувствовать. Не всяк умеет. А кто чует металл, очень ценится. Это то?

– Завтра посмотрим, – кивнул Клем.

– А где такой завод?

Видя мимику Клема, отвечаю:

– Где, где – в Караганде.

– Ребята, вы понимаете, что никто не должен об этом знать? – спросил Клем.

– Конечно, отец. Мы кузнецы! Это наши секреты. Нашей гильдии!

– Даже гильдия знать не должна, – вздохнул Клем.

– Секрет семьи? – робко спросил Молот.

– Даже мать знать не должна, – опять вздохнул Клем.

– И правильно! Бабы – все балаболки. Волос длинный, ум – короткий, – важно возвестил Горн.

– Дядя Андр, а почему у вас такие короткие волосы и нет бороды? – спросил Молот.

Ага, ты ещё спроси про волосы под мышками и… хм. Сбрито. Гигиена это.

– Ребята, давайте без этих «дядей»? Просто – Андр. Волосы короткие, потому что подстригал. У нас с длинными волосами мужчинам ходить не принято. Молодым солдатам вообще волосы сбривают. Чтоб вошь не водилась. Но я отращу. Как у всех. И борода отрастёт. Бритву я всё одно не взял.

Провёл ладонью по хрустнувшей щетине подбородка, посмотрел на опасную бритву – бронзовую, кстати, лежащую на подоконнике, и передёрнул плечами:

– Отрастёт.

Спал я на сеновале. С Молотом. Лето же, что нам ютиться в душном доме? Одет я был в Клемову одежду – рубаха, штаны. В объёмах подошла, но коротка оказалась.

Ночью пришёл Горн, протиснулся меж мной и Молотом.

– Наженихался? – сонно спросил Молот.

– Завянь, – буркнул Горн, сразу уснул.

От парня ощутимо тянуло женским телом. Правда женихался. Да что со мной? Лет десять уже гормоны так не буянили. А-а-а, так это сияющий старик виноват! Встречу уб… в ноги поклонюсь. Живым себя почувствовал.

Не вовремя только. Отвернулся от Горна, стравил из кишечника воздух. Злорадостно усмехнулся – вонять он тут будет молодыми самками! А кто сказал, что я хороший дядька?

Глава 8

Утро – не красит. Я не подросток. Давно уже. Вон, даже по Горну не видно, что он полночи не спал. Бодры, свежи. А у меня всё болит, всё тело чешется от уколов сена. Злой и разбитый.

Всю ночь поочерёдно снились бабы голые и лич. Не, я не против баб. Я против лича. Тот ещё красавец. Во сне дробь из помповика не вспыхивала золотыми отсветами в чёрной копоти лича. И не наносила ему никакого вреда. Поэтому он спокойно вытянул старика в плаще, потом шёл на меня. Шёл и шёл. А спуск ружья бессильно щёлкал, а я судорожно передёргивал затвор пустого магазина. Ужас! Вот это – кошмар!

– Ты что такой? А я тебе предлагал лавку в доме, – говорит Клем.

– Лич снился всю ночь. И во сне я его не мог одолеть, – пожалился я.

Клем быстро начертил вокруг себя обережный знак:

– Совсем чистильщик стал бессилен! – и сплюнул.

А потом работали в кузне. Пока раскалялась заготовка, рассортировали железки. Кольчуги – сразу в угол. Условно годное – к горну, совсем годное – на гвозди в стене, совсем не годное – в кучу.

Клем доставал раскаленные поковки, держал их клещами, указывал молотком, куда бить. Я ухал молотом. Когда устал, бил Горн. Молот был самым молодым, но Клем его тоже пускал к молоту. Учиться. Уставал он, правда, быстро. Потом малец раздувал меха.

И так целый день. Отвык я уже. Оглох сразу. Клем с сыновьями переговаривается – я не слышу. И выдохся быстро. Отвык. Эх, где мои семнадцать лет?

На закате пришёл стражник. О чём он говорил с Клемом, я не слышал. В ушах белый шум. Клем стал смурной. Дела как-то не пошли. Бросили горн, стали ремонтировать кольчуги. Вынимали сломанные, перерубленные кольца. Вязали прорехи. Клем сам вязал. Я лишь размыкал кольца из выделенного фрагмента кольчужной сетки, складывал в лоток. Хорошо, что кольца были не запаяны, а просто замкнуты. Клем брал эти разомкнутые кольца и чинил кольчужную вязь. Проволока была хорошей. Твёрдой, прочной. Стальной. Толстой. На вид и ощупь – до полутора миллиметров. Кольца небольшие, меньше сантиметра. Кольчужная сеть получалась плотной и крепкой.

Клем всё поглядывал на светило и на ворота. Ждал кого-то. Дождался. Молот метнулся к воротам, отпер. Входит группа воинов и молодой парень без доспеха, но в красном щёгольском плаще. Вокруг него как будто всполохи пламени появлялись. Но потом всё пропало, и пламени больше я не видел. Как позже оказалось, я настолько был сосредоточен на размыкании упрямых колец, что невольно подскочила концентрация. Отвлёкся – перестал видеть. Да и парень притушил ауру.

Но главным был не паренёк. Главный был воин в плотной, тяжелой кольчуге со шрамом на посеребрённых висках. На шлеме его орнамент золотом, на шее – серебряная цепь с красным трезубцем на серебряной пластине. Пластина лежала на нагрудном щитке, что был приторочен к кольчуге кольцами, дополнительно защищая грудь. На щитке и пластине гравировка медью – герб Украины, только красным. Медные Вилы. Одежда намного лучше и качественнее, чем у сопровождавших бойцов. На поясе – меч, а справа – короткий меч. Или такой кинжал?

Так как Клем бросил работу и поспешил навстречу, я тоже отложил своё рукоделье, вышел из кузни, но приближаться не спешил. Прятаться стрёмно, но и к начальству лезть глупо. Хотя и хотелось. Чтобы слышать. Белый шум в ушах ещё не совсем отпустил, слышал я не ахти. Больше угадывал.

Обменялись приветствиями, Клем посетовал, что «благородный светлый наместник Виламедиал» явился столь внезапно (ага, значит, тот стражник был неофициально, стуканул, грубо говоря), потому Клем не подготовился как следует светлого наместника встретить.

– Клем, ты кузнец, а не придворный. Заканчивай придуриваться. Давай, хвались, что добыл?!

И обнял кузнеца. Ого!

– Главная добыча – брат мой по прадеду, Андр. Шёл ко мне с севера, да спас нам с Горном жизнь. Подмастерьем у меня будет. Мастерство перенимать.

– Вижу. Знатный молотобоец. Пойдёшь ко мне в дружину, северянин? О-о, здравствуй Ромашка, цветочек мой! – отвлёкся Виламедиал. – Всё цветёшь? Молодец! Когда? Хорошо. Я к этому времени постараюсь повитуху из волости вызвать. Не стоит! Кузнецов должно быть больше! Особенно таких, как Клем. Я же вижу – мальчишка будет. Как решили назвать? Керн? Ну, наконец-то! А то я уж думал, что Клещами будет или Ухватом.

И сам первый заржал, хлопая Клема по плечу и пригладив круп его жены.

– Не обижает тебя муж? – спросил он, отсмеявшись. – Смотри, Клем, обидишь – в замок к себе цветочек мой заберу. Так и знай. А что жена? Не стена – подвинется.

И опять ржёт. Клем, как ни странно, тоже улыбается. Виламедиал отсмеялся, чуть двинул рукой, что покоилась на мече – смех его дружины резко оборвался. Как они увидели через плащ?

– Ну, северянин, пойдёшь в дружину? – спрашивает меня.

Блин! Я надеялся, забыл своё щекотливое предложение. Взгляд такой, что откажись я – зарубит сразу же. А, понял, такие, как он, привыкшие повелевать, не любят, когда им так прямо в глаза смотрят. Ну, да, в армии же учили, как надо смотреть на офицеров. Вот! Смотрим в переносицу мужику. Взгляд смиренного монаха шаолиньского. Так лучше? Явно лучше. Рубить меня передумал.

– Я, благородный светлый наместник Виламедиал, пришёл постигать понимание премудрости мастера Клема, а не премудрости воинского служения.

– Вот как? А как ворог на град наш нападёт? Защищать стены будешь? – Пальцы Виламедиала выстукивают дробь по шишке противовеса на мече.

– Я учусь у мастера Клема. Он будет – и я буду, – постарался смиренно ответить я.

– Сдаётся мне, что лукавишь ты, северянин, – небрежно махнул на меня наместник. – Ну, Малакир, проверь его.

Чувак в красном плаще подошёл и протянул руку. Смотрю на Клема. Качает головой. Что он собрался проверять? Может, он как дед, мысли читает? Тогда главное – не думать о красной обезьяне. Не думать о красной обезьяне.

– Скверны и тьмы в нём я не чую. Про злой умысел сказать не могу, я не разумник, – вынес вердикт Малакир.

– Вот и плохо! За что я плачу столько денег? Что ни спроси – ничего не умеешь. Только огнём плеваться.

– Дядя! Но я же только второй курс закончил! – возмутился парень. Ага, «дядя»!

– Как будто после пятого ты разумником станешь!

– Дядя! – парень аж задохнулся.

Слышу смех с сеновала.

– А ты что смеёшься, бездарь? – кричит в двери сеновала Малакир. – Только и можешь – девкам юбки задирать!

– Вот как! – усмехнулся в усы Виламедиал. – И тут кузнец наш род обскакал! Горн, иди сюда!

Горн вываливается из сеновала под тихий смех Молота.

Дурдом! Я закатил глаза к небу. Тут такой большой и важный начальник, мочалок командир, а всё скатилось в балаган! Опустив глаза, вижу хитрый прищур наместника, его лукавую улыбку в усах. Следит за мной.

Горн, наконец, отряхнулся, предстал пред светлы очи Мойдодыра. Наместник машет призывно рукой. Пулей вылетает Молот, пристраивается к брату, тянутся оба, как на плацу.

Виламедиал внимательно их осмотрел, мимолётно глянул на меня, повернулся к Клему.

– Сколько не хватает?

– Половины, – вздохнул Клем.

– Выписывай. А что выписывай? Ты всё одно в Красную Гору собрался, обратно и привезёшь. Я недостающее сам оплачу. Таких богатырей вырастил! Чай, не чужие! Северянина возьми с собой, властитель всё одно прознает, замучает меня.

Смотрит на меня прожигающим взглядом. Потом поворачивается всем корпусом к Ромашке, говорит:

– И повитуху привези. Цветочек наш не дам погубить! Да, Ромашка?

Теперь – Клему, серьёзно, без улыбки:

– Расскажешь Светогору про Зеленую башню, про что Росток от тебя слышал. Вот это и передай. Завтра же и езжай! Да, там проволоку хорошую завезли. Вот деньги, возьми. Этому вот, пламенному, кольчугу хоть справить. Щит нормальный поставить не может. Не маг, а разорение одно!

На опять прыскнувших сыновей Клема цыкнул и припечатал:

– А вы, малые, посмеётесь, когда Глак вас воинами посчитает. Малакир ему испытание уже сдал. То-то! Кто-то лучше дерётся, кто-то юбки задирает, да, Клем?

Клем пожимает плечами, жена пытается что-то сказать, жестикулируя, но смотритель слегка качнул ладонью:

– Ромашка, в другой раз, хорошо? Я всегда рад твоему гостеприимству, но муж твой прав – твари неспроста так себя ведут. Южный Сток едва отбился. Поранков много. Как поля убирать?

И, ещё раз осмотрев всех, окинул взглядом двор и резюмировал:

– Так что, семья кузнеца Клема, мне нужны воины, оружие и доспех. У нас много работы! Клем, с тобой пойдёт десяток Крапа. Ямы проверите.

Смотритель и его свита ушли. Что это было?

Клем посмотрел на заходящее светило. Запихал свиток и кошель за пояс, сказал:

– Слышали? Всем спать! А ты, сучье племя, допрыгаешься! Хотан придёт – обженю. Будешь юбку жене заносить за угол, а не у Глака учиться. Гадёныш! И в кого только пошёл?

– В тебя, – взяла за руку разбушевавшегося мужа Ромашка, потянула в дом. – Отстань от него. Я эту сучку знаю. Сама в штаны залезет.

– Она не сучка! – крикнул Горн.

– Женю, сукин сын! – кричит Клем.

– Мама тоже не сука! – Горн готов расплакаться, убегает в кузню, кричит там: – Мама верна тебе была, не то что эта…!

– Заткнись! – кричит Молот, кидаясь на Горна.

Щаз-з! Ловлю обоих за воротники, раскидываю по углам, кричу:

– А ну, ша! Раскудахтались, петушки! Молчать! Куда со своими детскими, незрелыми умишками во взрослую жизнь полезли, а? Судят они, рот разевают. Молчать, на куй! Своих баб заимеете, детей народите, тогда судить будете. Ясно? Щенки! Горн, не угомонишься, в бочку с водой суну, враз остынешь. И вообще, марш скотину убирать! Наказан! Сегодня никуда не идёшь. Перетопчется твоя зазноба денёк, будешь знать, как пасть на отца разевать. А ты что скалишься, Молоток? Кузня твоя! Чтоб блестело, как котовы яйца. Баню стопил?

– Когда? – выдал петуха Молот.

– Я стопила, – тонким голосом говорит Пламя, – и воду мы натаскали.

Две головы в двери кузни – русая снизу, медная выше.

– Не стыдно, а, мужики? Девчонки малые воду вам, лосям, носят, а вы на отца хавальник разеваете, перед наместником рисуетесь! Щенки! Подальше от начальства, ближе к кухне. Бойся милости властителя больше его гнева! Бестолковые.

– Да ты кто такой вообще? Явился невесть кто из скверны, распоряжается тут! – визжит Горн.

Меня сносит в сторону ураган, Горн оказался перекинут через неостывшую ещё наковальню, штаны его оказались сдёрнуты, задница – выдрана ремнём. Клем порол сына и приговаривал:

– Знай своё место! Знай своё место! Держи язык за зубами! Держи язык за зубами! Не лезь прежде батьки в пекло! Не лезь прежде батьки в пекло!

Закончив воспитательную беседу, Клем забросил сыромятную полоску, которой порол сына, в угол, сплюнул на пол, вышел. Горн басовито выл у наковальни.

Я тоже вышел. Опрокинул ведро воды на голову, чтобы остудить эмоции, сел на лавку у колодца.

– Дядя Андр… – тонкий голосок.

– Что, малышка? – спрашиваю, не поднимая головы. Вода текла по волосам, по спине.

– А вы правда из скверны?

Боится? А почему на колени лезет?

– Нет, лапушка. Я и в церкви сегодня был. Этот милый дедушка чистильщик меня своей водичкой с ног до головы облил, всего обнюхал. Ничего не нашёл. Не бойся.

– Я и не боюсь, – гордо заявил этот русоволосый ангел.

– А сжигатель старый и нюх совсем потерял, – заявила Пламя, тряхнув медной косой. – И мы рады, что он ничего не унюхал. Ты нам понравился.

– Ты такой большой и красивый! И пироги у тебя вкусные, – заявила Росинка. – А на Горна не обижайся. Он не злой. Он как волос меж ног заимел, совсем глупый стал.

Я рассмеялся:

– Всё-то вы знаете!

– Мы уже большие! – гордо возвестило рыжее Пламя. – Я на будущую весну в школу магии поеду. Буду, как Малашка, красный плащ носить!

– Серьёзно? Да ты маг?

– Я буду магом! – гордо возвестила девочка, протянула ладонь, на которой затрепетал язычок пламени, как от зажигалки, но тут же девочка погрустнела: – Поэтому Горн и обижается. Говорит, мать меня нагуляла. Он не злой, маму тоже любит, но по своей скучает. Он хороший. Но совсем глупый.

Я опять рассмеялся. Разговор с девочками был как бальзам на душу – бестолковый, но приятный. Ничего я не узнал, ничего не понял, а полегчало. Расцеловал этих ангелочков, отпустил. Пошёл собираться в дорогу. Шмотки мои высохли. Утюга я не видел. Не предстану при параде, но и в коротких вещах Клема не поеду. Я не светская львица, конечно, но и не бомж какой! Имею гордость за мундир свой, хоть и оказался в нём случайно. Мог же и в спортивках угодить сюда. Усмехнулся, представив себя в трёхполосочных адиках. Чисто Колян. Что знает тропинки заветных полян.

Клем проводил жену с бани до дома, подошёл.

– В этом поедешь?

– Есть варианты?

– До Медногорска доберёшься в моём, а там на базаре купим. Сшить не успеют, готовое платье подберём.

– С хрена ли? Платья я не ношу, не баба, чай! Да и на какие шиши купим? Ты меня спонсировать собрался?

– Я иной раз тебя совсем не понимаю. Ладно, говор странный, но иной раз вообще ничего не разобрать. Платье – это готовая одежда полностью. Штаны, портки, рубаха, кафтан, куртка, плащ, шапка. На что купим? А ты свои накопители будешь продавать?

– Какие накопители?

Клем сходил куда-то за отхожее место, покопался там, вышел, отряхаясь. Ах, брюлики с ювелиркой!

– А я забыл про них. – Я их оставил в карманах и даже не обратил внимания, что после стирки их не оказалось.

Клем сел рядом на лавку, повесил голову, помолчал. Потом посмотрел на меня, сказал:

– Иной раз ты меня удивляешь. Разумностью своей. Действуешь и говоришь как маг. Или как благородный. А иной раз – ей-ей, блаженный. Ну, как можно забыть про такое? На это весь наш городок купить можно. Вместе со смотрителем.

– Так дорого стоит?

– Накопители сейчас не умеют делать. А маг без накопителя – боец на полчаса. Ну, Малек точно. Есть, конечно, сильные маги. С большой внутренней силой. Но чем сильнее маг, тем больше он готов заплатить за эти камни.

– Значит, я богат?

– И ещё как!

– А я вот тебя и Об… того молокососа не понимаю. Носитесь со мной, блаженным, как дурачок с писаной торбой. Что бы – клинком по горлу, голову чистильщику, и ваше всё, а?

– Вот я и говорю, удивляешь ты меня. Ты правда к богатству равнодушен? Или настолько рассеян?

– Ты правда работал на предка Обереста? Или настолько глуп, что служишь теперь сопляку?

Клем зашипел, как рассерженный кот, бросил мешок мне под ноги и ушёл в дом.

Глава 9

Светило ещё не встало, а подворье кузнеца – рассерженный улей. Разбуженный шумом, высунул голову из сеновала, застал картину примирения – Горн положил буйну голову на грудь Ромашки, она его гладит по волосам, что-то говорит с нежностью. Клем и Молот суетятся у запряжённой Лохматки.

Сбегал до удобств, умылся из поильника в конюшне – вода там тоже чистая, у Клема не забалуешь. Пальцами расчесал короткие волосы, выгоняя травинки. Только тогда явил себя народу.

– Меряй, – кивнул Клем на висящую на коновязи кольчугу и надетую на кол большую глубокую каску, больше похожую на миску с кольчужной сеткой. Типа шлем.

Натянул. Молот помогал. Ага, а кольчуга – не сплошная рубаха, имеет кожаную основу, а под мышками до низа – распашная. Продеваешь в ворот голову, подтягивается в размер кожаными ремешками с боков. Такая кожаная куртка, усиленная кольчугой. Нормально, чё!

Шлем тоже не миска. Имеет подшлемник. Так же в размер подгоняется.

Я так понимаю, что это вариант для ополчения. Когда размер не имеет значения.

Клем осмотрел меня, скривил морду, махнул:

– Пойдёт. Всё одно подогнать что-то стоящее не успеем. Каким оружием владеешь?

– Автоматом, – усмехнулся я.

– Не знаю такого. Меч, копьё, топор? Лук?

– Нож, – вздохнул я, – штык.

– Штык? Что это? Как? Покажи!

Молот принёс двухметровое копьё. Я показал. «Штыком коли, прикладом бей!»

– Сойдёт. Ножи свои возьми. Щит. Если на бродяг нарвёмся, отобьёмся. Не одни будем, чай.

Поверх кольчуги надел подаренную портупею. На кольца на ней нацепил нож. А, что мелочиться! И туристский топорик тоже. В чехле. И складную лопатку в чехле. На поясницу. А вдруг? Артналёт – окопаюсь. Ха-ха!

Клем махнул рукой на мою придурь. Спросил:

– Что решил по накопителям?

– Думаю, везти с собой всё – неразумно, – бросил ему обратно мешок с ювелиркой. – Отбери столько, сколько нужно. У тебя маг в семье растёт. И вообще, неразумно продавать то, что купить нельзя.

– Нет, ты не совсем блаженный. Просто дурак, – усмехнулся Клем. – Какое тебе дело до моей дочки?

– А какое ей до меня дело? А тебе? Я же брат твой, забыл? Родственник. А вот и наше светило! Иди сюда, дитя!

Пламя, сонная, не убранная, в ночной рубашке, босая, подошла. Я отобрал мешочек у Клема, высыпал его содержимое. Осмотрел. Вот! С рубином. Или не рубином, но тоже красный. Да и просто красивый кулон. Водрузил на шею девочке. Огромными, не верящими глазами смотрит на меня. Сказать ничего не может. Сейчас расплачется.

– Ну-ну, будущий великий маг! Не пристало такой взрослой и красивой девушке сопли пускать! Это твоё. Пусть этот хлыщ в красном плаще удавится.

Ну, вот, улыбнулась. Кинулась ко мне на шею, тщетно стараясь её, шею, сломать. Потыкалась мягкими губами в щетину.

– Задушишь! – притворно хриплю я. – Папу твоего накажут, что не довёз арестованного до следственного комитета.

– Я покажу маме? – спросила сияющая девочка.

– Твоё же. Маме – покажи. И Росинке. Больше никому не говори. Люди знаешь какие злые? Отобрать захотят.

– Не дам! – пискнула Пламя, зажала кулон в руке и порхнула в дом.

– Описается от радости. В отхожее место же шла, – вздохнул Молот.

– Зачем? – спросил строго Клем у меня.

– Что легко пришло, легко должно уйти, – пожал я плечами. – Иначе беду накликает. Да и нравится мне делать подарки. Особенно красивым девочкам.

Клем покачал головой:

– Теперь спать с топором надо. С женой – приятнее.

– А ты не говори никому.

– У баб язык что помело, – буркнул Горн.

– Чья бы корова мычала, а ты бы молчал, – ответил я. Горн опустил глаза.

Клем выбрал кольцо с круглым камнем тёплого цвета, засунул за пояс, остальное спрятал в мешок, пошёл ныкать в схрон.

– Клем, – спросил я, когда тот вернулся, – меня в темницу посадят или отпустят?

Он пожал плечами:

– Властитель ко мне неплохо относится. Но время сейчас тяжелое. Соседи наглеют. Легче же прийти и отобрать, чем потеть самому. Власть императора совсем ослабла, распоясались властители и князья. Друг дружку режут, кровь как водичка стала. Нервный Красная Гора. Потому не знаю, чем обернётся.

– А как бы его умолить? Может, ему подарок какой? За прописку на его земле. У нас так принято. Не подмажешь – не поедешь.

– И у нас так же. Но Гора гордый. Благородный. Ещё и осерчает.

– А давай ему меч лича подарим. Сам же сказал, хорошая сталь. Пока я научусь мастерству меча, сколько времени пройдёт. Если вообще дойдёт до обучения.

– Хм, а это мысль! Меч взят с боя, с легендой. Не умалит его чести, наоборот!

Клем кинулся в кузню, притащил чёрный от угля свёрток, бросил в телегу. А я – щит, копьё и шлем туда же. Тащить на себе ещё!

– Надо только ножны подобрать, – говорит кузнец.

– Не надо. Легенда должна быть достоверной. И сломанный артефакт тащи. Ружьё моё. Как будем обосновывать победу над тварью?

– Нет. Ты не дурак, я понял. Ты придуриваешься.

– А то! С дурака взятки гладки.

Выехали. И сразу же увидели разгадку причины скверного запаха на улицах без наличия источника запаха – вонючая бочка на колёсиках, два быка в упряжи и трое «узбеков», собирающих мусор с улиц в бочку. Круто! Имеется понятие гигиены.

Оказалось, не совсем так. Когда покинули стены города и внешнего вала, уткнулись в длинную вонючую компостную кучу. Понятно. Удобрения. Не говно это, а ценный стратегический ресурс для выживания. Почвы бесплодные. Вон, кругом голая степь. Травы стоят бедные, блеклые, редкие. Деревца как в тундре – маленькие, перевитые, слабенькие, больные. Ничего само не растёт. Прежде чем полопать, надо хорошенько потопать.

Вот и видимый результат слева от дороги – квадрат леса. Идёт по следу компостной кучи. Ещё дальше – уже вырубка. Сонные лесорубы разбредаются по рабочим местам под охраной воинов. Как конвой. Еду в Магадан! Вот откуда древесина появляется. Ещё дальше – справа от дороги – чисто лагерь римских легионеров: квадрат со стороной в километр, образованный рвом и валом. На углу схода валов стоят три рубленые башни. Четвёртая в процессе. Блестит свежей древесиной. Уже визжат пилы и стучат топоры. Правильно, светило встало – арбайтен, шнеллер, швайне! Ассоциации не верные, но периметр, деревянные вышки, работяги и охрана. Не хватает мотоцикла БМВ с МГ-34 в коляске и эсэсовцев в горшках на головах, с закатанными рукавами и МП-40, и горжета фельджандармерии на шее. В детстве столько фильмов пересмотрено «про немцев»!

У дороги, руки в боки, стоят двое – один явно стражник, ибо в броне, второй мастеровой, одет как Клем. Останавливаемся, приветствия. Видя интерес, Клем представляет меня. Ну, угадал. Один начальник стражи этого БАМа – село Рассветное (на восток от Медвила), он же директор и главный администратор, второй – мастер-строитель. Прораб. У воина медная цепь с вилами, у строителя – знак масонов на железной цепи. Такой вот вольный каменщик. Усмехнулся – и тут они! Прямо масонским заговором завоняло. А, не, это Лохматка. Вносит посильный вклад в плодородие этой дороги.

Клем перетёр с масоном какие-то производственные вопросы – что-то про рукоятки и древки для оружия. Дружески поматерились, торгуясь, подкалывали друг друга. Один сетовал, что Клем ограбил всю Зелёную башню, а всё цены жмет, другой отбрехивался, что масон получил олигархическую должность и пилит государственный пирог госзаказа, а цену ломит – за бесплатные отходы лесопереработки. На том и порешили – что отпускные цены не изменятся.

А стража перетирала своё. Хмурились, шушукались. Вот руку даю на отсечение – не вопросы правопорядка. У нас в Афгане ротный с начштабом полка так же шушукались. Оказалось, в баках задних дверей брони вместо топлива была заправлена брага. Пока везли, взбалтывали, да на жаре по блокпостам развезли отличные антидепрессанты. И такие вот спецоперации иной раз проводила наша бравая разведрота.

Зато позавтракали из котла строителей коммунизма – тьфу, строителей населённого пункта, он же блок-пост Рассветное.

Двинулись дальше. Как мы удачно едем! Прямо вижу вживую весь техпроцесс освоения целины. За Рассветным опять возня. Охрана, мужики – быками выкорчёвывают пни. Думаете, сжигают? Сжигают. Но в городе. В домашних печах. Это дрова. Бережно отбивают землю, корни рубят, тащат в кучи. Камни – в другие кучи.

Ещё дальше появляются лесополосы вдоль низеньких каменных стен. Вот куда пошли выбранные из земли камни! Деревья пока молодые. Меж лесополос поля. Маленькие лоскутки. Ну, тут комбайнов нет. Это сухопутным кораблям простор нужен, а тут быки и лошадки. Более манёвренные, но менее производительные.

Кстати, привык, что хлеба у нас растут, как моря. Ветер гонит желтые волны. Тут злаковые – хиленькие, колос жиденький, зерно меленькое. М-да, борьба за существование. Земля бедная. Так ещё и твари разные достают. Мы уже встретили за наш короткий путь под сотню здоровых мужиков с оружием. Они не пашут и не сеют. Они защищают. А их тоже кормить надо. И коней их. И семьи. Понятно, почему свиной окорок – праздничное блюдо. Тут или сам зерно ешь, или скотину кормишь. Или траву для скотины выращиваешь, или зерно для хлеба себе.

Поля сменились полосой лесонасаждений. Теперь по обе стороны дороги. Ух ты, ульи! Пасека! Мед! А, ну да, сахарный тростник – это там. А тут сладкое – мед да патока. Да слова льстивые и лживые – в уши. Диабет не страшен. Тут, скорее, рахит. Вон сколько их, с явными признаками рахита. Даже среди стражи.

Опять вырубка, корчёвка. Зачем-то сняли плодородный слой и засыпали всё белым порошком. Известь, мел, гипс? Не знаю. И зачем сыпят этот белый толчёный минерал под слой плодородной почвы, тоже не знаю. Ни хрена себе севооборот! Поле под паром на тридцать лет! Вместо клевера – деревья. А трудозатрат сколько! Умопомрачительное тут сельское хозяйство. А говорили, у нас в СССР Минсельхоз – чёрная дыра. Их бы сюда, говорунов! Птичек-петухов, отличающихся умом и сообразительностью. Быстро бы поняли, что здесь им не тут!

Но восточнее урожайность явно лучше. Прямо волна идёт по полю. Нарастили плодородный слой? Или белые удобрения так сработали? Не знаю. Не почвовед я. И не агроном. И не сын Агропрома. Я – детдомовец. Отец мой Хаос, мать – Война. Как убивать и умирать, я знаю. Как выживать в бою – знаю. Как прокормить себя в таких вот условиях – понятия не имею! Те навыки выживания, которым нас учили, тут слабоприменимы. За пределами этих тщательно возделанных и охраняемых клочков – пустыня. Одному тут не выжить. Надо налаживать коммуникации с аборигенами.

Глава 10

К вечеру открылся с возвышенности ещё городок. На воротах тоже красные вилы на стягах, полощущихся на порывах ветра. Это Ямы. Почему ямы? Потому что земля несколько раз проваливалась в округе. Почему проваливалась, Клем не знает. Село уже старое. С него и начались землевладения бывшего сотника наёмников по прозвищу Медные Вилы.

– Он же не рыжий. Почему Медные Вилы?

– Зато Гора рыжий. Спас ему жизнь Вилы. И на земле помог удержаться. Только всех своих людей потерял. Тогда и стал Медными Вилами. Не Кровавым же Вилом его называть?

– Ну, не всех же. Мы-то с тобой живы, – вставил десятник. Как его там – Крап? А где берет твой краповый?

– Получил Вилли наш надел земли, приставку в имя. Теперь он знать. Ему бы ещё наследственный титул получить, чтобы дети его прямо дворянами рождались, – продолжил рассказ Клем. Так вот причина таких неформальных отношений аристократа и кузнеца! Аристократ-то свежеиспечённый. А вчера – простой рубака.

– Ну, не все! – смеётся Крап. – Я знаю по крайней мере одну его дочь, что дворянкой не станет. Никак.

Клем стеганул его плёткой, но не попал. Ловкий этот Крап. Отъехал, ржёт. Весь его десяток – тоже.

– Это он про кого?

– Росинка.

– Да ты чё? А ты? – удивился я. – Вот это поворот!

Клем косо посмотрел на меня, вздохнул, пожевал усы, начал неуверенно:

– Не знаю, как у вас, а у нас тут апокалипсис случился. Людей погибло столько, что ещё тыщу лет будут вылезать бродяги – не перебить. Людей выжило очень мало. Меж поселениями связь… ну, какая связь? Друг о друге и не знали порой. Знаешь такое – вырождение крови?

– Знаю. Понял тебя.

– Это сейчас стало полегче. Вишь, полдня едем – ни одного бродяги. А раньше из-за стены нос не высунуть было. Ничего нет, жрать нечего, одарённые рождаются – научить их некому. Любая свежая кровь – выживание рода. Право первой брачной ночи. Дворянами обычно становятся не самые слабые. Ребёнок от такого – радость в дом. Это сейчас стало как-то неловко от этого всего. Дремучими обычаями стали называть. Вот и Горн не понимает. Ну, прижила мне моя зазноба двух деток. Так и я раскидал семя своё. Понимаешь? Или осуждаешь?

– Не осуждаю. Понимаю. Любишь её, не осерчал на неё – это главное. Твоя жизнь, твоя жена. Свою… Не знаю. Погоди, ты сказал двое. Горн?

– В том-то и дело, Горн и Молот – мои. И народится – мой.

– Пламя? – удивился я. – Чья?

– Увидишь, – усмехнулся Клем. – Да ты, кстати, тоже свежая кровь. Если не найдёшь себе пару, будут сложности. Бабы они такие змеюки, такого тебе наворочают, замучаешься к чистильщику бегать.

– Во как!

– И мужья их тоже. Кому не захочется такую башню в семью?

– Икать колотить! Вот я попал!

– Ещё как! Будь готов, что бабы вокруг тебя начнут хороводы крутить. А ты думал, я для чего тебя к Сластёне водил? Обо всём договорился.

– Так вы разговаривали? – разочаровался я.

– Одно другому не помеха. А с ней бабьё боится связываться. Проклянёт – матка отсохнет.

– И стоять не будет.

– А ты за языком следи. Вот, взял и обидел её. Ладно, платок ей красивый в Медной Горе купишь – оттает.

– Понял. Слушай, ещё вопрос. Вот сотник Вилли стал дворянином…

– Да, знаменосцем Медной Горы.

– Что это значит?

– Если Гора поднимет знамя, ну, воевать кого соберётся али отбиваться от кого – Медвил выставит войско под знамёна Красной Горы. А Гора – знаменосец Гороха. А Горох – знаменосец Волков.

– А Волки?

– Волки – великие князья. Кровь великого дома.

– Император – Волк?

– Сейчас император – Лебедь. Прошлый был Сокол, – и смотрит так хитро на меня.

– Понял. А до Сокола?

– А до Сокола были Драконы.

– Драконы – это герб? Или реально – драконы?

– Герб. Но говорят, что до апокалипсиса драконы им были кровной роднёй.

– Всё, приплыли… Хорош, голова лопнет. Смешались в кучу кони, люди. Пожрать бы.

– В Ямах трактир неплохой. Плохо, что единственный в округе. Пива выпьем, – Клем мечтательно закатил глаза.

– Дорого, наверное.

– Не дороже денег.

– Слушай, только коротко – дворяне только те, у кого земля?

– Нет. Совсем нет. Есть личное дворянство. Правда, не наследственное. И «ал» не приставляется. Но цепь серебряную носить можно, – характерно посмотрел на меня. Ё! Александр. Ал-экс-андр. И цепь серебряная. Бывший властитель Андр. Так переводит дефектный дешифратор моё же имя моим же языком. Надмозг хренов! Устроил мне игру слов, сука! Так, завязали представляться полным именем!

– За личную достойность могут произвести, – продолжал кузнец. – От властителя и выше родом имеют право производить в дворянское достоинство. Правда, те, кого произвел властитель, дворянами считаются только при его же дворе. А вот князья производят в дворяне без оговорок. Да, маги, закончившие Университет и защитившие звание мастера на выпускном испытании, получают полное личное дворянство. То же касается мастеров света и чистоты и мастеров-охотников за тьмой.

– Так. Стало хуже. Голова щас лопнет. Но первое – что будет с самозванцем?

Клем усмехнулся:

– Разоблачение и очищение светом. Костёр.

– Не забалуешь. Цепь придётся снять.

– Не обязательно. Поверх одежды не носи – тогда это твоё личное дело. А вот когда поверх одежды, то ты этим требуешь к себе соответственного обращения. А это должно быть обоснованно.

– Второе – что за охотники?

– Одна из гильдий. Была одной из гильдий наёмников, но потом стала заниматься только тварями, нечистью, нежитью и скверной. За заслуги перед императором в очистке мира от порождений хаоса имеет особое положение.

– Они только всяких тварей изводят?

– Ага. Там такие воины – мрак! Маги через одного. Благо, в дела мирские не влезают. Договоры обычных наёмников не берут. Они вне войн людей с людьми, людей с иными светлыми разумными и вообще – светлыми меж собой. Они только тьму изводят. Но не бесплатно. И услуги их стоят очень дорого.

– Сколько?

– За Зелёную башню они бы запросили тысяч пятнадцать золотом.

– Это много?

– Ну, как тебе сказать. Очень много, но насколько много? Вот смотри. Переночевать в трактире Ям, номер на двоих – медяков двадцать. Самый лучший номер. Наесться до отвала и напиться пива – ещё столько же. Жалованье стражника в Медвиле – серебрушка в месяц. Это шестдесят медяшек. Считай, двенадцать – ну, пятнадцать серебрушек в год, если смотритель одарит за усердие. Золотой – шестьдесят серебрушек. Вон, Крап получает золотой в год. Жалование полусотника. За прежнюю доблесть. Глак с меня запросил двести пятьдесят золотых. Но он лучший учитель боя. У него дар – передавать навык. Учит очень хорошо и быстро. Он – редкость. Для меня этих денег не поднять. Бы…

– Ничего себе аппетиты у охотников!

– Так и делают они всё быстро. Вычищают скверну, как метлой. Там такие бойцы! Но тоже гибнут частенько. Да и мало их. Мастеров чуть не поимённо знает весь мир. Их мало, скверны – много.

– Понятно. А без них?

– А без них – долго, нудно, годы, десятилетия, сотни погибших. Ну, ты видел лича. Наконец-то! Пива попьём!

Ямы был несравненно богаче и крупнее Рассветного, размером с Медвил. Но Медвил крепость, а Ямы – укреплённое селение. Замка нет. Вместо замка – деревянный детинец в центре. Да и детинец этот – просто Старые Ямы, старые укрепления более древнего района города, с которого тот и начался. У площади. Напротив детинца, через площадь – каменный (не много, не мало!) храм, другие стороны площади образует управа, и напротив – таверна. Странно, чтобы остановиться на постой, надо пересечь половину города.

– Тут и заночуем. А завтра будем уже в Медной Горе, – сказал Клем, бросая поводья мальчишке, что выскочил навстречу. Кони стражников десятка Крапа уже были рассёдланы и стояли носом в кормушки. А сам Крап со своими людьми вовсю набивали животы. Ага, нам оставили место за столом. И даже уже всё заказали.

– Ну, приступим, помолясь! – потёр я руки и накинулся на еду.

Тушённая с печенью капуста. Или что-то другое, но по вкусу – капуста. Никогда не любил. А тут на ура пошла. Пиво было густым, но невкусным. Но тоже легло хорошо.

И стало – хорошо. Даже официантка преобразилась в довольно милую особу. Тьфу, да от неё же тухлой селёдкой несёт. Блин! А эти кони стоялые ржут, видя, как у меня резко упал… интерес.

Клем тоже ржёт. Намекаю ему, что поспать бы совсем не мешало. Неплохо бы и в номера. Удивляется:

– Зачем платить? У меня тут кума недалеко. Дом большой, вдовствует уже несколько лет. Детей переженила, замуж отдала. Разлетелись. Места – вдоволь. Обидится, что на постоялом дворе остался. Идём. Нет, Крап, знаю я тебя! Полночи гудеть будете! Тут буяньте. А кума у меня – праведная.

Ответом на эти слова дружный ржач.

Идти, правда, недалеко. Открыли быстро. Радостные приветствия и объятия. А кума вполне себе. Да ещё так прижимается! Закудахтала, налетели какие-то люди, двое мужиков – старик и парень. И две девки.

Проводили в баню. Не остыла ещё. Класс! Смыл дорожную пыль и пот. Выхожу – одежды нет. Клем смеётся:

– Завтра чистое будет. Ничего не пропадёт, не переживай. Кума праведная, я же говорил. Примеряй. Вот, подошло. Ничего, что коротко. Переночевать хватит. Не надо стесняться. Некого. Кума дворню отошлёт.

А в доме стол накрыт. Из-за стола да за стол. За столом – кума и девушка, что суетилась, подавала, накрывала, стеснялась. По словам кумы Клема, её дочь. Замуж выскочила, месяц замужней побыла, да пропал муженёк её. Ушёл с товаром купец, да полгода уже и не слыхать. Бывает. Мир жесток.

Я ещё плотнее утрамбовал пищу в и без того сытый желудок, затопил всё настойкой. Да так мне похорошело! Кумовья уже не стесняясь, похихикивали, щупают друг друга.

Видя, что клюю носом, хозяйка велела дочери проводить меня. Да не пьяный я! Сытым таким давно не был.

Какой кайф! На перине да на постельном белье! На хрен все эти рубахи-портки. Блин, трусы тут не предусмотрены. Ну и…! Раскинулся.

Шаги. Под одеяло – нырь! Прижалась тёплым боком.

– Эй, ты чего, девонька! У меня же бабы давно не было! Не сдержусь я! – возмущаюсь.

Рука сразу – хвать за нужное место. Прыг она на меня – поздно. Уже не сдержался. Прижалась вся, будто впаяться хочет в меня, шепчет горячо:

– Хорошо! Хорошо! Ещё! Ещё! У тебя не было, а у меня? Этот, старый, своротил да пропал, туда ему и дорога! Хрыч немощный, сморчок плюгавый! А-а-а!

Упала на меня, целует щетину, трётся лицом, уткнулась под мышку, глубоко вдыхает:

– Мужиком пахнет! – говорит восторженно.

Вот тебя проняло, девонька!

– Понесёшь, а муж вернётся?

– Вернётся или нет – то не ведомо, – отвечает. Села обратно на меня, гладит. – А ребёночка знаешь как хочется? А если будет такой же, как ты – великан? Это же радость! Матушка так и сказала: «Иди и понеси от него!» Так что не уйду, пока не выдою тебя досуха!

Впилась поцелуем.

– Ну, тогда приступай, – давлю ей на плечи. Быстро поняла, что требуется. – Вот так. Старайся, девонька. Ночь вся твоя. Ого, молодец! Теперь – я!

Переворачиваю. Как там? Нефритовый стержень в какую-то пещеру? Или в раковину?

– Тише ты! – шепчу. – Весь дом поднимешь на ноги!

– Плевать! Ещё!

Ну, вот! А обещала – всю ночь. Ловлю губами локон спящей любовницы. Вдыхаю её аромат полной грудью. Мне нравится её запах. Значит, генетическая совместимость. Ребёнок должен прижиться. А оно мне надо? Не особо. Ей надо? Её проблемы – как-то не по-мужски. Да о чём я? Может, и не вернусь я с этой долбаной Медной Горы! И вся недолга. Нет человека – нет проблемы.

И так как в сказке. Одни плюшки – заботятся обо мне. Кругом – друзья-товарищи. Носятся со мной, как с принцем крови. Хотя принц-то как раз и скрывается.

Одно плохо. Я уже долго живу. Вторая жизнь пошла. Неплохо так пошла. Но знаю, чем лучше тебе было, тем сильнее будет похмелье. Вот это и тревожит. А-а, пох! Мы, пофигисты, народ пречистый. Нас не заманишь… не помню, чем. Как там говорила одна особа: «Я подумаю об этом завтра!» Надо поспать.

Глава 11

Надо же! Утро красит. Молодое сочное тело под боком в утреннем свете! Ещё как красит. Тёплая, распаренная со сна, мягкая такая. Вскрикнула со сна:

– Какой же ты большой!

А вот ты – такая сладко узкая! Как девочка. Аж зарычал, как зверь.

Завтракаем. Морды у всех, бл…, довольные, заё… заспанные. Глаза сияют. Девонька глаз не сводит с меня. Смотрит на мать, смущается. А хозяйка тоже хороша – так и тра… имеет меня в виду глазами своими, бл…, жадными. Клем посмеивается в усы. Довольный, что тот самый кот, у которого усы в сметане.

Экипируемся в выстиранную, высушенную и, казалось, выглаженную (как?) одежду, в вычищенную броню и обувь.

Провожают до сеней. Девонька обнимает меня страстно, я её – нежно, бережно. Вся она такая – нежная, мягкая. Явно маменькина дочка. И это в средневековье-то? Где у женщин мускулатура крепче, чем у моих современников в пиджаках и штанах! Раздавить её о броник?

Удивила кума. Тоже залезла на шею, всего расцеловала, шепнула, что ждёт в гости, и даже за пах меня цапнула и сжала. Я оху… ох, и удивился. Кошусь на Клема – вот котяра, посмеивается.

Но это только цветочки. Ягодки были в виде одиннадцати страдающих с похмелья бойцов, с их солдатскими подколками. Я их вежливо и недвусмысленно послал. И даже так подробно описал маршрут, что навигатор не нужен. Одна беда:

– Красиво ругаешься, – восхитился Клем, – только ничего не понятно!

Да, велик и могуч русский мат. И язык – тоже. Непереводим. Тоже странно. Почему дешифратор мат не переводит? Идёт прямым текстом.

Мне сегодня пейзажи сельских пасторалей и суровых реалий борьбы за существование – ниже пояса. Ещё ниже. Ещё. Вот. Тут. Падаю спиной в телегу, головой к спине Клема, что сегодня за водилу этого пылесоса, прям на груз, укрытый дерюгой – а бронежилет мне на что? Ноги, с колен, свешиваются, болтаю берцами, как в детстве.

Я уже много прожил и знаю, что вся жизнь наша состоит из сплошного дерьма. И если не уметь насладиться кратким мигом, лишь мигом одним, когда тебе хорошо – вся жизнь так и будет в стиле нуар. Потому я заголосил:

Хорошо гулять по свету

С карамелькой за щекою!

Согласен, песенка детская, но уж какая в голову пришла. Тем более всем – до лампочки. Пою-то я по-русски. Поэзию, песни особенно, попробуй, переведи. Да чтобы и в лад, и смысл сохранить.

Наш ковёр – цветочная поляна,

Наши стены – сосны великаны,

Наша крыша – небо голубое,

Наше счастье – жить такой судьбою!

– Хорошо поёшь! – говорит Клем.

– Ну, повезло, есть такое, – отвечаю, – я ещё на гитаре играю. И вышивать могу. Крестиком. И на машинке – тоже.

– У тебя так каждый раз?

– Что?

– После этого.

– Нет. Обычно в сон клонит.

– А сейчас что?

– Жить – хорошо, глубокоуважаемый мастер Клем.

– Это так! – хмыкает кузнец, отворачиваясь.

– А хорошо жить – ещё лучше!

– И не поспоришь! – воскликнул он. – А давай вместе что-нибудь споём?

– А давай! Давай про наших спутников. Попробую перевести. Не знаю, как получится.

Наша служба и опасна и трудна.

И на первый взгляд как будто не видна…

Клем сначала кашлял. Всё кашлял и кашлял. Простыл? Поперхнулся? Или подумал, что песня – намёк? Но на следующей песне кашель прошёл. И он тянул басом:

А что нам надо – да просто свет в оконце,

А что нам снится – что кончилась война.

Куда идём мы – туда, где свет светила,

Вот только, братцы, добраться б дотемна!

Голосили всей толпой. В этот день стража от нас, тихоходных, не отрывалась. Понятно – Интернета нет. Телевизоров, магнитофонов – тоже. Даже ансамбль песни и пляски народов Крайнего Севера Краснознамённой боевой флотилии украинских степей не заезжает в гости! Скучно, господа! А душа требует. Развернуться и завернуться. Я уже давно сел в телеге, отбивал ритм по шлему, как по барабану, болтал ногами в такт песням и раскачиванию телеги на неровностях дороги. Стража пела самозабвенно, с лёгкой отрешённостью в глазах.

Дорога в этот день если и не была короче, то быстрее её одолели точно. И веселее. В городские ворота втекали широкой людской толпой. Народ, слыша, как мы голосим, уравнивал скорость движения с нами, слушал. Если я, коряво, переводил – пели. А потом хором горланили местные песни. И было это только начало.

На постоялый двор так толпой и ввалились. Вечер только начался! Крап носил по кругу мой шлем, я пел, стоя на столе, запивал пивом. Даже уже не пытался переводить. Ну, как я переведу «Бесаме мучо», если я её только на слух и пою? А из песни «Битлов» только слово «естедей» и могу перевести? Как-то обходился. Говорят, бизнесмен должен знать язык Байрона и Шекспира. Ну, не знаю. Я бизнесменил в такой лиге, где чёткое владение феней и матом, ножом и автоматом – гарант если не успеха, то выживания точно. А вот язык Байрона – как банный лист на ягодице. Столь же бесполезен, но и даже показывать при людях – стрёмно. Братва не поймёт.

Глава 12

Чем закончился сей томный вечер, я не знаю. Очнулся только утром от дикой головной боли, с огромной шишкой на лбу, с теплой грелкой под боком.

– Шо, опять? – просипел я, как тот волк. И тут же застонал. Нет в этом мире водки, но и без неё управился. Нажрался до беспамятства.

«Грелка» открыла глаза:

– Пива?

– Какая же ты умница, красавица! И если можно – побыстрее!

Да, вот такой я эксплуататор! А я чё? Я – ничё! Она же эксплуатировала моё невменяемое тело? Пусть теперь подсуетится, чтобы этот организм коня не двинул. А вот и долгожданное пиво!

– Ты волшебница! Ты просто вернула меня к жизни! Дай я тебя расцелую!

– Хватит уже! У меня и так всё болит! – взмолилась бедняжка, пытаясь выбраться.

– Я этого не помню. Значит, не было!

А я – старый, похотливый кобелина! Когда справил нужду (если говорить совсем честно), то заметил, что эта умница не такая уж и красавица. Не уродка, конечно, но и не Клава Шифер. И грудь висит уже, да и пупок имеется, шрамы полосами, что появляются на последних месяцах беременности. Не девочка. Рожала, да не раз. Жопа – не орех давно. Кстати!

– Нет!

– Да!

– Не-е-ет! Да! Да! Да!

Лежит головой на груди моей, кудряшки встроенного в тело оренбургского пухового платка на палец наматывает. Я – её локоны на палец наматываю. Седые проблески. Так и я не вьюноша уже.

– Спасибо тебе. Мне было хорошо, сладко с тобой.

– Тебе спасибо, Северная Башня! – она целует меня в губы, в грудь, живот. Блин, я же не мылся! Надо её отвлечь!

– Как тебя зовут, прелестница?

Как пощёчину влепил – дёрнулась. Смотрит злой кошкой, как хвост отдавил кованым сапогом.

– Ты не узнал меня?

– А должен?

– И не пытайся!

– Как скажешь, киска! Ты не отвлекайся!

– Выметайся, старый кобелина! – вскочила, простынь тянет.

Ага, ща-аз! Ты совершенно зря меня раззадорила. Сегодня мне на суд. И я совсем не знаю, чем он закончится. Может, это крайний раз. Переворачиваю. Уже не кричит, зажала зубами подушку. Прости, но ты не молода, уже там всё как ворота в таверну, всю ночь разрабатывали. Вместе. Я же тоже не молод. Мне после такой ночи нужна стимуляция – покрепче. А тут ты, как девочка.

– Вот удивишь теперь мужа! – оказалось, прорычал это вслух.

Как реактивная торпеда, вылетает из-под меня. Мгновенье – я прижат к изголовью клинком кинжала у горла.

– Малышка, ты чего? – как можно спокойнее говорю я.

– Ты знаешь, кто мой муж! Ты знаешь, кто я!

– Понятия не имею. Я вообще первый день в этом городе. Никого не знаю. Убери нож. Мне неуютно.

Клинок режет кожу.

– Мне глубоко накласть, кто твой муж и кто ты там, за дверью, – скороговоркой говорю я. – Тут ты – моя женщина! Сегодня! Сейчас! А завтра – может не быть! Завтра я или труп хладный, или уеду, и никогда тебя не увижу! А мужу твоему я открыл калитку, и если ты не будешь глупить, порадуешь его, вернёшь интерес!

Нож отпустил мою кожу. Вырываю его, выкручиваю руку, наматываю волосы на кулак другой руки и фактически насилую её, приговаривая:

– Сейчас ты – сука, моя сука! Там ты можешь быть, кем хочешь! И иметь кого хочешь, как хочешь! А сейчас я тебя! Потом – казни меня, растерзай, но сейчас растерзаю тебя я! Ты сама заслужила, дерзкая девка!

Ну, и в том же духе. Нет, я не такой садист. Приятно, конечно, так доминировать, но она сама сдала себя полностью этой выходкой с ножом. Она боится, что я знаю, кто она и кто её муж. Значит, что? Она достаточно известная личность. А что эта знаменитость ищет среди пьяного простого народа? Приключений на свою задницу. Ну, вот! Как её колбасит! Нашла!

И это не всё. Это же было полчаса назад. Но совсем не бурно. Терпя, страдая. Ты ещё и властью обделена. Да немалой. Вон она, маска, валяется. Ты подавляешь, унижаешь. Обычно. А сейчас подавляют и унижают тебя. Порят, как девку трактирную. И как раз это тебя и забирает!

– Да, сучка?

– Да! Да!

Что и требовалось доказать. Лежит, растеклась, как сметана. Белая, рыхлая. Нежно провожу рукой. Дрожь. Разворачивается, хватает руку, целует, плачет. Обнимаю её, прижимается к груди, ревёт.

– Плачь, девочка, плачь. Никто тебе не обещал, что будет легко. Так?

– Знаешь, как противно надевать маску, переодеваться в служанку, искать себе самца? Всех этих наёмников, залётных купцов?

– Чтобы им от тебя нужно было твоё тело, а не возможности твоего положения?

– Да! – она вскинулась, властная такая.

Улыбаюсь:

– Девочка, мне же в самом деле глубоко плевать на твою жизнь. Я хотел тебя. Потом хотел тебя потрясти и опустошить. У меня получилось?

– О, да! – улыбается.

– Ты – красивая! – провожу рукой по лицу, по шее и дальше. – Сколько у нас ещё есть?

– Ничего нет. Видишь? – она указала на дверь. Под дверью – красная ленточка. – Закрой глаза. А лучше уйди в другую комнату. Сразу за мной не выходи.

– Не спеши, – встаю сам, поднимаю её. Поворачиваю так, этак, наконец отстраняюсь, смотрю пристально, опускаюсь на одно колено:

– Хотел запомнить вас, госпожа! Увидев вас ещё раз, вне этой комнаты, я не узнаю вас. Но забыть вас я не желаю!

Целую её руку. Как это принято. От низшего более знатному.

– Как ты мил, Северная Башня! – она целует меня, жадно смотрит, но тряхнула головой.

Понял. Падаю на скомканную постель, отворачиваюсь от этой истории, накрываюсь с головой.

– Входи, – слышу я.

Дверь даже не скрипит. В тишине – шелест одежд. Тихие возгласы. Я же – почти уснул. Разбудила меня женская рука. Развернула на спину, сдернула одеяло с ног, закинув на голову, и смачно, с чувством, поцеловала:

– Прощай, мой милый! И ты прощай, Северная Башня!

– И ты прости, девочка!

Смеётся. Слышу – дверь. Встаю, запираюсь изнутри. Одеваюсь. В кармане штанов нахожу женский перстень с камнем. Вот сука! Она мне заплатила!

Убью!

Глава 13

Светило уже высоко. Спать хочется – сил нет. Голова болит, похмелье жуткое. Как можно так ужраться пивом и тем, что они называют вином? На лбу шишка, будто по голове получил. Может, дрался? Порез на горле жжёт, кровит. Ищу на своём поясе флакон с мёртвой водой. Как одеколоном, смазываю. Онемело. Не кровит больше. Может, живой воды отхлебнуть? Полегчает. Ага, а где потом её брать? Тут не Тверской бульвар. Не Маасква. Тут «Обитель зла» в средневековом антураже. Как раз глотка может и не хватить. А похмелье снимается другими средствами. Более распространёнными, чем реликтовая живая вода.

Провожу ревизию. Голова совсем не варит. Броник на месте, шлема нет. Булат – имеется. Топор и лопата – в чехлах. В углу валяется кинжал. Подбираю. Да это не нож! Меч короткий! Обоюдоострый клинок, рукоять с перекрестием-гардой. Это не мой клинок. Как я его отшвырнул, так и лежит. И она не забрала. Не её?

И вообще – что за нравы? Чуть что – нож к горлу! Дикари-с! А вот ножен к этой довольно острой игрушке нет. За пояс заткнуть – порежешься. В руках носить? Стража будет нервничать. Да и все остальные – тоже. Тут народ нервный, и все с оружием. Как она ловко с ножом! Молодец, сучка!

Отрезаю от полотенца полосы, делаю петли на предплечье. Клинок привязываю к руке, рукоятью в левую ладонь. Опускаю рукав. Незастёгнутый рукав камуфляжа почти скрывает ладонь.

Надо идти. Клема искать. Открываю дверь, выглядываю. Коридор. Тишина. Спускаюсь по лестнице на первый этаж. Тишина. Дверь не заперта. Выглядываю – тихо. Блин, стрёмно. Кинжал прыгнул в руку, булатный в другой руке. В сенцах темно. И пусто. Вот я и во дворе. Тишина. Удобства нахожу по запаху. Калитка – я на улице. Столь же узкой и затененной стенами домов.

И где я? Где искать Клема? Так, когда мы входили в город, светило было там. И был вечер. И пришли мы с юго-запада. Сейчас светило тут. Пусть не утро – припекает уже прилично в макушку. Если пойти туда, то выйду к стене. Найду нужные ворота – найду трактир, он же постоялый двор, где вечером горланил. Пошёл.

Вышел к стене, прошёл через ворота, мимо внимательных глаз стражи, оказался на пристани. Твою! Лодки, корабли разгружаются. Люди снуют. Тут же торжище, шум, как на бирже. Проклятье! Как же мне плохо! Жарко, тошнит, голова болит, эти все орут. Нах! Пойду на запад. Вдоль стены.

За мной увязались какие-то люди. Ненавязчиво так сопровождают, как топтуны ментовские. Насколько я знаю, в средневековье в каждом городе были то ли гильдии воров-убийц, то ли ночные дворы. Так что надо держать ухи на макухе.

Как же мне плохо! Ну зачем я нажрался так? Дорвался? Молодым себя почувствовал, козёл старый? Знаю ведь, что от этих местных суррогатов похмелье сильнее, чем от водки. Потому как сладкие все.

Выхожу на берег реки. Вода чистая, песочек. Камышей и ряски нет. Стена крепости – над головой. Шлем стражника плывёт сверху. Топтуны стоят и в открытую смотрят на меня, переговариваются, посмеиваются.

– Что? – кричу им.

– Северная Башня? – смеясь, спрашивают.

– Ну, допустим. А что?

– Голова не болит?

– Болит.

Ржут, аж в поясе согнулись.

– За вэдэве! – кричит, захлёбываясь смехом, один, ещё сильнее ржут.

Что я учудил вчера? А, болт на вас! Жарко. Иду к берегу, распуская на ходу ремни.

Смех прекратился. Я даже обернулся. Смотрят напряжённо. Что, блин, опять? Посмотрел в воду. Чистая река. Вон, мальки на мелководье хоровод водят. Захожу. Холодная! Хорошо-то как! Курнаюсь. Стоя по плечи, скребу себя руками. А на берегу – толпа зевак. На стене – три шлема замерли уже. Да в чём дело?

Что-то мне стало неуютно под их взглядами мыться. Рыба какая-то ещё ноги коснулась холодным своим телом. Иду на берег. Чую взгляд со спины, оборачиваюсь. Тень в воде. Сом? Большой сом? Нож на берегу. Утянет эта тень в воде на дно. Ну её! Выхожу, надеваю трусы. Стыдно – в толпе и женщины. Сами виноваты. Я вас звал? Помыться нельзя человеку? А кто там у стены присел, задрав платья? Нужду справлять тут народ не стесняется. Почему я должен стесняться?

Одеваюсь, иду. Толпа – за мной. Молча.

А вот и дорога. Мост через ров с затхлой водой.

– Ты Андр? – окликает меня стража у ворот.

– А если так, то что? – я уже совсем злой и раздражённый.

– Понятно, – усмехается стражник, кликает другого бойца, велит ему сопроводить. Иду. Толпа зевак, что пасла меня от пристани, застопорилась в воротах, потом потекла по моему следу.

– У меня лицо краской вымазано? – спрашиваю стражника.

– Нет, – отвечает он удивлённо.

– А что они за мной от пристани идут?

– А я откуда знаю? А зачем ты бутылки винные об голову разбивал вчера? Это у вас на севере такой обычай?

Я застонал в голос.

– Что ещё я чудил?

Стражник ржёт.

Глава 14

– Андр! – крик.

Знакомый голос. Клем. Орёт на меня. Где я шлялся? Откуда я знаю – где? Ты бы лучше похмелил, чем орать. Ну, не сложилось с базаром и готовым платьем, так я и не баба, без платьев обхожусь. Штанами.

– Что? – кричит ещё громче Клем.

– А щас чё? – устало спрашиваю я.

– Ты зачем в Проклятый омут полез? – трясёт меня кузнец. Голова совсем взрывается лиловыми кругами.

– Никуда я не лез. И вообще, я ничего не помню, что вчера было, – сбиваю его руки, – не тряси, и так плохо мне.

– Ты в реку зачем полез?

– Купаться, – пожал плечами я.

Он разинул рот и хлопает пастью, как рыба. Потом махнул рукой, схватил меня за локоть и потащил:

– Мы опаздываем. Приём властителя уже идёт, а ты шлындаешь где-то! Не бритый, не переодетый. Да сними ты эту дрянь, в броне простолюдинов не пускают. Да быстрее же!

– Клем, пивка бы!

– Х… бы! Иди, вон, кувшин об голову разбей и со стропила спрыгни! «За вэдэве», – передразнил он.

Блин! Палево, однако!

Несёмся по улицам к замку, что серой громадиной нависает над городом. На воротах нас мурыжат. Клем злится. Пропускают, но взяли в коробочку стражи – на нас оружие, Клем волочёт два свертка. Похожи на те, в которых были меч лича и мой помповик.

Во дворе замка Клем матерится. Забавные построения выдаёт мне дешифратор. Я кручу головой. Я был в Тульском кремле, не похоже. Интересно. Смотрю музей вживую. В процессе. Люди группами валят обратно. Мы идём по встречке.

– Опоздали! Андр, демон тебя раздери! Лучше бы тебя Водянка в омут утащил! – злится Клем.

Ах, вот в чём дело! Нельзя было в реку лезть. Да и трогало меня что-то мерзко-холодное. Запоздало пугаюсь. Стражники ведут нас куда-то. Стоим в каком-то помещении вдоль стеночки, у закрытых дверей. Ждём. Меня морит в сон. Прислоняюсь к полотну с репродукцией какой-то у стены. Зачем раскрашенными шторами стены закрывать? Зачем?

– Не спать, – толкает меня стражник.

– А то что? – огрызаюсь я, не открывая глаз.

– Нельзя спать, – отвечает он.

– Этот концерт очень скучный, – бубню я, – я сдам билеты обратно.

– Не спать! – стражник тычет в меня копьём.

– Ещё раз так сделаешь – в очко тебе эту палку запихаю! – бормочу я, всё так же не открывая глаз.

– Андр, не нарывайся! – толкает меня Клем. – Да какая собака тебя укусила?

– Пьяная. Спать хочу, – зеваю до хруста в челюстях. Раскрываю глаза.

– В темницу запру на седмицу, – равнодушно бросает вошедший человек с очень надменной мордой лица и бляхой фашистской фельджандармерии на шее, остановился напротив, смерил меня презрительным взглядом, стал проводить инструктаж: – В присутствии господ надо стоять, головы обнажить, приветствовать господ поклоном, говорить, только когда тебя спросят, в остальное время молчать. Тебе всё ясно, северный дикарь? Или повторить?

– Мне всё ясно, южный дикарь, но ты повтори, не так скучно будет, – зеваю я.

– Клем, осади этого дикаря! – возмутился надменный. – Или вместе будете в поруби сидеть.

– Андр, прекрати!

– Да ладно, скучно же. Дядя, ты не переживай, мы на пол сморкаться отучены. И руки скатертью уже не вытираем. Расслабься. И так знаем, что в присутствии господ вид надо иметь лихой и придурковатый, чтобы не смущать их умными речами. Взгляд должен быть покорен, рот приоткрыт от восхищения, сопли в открытый рот должны затекать, дабы пол не марать.

Смешки со всех сторон. Даже Клем издал горлом какой-то некрасивый звук. Надменный задохнулся, покраснел, кричит страже:

– Взять! В поруб!

Один из стражников своим плечом оттирает надменного фашиста от нас, тихо наговаривая:

– Обязательно. Как только господин даст такой наказ, так сразу же. А пока он нам велел доставить и сохранить. Ты что пришёл? Наказ дать, как вести себя? Дал? Так иди!

– Ты ответишь за это!

– Ага. А ты – из задницы господина голову лучше не высовывай больше. Дерьмом несёт.

– Спасибо, Гнаб, – говорит Клем.

– Мы с тобой, Клем, умирали вместе. А у этого из достоинств – только язык шёлковый. Башня, повтори. Про «лихой и придурковатый».

Слушают внимательно. Запоминают? Хмыкают.

– Отчаянный брат у тебя, Клем. Даже тебе до него далеко. Я думал, никто тебя в чудачестве не переплюнет. Из живых, – качал головой стражник.

– Из живых, – кивает Клем и косится на меня.

И вот нас пустили. Отобрав всё колюще-режущее.

Зал. Просторный довольно. Для рабочего кабинета. В качестве зала приёмов маловат. Да и большой стол посреди зала, стулья, как бы намекают, что это зал для совещаний. На дальнем от нас конце стола – стул поболее остальных. Два высоких, но узких окна забраны цветными стёклами – мозаикой. Канделябры, люстра на цепи с потолка. Свечи горят. Душно и жарко. И народу много. За столом сидят люди, некоторые рассаживаются только, другие стоят вдоль стен и гобеленов, разговаривают. Большой стул пуст.

Мы встали, куда нам указали, склонили головы. Мну кепку в руке, потом запихиваю её в накладной карман на бедре. Любопытные взгляды стражи, что сначала напряглась. Нервные ребята, проткнут часом. Держу руки на виду.

Зашёл какой-то мужик, что-то шепнул другому, в красном. Как это? Типа пиджак, похожий на куртку. Пусть будет камзол. Звучит исторически.

– Что ж! – возвестил Красный Камзол. – Властитель не смог присутствовать, не будем затягивать.

Народ перестал гудеть, кто-то расселся по стульям, кто-то встал за их спинками.

– Ты кузнец смотрителя Медвила?

– Верно, господин.

– А это?

– Мой родственник Андр.

– Расскажи нам, зачем Виламедиал прислал тебя и просил собрать Малый Совет?

– Послан я был моим господином, дабы рассказать, что ходил я в скверный лес за добычей. Дошёл до Зелёной башни.

Головы многих склонились к столу. Карта расстелена?

– У башни застал бой отряда смертников и твари из скверны.

– Что за тварь? Ты же давно ходишь по скверным землям, Клем. Разбираешься.

– Давно, мой господин. Это был архилич.

– Архилич?

Гомон голосов, удивление, недоумение. Красный Камзол прервал шум одним махом ладони.

– Продолжай.

– В отряде было два мага и пять мечников. Мы с сыном поспешили на помощь.

Красный Камзол усмехнулся:

– Прошли годы, Клем, а ты не поумнел. И сына безумцем воспитываешь. Ну, и?

– Тварь была очень сильна. С артефактами, полна скверны до краёв, аж чернота клубилась вокруг. Лич убил всех, прежде чем мы добежали. Тогда в бой вступил Андр. Он убил тварь.

Красный Камзол вскочил. Подбежал ко мне.

– Ты охотник?

– Нет, – пожал я плечами.

– Почему ввязался в бой с личем?

– Я не знал, что это такое. Люди звали на помощь, я поспешил.

– Как ты его убил?

– Из помповика. Ну, артефакт. Заряжен магией. Был заряжен. Весь боезапас я расстрелял, а потом и сам артефакт сломал о голову этой твари.

– Мы принесли, – вставил Клем.

– Ты такой великий воин? – спросили от стола.

– Теперь нет. Без помповика я не много стою, – пожал я плечами.

– Потом посмотрим, – отмахнулся Красный Камзол. – Как ты оказался у Зелёной башни?

– К Клему шёл. Услышал бой, призыв на помощь. Я же говорил.

Красный Камзол повернулся к человеку в плаще, как у того, которого лич «выпивал». Маг? Наверное. Маг покачал головой.

– Ты лжёшь! – взгляд Красного Камзола стал суровым.

Я посмотрел на мага. Детектор лжи, мать твою!

– Нет. Не лгу.

– Маг разума не ошибается!

Я пожал плечами. Стража направила мечи на меня.

Откинулся кусок картины, что висел у стены, зашёл рыжий богатырь. Все сразу же склонили головы, Клем рухнул на одно колено, зашипел на меня. Ну и я тоже встал на одно колено, так же склонил голову. Даже руки так же держал.

– Подожди, Нирос, успеешь выпотрошить северянина своим мозгоклювом. Клем, тебя зачем Вилал прислал? Да встань же ты. И ты, северянин, встань. Посмотрю на тебя. Давно людей с севера не было. Слишком давно.

– Мой господин прислал меня рассказать вам, властитель, о подозрительных несуразицах в землях смотрителя Медных Вил.

– Так-так, – пробасил Светогор.

Понятно, почему его называют Медной Горой. Ростом примерно сто восемьдесят сантиметров, весом под полтора центнера. И не только сала. Брюхо не висело. А вот ширина плеч – губернатор Калифорнии позавидует. Руки – толще моих ног. Зелёные глаза смотрят из-за широкого носа. Волосы, усы и борода – как из медной проволоки. На здоровенных кистях тоже медная поросль. А я думал, что стул больше как символ власти. Типа трон. Оказывается, физиология. И имея такого властителя, меня Башней обозвали? Да я и выше лишь на десяток сантиметров. Ну, на полтора десятка сантиметров. Не больше. Броня у него, кстати, не стальная. Кожаная. С приклёпанными внахлёст чёрными пластинами. Кожа, кость, чешуя? Не металл точно!

– Лич – это только начало. Кроме отряда, уничтоженного личем, смертников не было. Через город не проходили, добытое не сбывали, лесники тоже никого не видели. Стало меньше бродяг и оскверненных тварей. Обрадовались сначала. Теперь тревожно. Твари откочевали южнее и севернее. Были нападения обезумевших тварей на посёлки, – продолжал доклад Клем.

– Бегут? Что их так напугало? – спросил Гора, глянул на Нироса, что в красном камзоле. – И лич вне скверны. Не могли смертники его из башни выманить. Не могли. Что их всех гонит?

Гора склонился над картой. Вот это здоровяк!

В это время открывается дверь, раздаются оттуда слова:

– Гор, муж мой, ты слышал…

Глава 15

Блин, ну нельзя же так! Нельзя! Я же не мальчик, шутки такие шутить со мной! Я жутко затрахан, невыспан, с перепоя, непохмелён, тут душно, дышать нечем! А я же не молод! Сердце засбоило, зал поплыл перед глазами, стал сворачиваться в точку. Голоса стали звучать протяжно и гулко, как в бочке.

Она! Сучка! Она – жена этого огра! Вот я попал! Гля-ка, муха! Всё! Кончилась сказка. Попёр откат. Сколько верёвочке ни виться, будет расплата.

– Ей, северянин, ты как? – молодое лицо смотрит на меня.

– Полегчало. Вы бы тут проветривали, что ли, – бурчу я.

– А ты опохмеляться не пробовал? – ухмыляется этот парень. У него синий плащ. Маг.

– Ты мне помог? Спасибо.

– Северянин! Не знал, что ты такой квёлый, – сочный бас рыжего бугая. – Сомлел, как девица, и ещё и выражает недовольство нашим гостеприимством. Слышала, Лили?

Глаза, полные ненависти. Узнала. Кланяюсь низко, говорю:

– Прошу простить, мой господин, что позволил себе подобную постановку слов. Я не хотел оскорбить вас. Лишь хотел сказать, что я уже очень старый человек, вчера перебрал малость, забыв о почтённом своём возрасте, а тут является такая прелестница! Красота вашей юной супруги поразила меня в самое сердце, и оно не смело биться!

Глаз сучки прожигали насквозь. А Гора хохотал. Хлопал ладонями по столу:

– Лилька! Старая кошёлка! Он назвал тебя юной прелестницей! Ох, и ловок! Ох, и льстец! Во как! Учитесь, бестолочи! Вчера приволок в город толпу народа, полночи горланил песни, бил о голову посуду, прыгал с крыши на мостовую, за ночь перетрахал, поди, полгорода, утром перепугал всю нечисть Проклятого омута! Так покуролесил, что чуть не помер прямо у меня на глазах! А первое, что сделал, как очнулся – подлизал мягко. Учитесь! А ты мне нравишься, северянин! Всколыхнул ты наше болото!

– Я не подлизывался, – довольно нагло, потому что громко и твёрдо сказал я. Назвал, сколько мне лет. – Для меня ваша супруга – девочка!

Лилия (теперь я знаю её имя) дернулась, вцепилась в руку Горы, сжигая меня взглядом ещё сильнее. Здоровяк посмотрел на неё, потом на меня, нахмурился:

– Но-но, северянин, не зарывайся!

Я склонил голову покорно.

– Ладно… Лила, ты что так вцепилась? Он пугает тебя? – спросил Гора.

– Он оскорбил меня, муж мой! Казни его! Он – соглядатай наших врагов. Он – тёмный!

– Да-а-а? – удивился Гора. – Соглядатай? В таком возрасте? Или он лжёт?

Маг разума сказал, что я лгу, но не про возраст.

– Соглядатай? Странные лазутчики пошли нынче. Соглядатаи не любят внимания к себе, но любят втереться в доверие. А этот нарывается на гнев властителя, выставил себя посмешищем перед всем городом. Убил лича. Убил? Ты убил? Или тоже – ложь?

– Я убил, – киваю.

И живой детектор лжи кивает.

Клем стоит бледный, как мел. Не жив, не мёртв.

– Да, о великий властитель! С лича мы взяли меч. Хороший меч. И хотим вам его подарить, – говорю я. Подумав секунду, спрашиваю: – Это не будет оскорблением? А то все на всё обижаются.

Гора хмыкает, встаёт. Идёт ко мне. Смотрит. Я «сделал» покорного. И так навыпендривался до костра. Да как же он здоров! Сила прямо пышет. Давит!

– Не чую я в тебе тьму, северянин. Мутный ты, необычный. Мой маг разума проверит тебя. А вдруг ты такой хитрый злоумышленник? Посмотрит твою память, и решим по тебе. Казнить али наградить.

Я отшатнулся. Через медные ворсинки шевелюры Горы вижу панику в глазах Лили. Что, попалась, сучка?! Сам сдохну, но и тебе отомщу! Заплатила она мне! Как проститутке!

Выпрямился полностью. А-а, первый раз, что ли, помирать?!

– Нет.

– Что? – разозлился Гора.

– Нет, – повторил я. Хотел отшагнуть назад, но упёрся в мечи стражи. – Я уже прожил две жизни. Много мне осталось? Я не боюсь смерти. Я жду её, как хорошо знакомую подругу. Но за все эти годы произошло много того, что никого не касается. Многое – не мои тайны.

Нагло? Да пипец!

– Я – соглядатай? – усмехнулся я. – Неделю назад я не знал, что есть город Медвил и смотритель Виламедиал. Три дня назад я не знал, что есть город Медная Гора. Вчера я не знал, кто такой Светогор, при всём моём уважении к вам. И вообще, о том, что у вас тут творится, не ведаю. Я настолько издалека прибыл, что мне все ваши взаимоотношения – до лампочки.

– Он не врёт, – возвестил детектор лжи.

Гора посмотрел на мага. Они как будто переговорили взглядами. Разумник подошёл близко, протянул руки. Я почувствовал сильное психологическое давление. Ну, мальчик, тебе, оказывается, до лича как до Китая! Разозлился, сбросил давление. Маг был удивлён:

– Сильная личная защита. Не наведённая. Есть способности к магии, но зачаточные. Магии земли. Есть остаточное излучение света и скверны. След метки лича. Скверну изгнали. Защиту сломать можно, но вместе с волей.

Властитель вернулся за стол, сел в своё кресло. Долго думал. Его супруга напряжённо ждала, бросая ненавидящие взгляды.

И Гора стал говорить набор слов. Видимо, названия и имена. Я слушал. И отвечал: «Нет». Разумник внимательно слушал.

– Нет эмоциональных привязок ни к кому из названных, – доложил маг.

– Ты и правда чужак, северянин, – вынес вердикт Гора. – Утомил ты меня. Выйди.

Стража меня вывела в давешнее помещение. Я тяжело перевёл дух и сполз прямо на пол вдоль стены.

– У тебя вместо мозгов, наверное, огонь, – проворчал Гнаб. Стражник. И протянул мне кожаный бурдюк. Вино. Кислая бодяга типа портвейна «Три сапога», но…

– Ты мой спаситель! – воскликнул я, присасываясь к горлышку.

– Смотри за своей спиной, Башня, – советует стражник мне, – я хорошо знаю госпожу. Ты её очень разозлил. А кто вызывает её гнев, долго не живут. Покинь город.

– Благодарю ещё раз. И за совет. Я и не планировал здесь задерживаться. А почему ты вдруг помогаешь мне? – спросил я, возвращая опустевший бурдюк.

– Господин прав. Всколыхнул ты наше болото, – усмехнулся Гнаб. Стража улыбается украдкой – на службе.

Пригласили меня обратно. Сучки не было. На столе лежали меч лича, помповик и гильзы.

– Подойди, северянин, – велел Гора.

– Не шали, – предупредил Гнаб, упирая острие меча мне в спину. Под срез коротковатого мне броника. В район почки.

– Покажи, как работает твой артефакт, – приказал Нирос.

– Никак он не работает. Зарядов нет, – отвечаю я.

– Как его зарядить?

– Никак. Здесь… – подумав секунду, продолжил: – Теперь никто его не зарядит. Да и неисправен он.

– Расскажи, как он работал.

Вокруг помповика собрались маги. А не хило живёт Гора! Только в плащах – четверо. Красный, синий, голубой и маг разума, а ещё Нирос имеет какой-то ареол, и сам Гора пламенеет всплохами.

Так вот откуда дар у Пламени! Ну, Клем, ну даёт! «Властитель ко мне неплохо относится!» К тебе ли или к жене твоей относится? Интересно, он просто глазки прикрыл и простил жену, или сам её под лордов подкладывал? Хотя не интересно. Мне – всё равно. Пусть живут, как им удобнее. Не лезь в чужой монастырь с уставом патрульно-постовой службы.

– Это заряд. В этой колбе – дробь. Свинцовые или стальные шарики, запитанные силой света. В этом случае. Были. Тут, в середине, порошок с огнём. Это капсюль, что вызывает срабатывание огненного порошка. Всё это вместе называется патрон. Вставляется сюда. На этот крючок нажимаешь, боёк ударяет в капсюль, огонь вызывает взрывное расширение воздуха, что толкает дробь по этому стволу. Ствол направляет заряд в нужную сторону.

– Зачем так сложно?! – застонал один из магов.

Не буду отвечать. Не знаю, нужен ли в этом мире научно-технический прогресс. Нужны ли здесь мотострелки, бандформирования с поясами шахидов, танковые армии и артиллерийские полки? Нужны ли залпы батарей «Града» по спящим городам? Не знаю. Не знаю. В средневековье резали друг друга в чистом поле лицом к лицу. А в наше время – целые страны в порошок стирают из-за горизонта. По прихоти. Вместе с детьми, женщинами, стариками. Вон, Югославию вбомбили в каменный век. Просто так. Чтобы не вякали. Да и мы, русские, не вякали. Нужно ли этому, и без того суровому, миру ещё и такое оружие? У них и так – маги. Магией луну с неба сшибают, как С-300 сшибает с неба аэростат.

Гора долго думал, слушая поток сознания магов.

– Любой человек, даже ребёнок, – сказал, наконец, он, – с подобным артефактом… – Гора опять помолчал, потом тряхнул головой, закончил: – Убьёт не только любую тварь, но и любого мага! Северянин, в ваших землях есть ещё такие?

– Нет, – честно отвечаю я, – в этом мире такого больше нет.

– Лжёшь, – уткнул в меня палец разумник.

– В этом мире – нет, – ещё раз говорю. Контроль мыслей. В «моих землях» – завались. Но Земля там, а я тут.

– Не понял, – подозрительно смотрит разумник.

Да что ты будешь делать! Вот ведь въедливый тип.

– Может, кто ещё что найдёт? – импровизирую я. – Откуда мне знать, что осталось цело после апокалипсиса? Дед дал мне только это. И напитал силой. Кровью своей.

Правда же. Ну, бинго! Молчит разумник.

– Где ты нашёл это? – спросил Гора.

– Дед дал. Я не знаю, как найти то место, где есть ещё такие.

– Что это за место?

– Россия.

Маги переглянулись.

– Дед велел мне не оставлять это нигде, – я ткнул в ствол.

– Твой дед жив?

Я усмехнулся:

– Последний раз видел его во сне. Живые во снах не приходят.

– Что ты будешь делать с этим? – Нирос указывает на ружьё.

– Перекую в клинок, – пожал я плечами, – там кровь деда.

Маги в шоке смотрят на меня. А я чё? Я же не вру! Дед был? Был. Но был ли он мне родным дедом – вопрос отдельный.

– Я могу забрать это? – спрашиваю. Не дают. А если с другого входа? – А Клем может забрать это? Боюсь, кровь в артефакте будет вести себя неправильно в чужих руках. А Клем – своя кровь.

Вот так вот! И ствол забираю, и Клема родственником божественной сущности назначаю, и своё родство с кузнецом ещё раз выпячиваю. Зацените! Заценили. Клем завернул помповик. Меня вывели. Про меч лича ни полслова. А сталь там хорошая. Легированная, с узором дамасской многослойной кузнечной сварки.

Опять жду в предбаннике. Реально взмок весь. Странно, стража мне вернула «набор туриста» и кинжал сучки. Развешиваю по местам. Выходит потерянный Клем. С одним свёртком. Со злостью кидает его мне. Пожимаю плечами. Сую под мышку. Нас ведут.

Глава 16

– Так и пошли? – догоняет нас синий плащ.

Клем кланяется ему. Ну, и я – тоже.

– Ладно, Клем, давай по-простому. Голодные теперь. Приглашаю на ужин. К себе.

Идём в другую сторону. И стража тоже. Как в сказке – маг живёт в башне. И занимает целый этаж. Стража осталась за дверью.

Кабинет, библиотека с рабочим столом, наверное, лаборатория, удобства, видимо спальня. Шатёр над большим сексодромом. Балдахин, что ли, называется? Маг закрывает лишние двери, проводит нас в столовую. Люди, слуги видимо, собрали на стол.

Воспользовавшись паузой, благодарю мага за помощь, он отмахивается, типа в присутствии сеньора не мог позволить мне умереть. До костра. И ржёт.

Усиленно принимаем пищу и шлифуем вином. Ягодным. Но из каких ягод – не понятно. Молча обедаем. Потом маг откинулся, провёл рукой. Что-то изменилось. Муть какая-то повисла вокруг стола. И уши заложило и отпустило. Как когда на машине с горы съезжаешь.

– Ну, показывай, жучило! – говорит маг.

– Что? – удивился Клем.

– Что вы там нашли, что плавали при разумнике. Он хоть и разумник, а совсем бесхитростный. Зачем Горе рассказывать? А то не ясно, что с лича ещё что-то сняли. И про артефакты разок проговорились.

Клем вздохнул, полез за пазуху, снял с шеи кольцо на кожаном шнурке.

– Так я и знал! Старая работа! Чую! Ёмкий. Мой запас весь влезет. Сколько просишь?

– Две, – вздохнул Клем с сожалением.

– Да ты рехнулся! Восемьсот.

– Ты за кого меня принимаешь, водяной? За смертника? Сам иди в скверну и добудь!

– Тыща!

– Две.

– Ты меня без ножа режешь, Клем! Тебе и тыщу не потратить никогда. Тыща двести!

– Ага, сейчас! Глак, знаешь, сколько берёт? А у меня два парня выросли. Доспех им надо справить, сталь купить, руды, уголь, присадки, ингредиенты для ритуала. Тысяча восемьсот!

– Для ритуала и я тебе всё дам. И присадки даром отдам. Сам делал. И зачем ритуал? Все оскверненные на заговоренный доспех, как мухи на мёд, слетятся. Полторы!

– А этот старый большой ребёнок? Игрушку свою угробил. А ничем больше не владеет!

Это про меня – «старый большой ребёнок»?

– И его владению сталью учить, доспех, то, сё. А ты глянь на эту Башню! Сколько на него стали надо? А сколько он съедает и выпивает? А девок? Он же девок дерёт всю ночь подряд! Какая больше одной ночи выдержит? Потому и обженить не можем. Сколько на девок уходит, а? Ты подумай!

Во как! Я ох… и выпал в осадок. Вот это довод в торгах!

– Тысяча семьсот пятьдесят – и это край! Опуститься ниже не могу!

– Клем, убил ты меня. Ей-ей, убил! Нет у меня столько. Ну, хоть камень продай!

– Маг, ты меня за дитё-то не держи. Камень! Да без камня это пыль. Спасибо за гостеприимство, за стол и беседу. Пора нам.

– Тыща шестьсот, больше не смогу найти!

– Тысяча семьсот, так и быть. Старому боевому соратнику.

– Сука! Нет у меня столько! У других спрошу денег – вообще без камня останусь.

– Так, может, мне лучше к ним пойти?

– Всё, Клем! Не друг ты мне больше. Знать тебя не знаю!

– Ну, вот и поговорили. А что ты так серчаешь? Приезжай к нам, в Зелёную башню вместе сходим, что найдём – поровну.

– Да пошёл ты! Сам в скверну лезь.

– И полезу. Бывай, друже. До завтрашнего вечера жду. Потом на себя серчай. У меня у дочери дар прорезался. Пригодится.

– У красной? Так и знал.

– Знал ты… Пока!

Клем рукой рвёт муть. Иду за ним. В коробочке стражей покидаем замок. Наконец-то!

Не тут-то было. До заката таскались по городу. По лавкам, купцам, дельцам, гильдиям.

Заказали мне костюм. Точную копию камуфляжа, но из местной ткани. Мерки сняли с меня. И – сапоги. Какими бы хорошими берцы ни были, ничего вечного не бывает.

В доме гильдии наёмников оформили договор на Глака. Глак, правда, отсутствовал. Но всё было согласовано заранее. Внесли предоплату, подписали договор кровью.

Тут подпись – образец ДНК. Палец протыкаешь и прижимаешь к магическому бланку. Всё – не подделать. Почти невозможно. Клем говорит, что нужно быть опупеть каким умелым магом крови, чтобы подделать. А маги такого уровня наперечет. Легко найти того, кто фальшивками решил позабавиться.

В гильдии кузнецов оформили поставку стальной проволоки и стальных заготовок, в гильдии горняков – на уголь, руды и добавки. В гильдии сада – на саженцы и семена. Это пошли дела уже городские. Доски, пиломатериал, ткани, волокна, канаты, молодняк скота.

Голова у меня и так болела, а тут вообще запросила пардону. Нет, всё это мне хорошо знакомо. Но в другой день. Не сегодня.

Наконец растянулся на скрипучем лежаке в нашем номере.

– В этот раз без кумовства, ладно, Клем? – взмолился я.

– Что, выдохся? Кто так тебя заездил? Я видел, как тебя повели две… по виду – служанки купца.

– Они самые, чтоб им икалось неделю.

– Кто из них?

– Обе! Я – спать!

– Разденься хоть.

– Потом. Проснусь – разденусь.

Ага, щаз-з! Дали мне отоспаться. Неблагодарные почитатели моего певческого таланта чуть заведение на брёвна и булыжники не раскатали. Пришлось спуститься и несколько часов фиглярствовать. Уже без куража. Но пипл схавал. На ура. Три шлема мелочи набрали мои «приставы». Они же – бойцы десятка Крапа. Никто не ожидал такой выручки. Но народу было… Сколько!

Я настоятельно попросил Крапа не оставлять меня ни на секунду, дабы предотвратить хищение моего тела. Ибо «сработался так, что в крынку не лезя». Ржут, но смотрят так, будто я им брат родной, причём горячо любимый, да ещё и долю за отцов дом не отдавший. Когда я совсем устал, был отнесён в номера. Гульба продолжалась без меня. С не меньшим азартом. Отряд не заметил потери бойца. Что меня не могло не радовать. Я же не был пьян, симулировал. Устал. Годы берут своё. Старикам положено на печи бурчать, а не с балкона на всю улицу Высоцкого, Цоя и Расторгуева горланить.

Глава 17

А с самого ранья Клем – опять куда-то идти.

– Чё ты докопался до меня? Тебе надо, ты и иди, – отшил я его.

И оказался на местном городском рынке. Всей толпой пришли. Мы вдвоём и десяток инкассаторов с мешком денег. Легко пришли – тратить надо!

Нужны Парижу деньги, се ля ви!

А рыцари ему нужны тем паче!

Уже привычно образуется круг, Крап, ухахатываясь, идёт со шлемом – милостыню собирать. Твою мать! Бременский музыкант!

Как бы ни было странно, Клем меня затащил в лавку своих прямых конкурентов – оружейников и бронников. Нашлись ножны для кинжала. Клем подобрал мне боевой топорик на длинной рукояти и двухметровое копьё. Ну, как копьё? По виду – копьё. Палка с острием. Только древко овального сечения, оковано бронзовыми полосами, один конец как штык трёхгранный, другой – как будто меч надет на древко. Для копья наконечник длинноват, на мой взгляд, клинковой формы. Даже что-то типа гарды имеется. Исполняет обязанности упора, как у рогатины, концы этой гарды сплющены и заточены, как зубило.

– Прикладом бей, штыком коли, – шепнул на ухо мне Клем. Запомнил.

– Лучше бы ты инструмент купил!

Уел его. Удивлён. Завязали с оружием. Нормальную броню всё одно не подберёшь – индивидуально изготавливается. Вот Клем и сделает. Сделаем. Вместе. Всё одно тут доспех кольчато-пластинчатый. Это максимум, до чего дошёл прогресс в этих местах. Полосы и пластины стали собираются в доспех. Причём пластины вообще местный высокотехнологический выверт. Для самых-самых олигархов от меча и топора. До полных доспехов – глухих скафандров позднего средневековья – тут ещё не дожили. Ну, о стоимости подобного можно и не упоминать. Если сам Гора ходит, как самурай, в кожаной броне. Не думаю, что он беден. Думаю, что такая броня – излишне дорогая.

Заготовки заказали под реализацию камня-накопителя. Пошли искать средства производства. То-то! Не давай людям рыбу, дай им удочку, как говорил один персонаж, что сам ловил не рыбу, а человеков. И так почти весь мешок моих «пьяных» денег отдали конкурентам. Не порядок!

На остатки накупил подарков племянникам. Не забыл и про Ромашку. Пусть Клем ревнует. Крепче драть… любить будет. Ну, и «аймсорри» незаслуженно обиженной девушке. А потом вспомнил про ещё одну девушку, куму, а денег нет. Клем смеется и спонсирует. В счёт будущих периодов. В ипотеку. Потом вспомнил ещё одну девушку, зубы заскрипели. Ху… дожественное произведение ей! Натюрморт! Из композиции сложенных пальцев руки.

Как те самые, светские львицы, столичные, возвращается – с горой покупок.

В этот раз Клем оставляет меня отдыхать, убегает по своим делам. Шпиёнским. Городским.

Соглядатая они искали! А что его искать? Вот он, многостаночник. Живёт под легендой сельского кузнеца.

Только подумал – явился, телепат. А, нет, темно уже. Вечер. Так я же весь день проспал! Вздыхаю тяжко, затёк весь, одеваюсь. Идём в коробочке стражи в замок. На расстрел. Отвилась верёвочка, отплясал фраер. С тоской смотрю на небо.

Осень, в небе жгут корабли…

– Не горлань, успеешь. Побереги горло, – бурчит десятник стражи.

Ах, так мы идём безобразия преумножать?! Так это же совсем другое кино!

А я всё чаще замечаю

Что меня как будто кто-то подменил.

О морях и не мечтаю,

Зал таверны мне природу заменил.

Что было вчера – забыть мне пора!

С завтрашнего дня, с завтрашнего дня

Не узнать меня, не узнать меня!

Глава 18

Зал большой. Столов нет. Вообще. Не пир, получается, а бал. Странно, я думал, веселье в средневековье – застолье. Зал хорошо виден. Светло. Свечей пропасть. И ещё какие-то матовые люминесцентные шары висят. Если бы не Клем, ох, завис бы, как старый компьютер на «Винте девяносто пятом».

– Силу магов не пожалели, шары магические зажгли.

А-а, про магов я забыл. Тут же магия в полный рост присутствует.

Местный бомонд надел всё лучшее сразу. Миры разные, а люди одинаковые. Туса! А вот и местный ансамбль краснознамённого, подводного, реактивного и так далее. Музыканты. Пока главнюка нет, народ ходит, беседы беседует, тёрки перетирает, подхожу к музыкантам. Не нахожу ничего похожего на гитару. Есть внешне похожее, но он по струнам собрался смычком водить, как по скрипке. На простые слова простого вопроса-приветствия «Как жизнь?» эти люди творческой ориентации отреагировали неадекватно. Испугались и озлобились.

А вот и король с королевой. Сапожник, портной… Нет. Целый выводок огненноволосых детей. От четырнадцати до трех – четырех. Сколько? Семь! Ну, ты, мать, даёшь! Стране – угля, а мужу – детей. Ладно, не буду убивать тебя. Тебе и так досталось. Ещё раз от удивления качнул головой. Ох…, и молодец ты, девочка! Сколько ей? Двадцать восемь, тридцать? А что на сторону гуляет, так не с конюхом же! Не е… следи, где живёшь. Всё по уму сделала.

Да и этот бурый медведь – силён. Своих полон замок, так ещё и на сторону медь свою, электротехническую, разбрасывает. Право сеньора. Улучшение породы. Даёшь больше огненных магов!

Ох, прозевал приветственную речь лорда, какая досада! Вот наглецы, сами сели, а дети стоят.

Как услышали меня, поднялись, за ручки, как влюблённые, прошли в центр. Встали в стартовую позицию. На старт, внимание!..

Музыканты играют. Люди танцуют. Нет, я, конечно, тоже не лопух, умею немного. Но не эти танцы.

Стою дерзко в сторонке, платочек в руках теребя. Довольно мужественно спрятался за колонной и нагло прикидываюсь веником. С моим ростом и защитной раскраской одежды у меня как раз получается не привлекать к себе внимания. Твою мать! Нужно мне это высшее обчество?! Ни разу! И вот – я здесь! Сквозь землю провалиться! А может, мне, как в кино по джеймсов бондов, вырубить стражника, стырить шлем, накидку – так и простою весь вечер спокойно. А стражник отдохнёт. Хорошая идея.

Стража, наверное, телепаты. Один так хочет поменяться со мной одеждой, что шагнул поближе. Что?

– Не стой спиной к властителю, – оглушительно шепчет.

Чё? Оборачиваюсь – засада! Падаю на колено, склоняю голову.

– Северянин, – говорит Гора.

Поднимаю лицо. Её глаза! И эхо привычно: «…мать… мать… мать…»

А здоровяк продолжил:

– Тебе настолько не дорога жизнь, что ты так и хочешь нарваться на дыбу?

– Виноват, властитель! Я был рассеян, – добавил раскаяния в голос.

Нет, не хочу на дыбу. Что ж ваша семейка докопалась до меня?

– Встань, северянин, – позволил лорд. Я не гордый, послушаюсь.

– Тебе, дикарь, настолько не интересно, что ты отвернулся от танца хозяев этих земель? – спросила сучка. А она краснеет, надо же! Надеюсь, все сочтут это отблеском ореола её сиятельного супруга.

– Вы правы, моя госпожа, я дикарь. Этот танец мне не знаком. И обычаев, правил приличия ваших я не знаю. Я изучал вооружение ваших стражников.

Гора рассмеялся. А жена его бросила презрительно:

– Мужлан!

– Воин! – возразил Гора.

– Господин мой, – дёрнула сучка за рукав мужа.

– Да, правила приличия, так презираемые тобой, северянин, не велят нам так долго задерживаться около одного гостя.

Ух, ты! Он мне объясняет. Как оправдывается.

– Потому я велю тебе следовать за мной и обстоятельно донести до моих наследников обстоятельства схватки с личем.

Во как! Я в шоке. Сучка тоже. Даже стража в оху… доблестно несёт службу.

И всё же понятие здравого смысла нам не чуждо. Потому я оттянул детвору (как в грядке перезрелых помидоров оказался) чуть мористее, глубже, за троны родителей. И начал изображать Ганса Христиана – того, Андерсена. Сказки сказываю. В стиле: «А и сильные, могучие богатыри в славном городе Медвиле…» В лицах и с сурдопереводом пальцами. Наверное, получалось, раз глаза у детворы так блестели.

– Северянин! – слышу я бас лорда.

– Да, властитель!

– Всё одно ты всем танцы поломал. Ещё и шеи свернут. Только сюда все и смотрят. Мой город…

Вот так вот просто, но окуеть как гордо: «мой город»!

– …уже который день на ушах стоит. Ты поёшь для черни. Спой и для нас.

– А что не спеть для таких хороших людей? Песне всякое сердце радо. Только я песен на этом языке не знаю. Я буду петь на тех языках, на которых говорили люди, эти песни сложившие. Музыканты, если смогут, подыграют.

– Ты пой, а потом перескажешь, о чём песня.

– Идёт.

– Кто идёт?

– Извините, властитель, я ещё плохо говорю на вашем языке. А спою песню старого наёмника, неуёмный характер которого не дал ему спокойной жизни. Ничего он не нажил, но благодарит покровительницу – Удачу, за интересную и насыщенную жизнь:

Опять скрипит потёртое седло,

И ветер холодит былую рану.

Куда вас, сударь, к чёрту занесло?

Неужто вам покой не по карману?

А потом запросили про любовь. Ну, сами напросились. Спел им, что «опустела без него Земля», потом – про «долгое эхо друг друга».

А потом намекнул, что не смоченное горло может и заклинить, как коленвал без масла. Слуги принесли кубки, выпивку. Пошла жара! А то стоят с постными рожами, блеяние моё слушают. А как вино в головах заиграло, так и стал я Кобзоном и Меркьюри, что Фредди. И песни мои стали интереснее, мелодичнее, гармоничнее и интуитивно – понятнее.

А потом туса перестала особо нуждаться в моих потугах, пошла цепная реакция. Музыканты трендят одно, я вою про звезды, народ пляшет и общается кучками.

Только тут я понял хитрость этого медного здоровяка. Без закуси да на ногах народ окосел быстрее, что сильно дешевле. А когда здоровяк свалил, никто не обратил внимания. Не до хозяев стало. Народ шнырял туда-сюда. Уходили, приходили. Правильно – в замке полно тёмных углов. И переговорить можно без лишнего внимания к разговору, и позажиматься. Вон, дамы возвращаются раскрасневшиеся, взъерошенные, как куры из-под петуха.

– Северянин, что же ты замолчал? – слышу я этот голос. Выматерившись, но молча, падаю на одно колено, склоняю голову. Привыкаю? К коленопреклонённой позе? Я не забыл, что я простолюдин, хоть господа и снизошли дозволить их развлекать беседой и пением.

– Господам уже и так весело. Решил избавить их от своего присутствия, – отвечаю.

А сам – зырк-зырк по сторонам. Нет ли палева? Я, из природной наглости, бухал в неприметном закутке за колонной, место настолько престижное, что рядом никого. Уже проще.

– Встань, северянин, – велела она.

– Моя госпожа, вы обронили, – удивлённо говорю я, на ладони моей перстень. – Позвольте вернуть?

Она смутилась. Слегка. Морду лица держит. Покер фейс.

– Почему?

Улыбка и угодливое выражение сошли с моего лица, чувствую. Мне непривычно носить маску шута – мимические мышцы устали. Чую, как возвращается привычное лицо, оскал, с которым я вёл переговоры с партнёрами по бизнесу в прошлой жизни.

– Потому что я не могу позволить тебе, оборзевшая от вседозволенности сучка, оскорблять меня, заплатив мне. Я не девка продажная! Я не зарабатываю на жизнь услужением женским прелестям.

– Гордый? – Покерфейс, глаза жестокие. Два ледяных озера. И два смертных приговора. Как в Штатах – три повешения.

Пора вернуть маску шута. Я тут никто. Пыль.

– Кроме того, моя госпожа, я не могу позволить настолько божественному созданию унизить себя, платя за толику счастья и любви. Вы, миледи, достойны того, чтобы к вашим ногам складывали горы золота за один только взгляд ваших прелестных очей.

– Мерзавец, – вздохнула сучка, – хитрый, льстивый, лживый. Ты же знаешь, что перстень не за твои услуги, а за молчание.

– Я дал тебе, девочка, слово, что не узнаю тебя.

– И нарушил его!

– Моё старое сердце не выдержало вашей красоты, миледи.

Смеётся. Наконец-то. Даёт мне руку, самые кончики пальцев. Целую почтенно, перстень – в её ладошке. Ловкость рук, и никакого палева. Я не настолько туп, чтобы верить, что на нас сейчас никто не смотрит. Не слышат – верю. Но пасут точно! Стража – по должности, остальные из любопытства.

– Пригласи меня на танец, – просит.

Подвести меня под эшафот задумала?

– Не думаю, девочка моя, что это здравая мысль. Ты – властительница. Я – простолюдин. Моя голова мне дорога. Как память.

Опять смеётся.

– Ни к чему вам, миледи, тень на ваше честное имя. У вас прекрасный муж, прелестные дети. Не хотелось бы это разрушить.

Смотрит внимательно.

– Да нет у меня никаких планов на тебя, девочка! Нет. И не будет. То, что было – было прекрасно. И останется в моём сердце. И только там!

– Очень хочется тебе верить. Моя забава чуть не кончилась неприятностями. Из-за тебя. Проводи меня.

– С удовольствием, девочка моя. Но разве я добивался твоего внимания? Я сам оказался в этом щекотливом положении – случайно. И хочу только унести ноги.

– Надеюсь на твоё слово.

– Да, девочка моя.

– Почему ты называешь меня так?

– Ну, до меня же ты и была девочкой. В некотором смысле. Так? Кроме того, ты очень юна, прелестница.

Она смеётся заливисто. И – краснеет. Чудно!

– На нас все смотрят, – шикаю я.

– Пусть. Сегодня я жду тебя там же. Мне понравилось.

Ага, все испытания и твои нехитрые логические ловушки я прошёл. Больше ты не будешь меня пытаться под топор палача засунуть?

– К мужу, лапушка. Удиви его. Удивишься сама. А про меня забудь.

– Ты желаешь рассердить меня? На дыбу захотел?

– Если мы сольёмся ещё раз, я тебя совсем полюблю. А я не разделяю любимых с другими мужиками. Я их убью. И мужа твоего.

Смеётся:

– Наглец! Ты уже наговорил на пыточную темницу.

– Не думаю, что тебе выгодно, если палач разговорит меня. И мужа твоего я зауважал, дети твои приглянулись. Не хочу это порушить. Кроме того, что я буду с этим делать? Со всеми этими замками, землями и холуями этими? Я жутко боюсь ответственности. А от их мягких языков у меня будет сыпь. Нет, власть и я – несовместимые понятия.

Опять смеётся, стучит меня кулаком по шее. Привстав на носочки и вытягиваясь. Хотя я склонил шею, чтобы ей было удобнее. Опять смеётся.

– Рад, что ты развлёк мою жену, северянин, – слышу бас.

Поклон, не сломается шея. А от топора – запросто. Когда же я свалю из этого мерзкого места? Все эти политесы! Мать… мать… мать…

Опа! Клем тоже появился. Судя по задумчивой морде, не юбки задирал. Перевожу взгляд с Клема на медного лорда. Вместе с рыжим бугаём пропали, вместе появились. Ну, плюс-минус о понятии «палево», она же конспирация, имеют представление. Совпадение? Не думаю. Вижу, что просчитал рыжий направление моих мыслей, улыбнулся:

– А ты полон талантов, северянин. Иди ко мне на службу.

Су… не буду больше – Лила напряглась.

– Мой господин, я и так служу вам всем, что умею. А при дворе мне душно. Я привык к просторам леса…

– И скверны, – подсказал рыжий.

Я склонил голову.

– Он говорит, что у него сыпь от мягких языков подхалимов, – посмеиваясь, сказала Лила.

Ого! От смеха лорда и стёкла могут вылететь. Красный здоровяк, от смеха ещё более покрасневший, махнул на меня рукой. Я осмелился понять этот жест как «пшёл вон!» и с галопом поскакал в наступление – в тыл. Ну, как галопом. Учитывая, что спиной к лорду поворачиваться – оскорбление, то мужественным аллюром рака. Есть такой. По дну ползает. Назад быстрее, чем вперёд.

– Уф! – выдохнул я. – Клем, давай свалим отсюда! И побыстрее. Мне так тут понравилось, что спина мокрая от страха!

Ну вот, глаза Клема перестали быть стеклянными. Кивнул. Мы предприняли героический манёвр с выходом противнику в тыл. А именно – из замка. На ходу затягиваю ремни броника. Ни минуты не могу быть здесь!

– Не поверишь, но я так хочу обратно в кузню, что по ногам кипятком брызжет, – делюсь своими впечатлениями с кузнецом.

– А не надо было так дерзить властителю, и вообще…

– О чём договорились с рыжим?

– Не говори так о нём. Нет, ты точно не помрёшь своей смертью! Он у меня камень купил.

– Вот это поворот! И сколько? Много мы потеряли?

– Две тысячи и двадцать возов угля.

Я аж свистнул.

– Видать, сильно камень нужен.

– Любит он свою Лилю. А живчик уже старый. К нему очередь за омоложением знаешь какая? Его тоже заинтересовать надо. Это все знают. Ну, не все, но…

Я схватился за голову. Куда я сунул свой… нос! Нах! Нах! Валить, валить, пока ноги не выдрали!

Отступление 1

– И чем он тебя так покорил, старая ты моя кляча? – откинулся на подушки медноволосый гигант.

– С чего ты взял? – удивилась Лила, гладя объёмную грудь мужа.

– Ты вся задумчивая, улыбаешься. О ком ты ещё можешь думать, как не об этом северянине? Он единственный, кто разогнал твою тоску.

– Ничего от тебя не скроешь. Он меня назвал девочкой.

Лорд оглушительно рассмеялся. Лила ударила его в живот кулаком. С таким же успехом могла бы и стену ударить. Села, отвернулась.

– А ты – старая да старая. Кляча, кошёлка, корова. А он – «девочка»! Прелестница! Красавица!

– Ну, так иди и отдайся ему, сука! – лорд тоже сел, стал копаться в своей одежде.

– И пойду! Он вообще сказал, что за меня бы убил тебя! – закричала Лила, но тут же ойкнула и закусила собственный кулак.

– Даже так? – развернулся к ней Светогор. Он улыбался, в глазах – огонь. Даже волосы на голове стали шевелиться, как над жаром очага. – И что его остановило?

– Говорит, что не знает, что делать с замком, землями и холуями. И от подлиз у него сыпь на том самом месте. И боится ответственности.

Лорд рассмеялся. Как всегда, громоподобно, но в этот раз ещё и бил кулаком в постель. Жена его слетела с кровати.

– Мерзавец! Хитрый, умный, сильный мерзавец! Откуда только он свалился на мою голову!

– Не убивай его! – взмолилась жена, умоляюще сложив руки.

– Да ты что! Мне бы таких сотню, я бы… Он и так за неделю мне столько неразрешимых проблем, играючи, разрешил.

– Да? – удивилась жена.

Села рядом. В отличие от прочих лордов, этот имел неглупую жену, а ещё страдал блажью – имел слабость не скрывать от неё своих забот. Гора погладил полушарие её груди, обвисшей, но выкормившей детей.

– Смотри, лича убил. Теперь можно очищать земли аж до Зелёной башни. И сам замок раскопать. Люди Вила на ушах стоят в предвкушении вещей допотопных. Этот кузнец даже закупил стали и угля за свой счёт.

– Да откуда у кузнеца…

– То-то и оно! Это Вила деньги. Лучшего мечника моего выписали, на пару. И всё сами. Не у меня клянчат, а сами! Понимаешь? Было такое раньше? Нет. Всё в землю зарывают. И клянчают – дай людей, дай денег! А тут появляется какой-то седой старик в пятнистой одежде – и вдруг! А как он в город пришёл? Это вообще песня! Я думал, как из народа деньги изъять, чтобы бунт не поиметь, с жиру начали лишние мыслишки в их головах крутиться, а тут появляется седой длинногач – мои погреба опустели по таким ценам, что в ярмарку не дают! Да ещё и с трактиров взял повышенный сбор – не пикнули.

– Так-так, – жена перебралась в кольцо рук мужа, прижалась. – Северная Башня открывается с новых сторон. Что ещё?

– А как маги уязвлены! Какой-то чужак размазывает их по площади и перемешивает с навозом. А знать? Не маг, не благородный, а показал всем силу – лич тому пример, отвагу – полез в Омут, достоинство, обходительность и манеры. А то только и могут: «Приходи на сеновал, жопастая, я тебя обкатаю, как кобылку!»

Смеются оба.

– Ещё! – женщина прямо подпрыгивала от азарта.

– Показал полную безопасность Проклятого омута. То ли Водянка сдох, то ли уплыл, но омут пуст. Мы уже проверили.

– Ещё!

– Своим достоинством, при отсутствии цепи благородного…

– Цепь у него есть, – махнула рукой Лила.

– Правду говорят, у бабы язык впереди мысли, – улыбнулся Гора, взял лицо жены в ладонь и слегка сжал. До писка. И тут же поцеловал в губы: – Не перебивай, старая, похотливая сучка. Цепи никто не видел. А я их с кузнецом поставил в один ряд со всем своим двором. И он справился, не опростоволосился.

– И что это тебе даёт?

– Больше достойных. Теперь мне производить в достоинство лучших будет легче – не пискнут. Хотел с этого северянина и начать. А ты его этого языком своим и лишила.

– Он не примет от женщины ничего. Гордый!

– Вот умная ты у меня, а дура дурой!

– Ещё! – Видя, что муж не сворачивает ей шею, женщина отдалась азарту разгадывания ребусов.

– Ещё? Ещё он развеял тоску одной старой, похотливой, крикливой мегере, вернув мне ту девочку, которую я полюбил. Напомнив мне, как я тебя любил, – здоровяк наконец раскрыл ладонь, показывая своё приобретение.

– Накопитель! – ахнула женщина, схватив камень.

– И теперь старая, стельная, раздоенная корова поедет к тёмному живчику и привезёт мне обратно мою девочку-хохотушечку.

Лила взвизгнула, толкнула своего мужа в грудь. И как бы это ни выглядело невероятно, ей удалось его завалить на спину. Женщина прыгнула на мужа, в исступлении покрывая его поцелуями, всё ниже, ниже…

– Лила! – воскликнул Гора.

– Заткнись, бычара! Сейчас ты узнаешь, что ещё у меня быстрее мысли!

Через несколько минут

– Лила!

– Замолчи! Дай отдышаться. Сегодня ты не властитель. Ты пленник. Ты мой раб! И вообще – убери руки. Вот! Они тут у тебя! Привязаны, понял? А я тебя буду пытать!

Через несколько десятков минут

– Дай отдышаться!

– Лила, я люблю тебя!

– Ври, ври, я слышу! И вообще, раб! Кто тебе велел руки распускать? А рот открывать? Убрал руки!

– Лила, я не могу больше! Ты меня совсем заездила!

– Да? Ну, отдохни. А теперь я тебе расскажу про Северную Башню.

– Да? Очень интересно.

– Тогда не перебивай! Камень добыл он. Сам ничего тут не знает. Потому камень продавал его брат, кузнец. Опять забыла его имя. Предложил какому-нибудь из наших магов. У мага не хватило денег. Он стал занимать, и ты узнал про камень. Так?

– Ну, если одному из тех, на ком основана моя мощь как властителя, нужны деньги, это разве не повод для беспокойства? Так можно остаться и без магов, и без головы.

– А ты давно искал повод впихнуть в наши западные рубежи мешок золота так, чтобы остальные смотрители тебя не сожрали. Сколько?

– Две тысячи и немного угля сверху.

– Совсем даром. Ты и так бы их Вилу всучил при случае. Друг же. Наглец! От семьи оторвал! Мне ходить не в чем! Детей надо в Университет собирать! Будешь наказан!

– Слушаюсь, моя госпожа. Чуть позже.

– Ладно, сжалюсь, недостойный. А потом твоя старая раздоенная кляча едет к магу жизни, и маг в срочном порядке её принимает. Это сразу ставит много вопросов перед тайными службами всех, кому хватило ума их завести. Так ты заявил о себе в столице. У нас будет много завистников.

– А для чего я закупаю сталь, уголь и пестую знать, леплю из мальчиков воинов? Чтобы петухами по замку ходили? Нет, для боя они мне нужны. И у меня полон лен огненных магов.

– Ах ты, кобель! И ты смеешь свою похоть интересами властителя прикрывать?

– Кто бы говорил! Почему тебя Башня девочкой называет?

– Потому что я – девочка. Была. Когда-то. Он настолько старый, что я ему как дочь. А давай теперь я рабыня?

– А в чём сладость? И так вьются вокруг стайками эти… не знают, как на меня ноги закинуть.

– Я пленница, а ты палач.

– И что я должен узнать?

– А что ты хочешь узнать?

– Я и так всё знаю.

– А хочешь, я для тебя прямо сейчас девочкой узкой стану?

– Как? Где? Ах ты, сука! Тварь! Девка трактирная! Убью! Порву! Как козу драную!

– Нет! Нет! О, да-а-а! Да! О, да, мой огненный демон!

Через несколько часов

– Почему ты уже отправил караван? А я? А живчик?

– Ну, надеюсь, не умрёт глубокоуважаемый живчик ещё пару дней. Будет ещё караван. И детей на учёбу отвезёшь. Заодно.

– Милый, что с тобой? Ты не болен?

– Все вон! Быстро! Ты посмела усомниться в моём решении, тварь? На колени! Буду из тебя скверну изгонять!

Через несколько минут

– Я люблю тебя!

– Я люблю тебя больше!

Через несколько дней

– Гора, отстань! Я уже ходить не могу! Заполнил ты меня любовью до краёв!

– Лежи. Будешь знать, как хвостом крутить!

– Да что ты, как с цепи сорвался! Не могу я больше! Не-ет! Не туда!

– Крути хвостом!

Через несколько недель

– Господа, оставьте нас. Муж мой, я непраздна! Ну, доигрался? Как я к живчику поеду?

– Да и… хвост на него! Камень я к себе уже привязал. Разрешишься от бремени – съездишь.

– Тебе теперь придётся опять себе девку искать.

– Ну их! Достали. Может, старею? Ну, не влюбился же я в тебя снова? Нам сколько ещё можно? Хотя… ты у меня такая умелица стала.

– Вот ты похотливый бык! Но девку найди. Ты меня совсем изъездил!

– Не хочу! Только ты! Не до девок мне. Война. А пока… Иди сюда, тёлочка моя стельная. Поднимай хвост! Ух, и сладкая ты, любимая моя жена! И как я раньше тебя не раскушал?

– Да съел ты меня уже всю, без остатка! Не могу больше! Сбегу от тебя! Ой! Больно, бычара! Ты что так сразу и туда?

– К Северной Башне сбежишь? А, тварь? На тебе, на!

– Ой! Ай! Да!.. Зачем?!.. Он!.. Нужен!.. Мне?!.. Я!.. Тебя!.. Же!.. Люблю!.. Же!.. Что ты так рычишь? Всю стражу небось перепугал!

– Их напугаешь! Привыкли, поди. И к твоим крикам тоже. Крикливая ты стала.

– И была. Мне как раньше кричать? По истерикам соскучился?

– Нет, только так кричи!

– От наполненности любовью. А что это ты про Башню вспомнил?

– Пропал Башня.

– Как пропал?

– А что это ты так? Аж с… сорвалась?

– Не знаю. Но как не чужой будто стал он нам.

– Только не говори, что от него понесла!

– Как? Этот старик только и может, что в уши тра…

– Это как? Что-то новенькое? Так?!

– Вот ты дурашка… любимый мой! Какая я счастливая! Спасибо тебе, Башня! Ой! Ой! Ой! Мой демон! Любимый!

Глава 19

Ничего этого, конечно, я не знал. И знать не хотел. Ноги вытащил из этого капкана, и ладно! Мне хватало своих заморочек.

Началось всё с того, что приехали мы в Медную Гору дюжиной, при одной телеге, а обратно вели целый гужевой эшелон. Глаза Клема блестели, я в очередной раз восхитился хитростью Горы и очевидным несоответствием этого человека и пословицы про силу и ум. Потому что организовано всё было очень хорошо. То, что сам властитель не появился, ничего не значит. Хорошее управление – это когда его не видно. А результат виден.

В нужное время в нужном месте собрались все, кто должен был собраться. А это совсем не просто. Кто знает, поймёт. Груженые телеги разных гильдий и купцов, стража, маг, пятёрка клириков, ездовые, верховые. Из начальства нарисовался только Нирос, кинул взгляд, кивнул, ушёл. Не уехал, ушёл. И был он без мигалок и мотоциклов сопровождения. Непорядок. А движение кто перекрывать будет? А беречь драгоценное тело правой руки властителя? Бардак! О многом говорящий бардак. Например, о том, что правопорядок в городе такой, что шишки местные не заморачиваются собственным сопровождением взвода охраны.

Как я и говорил, выехали эшелоном. Стражи за сотню. Верховых, правда, только десяток Крапа, остальные пешие. И без брони. Только в фуфайках. Чтобы не замёрзли, наверное. Осень, говорят, не за горами. А в качестве локомотива – Лохматка с Клемом и повитухой. Старая уже бабка сорока двух лет, но прям совсем баба-яга. Меня сынком называет. Не стал её расстраивать. Ну, не виновата она, что тут такая скоротечная жизнь. А если моих седин не видит, то это её проблемы. А то ещё мои вещи спихнёт с телеги, придётся щит, шлем и копьё самому нести.

Хорошо в деревне летом! Милая пастораль с бесплодной пустыней за лесополосами. Суховей пыль гоняет. Ветры тут суровые. Резкие порывы носят целые облака пыли. А потом тихо. До следующего порыва ветра.

Птицы на голову не гадят. Мало их. Нечем им тут размножаться. Вернее, прокормиться. Да и при таком климате летать – экстремизм.

Бабка говорит, что ближе к столице земли богаче. Менее ядовитые. Соответственно более населенные. Но народ там живёт не так вольготно. Простолюдины более угнетены. Есть такой общественный класс, как смерды. Почти рабы. Хозяин их только убить не имеет права, а вот продать, купить, даже без земли – запросто. А где-то вообще далеко (не знаю, как её «далеко» соотносится с моим ощущением пространства) рабство процветает в открытую. В южных княжествах, за водоразделом, в царствах тьмы (есть, оказывается, такие), в землях за Гиблым морем. Но что именно происходит за этим самым Гиблым морем, известно мало. Потому как разбитые легионы демонов пришли оттуда. И все остались на поле битвы, куда упал чудовищных размеров астероид, образовав Гиблое море. Или море Погибели.

А тут народ живёт вольготнее. Лорды не сильно притесняют, даже безродные носят оружие. Потому как порождения тьмы могут выскочить из-за любого куста, из любой ямы. А не понравилось человеку житуха у этого лорда – можно свалить к соседу. А беспонтовый лорд останется на бобах и рано или поздно потеряет свои владения. Справедливо – выживает сильнейший. Закон силы в действии. Потому край этот и зовут Пограничьем. Порубежьем. Потому что дальше – только скверна.

Пояснить мне, что такое скверна, откуда она взялась, баба-яга не смогла. Одно уяснил – есть, вернее была, она всюду. Сейчас её гонят, а она появляется снова. Как трава сорная. Хотя как раз сорная трава бы миру не помешала. Так дико видеть лысые просторы за лесополосами! У нас бы всё травой и клёном заросло. А тут – голяк. До горизонта голый глинозём, спёкшийся на светиле, растрескавшийся. И – скверна всюду. Где едва лишь, дальше клубится, говорят. Ну, я и сам видел в Гиблом лесу. Думал, что это такой туман мутный. Или дымка лёгкая. А оно вон как!

Клирики без работы не останутся. Если не навсегда, то очень надолго. Вот они идут. Молодые парни. Интерны, наверное. Вид лихой и внушительный. Серые сутаны до земли, глубокие капюшоны, внушительные дубины из какого-то священного дерева. Правильно. Доброе слово в комплекте с ударом дубиной намного доходчивее, чем просто доброе слово. Это и есть ученики света.

Стало жарко, скинул на телегу навязанный Клемом плащ. Знаю, что тут не Москоу-сити, что без плаща и антибиотиков быстро загнёшься, но не привык. Да и порывы ветра сухие и горячие сегодня.

Бабка погнала пластинку своих бормотаний и нравоучений на четвертый круг. Пора валить.

Топор – за спину. Потому как длинный. За поясом мешает идти. А за спиной таскать удобнее. Портупея мне на что? Вот! Топор с виду прям игрушка. Небольшой, лёгкий. Лезвие шириной, как у привычного плотницкого топора, но весь он тоньше, легче. Ну, так и не дрова рубить. А насаженный на длинную рукоять топор будет развивать такие угловые ускорения и сообщать в момент удара такую силу в поверхности касания, что человеку даже в шлеме хватит до конца жизни. Осталась самая малость – эти ускорения развить и кинетическую энергию цели передать. То есть попасть. А вот это уже совсем не просто. Люди этому всю жизнь учатся. Да так и умирают – неучами.

Вот, блин, сглазил.

– Бродяги! – истошный крик.

Бегу к телеге. Клем уже осадил лошадку, стопорит колёса палкой, стреножит двигатель нашего транспортного средства – Лохматку, натягивает ей мешок с фуражом до ушей, чтобы не видела ничего. Глянул я – все так делают.

Хватаю шлем, напяливаю, щит, копьё. Где злодей? Подавай его скорей! Как мальчишка – нацепил железяки и почувствовал себя опупенно крутым перцем. Чаком Норрисом.

– Стой, Андр! – хватает меня Клем. Он уже в шлеме, с топором, что больше на секиру похож. – Тут стой. Если бродяги через воинов пробьются, будем биться. Не лезь.

– На бродяг хочу посмотреть, – шепчу ему на ухо.

– Не насмотрелся? – шепчет он удивлённо. – Насмотришься ещё!

Бойцы редкой цепью встали вдоль каравана. Ездовые собирают «вагоны» плотнее – караван сильно растянулся за полдня пути.

Скачет конный, машет:

– С десяток бродяг. Скелеты. Есть воины.

– А с юга? – кричит Крап.

– Не видали пока! – кричит всадник с другой стороны дороги и обратно скрывается в лесополосе.

Крап командует. С полсотни пеших воинов уходят в лесополосу. И трое клириков. Маг в красном плаще и остальные клирики собрались в кучу. Разговаривают.

– Клем? – спрашиваю.

Тот морщится:

– Да что я тебе – нянька? Делай что хочешь! Скверну зацепишь – в дом не пущу.

– Да я одним глазком!

Бегу по следам. Вот и клирики. Встали за спинами короткой двухрядной фаланги. Пристраиваюсь слева к рядам.

– Башня! – кивает мне сосед.

– Андр, – представляюсь.

– Обух, – кивает он. Хотел уже ляпнуть: «Сам обух!» – но понял, что это он мне представился. – Андр, ты высокий, а щит кулачковый, в третий ряд встань, через головы бей.

Мужественно перестроился в первый ряд. В первый с тыла.

Идут. Ха-ха! Мне стало смешно. Скелеты. Как в кабинете биологии. Бредут, желтоватые черепа понуря, шаркают обеими ногами.

И вдруг один замер, поворачивает черепушку на нас. Икать колотить, не до смеха! В глазницах его зажигается гнилостный огонь, он непонятно чем так шипит или свистит, что мороз по коже. И подрывается бежать на нас. Да резво как! Какой-то реактивный скелет. Тут ударили ультразвуком остальные, полетели, будто их сделали из останков олимпийских чемпионов по забегам на короткие дистанции. А у некоторых – куски доспехов, шлема, оружие в руках. Мать их… А если они и граблями своими так же резво машут, то мне может и совсем взгрустнуться!

Ультразвук бьёт по нервам, нагоняя жуть, от неконтролируемого ужаса слабеют конечности. Надо ускоренно взять себя в руки. Навык, боевой навык преодоления страха имеется.

Вот первый скелет прыгает, возомнив себя рокет-джампером. Воины принимают его на щиты. Клирик что-то шепчет в сложенные молитвенно ладони, резко выставляет их, будто отталкивает что-то в скелет. В ладонях включается ксеноновая лампа, под этой вспышкой света истаяла гнилостная копоть с костей, скелет рассыпается на составляющие запчасти. Лампа погасла. Круто. Я тоже так хочу! У клирика лоб весь мокрый. Нелегко? А сколько таких вспышек в этого монашка заряжено?

Чуть не прозевал моего клиента. Ребята передо мной принимают скелет с мечом и в остатках кольчуги на щиты и копья. Бью копьём ему в грудную клетку, в прореху кольчуги. Видимо, так он и погиб – кольчуга пробита как раз напротив сердца.

И ничего! Этот суповой набор продолжает изжаривать мои уши своим визгом, нанизанный на три копья, как корзина из ивовых прутьев на вилы, долбит своей саблей по щитам, как бешеная молотилка.

Нах это копьё беспонтовое! Взмахнул топором – попал! По шейным позвонкам. Звук – как бильярдные шары столкнулись. Но череп скелета мячиком отлетает.

А из-за обезглавленного, но продолжающего махать саблей (но уже явно бестолково махать) вылетает ещё один. Голенький, бесстыдник, безоружный. Прикинул траекторию его полёта, чуть сместился, подпружинил ноги, принимаю на щит. Щит больно бьёт по шлему и в плечо, но я уже распрямляю пружину ног, борцовским приёмом перекидываю прыгуна за спину, тут же разворачиваюсь, бью топором. Не попадаю в голову, крошу кости ключицы и рёбер. И ребром щита – в зубы скелету. Танцую, уворачиваясь от конечностей скелета, подныриваю под его взмах костяных граблей. Топором, подсечкой, по ногам, получаю удар в шлем, ребром щита бью-толкаю – помогаю упасть этому костяному подрубленному дереву, пробиваю череп, вгоняя топор в землю. В бок бьёт костяная нога, но плашмя, доспех не пробивает. Вспышка света довершает дело.

Оборачиваюсь. Корпус закрыт щитом, топор в полузамахе. А всё! Бойцы добивают скелеты, распинают их копьями, отрубают головы и конечности, клирики «освещают» это дело.

– Быстро, – удивляюсь. А самого адреналин жарит. Сердцу холодно, руки-ноги мандражируют, голос дрожит, всего потряхивает. Нервы оголены.

– А было бы нас мало, уже порвали бы, – говорит Обух, собирая железяки скелетов. – Держи, Андр, твоё.

– Да? – удивился я. – Так его вы расчекрыжили. А этого – светляк.

– А кузнец – ты. Всё одно это медяка ломаного не стоит. Ржа одна. Видишь, изгнал свет скверну, не стало прочности совсем.

– Возьми, боже, что нам негоже?

– Ну, вы же кузнецы. Придумаете что. Хоть гвоздь, и то дело. Здравствуй, Клем!

– Погодь, светлые! Оставьте одного! Привет, Обух. Вижу, в десятники выслужился?

– Да пора уж. Совсем хотел обратно в наёмники податься, Гора убедил.

Клем приволок сверток с помповиком, суёт мне, забирает топор, смотрит на лезвие, качает головой – я его затупил.

– Андр, иди, скверного ткни своим артефактом.

Понял! Молодец, кузнец. Бегу к распятому визгуну. Чем он визжит – без глотки и нижней челюсти? Ткнул его стволом в глазницу. Дёргается, как от боли, чуть не сорвался со своих шампуров-копьев, которыми пригвождён к земле, рвёт себя на куски, чтобы сбежать. С силой ткнул ещё раз. Замахнулся, всадил ствол, как штык. Рассыпался скелет на безобидные кости.

– Работает! – кричу. – Клем, ты гений!

Клирики подходят все трое. Как слепые шарят по помповику, по костям скелета.

– Андр, а добычу твой поповик не очистит? – кричит Клем от кучи ржавого барахла.

Идём вместе с клириками. Нет, не чистит.

Клирики отправляются помогать раненым бойцам. Смотрю с огромным любопытством. Всё так же, привычно: очистить рану, свести сломанные кости, свести края раны. Но вместо повязок и фиксирующих шин рисуют пальцами в воздухе что-то языком глухонемых, поют речитативы, проливающийся с их рук на раны свет интенсивно заживляет. Чудо!

Никак не привыкну, что тут есть магия. Стою с разинутым ртом. И своими глазами вижу, а всё одно сознание не принимает. Может, старый я слишком для всего этого? Тяжело отринуть полувековой опыт сурового материализма и воинствующего атеизма (крест ношу как дань моде, в жизни православных никак не участвовал). Не могу я принять магию как данность. Ну, не верю я! Мозг ищет любые, даже самые бредовые, даже псевдонаучные объяснения. Свет из рук – скрытые фонари, очищение от скверны, сканирование – фокусы. А открытый перелом руки, заживлённый за несколько минут, как? Ну, ёпта, как?

Прискакал Крап. С других направлений атак не было. Смотрит на кости. Говорит, что раз земли нет, то бродят давно. Клем объясняет украдкой, что если найти лёжку бродяги, то есть яму, откуда он выкопался, то можно раскопать добычу – в чём он был похоронен или убит. Многое теряется, пока бродяга из земли лезет.

Он с двумя своими бойцами поскакал туда, откуда пришли бродяги, на разведку.

Бойцы собирают «лут», черепа бродяг. Иду с клириками и Клемом. Прошу понюхавших «поповик», как его назвал Клем, клириков не быть бяками и довести до нашего сведения, что же они унюхали. Говорят, что чуют силу в артефакте и латуни гильз (не в пластике), сила эта родственна свету, но не свет. А другой говорит, что это свет – в смеси с магией. Но магией они не владеют, потому не разбираются. Иду к магу. А маг чует только свет.

– Свет забивает остальное. Да и он так слаб… Говоришь, бродягу упокоил?

Описываю, как скелет дёргался от боли. Маг удивлён.

– Бродяги не чувствуют боли. Нечем чувствовать. Как и вся нежить. Надо твой поповик на скверных попробовать. И на тварях.

Ответил ему, что тоже так думаю. Вернулся Крап со ржавым шлемом.

– Странные бродяги. Шлем потеряли. Обычно наоборот, – говорит Клему и бросает ему шлем. Клем уворачивается, Крап ржёт.

На штыке копья отношу шлем в общую кучу, которую замаливают клирики. Они недовольны.

– Крап! Твой смотритель совсем от скупердяйства рехнулся! На ржавый гвоздь силу Создателя тратить!

– А по мне, так молодец! – смеётся, гарцуя, Крап. – Платит вам Гора, а гвозди – наши! Ха-ха-ха!

– Будут ещё бродяги, а мы ополовинены!

– У меня ещё два светляка, огневик и Белая Башня.

– А я-то чё? – кричу я.

– Затрахаешь их до упокоения!

И все ржут. Вот су… существа неблагодарные! Даже Клем ржёт. Даже баба-яга! В этой деревне есть хоть какая-то возможность сохранить что-нибудь в тайне?

Обиделся я. Хотя на воре шапка горит. Они видели, что меня увели две женщины, видели моё состояние утром, да ещё и я подтвердил, что обе.

Веду Лохматку под уздцы, Клем вжикает камнем по топору, правит, матерясь. Потому что сталь топора – дерьмо. Купили, обули коллеги Клема, опытного кузнеца. Как лоха. За лакировкой не заметил, что топор не закален. А значит, не калится. Надо науглероживать. Вот и матерится. Мой встроенный переводчик выдаёт такие построения, что даже не смешно. Лучше бы запикивал, как по телевизору.

Иду с ружьём через плечо. Вдел в петли верёвку. Пусть не заряжено, как дубиной буду долбить. Против скелетов будет лучше копья. А треснутый щит лежит в телеге. Оказалось, одноразовое изделие. Просто доски сбиты щитом и окрашены. А всего-то принял скелет на щит, отбил несколько ударов да несколько ударов щитом нанёс – пипец щиту, как тому котёнку.

– Надо фанеру делать, – говорю. Вслух.

– Что? – спрашивает Клем.

– Науглероживать надо топор, – отвечаю, тема с фанерой слишком обширна. – В закрытый тигель с древесным углём, и запекать.

– Дешевле новый сковать, – отвечает Клем. – А этот – в работу, как мягкую вкладку. Чтоб их ночью скверна пожрала! Купил я крицу по цене боевого топора! Ну, я им так не оставлю. На всю гильдию ославлю! Болтом самострела из Горы вылетят! Будут тёмным служить!

– Клем, ты умеешь делать слоёную сталь?

– А что там уметь? Бери сталь разных сортов и сваривай. Не знал, что ты умеешь.

– Да я только теоретически.

– Как-как?

– Знаю как, слышал, видел, но не делал.

– Так у нас каждый малец может. Видит, как отец мать жарит, а сам никак не вставит!

И ржач опять на сотню глоток. Это опять Крап. Скалится надо мной свысока. Буквально – с высоты коня.

– Крап, а ты что такой озабоченный? Как тот малец – все шутки вокруг утки. Давно бабы не было? Так ты уважаемую повитуху попроси. Может, не откажет?

– Ух, охальник! Светлые, а вы что это терпите? – шамкает старуха и обращается к клирикам. Тут клирики, как монахи у нас, хранители нравственности? Нет. Никак не реагируют на обращение старухи.

– Нет, ты не беги, Крап! Смотри, одни плюсы: не понесёт, в жёны не просится, зубов нет, не откусит.

Теперь ржут над Крапом. Даже клирики. Баба-яга только обиделась. И Клем. Бабке ещё роды принимать. А ну как уронит или ещё что? Отрежет что-нибудь неправильно. Ну, не знаю я, что там при её работе происходит. Я в этом техпроцессе участвовал только в цикле подготовки производства методом доставки материалов до пункта комплексной сборки младенца. Причём допускал огромное количество брака в работе – такое количество циклов заготовки, и только несколько готовых изделий.

Я вздохнул – оказалось, что техпроцесс финальной отладки и постпродакшена у меня тоже поставлен преотвратительно: один из дому сбежал, вторая меня же и заказала. И если бы грамотно и умно всё сделала, не так обидно было бы. Так нет же, так тупо, что даже стыдно. За себя. Что дурочку вырастил из ребёнка вполне неглупых родителей. Генетика и наследственность не при делах. Воспитание. Вернее, полное отсутствие такового с моей стороны. Вот и почувствуй всю глубину житейской мудрости про бесплодно потраченные годы!

– Ох, и язык у тебя, как метла поганая, сынок, – шипит старуха.

– Да какой я тебе сынок, глаза разуй, подруга! Я тебя старше больше чем на пятнадцать лет! – огрызнулся я. Не лезь под руку, карга!

– Как же…

– Вот так же! Физический труд на свежем воздухе, питание и покой. Рэкет и разбой.

– Андр, заткнись, тошно уже от тебя! – орет Клем.

– Как скажешь, братан!

И пошёл дальше, насвистывая песню водяного: «Эх, жизнь моя жестянка!»

Но настроение недолго было упадническим. Начало подниматься. Из соображений целесообразности.

А что это я расхандрился? Да, жизнь прожил плохо. Но! Я жив, цел. Обновлённый сияющим старцем, поклон ему земной, организм не сбоит. Будто мне снова двадцать пять. Эрекция – какой в молодости не было. Пережил схватку с реактивными скелетами. Терминаторы, мать их, Т-600!

Солнышко, тьфу, светило светит, травка бедненько, но зеленеет, листва шумит, солёная пыль летает. Я в окружении если не друзей, то не врагов точно. Здоров, полон сил, богат – хорошо же! Здоровым и богатым быть всяко лучше, чем бедным, больным или мёртвым. В данных реалиях ещё и бродягой.

Среда меня вроде бы приняла, не отторгла. Как-то даже вписался. Свою нишу занял. Какую – не понял пока, но на меня не кидается каждый встречный с топором, значит, нужен я обчеству.

И кто-то мне явно же с небес помогает. Госпожа Удача или сияющий старец. Без удачи разве проскочил бы я через все непонятки и недоразумения, возникшие за эту неделю? Десять раз бы уже расстреляли как врага народа. В местных реалиях сожгли бы живьём! Такая череда невероятных совпадений, да ещё и подряд! И я проскочил в это иголочное ушко не только без потерь, но и с приобретениями. Так что:

Не вешать нос, гардемарины!

Трудна ли жизнь иль хороша,

Едины парус и душа,

Едины парус и душа.

Народ и партия – едины!

Да, «вся наша жизнь – игра!» И пусть игра моя пройдена преотвратно, но пройдена. А сейчас что? Бонусный уровень? Или работа над ошибками? Значит, надо ошибок не делать. Хотя бы попытаться.

Глава 20

Без происшествий добрались до Ям. Мы входили в ворота ещё засветло, а хвост колонны втягивался в темноте. Такой большой обоз разместился в городке с некоторым трудом. Везде, где можно, стояли гружёные телеги. Ну, а мы, естественно, к куме. Ибо её приказчик нас уже в воротах встретил и отвёл напрямки.

Крап, которому стало не до смеху, лишь махнул рукой:

– Идите, без вас справимся!

А охране придётся потрудиться, чтобы не потерять ничего в темноте. И защитить подопечных от тех, кто в этой темноте промышляет, питается и бродит. Иначе не видеть Крапу лычки сотника, как своих ушей.

Пока отмокали в бане, Клем говорил, что Крап давно дорос до сотника в навыках, но как говорится, не было вакантных должностей. И вот Гора с барского плеча посылает сотню воинов в Медвил на неопределённый срок. Так сказать, маршевую роту. Ибо свежеиспечённые десятники есть, а сотника у них нет. Да и сотня эта… Десятники – вчерашние охранники, рядовой состав – новобранцы. Вчера ещё добывали себе пропитание любыми способами. Наёмники самой дешёвой ценовой категории, что закупаются оптом, охапками, как китайский ширпотреб. Но бой со скелетами показал, что даже новобранцы владеют оружием не хуже меня, если не лучше, умеют биться строем, выполняют команды. Учебку прошли.

– Дарёному коню в зубы не смотрят, – говорю я.

Рассказываю Клему про берёзовые веники. А он: «Под дыбу подведёшь». Да, лес, не оскверненный, здесь святое. А берёза местная не берёза вовсе, а священное дерево, не только потому что белое, а потому, что скверну из земли вытягивает и неведомо куда девает. И растёт чуть не на голых камнях – если скверна есть. Питается ею, скверной, что ли? Дефектный дешифратор переводит название дерева так же – «берёза». Иногда – «священное чистое дерево». Специально выведенное магами. Священная корова для местных.

Куме настолько невтерпёж, что заглянула, предложила спинку потереть. Я и не против, но что скажут люди?

– Я всех отослала. Все всё одно поймут, а вот видеть не дам. Моё! Краткое, но моё, бабье счастье!

Мудро. Да и дело твоё. Твоя репутация. Ложусь лицом вниз. Кума трёт мочалом Клема, молодка – меня. Они в косынках, в льняных ночных рубашках, что сразу же прилипли и лишь мешают. Но не снимают одежду. Какая-то последняя грань. Чего? Стыда? Приличия? Стеснительности?

Поглядываю искоса. Не топ-модели, конечно, но у моделей тела только на фотках выглядят аппетитно. И то если ракурс правильный взять. А в жизни не очень и вкусно. Глаз радуется, но не руки. Суповой набор. Костлявые, неживые – высушенные воблы, а не женщины. Да ещё и характеры такие же – сухие, властные, жестокие. Не женщины. Подделки маркетинговые. Модели женщин. Пластиковые. Как манекены в магазине. И души такие же. Магазинные. Продажные. Познал я как-то. Поддался массовому гипнозу. Раскошелился. Был разочарован.

А тут аж слюни текут. Всё живое, вкусное, колышется. Так и пышет жизнью и здоровьем, манит. Женственность волнами накатывает от них. Ощущаешь даже с закрытыми глазами. Едва уловимо разумом, но оглушительно – всем остальным.

Закончив процедуры и смыв мыло, раскрасневшиеся женщины выходят. Только потом мы. Некоторое стеснение всё одно имеется в этом мире меж полами. Комплект белья. Надеваю портки. Скорее бриджи. Чуть ниже колен. Во! Шлёпки деревянные! Да, сорок первого – сорок второго размера. У меня сорок пятый. Но вонючие берцы уволок кто-то. Не переживаю. В прошлый раз ничего не пропало. Рубаху даже не надеваю. Так иду. Клем косится.

– Что? Я северянин, мне жарко.

Хозяйки накрывают на стол и убегают в баню.

Мне у них нравится. Имеют понятие о гигиене. Эти двое не воняют. Лила тоже пахла сладко. Но она графиня, если переводить их смотрителей-наместников-властителей на европейскую иерархию. Смотритель – барон. Властитель – граф. Князь – герцог. Великий князь – король. Император – король королей.

А эти женщины? Просто барыни зажиточные? Дрова для разогрева воды тут роскошь. Горячая вода – признак зажиточности. Оттого и вонь повсеместно. Даже от женщин, что особенно бьёт по носу.

Не спеша, трапезничаем. Вино не виноградное, но вкусное и крепкое. Возвращаются распаренные хозяйки, чистые, сочные, мягкие, возбуждённые, присоединяются к трапезе.

За столом легко и непринуждённо. Женщины пышут своей энергетикой, женской магией. Это очень приятно. Не только возбуждает, но и разом успокаивает, умиротворяет, расслабляет. Мне хорошо. Уютно. Чувствуется, что и с противоположной стороны вечного противостояния полов млеют. От нашей мужской сущности. В постель не тащат, наслаждаются присутствием. Соскучились по мужикам? Прижались, как кошки, жмурятся. Молодка тыкается, как котёнок, вдыхает мой запах глубоко, никак не надышится. Вижу то же меж Клемом и кумой. И как те кошки подставляют под ладони самые ласковые места. Не столько постель им нужна, сколько мужская ласка. Как принято говорить, скупая мужская ласка. Просто поднимаю руку, чтобы вдохнуть аромат её волос, а она всем телом ластится, ткнулась лицом в ладонь.

Вижу жадный взгляд кумы. Обращённый не на Клема, на меня. Сама Клема, блаженно зажмуренного, чуть не насилует прямо за столом, а смотрит на меня. Голодным взглядом. Да что за напасть? Я что, конским возбудителем облит? Это начинает напрягать. Я вам не бык племенной!

Веду молодку в койку, благо дорогу помню. Слышу шаги за спиной по лестнице. Через стенку тут же начинается концерт мартовских котов. От этого глаза молодки ещё жарче пышут. Горячится. Но я не спешу, с наслаждением мну её, поглаживаю, неспешно задираю ночную рубашку.

– Не могу больше! – кричит. – С ума схожу!

Её терпение лопается, шмотки летят в стороны, толкает меня, жадно набрасывается, исступлённо и жадно целует. Поцелуями покрывает моё тело. Блаженствую. Да, фактически не я сейчас на первых ролях. Я не против. Трётся лицом, грудями, глубоко вдыхает, жадно целует, засасывает, страстно шепчет. Довела себя девонька до полупомешательства, зная, что мы назад поедем через Ямы. Через её постель. Проигрывала в уме то, до чего дорвалась сейчас. О том же и шепчет. Она неумелая, но очень жадная. Научить? Стоит ли?

– Не могу больше! Горит всё! – горячечным шёпотом кричит, ползёт на меня.

– Э, нет! Моя очередь! – переворачиваю её, распластываю на постели.

Молодая, сочная, упругая. Чистая и сладкая. Плыву по волнам её удовольствия, играю на её страсти, как на гитаре, рождая мелодию невыносимого наслаждения. Кричит протяжно и низко, раненым зверем. Бьётся в конвульсиях экстаза, питоном сжимая меня. Чуть не задушила.

Лег рядом, смотрю на неё. Глаза освоились с темнотой, да и света двух, хоть и ополовиненных, лун хватало. Милое личико, ещё не утратившее девичьей свежести. Как же мне нравится любоваться женщиной, которую я только что закинул на пик любви! Как бы она ни была красива, становится ещё краше. На мой взгляд. А эти глаза? Ошеломление. Не повод ли для гордости? Я для неё «намба ван – Оби Ван». Смотрит, как на бога.

Любуюсь, поглаживаю, наслаждаюсь молодой мягкой и гладкой кожей, упругими формами. Завожу её опять. Я помню, что тебе от меня надо, генетики доморощенные. Немного стрёмно от того, что я используюсь как племенной жеребец. Но возьму своим удовольствием. Эстетическое наслаждение видом взорвавшейся женщины я уже получил. И ещё увижу. Девочка очень податливая. Лёгкая. Чувственная.

Сам рычу. И узкая. Но я не в обиде. В таких случаях на тесноту не обижаются. За это дарят любовь. И я её сегодня наполню любовью. Дополна. До полного изнеможения.

Всё пристойно, как меж влюблёнными советскими пионерами. Без изысков «Камасутры». Не требуется. Довольны друг другом. Я – её молодостью и нежностью, она – моим, хм, достоинством и умением.

Она как нежная, податливая, хорошо настроенная гитара. Все струны натянуты. Играю её и наслаждаюсь получаемой мелодией любви. Она поёт. Песню любви без слов. Поёт сначала скромно, пытаясь соблюсти тишину, но недолго. Поёт с полной самоотдачей, растворившись в мелодии любви. Так, девочка, так! Поёт до полного изнеможения. Завершив очередную песню, сворачивается клубком, как котёнок, тихо стонет. И плачет.

– Не плачь, девочка, – глажу её по бархатной спине. По бархатной выпуклости спины, что ближе всего ко мне. – Разве тебе плохо? Я обидел тебя?

Я же не позволил себе лишнего. Всё по заказу – нужное место заполнено любовью.

– Я люблю тебя! – и ещё горше плачет.

– Нет, девочка. Не меня ты любишь. А то, что я с тобой сделал.

– Я люблю, что ты со мной сделал! А завтра ты уйдёшь! И всё!

И что ей сказать? Наврать три короба лжи? Или успокоить древним надёжным способом? Пожалуй, второе. Ласкаю её. Мне не в лом. Мне в кайф.

Споём?

Глава 21

Услышав шаги за стеной, проснулся. Осторожно освободил себя от удава объятий девочки, накрыл её, натянул портки. Тревога была ложной. Я узнал шаги хозяйки дома.

Но захотел до ветру. Деревянные шлёпки не надеваю – грохоту будет, как от подкованного коня. Иду до удобств. В оконце бани, затянутом какой-то органической плёнкой, трепещет свет. Иду босиком до уборной. И жду там, пока хозяйка не закончит с гигиеной и не зайдёт в дом.

Потом тоже иду в баню. С той же надобностью. Во дворе у колодца, под кроной старой вишни, лавка. Присел, привалившись спиной к стволу дерева. Хорошо!

Два полумесяца разом дают довольно много света. Звёзды всё никак не хотят складываться в знакомые созвездия. Другой мир. И я в нём. Для улучшения генотипа. Пока других надобностей местных ко мне не возникало. Да и я вроде не против. Пока всё было довольно приятно, местами пикантно. Местами – остро. Вспомнил решившую гульнуть от мужа Лилу.

Мир этот для меня сплошная карамель. Все носятся со мной, как с наместником бога. С чего бы? Я достаточно пожил, знаю, что сладкий мёд без последствий бывает только у второй мышки. За всё расплатилась первая мышка. А у меня сплошь мёд. Бабы на шею вешаются, разные, весьма влиятельные и значимые люди не тащат меня в пыточную, чтобы узнать тайные тайны и секретные секреты, не отбирают несправедливо нажитое, а выкупают у меня ценности, делают вид, что не знают об интрижке с их женой, общаются как с равным, в местный бомонд вытаскивают. Зачем? Бонус-левел? Ну, не верю я! Где подлянка? Где ложка горького дёгтя?

Тихо скрипит дверь. Идёт навстречу нимфа. Волосы распущены, ночная рубашка в свете лун прозрачна. Ничего не скрывает, лишь, наоборот, дразнит. Да что такое? И ты?

Но голова от ночной свежести уже включилась. Кума. В этом мире нет православия. Кумовство – наше, исконное, русское, велико-могучее. Не слышал о таком в других культурах. Кума – неверный перевод. А что? Кто она Клему? Он – кузнец. Не простой, согласен, с изюминкой, но секретик его ещё увидеть надо, а с виду обычный городской ремесленник. А вот ты, кумушка, не проста.

Ах, чертовка, хороша! Имея взрослую дочь, так выглядеть в этом суровом мире дорого стоит. Подворье, слуги, стол заставлен снедью властителей, дров – вволю, дочь не имеет развитой мускулатуры – не работает физически, жалеешь её. Значит, есть возможность так жить. Есть, кому пахать за тебя и твою дочь, для тебя. Ты очень зажиточна. И при этом рядом нет мужика. Кидаешься на х… хороших знакомых, как кошка голодная. Значит, постоянного партнёра нет, а кого попало в свою постель не затащишь. Гордость и рассудительность не позволяют. Не хочешь никого над собой? А как иначе, если мир принадлежит мужикам? Но как ты выкручиваешься? Как вся твоя собственность не оказалась захапана никем? Имеется покровитель, который не делит с тобой постель? Кто это? И почему без расплаты натурой?

Вот она подошла. Глаза бл… похабные. Лезет ко мне. Поднимаю её и усаживаю на лавку рядом. И начинаю разговоры разговаривать. За что был обозван старым мерзавцем и подлецом.

Но моё затруднение она частично решила. Объяснил ей, что плохо владею языком, потому не понял, в какой степени родства она приходится кузнецу. Явно не кровного. Её лукавый ответ заставил ненадолго зависнуть дешифратор, следом – головной мозг. Она ответила, что её сын – отец ребёнка Клема. Загадка. Но я уже знаю немного генеалогическое древо семьи Клема.

– Рыжая или белая? – спрашиваю. Она мать Светогора или Вила?

– Белая, – улыбается, но растерянно слегка. Думала, дольше зависать буду?

– Ты мать смотрителя Виламедиала. Как тесен мир! Ох, и Клем! Лорд пялит его жену, кузнец – мать лорда! Круг замкнулся, змея укусила себя за хвост.

Смеётся, хватает меня, бесстыдница, за штаны, тянет в баню.

– Испугался? Вот-вот! А ты постарайся! Не буду кричать, как дочь – пожалуюсь сыну, что оскорбил ты меня и обесчестил.

– Знаешь что? Пошла ты! – рассердился я, отталкивая её. – Шантажировать будешь кого угодно. А мне начхать!

– Ах, ты ещё и с гонором! – Она встала руки в боки. Как в том анекдоте про тюбетейку. – По палачу соскучился?

Я уже у двери, почти вышел из бани. Оборачиваюсь.

– Ты меня с кем перепутала? А, женщина? Ты! Мне?! Смеешь угрожать?

Отшатнулась. Поздно. Наматываю волосы на кулак. Пробует кричать. Давлю на неё, ставлю на колени, затыкаю рот.

– Я вас всех, благородных!.. – рычу со всей пролетарской ненавистью к зажравшимся буржуям.

Разворачиваю, укладываю на полати, закидываю полы ночнушки на голову, вставляю… палочки в нужные графы её анкеты. Ох, ты какая… радушная и гостеприимная, наша хозяйка! Да, не девочка уже. Широкая… душа у тебя! И Клем время не зря потерял. Разработал заготовку со всем своим молотобойным умением. А после полного опорожнения с твоей же дочерью маловато мне будет. Нет у меня сил на часовые марафоны. Старый я уже. Ленивый.

Ну, это у нас уже было. Проходили на днях мы этот урок. Рецепт свежий. Тоже властная угрожала. Тоже кричала. Кричи. Хотела громче дочери? Не знала? Я – джинн. Я исполняю все твои желания. И понимаю я их буквально. Трудности перевода. Бойся своих желаний – они могут исполниться!

Тут же меня ждёт горячий приём и тесные объятия, а ты – вырываться? Ну, давай. Так даже интереснее. А что же ты изменила тональность? Не так кричишь? Не по Станиславскому. Не верю! Уже не убиваешь меня? Кончились в твоей фантазии пытки? Что значит «ещё»? Быстро слишком ты сменила гнев на милость. Вот, так бы и сразу. Ласково. Просить надо. Да, так. С придыханием. С полным осознанием своей покорности. Знай своё место, женщина!

Проще надо быть, и ор… организм на полати и вытянется в бессилии.

Она лежит, всхлипывает. Не осталось никаких классовых противоречий во мне. Да и не было. Так, юмор это из времён моей молодости. Когда мы, дембеля оторванные, забрались в женскую общагу мединститута и неделю вели воспитательные беседы с бл… интеллигенцией, жаркие и страстные дебаты о непримиримости классовой борьбы. Когда нас отловили и со скандалом выгнали из общаги, позади была покорённая и оттр… униженная, но удовлетворённая общага. Тогда и стали мы применять термин «со всей пролетарской непримиримостью», завязший на зубах с часов политинформации, несколько в ином аспекте.

Я нежно мыл гостеприимности хозяйки, а сам вспоминал, что из той группы отчаянных десантников не дожил до моего возраста никто. Кто-то жил отчаянно и сложил голову лихо. Кто-то – тихо и мирно, в больнице, под плач родных. Но до пенсии не дожил никто. Олежка, тот и до дембеля не добрался. Да и я ни разу пенсию не получил.

Мои ласки успокоили хозяйку.

– Ты страшный человек, – сказала она, встала на носочки, повисла на мне, целуя в губы.

– А ты не бойся. Но и не зли. Будь честной со мной, и я не буду для тебя опасен. Так что ты от меня хотела? Не этого же? – хлопнул её по… пониже спины.

Села на лавку, сдвинув шайку.

– Хотела, чтобы ты сыну моему помог. Но теперь уже не знаю. Ты не тот, за кого мы тебя приняли.

– Так! Для начала – за кого вы меня приняли?

Опять трудности перевода. Как я представился? Именем своим. Не подумал, что раз дешифратор переводит для меня априори непереводимые имена собственные, то и наоборот так же. Я ещё удивился, что меня называют Андр. Было бы логично, если бы я был Андрей. Но я же Александр. Сокращают имена от начала, а не от конца. Подумал, другой мир, другая логика. Нет, логика не при делах. Виноват дефектный дешифратор. Ал-экс-Андр. Бывший властитель Андр. Вот так перевёл дешифратор. Так произнесло моё горло. Как у нас, на Земле, звучало «Рыцарь, лишённый наследства». Было же такое. Я читал в детстве «Айвенго». «Ал» – обозначение благородства и властности. «Ал» перед именем – «большой владелец», после имени – «малый». Ну, это я и раньше понял. Что ещё? Что-то не идёт. Не логично.

– А Светогор? – спросил я.

– Ал Светогор? – переспросила женщина. И ждёт, что я продолжу.

Понятно. В общении равных «ал» опускается. Ко мне граф обращался как к равному. Вспомнил разговор, когда я убеждал супружескую чету Медных, что я простолюдин. С новой точки зрения ситуация становится ещё пикантнее. И особым смыслом наполнился мой вопрос к Клему – про самозванцев.

Понятно, приняли меня за благородного, шляющегося инкогнито. Мистер Икс, ёпта. Пролетарий! Вот тебе и пролетарская ненависть! Бывает. Пьеса Чехова «Ревизор». Они приняли его не за того. Но это я просчитал уже тогда. Воспользовался шансом, чтобы живым остаться и на галеры в рабском ошейнике не загреметь. Рискованно было, стоило тонко сработать.

– А теперь чего ты хочешь, женщина? – спрашиваю.

– Не губи! – просит она и падает на колени.

Что-то это как-то нелогично. Так и говорю. А оказалось, болтовню мою услышали, подозрение имелось, а тут и убедилась. Ибо смерд с рождения воспитывается в покорности. Воспитывается словом, плетью и дыбой. Простолюдин не сможет так поставить на колени, унизить и разом указать место такой боярыне. У него психика так не сработает. Убить – да. Причём обязательно с жестокостью. А жестокость – от преступления через устои. Но не указать место. Важно не что я сделал, а как. И при каких обстоятельствах. Буквально расставил все точки над ё, когда оппонент зарвался. А ещё страшнее, что не только унизил, но довёл унижение до крайней противоположности, а потом приласкал. Как и положено властителю – остановить зарвавшегося, но позаботиться о вассалах.

Вот такие последствия моей половой расторможенности. Я схватился за голову. Немного не то, что я тут напридумывал. Правильно говорил тот японец – не усложняй простое.

– Властитель, я не выдам вашу тайну. Но поясните нам, недостойным, что вас привело в наши земли?

Смотрю на неё с удивлением. Только сейчас понял, что «нас» – это не речевой выкрутас, не ошибка перевода, а именно обозначение группы единомышленников.

– Я из другого мира, – осторожно начинаю.

– Плохая легенда, – качает головой кума – буду её так же называть. Ассоциативный маркер уже прилип прочно. Кума продолжает: – Орден чистоты сжигает всех прошедших через разрыв. Всех без разбора.

– Я брат Клема. С севера.

– Вот это лучше. Но мы можем знать правду?

– Нет, – пожимаю плечами. Не мотаю головой, а пожимаю. Потому как сами отвергли правду. Как говорил Безруков – правду говорить легко и приятно? А хотят ли твою правду?

– Есть у вас какая-то цель?

Загадочно улыбаюсь и качаю пальцем. А что я ей скажу? Что мне все эти ваши непонятки и эта ошибка перевода – на хутор не упали? Что хочу просто прожить остаток отведённого мне времени? Как можно спокойнее. Никакой я не лорд, даже не бывший. Я простой советский детдомовец. Оттого лихой и отмороженный. Что с детства знаю – нахрапом и буром переть надо, иначе растопчут. Или сразу показал всем, что ты крут неимоверно и с тобой надо считаться, или терпи каждый день. Так и прожил всю жизнь, проламывая головой стены, подгребая под себя людей, средства и ресурсы, вскарабкиваясь на эту гору, чтобы быть самым верхним бабуином в местном стаде. Это уже моя натура. Больше полувека – не исправить за пару месяцев. Как только выпадаю из равновесного состояния сознания и эмоций, натура прёт. А весь этот мир – никакого равновесия души! Натура так и прёт – оборзевшего хабала, гопника и дерзкого бандюка. Натура малинового пинджака из лихих девяностых. Натура хищника, отщепенца, выродка. Натура бешеной собаки. А бешеных собак отстреливают. Пока бешеная собака ещё щенок и не успела стать Наполеоном, Гитлером.

Сказать? И завтра же они будут меня убивать. Если не сейчас же. А то я не слышал, как кузнец занял позицию за окошком, затянутым мутной плёнкой! Сам же меня и разделает. Чтобы не вводил в искушение и не измывался над его любовницей. Ибо что позволено Юпитеру…

– А кто «мы»? Какая цель у вас?

Оказалось, что «мы» – это Тайный Совет властителя Ал Светогора. Вот же хитрый тип! Уважаю! Ха, оказалось, жена его не послушник Совета. И этот любопытный взгляд. Я спалил Лилу этим вопросом? Ну, тебе знать не положено, а Рыжий сам допетрит, раз такой прошаренный. Если не он всё это организовал. Тонко и незаметно. Уважаю ещё больше! Жена хочет левака – на тебе, по самые помидоры! Салом по губам, чтобы не отвисали! Чтобы налево даже не смотрела. А Рыжему все плюсы. Жена проученная обратно в постельке, слегка обученная некоторым фокусам, да ещё и воспитанная, ибо обжегшаяся на молоке. Ну, не рисковать же ему – словить что-либо неприятное от залётного гастролёра? А тут вроде такой весь бывший «ал». А, тут кумушкой проверили – не заразен. Клем пробил, что не амбициозен. Не придётся расхлёбывать заговор против Красной Армии… тьфу, Горы. Ох, и Рыжий!

А цель Совета проста – процветание властителя и его людей в подвластных землях. И преумножение. Людей, земель и материальных ценностей.

Теперь мне на правде о себе не выгодно настаивать. Не приняли они сценарий «попаданец-прогрессор», мимо ушей все мои осторожные намёки. Да какое там! Клему прямо в лоб я заявил, что пришелец, что обладаю многими перспективными технологиями. Не услышали. Ну, что ж? Да здравствует север!

– Помогу, чем смогу. Столько, сколько мне отпущено будет, – говорю я этому Штирлицу в юбке. Без юбки. А, была не была, двум смертям не бывать! Обнимаю мягкое тело. Без грубости. На расслабоне.

Делай легче, делай чётче, кайфуй, кайфуй!

Когда зарычал в унисон с протяжным стоном кумы, подумал с усмешкой: «А будет умывальников начальник наезжать, так ему и скажу, что мать я его… видел… по-всякому». И вот так. Тоже! А как она после смотрела!

А сестра Мойдодыра, если понесёт… Блин, родственник! Ты мне рубль должен! Возвращаюсь под тёплый бок девушки. Сразу вцепляется кошкой, не просыпаясь, опутывает меня своими конечностями, улыбается, что-то бормочет.

Вздыхаю. Вот я попал! Прямо в центр политических раскладов и интриг. В самую глубину этой тёплой и влажной интриги! Пока со сплошными прикупами. А как сдавать надо будет? Вот тогда и разберёмся! Спать!

И всё же обидно. Имеется у меня некоторый зуд прогрессорства. Даёшь сталелитейные комбинаты плюс электрификация всей страны. Но… Да я и сам уже подумывал – а нужен ли этому миру научно-технический прогресс? И Рыжий мигом просёк такой сценарий. Как он тогда сказал: «Любой человек, даже ребёнок, с подобным артефактом…» Да, быстро просчитал такой вариант. И выбрал другой. «Бывший властитель Андр» называется. Вот и его люди отыгрывают этот сценарий. Вздохнул – придётся следовать мейнстриму. Плыть против течения может быть не только тяжело, но и больно. Им я нужен именно в таком виде. Эта роль сладкая и приятная.

А другая? Хочу ли я узнать, насколько сладко быть Галилеем? Пожалуй, нет. Потому – а пошло оно всё! Хорошо, что хоть в какую-то нишу угодил, а не развеялся пеплом по пустошам. Секрет быть живым и упитанным прост. Ты должен быть нужен. А в мои планы входит быть живым. Потому не надо корячиться. Особенно не вовремя. Для нужных тебе резких телодвижений бывает нужный момент. Надо только этот момент не проспать. Потому спать!

Глава 22

Клем сидит насупившийся. Типа обижен. Заговорщик хренов. Кембриджский пятёрочник. Ничего личного, кузнец. Чисто бизнес! Ты же к куме приходишь не на потрахушки. Они – приятный довесок. Так и не дуйся. На жену твою я претендовать не буду. Мне этот половой марафон уже вот где! Прямо под кадык подпёрло! Меня ещё и утром… возлюбили, как самого ближнего своего. Хорошо хоть, кума обошлась страстным поцелуем и крепкими объятиями при прощании. Так можно и надорваться навсегда! Ха-ха! С моими годами по этому поводу расстраиваться не стоит. Не стоит – и пусть. Стоит – хорошо.

На нашу колонну два раза нападали какие-то твари, но далеко позади. Охрана отбилась легко и без потерь. Я хотел сходить посмотреть, но Клем так глянул, что мне сразу стало лень идти. Потом голову колонны нагонять! Увижу ещё.

Когда вошли в зачуханный, после вида Красной Горы, Медвил, выдохнул с облегчением. Устал.

Не думал, что буду рад видеть семью кузнеца. Рад был, как родным племянникам. А их восторги подаркам приятно погрели душу. Где-то мне были рады, меня ждали. Как дома. Дом? Нет, к сожалению. Черная кошка, пробежавшая меж кузнецом и мной, ещё и нагадила на тропинку.

Залез на сеновал, даже без бани. Достали… притомился я. Спать!

Клем пытался вытащить меня на доклад к смотрителю, был вежливо послан. С надеждой, что без меня как-нибудь.

Пока Клема не было, попросил Молота проводить меня до плотника или краснодеревщика. Пришлось пояснить, чего хочу – человека, что делает мебель. Тут во двор вполз ворох веток. И мальчишка под ним. Вот этот Пятый меня и повёл. А я его плюшкой угостил.

А заказал я у мастера колыбельку для будущего ребёнка кузнеца. Пупок Ромашки до носа достаёт. Со дня на день решится этот вопрос. Чтобы было проще, рисовал палочкой на песке чертёж в изометрии. Видя, как смотрит мастер краснодеревщик, понял, что опять напортачил. Не знает этот мастер объёмных конструкций. Недостаёт образности и абстрактности мышления. Конкретно этому или многим? Сошлись на том, что он мне объяснил устройство стандартной колыбели напольной, а я внёс изменения. Главное изменение – колыбель не напольная, а подвесная. Уж крюк сделаем, мы же кузнецы, в стропилу вкручу. Придумаю чего-нибудь. Ударили по рукам.

Вернулся в кузню и стал делать крюк с винтом для вворачивания в балку. На чём и был пойман с поличным. Пришлось во всём сознаться. После допроса с жутким пристрастием со стороны кузнеца. Он чуть не плакал от обиды. Я его убеждал, что отношение у меня к его Ромашке чисто братское, но он не верил.

В общем, подрались мы. Прямо в кузне. Как не покалечились – кругом железки, – не понятно.

А потом напились. Вместе. Всем заныканным вином, что кузнец берёг с самого Красногорска и планировал распить после рождения сына. Перед тем как отрубиться, Клем согласился поделиться женой, но не чаще раза в неделю. Ибо «после тебя ловить там дня два нечего». Я его убеждаю, что не способен на такую подлость, а он убеждает меня, что Ромашка «знаешь, какая сладкая?». Сумасшедший! Озабоченный сумасшедший! Да вы меня все так за… замучили, что у меня все мысли только о работе, о молоте и наковальне! Месяца на два точно! Если не на полгода.

Психанул, пошёл прочь из этого дурдома. Погрозил пальцем детям, что подслушивать нехорошо, велел отца отвести спать, чтобы не простыл. А сам пошёл проветриться.

Ко мне пристроился кто-то. Как собачка, идёт сзади. Остановился, чуть не упал. Схватился за что-то. Посвистел собачке, но тут же устыдился. Пьяный слепой дурак! Ну и что, что ночь! Два таких фонаря над головой. Да ещё один – под глазом. Светло же! Как мог парнишку под номером пять принять за собаку? Но совсем как собаку почесал ему за ухом.

– Хороший мальчик, хороший, – убеждаю я его, – ты знаешь, куда я иду?

Кивает.

– А я вот нет. В этом озабоченном похотью дурдоме больше не могу. А куда мне ещё податься, не знаю.

Парнишка меня тащит. Иду за ним. И совсем ничего, что говорю с ним на чистом пьяном русском. Пёсик умный, он всё понял.

Просыпаюсь от давления в некотором месте. Сел и удивлённо понял, что не знаю, где нахожусь. И куда идти по нужде. Благо, сирена боевой тревоги увяла, как увидел свои вещи и ножи рядом с моим ложем, на лавке. Я опять голый. Да что за дежа вю! Что я, через день буду изнасилованным просыпаться? Тогда совсем пить не буду! Закодируюсь! К знахарке Спасёне схожу – закодирует. Ну, не к кузнецу же идти? Тем более что кузнец – Клем. Он как закодирует, так и раскодирует. Собутыльник, заговорщик и шпион. Решено, к Спасёне!

Дверь открывается. Истинно – бойся своих желаний: входит знахарка. С блюдом и чашками-пьялушками. Я застонал. Опять! Хватит! Не могу больше! Натягиваю покрывало на чресла. Девушка смущается и отворачивается. А то я не видел этой лисьей мордочки под маской смущения! Напяливаю штаны и бегу. Из комнаты. Попадаю на улицу. Под смех прохожих залетаю обратно. Спасёна показывает на другую дверь. Вылетаю во двор. Как всё захламлено! Но по тропинке нахожу искомое.

Вернувшись, смущаюсь от стеснения, прошу прощения, пытаюсь как-то оправдаться. Она с любопытством слушает.

– Как интересно, – говорит, – вот не пойму, за что кланяешься. За то, что ко мне пришёл, что не смог ничего сделать или что не помнишь, что сделал?

– Я не смог! – выдохнул я. Облегчённо.

– Мне опять обидеться? Только вчера вымолил прощения, а сегодня заявляешь, что я… что на меня не…

– Так-так! Погоди, не усложняй сущности! – попытался я её остановить. Но понял, что лавина уже набрала ход. Я застонал и схватился за голову.

Блин, сработало. Поток обвинений прервался. Я был напоен жутко лечебными и жутко противными отварами, уложен на лежак и в жестокой форме… отмассирован. Массаж. Просто массаж.

– Ты – прелесть, – стонал я, – я почти люблю тебя, Спасёна! Ты просто возвращаешь меня к жизни!

– То-то! Старый, похотливый развратник! Все мысли у тебя только вокруг…

– Неправда! Я докажу!

– Докажи!

– Ты не отвлекайся, кудесница! Да-а-а! Эй, сломаешь!

– Тебя сломаешь! Лежи уже, Северная Башня!

Похоже, совсем прилипло.

Глава 23

Жизнь потекла размеренно и неторопливо. Но скучать было некогда. Я съехал от Клема к Спасёне. Но каждое утро, как штык, в кузне. Работы – не разгрести!

Отожгли проволоку, чтобы была мягче. Дочери кузнеца на специальном станке наматывали проволоку в спирали пружинок, благо станок позволял это сделать, даже не имея физической мощи молотобойца. Потом спирали разрезал на кольца Молот. Клещами. Мы с Горном плели кольчужное полотно. Работа кропотливая, нудная и тяжёлая. Стальные кольца были довольно жёсткими, не имея силы не замкнёшь. А не отожгли бы, вообще бы не справились. Кольца просто замыкали. Нет тут электросварки. И пайки.

Намучившись с инструментом Клема, уговорил его сделать пассатижи. Они же плоскогубцы. Мне так ловчее и привычнее. Одно дело захотеть, другое – сделать на той технологической базе, что имелась у Клема. Долго ли, коротко ли – сделали. Клем поддался азарту изобретателя, а когда с третьего раза получилось хоть что-то похожее, наотрез отказался сделать ещё одни плоскогубцы. Жалел потраченного времени. На его взгляд, никакой разницы с тем, что было, только возни больше.

Тем более что родился малыш. Роды прошли нормально, малыш родился здоровым, чистым от скверны и тьмы. Клем полтора дня пил, потом полтора дня отходил. Ещё и сам хотел повитуху возвращать на место её постоянной дислокации, но Вил Ал был сильно против. Сам всё организовал.

Ввиду временной нетрудоспособности нашего мастера у нас выдался выходной. Один. Потом явилась стража и с прибаутками усадила всех подмастерьев кузнеца за рабочие места. И остались охранять. Чтобы не скучали без, включили в техпроцесс. Горн их озадачил вальцовкой колец. Некоторое количество колец Клем решил чуть подплющить. Говорит, что получившаяся грань придаст дополнительную крепость кольцам. Как ребро жёсткости. Из-за новизны дела у стражи шли весело, но медленно.

Пока мы плели стальные свитера, Клем оклемался, опять вернулся к работе, ковал оружие. Было ему тяжко, но и сверхспособности не требовались. Ковал не для качества, для количества. Мечи из стальных заготовок, просто полосы заточенной стали под размер руки одного из дружинников, наконечники копий – без примерки, гнал потоком. Топоры и секиры. Когда шла ковка, молотобойцами были мы с Горном, поочерёдно с присланными смотрителем помощниками. Всё это закалялось самим Клемом. А точилось – Горном. Паренёк – почти готовый кузнец.

Мы с младшим сыном кузнеца плели кольчуги, когда не махали молотами. Потому как с бронёй было совсем тоскливо у воинства смотрителя Вила. Как гордо носили кольчугу получившие её! Избранные. Естественно, что смотритель награждал бронёй своих дружинников в порядке значимости для себя. Так кольчуга быстро стала в Медвиле знаком отличия.

Для упрощения процесса не изготавливали полную кольчужную рубаху, а делали полотна нужных размеров, мастера-бронники, спецы по коже и стёганым защитным наборам закрепляли кольчужные сегменты на своих изделиях. Получалось чёрт-те что, но быстро. С использованием конвейерных методов разделения труда.

Клем и меня послал к Кожемяке – мерки снимать. Видимо, Совет Тайных решил, что та бронь, которую выдали мне раньше, не подходит.

С попутным караваном пришли наши заказы. И я переоделся в новую экипировку. По моим лекалам, но из местных материалов. Хэбэ уже порядком поизносился. Теперь я мог издали сойти за местного. Пристукнутого, но местного. Этакий местный неформал. Потому как не возлюбились мне полы курток до колен. А большое количество карманов на одежде уже переставало становиться диковинкой. Практичные штуки очень быстро перенимаются. Мешочек на поясе всё же уступает в удобстве внутреннему карману. А моя шляпа с поднятыми полями, как у мушкетёра? Ну, каких только головных уборов тут нет!

После кузни я шёл к Спасёне, как к жене. Со всеми вытекающими. То есть ремонт всего, с чем могут справиться мои руки по хозяйству, приведение к какому-то порядку заброшенного подворья знахарки. И супружеское ложе. Где мы больше спали и разговаривали. Ну, когда насыщались друг другом. Ажиотаж новизны прошёл быстро, хотя её не зря звали Сластёной. Но я не ушёл от девушки, когда новизна подувяла. С ней было интересно. А ей – со мной. Любви никакой быть не могло, с моей стороны точно. Чисто партнёрские отношения. Сожительство. Обоюдовыгодное соглашение. К девушке я испытывал дружескую симпатию, конечно же, половое влечение и – интерес, как к личности. Всё это и могло бы привести к браку, если бы не такая существенная разница в возрасте и мировоззрении. Но мы не заморачивались по этому поводу. Было хорошо рядом, приятно в общей постели, интересно общаться. Чего ещё надо?

Незаметно для нас, кузнецов, прошла уборочная. Так же, как и у меня на родине, доблестная армия помогала крестьянам убирать урожай. И точно так же иногда вместо крестьян его убирая и перерабатывая. Потому как на земле Медвила (не знаю, как в других местах, может, так же?) сложился определённый милитаристический перекос. Более того, население Пограничья в первую очередь было воинами, а потом крестьянами и ремесленниками. Вследствие очевидной близости опасных территорий и постоянной угрозы от всяких опасных сущностей. И не всегда неразумных.

Соседи не дремали. Их бронепоезда тоже стояли под парами на запасных путях. Потому нам, кузнецам, было запрещено участвовать в чём-либо кроме работ на благо военно-промышленного комплекса Медвила.

А мне персонально было запрещено ходить со Сластёной «по грибы, по ягоды». Ну, сопровождать её в выходах на сборы лекарственных трав, кореньев, жучков и паучков. Настоящая ведьма. Нет, ради страсти – пожалуйста, не звери же, понимаем, дело молодожённое. Но на сборы лекарственных ингредиентов со Спасёной ходили дружинники из самых умелых егерей и… Пятый – мальчишка доходяга. Потому как дело знахарское – тоже стратегическое. А сама Спасёна входила в комплекс ВПК. Как единственный профессиональный лекарь в городе.

А после сбора урожая наши церковники возвестили праздник плодородия. Он же День жизни, он же Новый год.

По случаю праздника был проведён парад вооружённых сил Медвила с торжественным проходом дружины и ополчения по улицам города и не менее торжественное построение на площади. Смотритель толкнул речь, где хвалил некоторых, загинал, что надо «не покладая рук», и тому подобное. Ибо тьма не дремлет, и единственный способ борьбы с нею – отодвигать её от стен города. Благо сильный лич был уконтропупен некоторыми выделяющимися ростом личностями, нежить окрестностей Зелёной башни потеряла былую концентрацию своего появления – меньше стало ходячих мертвецов, потому следующий рубеж на будущий год, что как раз наступает с утра – освоение Трезубца.

Понятна символика. Понятно, почему трёхзубые вилы на гербе Медвила. Народ выразил всеобщий одобрямс. С салютом из шапок выше крыш. Потому как не были планы эти новостью ни для кого, кроме меня. Все видели накачку Медвила со стороны медного лорда людьми и средствами. А не зная цели такой мобилизации, побздёхивали – а то вдруг сосед-барон уже подводит рать наёмников и магов к стенам? Егеря – парни не болтливые, докладывают только смотрителю и властителю. А теперь понятно стало, что будут осваиваться тучные земли вокруг Трезубца, освящённые ещё полвека назад.

Дальнейшее, как принято говорить, сопровождалось массовыми народными гуляниями. С не менее народной и не менее массовой забавой – дракой. У нас тоже есть такой обычай. В древности на Масленицу устраивали стенку на стенку, позже – по любому народному гулянию с распитием тормозных жидкостей – свадьба, проводы в армию, похороны. Даже присказка появилась – «что за свадьба без драки»? Правда, тут это было как-то организованно. Драка стенка на стенку походила на реальный бой. Стена щитов на стену щитов. С оружием. Потом индивидуальные выступления. Чемпионат города по бою холодным оружием. С турнирной таблицей. Были бы ещё копейные сшибки всадников – вообще был бы турнир.

Естественно, я не участвовал. Мне и зубы дороги, да и слава с амбициями совсем чужды. Стали теперь. Это в молодости хочется доказать всем, прежде всего себе, что ты не кусок мяса, а тем более навоза. И что право имеешь. На место под солнцем, на женщину, на уважение. А теперь мне всё это прохладно. Себе я всё, что можно, доказал. Доказывать другим? Это молодым надо себя пиарить. Перед смотрителем, перед девушками и соперниками-парнями. А мне бы на печку, ноги в валенки да накрыться фуфайкой.

А вечером огневик устроил фейерверк. Хороший праздник. Как день города.

Глава 24

Через пару дней после праздника зарядил сезон дождей. С тоской в небе и водопадом с него же. Город ещё больше опустел. Ещё бы, там микропотоп, гля! Вода не успевала уходить, хотя в городе и была организована система ливных водостоков, не успевала впитываться в землю. Бр-р-р, жуть! От дома до уборной бегали почти голые – любой плащ, любые одежды насквозь. Влажность в воздухе – хоть топор вешай! Естественно, что наступило время «новогодних праздников» – всё превратилось в болото, ничего не сделаешь! Ливень сменялся просто дождём, потом опять лило водопадом.

Но как же я был удивлён, когда узнал, что масса людей даже в этом потопе трудилась над реализацией планов властителей, хотя мне казалось, что все старались из-под крыш лишний раз нос не высовывать под ледяной водопад.

Холодало с каждым днём. Но в кузне – жарко. И нам с сыновьями Клема особо жарко, аж семь потов сходило. Ибо драл нас, как зелёных призывников, мастер Глак.

Прибыл с караваном. Успели до ливней. Караван был знаковый – большая строительная артель со всем оборудованием. И как пролил основной водопад с неба, город сразу потерял былую чистоту и опрятность. Повозки перемещали землю, камень, песок, известь, мел, лес. Всё это под непрекращающимся дождём превращалось в грязь. Все свободные люди были заняты на местном БАМе, часто – по колено в ледяной воде. Даже золотари перестали собирать навоз с улиц. Так и плавало всё это, прибиваясь к стенам, неслось по водостокам.

Даже Пятый перестал своим голодным видом выклянчивать еду. Работал наравне со всеми. Куда он попрётся в такую годину? Ел как взрослый. Но и работал с полной самоотдачей. На какую был способен этот доходяга.

Вообще, странный парень. Молчит, ходит бесшумно, держится всегда в тени. Нинзюк хренов. Пугает иной раз своими глазами из темноты. И ходит один, с небольшим топориком, безоружный, считай, по тем местам Гиблого леса, где и старшие егеря гусиной кожей покрываются от ужаса. Поневоле поверишь слухам, что про него говорили.

Трендят, что отец его, якобы лучший егерь Медвила, был ранен, схватил скверну, пока добрался до города – скверна укоренилась. Пересказываю версию Клема. Всё же кузнец дружил с отцом Пятого. Будучи опытным егерем, отец Пятого сам знал, что изгнать скверну уже не удастся. И что ждёт его очищение. Огнём. Решил с семьёй проститься. Простился. И… не смог сдаться клирику, сбежал в лес. Редко, украдкой, навещал семью. А через восемь месяцев родился Пятый. Слабый, чахлый ребёнок. Все сразу же и сложили два и два.

Егеря пытались поймать. Но не могли. Егерь ходил по Гиблому лесу как по своему заднему двору. Как он проникал в город, разбирали на повышенных тонах на ковре у смотрителя. И ничего не могли сделать. Ниндзя.

Через несколько лет, однажды утром, егерь сам пришёл к чистильщику с запасом дров. Понял, что не в силах больше оставаться человеком. На грани перерождения в осквернённого. И привёл на собственную казнь младшего сына. Изверг!

Ну зачем? Мальчишка до сих пор хранит обет молчания. Или это у него от увиденного? Травма психологическая. Видимо, скверна всё же переработала личность и психику егеря. А потом захворала мать Пятого, мальчик просто стал как прокажённый – гнали его все. Суеверия или нет, не знаю, но все считают, что Пятый и его мать – осквернённые. Не гнали только с подворий Клема и Спасёны. Не гнали из казарм и храма, но в храм мальчик и сам ни ногой. И клириков обходил за километр. С одной стороны, явно что-то не то. Но не верю, что будь у Пятого что-то тёмное или скверное, Клем, Спасёна, клирики и маги не учуяли бы. Но вот как раз эти личности, способные скверну видеть, мальчишку и не гнали, а подкармливали.

А мы с ребятами – тренировались и работали. С утра нас два-три часа бил Глак, потом мы били раскалённые поковки, потом нас опять бил Глак, приговаривая:

– Я вымолочу из вас весь шлак. Я сделаю из вас гибкие и острые клинки. Сделаю!

Домой (да-да, именно так я называл дом Спасёны) я приползал чуть не на карачках. А она спасала меня. Отпаивала отварами, заговаривала, колдовала, делала массаж. Всё сетовала, что она очень слабый маг. Почти никакой. Но если бы не она, умер бы я от перегрузок ещё на первой неделе. Я не вникал, что она в меня вливала, но заметил, что колдовство знахарки действует. Даже в молодости, в армейской учебке, в восемнадцать лет, я так быстро не адаптировался к нагрузкам, не так быстро схватывал знания и навыки. Всё же молодой мозг гораздо эластичнее, в моём возрасте уже трудно научиться чему-то новому. А всё – мастерство Глака и Сластёны, её умение оперировать даже небольшой силой, её алхимические снадобья.

Спросил, сколько это стоит. Говорит, что всё уже заказано и оплачено заранее. Вижу, чьи ушки торчат. Готовят из меня бойца господа тайные манипуляторы. Ну, тут наши интересы не разошлись. В этом мире без интуитивного владения своим телом и различным холодным оружием, умения использовать броню, не прожить. Не люди вскроют, так твари разорвут. Бешеный вентилятор из костей рук скелета мне хорошо запомнился.

Глак был доволен темпами моего продвижения в овладении боевым искусством. Ну, телом своим я овладел ещё в далёком полузабытом Союзе, боевые навыки были. Переучиться на другое оружие и другой тип ведения боя всё же проще, чем постигать неизведанное. Рукопашный бой у меня был на уровне. Восстановить тело – оно вспомнит. Без оружия схватки с Глаком проходили с равными успехами. То он меня поколотит, то я его. Его рукопашный бой был придатком боя с оружием. Во всех движениях, блоках и увёртках чувствовалось, что клинка или щита ему просто не хватает. И это логично. Рукопашный бой как самостоятельное искусство тут не мог бы сложиться. Кулаком ты зомби или скелет никогда не уничтожишь. Нас же изначально учили именно на бой без оружия. Слишком разошлись рукопашка и скоротечный огневой контакт. Принципиально разные подходы.

Дожди закончились. Холодало. Первые морозы. Первому снегу я радовался, как ребёнок. Не ожидал от себя такого. Падающий снег напоминал о России – белая берёза, принакрытая снегом, и всё такое. Ностальжи.

Глава 25

В привычный распорядок жизни ворвались Крап с группой бойцов. Смотритель вызывает меня в Трезубец.

Не стал даже гадать, зачем. И так ясно – к Зелёной башне пойдём. Я же, ёпта, спец по этому допотопному строению. Ветеран битвы у Зелёной башни. Великий трахатель личей. Чего только не придумает народ долгими вечерами без телевизора и Интернета! Послушаешь – «Властелин колец». Со мной в главной роли. По первой смеялся, пытался донести правду. Потом матерился. Потом просто плевался. Бесполезно всё.

Экипируюсь. Моя новая броня ещё не готова. Кожаные панцирь и остальные элементы кожемяка уже сделал. Сдерживали процесс мы же сами. Из подплющенных колец плели кольчугу шесть в один. Для себя. Самые отборные кольца из лучшей проволоки. Плотным плетением. Именно такой будет броня моя, Горна и Молота. Потому надел старый броник, на пояс булаву, в которую была перекована сталь помповика. Этакий крушитель нечисти. За спину – топор и щит, в руки – копьё. Шлем на голове только новый. Островерхий, открытый, с носовой пластиной для защиты лица, с плотной бармицей из толстых колец плотного плетения, защищающей шею, горло и даже частично плечи и грудь по ключицы.

Мне пригнали коня. А я почти не умею. Вздохнул, видя предвкушение развлечения на лицах Крапа и его команды. Ну, сыграем Санчо Пансу. С моим ростом и размером коняки как раз – ноги по земле. Опустил стремена на максимум – выгляжу взрослым мужиком на пони. Ну, не вывела местная селекция ещё орловских рысаков.

Началось моё страдание. Чтобы не злиться на Крапа за его попытки за мой счёт скрасить серость обыденности, стал смотреть по сторонам. Я несколько недель не выходил в город. С кузни до Спасёны, кузня – полигон, где нас избивал Глак. Все мои маршруты. Не говоря уже про загородные выходы. Было бы скучно, если бы не уставал так.

За все это время только один раз было что-то необычное. А именно, нападение на меня. И если бы не нинзюк Пятый, им бы всё удалось. Пятый перехватил меня, стал очень экспрессивно жестикулировать и крутить хвостом. Как собака, которая хочет что-то сказать, но не умеет. Видя, что эффекта внезапности не получится, киллеры напали. Их было семеро, и оба в валенках. Шутка. Валенок тут нет. И морозов сильнее минус десяти (и то по ощущениям) ещё не видел. Трое их было. Во всём тёмном, с короткими клинками. Я отступил в угол – сбежать не надеялся, но хотя бы спина прикрыта стеной и частоколом забора.

Порезали меня хорошо, пока отбился. Как началась драка, мальчишка слинял. Очень ловко смог сбежать, скажу я вам. Эти трое лихих парней явно не хотели упускать свидетеля, но по-обезьяньи лазать по стенам не умели. А Пятый умел. Я с двумя ножами – булатным и кинжалом, оставшимся на память от Лилы, – они так же. Когда мальчишка привёл подмогу, я истекал кровью и стоял на одном колене, зажимая порезанный бок подрезанной левой рукой. Один из нападавших пускал пузыри, двое пытались убежать. Одного догнали – всё же я его зацепил, но он что-то проглотил и затрясся, посинел и испустил дух. Третьего так и не поймали, хотя перекрыли все выходы из города, всё перевернули вверх дном.

Ясно, что это были убийцы. Простые воры не стали бы доканчивать себя при угрозе захвата. А вот кому выгодно? Да много кому. На результат расследования рассчитывать не приходится. Рассчитывать можно только на себя. Если бы не мой опыт подворотных драк и поножовщины, не уроки Глака, я бы пускал пузыри в том углу. Я трезво смотрю на вещи. Одного зацепил основательно, да и то только потому, что они рассчитывали, что я буду пусть и необычным, но кузнецом, с тормознутостью, присущей большому человеку, с закрепощёнными молотом мускулами, и не смогу резко среагировать. Потом они уже были осторожнее, резали меня аккуратно, раздёргивая с двух сторон. Если бы не стража, через пару минут они бы добились своего. Спасёна и светляк поставили меня на ноги к утру. Всё же магия лучше нашей медицины. Перерезанная рука работала без нареканий. С тех пор в бронежилете хожу даже по улицам города. Ученый уже.

Надо ли было рефлексировать по этому поводу? Может быть. Но это не первое покушение на меня. Привык. Если ты кому-то мешаешь, тебя будут пытаться убрать с дороги. Так было в моём мире. А уж относительно этого мира вообще не питаю иллюзий. Натуральная мясорубка, густо поперченная откровенной чертовщиной.

Я и так как Богом в макушку поцелованный. Что должно было со мной случиться в этом мире? Лич должен был меня убить. Но у меня оказался заряженный, во всех смыслах, ствол. Меня должны были зарезать – за баснословные по редкости артефакты-накопители, за отличный клинок лича, за мой булатный нож, да за тот же помповик! Но не стали резать. Вдруг я всем стал живой нужнее, чем как стокилограммовый кусок удобрения. Это уже большая удача. Я попал в какие-то расклады пасьянсов местных игроков Большой игры престолов. И теперь из кожи вон лезу, чтобы соответствовать их ожиданиям и чаяниям. Всё же удобрением быть не хочу. Всегда успею.

Именно поэтому старательно учусь у Глака, старательно вкалываю в кузне Клема, старательно вникаю в хитрость ремесла Спасёны – аптек тут нет.

Через силу изображал из себя полового гиганта. Обиженная, не получившая удовлетворения своих ожиданий властная женщина намного хуже властительного мужчины. Это я про Лилу и куму с дочкой. Не Казанова я. Удовольствие – будто перекопал огород в шесть соток. Этой самой палкой-копалкой. Но так надо было.

Секрет быть живым – быть нужным.

И вот еду по вызову Виламедиала. Не хочу, но еду. Раз зовёт, значит, нужно. Уж он-то прекрасно знает, сколько стоят пропущенные уроки Глака, знает, сколько стоит время у наковальни Клема. И стоит это не мне, а ему, лорду этой земли, сюзерену этих людей.

Ибо кузнецом может стать любой. Но Клем – не любой. Он одарённый. Маг. Как Спасёна. Слабый-слабый. Или необученный. Для боя не годится, но в кузне своей творит чудеса.

Я сначала скептически отнёсся к вершимому Клемом ритуалу. Видел такое по телевизору. Те же японские мастера, что изготавливали пресловутые катаны, вершили аналогичные. Называли магией. Учёные говорят, что ритуалы подобные, речитативы и другие костыли помогают мастеру выйти на нужный уровень самоконтроля, концентрации, состояния сознания. И Клем это полностью подтвердил. Ритуал делал как раз это самое – помогал мастеру ввести себя в нужное состояние сознания. В некоторый транс.

Клем не был магом. Он был одарённый. Он не мог колдовать и магичить так же легко, как огневик или светляки. Да и маны – внутренней магической энергии – у него крохи были. Ему надо было сосредоточиться, сконцентрироваться, ввести себя в некий транс. И воспользоваться заёмной энергией, которой его обеспечивал ритуал. И тогда – получалось. Не каждый раз, не каждый день, но получалось.

И однажды я почувствовал это. Не увидел, а как-то почуял.

Сложно объяснить. Ну, как объяснить офисному менеджеру, например, страховому агенту, что ты чувствуешь металл? Без термометра знаешь его температуру, молотом и клещами – структуру, без рентгена и узи чуешь внутренние напряжения и брак, чуешь химсостав. Бред? А кузнец или другой металлург не будет смеяться. А уважительно пожмёт руку. Это приходит с опытом. И не ко всем.

Или чутьё некоторых военных на опасность как объяснить? Никак. Но я лично знал таких, которых на минное поле не затащишь. Они тебе и без металлоискателя скажут, туда нельзя. Удивлялся. А потом сам стал чувствовать. Чувствовать, где «нельзя», чувствовать, когда на тебя смотрят через прицел.

Да что я! Одна хозяйка на кухне спиной чует, готово ли блюдо, сырое ещё или уже пригорает. И чего ему не хватает для совершенства, а другая так всю жизнь и переводит продукты в отходы. Или те же менты. Не зря некоторых называют легавыми. Они тоже чуют. Тот же следак, что вёл моё дело, так и говорил, что чует ложь, но чует, что я не при делах. Профессиональное заболевание такое – чуйка.

И вот я почуял. И очень удивил Клема. Очень. Повторить не смог, но почуял. Даже взгляд кузнеца чуть, но изменился.

А заговорённые доспехи и оружие меняли свои свойства. Иногда сильно. И парадоксально для меня. Я считаю, что не может обычная углеродистая сталь стать по своим свойствам как высоколегированный сплав. Без марганца, хрома, никеля, магния, молибдена. Как можно ритуалом, то есть силой мысли, силой воли – изменить кристаллическую решётку стали? Как он меняет ферритную структуру? Не понимаю. А изделия такие очень ценятся. После завершения работы изделие не фонит магией, не требует магической подзарядки, как артефакты. Изделие вполне самодостаточно. И обладает свойствами, недоступными этому уровню развития науки и технологий.

Например, сталь в моём шлеме имеет настолько плотную кристаллическую решётку, настолько мелкозернистый разлом, что является самой настоящей бронёй, которую признали бы и инженеры наших закрытых НИИ, что колдуют над составами брони для касок солдат двадцать первого века. Тут тебе и твердость, и вязкость, разрывная стойкость, ударная гибкость.

А что бы сделал Клем с булатом? Гибкий победит? Металлический алмазный меч? Очень соблазнительно. Но я видел, сколько заготовок ушло в утиль. А нож булатный у меня один. И он и так вполне себе. Мечи стражников строгает, как деревянные.

А Клем ещё не самый искусный мастер. Есть и вообще кудесники! Но понятно, что их очень мало. Имена известны всему миру. Или неизвестны никому, кроме их хозяина. Творения их чрезвычайно ценятся. Личное клеймо дороже печати императора. И сами эти мастера – птицы в бриллиантовых клетках. Клем не хочет такой судьбы. Потому не сильно афиширует свои навыки. Свои знают – достаточно. Чужие не нервничают. Ещё понятнее стало отношение властных особ к личности простого ремесленника.

Ха! Лордов будет на порядок больше, чем одарённых кузнецов. Как говорит Клем, шаром огня швыряться может каждый студент крыла одарённых Университета, а вот заговорить доспех или клинок – только единицы. Дар нужен. Пытливый ум, упрямое трудолюбие и хитрож… изворотливость ума и упёртость характера.

Подъезжаем к внешнему кольцу укреплений Медвила. Вместо проёма в земляном валу внешнего обвода города – каменная башня поднимается каменщиками. Уже подняли одну сторону метров на семь. Башня будет воротной.

С любопытством рассматривал средневековые средства механизации. С удивлением увидел мага земли, что исполнял обязанности прораба. Вот как! Эту артель возглавляет маг. За надёжность башни можно не волноваться. Маг, правда, одет как вооружённый ремесленник. Если бы не увидел в его исполнении невозможное с точки зрения земной науки, так бы и не узнал. Понятно, почему стены башни такие ровные и имеют один угол уклона на всю высоту. Без всякого уровня и отвеса. Помню, в моей старой квартире кирпичные стены имели волну сразу в двух направлениях. Дом строился в двадцатом веке. Со всеми достижениями НТП.

За башней шла свежепостроенная дорога. Именно построенная. Земляное полотно выровнено, водоотводы где надо, где требуется – насыпь сделана, где не надо – срыты проёмы в холмах. Автобан прямо. Только узкий. Зачем такие сложности? А потому что вне дороги болота теперь, холода не успели высушить землю. Через препятствия перекинуты деревянные мосты. И пусть дорога не мощёная, не отсыпана даже щебнем, всё же она впечатляла. Даже между Красногорском и Ямами дорога в инженерном плане хуже. Проще. Там дорога петляет, огибая холмы и препятствия, взлетает на возвышенности и падает в низинки. А тут – как железнодорожное полотно, не более положенных градусов уклона. Поэтому мы едем довольно расслабленно, а сообщение между Красногорском, Ямами и Медвилом ещё не восстановилось, караваны в Медвил ещё не проходили. Егеря сообщают смотрителю каждое утро, какие участки стали проходимыми, а какие всё ещё болото.

Каждые несколько километров – сторожевые башни. Метров пять высотой деревянные срубы с крепкими дверями, на относительно сухих, возвышенных местах. Или на насыпях. Вместо окон бойницы со второго этажа, вместо крыши – боевая площадка за заострёнными кольями.

А вот и наши золотари! Рядом со сторожкой выгружают в отрытый ров, по дну отсыпанный чем-то белым, полуперепревший компост, густо пересыпанный каким-то белым порошком. И таких куч уже много.

Понятно, будут огороды разбивать. Весной перепашут навоз с землёй, что-либо посадят. Частоколом обнесут. Так вот и отвоёвывают здесь люди себе место обитания у Гиблого леса.

– Гиблый лес, конечно, опасный, – говорит Крап, – но он лес. Осквернённый, но почвы жирные. Богаче этой земля только около столицы. Не то что в Лысом поле.

Лысое поле – это с той стороны Медвила. Там травостой такой скудный, что скотину не выпасти. Да и не жрёт скотина те жёсткие растения, что пробиваются сквозь битую черепицу растрескавшейся земли и камней. Пустыня. Тут её называют пустошью. Пустошь из пространства, засыпанного битыми глиняными черепками, превратилась осенью в непролазную жидкую, липкую грязь, в которой можно застрять по пояс. Потом всё это схватится коркой, через которую мало какие растения смогут пробиться. Корка начнёт лопаться, разрывая любые ростки, любые корни. Только там, где уже стоят деревья, не образуется корка. Хотя болота тоже стоят.

– Даст Создатель, – продолжил Крап с немалой гордостью в голосе, – дети мои с Трезубца всю волость Ал Горы будут кормить. Ещё деды мои эти земли у скверны отбивали, чистый Белый лес садили. И вот – дождались. Будем Трезубец осваивать!

Вот такое плановое хозяйство. Планирование на поколения. Землю очисти от скверны, освяти, засади лес, а через пару поколений – строй дома и разбивай огороды.

Вот мы и догнали «Медвилмостдорстрой». Уважаю. Инструмент – кирка и лопата, а дорога строится быстрее, чем в моём времени. Около каждой группы землекопов – стойка с щитами и алебардами. Несмотря на караулы из стражи с трезубцами на щитах. Пограничье. Как это? А, зона боевых действий. Горячая точка. Фронтир.

Дальше только колья разметки. А вот ещё бригада – рубит сторожку. Тут же склад брёвен. Что интересно, опилки и стружку собирают в мешки, щепу – в кучки. Безотходный цикл. А, понял! Не мешки это. Матрацы будущие. И подушки. И мага тут нет. Потому застали мы, как длинная перекладина поднимается наверх канатами и вербальной магией какой-то матери. Почувствовал себя в стройбате.

Опять только разметка. А вот и разметчики. Ха, клирики! Используют свою силу как оптические лазерные приборы. Тонкий луч света как линейка и уровень. Вот же хитрецы!

А вот и бригада лесозаготовки. Еду в Магадан!

Пни, кстати, корчует старик чистильщик. Телекинезом. Силён, старый! Пень с землёй как бы не тяжелее самого старика.

Чистильщик так на меня посмотрел, что я машинально перекрестился. А дед бросил работу и идёт к нам. Мне даже не по себе стало. Сейчас потащит меня на костёр! Как еретика и язычника. Стану первым православным великомучеником в этом мире.

Но чистильщик выспрашивает у Крапа наши планы. Падает на хвост. Самым элементарным образом – забирается на коня позади одного из бойцов Крапа и едет с нами.

Глава 26

А окрестности Трезубца не узнать! Сами клыки развалин видны хорошо, но вот вокруг! Не знал, что тут работает археологическая экспедиция. А народа-то, народа! Растревоженный муравейник. Больше сотни человек только с лопатами. Сотни повозок! А сколько охраны? Только на виду под сотню. Уверен, что там, дальше, внешние периметры обороны, блокпосты, секреты, дозоры, патрули. Всё-таки не Рублёвка – Гиблый лес. Со всеми его тварями.

Вижу радиусами, как происходят работы. Где-то уже завершён один этап, где-то идёт следующий. Лес вырублен и уже убран, вижу, как бережно снимают верхний плодородный слой. Этим работникам не нужен ни агроном, ни маг земли – каждый знает, чем отличается живая земля от бесплодной – мёртвой, а тем более ядовитой земли, что в пустошах. Выживание – цена вопроса. Вывозят на повозках. Дальше уже довольно небрежно роют пустую породу и вывозят её туда, к Зелёной башне. Валы будут отсыпать. А потом археологи.

Ба! Да тут целый город под землёй! Точно археологи. Трезубец – лишь самая высокая башня этого погребённого замка. Уже откопали до верхних парапетов и зубьев бойниц ещё двух башен. Вот это да! Тут, оказывается, не строить надо, а откапывать! Жаль, зальёт всё в сезон ливней. Может, какую ливневую канализацию построят?

Вижу Виламедиала. Он завершает беседу с одним из мастеров и машет нам, указывает на Трезубец. Спешиваюсь.

– Эй, клирик, ты чего? – кричит Крап, с шелестом выхватывая меч.

Смотрю по направлению его взгляда. Дед стоит с окровавленным коротким мечом, к его ногам оседает один из бойцов Крапа. Дед убил его в спину. Вижу, что в почку заколол. Выставляю копьё на деда, щит на место – на левую руку.

Ничего не понимаю.

Дед вызвал паралич всех работ. Все бросают инструмент, хватают оружие. Но так же никто ничего не понимает. Тут у них условный рефлекс: непонятка – хватай клинок. Как «вспышка слева!».

Виламедиал бежит к нам с мечом в руках, его гридни преграждают путь, не пускают. Смотритель кричит что-то. Далеко, не слышно.

Крап, его шесть бойцов и я окружили деда кольцом. Дед теперь с двумя мечами – подобрал меч заколотого им бойца. Крутится, ждёт атаки.

– Отец Чес, ты зачем его убил? – ласково так, но с дрожью в голосе спрашивает Крап.

– Ты давно его знаешь, мальчик мой? – огрызается клирик.

Крап чуть выпрямился. Атакующая стойка сменилась на выжидательно-оборонительную. Глак всё же молодец – я занимаюсь у него не много, но уже рублю фишку. Тоже дар. Педагог (слово-то какое либерастское), учитель от Бога, тьфу, Создателя.

Видя поведение командира, остальные бойцы тоже перестали сжимать кольцо окружения вокруг деда.

– Несколько недель. Он из той партии, что я привёл от Горы. Справный воин, – отвечает Крап.

– Не воин он, мальчик мой. Соглядатай это скрытный и многоликий. Великого настоятеля Ордена иглы Церкви Триединого. Я его узнал.

Крап опустил меч. Смотрел уже не на деда в грязной сутане, а на труп. Потом выматерился, сплюнул, бросил меч на землю и схватился за голову.

Мимолётного его взгляда на меня хватило, чтобы понять всё. И в этом я виноват. По мою душу агент под прикрытием.

Крап ударил и шлем об землю, стал топтать каменистый суглинок раскопа, матерясь и махая руками.

Тут подошёл смотритель. Воины Крапа и я убрали оружие. А вот гридни нет. На нас навели концы алебард и наконечники стрел арбалетов.

– Господин! – взведенно закричал Крап. – Чес узнал в выблюдке пса Паука! Этого…

Лишь один мускул дрогнул на лице смотрителя. И такой же взгляд на меня. И прерывает Крапа:

– Крап, заткнись! Не следует так говорить про великого настоятеля ордена, даже про этого…

И сам себя оборвал. Потом повернулся к клирику:

– Ты не ошибся, отче?

– Нет, Вил. У нас осталось мало времени. Я слишком поздно его раскрыл.

Виламедиал повернулся к Крапу:

– Ты и все твои люди – в поруб. Чес вас проверит. Сам разоружай своих людей. Ты должен был раскрыть его. Ты! Вот и расплачивайся.

Крап склонил колени и голову. Шесть его бойцов побросали оружие и повторили его покорную позу.

– Пошли, северянин. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на артефакты, что мы нашли. Ты же у нас мастер артефактов? – говорит мне и ухмыляется грустно. – Чес, пойдём тоже. Проверишь на тьму и скверну.

Идём. Гридни мягко, но настойчиво освободили меня от груза оружия. Щит взяли, но шлем пришлось самому нести. Лентяи! А шлем у меня с пикой! Заколю вашего работодателя, как похрюша! Что? Не надо так зыркать, телепат хренов! И помечтать нельзя.

Только когда нас от взглядов людей заслонила стена Трезубца, смотритель стал пинать кучки глинозёма и сквозь зубы материться. Мне было очень любопытно, что же непоправимого произошло, кто этот настоятель ордена? И ещё много вопросов. Но я помню их взгляды. Сами всё расскажут.

– Северянин! – с яростью крикнул Виламедиал. – Ты не тот, за кого себя выдавал?

Я пожал плечами.

– Или не тот, за кого меня приняли? – спрашиваю. Хотелось сказать: «А я говорил!» – но не стоит.

Смотритель выматерился и отвернулся к старой кладке башни. Постоял, успокаиваясь, потом послал гонца за магом. Махнул рукой, и мы прошли дальше. Один из углов Трезубца был перекрыт навесом, под ним – стол, лежанки, лавки. Смотритель достал кубки, отрубил кинжалом горло бурдюку, разлил по кубкам. Указал нам со стариком на стол. Там разные предметы. Это и есть артефакты? Но не до них моим собеседникам стало.

– Кто ты, северянин?

Я вновь пожал плечами:

– Никто.

– Был бы ты никто, не поднялся бы этот смерч, – покачал головой смотритель, ополовинивая кубок.

– Я так понял, что это уже и не важно, кто я, – говорю я.

Робко беру кубок – не знаю, можно ли мне тоже бухнуть? Или опять нарушу субординацию? Вил машет – смелее. Пью вино. Да, так лучше. Говорю:

– Я не тот, кем бы вы хотели меня видеть. В ваших планах я занимал некоторое место. А теперь всё полетело псу под хвост, так?

– Псу под хвост, – машинально повторил Вил, снимая шлем с головы и грохнул его об стену: – Псу под хвост!

– Так не надо было играть меня втёмную. Я же от вас ничего не скрывал, – пожимаю плечами, – сами же нагородили воздушных замков.

Вижу, что Чес улыбается.

– Всё мы верно нагородили. Мы ждали, что у нас больше времени. Мы в Пограничье, далеко, на самом краю Дикой земли. Дорог нет, сообщения нет. Но… Но этот урод, Калиюш, оказался слишком оборотистым. Он себе сделал имя, запечатывая каверны в другие миры. Как одержимый, он сжигал всех, попавших в разлом миров. И приобрёл слишком большое влияние. Слишком. Хитрый и умный. Слишком. Его служба почувствовала разлом. Есть у них такие магические артефакты. Но не смогла точно определить место. Далеко мы от обжитых мест и их оплотов. Разлом был очень мал и жил очень недолго. Они прислали запрос. Стандартный – есть ли что необычное в моей епархии? Нащупывали. Я ответил, что был обнаружен лич и уничтожен. Про тебя, северянин, не сообщал. Ты уже успел показать себя как последователь света.

Старик усмехнулся:

– Яркий последователь. И у тебя есть дар. И не один. Склонность к свету и магии. Редкое сочетание. А ещё и Клем учуял в тебе ученика…

– Ты чуешь сталь, северянин? – удивился смотритель.

– Если бы тебя я нашёл лет пятьдесят назад, – продолжил чистильщик и усмехнулся: – Да, северянин. Мне уже сто семьдесят восемь лет. Не всем жить жизнью однодневок.

Старик отпил вина, обтёр усы рукой, продолжил:

– Ты мог, да и сделал – многое. И мешать тебе было нельзя. Тем более становиться у тебя на пути. Свой путь ты должен найти сам. Так Он мне сказал.

– Я узнаю сегодня много нового, – Вилиал поставил кубок.

– В день появления лича и северянина мне явился во сне Старец, – усмехнулся Чес.

– Старец? – лорд дал петуха горлом.

– Да, Триединый в лике Отца. Потому я и пришёл к тебе, господин смотритель, мальчик мой.

Клирик начинает мне рассказывать о вере в Триединого. Ну, в принципе, всё знакомо: Троица – старец Отец, воин Сын, но вместо Святого Духа – Мать-жизнь. И она же смерть. Но ипостась Матери как смерти почитают не многие. И не здесь. В Пограничье большим почётом пользуется воин. Логично.

Потом мне рассказывает о структуре Церкви света и о его подструктуре – Церкви Триединого. Как одного из светлых богов. Есть почитатели и иных богов. И не только светлых. Церкви структурно делятся на службы – типа аппарат управления, и ордены – исполнительные структуры.

Блин, всё это мне не особо интересно и запутанно. Ясно одно – этот самый сшиватель разрывов пространственно-временного континуума может объявить еретиками не только меня как пришельца, но и всех, кто меня покрывает. И начать крестовый поход.

– Вот, северянин. Бежать тебе надо. Иначе они сотрут тут всё в пыль и предадут огню, что останется, – закончил старик.

– Не для того Паук всё это затеял, – сказал Вил, – чтобы всё уничтожить. Ему нужна власть и деньги. Сам знаешь. Давно замечено, что разрывы лишь повод. Он как паук оплетает всё своими сетями. Как только у кого-то из властителей появляется разрыв, его земли заполняют иглы. Строят свои оплоты. Ал должен их содержать. И сам властитель, обернуться не успеет, как опутан паучьей сетью так, что вздохнуть не может без ведома якобы Церкви, а на самом деле клана Паука. Не ты ли это первый заметил, Чес?

– Я тогда был не Чес, – тихо ответил старик, кивнув. – Да. Был я большим и светлым архимагом в столице. Пока не стал совать свой нос в Паутину. Я потерял всё. И бежал туда, где меня пауки не найдут.

– Нашли. И не простят нам того, что мы приютили тебя, Чес, что не выдали тебя, северянин.

– Так, – хлопнул я по столу, – ребята, всё это здорово, но актёры вы плохие. Очень плохие. Ваши прямые обязанности у вас получается ловчее исполнять. Зачем вы мне устроили этот спектакль, а?

Эти двое переглянулись.

– Если бы вам серьёзно угрожала опасность от этих инквизиторов, то вы бы меня посадили на цепь и отдали в белы рученьки, или лапки, этих пауков. Не надо мне тут загонять! Я вам не мальчик с розовыми соплями. Вы мне ещё про пророчество и избранного доверительно сообщите – и будет полный канон!

Опять переглянулись.

– Есть пророчество.

Я заржал. Отсмеявшись, процитировал:

– «И придёт великий иной. И изменит баланс сил. И закончит войну». Прямо Нео! А, не, Антон Городецкий. «И треснул мир напополам, дымит разлом. И льётся кровь, идёт война добра со злом». «Закончит избранный войну меж светом и тенью». Точно! Я такой же бухарик! Всем выйти из тени, ёпта! Боец с тенью, гля! Лик его будет ужасен, дела кровавы, так? Угадал? Погоди, ща подгоню под вашу сказку. Ага, так: «Явится комарик, на груди его горит маленький фонарик. «Где грабитель, где злодей, не боюсь его когтей!» И на всём скаку Пауку голову срубает». Так?

– Нет, не так. «И придёт обещанный принц».

– Ну, тогда выдохните. Совсем мимо кассы! Я не принц.

– Я был архимагом Университета. Вдаль смотрящим. Изучал пророчество обещанного принца. Я увидел обещанного принца в грядущем. И опрометчиво придал своё видение огласке. «Придёт спаситель на странном звере. Огромный волосатый бык, у которого нос до пола и рога растут изо рта».

Я закашлял. Вино я пил – от смеха горло пересохло. А когда он стал описывать диковинного зверя принца, вдруг понял, что это мамонт. И вино попало не в то горло.

– На голове принца – утерянный венок императора, в руках – меч истинного пламени, щит с белой башней и всевидящее око над ней.

Я ещё сильнее закашлял. Никак не мог вздохнуть.

– Я не принц, – прохрипел я.

– Зелёная башня – место заточения внебрачного сына последнего императора. Мало кто знал об этом. Сейчас почти никто этого не знает. Заточённый в башне был магом. Магом смерти. Разрушителем. И стал императором и личем при катастрофе. На несколько минут, но он пережил Великий дом Дракона. Он был последним.

Я уже задыхался, но всё никак не мог отдышаться.

– Ты разрушил темницу его неупокоенного тела и освободил его душу. И утерянный венок. Мы искали корону императора.

– А я при чём? – прохрипел я. Отлегло.

– Ты – Белая Башня. У нас есть всевидящее око – Чес, мы знаем, где венок, мы подозреваем, где найти меч.

– У вас нет принца.

– Есть.

– Кто?

Тишина.

– Понятно. Ребята, опять мимо кассы. Вы же сами меня Белой Башней и прозвали. Натянули кота на глобус. А при чём тут этот ваш Паук? – Отпил вина.

– Этот диковинный зверь придёт из разрыва.

Опять кашляю. Да что за напасть! Не суждено мне напиться местного креплёного портвейна из перебродивших ягод. Отставил вино в сторону.

– Спасёна, ведьма, заговорила меня, что ли? Чтобы не пил. При чём тут ваш мамонт? Я про Паука спрашиваю!

– Ты знаешь истинное имя зверя принца?

Да что за попадос! Что я всё пальцем в небо-то попадаю!

– Это сказочное животное. Мамонт, единорог, феникс – их не существует. Детям сказки на ночь. Ребята, я и сам люблю на досуге конспирологией побаловаться, теории заговоров всякие, про пророчества посмотреть «Рен-ТВ», но меня как-то своя шкура больше интересует. Ибо она мне ближе, и она же меня больше греет. Что с Пауком?

– Диковинный зверь растопчет паука.

– А я-то тут с какого бока?

– Зверь придёт из разлома, уничтожит паука, разорвёт паутину. Паук знает о пророчестве и уничтожает всех, кто пришёл через разлом.

– Логично, ёпта! То есть зверь я, диковинный или нет – уже и не важно. Дезинфекция – для профилактики.

– Ты – Башня. Ты щит принца, – говорит Вил.

Смотрю на него, как на тихо помешанного. Да, тяжёлый случай. Сдвиг по фазе.

Закипаю. И начинаю рассказывать им, вторым командным, что о них, их теориях, их умственных способностях, их матерях и жёнах – думаю.

– Какой, нах, щит? Я как телок необлизанный! Кого я защитить могу?

Как в стену горох. Морфиусы, гля… нцевые! Мессию, пи… дагоги, нашли! Нео, ё…!

Ори, не ори – бесполезно. Устал я. Махнул рукой. Апатия. Только начал привыкать к этой жизни, только начал устраиваться – эти га… гады! С их орденами, разрывами, мессиями, потерянными принцами.

Потому и психанул, орать начал, что понял – это пипец! Слишком много попаданий пальцем в небо. Слишком. Так вот какую нишу и роль для меня отвели в этой шекспировской драме! Полилась цистерна дёгтя за ложку мёда.

Вот и не сдержался. Ибо чую, как волосы на пояснице от ужаса встали дыбом. Рок! Рок неизбежности. Его равнодушное, ледяное дыхание в мой затылок ощутил. Отвилась верёвочка. Узелок летит, чтобы дать в темечко и упасть на шею. Меня сложно испугать, но сейчас я в ужасе. Почувствовать рок неизбежности – страшно. А то, что ничего не можешь сделать, приводит в отчаяние.

Пустота. В душе. В голове. В планах на будущее. В самом будущем моём. Можно вернуться к Спасёне, но уже знаю, что этим лишь подставлю её под взгляд местной инквизиции, под их костры и ледяное дыхание судьбы.

Пусть я не согласен с этими мифами, принцами, но я Мамонт.

Фамилия такой – Мамонтов. Моя фамилия. Не знаю, настоящая или в детдоме придуманная, но вот такая. И пришёл я из другого мира, с Земли, через разрыв. И есть Паук, что уничтожает всех пришельцев без разбору. То есть фанатик. Фанатик никогда не видит препятствий на своём пути. У фанатика всегда цель оправдывает средства. Фанатик неразборчив в инструментах достижения своей цели. Фанатик нечувствителен к чужой боли.

– Вам всем пипец, парни. Паук вас всех пожрёт, – дошло наконец до меня. Я схватился за голову. – И Спасёну, и кузнеца с семьёй.

Опять переглянулись.

– Что маг не идёт? – нервничал смотритель.

– Я уже послал зов огневику. Я не велел приходить. Он свяжется с Горой, – говорит старик.

Смотритель кивнул, посидел в раздумье, свесив голову, воскликнул:

– А что Гора? – махнул рукой Вил. – И так ясно – Башня должен увести Паука далеко. Понял, Андр? Только так у нас есть шанс. Только так! Войну с орденом Гора не потянет. Любого властителя Светогор согнёт в рог барана, но ордена – это слишком. Даже если остальные властители Пограничья не вмешаются и великие дома останутся в стороне, орден призовёт наёмников веры – им и этого хватит.

– Выдайте меня Пауку.

– Чес, посмотри, он не помешался? На него затмение какое-то нашло. Ты не должен попасть к Пауку. Ни живым, ни мёртвым. То, что ты успел увидеть, до чего дошёл своей проницательностью, не должно стать известно! – смотритель грохнул кулаком по столу.

– Поэтому твоя гибель не устроит Паука, – перехватил слово чистильщик. – Он распознает подлог, если мы выдадим за тебя другое тело. А твоё тело маги ордена разговорят. Признаюсь честно, рассматривал такой вариант. Если мы тебя расчленим и уничтожим голову, возникнет подозрение, что мы что-то скрываем, а это то же самое, что отдать тебя живым. Ты должен уйти. И след твой должен их увести отсюда.

– И куда мне идти?

– Ну, ты же северянин. Будет разумно, если пойдёшь на север. К себе.

– Логично, – ответил я и усмехнулся. – А далеко ли я уйду один? Это только в вашем пророчестве я – башня. А на самом деле…

– А на самом деле ты Башня, убийца лича последнего императора. Освободитель венца. Мы дадим тебе людей. Они проводят тебя до границ.

– И тем укажут на вас.

– Ну, мы же не знаем, что ты разломник, – усмехнулся Вил. – Ты брат Клема. Погостил, решил домой идти. Мы выделили охрану.

– Когда? – спросил я.

Я уже мысленно прощался со всеми, кого знаю в этом мире. Кто был мне небезразличен, кому я был дорог. Нет, я не согласен с пророчеством, но как из-под неизбежного рока выкрутиться, надо будет потом придумать. А сейчас надо бежать! Разрывать дистанцию, заметать следы, уводить погоню. Как ни назови, действие одно – бегство!

– Ну, – потянул старик, – тут мы спешить не будем. Пара дней у нас есть. Надо тебя собрать в путь.

Смотритель кивнул.

Глава 27

Ну, а раз пара дней у меня есть, то я вернулся в Медвил. Громогласно объявил, что нашёл то, что искал в Зелёной башне, и возвращаюсь на север. До башни я не доехал, но такая легенда прикрытия.

Голова просто лопалась. Всё эти фанатики! Чес заявил, что он стар, он слишком стар, он супер-стар, и потому не может быть щитом принца. Типа «я устал, я ухожу». И что он понял, почему его всевидящее око над белой башней. Мне стало даже немного интересно. Так, чисто для общего кругозора. Так сказать, для познания местного фольклора. Но по знаку Вила меня скрутили его телохранители – гридни, распяли на столе. И потом Чес начал какой-то ритуал над извивающимся мной, в процессе которого я вырубился.

Когда очнулся, Вил заявил мне, что Чес передал мне все свои навыки. Ничего я не почувствовал, кроме дикой головной боли. Никаких изменений. Я не начал пользоваться телекинезом, и ладони мои не превращались в ксеноновые или ультрафиолетовые лампы.

– Знать и уметь – разные вещи, – исторг банальщину смотритель.

Старик тоже ляпнул бы что-нибудь, не будь он в отключке.

– Передача мастерства – редкий дар. Мало кто умеет. А передача без желания принимающего – вообще небывалое. Никто не умеет. Чес – умел.

– Умел? – переспросил я.

– Передача происходит полностью. Чес мог бы передать тебе навык Глака. И через несколько лет ты стал бы таким же мастером, как Глак. Но Глаку пришлось бы учиться заново. Так что Чес теперь даже не клирик. Просто старик.

– Жаль. Копирование было бы удобнее. Ну, Чес меня научил, потом ещё кого-то научил бы. И сам сохранил все знания. И зачем они мне, если я не маг?

– Было бы неплохо – как ты сказал, копирование? Но есть только так, как есть. И то за подобное – костёр. Это магия разума и крови. Если не ошибаюсь. Церковь считает этот ритуал тёмным. Чеса ждёт костёр. Хотя он уже давно искал, кому бы передать дар. Как Паук сжёг всю его семью, так Чес и зовёт дар свой проклятьем.

– Так он передал мне своё проклятье? Старый маразматик!

– Ну, дар предвидения – высшее владение магией. Уровня повелителя. Не знаю, сможешь ли ты ею овладеть? Через некоторое время ты вспомнишь, как это делать, но вот сможешь ли сделать?

– Как у старика, который помнит, как быть с женщиной, но уже не может?

Виламедиал рассмеялся, кивая. С тоской в глазах.

Итак, слёзы, сопли, грустные взгляды. Надо завершить незаконченные дела. А что у меня за дела? Обнять Спасёну, проститься со знакомыми и друзьями – и всё? В этом городе я постоянно был загружен по уши, так что не продохнуть, ни минуты – оглянуться, задуматься. А теперь дел больше нет.

Спасёна устроила прощальный ужин на двоих. Но тут же дверь чуть не вынесли с петель. Гости. Начиная с самого лорда Медвила – Виламедиала и его семьи, заканчивая мастерами.

Лорд вручил мне сертификат на тысячу золотых, смущаясь (чем меня удивил), сказал, что это всё, что осталось от выручки после продажи накопителя. Жена лорда (довольно милая брюнетка) пожирала меня глазами – какое-то проклятие этих рублёвских жен меня преследует. Дети пожирали меня не менее восторженными глазами, правда без похоти. Как же, все сказки последнего полугода якорились на меня. Я – легенда! Ёпта!

На время освобождённый из ямы, Крап подарил метательный топор отличной стали. Артефактный. Не тупился, даже если рубить им камень. Семейная реликвия. Дед Крапа вынул этот топор из собственного щита в жестоком бою с матёрыми бродягами.

Мастера вручали свои поделки. Мастер кожаного доспеха и так мне сделал доспех, но подарил ещё и боевые перчатки, сшитые из разных сортов каких-то особых кож. Внутренняя сторона ладоней – мягкая и шершавая, снаружи – как костяные наросты. Органическая латная перчатка.

Остальной доспех стал надевать тут же, чтобы сделать мастерам приятное – совместное творчество. Надевалось снизу вверх. Поножи из толстой кожи со вшитыми стальными вставками. Панцирь с закрепленной клёпками кольчугой и увязанной моей же синтетической верёвкой, незаменимой по прочности и долговечности. Кольчуга четырьмя полосами разрезанной юбки спускалась почти до колен. Наплечники, также усиленные кольчугой. И наручи – стальные, с кожаной подбивкой.

Рыцарь, гля!

Поклонился до земли и Клему. Он сковал мне шлем, стальные элементы брони, палицу, перековал топор. Всё – переработанное его даром. Даже кольчужные элементы. Поблагодарил за гостеприимство и семейный уют кузнеца и его семью.

Мастер-плотник подарил мне щит. Кланяюсь ему, но вижу, что тоже совместное творчество. Щит треугольный, такие на гербах рисуют у нас на Земле, склеенный из тонких досок крест-накрест (язык распустил при мастере про фанеру и римлян с их щитами). Щит был слегка изогнут, окантован мягкой сталью, со стальной накладкой там, где будет моя рука, внутри подбит кожей и имеет два комплекта креплений: для боя – на руке, и для переноски – на спине. На щите – белая башня на зелёном фоне. Вот так вот, в лоб. Тонкий такой намёк.

Портной подарил мне зимний комплект, как тут говорят, платья, сшитый по моему вкусу, и плащ. Плащ – не просто накидка из материи, а целое сооружение многослойное, но лёгкое, тёплое, надеюсь, непромокаемое. Плащ – зелёный, с рисунками жёлто-зелёными. Как у егерей. Рисунки – отдельный прикол мастера надо мной. На спине – бледно-зелёная, почти белая башня, мрачный и устрашающий Кощей над златом чахнет, и серафим с пламенным мечом. Серафим – это такой милитаризированный ангел в броне, с различимыми полосами (этакий намёк на тельняшку) и с крыльями. На мои возражения, что намёк понял, но не так всё было, ржут и поднимают кубки.

Мастера отказались брать с меня деньги. Ибо я их сделал знаменитыми и богатыми одними своими идеями. Особенно портного и плотника. Все хотят куртки, штаны и шляпы «как у Башни». И – клееные щиты, резные подвесные люльки для младенцев, двухъярусные койки с эластичными досками спального места и лесенками на второй ярус. Дети любого любящего родителя за Можайск загонят. А дочки Клема – хвастунишки.

Были и ещё подарки.

А потом застолье. Зная, что будут в этот вечер незваные гости, стол и выпивку обеспечивал смотритель.

Я пел. Просили же.

Засиделись чуть не до утра. Нетерпеливая Спасёна, оставив гостей за столом, два раза утаскивала меня на задний двор. А потом, когда некоторые гости ушли, а некоторые остались спать под столом (и Клем тоже), был финальный заход в исполнении супружеского долга. До первого серого света позднего зимнего утра.

Утром Спасёна с грустной торжественностью собирала меня, била мне по рукам, если я пытался одеваться сам. Перевязала отросшие волосы витым плетёным пояском. Я так подвязывал волосы на лбу шнурком, как отрастать стали, чтобы на глаза не падали и пот глаза не застил. Можно было бы и подстричься, но оказалось, что длинные волосы и шлем – очень удачное сочетание. Комплект комфортности. Как лётчик и шёлковый шарф. Подшипники скольжения.

Потом обняла меня, прямо в панцире брони, поцеловала и сказала:

– Спасибо!

За что?

– Тебе спасибо, спасительница моя, – отвечаю, целую с искренней лаской и нежностью.

– Если захочешь вернуться, мы ждём тебя.

И зря я не обратил внимания на «мы». Решил, что мы – это все присутствующие вчера за столом. А что бы это изменило? Смог бы я остаться?

И полный земной рюкзак (тоже артефакт, теперь такие тут не сделают) с разными знахарскими и алхимическими снадобьями.

Глава 28

Пипец! На улице – почётный караул и толпы встре… провожающих. Желают удачи, провожают до ворот. Почётный караул едет вместе со мной. У меня два коня. Один под седлом, второй заводной. Апельсин. Потому как мастью… не разбираюсь, но почти оранжевый. Неприметный такой. Защитного окраса.

К нам присоединяется Глак.

– Что, сбежать от меня вздумал, ученик? Не удастся! Я из тебя ещё не всю окалину выбил.

Улыбаюсь ему. Получилась довольно грустная улыбка. От этого Глак насупился. Задумался.

И я задумался. Не хотелось уезжать. Тут были ко мне добры и ласковы. Не все, конечно, но недоброжелателям я отомстил – не упомянул их. Моя память их лиц и имён не сохранит. Ждёт их забвение.

Как назло, день сто на сто. Ясно, чисто, звонко и морозно. А я злой настолько, что хочу, чтобы какие-нибудь твари напали на наш отряд. Хочу убивать. Жажду просто! Рука тискает рукоятку палицы. Не повезло. Всех тварей и мертвяков уже перебили. До самого Трезубца доезжаем без схватки. И, помахав археологам руками, едем дальше. От батальона охраны объекта к нам примкнул ещё десяток воинов. Тоже конных. Но на щитах не вилы, а красная гора. И трое камуфляжных егерей. Верхом. По случаю зимы камуфляж егерей стал серым в разводах. Но Глак откланялся. Простились, обнявшись.

Дорога кончилась. Осталось протоптанное направление, едва угадываемое под снегом. Мною едва угадываемое. А егерям эти места – что собственное подворье.

Встречаем довольно крупный отряд. И властителя Светогора собственной медной персоной. Лицо суровое. Будто сейчас властитель будет суд вершить скорый, но жестокий. Подъехав, спешиваюсь, кланяюсь. Иду за здоровяком в небольшой шатёр. Походный складной стол, два складных стула.

– Присядем на дорожку? – спрашиваю.

Задумчивый Гора кивает, садится. Стул жалобно скрипит. У меня не получилось вызвать такого звука из своего стула, даже закованного в доспех и в зимнем комплекте одежды. Молчим. Гора на меня не смотрит, задумчивый его взгляд упёрт в столешницу. Потом он вздрагивает, будто кто толкнул, и бросает на стол кожаный мешок, тот тяжко плюхается о полированные доски.

– Это на дорожные расходы. Вдаль смотрящий предостерегал меня от попыток направить твой путь, но я всё же попробую. Ты, конечно, волен сам определять свою судьбу, но я лишь прошу – найди Обретённый Исток.

– Ах, так вот кто ваш обещанный принц!

Гора кивнул.

– Никто не верит. Я и сам не верил. Пока тебя не встретил. Не мог ты случайно явиться ниоткуда именно тогда, когда нужен!

– А что же вы подставили мальчишку под лича? Если он ваш такой долгожданный принц.

Гора вздохнул:

– Мальчик очень горд. Помощи не принимает, не то что попросить. Да и не верил я вдаль смотрящему. Думал, из ума он выжил от горя. Не знали мы, что этот мальчишка – Обретённый Исток. Притащил император младенца с охоты, усыновил. Думали, блажь самодержца. Поиграет – забудет. Император оставил свой пост, новому императору было не до забав старого, и малец исчез. Думали, император это сделал. Понятно же, не впервой. А оно вон как вышло. Самому не верится. Если бы Клем не видел, как мальчишка обрёл утерянный венок, не поверил бы никогда. Какая-то прихоть чудака на престоле этот мальчик – так бы думал. Император был, как бы так сказать… а-а! С придурью он был. Держава в разнос шла. Потому и поддержали Лебедя многие. Так что не думал я и не гадал, что окажусь вдруг под знамёнами обретённого. Мага пригрел бежавшего, спрятал как чистильщика, Клема и его братьев пригрел. Да знаю я, что были они псами тайной службы императора. Перед смертью император разогнал Орден хранителей престола. Совсем из ума выжил. Пригрел Клема как кузнеца, остальных попрятал. Если сумасброд такими людьми разбрасывается, то мне люди нужны. А оказалось, цепь событий ковалась помимо моей воли. Теперь расплата грядёт. Но я готов.

Здоровяк гордо вскинулся. Стул опять жалобно скрипнул. Гора улыбнулся. Поманил меня. Я наклонился. А он – как даст мне! Я аж со стула слетел. Сижу, головой трясу, звон из башки изгоняю.

– Знаешь, за что?

– Знаю. Прости. Не знал я. Так вышло.

– И про то мне ведомо. Иначе растерзал бы. Потому жив, что сдал назад, когда понял. И плевать на пророчества! Но ты молодец, северянин! Всё сделал красиво. Развлёк меня, посмешил. Да, вот ещё возьми. На предъявителя.

На стол ложится свиток. Не очень-то и нуждаюсь. При мне ещё есть накопители. Что мне эта бумажка? Если за самый простенький накопитель ты же и дал две тысячи золотом, то сколько стоят остальные? Разгадав мои мысли, Гора сказал:

– Не тебе это. Обретённому. От меня не примет, а от тебя примет. Если не скажешь, откуда деньги. Больше бы дал, но не могу оголить казну. У меня война намечается.

– С кем?

– Со всеми, – махнул рукой Гора, – со всеми, кого Паук на меня кинет. Они не простят.

– Извини. Не хотел я.

– Нет тут твоей вины. Моё решение идти за обретённым, не твоё. Ты лишь открыл мне глаза. И за жену спасибо, – Гора улыбнулся, – вернул мне ту, которую я полюбил. Молодость нам вернул. Теперь я готов. Вот ещё, возьми.

На стол кладёт перстень. Красный. Медный. Пирамида красного рубина в оправе из красной-красной меди.

– Это амулет. Даёт стрелу пламени на весь заряд. Направь острие камня на цель и сильно пожелай послать стрелу. Ключ – слово «пшёлнах!». Да-да, Андр! Я запомнил. Мне юмор тоже не чужд. Я тот ещё пересмешник. Запоминай – направил, пожелал, словом-ключом освободил силу. Залить силой может любой маг. Любой силой. Хотя… Силой тьмы и смерти не пробовали. Как-то не попадались мне одарённые с таким цветом силы. Носи при себе. Удивишь врага.

– Насмерть удивить, – киваю.

Стягиваю перчатку. Надеваю перстень. Великоват. Ох, блин – перстень обжал фалангу пальца. Прячу сертификат и кошель во внутренний карман, под броню. Пришлось повозиться.

Гора меж тем достал два кубка, налил вина.

– Выпьем, разломник! И в путь! Не думаю, что встретимся снова. Вдаль смотрящий предрекал мне смерть в схватке с демоном, но видать, ошибся. Либо не суждено мне погибнуть в войне с орденом. Хотя… по срокам совпадает. И вот ещё что… Когда вознесётесь с обретённым в недостижимые выси, не забудь о маленьком владении в Пограничье, о моих отпрысках. Их легко узнать!

И ржёт. Да, они все такие же огненные, как и ты сам.

– Обещаю не забыть. А остальное, про выси… Не верю я пророчествам, Ал. Не верю. Совпадение всё это. Просто удачное стечение обстоятельств.

Гора, улыбаясь, разлил остатки вина по кубкам.

– Так пусть и дальше удачное стечение обстоятельств будет удачно! И обстоит в нужном месте, и стекает куда надо.

– Да будет так! – поддерживаю.

На этом аудиенция заканчивается. Но подарки – нет. Когда вышли из шатра, гридень подал Горе небольшой арбалет, в его руках – вообще игрушка. Протягивает арбалет мне.

– Прими этот самострел. Не смотри, что мал. У него дуги сильные. А тетива – апримских пауков нить. Не гниёт, не растягивается. Не жги и не режь – не порвётся. Ну, а порвёшь – тут, в туле, в кармашке, моток тетивы запасной. И стрелы. Вот эти, с красным пером, проходят сквозь любой магический щит. Остальные – просто хорошие стрелы. Такой доспех, как у тебя, с двухсот шагов пробьют. Мой – с пятидесяти.

– Попасть бы. Не умею я.

– Научишься.

– Благодарю, властитель!

– Служи своему Старцу справно, Белая Башня. И да приведут тебя стечения дорог в нужное место! Как ты сказал? Удачное стечение обстоятельств?

Ржёт, хлопает меня по наплечнику так, что позвоночник чуть не лопается.

Часть 2

Излучение

Глава 1

– Княжеский дар, – говорит один из егерей.

Бинго! Целый час пожирал глазами арбалет, но молчал. Арбалет легко крепится к футляру, где в своих гнёздах лежит инструмент для неполной сборки-разборки оружия, для чистки и обслуживания, моток тонкого шнурка – тетива, и два десятка стрел. Семь красных, остальные обычные, в полосу. Сразу хотел снять тетиву и пружины дуг, убрать в футляр, но мне спутники посоветовали закрепить на луку седла в изготовленном к бою положении, только не взведённым и не заряженным. Пограничье. Говорю, что не умею, мне возражают, что уметь там нечего. Наводи и стреляй.

– Настолько хорош? – спрашиваю я.

– Не то слово. И императору не стыдно с таким на охоту выехать. Ты не смотри, что не украшен. Это драконье дерево редкого красного цвета. Не думаю, что крашено. Крепче кости. Дуги – отличная сталь. А тетива!.. Апримские монахи до сих пор не могут восстановить поголовье апримских пауков. Этому шёлку цены нет. А стрелы, что презирают магию? После катастрофы было потеряно это искусство. Маги пустоты рождаются, но их некому выучить. И нечему. Только и могут, что откачать магию с магической ловушки или обессилить мага. Вот раньше были повелители разрушения! Гроза всех престолов и всех магов! Хорошо, в великой войне были на светлой стороне. Иначе демонов бы не сдержали.

– Сдержали их, как же! – буркнул Сом Секира – командир отряда, что сопровождал меня. – Весь мир окунули в бездну моря. И ещё и рок себе же на голову уронили. Не только демонов и себя – всех погубили!

– Неизвестно теперь, кто и что тогда сделал. Кто вызвал потоп, а кто – обрушение Яйца Судьбы. Может, это демоны как раз и расстарались?

– Да, ответы теперь на дне Проклятого моря.

– А у вас на севере что про катастрофу говорят? – у меня спрашивают.

– Да, так же – сказки разные, – пожимаю плечами, – тоже никто ничего не знает. Вот и городят, кто во что горазд. Я не прислушивался. Какая теперь разница? Вечные вопросы – кто виноват, что делать, чем похмелиться и кто за выпивку платить будет.

Смеются. Даже егеря, которые имели вид осуждающий-осуждающий. Потому что тишина должна быть в библиотеке. И в Гиблом лесу.

– Что – пьют у вас?

– Люди везде одинаковые. Если они люди, – отвечаю.

Ответ мой почему-то напряг всех. Вернулось боевое построение, сосредоточенность на лица, руки – на оружие, глаза сканируют периметр. А, ну да. Тут есть люди, которые уже не люди.

Зелёную башню, кстати, обошли по дуге.

– Гиблое место, – заявили егеря. И с ними никто не спорил.

Так и шли по этому лесу, который выглядел так, будто его придумал обкурившийся тяжелых наркотиков шизанутый маньяк Чикатило, считающий себя художником-абстракционистом. Декорации для очень страшной сказки. Очень-очень страшной.

Егеря вели какими-то кружными, одним им известными путями. Иногда бросали отрывисто – какое именно «гиблое» место мы обходим, иногда молчали.

Иногда на нас вылетали какие-то твари, результаты неудачных экспериментов сумасшедших селекционеров. Ну, как ещё воспринимать тварь ростом с лошадь, с клыками длиной с хороший кинжал, со шкурой настолько прочной, что мечи и топоры воинов её просто не разрезали? И это кабан. Клыкан, по-местному.

Моё копьё, кстати, тоже не пробило его. Хотя я тоже ступил. Даже у нашего, обычного, земного кабана лоб выдерживает пулю двенадцатого калибра. И я попал копьём в лоб. Целил-то я ему в грудь. Эта тварь неслась со скоростью электрички прямо на меня. Но кабан-переросток нагнул голову, и копьё попало ему точно меж глаз. Успех был такой же, если бы я копьём пытался остановить БТР. Если бы я не откатился, растоптал бы меня этот носорог. А если бы он был чуть ловчее, поддел бы меня клыками. Или если бы я не умел так быстро уйти с линии огня.

Порубили урода топорами, одним словом. Подрубили ноги, искромсали визжащую тварь, как свинью. Сначала, правда, топоры действовали как простые дубины – больше ломая, чем рубя, но рано или поздно и дуб можно свалить перочинным ножом. Егеря выломали клыки. И стали разделывать тушу.

– Оно съедобно? – удивился я.

– Да. Только если совсем жрать нечего – мясо тухлятиной и мочой воняет, ничем не изгонишь. Но съедобно. А вот для алхимиков из него кое-что взять можно.

Вспомнилась Спасёна. Вот почему твои снадобья сплошь рвотным эффектом обладают. Вспомнилась она – взгрустнулось мне.

Видя, как мучаются егеря, достал свой булат. А-а! Не лучше. Эту шкуру надо не резать, а болгаркой пилить. На доспехи не используется? Говорят, воняет. И свойства теряет. Становится твердой, как кора дерева. Не научились выделывать. Мало материала для экспериментов.

– Особо ценятся органы внутренние, – рассказывает Ростик. – Выжимкой из этих вот плёнок и этого отростка кожаный доспех обрабатывают – твёрдый становится. Ну, вот твой панцирь, Андр, например, как раз так и обработан. А жиром хорошо дерево смолить. Не отмокает. Лодку или крышу. А вот из этого слабительное делают. А из печени – зелье восстановления сил. Ну, ты знаешь, Андр, навсегда вкус запомнишь. Спасёна нас замучила заказами. Вот сам ей и добыл составы.

Ростик преобразился. Когда я его первый раз увидел, серьёзный и важный старший егерь был. В этом выезде – мина лица и осанка величественнее, чем у магов. А сейчас балагурит, суетится, как мальчишка. Может, реакция такая на опасность? Или отходняк? Просто как подменили. Пацан пацаном.

А вот Сома заинтересовало, от кого бежал клыкан. Пока егеря возились, воины простояли четырьмя стенами щитов.

– Не пыжьтесь так, Секира! – вытер пот со лба Ростик. – Ушёл он. Умный, увидел, что много нас – ушёл. Недалеко, но нападать не станет. Осквернённые барсы очень осторожны. Дождётся как уйдём – всё даром его будет. Были бы волки скверны, напали бы. Может быть. Тоже умные. Это только эта тварь тупорылая, – Ростик пнул тушу, – безмозговая. И бродяги. Но если барс рядом, то бродяг нет. Он так и пойдёт за нами – доедать тупорылых. А вот когда барса не буду чуять, будем ждать бродяг. Не любят живые и нежить друг друга.

Тронулись дальше. К вечеру егеря забеспокоились, стали искать укрытие.

– Слышишь? – спрашивает Ростик. – Умница! Барс даже голос подал, предупредил нас. Бродяги! Скачем в Солярный Столб! Туда!

Скачем, как угорелые, направо от нашего прежнего пути. Опять обломки.

– Тут призрак обитал. Не злобный. Не нападал никогда. Воет только, спать мешает. И коней пугает! – кричит Ростик. Он по ходу взял на себя обязанности моего гида. Премного благодарен. Я в этой комнате страха ничего не понимаю.

Залетаем в нагромождение выбеленных светилом камней. Лес отступил от этого места. Все воины и егеря торжественно кланяются и рисуют треугольники пальцами.

– Обломки храма. Скверна до сих пор не властна над этим местом. Хоть и алтарь осквернили падшие. Выродки! Но сила света до сих пор отпугивает нечисть.

– А призрак? – удивляюсь. – Почему он тут тогда?

Ростик пожимает плечами:

– Не оскверненный дух кого-то из клириков, что служил тут. Его бы упокоить, чтобы не мучился и чтоб душа его вернулась в вереницу перерождений, но живых клириков, владеющих светлой силой, сюда не довести. Они как сочащееся кровью свежее мясо для падших. Вся нечисть сбегается, как мухи на мёд. А маги могут не упокоить, а уничтожить духа. А он добрый. Если подкормить.

Ростик привязывает коня к зависшей между двумя камнями колонне, проходит на какое-то пустое место, как будто площадь – чистая от обломков. Ростик чиркает себе по руке кинжалом и щедро брызжет кровью. Явственно слышу вздох. Как будто развалины застонали.

– Принял жертву дух. И нас принял, – говорит другой егерь, заливая рану Ростика из флакона, – можно спать спокойно. Бродягам тут неуютно. Не любят они сюда заходить.

– То есть зайти могут, если захотят? – переспросил я, ослабляя ремни своих коней.

– Они не захотят, – пожимает плечами егерь, – они ничего не хотят. Просто бродят. И убивают живых.

– Зачем?

– Так они существуют. Убивая, они вбирают в себя жизненную силу, а потом пытаются есть плоть. Выглядит жутко.

– Ты видел?

– Пришлось, – пожал плечами егерь и стал расстилать покрывало под навесом остатков крыши одного из помещений.

– Тут бы покопаться, – оглядывается по сторонам один из бойцов, – отчего-то же сила света сохраняется? Если алтарь осквернён.

– Чтобы копать, надо духа упокоить. Он тут домовой. Обижается. А сила идёт от намоленных стен и камней, пропитанных светом. Когда боги по миру ходили, они кровью своей храмы освящали. Можешь взять камушек. Вне стен этих он просто камень на память. Только все вместе дают слабый свет. Настолько слабый, что духа упокоить не может. Раньше, давно, ещё когда тут городов не было совсем, неупокоенные сюда рекой текли. И тут же упокаивались. А этот уже лет шестьдесят мучается. А может, и больше. И бродяги вон там распадались. Теперь могут насквозь пройти.

Вот такие вот байки из склепа. Когда затихли, закончилась суета, уложились – услышал я шёпот духа. Едва уловимо, он бормотал что-то и стонал. Но поневоле прислушиваешься, разобрать ничего не можешь, но и сон не идёт.

– Достал! – в сердцах ругнулся я.

– Сегодня вообще мирный, – ответил Ростик, – обычно ноет, как плачет или стонет. Иногда воет. А сегодня – шепчет.

– А что шепчет?

Ростик пожал плечами:

– Только они друг друга понимают. И некроманты. И эти, осквернённые. Вот и Валшек понимал. Последние годы свои. Всё переводил нам. Много мы тогда сокровищ подняли.

– Валшек – это отец Пятого?

– Он самый. Хороший был ходок. Лес и скверну нюхом чуял. Как он заразу эту схватил? Вот когда она в нём и стала укореняться, стал он духов понимать.

– Вы знали, но не сдали его?

– Он опытный ходок, – опять пожал плечами Ростик, – сам знал, где край, сумел не переродиться. Мужественный был человек. За те годы, что он был и нашим и ихним, мы про лес узнали больше, чем за сотню лет до этого.

– Мужественный человек, – согласился я. – Жаль, что он ушёл. Все знания теперь утеряны.

– Ну, он ушёл, чистильщик помог сохранить его душу в светлом круге, а вот навык свой он сыну передал.

Я аж подпрыгнул – пазл сошёлся!

– Пятый? Так вот почему этот штепсель шляется, где хочет, и ничего с ним не случается!

– Точно.

– А говорят, проклятый он.

А Чес-чистильщик опять сменил шкуру в моих глазах. Не палач-инквизитор, а помощник, сообщник и спаситель попавшего в беду егеря.

– Ну, эти застенные… Ничего они не знают. Из своей скорлупы нос высунуть боятся.

– А что тебя сюда тянет? Тут же опасно, – спрашиваю, расстилая свой спальный мешок – плащ.

– Тут свобода, – Ростик лег на спину и заложил руки за голову, – есть только ты – и небо. Только ты – и смерть.

Понятно. Местная разновидность адреналиновых маньяков. У нас тоже – «друга в горы тяни».

– Погоди, этот дух тут уже давно. Они с отцом Пятого не успели потолковать?

– Нет. Лес большой. Много мест соблазнительных. Неисследованных. А тут… Место тут тихое. Скучное. И пустое. Тут безопасно – давно уже всё выгребли, что было. – Егерь усмехнулся. – Как отсюда мы подсвечник подвесной волокли – умора! Там вон валялся. Подсвечник огромный, как телега. Целое войско Гора сюда пригонял. Теперь в его замке висит.

– Ага, видел. Под потолком. Только свечей в нём нет.

– Его поднимать – опускать умучаешься. А лазать к нему свечи менять – тоже морока. Просто висит. Зато если в зал зайдёт нечисть, все увидят. Корёжить её будет.

– Да кто ж нечисть в этот зал пустит?

– Нечисть, бывает, и не заметишь. Последователи тьмы вообще от нас с тобой ничем не отличаются. Пока их не освятишь. Или вот такой булавой, как у тебя, не приложишь. Хорошая задумка. Клем придумал? Тот ещё хитровыдумщик. Против нежити самое то.

– Ты силу света видишь?

– Конечно. И скверну тоже. Без этого в егерях делать нечего.

– Ты мог клириком стать.

– Что я там забыл? По подсвечникам лазать, воск собирать?

– А я не вижу. Палица и палица. Ничем не отличается от простой, стальной. Только будто латуни подлили в сплав. Немного, крапинки будто, не растворившиеся. Хотя так оно и было – мы гильзы латунные туда же вплавили.

Егерь смеётся:

– А говоришь, не видишь! Погоди, нечисть рядом будет – ярче станет. Или не станет. Да и лучше, что не фонит. Не манит тварей. Если честно, я тоже не вижу в палице ничего. Знал заранее.

И перешёл на совсем тихий шёпот:

– Это из того самострела, каким ты лича последнего… гм, упокоил? Там кровь Старца?

Пожимаю плечами. Никто тут ничего не знает. Никто. И ничего. Сплошная конспирация. В этой деревне с сильно развитым сарафанным телеграфом.

– Может, попробовать булавой этой духа упокоить?

– Зачем? Хороший дух. Колыбельную споёт. Без него скучно будет. Давай спать, завтра придётся от бродяг бегать.

Мне приснился призрак. Он был похож на сотканную из сигаретного дыма голограмму. Он всё о чём-то ныл и ныл. Выл и выл. Пока в голове моей не щёлкнуло, и я не разобрал:

– Упокой меня. Упокой меня. Отпусти меня.

– Я тебя не держу, – отвечаю.

– Упокой меня.

– Я не умею.

– Умеешь. Вспоминай.

И так – всю ночь.

Глава 2

А утром оказалось, что кругом полно бродяг. Десятки. Повсюду. Неспешно они ковыляли по округе, старательно не заходя в круг белых столбов и обломков. Этакая толпа скелетов, потерявшая ключи от загробной жизни. И теперь они ищут эти ключи в снегу.

– Они нас не видят? – шёпотом спросил я.

– Чуют, но фон камней засветляет, – отвечает Ростик. – Плохо. Сколько будем куковать?

– Может, пробиться? – предложил Сом.

– Как они бегать умеют – забыл? – спросил его Ростик. – Или ты всех перебить попытаешься? Ждём. Может, уйдут. Вот, блин, застряли мы!

– Значит, будем спать, – говорит один из воинов, обратно закутываясь в одеяло и накрываясь плащом.

– А мне всю ночь призрак снился, – говорю я, вздыхая, – пристал – упокой да упокой! Прямо спать ложиться не хочется. Опять, боюсь, пристанет. Плохой сон.

– Бывает, – вздыхает Сом. – Как чего-то слишком много перепадёт на твою долю, так потом и снится, и снится… Я один раз, по молодости ещё, натворил дел, так отец меня посадил – стрелы точить. Целыми днями, неделю. От светла до темна. Мне они потом две ночи снились.

– А потом?

– А потом повзрослел, стали бабы сниться. Уж и не знаю, что хуже, – вздохнул Сом.

Тихий смех вокруг.

– Тоже две ночи подряд «точил»? – усмехнулся Ростик.

– Было такое. Женил меня батя на дочери друга. Страшная – как кошмар ночной. И ненасытная, как одержимая! Так и днём, и ночью! И днём, и ночью! Сбежал я в Пограничье от них.

И грянул дружный ржач. Лошади испугались, прыгают, а бродяги всё ключи ищут. Странно.

– Не слышат они, – говорит Ростик, – если бы ещё и не чуяли ничего! Нюх у них – лучше ищеек. Только до сих пор не пойму, чем они нюхают.

– А чем видят? Глаз тоже нет. Там что-то другое в глазницах. Может, скверна им даёт видеть и чуять?

– Не знаю. Некроманты, когда скелеты поднимают, не используют скверну. А точно такие же получаются, – говорит Сом.

– Откуда знаешь? – удивился Ростик. – Не слышал я о некромантах после потопа.

– Знаю. Появились, говорят, бродяги совсем без скверны. Подняты… или переподчинены некромантом. Тихие, на людей не кидаются. Потерянные какие-то. Очень удивили они всех. Копают лопатами целые овраги. Как одержимые. На людей совсем внимания не обращают. Их только поначалу истребляли, а потом привыкли. Роют себе и роют. Зла не делают. Так вот! Это вы тут из этого леса нос не кажете, а в мире многое изменилось.

– Тоже мне знаток мира нашёлся! В зале совета небось услыхал, пока у дверей столб изображал, теперь знатока тут корчишь. А господа не говорили, часом, кто же такой умелец их всех поднял и копать заставил?

– Да кто знает? Бродяги, что не бродят, с магией смерти, но без скверны и тьмы – есть, а некроманта ещё не нашли.

– Я думал, магия смерти и есть тьма, – говорю я.

– Нет, – отмахнулся Ростик, – эти церковники совсем всё перемешали в вопросах магии. Была бы их власть – вообще всех одарённых бы пожгли, что их балахоны не носят. Всех одним гребнем причесать хотят. Своим гребнем. У них и Гора – кость поперёк горла, как полукровка демон.

– Язык-то прикуси, – цыкнул Сом.

– А ты мне рот не затыкай! Тоже мне тайну нашёл! Да, хлеб горелый, кровь демона огня в Горе за сотню метров видно!

– Закрой рот! – зашипел Сом, хватаясь за меч.

– Пошёл ты! – шипит в ответ Ростик, также держась за меч.

– А ну, ша! – толкаю обоих. – Вы ещё друг другу глотки вскройте. На радость бродягам. Хорошая служба будет властителю! Что взъерошились? Я, похоже, единственный, кто не знал про вашего Ала. Так вот, мне – начхать! Мне он ничего плохого не сделал. Только добро. И у меня к нему только уважение. И немалое. А какая у него кровь, вообще неинтересно. Хоть голубая. Как у морских головоногих. Как выбираться будем? А? То-то! Тогда спать всем. А турнир меж собой устроите на площади Медвила. Если выберемся. Да остынь ты, Сом! Никому я тайну вашего хозяина не выдам. Я сам тайна. Назначили меня тут, этим, Фродо Сумкиным, гля! Иди, говорят, отнеси кольцо в… забыл, куда. В задницу! Этому… как его, армянина? Сарумяну, что ли?

Смотрят на меня все. Вздохнул:

– Да сказка это. Детская. Ну, блин! Ладно, всё одно делать нечего. Расскажу. Только я плохо помню. Если что-то будет не склеиваться, знайте – просто напутал.

Через полчаса мучений:

– Да, блин! Совсем я её не помню! Лучше про Илью Муромца расскажу. Или Алёшу По… сына клирика. Слухайте… А и сильные, могучие богатыри… В славном городе Ростове у клирика храмового родился сын…

– Слушай, может, жена клирика сына от огра прижила? Они тоже сильные и тупые.

– Заткнись, Лошак! Ты не острее, только о тебе сказки не сказывают.

– Если Башня этого Алиошу великаном считает, то какой он? Ну, точно огр!

– А тебя мать от бродяги прижила. Такой же вонючий и уши от тебя болят. Заткнись!

Добрые, корпоративные отношения. Как в моём ЧОПе. В той жизни.

Ночью опять приставал ко мне призрак. Как же он надоел! Просыпался несколько раз, смотрел на огонь и караульных, засыпал, а там опять он. Настолько достал меня, что в сердцах пообещал ему упокоить его, ведь я и сам был не против, но знал, что не в силах этого сделать. А он мне говорит:

– Я научу. Вспоминай. Смотри! Это твоя внутренняя сущность. Это ёмкость с силой. Её можно и нужно развивать. Это силовые вены. Твоей силы не хватит на моё упокоение. Надо расширить вместилище силы.

– Раскачать?

– Не надо ничего раскачивать, мы не в лодке. Опустошай вместилище. Когда оно заполнится, опять опустошай. Это увеличит его размер. И нужно упражняться в контроле силы. Попробуй. Наложи печать лампы и наполни его силой. Ты помнишь… Вспоминай! Я же вижу, что тебе передал знания кто-то из служителей Церкви. Да, это и есть печать. Наполняй сил…

– Э-э-ей! Башня, ты что делаешь?!

От сильного удара в бок качусь, просыпаюсь. Успеваю увидеть матовый светящийся шарик под сводом арки, под которой мы с Ростиком ночевали. Шарик растворился в воздухе.

– Башня! Ты совсем безумен!

Вой на грани ультразвука.

– Учуяли, мертвяки проклятые! Ну, теперь будет нам жарко! Бой! – кричит Ростик, прыгает к своим вещам, начинает спешно напяливать шлем.

– Ну и сука же ты, северянин! – кричит один из бойцов Сома, с характерно кривым носом. По взглядам остальных вижу, что они думают так же. – Погубил нас всех!

– Да что я сделал? – кричу я.

– Ты зачем силу света применил? – кричит мне в лицо Ростик.

– Ничего я не применял! – кричу ему в лицо. – Я не умею!

– Закончили кукарекать! – кричит Сом Секира, заливая костёр. – Становись! Круг! Башня и егеря – в круг! Северянин, самое время научиться свету.

Бойцы строят круг из щитов. Стоим в напряжении с десяток минут.

– Егеря! – командует Сом. – На разведку!

Егеря строят треугольник из самих себя. И выходят за щиты. Через минуту возвращаются.

– Они нас не увидели. Ищут. Бродят.

– Северянин, не надо свет использовать, – поворачивается ко мне Сом. – Скоро рассветёт. Если устоим, полегче будет.

– Днём они сонные, – поясняет Ростик, опять встав по правую руку, – или вообще столбом стоят. Спят будто стоя.

Всё? Сменил гнев на милость?

– Не заметил я вчера, чтобы они стояли, – говорю.

– Там дальше – стояли. А эти наш след чуяли, бродили. Видел как? Еле-еле. А когда проснутся, носятся, как ошпаренные.

– Видел. Я думал, это их боевой режим.

– Боевой… что? Они и ночью ходят, как погоняемые. Вон, видишь?

– Я их прогоняю, – слышу голос призрака из сна, – но когда станет светло, я не смогу их гнать.

Рядом с нами встаёт сгусток тумана. Круг щитов рассыпается. Все отшатнулись – кто куда.

– Тихо, без нервов! – кричу. – Это, как я понял, и есть хозяин нашего убежища. Так?

– Так, – колышется сгусток, проглядывают очертания человеческого тела, лица.

– Дух говорит, что он прогоняет бродяг. А как рассветёт, не сможет их гнать.

– Ты его слышишь, – сокрушённо вздыхает Ростик, – и ты – тоже.

– И ты? – спрашиваю.

– Как Валшек.

– Не важно, – говорит Сом, – у Валшека было несколько лет почти нормальной жизни. Чем Башня хуже? А нам вообще до вечера дожить надо. Башня, спроси духа – он не будет нам зла чинить?

– Говорит, что помочь хочет. В меня… Войти? Соединиться? Нет, мой призрачный друг, я правильной ориентации, только с женщинами… соединяюсь. Сливаюсь.

– Не позволяй ему! – горячится Ростик, даже за наруч меня хватает. – Не пускай его в себя!

– Да я и сам не хочу. Как-то я и вообще против, чтобы в меня кто-либо входил. Любым способом.

– Валшек как раз так и стал одержимым. Он и скверну слышать стал, как в него сущность та подселилась! Ослаблен он был раной, вот и влез в него дух оскверненный.

– Я не осквернён, – говорит дух.

– А мне пох! – отвечаю я.

Глава 3

Начало сереть небо. Голограмма растаяла. Только голос его в моей голове ещё был. Но мне было не до него – рассматривал бродяг. Бродяги были сплошь боевитые – в остатках доспеха, гремящего на них, как дрова в пустой бочке, с оружием в… руках? В общем, в верхних граблях. Многие со щитами. Они бродили вокруг, уже совсем притоптав снег. Их чёрные, коптящие глазницы сканировали всё вокруг, как глаза терминаторов. Невольно прятались от этих взглядов за колонны и камни. По первой.

– Они не видят нас.

– Для них всё тут как в белом тумане, – озвучил я комментарий духа.

– Да? Как интересно!

Это Ростик. Опять пропал суровый и серьёзный егерь. Мордочка любопытного мальчишки.

– Спроси, на каком расстоянии они нас увидят.

– Он не знает, – пересказываю.

– Надо попробовать, – решает Сом, тычет пальцами в бойцов.

– Погоди! Дух говорит, что они связаны. Если один найдёт нас, все узнают. Говорит, они на поводке. Или на бусах. Не совсем понял.

Сразу несколько человек выругалось.

– Что? – спросил я.

– Если есть поводок, то есть поводырь, – Ростик обратно обрёл маску битого жизнью сурового ветерана всех горячих точек разом.

– И кто этот поводырь?

– Управляют бродягами некроманты и личи. Раньше некроманты создавали повелителей поднятых. Как полководцев своих войск нежити.

– И что он собой представляет?

– Очень сильное умертвие. Иногда – умеющий колдовать.

– Он сильнее лича?

– Да кто знает? За всё время хождений по Гиблому лесу ещё не приходилось встречать повелителей.

– Или некому было об этом донести в Совет егерей, – мрачно поправил Ростика другой егерь.

Ростик как-то мрачно усмехнулся.

– Знаешь, Андр, я хотел с тобой напроситься в попутчики. Вокруг тебя постоянно что-то происходит. Думал, скучно не будет точно. Но не до такой же степени! Впервые в Гиблом лесу появился лич – и на пути Северной Башни. Впервые повелитель – и опять ты!

– Только в этот раз и мы с ним, – говорит Сом. – Я бы предпочёл вообще не знать тебя, Башня. Слишком уж не скучно становится рядом с тобой.

Вижу, совсем приуныл личный состав. И их командир – больше остальных. Пора вспоминать опыт прапорщика роты.

– Так, а вы чего носы повесили, а? Мы ещё живы! И даже целы! Подумаешь, повелитель костей! И не таких на х… хвосте вертели! Руки-ноги на месте, оружие в порядке. Под шлемами – не подушки с опилками. Придумаем что-нибудь. Прорвёмся, братва, не вешать нос! С нами Создатель, Старец, Ростик и целый Каспер – доброе привидение! Кто может устоять против нас, а? Найдём мы этого повелителя, его корону до сраки ему натянем, глаз на жопу, и всё такое. Вернётесь домой – героями!

– Да! Надо найти самого повелителя! Если его уничтожить, бродяги растеряются, – говорит Ростик. Опять появился мальчишка.

– И как его уничтожить? – угрюмо спрашивает Сом.

– Как съесть слона… – бормочу я.

– Что?

– У вас какое самое крупное животное? Не здесь, а вообще.

– Был листоспинный дракон. Теперь не знаю, – отвечает Ростик.

– Как съесть этого дракона? – спрашиваю, а сам тихо шизею – дракон, ёпта! Ещё и листоспинный. Значит, есть ещё и не листоспинный. Листолапый. Шарохвостый. Пирамидоголовый. Гля! Куда я попал? Где, гля, выход?

– И как его съесть? И при чём тут дракон? – спрашивает Сом.

– А дракон тут при том, что есть только два способа сожрать дракона: проглотить целиком, что нам не подходит физиологически, и сожрать, откусывая по кусочку. Потому ставлю задачу: найти кусочки, из которых состоит эта тварь. Кусочек первый, где он? Кусок второй, что он собой представляет? Кусок третий, как до него добраться, следующий – с чем его есть, какими приправами посыпать и какими ножами его разрезать.

– И какими зубами грызть, – кивает Ростик.

– Задача ясна? Выполняем! Сом, командуй.

– Что командовать? Я ничего не понял! – возмущается Секира.

Ростик закатил глаза, остальные егеря посмеиваются:

– Тебе, Сом, только привратником и стоять, – качает головой Ростик. – Дай мне двух воинов, отойдём подальше от стоянки, проверим, на каком расстоянии они нас учуют и как будут действовать при нападении.

– Обыкновенно они будут действовать, – бурчит обиженный Сом.

– С бродягами на поводке мы ещё не плясали, – качает головой Ростик, – а по поводу того, каким ножом резать… Если твоя, Андр, булава, освящённая кровью Старца, его не возьмёт, ничто нас не спасёт.

– Тогда я с вами. А вдруг как булава не работает? Надо будет срочно что-то другое придумывать. Другой ход конём.

И все обернулись к лошадям.

– Конным строем атаковать? – удивился Сом. – Бродяг?

Вообще-то я имел в виду шахматный термин, но не стал ничего говорить, пошёл следом за егерями, качая головой.

Крадёмся среди развалин этого комплекса, как диверсанты на базе врага. Часовые – слишком подвижные, для умерших, скелеты.

– Смотри, как ходят, – шепчет Ростик, – как в воде. Это на них остаточный фон этого места так действует?

Консультируюсь с духом. Тот опять завёл шарманку – пусти да пусти его. Голубок призрачный. Противный. Говорит, что мне всё покажет. Совратитель неупокоенный.

Наконец, отошли на достаточное расстояние от стоянки и нашли подходящую цель – два бродяги в лохмотьях. Ух, ты, у них кое-где висит мумифицированная плоть! Так вот, бродяги вооружены. У одного – топор, который он держит двумя руками, второй – с круглым щитом викинга и большим мачете. Распределили, кто чей, дождались, когда отвернутся, стали с Ростиком приближаться. Нам же интересно, когда они нас учуют.

Осталось шага три, когда у них сработал датчик. И сирена боевой тревоги. Поздно – прыжок, моя булава впечатывается под шлем щитоносцу, меч Ростика с сухим треском раскалывает шейный позвонок скелету с топором. Отпрыгиваем обратно. И убегаем на непослушных ногах. Карабкаемся по осыпи камней, ложимся на остатки какого-то карниза рядом с остальными. От беззвучных ультразвуковых ударов скелетов тело деревянное. И смотрим с двухметровой высоты, как реактивные скелеты, преодолевая сопротивление среды, подбегают к своим покалеченным собратьям и разбегаются дальше. План «перехват» в исполнении скелетов. Под нами прогрохотали подряд две тройки.

– Неплохо. Как на охоту сходили. Можно их так и выбивать, – сказал Ростик, но другой егерь указал рукой на место боя.

Группа «санитаров» подняла останки бродяг, подобрали голову, срубленную Ростиком, собрали оружие и поковыляли в сторону корявых голых деревьев Гиблого леса. Егеря переглянулись.

– Обычно бродяги не собирают своих? – спросил я. После утвердительных кивков улыбнулся настолько жизнерадостно, насколько позволяло моё отсутствие актёрского мастерства. – Они совсем как мы, да? Раненых подобрали. Значит, сейчас они нас выведут на заказчика – тьфу, на поводыря. Кто ещё их вылечить сможет? Пошли? Не, всей толпой – палево. Ростик, пошли.

Крадёмся винтами, кругалями и верхами. Бродяги настолько сообразительные, что головы совсем не поднимают. Перебежали с руин стены на другие руины стены по упавшей колонне прямо над головой бродяги, что блокировал проход. Реально – омоновцы. Только очень сильно похудевшие. Бродяга нас учуял, возбудился, завертел колпаком проблескового маячка, потом стал вертеть корпусом, но мы уже покинули пределы дальности его сенсоров. Это я не удержался, обернулся посмотреть, не обернулся ли он, чтобы посмотреть, не обернулся ли я. Тьфу, гадость! Бродяга опять перешёл в ждущий режим. В общем, два-три метра дальность их радаров. А когда раздражитель покидает зону, теряют активность. И чем не дроиды из этих фильмов, ну, про оборванцев, дерущихся фонариками. Жиданы? Нет, как-то евреи были не при делах. Да – жеди.

– Это не те дроиды, которых мы ищем, Глюк, – пробормотал я.

– Что? – спросил Ростик удивлённо.

– Так, сказку ещё одну вспомнил.

«Используй силу, Глюк!» – тут же всплыло в памяти. И, конечно: «Глюк, я твой мать!» А, нет, это из другого кино. Про Зиту и Гиту. «Я твой отец, видишь родинку? А я – твой брат. А я – твой мать!»

– Используй меня, разрывник, – тут же проявился голос духа, – ты многое сразу поймёшь. Ты сразу вычислишь того, кто держит сеть линий подчинения. Я вижу нити воли поводыря. Прими меня – ты увидишь!

Вот мерзкий совратитель! Никак не уймётся.

Чем ближе к лесу, тем меньше бродяги плавали. Движения их были увереннее, быстрее. Им уже не приходилось идти так, будто по дну наполненного водой бассейна. Вижу, что Ростик тоже удивлён:

– Странное действие на них оказывает излучение этого места.

– Может, дело не в свете? – говорю я. – Так, в порядке бреда. Может, тут какая другая магия?

Ростик пожал плечами. Бродяги вышли за «черту города», положили скелеты. И замерли статуями самих себя. И всё? Несколько минут ничего не происходит. И никто не приходит. Устраиваюсь поудобнее. Всё же галёрка этих развалин – не самый удобный театр статических восковых фигур.

Никто так и не пришёл. Обезглавленный бродяга зашевелился, поднялся. Голова его, срубленная Ростиком, сидела на плечах. Криво, но сидела. Второй бродяга, которого убил я, так и остался лежать беспорядочной горкой костей. Бродяги ещё постояли минуту, свалили в туман, оставив кучку костей. Даже оружие упокоенного бродяги подобрали и унесли.

Мы переглянулись с егерем.

– М-да, – прошептал я, – функция самовосстановления. И как их уничтожать?

– Прими меня, ты всё поймёшь!

Это опять дух. Как он достал! Зудит, как комар. Жаль, что я не могу выключить этот дешифратор. Вон, Ростик поморщился от вздоха призрака, и всё.

– Ты не видишь мерзость, из которой они состоят. Я могу тебе показать. Они все нанизаны, как жемчужины, на нить этой грязи. По нитке выйдешь на нитепряда, – говорит дух.

– Нитепряд, – повторяю я.

– Что?

– Дух говорит, что они все на одной нитке. Пройдя по ней, выйдем на повелителя.

– Или – в самый клубок нитей.

– Или, – соглашаюсь я. – Интересно, за сколько они нас учуют вне этих развалин?

– Как и люди – на прямой видимости. Ночью ещё дальше. И не спрятаться, как там, сзади. Они учуют и без глаз – за полёт стрелы. Пошли обратно? Отрезать другой кусок дракона.

– Пошли, – кивнул я и дёрнулся, будто комар укусил. – Да как ты достал!

– Я? – удивился егерь.

– Дух этот. Прими да прими. Отвянь! А то правда приму, а потом водички из фляги выпью. Слышишь? А водичка та – не простая! Мигом развоплотишься! Настырный.

Ростик замер.

– А может, правда?

Понятно. Теперь их двое.

– Да пошли вы оба! В себя принимай. Я вам не этот, не либерас! И даже не пидагог!

Глава 4

Возвращаемся. Вовремя. Сначала нас накрывают удары слабости, потом видим, что идёт бой. Четверо живых отбиваются от реактивных эстонских скелетов. Кругом уже навалена куча костей. Как настоящие герои, идём в обход и нападаем со спины. Быстро дорубаем скелеты. У нас двое ранено. Пока раненым оказывают помощь и выстраиваются в походную колонну, промолачиваю рубленые кости своей булавой. Драться с ними ещё раз как-то не хочется.

Методом партизан – мышками, петляя, движемся в лагерь. Опять накатывают волны парализующей слабости. И тут тоже бой. А самое хреновое, что бродяги, как в кино про зомби, стекаются отовсюду. Бьют ультразвуковыми ударами. Не ударами даже, мощными волнами, аж шатает.

Это конец. И будет он долгим и нудным. Они нас окружили. И уже уносят раненых на ремонт. Их не перебить. Рука устанет. Вздыхаю, опуская руки:

– Давай, душара, твой выход. Или вход. Входи. Я тебя пускаю. На что только ни пойдёшь ради спасения чужих, едва знакомых людей! Даже на интим с потусторонней сущностью.

Я в ярости. От бессилия и страха. Не вижу выхода. Это конец! И пипец. Западня! Шеф, шеф, всё пропало!

Как будто сырым воздухом обдало изнутри. Моргаю глазами – что-то не то.

– Смотри! Теперь ты видишь! – кричит голос у меня в голове.

– Что я вижу? – спрашиваю.

– Ну, что за тупые разломники пошли! Ну, дай своей колотушкой по черепушке. Видишь?

– Вижу. Так и раньше видел. После падения скелета из костей начинает сочиться копоть. И развеивается, – говорю.

Ростик завис. Пришлось отбивать его смерть мне. Принял удар на щит, булавой – скелету по рёбрам. Лопаются рёбра с треском, как хворостинки. И сразу же начинают коптить. Ростик очнулся, встали спина к спине – мы отстали от остальных, пока зависали.

– Это не бродяги, – кричит Ростик, – поэтому они восстанавливаются. И не визжат, как обычные. Бьют магией. Ослабление какое-то. Из какой-то из тёмных школ. Это поднятые. Но оскверненные.

– Не. Вижу. Разницы, – отвечаю я, нанося удары и отбивая удары этих небродяг. – Как их убивать?

– Андр, должны быть нити! – кричит егерь.

– Понял!

Дерёмся дальше, смещаясь к основной свалке.

– Вижу! Увидел! Туда идёт пучок чёрных паутинок!

– Сом! Туда! – кричит Ростик.

Коробка щитов, ощетинившаяся копьями, алебардами и секирами, пришла в движение.

– Ростик! Давай верхами! – предлагаю я.

– Да!

Сказано – сделано. Мы на втором ярусе. Эти терминаторы не долго зависали. Тут же полезли за нами. Обидно! Я так рассчитывал, что они только по земле ходят. А как они ловко, высоко и далеко прыгают! А как фонтанами костей осыпаются от моей булавы! Но тут, наверху, им нас не окружить. Блокировать – да. Но создать ударный кулак у них не получается. Мы даже двигаемся быстрее черепахи остальных наших бойцов. А эти турбированные му… дройдаки ещё быстрее!

– Вон он, гад! – кричу я и показываю булавой. – Нашли!

Стоит под чёрным маревом воронки копоти, что и не копоть вовсе, а как раз и есть скверна, высокий тощий рыцарь в доспехах, окружённый пышущей копотью, белые кудлы по доспеху раскиданы. В руке его огромный меч. Он указал мечом на нас.

– И он нас нашёл! – кричит Ростик, прыгая через провал в стене. В полёте его сбивает скелет. Спрыгиваю следом. Крушу булавой основание шеи скелета. Рывком поднимаю Ростика, отмахиваюсь от ещё одного бродяги. Ростик едва стоит на ногах. Обломок клинка торчит из его доспеха на груди. Он кашлянул – кровь горлом.

– Покажи мне его! – хрипит он.

Бросаю щит, хватаю егеря за поясной ремень, волоку, размахивая булавой. Выходим из-за угла. Вот он! Идёт навстречу грозовой тучей. Над ним и за его спиной клубится тьма копоти, как огромный плащ. Или крылья. Идёт на нас, отведя правую руку с мечом в полузамахе, левая выставлена – магичить будет? Не решил же он отбивать удары открытой ладонью?

– Отойди за спину мою, а как я ударю – беги на него! – хрипит Ростик, бросает меч и лезет за ворот доспехов, тянет оттуда что-то за тесёмку. Амулет?

Отойди за спину, ага! Прыгаю вокруг него сумасшедшим зайцем, круша этих турбированных костяных порождений недоразумения неизвестных науке сил и энергий. Если бы у меня был простой меч, а не было убер-палки-нагибалки, давно бы уже разорвали меня, порубили своими мачете, мечами и топорами. Моя булава была для них ядовита. Любое повреждение тел этих магических дроидов, любая трещина в любой кости – рассыпаются они коптящими обломками. Бью по косточкам кисти с зажатым в них мечом – осыпается. Не сразу, а волной. От руки до позвоночника. Потом сразу весь разваливается. Но я не досматриваю этот, уже не увлекательный, процесс. Тут бы от приставаний остальных отбиться, от их мертвецки холодных объятий.

Кто включил прожектор? Предупреждать надо! Так и ослепнуть можно! А может, я уже того… Получил по голове, вот и пыхнуло?!

Нет, я жив. Ловлю тело Ростика. Это он вызвал вспышку. Я же слышал, сквозь удары ультразвука, его крик:

– Да будет свет!

Подумал ещё – неуместная шутка про электрика и перерезанные провода. Хотя умирая – нормально. А потом пыхнул прожектор. Стадиона олимпийского. В упор. И я не ослеп. А вот кругом – горы костей.

А этот? Тот, что с шубой из копоти? С запоздалым ужасом роняю Ростика, вскакиваю и скачу к шатающемуся высокому повелителю. Доспех его, казалось, мерцал. И тучи копоти исчезли.

Ступил я. Время потерял. Оклемалась тварь, граблю свою поднимает. В меня летит сгусток копоти. У меня нет никакого желания проверять реакцию моего организма на эту копоть. Вдруг аллергия? Где я таблетки от нее тут найду? Потому ныряю влево, перекатом через плечо, тут же качусь вправо от всплеска копоти, что ударила в то место, где я только что был. И опять в сторону. Уклоняясь от обстрела, сокращаю дистанцию. Когда сошлись, перестал этот хмырь проецировать копоть в левой ладони, занёс меч над головой.

Чудной! Я с тобой не буду играть в мушкетёров и гвардейцев кардинала. У меня есть читерская палка-нагибалка. Как раз для таких, как ты, упорно игнорирующих всеобщую очередь на перерождение. Или стирание данных.

Кидаюсь ему в ноги, бью булавой. Будто в бетонный забор ударил. Вокруг этого урода полыхнул копотью какой-то кокон. Ещё удар. Опять кокон. Прыгаю, в прыжке двумя руками со всей силы и всей массы! Кокон! У меня чуть руки из плеч не вылетели. Полтела сразу отсохло – онемело. Как убер-палку не выронил? Ладони гудят, как колокола.

Дебил! Я, конечно, тоже, но в данный момент – тварь. Типичный кинозлодей! Он не только не ударил мечом, он его вообще опустил. И ржёт.

А смех хорош! Его бы записать. Киностудии бы бешеного бабла отсыпали. Эталон смеха торжества злодейского.

Ростик мне напомнил об одной шутке одного нашего общего знакомого. Поднимаюсь с колен. Перекладываю булаву в левую руку, выставляю правую к лицу кинозлодея, оттопыриваю средний палец в типичном жесте янки пендосовских и матерюсь:

– Пшёлнах!

Багровый лазерный луч прожигает насквозь рот твари и всё, что было перед и за этим смеющимся отверстием.

Кокона больше нет! Ура! Палка-молотилка, твой черёд настал!

Что же ты не ржешь больше? Что тебе мешает? Дыра в черепе или раздробленная челюсть? А сломанная ключица не отвлечёт тебя от этой беды? Ты знаешь, урод, что такое зерноуборочный комбайн «Дон-1500»? А что такое роторная молотилка? Сейчас узнаешь!

Куда ты свою зубочистку двухметровую тянешь? На тебе по кисти! По локтю, плечу, ключице! Что, не тянется твоя грабля? Куда ты ковырялку свою левую тянешь? Не помню, думаешь, как ты ею магичил? Я про молотилку уже тебе рассказывал? Что, не колдуется с перемолоченными руками и развороченным хлебальником? Бывает.

Ты совершил типичную ошибку голливудских злодеев – смеяться надо над трупом врага, а не над его бессилием. Бессилие может быть временным. И может быть обманом.

Да не стой ты, присядь! Приляг, отдохни. Чувствуй себя как дома. Это же твой лес?

Упокойся же с миром!

Глава 5

Останки злодея тлели копотью. Места, куда приходился удар булавы, разъедало, как тлеющим пламенем. Невидимым пламенем. Только копоть и пепел. Скорее – прах.

Я рухнул на колени, чтобы не упасть, опёрся на булаву. Хорошо, что Клем сделал её из одного металла, даже рукоять. Булава сейчас была изогнута, как казацкая шашка. А была бы рукоять деревянная – остался бы безоружным. Тот удар по кокону магической защиты не только отсушил мне руки. Булава погнулась, шипастый шар слегка сплющен. Шип, который был с ударной стороны, стал плюшкой.

Как же мне плохо! Дышать нечем, хотя грудная клетка и ходит ходуном, как кузнечные меха, сердце не бьётся, а молотит, трепещет, как «Моторола» на вибро, в глазах темень, в голове два молотобойца куют мои мозги. Тело болит так, будто не я молотил повелителя, а он меня.

У меня всегда так. Очень неприятное свойство. По ощущениям. Но очень полезное для выживания. Умение выложиться полностью, все свои силы рывком выложить за очень ограниченный промежуток времени, сразу. Можно убежать от обстрела, успеть нырнуть в укрытие, выстрелить первым, когда сталкиваешься лоб в лоб с талибами на узкой тропе.

Как говорил политрук, боевой транс. Когда надо, мобилизуются все имеющиеся силы и резервы организма одномоментно. Все запечатанные НЗ. Все вторые и третьи дыхания разом. Потом подыхаешь. Потом. Почти подыхаешь. Лёжа в постели. В лагере или в лазарете. А не на два метра ниже уровня земли.

Это «почти» позволило мне дожить до седин. С посаженными сердцем, печенью, с расшатанной психикой, с вечным маятником давления, но дожить! И вот опять. Не могу даже голову поднять – сил нет. Любой бродяга сейчас может подойти сзади и сделать со мной всё, что угодно.

Но обошлось. Вернее, позаботились обо мне мои спутники. Когда чуть оклемался, в глазах прояснилось, увидел, что вокруг меня егерь, Сом, Секира и шесть бойцов. Обессиленные настолько, что висят на щитах, топорах и секирах, но стоят. Спиной ко мне, лицом туда, где могут быть бродяги.

– Что, всех перебили? – хриплю.

– Как Ростик свой амулет использовал, бродяги стали разбегаться, – мотает головой егерь, – а как ты завалил этого… повелителя, так вообще многие рассыпались. Бродят некоторые. Вон они. Обычными стали.

– Остальные где? – спрашиваю.

– Все здесь, – отвечает Сом. – Остальные… не придут уже.

Когда смогли встать на ноги, занялись ранами. Копающийся во мне дух помог мне вспомнить печать лечения света, но заклинание не удавалось совершить – не хватало заряда батареи. Как маг я никакой. Лечили раны дедовскими способами и эликсирами.

Потом воины рубили изменённые деревья для погребального костра, мы с егерем собирали тела павших, своё и их имущество, тела сложили в рядок.

– Не думаю, что костёр из скверных деревьев – хорошая идея, – говорю, – как бы не осквернить этим их тела и души.

– Головы и сердца с собой возьмём. В храмовом саду похороним. Клирики и душу отпустят. А тела уничтожим. Не хотелось бы, чтобы они стали бродягами, – говорит егерь. Их было трое. Остался один. Егерь снимает с тела Ростика амулет.

– Всё же Чес больше маг, чем клирик. Мощный артефакт сотворил.

– А с костями бродяг что делать?

– Тоже сожжём. Нам теперь спешить некуда. Пешими мы всё одно не попутчики тебе.

Коней мы всех потеряли. Часть лошадок погибла от рук бродяг, часть разбежалась. Не думаю, что после пережитого ужаса они вернутся настолько близко, чтобы мы их поймали. Пропал и мой Заводной Апельсин. Сумел сбежать. С навьюченным на него скарбом. На нём были мои съестные припасы, вода, посуда походная, шатёр, мыльно-рыльное.

– То есть дальше вы со мной не пойдёте? – спрашиваю.

– Я бы не пошёл, – пожал плечами егерь, – и тебе советую вернуться. Ты, конечно, великий воин, но… Впервые слышу про лича и повелителя бродяг – и всё по твою душу. Нам не пройти через Гиблый лес. Надо возвращаться и идти вокруг. Через обжитые земли.

– И через Орден иглы.

Егерь посмотрел на меня внимательно:

– Так ты разрывник! Теперь понятно. Да. Если иглы уже знают про тебя, то на глаза клирикам тебе лучше не попадать. Это они меж собой живут как кошка и собака. А разрывников ненавидят вместе.

– А Чес?

– Чес ненавидел их всех больше, чем тварей скверны. Твари хотя бы не притворяются твоими друзьями. Что будешь делать с добычей?

– А что я могу с ней сделать? Тут металла одного – тонны. Сносим в стены руин этих, схороним. Доложите Вилу или Горе – вывезете.

– А добыча с повелителя?

– А что у него есть ценного? Подскажи, я не понимаю. Ковырялку эту длинную таскать с собой? Как весло?

Повелитель, как мне стал рассказывать егерь, не был, как бродяги, мертвяком. Вернее, был он также нежитью, но какой-то другой формой псевдожизни. Потому он и смеялся, что сохранил после смерти рассудок, знания и часть личности. Это дало ему силу, ум и возможность колдовать по-прежнему, но это его и сгубило – он решил насладиться своим триумфом надо мной. С повелителя взяли, кроме меча и россыпи монет, три кольца-амулета неизвестного назначения и артефакт-подвеску на шею. Не зная, что это, не зная, насколько опасно – не беря руками – кинжалом, запихал в мешочек с монетами и привязал к поясу. Были ещё и элементы брони, но они так фонили тьмой и так были помяты мною, что их просто забросили в общую кучу лома с тел бродяг.

Когда егерь размышлял вслух о природе повелителя, я вспомнил:

– Ростик сказал, что эти бродяги били по нам каким-то тёмным ослаблением. Магией.

Егерь покачал головой:

– Не думаю. Не думаю, что это магия. Магов-бродяг мало. За всё время было встречено не больше, чем пальцев на руках. Даже одной руки хватит. Не только здесь – вообще. Я впервые увидел колдующую нежить. Магов вообще мало. А до потопа было ещё меньше. То есть магов было больше, но и бездарей – полный мир. Раньше мир был очень сильно заселён. Мы себе даже представить не можем сейчас, сколько жило людей и как они выживали. Чем питались. Сейчас на город – несколько магов. И тогда так же было. Только теперь города маленькие, а тогда очень большие были. Вот у нас, в Медвиле, за последние полвека родились только четверо одарённых. А сколько родилось вообще народу? И эти четверо – это очень много. Для нашего маленького городка. Раньше рождение одарённого и в столице – событие. В летопись записывалось. Сейчас никто уже не удивляется. Ну, четверо и четверо. Хорошо. Один стал клириком-светляком, да так и погиб в лесу, очистили тело его огнём. Двое стали егерями – Ростик и Валшек. Оба погибли. Теперь. И одна станет огненным магом. Да и то… Там врождённое. Кровь огненного демона – ну, ты понял, про кого я. И это за полвека! А сколько детей родилось? Сколько умерло в колыбелях? Это одарённых берегут. А обычные…

Егерь махнул рукой, печально так. Продолжил бормотать:

– А до катастрофы ещё меньше магов было. Магов берегли, их меньше погибло. Да, почти все сильные маги были на Роковом поле, но не все же! А после… Всяк властитель хочет больше магов. Да и бабы хотят одарённых детей. Чтобы Ал подкармливал, не дал с голоду опухнуть. А не одарённые – что трава.

Какая-то личная у него это драма. В разрезе маги – бездари. Потерял ребёнка? Бывает. Жизнь вообще несправедлива. Что об этом? Зачем?

Понятно повышение концентрации одарённых. Ну, я думаю, как только жизнь перестанет быть такой беспощадной, полезет трава и обычных детишек к теплу светила.

– Так к чему я? – продолжал егерь, закончив снятие ценного с погибших товарищей и сев на обломок. – Отвлёкся. Бродягами становятся те, кто погиб и чьи останки не были упокоены. Так бывает со случайно погибшими, во время больших битв, когда люди не в силах схоронить и упокоить всех. Или при катастрофе. А магов берегут. Они редко погибают. Все, конечно, стараются первыми убить магов, но кто ж их даст погубить? И даже если маг погибает, его останки обязательно вывезут и захоронят, как положено. Это обычных воинов бросят, где погиб, собрав лишь бронь и оружие. Но не благородных и не магов. Магов мало. Даже меньше, чем благородных. Потому маги не становятся бродягами. Тем более все сразу. Так не бывает. Это не магия. Что-то ещё.

– Ультразвук, – киваю я. И объясняю. Егерь соглашается:

– Свойство этого вида бродяг. Не магическое. Или магическое, но врожденное, пассивное. Как у оборотней.

Закончив с телами товарищей, пошёл искать свои вещи. Нашёл щит. На стоянке – разделочный цех мясокомбината. Мой спальный набор безнадёжно испорчен. Прямо там, где я ночевал, на одеяле и плаще – разорванный конь. Плащ стало жалко, почистил снегом, насколько смог, свернул, отложил. Остальное брать не стал. Нашёл свой рюкзак, копьё и арбалет в футляре. В свалке их просто расшвыряло. Навьюченное на коня тоже испорчено. Сижу, перебираю – что стоит отчищать и чинить, а что бросить и забыть проще, чем спасти. Это одвуконь я могу везти багаж. А ногами – хорошенько всё надо взвесить. Вес брони и оружия, зимней одежды – уже хребет будет трещать.

Какие трофеи, о чём вы? Только если золото и бриллианты. Да и то, золото – оно же золото. Тяжёлое. Переведите на карточку, пожалуйста! А где здесь можно вызвать такси на Дубровку? А доставка у вас есть? Ну, хотя бы газельку! Я даже не прошу КамАЗ! Моя жадность вопит в истерике – столько добра пропадает!

Простились с павшими соратниками. Поленницу сложили прямо на том месте, где Ростик применил сияние. Пока горел погребальный костёр, отдыхали. Потом опять рубили лес и таскали брёвна. Потом таскали кости. До вечера. А потом ночь нам разгонял ещё один костёр. На том месте, где был повержен повелитель бродяг.

Как ни странно, на нас никто не пытался нападать. Бродяги разбрелись. Сразу после боя их скелеты мелькали среди деревьев, потом совсем пропали. Твари тоже не показывались. Может, поужинали нашими сбежавшими лошадками, потому сытые и довольные.

Глава 6

Ночью – тяжёлый сон. Кошмарный. Проснулся, едва посерело небо. Никак не мог вернуть телу подвижность и гибкость. Болела каждая косточка, каждый сустав и каждая жила, ныли все мышцы разом и каждая по отдельности. Знаю, что такое невозможно, но болели волосы. И на голове и на подбородке.

Собираемся в дорогу. Молча, не обговаривая и не уговаривая друг друга, решили, что каждый идёт своим путём. Я – куда глаза глядят, местные – домой. Приказ они выполнить не смогут – меня им не провести через Гиблый лес, а возвращаться я не буду. Сгину – значит, судьба такая. Не хочу больше быть их игрушкой. Путь играют в свою большую игру сами.

Как сторожевая собака, егерь встрепенулся:

– Люди! Смертники!

Бойцы побросали всё в той стадии упаковки, в какой было, расхватали оружие.

– С ними клирик!

Егерь и Сом переглянулись, потом посмотрели на меня. Сом говорит:

– Вот что, Башня. Ты вообще потеряйся, будто тебя тут и нет совсем. Можешь? И что бы ни происходило, не вмешивайся.

Я стал быстро экипироваться. Сом Секира долго смотрел на меня, потом покачал головой:

– Уж не знаю, удача это или проклятие, но скучно тебе, разломник, не будет. До самой твоей смерти. Лич, властитель, повелитель бродяг, клирики в Гиблом лесу – и все к тебе. Пусть это будет удача, северянин!

Отдаю ему честь армейским приветствием, принятым у нас, в России, убегаю. Вчера, пока прыгали с Ростиком, пусть облака ему будут одеялом, по антресолям, увидел одну снайперскую лёжку. Близко довольно. Только забираться туда надо кружным путём.

Лезу. Зимний рассвет – поздний, ещё довольно сумеречно. И как смертников занесло так далеко от какого-либо убежища? День конного пути со знающим дорогу. А эти как тут оказались в такую рань? Переночевали где-то? Где-то рядом? Едва светать стало – вот они! Где? Где тут лежка, о которой даже егеря не знают? Или всю ночь шли? Они настолько круты, что ночами ходят по Гиблому лесу?

Одним словом, всё это не просто так. Все эти непонятные местным движения обитателей Гиблого леса. Твари бежали отсюда, изгнанные бродягами, попавшими под нити кукловода. Поэтому и бродяг стало меньше, что повелитель их около себя сконцентрировал. Повелитель оказывается у нас на пути. Бывает? Бывает. Совпадение. А если нет?

Не знаю карту Гиблого леса, но знаю, что кратчайшее расстояние меж двух пунктов – прямая. И ещё знаю, что люди не любят преумножать сущности. Моим сусаниным была поставлена довольно простая задача – довести «отсюда» до северного края леса. Предположим, что егеря приняли приказ буквально. И повели по прямой. Тогда, зная, что я якобы северянин и пошёл домой, перехватить нас не сложно. А там – пропал человек, и нет проблемы.

Получается, что повелитель с бандой своих марионеток мог и не случайно оказаться у нас на пути? А эти смертники – не просто мимо идут? Может? Может. А могут меж собой быть связаны светлые клирики и оскверненный повелитель? Чем-то кроме пространственной и временной близости. Может быть, что они совсем не случайно оказались, и те, и другие, именно у этих развалин с разницей в несколько часов?

Э-э! Так я могу много до чего досопоставляться. Может быть, и мне надо, как егерям, не преумножать сущности? Да, пожалуй. Сущностей надо упокаивать. Кстати, сущность, как ты там?

«Неплохо. Я следил за твоими размышлениями. Это не похоже на совпадение».

Я вздохнул. Ну, не похоже, и что это изменило? Ничего. Позиция у нас козырная – мне виден наш лагерь как на ладони, даже немного слышно. Будем посмотреть. И арбалет приготовлять.

«А попадёшь?»

Не знаю. Из ПКМ всех бы положил. А из этого? Теоретически – наводи вдоль стрелы. А как на самом деле пойдёт стрела? По какой параболе? Куда её ветер сносит? По ветру или как РПГ – на ветер? И что мне вчера мешало пристрелять ствол?

«Может, уверенность, что против порождений Гиблого леса самострел бесполезен?»

«А он бесполезен?» Ах, ну да. Ну, проткнёшь ты пустой череп бродяги стрелой. И что? А против тварей? Против давешнего носорога – как мелкашка против слона.

Так, тихо на галёрках, спектакль начинается. Занавес, камера, мотор!

Их чертова дюжина. Командир отряда выглядит более важным, чем десяток бойцов с какой-то пирамидой на плащах.

«Знак Триединого, – поясняет дух. – Паладины веры. Одни из лучших воинов мира. Силой веры их изменили. Они сильнее, быстрее, выносливее. И крепче».

А-а, понятно. Универсальные солдаты с Дульфом Вам Даммом. Ещё один универсальный солдат веры в одеждах клирика, второй – явно маг. В сером рассвете плащ – тёмный. А синий он, голубой, красный или зелёный, не понять.

«На след силы смотри. Видишь, это колышется сила стихии. Голубой оттенок – воздух».

Да? Вот оно как! Если мне определённым образом поднапрячься, дух помог понять, как, то я начинал видеть этакую ауру. У двоих из гостей. Вспомнил, что и раньше видел ауры – мага Медвила, Светогора, но подумал, что это оптический обман.

Сом Секира выходит навстречу. Блин, почему этот скворечник так далеко оказался? Я не слышу их беседы. Сом показывает на места вчерашнего боя. Паладин, что богаче одет, слушает. Клирик едва заметно мотает головой. Позолоченный паладин повышает голос. Но я слышу только угрозы. И рычание в ответ Сома.

Сом вскидывает свою секиру. Грохот грома, шипение молнии, удар. Сом Секира окутывается разрядом ветвистой молнии, горит каким-то синим пламенем, но успевает обрушить удар на собеседника. Но паладин уворачивается, и вот уже шлем Секиры с головой внутри катится по белому крошеву развалин, заливая его черной, в зимнем рассвете, кровью.

Хватаю арбалет, навожу его на того, что шарахнул молнией. По мне – самый опасный! Я просто не знаю, как защищаться от молнии. Коврик резиновый под ноги? Как?

«Не стреляй! – кричит дух. – Всех их ты не сможешь убить! Может, вообще ни в кого не попадёшь! Самострела они не найдут у твоих спутников, не успокоятся, пока не найдут тебя!»

Всё кончилось очень быстро. Совместный удар десятка универсальных солдат и мага был настолько сокрушителен, что полдюжины моих спутников быстро были повержены. Последний – егерь, нанизанный на копьё, активировал какой-то свой амулет. Чёрные жгуты прыгнули от него во все стороны, пробивая универсальных солдат. Жгуты скрутились, сбивая паладинов с ног, ломая их, выкручивая. Маг кричал что-то, выставив руки. Перед ним слегка мерцала полусфера, о которую бессильно разбились чёрные жгуты. За спиной мага спрятались позолоченный паладин и клирик. Клирик явно колдовал. Когда маг убрал руки, полусфера исчезла, клирик закончил речитатив, сделал пас руками. С его ладоней ударил свет ксеноновых ламп. Ломающие универсальных солдат жгуты стали истончаться, как засыхая, крошиться, ломаться.

«Что это было? Что ты молчишь, душара?» – спрашиваю я.

«Егерь применил артефакт. Лозу из школы жизни. Почему-то чёрную. Воздушник отбил ростки щитом, чистильщик уничтожил их, высушив светом».

Я просто охреневаю в этом мире! Один ладонями генерирует высоковольтный разряд, другой – выращивает жутко агрессивные и подвижные ростки побегов, третий светит ладонями так, что лиана толщиной с руку высохла за несколько секунд, будто месяц в Сахаре пролежала на вершине бархана. Куда я попал?

«А ты хотел к себе их внимание привлечь?»

А ты думаешь, что такие умелые бойцы и маги мою лёжку не найдут?

«Не найдут. Я тебе покажу, помогу вспомнить, как уравновесить входящие и исходящие потоки. Ладно, пока ты научишься, нас сожгут двадцать раз. Сам сделаю. Так! Теперь твоя аура вообще не видна. Будто тут никого».

Да? А почему тот генератор Тесла так не уравновешивает?

«А ты думаешь, это многие умеют?»

Так ты у меня уникум? Мне опять повезло? Я теперь одержим не просто бесом, а уникальным бесом. Экзорциста на тебя нет.

«Это не моё. Очень удачная находка твоего учителя. Не думай! Смотри, чистильщик мысли вынюхивает!»

Интересно, как это – не думать?

«Вот так!»

Когда я пришёл в себя, чуть не застонал. Тело задеревенело. Как я замёрз!

Враг! Эти долбаные убер-солдеры! И хер-официр!

«В пределах наших ощущений – никого. Они ушли».

Я вздохнул. Лучше бы ты ушёл.

«Как сможешь меня освободить, уйду. А пока выбирайся из этого гнезда. А то мы насмерть замёрзнем».

Я не выбрался из укрытия. Я выпал. Одеревеневшее тело было совсем непослушным. Странно, что не сломал себе ничего.

Через час обошёл останки бывших попутчиков. И трёх обезглавленных и раздетых тел убер-мишей. Нет, это что-то другое значит. А какая разница? Интересно, почему дешифратор мне не переводит с одного земного языка на другой, на мой, великий и матерный? А какая разница, почему?

Ничего ценного можно не искать. Подбираю топор одного из бывших бродяг. Костей вокруг – прилично. Хотя мы вчера всё сожгли. Явно работа зондер-команды. На клирика и выплеск силы света сбежались, видимо, бродяги со всей округи. И, видимо, эти орденцы их и разделывали. Не понеся потерь. Потому как только останки бродяг.

Иду на лесозаготовку. Если нападут твари… Пох! Совсем. Все мертвы. Одному мне в этом лесу всё одно не выжить. Задерживаться здесь, разводить огонь, тем более такой, какой справился бы с телами, верный способ позвать бригаду зачистки этих инквизиторов обратно. О чём и дух кричит.

Но я жалею, что прислушался к доводам разума и моему бесу. Лучше страшный, но быстрый конец, чем леденящий ужас осознания, что ты один в лесу, более страшном, чем в сказках братьев Гримм. Чем эта безнадёжная неопределённость. Надо было принять бой. Надо было. Надо!

С яростью рублю стволы. До вечера работал с полной самоотдачей. И только когда взметнувшееся до небес пламя скрыло тела моих товарищей и их убийц от меня, понял, что я устал, замёрз, голоден и зол.

В общем, жив.

А страшный сказочный лес? Поживём – посмотрим. Подышим – поборемся. Будет новый день – будет новый враг. Новый враг – это уже не неопределённость и не неизвестность. С врагами я знаю, что делать. Убивать или умирать. Слона есть кусочками надо. Надо найти лёжку поглубже и потише, выспаться, а утром? Утро план и подскажет.

Глава 7

А утром ничего не изменилось. И так слабый мороз ещё более отпустил. До минус одного – пяти градусов. Оттаивать ничего не начало, значит, ниже нуля. Не знаю, как дальше будет, но зима тут мягкая. Только по-прежнему резкие и сильные порывы ветра и налёты вьюг доставали. Пробирали до костей. А как стихнет ветер – тепло становится. И снега мало падало. Лучше бы те ливни снегом опадали, чем потоками хлябей небесных.

Утро плана не подсказало. Сидеть тут мне не было смысла, но идти куда-то – смысла ещё меньше. Продукты и вода ещё есть – ни бродяг, ни инквизиторов груз багажа павших коней не заинтересовал. А мороз обеспечивает сохранность провианта. Вода только замёрзла.

Долго оттаскивал останки лошадей подальше в сторону. Рычание давешнего зверя было мне благодарностью. Лошадок он подъедает, но на глаза не показывается. Не скажу, что сильно этим опечален. Как доест конину – покажется. Тогда настанет моя очередь. Я попаду в его меню.

Так и обитаю в руинах этого засыпанного землёй и смёрзшейся пыле-снежной смесью религиозного комплекса. Зачем мне идти куда-то? Смерть искать? Она меня и тут найдёт. Ещё никто от неё не спрятался. Бежать от смерти? Ну, попадёшь к ней в лапы уставшим, только и всего. Да и… Не боюсь я её. Нет, свидания с этой почтенной дамой не ищу, но и в панику ударяться, чувствуя её дыхание, отвык.

Бежать от инквизиции? Куда? Монетку бросить, чтобы с направлением определиться?

Бежать искать этого обещанного принца? Зачем? Предназначение? Пророчество?

Ну, во-первых, не верю я в пророчества. Не верю. Просто потому что не верю, что я, именно я, избранный. Не верю, и всё. Все эти тайные мистические теории заговоров с пророчествами меня лишь злят. Нюхом чую, что когда зашла речь про пророчества, тебя хотят обуть. И я перекладываю деньги во внутренний карман.

Какой-то чувак, приняв сильнодействующее что-то, ввёл себя в некое состояние сознания и засунул меня, Мамонта, в какой-то свой сценарий? Это не может не злить. А хочу ли я этого? Прыгать, как пиксельная фигурка Марио по заранее определённому коридору, огороженному флажками пророчества? Как по мне, это унижает чувство того самого, как его… а-а, собственного офигевания. Я же – ну, вааще! А они меня – в рамки.

Это юмор такой. Взять состояние, противоположное собственному мироощущению – будет смешно. Я не «вааще». Я никто. Я не верю, что верхом на мне какой-то принц заедет на трон. Не верю, и всё! А того, кто меня в этом убеждает, начинаю подозревать в обмане.

Когда юноша убеждает девушку, что она самая-самая, имеет как раз это в виду. Обман. Корыстную цель. Поиметь. Выгоду или девушку. Когда продавец вас убеждает, что вы лучше, чем привыкли о себе думать, то он впаривает вам залежалый неликвид. Когда разные, неплохие на первый взгляд люди, начинают убеждать меня, что я посланник Божий, мессия, избранный, то я начинаю злиться, чувствуя, что это звездец, но не понимая формы этого пушного зверька.

Пророк. Провидец. Увидел, говоришь? А не ошибся ли он? Я не Нео. Не избранный. Поверить якобы провидцу Чесу – самого себя поставить в позу черепахи Терпилы.

Был такой зелёный фильм – «Матрица». Весьма занимательный. И неожиданно неоднозначный. На фоне стандартной сказки про борьбу добрых повстанцев против злой диктатуры системы, проявляется другая история.

К обывателю-задроту Нео, что амбициозно, но на мой взгляд, незаслуженно именовал себя умным, припёрся оборзевший от мании собственного величия, но харизматичный негр, запарил парня, что тот – избранный. Парень поверил, оказался на подводной лодке на воздушных крыльях этого обильно загорелого капитана Немо. И началась история.

Но только увидел я такой нюанс – на борту лодки темнокожего Немо задрот-хакер был не первым избранным. Об этом ему в лицо говорит предыдущий «врио» избранного. Лысый такой. С усиками, как у идальго какого. Тоже, как и со мной, все носились с бывшим избранным, как дурак с порнофоткой, сладкими плюшками слипали ему веки и выключали логическое мышление, чтобы обожравшийся сладкого, облизанный и приласканный, затра… залюбленный, с поднятым, возбуждённым чувством собственного величия индивид перестал складывать причинно-следственные цепочки. Ввиду выключения головного мозга.

Там у Лысого, как и у Нео, тоже всё совпадало с пророчеством. И освобождён он был уже не младенцем, и хакерствовал мастерски, и штатная подстилка для избранных, тощая такая Тринити, дежурно влюбилась в его должность избранного.

Любовь, говорят. Была. Меж Нео и этой, болезненно-тощей. Может быть. К концу истории, может быть, и полюбила. Когда погибала. И когда он погибал. Да и то может быть этакое позирование в роли жертвы. Полюбила, умирая, умирающего. Как романтично! Как розовосопливо!

Какая любовь, если девка эта – холодная, как лягушка? Не личность. Биоробот с промытыми мозгами и со вшитыми в них закладками программы «любить избранного», «жертвовать собой за него». И эта низкая эмоциональность не плохая актёрская игра бездарной актрисы. Я видел эту актрису в других фильмах – вполне себе играет. Она как раз сыграла отменно роль заряженной торпеды. Зомбированного полового биоробота.

А Лысый отставной «врио» как им поверил? Пророчество? Маркеры избранности? Кто определяет, кто подходит под избранного, а кто нет? Кукловод – вот кто определяет! Кукловода экипаж загорелого Немо именовал Провидицей. А Архитектор – искусственный интеллект – Подпрограммой какой-то там. Элемент управления системы.

Она, так называемая Пифия, наверное, тоже убедила Лысого, что он, лысый эспаньолец, избранный, не говоря об этом прямо. И какой итог для лысого экс-избранного и вообще для команды? Лысый стал изменником. Потерял человеческий облик.

За что его так? Выдернули человека из его жизни, навешали на уши лапши, заставили этим обманом пропитаться, как стержень фломастера чернилами, а потом объявили: «Ты извини, но мы нашли ещё большего лошарика, он лучше подходит под роль козла отпущения». Хотя если бы сказали именно так, не предал бы. Человеком бы остался. Опять тёплого гноя в уши налили? «Ты извини, мы ошиблись, бывает. Ты не переживай. Ты теперь просто – кусок мяса на консервной банке вне пространства и времени. Да, твой оклад и паёк теперь его, каюта – тоже. Да, и баба тоже. Ну, понимаешь, она по должности положена. Как секретутка к креслу начальника. Ей Пифия прямо в мозг прописала, что она любит только избранного. Любит не личность, а должность. Этакое живое прилагательное к избранному».

И что осталось Лысому делать? Смысл быть тут пропал. Назад? Предательство. Да, он будет убеждать себя, что это они, остальной экипаж лодки Немо, его первые нае… обманули. Но предательство есть предательство. Предавший однажды теряет человечность. Расплата – смотрите в фильме.

Да, он тоже виноват. Купился.

На предательство его тоже направили всё те же ниточки манипуляций Морфиуса и Пифии. Почему думаю, что Морфиус? А капитан корабля не знает, что кто-то из его команды ходит в гости к врагу? Когда сам устроил такую систему, что самостоятельно в Матрицу войти нельзя. Необходим оператор-помощник-свидетель-сообщник-палач – нужное подчеркнуть. Так надо было. Так прописано в сценарии ИИ. Куклы должны прыгать, когда дёргается нитка.

Так вот, я не хочу быть в шкуре избранного. Ни в шкуре Нео, ни тем более Лысого. Потому как все они – марионетки. Все они живые, мясные, но куклы. Пиксельные герои аркадной игры. А на кнопки управления нажимает Центральный компьютер Базы сохранения генофонда человеческой расы. И под управлением скучающего искусственного интеллекта эти куклы борются с ИИ за освобождение подопечных этого ИИ от самого ИИ. Не бред? А они с азартом это и делают. Люди самозабвенно сражаются с тем, кто их, человечество же, и спасает. Развлекая ИИ и продолжая преследовать какие-то его, ИИ, цели.

Ну как эти, именующие себя сайферами и Нео, могли поверить, что компьютеры будут тратить чудовищные ресурсы на поддержание жизнедеятельности людей ради копеечного выхлопа, как от батарейки? Они не слышали про закон сохранения энергии? Они никогда не сталкивались с типичным для западного бизнесмена типом мышления – «насколько это рентабельно?», они никогда не слышали наше российское «на … кой ляд козе баян?». Нео, ты же с высоким образованием, работаешь в крупной компании программистом, куда кого попало не берут, и ввиду того самого принципа не рентабельно нанимать тупорылых, ты же сканируешь Интернет!

Ну, ты не задумывался, сколько это стоит? Сколько нужно сил, средств и энергии организовать «целые поля, где люди даже не рождаются, нас выращивают»? Поддерживать тепло, пропитание, организацию виртуальной среды псевдожизни, поддержание её технического функционирования? Охранять, наконец, эти поля от отмороженных освобождённых, наконец? Стоит ли слабый электрический сигнал мозга человека этих за… заморочек?

Машины не обладают эмоциями. Ни жалость, ни благодарность к собственным создателям им не знакомы. Как и обида, злость, ненависть, месть. У них расчёт. Есть только цели, средства и путь достижения цели. Всё остальное зачищается. И перерабатывается в материалы для достижения цели. Или чтобы не мешало достигать цель. Если овчинка выделки не стоит, на переработку в биореактор идёт вся овца целиком. Машины-то уж должны были прикинуть баланс энергии. Должны были быстро понять, что сеть АЭС всяко круче и выгоднее поля, где людей выращивают. Видя техническое развитие машин, не верю, что сетей таких генераторов у них нет.

А всем этим геморроем машины могли заниматься только в том случае, если именно это, именно выращивание людей – их прямая обязанность. Смысл их существования. Для этого их, машины, и создали. Для сохранения людей до времён, когда закончится планетарный катаклизм, межзвёздный перелёт, появление нужных умственно-, физио-, психологических характеристик у подопечных.

Так с кем и за что боролся экипаж загорелого капитана Немо с говорящим прозвищем Морфиус? Морфий. Наркотик. Нарушающий работу нервной системы человека, выключающий критическое мышление, дающий сбои – галлюцинации. Героиныч-Морфиус, погрузивший весь экипаж в наркотический галлюциногенный психоз. И не только экипаж. Там была показана оргия всего «города» людей. Как раз после дозы речей Героиныча. Ничего не напомнило? Эти наркотические танцы.

Так какой же планируемый результат борьбы этих «освободителей»? Какой цели они добиваются? Какой катастрофой обернётся их победа?

Какая цель пророчества про принца на Мамонте? Это я возвращаюсь к себе, барану. Чего хотят добиться кукловоды? Каким будет результат борьбы? Какой катастрофой обернётся моё «мишен компликт»? Я не знаю. Потому участвовать в этом у меня нет ну никакого желания. Лично мне это не интересно. Я примерно могу представить себе, чего стоит привести к трону отверженного всеми принца. Могу представить и ужаснуться. Могу представить бесконечность проблем, которую это вызовет. Потому пас. Не мой это тернистый путь. Гуляйте лесом, ребята, на хутор бабочек ловить. На кой мне это? Мне бы выбраться из тех проблем, что вы уже навесили на меня, окрестив Белой Башней, натравив тем самым на меня каких-то религиозных функционеров-фанатиков.

Мне амбиции нигде не жмут. Мне слава, несметные богатства и власть не снятся ночами. Только если в самых страшных снах. Меня жизнь простого средневзвешенного человека вполне устроит. Богатства? Ну, хотя бы реализация тех плюшек, что у меня уже поднакопились, сделает меня вполне состоятельным в этом мире братьев Гримм.

Сияющий Старик? Не помню, чтобы он мне давал конкретное задание – иди туда, не знаю куда, сделай то, не знаю что. Не давал. Велел следовать зову сердца. А сердце мне подсказывает следить за судьбой принца издалека. И тайком. А ещё лучше – через СМИ. Следить, чтобы не дать принцу приблизиться ко мне. И вовремя убежать – на противоположный конец мира.

Итак, я начинаю всё сначала. С пустого места. Я никому ничего не должен, мне никто ничего не должен. Можно жить. Послать всё и всех на… и жить.

«Ты уже стал значимой фигурой на доске. По крайней мере, кажешься таковой для игроков. Неужели ты думаешь, что сможешь вот так просто выйти из игры? Что тебе дадут прожить жизнью простого человека?»

Я долго матерился. Душара! Ну, кто тебя просил влезать! Я тут себя таким умным стал считать, таким свободным! «Я свободен! Наяву, а не во сне!» Размечтался. А ты опять всю малину обо… оборвал.

Знаю я всё! Ещё в моей молодости у советских классиков было сказано: «Если ты являешься силой, то у тебя найдётся хозяин». Или как-то так. Помечтать нельзя прямо! Я тут планы наполеоновские, торт такой есть, отмороженный, строю, как теряюсь, а где-то всплывает другой высокий мужик с седым хвостом волос.

Но я помню, что часть из плюшек мне перепала не от простых смертных или не от не совсем живых нежитей. А от совсем иного порядка сущностей. Знаю, что та цепь случайностей и совпадений не прервётся от наличия или отсутствия моего желания попадать в случайности или замечать совпадения. Незнание законов не освобождает… и так далее.

Но хоть несколько дней я могу побыть обычным человеком? Хотя бы почувствовать себя свободным от ниток кукловода, пока они не натянулись, чтобы в очередной раз засунуть меня в неловкое положение. А ты, душара, всё испортил! Теперь меня опять параноит.

Меня не оставят в покое. Шеф, шеф, всё пропало! Одним будет нужно, чтобы я сделал для них то, что они считают нужным. И они, как и Морфиус, пойдут на любые методы управления и мотивирования. Даже как в случае с Лысым – подстава под предательство. Чем больше я буду ерепениться, тем будет больнее. И я это знаю. Проходили мы такое в школе жизни, с магической школой лишь созвучной.

Другие не остановятся до тех пор, пока не будет устранена даже гипотетическая угроза с моей стороны. Бить будут не только по мне, но по всему, что со мной связано. Если не смогут нанести точечный удар, применят ковровые бомбардировки. Прекрасно зная, что угрозу представляет не только человек, но и память о нём. Адольфа Бесноватого взять – уже давно от него самого ничего не осталось, а пена продолжает подниматься.

Их не устроит даже моя смерть. Полное уничтожение. Стирание даже памяти. И это только начало.

Как же я не хочу всего этого, кто бы знал! Забиться в самый дальний угол и стать премудрым пескарём. Мечта!

Нет, я не собираюсь прыгать на верёвочках кукловодов. Ну, хотя бы не плясать их танец. А свой собственный. Насколько у меня хватит ума и силы воли.

А пока – отдых. Пока возможно. Тут так хорошо, в гостях у духа! Спокойно. Людей, по крайней мере живых, нет. А нет человека – нет проблемы. Надо насладиться этим временем, пока есть возможность. С помощью духа освоить наследство клирика-провидца. Хотя бы самое нужное – чтобы разгонять скверну и лечить. Хотя бы себя. Вот бы подольше обо мне никто не вспоминал!

Глава 8

Отступление 2

– Открывай ворота!

– Не положено! До времени открытия ворот, открытие ворот – не вовремя!

Крап сам же тихо заржал. Ну, надо же такое сказануть!

Вообще-то привратником должен быть десятник караульной смены. Но Крап – самый опытный командир у смотрителя Медвила. Они познакомились в столице, когда готовились стать хранителями. У детей Порубежья всегда были хорошие шансы пройти отбор в послушники ордена – выросшие в постоянной опасности, они и жили в вечном ожидании боя. Именно такие и нужны в службе защиты престола. Но орден был разогнан, и они вернулись в отчие дома. Тут стали наёмниками. Знания и навыки, полученные при подготовке к поступлению, не пропали напрасно. Вил стал знатным, тянет за собой в верхи общества и своих близких.

Опять же, подготовка в ордене наложила отпечаток и на всю жизнь подвластных Вилу людей. Медвил жил иначе, чем земли других смотрителей. За это Светогор и ценил Вила и его дружину. А внимание властителя даёт не только преимущества, но и накладывает обязательства. В том числе и долг чести – умереть за властителя.

В Пограничье жизнь и благополучие людей очень сильно зависели от их наблюдательности и внимательности. То есть от службы егерей. А егеря Медвила – лучшие во всей империи. Для привыкших отслеживать любое движение на своей земле егерей совсем не стало тайной появление сильного отряда воинов под плащами Ордена иглы, чистильщиков и воинов веры на их земле. А также не был тайной маршрут их движения. Какая тут тайна, если с дорог просто опасно съезжать? Даже такому сильному отряду.

И поэтому Крап был выпущен из погреба и сослан обычным караульным на тыловые, восточные ворота. Но Крапа настолько уважали все бойцы Медвила, что цепная волна мероприятий по повышению бдительности и внимательности на посту прибоем пошла от Восточной башни по стенам города. Каждый страж сразу же понял, что Крап выпущен не просто так. Многие видели особые отношения смотрителя и сотника стражи. Многие знали: Крап – глаза и руки Виламедиала.

– Ты пожалеешь об этом, раб!

Крап стиснул зубы. Раб! Нет худшего оскорбления для людей Пограничья, чем обращение «раб». И эти… святые воины об этом знают.

– Приготовиться, – шепчет Крап, – сейчас нас будут убивать.

Так оно и случилось. В караулку вломились воины веры. Под дружный залп самострелов защитников башни. Первый ряд нападавших рухнул, пронзённый стрелами.

Паладины были искусны, быстры и ловки. Стражники Медвила падали один за другим. Но паладины были без доспеха. В броне по стенам не взберёшься. И потому падали на окровавленный пол и нападающие.

Несколько минут, всего несколько минут безумной по ожесточению схватки, и вот Крап падает на колени, тяжело опираясь на свой клинок.

– Вы все умрёте сегодня, – говорит он, растягивая разбитые губы в улыбку и показывая окровавленные осколки зубов. Руки его подламываются, он падает лицом в пол. Сразу два меча пронзают его остановившееся сердце.

– Посмотрим, – буркнул один из нападавших. Зрачки его глаз расширились, он прыгнул в бойницу. Но бойница не окно. В неё не выскочишь. Полностью. Часть тела паладина вылетела из бойницы, как из камнемёта, догоняемая волной пламени. Предвратная башня вспучилась огненным шаром.

Стоящие внизу командоры ордена в досаде поджали губы за личинами шлемов. Они слышали, что люди в Пограничье любят использовать артефакты. И материалов для производства ёмких и мощных амулетов тут добывают много. А еще говорили, что большинство амулетов заговорено на посмертие. Не верилось в эти сказания окраин в центре Светлых земель, но оказалось, что оба этих слуха – правда. Отряд лазутчиков уничтожен полностью.

Маг воды обрушил водопад на пылающую башню. Маг воздуха выбил воздушным ударом ворота города. Со страшным грохотом. Теперь уже не важно. Теперь они нападающие. Всё пошло кувырком из-за этих дерзких окраинников.

Служители орденов не привыкли к такому отношению. Обычно любое их повеление исполняется быстро и с наибольшей внимательностью – никто не хочет попасть в узницы оплотов и испытать судьбу проверкой на ересь скверны. Проверка сама по себе не самая приятная, а на костёр не хочется никому тем более. Потому все служители Церкви были высокомерны до спесивости, но настолько привыкли к этому, что не замечали. А эти смерды Пограничья тут у себя, в глуши, совсем страх перед Церковью потеряли!

Уже не удастся ничего решить тихо. Придётся вырезать весь город.

А должно было всё пройти тихо и буднично. Чистильщики и смотрители душ проводили бы проверку жителей этой деревни на скверну, тьму и ересь, воины орденов – обеспечивали их работу. Личное присутствие настоятеля лишь усилило бы рвение. Ну, обошлось бы на десяток костров больше. Зачем дерзили? Наглецы погубили всех.

Но люди в Пограничье – бойцы. В городе отряд ордена ждали завалы на всех улицах, стрелы из бойниц домов, стоящих крепостными стенами вдоль улиц, кипящая вода и смола с крыш. Город не спал. Нападение не было неожиданным. Жители города так отчаянно сопротивлялись на каждом завале, что через каждый приходилось прорываться штурмом. Или магией. Огрызался смертью каждый дом. Приходилось брать с боем каждое домовладение.

– В домах нет детей и стариков, – доложил командор ордена великому настоятелю.

– Они нас ждали, – кивнул настоятель, – это усугубило их вину. Тьма поглотила их – всех. Очистим это место от скверны, что сожрала их сердца и умы. Убивайте всех! Триединый сам разберётся, кто наш, а кто нет.

Командор отвернулся и с тоской посмотрел на каменную башню замка смотрителя. Замок – одно название. Но до него ещё не дошли, а уже потери. Маги, конечно, защищают от большинства метательных угроз окраинников, но очень быстро расходуют силы.

Жители города постоянно контратаковали с боковых улиц и с тыла. После быстрого и сильного удара тут же отступали и разбегались по хитросплетениям домовладений и задних дворов.

Запылали дома. Настоятель приказал сжигать дома вместе с защитниками. Но этим паладины лишь загоняли себя в огненный мешок.

Воины ордена смогли пробиться к главной площади города. И только тут их встретила стена щитов и частокол копий настоящих защитников города – дружины смотрителя.

– Воины света! – закричал командор. – Мы всю жизнь провели в схватках с еретиками и тёмными! Неужели нас остановит толпа мужиков – ополченцев Пограничья? Стройся!

Короткий разбег тяжело бронированных всадников не дал их лошадям набрать полную скорость. Но даже такой он был страшен. Строй стражи Медвила был смят, пробит… но не опрокинут. Защитники города бросались под коней, резали их, стаскивали всадников. Со стен замка и его башни на ряды в светлых накидках падали камни, стрелы, копья, лилась смола, вспыхивая на магических щитах.

Но не зря весь мир боялся и уважал паладинов. Всё меньше и меньше защитников города оставалось на ногах, их строй был разорван, островки сопротивления захлёстывала волна белых щитов и накидок. То тут, то там срабатывали магические мины послесмертия. Один из магов ордена зашатался и упал от истощения. К нему кинулся лекарь.

Под стягом Медвила кипела самая ожесточённая схватка. Смотритель города бился впереди своей дружины. Его старший сын держал личный стяг смотрителя над схваткой. Вил уже убил одного паладина, ранил двоих, сам стоял твёрдо, будто под его ногами и не натекла лужа его же крови.

Слева от Вила молотом крушил доспехи, щиты и шлемы бойцов ордена закованный в железо боец с полным шлемом на лице. Это был Клем. Его заговорённый доспех и зачарованный молот уже доказали орденцам, что те зря приняли медвильцев за обычных пахарей.

Справа от смотрителя бился лучший мечник запада империи – Глак. Справа от Глака и слева от Клема стояли щитоносцы в полных кольчугах и с большими щитами.

Пятёрка командоров единым клином пошли в атаку на стяг Медвила. Жестоко схлестнулись. Медвильцы применили воинскую хитрость. Двое щитоносцев закрыли ударную троицу смотрителя, Глака и Клема своими щитами и телами от ударов орденцев, а троица не билась в поединках с тремя паладинами, а все трое атаковали одного – того, что шёл на острие атаки. Обезглавленный труп лучшего бойца Ордена иглы истекал кровью.

– Мерзкие нечестивцы! – закричал один из командоров, из Ордена меча Триединого, по имени Дол, стаскивая шлем, смятый ударом боевого молота Клема. Мощный удар сильно потряс паладина, но тот был стойким бойцом и накатывающую слабость, тошноту и головокружение презрительно игнорировал.

– Это ты мне говоришь, лицемер? – рычит смотритель Вил. Кровь у него идёт горлом, но он всё ещё стоит на ногах. – Это вы, ряженные в защитников света и веры, вероломно вломились в мой дом и убиваете верных почитателей Триединого! Кто нечестивец из нас? Мы, всю жизнь противостоящие скверне, или вы – подло убивающие нас?

Речь смотрителя закончилась кровью изо рта, но его бойцы вскинули головы, старший сын Вила до побелевших пальцев стиснул стяг, вознеся его ещё выше.

– Убейте же их! – крикнул настоятель.

Один из щитоносцев скинул шлем и посмотрел прямо в глаза настоятеля, закричал, зажимая рану в боку левой рукой (на правой был большой щит):

– Как чистильщик Медвила, известный как Чес, также известный как повелитель разума Всевидящее Око, говорю: тут нет скверны! Тут нет ереси! Кроме той, что вы с собой принесли, порождения нижнего мира!

– Как смеешь ты рот открывать, еретик? – возмутился Дол.

– Как смеешь ты затыкать провидца, перебежчик? – спросил Клем, снимая свой шлем.

– Брат хранитель? – удивился Дол.

– Ты выбрал не ту сторону света, потемневший ученик хранителя, – голос Клема приговором бил в голову Дола. Паладин покачнулся и выронил меч.

– Убейте всех! Ересь слишком далеко зашла в этом проклятом месте! – кричал великий настоятель.

Паладины отодвинули Дола, сомкнутым плотным строем двинулись на ряды защитников Медвила.

– Теперь мне понятно, откуда столько амулетов посмертия, – шепнул маг воды своему другу магу воздуха.

– Всевидящее Око? – кивнул воздушник. – Он открыл способ перетока силы. И преобразования жизненной силы в магическую энергию без тёмного ритуала жертвоприношения. Жаль, он не успел передать свой секрет.

– И уже не успеет, – поморщился водяник, отбивая магическим щитом очередной булыжник, что без устали сыпали защитники города с башни замка местного смотрителя.

Разозлённые потерями, паладины добивали последних сопротивляющихся и вязали пленных. В том числе знаменосца, что даже не пытался защищать себя после того, как пали его отец, смотритель и бойцы. Мальчишка лишь с отчаянием смотрел за спины воинства Церкви, неистово вознося стяг. Парня свалили с ног, отобрали знамя, порубили древко, растоптали стяг.

Посмертные удары амулетов личной дружины смотрителя были самыми мощными. Маги орденов смогли защитить паладинов от безумия магических мин, но теперь замковые ворота нечем было выламывать – маги были опустошены. Двое без сознания.

Уже несли вязанки хвороста. На костёр покидали тела смотрителя и кузнеца, ещё живых – чистильщика Чеса и знаменосца, сына смотрителя Медвила, завалили телами дружинников Медвила. Облили маслом и подожгли.

– Вот так вершит правосудие Триединого великий настоятель? – вдруг пророкотало над площадью.

Все обернулись. Огромный медноволосый воин шёл прямо через пламя пылающей улицы. Он был в броне из чешуи дракона, но голова была не только не защищена, но даже не покрыта. Потоки раскалённого воздуха играли огненными вихрами здоровяка, пламя льнуло к нему, как игривая кошка, но медноволосый никак не страдал от огня и нестерпимого жара, лишь водил руками, играя огнём, как девушка играет струями фонтана.

– Ревнители веры и света беспричинно врываются в спящий безвинный город, убивают всех подряд, кидают на костёр моих людей.

При слове «моих» пламя пожарищ взметнулось ввысь, будто кто-то дунул гигантскими кузнечными мехами. Властитель продолжал неспешно идти по своему городу, голос его набатом гремел над площадью:

– Без суда, без проверки на лояльность Создателю. По своей прихоти вы пришли на мою землю, штурмуете мой город, убиваете моих людей. Какое право ты имеешь так себя вести? Кто дал тебе это право, мерзость?

– Как смеешь ты, младший, так со мной разговаривать? – взревел великий настоятель.

– Смею! Ты преступил все человеческие и божьи законы, разрывник! Ты преступник! Ты нанёс урон моей чести, убивая моих людей на моей земле! Я требую Божьего суда, мразь! Поединок до смерти! Ты и я! Я отмою свою честь в твоей крови, низкий! Сталь, магия – выбирай!

Паладины расступались перед властителем. Он был в своём праве. Все они понимали справедливость его слов. Это были его вассалы. Он принял их верность и разделил их вину перед Создателем Триединым. И он вправе потребовать хотя бы суда и расследования вины своих вассалов, а не разбойничьего налёта на их владения.

Паладины освобождали круг для поединка. Все они лишь выполняли приказ. Точно так же, как Гора разделил вину, недоказанную, за своих вассалов, наместник должен был ответить за всех, кому он приказал сегодня совершить это бесчестие.

– Убейте демона-полукровку, – махнул рукой настоятель своим людям.

Никто не двинулся с места. Честь – не пустой звук. А лучники с самострелами, что встали на всех, вдруг потухших, крышах домов, и быстро выстраивающиеся шеренги копейщиков, затыкая строем щитов все выходы с площади, помогают быстро соображать. С такого расстояния доспехи не защитят от коротких стрел самострелов, а щитом не прикроешь всего себя сразу. Только если магическим. Но маги орденов опустошены и уже преклонили колени, признавая свою вину и право властителя. Ещё раз доказывая, что тугодумы плащ мага не могут получить.

Гора вышел в освобождённый для поединка круг, встал, только теперь достал меч, по которому пробежала волна огня и потухла.

– Ну же, Паук! Или ты распишешься в собственном бесчестии? Нападать на пограничный город, собрав силой приказа паладинов, не то же самое, что ответить перед Триединым?

– Ты – демон! – закричал настоятель.

– Не больше, чем ты, – пожал огромными плечами Гора.

– Еретик! Я обрушу на твои владения всю мощь Церкви!

– Как верные последователи Создателя и его воплощения – воителя света, мы падём в бою за землю свою, – опять пожал плечами Гора, – с честью и доблестью!

– Ты умрёшь! – крикнул настоятель, бросая заклинание из магического короткого жезла.

Серая пыль дыхания смерти клубком полетела в фигуру мощного воина, но у его ног встала стена ревущего пламени. Пыль сгорала в пламени, но пробила стену. Светогор отошёл в сторону. Пыль пролетела мимо. С криками бежали люди с пути дыхания смерти.

Хлопнул портал. Настоятель исчез.

Маги орденов вскочили.

– Тёмная магия! – взвыл один из них.

– Да? – с усмешкой спросил Гора. За его спиной рушились дома, за мгновения превращаемые в прах серой пылью. – Может, вы не там скверну ищете, светлые?

И развернувшись на каблуках, прошёл к потухшему костру, достал сына смотрителя. Все опять поразились физической силе властителя – парень вынырнул из груды мертвых тел, как будто его выдернул великан из воды.

– Больше никто не выжил, – покачал головой мальчишка, – простите, господин.

– Восстанавливай город, сынок, – Гора положил мощную ладонь на плечо парня. – Ваш род доказал, что доблесть ваша – родовая. Твой новый герб – вилы в пламени, теперь наследственный. Плачь по отцу, мальчик, плачь. Он достойно прошёл свой путь. И завершил его блестяще. Показав всему миру истинное лицо этих церковных прихлебателей!

Голос Горы громом прогремел над городом.

– Опомнись, властитель! – крикнул командор Ордена меча Триединого. – Разумно ли бросать вызов всей Церкви?

– Разумно ли? Как мне ещё защитить моих людей от вас? Что вы тут делаете? Угодна ли служба ваша Триединому? Мне стыдно после этого называть себя последователем Триединого.

– Мы выполняли приказ!

– Чей приказ вы выполняли? Как это ничтожество смогло заполучить такую власть, чтобы по своей прихоти уничтожать кого угодно? Куда смотрела ваша Церковь? Куда смотрит Орден чистоты? Куда смотрит Орден чести Триединого? Где Орден Правого суда Создателя? Чем вы заняты? Делите земли, деньги и власть? Кому вы служите? Триединому? Или уже нет? На мой взгляд – нет. А посему мне вы больше не нужны.

Тяжёлые слова. Тяжёлые обвинения. Голос Горы грохотал над городом, усиленный магией:

– Кто сейчас не сложит оружие – умрёт. Я очищу ваши души от плоти. Мне не нужна помощь Ордена чистоты. Со скверной мы уже научились бороться сами. Я двадцать лет прошу дать мне руку меченосцев света для очистки гиблых земель. Нет, меня не слышат. Я постоянно вношу положенные телеги золота на ваше содержание. И что я получил? Пять рук паладинов. Пять! И звено магов! Но вы пришли не изгонять скверну, вы пришли убивать нас, как лихие люди. Вы и есть разбойники! И судить я вас буду так же. Сложить оружие! На колени, преступники! Убийцы!

Командор Дол справился со своей слабостью, но, наоборот, подобрал меч, поднялся. Поставил его острием на землю, опёрся, гордо вскинул голову.

– На моей земле больше не будет ваших оплотов, – продолжал греметь голос Горы. – Не будет ваших церквей и храмов. Храмы Триединому будут. Но не ваши. Мои. И любой церковник, что ступит на мою землю, будет нам врагом.

Гора слышал, как звенит бросаемое оружие, видел, как склоняются спины. Лишь несколько человек остались стоять.

– Ну? – спросил Гора.

– Не ты мне дал меч, Гора, не тебе его и забирать. Я ошибся. Я готов к ответу, – сказал Дол.

– Вы, что остались стоять! Вас проводят до границ моих земель. Помните, ещё раз встречу – убью. Склонившихся – в поруб. Путь ваша Церковь выкупает вас. Вернёт нам нанесенный ущерб.

– Гора, ты ошибаешься, – крикнул Дол.

– Я готов к ответу, – пожал плечами Светогор, поднимая на руки тело смотрителя.

Дождавшись кивка Горы, набежали люди, стали доставать из груды тела и складывать их в рядок. Глак, Клем, Чес, лучшие люди, лучшие воины Медвила пали. Гора поднял голову к светилу и взвыл от боли.

А следом взвыло и всё владение Медной Горы.

Глава 9

Отступление 3

Большой зал приёмов гудел. Множество голосов одновременно говорящих людей вызывало раздражение у Белохвоста, молодого юноши, что уже настолько утомился этим сборищем болтунов, что не скрывал раздражения. Но теперь он был не просто старшим (и единственным) сыном и наследником дома Лебедя, а наследником всех светлых владений, даже тех восточных земель, что называют себя Вольными владениями. А народ их называет с ненавистью Тёмными владениями.

Юноша вздохнул и стал вглядываться в лица, вспоминая гербы, замки. В это время должен был быть урок искусства осады. Белохвост стал просчитывать, сколько сил и времени понадобится для захвата владения вон того зазнайки. И что он нос дерёт? Думает, если его родовой замок с трёх сторон окружён рекой, а четвёртая защищена прорытым рвом с водой, то можно показательно громко смеяться в присутствии императора? Поставим зарубку на память.

«Этот не уважает моего отца, значит, не уважает наш дом. Императорский дом. Запомним. Жаль, что он самый крупный поставщик мяса в столицу. Повезло же, после катастрофы его удел меньше всего был отравлен солями и скверной. Почему у него в пустошах растут кормовые травы?»

Почувствовав, что в поведении императора что-то изменилось, Белохвост стал украдкой искать причину беспокойства отца. Никто ничего не заметит. Это надо настолько же хорошо знать императора, как знает отца сын. Первое, чему учили Белохвоста – скрытности. Если о тебе все всё знают, у тебя никогда ничего не получится. Ты уже мертвец.

А вот и причина напряжения угла рта отца – Мыш. Тайный советник императора, занимающий в Совете должность смотрителя за птицей. В его ведении были птицы дома Лебедя. Охотничьи, почтовые, да и прочие. Даже лебеди в озере прогулочного парка дворца императора.

Вид Мыш имел неопрятный и отталкивающий. Он всегда казался грязным, засаленным, одежда в птичьем помёте и перьях. Но Белохвост уже давно не воспринимал людей по внешнему виду. От Мыша никогда не воняло. Никогда. Вся его неопрятность и засаленность исчезала по мановению руки, как иллюзия, хотя в императорских покоях любая магия быстро развеивается. В стенах встроены артефакты отрицания, изготовленные разрушителями магии. Сейчас такие делать некому. Разрушителей больше нет.

Телячьи, бестолковые глаза Мыша на миг встретились с глазами наследника. На мгновение глаза тупого животного, которыми глядел на мир смотритель птиц, перестали быть таковыми. На юношу глянул хищный орёл. И подмигнул. Да, вот это его настоящий взгляд. Мыш что-то принёс в клюве.

Белохвост отмахнулся рукой от придворных и пошёл к выходу. Стражи в дверях скользнули по нему глазами и пристально всмотрелись ему за спину. Неужели отец идёт следом?

В малом зале было намного лучше. Тихо, уютно. Слуги собрали стол, зажгли свечи. Белохвост стоял у камина, вглядываясь в пляску огня. Отец решил перекусить, расспрашивая рулевого о рутинных делах. При прежнем императоре вторым человеком в стране был глава Совета. Так оно и осталось. Для всех. Но император Лебедь привёл с собой свою дружину. И вторым человеком после императора по праву стал рулевой. Умнейший человек, с самого детства Лебедя бывший заводилой и организатором всех проказ детворы дома Лебедя. Сам рулевой откликался на имя Серд, был он из малого дома Синих Сверчков, своего положения достиг выдающимися достоинствами и дружбой с Лебедем. Рулевой – это звание в доме Лебедя. Старший помощник капитана. Правая рука императора.

Мыш скромно сидел в углу, неспешно пил вино из кубка, сказавшись сытым.

Закончив трапезу, император вытер усы и бороду платком, спросил у руководителя тайной службы:

– Что-то настолько интересное, что на тебе лица нет, Мыш?

Мыш встал. Куда делся пришибленный служака? Величественный вельможа повёл плечами, отставил кубок, встал, скинул накидку, на которой были искусно изображены помёт и перья, грязь и пыль. Одежда на нём была скромная, но чистая, опрятная и комфортная. Цена материала не имела значения для Мыша. Только надёжность и удобство. Предпочитал он свободный покрой, скрывающий под одеждой защиту.

– Как посмотреть, – Мыш прошел к карте на стене, активировал ключ артефакта, магический светильник залил карту ровным неживым светом. Мыш ткнул на одно из владений в доме Волка: – Наш старый знакомый объявил властителя Медной Горы и всё его владение ересью. Собирает очищающее ополчение.

– Хм, – император подошёл к карте, – а как тебя занесло в эту глушь?

– След Цыплёнка, – пояснил Мыш.

– Опять? – усмехнулся император. – Этот мальчишка уже отработанное сырьё. Причём совершенно пустая порода.

– То, что мальчик отказался возглавить мятеж против тебя, Левый, ещё не говорит о его жидкости. Это может быть мудростью, – сказал Рулевой. – Не забывай, кто был его наставником.

– Мастер разума. И что? Один из…

– Мастером разума не может стать посредственный человек. Разум есть разум. А под личиной мастера Алекши Иллюзиониста умело прятался повелитель разума Алеф Отступник. Потому мы не спешим оставлять Цыпку без присмотра.

– Ладно, – согласился император, – но что его занесло туда? Эта ересь из-за него?

Белохвост в очередной раз поразился близким соратникам отца. Посметь перечить ему, делать то, что он прямо запретил. Почему, кстати?

– Ересь с ним связана, но не напрямую. Цыпа искал в тех местах что-то, – Мыш задумчиво смотрел на карту.

Рулевой сдвинул посуду в угол, достал и раскатал ещё одну карту, придавив два угла кубками.

Ещё два угла придавил Белохвост. Он любил разглядывать эту карту. Это была величайшая ценность. Карта империи света до катастрофы. Сколько же было потеряно! Белохвост вздохнул: вернуть былое величие империи – вот его мечта. Зелёные пастбища, золотые нивы! Теневые леса могучих древ.

– Можешь там не искать, Сердитый, – сказал Мыш, – темницу отступника на карты не наносят.

– Что? – все трое воскликнули хором.

– Если последним, кто отдал Создателю душу, был отступник, то утерянный венец был у него.

– Точно?

– Откуда я могу знать точно? Был отголосок одного слуха. Ты по-прежнему будешь настаивать, что этот мальчик нам не интересен?

– Ладно, не буду. Даже если мальчик нашёл утерянный венец – что он ему даст? Кроме того, что он по-прежнему не у меня. Ну, не воспользуется же он им по прямому назначению?

– Как знать, как знать? Много чего его наставник может измыслить. Например, предложит выкупить. Или попытается организовать мятеж. Это самые простые решения.

– Ты сам в это веришь? Мы ему мятеж преподнесли на блюде, а он сбежал. А выкупить? Этим он окажет империи услугу. Воспользуется? Он крови Дракона? Не смеши. Не надо мне о внешнем сходстве. Просто совпало. Ладно, слишком много мы посвятили времени этому недостойному моего внимания вопросу. Что с ересью и почему ты явился внеурочно?

– Смотри сам.

Мыш вернулся к сброшенной накидке, достал магический шар иллюзии, запустил. Никто не спросил, откуда у него иллюзия. Мыш пригрел очень многих из разогнанного Ордена хранителей. И расширил сеть осведомителей. Паук их очень сурово научил, что знания – основа выживания.

– Так, – сказал император, когда закончилась иллюзия. – Паука унизили. Наконец-то! Кто-то дал им по сопатке! Это хорошо. А ещё лучше, если об этом узнают многие. Плохо то, что он теперь явится и потребует людей. И я не смогу ему отказать. А надо. Мне этот полудемон понравился. Он сделал большое и нужное дело. Он первый, кто бросил вызов Паутине.

– Не первый, – буркнул Мыш.

Белохвост вздохнул. Первым был Сокол. Император. Якобы выживший из ума. А ослеплённый амбициями отец так хотел власти, что не мешкая принял помощь Церкви, а если совсем честно, перед самим собой, то некоторых кругов церковных настоятелей и первосвященников. Это потом Сокол открыл глаза Лебедю на то, что происходит в стране, но было поздно. Дом Лебедя уже плотно закутан в сеть. Их руками убрали императора. А теперь они, считавшие себя такими умными, нанизаны на множество крюков ловчей сети Пауков. Они считали это своим главным просчётом. Единственным, но смертельным.

Белохвост передёрнул плечами и внимательно всмотрелся в лицо этого красного полудемона огня.

– Даже не думай, – осадил его император, – этому человеку не помочь. Нам надо придумать, как не стать его палачами.

– Нам нужна война, – вздохнул рулевой.

Все с удивлением посмотрели на него. Самый большой противник любых конфликтов в империи – объявляет войну. Рулевой не зря носил с детства прозвище Сердитый. Он не давал никогда и никому пощады. Но как только императорский престол занял его друг Лебедь, рулевой стал последовательным приверженцем мира. «Война – слишком дорогая игрушка», «войну легко начать – не знаешь где и как она закончится», «война для дураков» – всё это его слова. Вместо имперских полков действовали «мышки». Люди умирали на охоте, во сне, в собственных постелях. У несговорчивых умирали близкие, что сразу заставляло упрямых задуматься. Конфликты можно было решить и без многотысячных армий. Война, когда мир и так обезлюдел, когда нелюди, нежить, твари заполонили мир? Войны, когда от них выигрывают только враги человечества? Такими словами убеждал Лебедя Сердитый-рулевой. И вот он высказывается за войну.

– Война серьёзная, требующая напряжения всех сил, война долгая, но изначально беспроигрышная. Хорошая война.

– Да где ж такую взять? – Император раскачивался с пятки на носок, скрестив руки на груди. – С тёмными связаться? Так и скажу им: господа, а давайте повоюем лет пять, но никто побеждать не будет? Да им только дай повод нарушить перемирие – всё Тёмное Порубежье сожрут.

– Нет, с вольными владыками связываться нельзя. Это усилит приток людей в ордена, – качал головой Мыш.

– То-то!

Белохвост не отрывал взгляда от старой карты.

– Шахта! – сказал он. – Золотая. Владения дома Лося.

– Ну? – Император обернулся к сыну. – Так женись – твоя шахта будет. Золотой ночной горшок себе сделаешь.

– Нам нужны золото, шахта и война. Без жены мне пока и так хорошо, – усмехнулся Белохвост.

Он уже был близок с предполагаемой женой из дома Лося. И она ему не понравилась. Юноша был даже слегка уязвлён – не он совратил девушку, а «девушка», что была старше его на десять лет, совратила его. Белохвост чувствовал себя изнасилованным и униженным. Кроме того, от неё воняло тухлой рыбой. Как раз оттуда, о чём снились юноше его будоражащие сны. Больше не снятся. До тошноты.

Император и его советник переглянулись.

– Настолько плохо? – сочувственно спросил отец.

– Я не обсуждаю своих женщин, – отрезал Белохвост. – Что мне позволено будет с ней сделать?

Советники недолго переглядывались.

– Всё, что унизит её отца и заставит его начать мятеж. Дом Лося большой. Нам потребуется каждый воин и наёмник. И ты сам возглавишь войско. Нам нужна долгая война. Не кровавая, с долгими осадами. Ты как раз занялся осадами и воеводством. Только когда закончится война Западного Порубежья с Церковью, а я думаю, что полыхнёт весь Запад, тогда ты сможешь победить Лося и поставить его на колени. Сын, ты точно этого хочешь? Ты обретёшь дурную славу.

– А ты думаешь, мне нужна добрая слава? Чтобы быстрее занять твоё место в Паутине? Нет.

Юноша вышел.

– Он надеется погибнуть в бою, – император пристально посмотрел на своих друзей.

– И я его понимаю, – сказал рулевой и отвернулся. Мыш кивнул.

Старая карта скаталась обратно в рулон.

Этой же ночью избитая и изнасилованная, любимая дочь главы дома Лося была вышвырнута из покоев наследника. Обидные слова оскорблений звучали в её ушах, когда она, голая, бежала до палат Лося в столице. Она никак не могла поверить, что такой милый мальчик Белохвост может быть таким жестоким и страшным. Испытанный ею ужас опять вызывал взрыв крика и новые реки слёз.

Когда посольство Церкви входило в зал приёмов, оттуда выходил бледный князь, глава дома Лося с гордо поднятой головой. Великий настоятель услышал обрывки пересудов:

– Она ему надоела…

– Мальчик поигрался и бросил…

– Война?

– Мятеж! Мальчик заигрался! На кого… задрал? Лось поднимет весь северо-восток!

Великий настоятель покачал головой. Из-за чего люди начали войну? Из-за амбиций и чести? Они не приносят ни денег, ни власти. И они не угрожают ни деньгам, ни власти. И съедают огромные ресурсы. Зачем эта война? Как не вовремя! Сейчас, когда не уничтожен разрывник из пророчества, сейчас, когда какие-то мелкие землевладельцы вышвыривают их структуры из своих деревень. Эти люди не рациональны. Ну, ничего, этот мир не долго ещё будет принадлежать им.

Настоятель не стал входить к императору. И так было ясно, что этот выскочка с Побережья, что только благодаря им и занял верховную должность в этом сборище спесивых, чванливых болтунов, называемом императорский двор, ничего им не даст. Денег у него и не было никогда. Всё свои водоплавающие скорлупки строит. Он не хочет даже попытаться избавиться от ярма долга святому престолу, всё откладывает выплаты под малозначимыми поводами. Да какая угроза с моря? А теперь и людей не даст. Придётся нанимать наёмников и объявлять святой призыв. Настоятель поморщился. Если эти порубежники смогли, пусть и хитростью, одолеть пять (пять!) рук паладинов при усилении звена магов, то голодранцы святого призыва, что идут в святое воинство только за кормёжкой, порубежникам вообще не противники. Станут удобрением для их выгрызенных у скверны полян.

Настоятель развернулся и пошёл на выход. Двое телохранителей следовали за ним. Они – бледная тень паладинов. Этот дерзкий полукровка разрывника из Огненного мира сделал больше, чем просто унизил Церковь. Используя вовсю суеверия с общим названием «честь», он смог вбить огромный клин в их структуру. Раньше автономность исполнителей и их боевых подразделений, называемых орденами, была выгодна. Меньше стоимость администрирования – содержания и управления, самовосстановление и самоорганизованность орденов была выгодна. До тех пор, пока они не потеряли контроль над орденами. Массовое бегство подготовленных, модифицированных бойцов из орденов привело боевые подразделения к параличу управления, а их командоров – к открытому неподчинению. В самых боеспособных подразделениях, заточенных как раз под бой, неподчинение с командоров и началось.

Честь. Раньше этот негласный кодекс этикета был помощником. Помогал удерживать дисциплину и управляемость при минимальном администрировании. Теперь это сыграло против. А что должен был делать наместник по этому эфемерному кодексу? Сражаться с полудемоном? Одолеть накачанного до кончиков волос пси-энергией огневика по крови в поединке невозможно. Он даже от полного залпа дезинтегратора смог не погибнуть. А спасение жизни ценного сотрудника высшего аппарата управления все эти боевики посчитали трусостью и бегством. И что? Да, трусость. Разве это имеет значение?

Настоятель достиг места переноса, активировал артефакт. Через мгновение он оказался в безопасности. Смог, наконец, снять свою защиту и вздохнуть полной грудью. Как надоела ему эта работа! Как он мечтал вернуться домой! И не видеть больше никогда этих мерзких и хлипких людей.

Глава 10

Мне не было скучно. Мне было некогда скучать. Скучают только глупые люди. Нормальный человек всегда найдёт себе занятие. А такие отморозки, как я, – приключения. На то место, на котором нормальные люди сидят ровно.

Приручил, называется, кошечку. Этот барс провалился в какую-то нору и теперь выл, как локомотив на похоронах машиниста. Я ему и бревно засунул в дыру, а он не вылезает. Что сделал бы нормальный человек? Забил бы. Что сделал я? Правильно – полез за местным тигром в нору. И тоже попал. Принцип ниппеля: туда дуй, оттуда – х… хуже выходит.

Какая-то невидимая преграда не давала нам со страшномордой кошкой вылезти по бревну. И верёвка не помогала. Одно радует – оскверненная тварь на меня не кидается. Больше. Как дал ему в лоб дубиной стальной, так сразу мозги на место у зверя и встали.

Так и сидим по разные углы подвала, ждем, кто первый уснёт. Если усну я – он меня съест. Я его есть не буду, но попробуй объясни этот факт жертве сумасшедших селекционеров-мичуринцев.

Чтобы не уснуть, опять стал мурыжить себя. Это называется магическая тренировка. Ни черта не получается, но чувствую себя каждый раз так, будто я весь академический курс истории КПСС выучил за ночь, да ещё и сдал профессору, который знает, что я тр… был ласков с его дочерью.

Ну, «ни черта» – это я, конечно, погорячился. Потому как мне нужно уметь изгонять из самого себя нужных и приставучих духов и лечить наложением рук. Для лечения нужно уметь накладывать умозрительный рисунок иероглифов линий контроля силы и запитать их этой самой силой.

С пространственными моделями у меня всё в порядке. Виртуальная трёхмерная графика для меня тоже не является сложностью. Пересчитать, как поворачивается пиктограмма печати при изменении направления силы или изменении объекта в пространстве, плёвое дело. А вот наполнить силой – беда. Для малой печати лечения надо три моих запаса силы, для упокоения духа – больше десятка.

Сижу, раскачиваюсь. Не как ванька-встанька – с бока на бок, а как культурист, что всё большими и большими отягощениями увеличивает объём своих мускулов, качается.

Есть ещё способ. Слить силу в накопитель, а потом использовать заёмную. Для этого надо уметь перекачивать силу. Учусь. Но тут какой-то затык. С меня в накопитель и в красную пирамиду перстня, что теперь торчит через прожжённую точку перчатки, уходит легко. Взять не могу обратно. Этот, сущность шизофреническая, твердит «возьми, возьми». А как – не помнит.

Став духом, он многое просто позабыл. Очень многое. Почти всё.

Так что у меня получается только тусклый светлячок размером со светодиод. Вот его и гоняю силой мысли под потолком, пока не устану, а от потери концентрации магия развеивается. Взрывом. Петардой. С грохотом и вспышкой.

Экспериментальным путём установлено, что бродяги не реагируют на светляка. Хоть в рот им светодиод загоняй. А вот когда магия рассеивается, становятся очень возбуждёнными и агрессивными. Кому понравится взрыв петарды у лица? Или в глазном провале? И сбегаются со всей округи. Не на звук. Егеря говорили, что упыри глухие. Реагируют они на вспышку или выброс силы.

Сегодня бродило вокруг восемь молчаливых пешеходов. Было больше. Мне становилось иногда грустно, и я их убивал. Я же говорю – нормальный человек найдёт, чем заняться. Приманить упырей, разозлить, загнав горошину светящуюся одному в решётку костей, взорвать, устроить догонялки и тренировку боя с железными отягощениями в руках на бешеных скоростях.

Живые изменённые твари, чувствуя моих сильно похудевших секьюрити-гард-чоповцев, близко не приближались. Сами бродяги в развалины вбегали, только если им перед носом свето-шумовую петарду взорвать развеянного светляка. И носились среди камней, как собаки, которым под хвост скипидар загнали. Я обычно сверху смотрел на эти гонки «Формулы-1», жалея, что нет пива и орешков солёных. Развлекался. Если не хотелось кувалдой палицы махать.

Обижался только барс, залезший в развалины за дармовой кониной, а теперь трусивший покинуть охраняемый бродягами периметр. Не разделял он моей любви к скачкам и гонкам. Шхерился подальше. И вот доигрался. И я с ним. Потому как я же его сюда, опосредованно, но всё же загнал. Мне и выручать неразумную животину. Тем более что как-то привык к нему. Он тут мне звуковую сигнализацию устроил. Предупреждал об опасностях. Порыкиванием.

И вот сидим, смотрим на горошину светляка. А как я его гоняю туда-сюда? Телекинезом? А можно это же, но без светляка? Ну, вот! Как только подумал о чём постороннем, горошинка взорвалась тихой, но яркой петардой. Дух в таких случаях комментирует, что я потерял концентрацию, потерял контроль над плетением. Я так и не понял: печать, плетение, заклинание – одно и то же или разные штуки?

Дух, кстати, говорит, что я весь неправильный. И магия у меня неправильная. Светляк должен тихо растаять, а не взрываться. И светляк должен быть большим и ярким и не должен летать туда-сюда. А висеть себе спокойно на месте. А я должен его подпитывать силой. Иногда. Редко. А мой светодиод требует постоянной и довольно энергичной подкачки силы. Вот и подкачиваю. Тренируя таким образом «пропускные вены (каналы) силы». Понятно, раскачивая силовые кабели.

Барс фыркает. Смеётся, гад!

– Ты сам сначала так сделай, пересмешник хренов! – высказываю ему своё «фи».

А жрать-то охота! Шёл сюда налегке. Ну, как налегке? В полной броне, только без щита-копья. И без шлема. И без еды. Даже без воды.

Опять зажигаю светодиодный шарик, гоняю его вдоль стен, рассеянно рассматривая трещины. Светодиод опять взрывается. Звонкий звук. И пыль посыпалась со стены. Вскакиваю. Долблю палицей, откалывая кусок штукатурки, расширяя трещину. Идёт воздух. Слегка, но дует же!

Когда устал долбить кладку натощак, загнал шарик светляка в щель, залил всё силу, что была, умышленно прервал контроль. Не взорвался! Вот сука!

«Я понял, в чём дело!» – завопил дух.

Я чуть головой не вынес стену от неожиданности.

«И незачем так орать!» – подумал мудрый кролик. То есть я. Я тоже понял. В этот раз светляк был много больше и очень ярким. Я подумал, что из-за того, что я больше силы в него заправил, а всё оказалось иначе. Я не ту печать вообразил. Это ты виноват, душара! Это ты мне показал ту печать, сказав, что это светляк. Я и делал. А минуту назад ты, то есть я вспомнил, что светляк производится совсем другой пентаграммой, намного более простой.

«В этот раз ты правильную печать наложил. Это я ошибся в прошлый раз. Мы делали шар огня из светляка!»

Блин, ну как я не заметил? Совсем же разные пиктограммы. Как будто я мог заметить! Как будто я знал их! Что мне дух подсовывает, то и магичу. Гад амнезийный! «Тут помню, тут не помню». Ромашку, душара противный, устроил!

А вспомнил-то я закладки чистильщика Чеса. Как только достигаю определённого уровня, то знания сами всплывают. Проявляются, как фото на белой карточке в ванне проявителя. Только Чес не мог меня научить шару огня. Это дух. Вспомнил набор иероглифов, а то, что это не светляк, а шар огня, ерунда, забыл.

Погасил светляка, опять представил перед глазами набор иероглифов, а влить силу не получается – нет её. Будем ждать.

Дух при этом говорит, что это невозможно. Что именно? Ах, невозможно залить печать стихии огня силой света? Сейчас батарейка подзарядится, будем делать невозможное.

Через бесконечность тоскливого ничегонеделания опять представил перед глазами набор иероглифов, влил силу света в огнешар. Шарахнуло! Стену разворотило, будто РДГ-5 там была взорвана!

Барс взвыл. Извини, братан! Забыл, что ты чувствителен к свету. Это мне он не опаснее солнечного ожога. Кожа чуть краснеет, но не загорает. Видимо, забыл я туда ультрафиолета намагичить. Как в той песне про ученика волшебника, что сколдовал розового слона. А ты купи слона! Тьфу, бред какой в голову лезет.

Я вздохнул. И как мне быть? Вот дорасту до исцеления, намагичу, а окажется, что это проклятие какое-нибудь. Или вместо залеченной ранки получу сожжённую до пепла плоть? Вообще, духу теперь не верю на слово. Надо всё на мышках проверять. Где мышек брать? Бродяги! Они не обидятся. Они не умеют. Хотя злятся и возбуждаются здорово. Только один обиделся. Да так сильно обиделся на взрыв петарды, которую я ему завёл через пролом в виске прямо в череп, что его тонкая, нежная психика интеллектуала не выдержала, и он коллапсировал как личность – распался на запчасти. Остальные – более грубые мужланы, только бегать начинали, как ошпаренные.

После взрыва моя деятельность в роли отбойного молотка пошла живее. Ещё бы жахнуть, но больше светошумовые петарды не магичатся, магический резерв опять пуст. Но я до сих пор его никак не ощущаю. Что пустой, что полный. Вот стану великим магом и звездочётом, сошью себе дурацкий колпак со звёздами и туфли с загнутыми носами, и намагичу себе индикатор заряда батареи, как у телефона.

Ага, щаз! Вот все дела брошу и начну тебе, душара, рассказывать об изобретении Белла и Маркони! Про «Нокиа-3210» и «Моторолу». А ещё про айфон, айпад и прочие огрызки.

А это была заложенная дверь. Арочный проход заложили камнями без раствора, а потом оштукатурили. Выбил камни. Можно проходить. А там ещё темнее, чем тут. Киса… Воробьянинов, ты не желаешь туда сходить первым? Нет? Жаль.

«Делай светляка, – донимает меня дух, – не эту свою свето-шумовую петарду, а светляка. Он силы требует мало и не нуждается в контроле и концентрации».

И дальше читает лекцию о том, какой я неправильный маг. В очередной круг начинает зудеть, что нельзя в структуры огня залить свет. Нельзя, и всё! Слова разные. Какие слова? Я же чисто твоими же иероглифами тут всё делал.

Ах, вот оно что! Оказывается, есть несколько способов магичить. Дух это называет «способы контроля силы». Так вот, то, что делаю я, – рунная магия. Сложно исполнима. Не заметил. Ах, сложно представить всю эту совокупность иероглифов и расположить их геометрически верно? Бывает. Появится у вас Интернет и телевидение – пройдёт.

Отстань! Потом про достижения земного мозгоё…ства СМИ. Сейчас не я лектор, а ты, шпарь дальше, прохвессор. Вишь, светляк! Ты рассказывай, рассказывай. Тут «Авторадио» нет, скучно мне. Я уже давно привык, что фоном идёт что-то. Кино, радио, музыка, совещание, ругань жены.

Основным способом контроля силы был контроль словом и делом. Маг нужными упражнениями вводит себя в особое состояние (мастера магии и выше из него и не выходят), речевыми построениями строит эрзац-пентаграммы, руками задаёт направление силы и управляет потоками. Ну, как я и видел – рэп читают, танцуют, руками пасы рисуют.

Что это за помещение? Судя по сгнившему и осыпавшемуся хламу, это были полки. С книгами. Или свитками. Видно, залило тут всё водой, и та стояла, пока не выпарилась. От книг остались только корешки с едва заметными чёрточками. Нечитаемыми. Даже духом – я их письменность изначально не знал. Дешифратор тут не помощник. Он только спец за акустическим контролем смыслов. По аналогии со словесными построениями духа.

Ритуальные маги, продолжает лекцию дух, используют ритуал. Капитан Очевидность. Руны-иероглифы они рисуют, не в силах их вообразить. Бывает. Как же это называется? А, во – абстрактное мышление! Вот с этим видом мышления тут туго. До катастрофы тоже было туго. Сейчас вообще трендец, а тогда было просто туго.

Ах, вот в чём изюминка! Ритуал позволяет использовать не только свою собственную силу, но и заёмную. Не только бортовой аккумулятор, но и электрическую сеть. Всякие жертвоприношения, коллективные синхронизации сознаний массовыми молебнами, использование духов – духов предков, духов стихий. Круто. Надо, надо научиться. Так, использующих жертв называют тёмными и дружно ненавидят. Молебны используют святоши, духов вызывают шаманы. Вот куда нам надо! Шаманы. Дохнуло чем-то родным, сибирским. Показалось, что даже услышал заунылое пение и звон бубна.

«Подними светляка! Ты же можешь его двигать. Выше! Под потолок! Вот. Это магический светильник, влей в него силу».

Кажется, что у меня от тебя, душара, сейчас башка лопнет! Жалею, что просил тебя побыть «Авторадио». Радио можно выключить. Или разбить. Ты – упорно скрываешь, где у тебя «OFF»! Чё орёшь, шиза наглая? Выйди за дверь из класса и там ори! Этот шар – лампочка? Может, его сначала от грязи оттереть? Ну, да, не подумал. Один – ноль в твою пользу. Стремянки тут нет.

А мне хватит силы? А как вливать? Попробую. Закрываю глаза, внутренним чутьём ищу вокруг. Вижу. Внутри этого объекта, как будто в пыли, продавлены чёрточки рисунка. Направляю на этот исчезнувший рисунок силу. Открываю глаза. Светит. И очень ярко.

Ага, новые открытия! Чуть не прозевал. Во-первых, внутреннее чутьё – его не было раньше. А сейчас использовал, как будто так и надо! Во-вторых, увидел магический предмет и смог его активировать. Круть же!

Вздохнул. Хорошо, но мало. Хотя на душе приятно. Как после трудной, но закончившейся с положительным результатом работы.

Осматриваюсь. Хлам, пыль и мусор. На уровне моего лица – круглый проём слухового окна. Заваленный с той стороны. Холодный воздух поступает оттуда.

В помещение заглянул своей страшной мордой гиблый тигр, посмотрел на светящийся магический шар, чихнул, отвалил обратно. Как хочешь.

Окно завалено упавшей колонной, часть её провалилась внутрь, выбив раму. Что интересно, стена треснула, но выдержала. Колонну сдвинуть не удастся. Долбить стену, которую не проломила колонна?

Что тут думать? Трясти надо! В данном случае долбить.

Через бесконечное количество часов каторжных работ в пыльном забое я смог выглянуть, стянуть с лица пыльный шарф, вздохнуть чистого и холодного воздуха и осмотреться. Там светло, мороз, снег, и меня там ждали. С тоской и нетерпением. Комитет по встрече был молчалив и терпелив. Скелеты-бродяги.

Вздохнул и сел на пыльный пол. Предстоит бой. А у меня никаких сил не осталось, стальная дубинка из пальцев выпадает. Тупик. С этой стороны – тварь скверны и невидимый, но непреодолимый барьер, с той – под десяток реактивных скелетов. Чтобы пробить в стене дыру, достаточную, чтобы пролезть, нужны силы. Еда там. Поспать бы. А Киса?

Гори оно всё синим пламенем! Я откинулся на спину, опять подняв пыль. Спать! Начнёт жрать меня – проснусь. Не проснусь – отмучаюсь. Лампа эта долбаная теперь в глаза светит, мешает. Как его погасить? Нет, разбить – одноразовая акция. Где тут выключатель?

«Забери силу из светильника обратно», – советует дух.

Так я и сделал. И в наступившей темноте подпрыгнул. От шока – из положения лёжа на спине сразу на ноги! Как? Как я это сделал? Нет, прыжок на плечах – пройденный этап. Магия! В ней будоражащий посыл. Я смог откачать магию из артефакта-лампочки. Как?

Повторить поэтапно, посекундной перемоткой. Так-так-так, есть, эврика!

Я могу теперь черпать силу из накопителя! Я увидел, как я это сделал. Сумел засечь геометрическое построение линий. Теперь мог воспроизвести осознанно, а не случайно, по наитию полуамнезийного духа, черпающего знания из заложенных Чесом в меня сжатых rar’ом файлов и ещё не распакованных моим мозгом.

От радости даже проигнорировал существенную бяку – наполнять накопитель я мог долго-долго. Зависит от вместимости камня. А вот забрать – только раз. Оставался один свой запас. И накопитель оказывался полностью пустым, разряженным. Излишки пропадали. Но сейчас я маг! А энергосбережением займусь позже.

Создаю нечаянно получившееся оружие – светошумовую гранату, сейчас она стала как тусклый шар размером с бильярдный, перегоняю шар СШГ на улицу меланхоличным встречающим. Взрыв! Охренеть, класс! Двое осыпались запчастями, одного колбасит – упал, дёргается, от него валит копоть, отваливаются кости. Остальные штурмуют дыру в стене.

Какие они лапочки! Каждый по очереди засунул в дыру свои руки, которые я стальной дубиной и сломал. А для бродяг дубина моя ядовита. Несколько минут – тишина. Вот это финт ушами! Вот это я крут! Мегакрут!

«Поспеши! На выплеск силы света сбегутся остальные. Со всей округи».

Я тяжело вздохнул. Дух-обломщик. Ну, ты мог подождать хоть минуту? Хоть полминуты дал бы мне насладиться триумфом и самолюбованием. Тьфу на тебя!

Ещё одна магическая СШГ помогает мне расширить дыру в стене. Плечи прошли – остальное пройдёт. На виду у первых реактивных скелетов сбегаю по колонне на твердую землю, бегу к соседним развалинам, лезу по осыпям на верхотуру. Да, они прыгать умеют. Но чем я выше, тем сложнее меня окружить. А когда резко меняю направление и, особенно, уровень движения, спрыгиваю, например, вниз, то скелеты подвисают как изделие «Форточка» компании «Маленьких-мягких». А при их подвисании не ударить скелет палицей – акт бесчеловеческой жестокости.

Отстали от меня бродяги только вечером. Или кончились. В полуобморочном состоянии дополз до своей лёжки и рухнул на лежанку. На большее меня не хватило. Только через несколько часов проснулся от дикого голода, жевал лёд неразмороженной еды, заедал снегом. Замёрз. Завернулся во весь запас тёплых вещей, что мне остался от павших соратников. Когда отогрелся, уснул.

Глава 11

Пробуждение было тяжёлым и страшным. Тяжело было из-за вчерашних сверхнагрузок на мой немолодой организм, а страшно, потому как проснулся я, обнимая эту тварь скверны – барса Кису. Тигр отскочил в сторону, раскидывая одеяла.

– Сука! – кричу я ему, держась за сердце и ширинку. – Так и инфаркт схлопотать можно! Кошка драная! Чуть не намочил штаны от страха! Сгинь, нечистая!

Барс прыгнул, одним пластичным движением покинув помещение. А я ещё час, наверное, матерился. Обкладывая великим и могучим всех, по чьей я вине оказался тут. А потом вообще всех, кого вспомнил. Матерился, пока рубил трофейным топором осквернённые пиломатериалы, пока таскал их к найденному помещению с дырой над колонной, устало приткнувшейся к стене. Закидывал жерди и перекладины внутрь, потом лез сам с ремнями. Вязал стремянку.

Магический светильник. Бросить его? Меня как-то не вдохновляют местные системы освещения. Все эти свечи и факелы – больно тусклые, коптящие, вонючие и пожароопасные. А тут – привычная мне, шарообразная лампа. Такое забыть нельзя. Такая корова нужна самому. Свой собственный фонарик. Я же – маленький комарик? Должен злодея-паука освободить, Цокотуху – зарубить. Или наоборот? Не важна последовательность. Да и результат не важен. Важен фонарик.

Лезу по хлипкой и жидкой стремянке, снимаю шар, оправленный в раму и подвешенный цепочками на крюк, с этого самого бронзового крюка. И падаю. На спину. Хлипкая стремянка всё-таки лопнула. Дышать не могу. Отбил всё, что можно! Но шар не расколол. А шар тяжелый. Будто цельный, неполый кусок минерала.

«Так и есть. Ты бы его не разбил. Расколол бы. Может быть».

Без твоих ехидных замечаний бы обошёлся. Блин, больно как! Так, пальцы в ботинках шевелятся, значит, спину не сломал. Уже хорошо. Стонаю, кряхчу, я же, ёпта, старик как-никак. Заворачиваю шар в тряпичный узелок, привязываю к поясу.

Помню, в этих владельцах колец седой такой маг, что всё придуривался, через такой же полированный камень пылающий зрачок видел. А армянин, что был с этим глазом, Сарумян, кажется… а, нет, Саурон. Так вот, он через камень на них смотрел. Прямо «Инстаграм». Друг на друга посмотрели, отлайкали друг друга, по фейсам – буками.

Уже высунувшись до пояса из пролома, вдруг подумал. Да-да, бывает. Не про хоботов, нет. Или всё же – хоббитов? Блин, до чего ассоциативно получается. Знал бы, фильм бы пересмотрел. Так вот, подумал я про этот невидимый барьер. А что он там делает? И как вообще функционирует? Откуда питание подходит? А демонтировать его нельзя? Мне бы не помешала такая односторонняя мембрана. Засел на башне, накрылся таким ниппелем и поплёвывай во врага стрелами, покуривая и попивая сок в своём квартале. Круть же?

Застрявшим ракообразным ползу обратно в склад пыли, что когда-то был книгохранилищем. Зажигаю свет и с шаром под мышкой захожу в комнату-ловушку.

Бедняга. Сам себе устроил долгую и мучительную. Это я про останки в углу. Страшно, наверное, было. Сидит, зажавшись в угол. Да, барьер тебя спас, но выйти ты так и не смог. Кстати, я почувствовал, как барьер появился. Вот как? Так он ещё и автоматический, как двери в супермаркете? Не было, не было, а потом раз – и включился? У него есть управляющий контур? Датчики, микросхемы? Такая корова мне ещё нужнее.

Так, с этой стороны мне не подойти. А с той? Как думаешь, душара?

«Думаю, он должен иметь форму сферы или шара».

Вот теперь вовремя. А то долбил бы стену сутки и упёрся бы опять в барьер. Погоди! Бревно-то вместе с моей верёвкой (а верёвки артефактные, синтетические, с Земли ещё, разбрасывать нехорошо, невосполнимый запас) с той стороны. Почему барьер бревно и верёвку пропустил, а нас с Кисой вообще сюда пустил, понял?

Осыпь разрушенной стены. Под самым потолком. Там, снаружи – ямка. Было это помещение на верхотуре, теперь подвал. То есть мы прошли прямо через барьер. И оказались с этой его стороны. А если опять так же, но на эту сторону не вываливаться, а прямо вниз? Вот так я туда и попаду. Странный барьер. Отсюда не пускает, а из той дыры пустил. А пока, душара, подумай, как эти автоматические двери супермаркета отключить, демонтировать, перетащить и включить там, где это надо мне.

Сказано – сделано. Через шесть часов. Раскопок завала. И то только удалось свалиться не за ниппелем барьера, а рядом с останками бедолаги. Чтобы эти самые останки вдруг не кинулись на меня, став бродягой, расколол череп, как кувшин, своей палкой-нагибалкой. И обыскал труп. Одежда покойного осыпалась, как пепел сгоревшей сигареты (блин, курить захотелось, а с хрена ли? десятый год как бросил!), поясной ремень крошился, как печенья-крекеры. Железяки рассыпались ржавой пылью. Но добыча богатая. Несколько монет из драгметаллов, что выпали из развалившегося пояса, и бляхи с этого пояса – мои. Несколько колец с костей фаланг пальцев. Могут быть артефактами. Тогда их стоимость возрастает многократно. Такие древние артефакты вообще ценность неимоверная. С шеи снял цепь с привычными бляхами-пластинами фельджандармерии, среди рёбер нашёл два каких-то амулета. Видимо, были или на нитке, или на кожаной тесёмке.

Погоди, я-то пробрался, а как этот бедолага сюда попал? Дверь в библиотеку была не только замурована, но и оштукатурена. Причём с этой стороны. Не ты же себя оштукатуривал?

Или то, что было входом, теперь под осыпью? Бывает.

А в ладони правой руки бедолаги, высохшего от безжалостного дыхания лет, пульт. А чем ещё может быть продолговатый минерал непонятного состава, на котором нанесены четыре иероглифа?

Так, пульт есть. А где сам прибор?

«Я не устаю поражаться, какой же ты дубина! Это и есть прибор! Он сам и создаёт поле».

Да ну, нах! Это столько веков эта дрючка держала силовое поле? Зацени, какие затраты энергии! Где аккумуляторы, где силовые кабели питания? И где большой сундук аппаратуры? Эта маленькая дрючка – всё сама?

«Как ты сказал, зацени! Тем более что поле разворачивается, только когда есть на него воздействие».

Ага! И камень сам определяет, угроза это или просто бревно? То-то! Теоретик хренов!

«Есть эмоциональная привязка? К чему? К кому? К останкам этого… Так он мёртв, как поле может ещё быть активно? Это… Это моё тело?!»

Поздравляю, гля! Икать-колотить! Знакомьтесь! Дух, это тело. Тело, это дух. Не желаешь вернуться в своё тело, душара?

«Как-то нет!»

Жаль! Надо было бы тебе вернуться, а я бы тебя – дубиной. И всё, ты у Создателя на собеседовании на профпригодность. Ну, а раз поезд ушёл, то давай колись, как этот пульт работает.

«Я не знаю. Я не помню».

Я вздохнул. Надо его выключать. Ещё раз прорываться сюда не хочу. И так шесть часов потратил. Ладно, копать больше не придётся, но опять бить себя по голове, чтобы снова стать «бревном», не хочу. Больно это. И обидно. Да и не факт, что именно это сработало. Мы с тварью свалились в прошлый раз в сознательном состоянии. В сознательном! А сегодня – не пустил. Я и подумал, что бездушное бревно – пустил. Сам себя вырубил. Да, я оказался с той стороны мембраны. Но эта полированная впадина в стене осыпи – тоже бездушная, а барьер её же держал.

В общем, понимаю я, что ничего не понимаю. Будем экспериментировать? А есть иной вариант? Эту хрень надо выключать и уносить.

А так – круто! Свой собственный силовой барьер. Судя по правильному, полированному срезу осадочных пород в этом куске комнаты – абсолютно непроницаемый. Осталось выяснить, как его запитывать. В какую розетку, в какой разъём и каким сечением шнур пихать? Ну, не питается же он мировым эфиром, как писал Жюль Верн, кумир нашего с Олегом детства.

«Ты гений! Беру свои слова обратно про дубину! Этот амулет сам забирает силу из мирового потока!»

Дух оборвался на полуслове, если это бывает у сущностей, что живёт в моей голове.

«Нас убьют! Как только узнают про этот, как ты говоришь, пульт-ниппель – убьют. И заберут».

– Это понятно! – говорю я, нажимая пальцем на иероглиф. – Жизнь – сложная штука, да? Все норовят тебя убить. Какая досада!

Оказывается, на выгравированные завитки можно не жать. Можно и жать – эффект такой же. Никакой.

Это не пульт. Они не нажимаются. Пришлось опять резать себя и купать пульт в собственной крови и силе. Так осуществляется привязка. Хоть это помнит амнезийный дух. Правда, после того как камень был залит кровью (вязь иероглифов загорелась холодным светом и погасла), ничего не изменилось. Защита не включалась. Или не выключалась. Одним словом, всё – порожняк!

И тут барьер выключился. Опять вздыхаю – беда! Надо карандаш губозакаточный вырезать из древка стрелы арбалетной. Что это за защита, если у неё как у ромашки – любит – не любит, пустит – не пустит? Хорошая защита. Отобьёт тысячу стрел, а одну, критическую, прямо в темечко, пропустит.

А с другой стороны, больно крутая плюшка, если будет работать, как положено. Что дальше по сценарию? Говорящий, летающий, огнедышащий ящер? Купала на своей крылатой колеснице? Он же Аполлон. Или Тор со своим молотом и братом-шутником меня навестят? А против кого может быть такая плюшка?

Ладно, темно уже. Спать пора. Не хочу я богов видеть. Слышите? Давайте каждый будет гулять по своим делам, вы там, я тут, а? Ребята, давайте жить дружно!

Возвращаюсь в лёжку свою, а там – верный пёс. Дикая тварь лежит у входа. Морда – оторопь берёт.

– Ну и морда у тебя, Шарапов! – бормочу я и чешу там, где мурлыкающие зоны у кошек – за ушами. – Мало, что страшный ликом уродился, так ещё и в крови. И что ты за гадость приволок? Думаешь, я это есть буду? Нет, дружище. Я такую дрянь не ем, уж извини.

Дожил. В голове живёт сущность потусторонняя, разговариваю с ужасным порождением скверны, напарники у меня в спортивной секции фехтования – упыри. Не жизнь, а сказка. Только страшная.

Глава 12

Утром меня разбудила Киса. Да-да. Вот такая у меня карма. Всякая тварь с трещиной меж ног норовит ко мне в постель залезть. Ну, я махнул, конечно! У Кисы ко мне только платонические отношения. Слава Создателю, что не гастрономические! Да и я ещё не настолько одичал, чтобы отметить половую принадлежность этого хищника как-то иначе, кроме любопытства. Чисто научного. Я не зоофил ни разу. Только обращаться к ней надо теперь как к ней, а не к нему. Вот и всё.

Так вот! Что я проснулся-то? Моя грелка встала в боевую стойку. Пришлось напяливать броню и идти за ней. Ну, как идти? Бежать! Затягивая ремни на ходу.

Успели. Два человека на последних крохах сил поздними зимними листьями висели на дереве, спасаясь от бродяг. Киса заскулила и смылась. Такая большая, а милые икебаны из костей её испугали. Тем паче что скелетам не до нас. Они увлечённо потрошили парное конское мясо, на котором эти соловьи, что на ветках висят, приехали. Чудные. Дерево вас от бродяг не спасёт. Они прыгают высоко, да и лазать по верхотурам умеют.

Очень хотелось крикнуть: «Получи, фашист, гранату!» – и метнуть свето-шумовую, но применять силу света – пригласить на завтрак бродяг со всей округи. Так справимся. Трое их всего. Навык у меня уже есть. Я же уже нехилый упокоитель упырей. Это сарказм, если кто не догнал. А если без шуток, то прокачал этот навык, сидя в развалинах.

Первый упырь рассыпается на кости, прах остатков плоти и копоть скверны разом весь – вдарил я ему палицей меж лопаток со спины. Несколько секунд танцуем со вторым, что возомнил, будто у него не руки, а лопасти вентилятора. И прыгает, как стрекозёл. Вот и крутился – щит жалко, перемолотит. Себя ещё жальче. Вот и исполнял ждага-ждага, пока не попал мертвяку отравленной булавой по руке. И, не дожидаясь, пока распадётся, промолотил замершего бродягу. Распадаются они в таких случаях неспешно. Относительно горячки боя несколько секунд – очень много. Можно несколько раз копыта на ветку откинуть. Хорошо, что на бродяг нападает ступор сразу после контакта с магической сталью булавы. Он застыл – молоти его, пока не устанешь.

Ну, а трое на одного совсем правильный бой. А правильного боя непрочная структура бродяги не выдержала. Люди, что висели на дереве, помогли – отвлекли бродягу, кидая в него чем ни попадя.

Я охреневаю, когда спасённые сползают с дерева, вытирают пот. А потом бежим в развалины Солярных Столбов. В гости к дедушке Саше пожаловали внучатые племянники – Молот и Пятый.

– Уйди с глаз моих, трусиха, – пинаю я жуткого хищника в полосатый бок.

Я злой. Ну, на хрена они припёрлись? Мне что, плохо было одному? Скучно?

Да, плохо было. Да, с двумя детьми за хребтом не то, что одному выживать – радиус манёвра и скорость реакции увеличиваются, а поле возможностей и время раздумий уменьшаются. Но и одному в моем возрасте плохо. Тянет где-то под лопаткой. Инстинкт, наверное. Надо о ком-то заботиться. Кого-то учить. Вздыхать кому-то в уши, что молодёжь нынче от рук совсем отбилась. Вот в наши годы! Богатыри, не вы! И полковник наш рождён был хватом, слуга КПСС, отец солдатам. М-да. Хорошо же нас в совке учили, если стихи со школы и через полвека помню.

Как гостеприимный хозяин, рассаживаю мальцов на сёдла, оставшиеся от коняшек нашей экспедиции, накрываю одеялами, развожу огонь, чтобы чаем напоить. Из Спасёниных трав. Накормить. Экономить сухпай больше незачем. Всё одно завтра уходить надо, а с собой не утащить.

Если эти два щенка меня нашли, то следом пожалует зондер-команда церковников, как пить дать! А Гиблый лес – не Беловежская Пуща, не попартизанишь. Местные отряды повстанцев имени Ленина и всех вечно живых будут против. Это их лес, и они его доят.

– Рассказывайте.

Слушаю и орхеневаю. Клирикам совсем башню оторвало! Плевали на всё и на всех. Поражаюсь мужеству лорда Вила и его близких. Друзей и соратников. Могли и отсидеться за стенами. Могли, но подставились.

Ясно же, что кое-как экипированная, кое-как вооружённая дружина Медвила по выучке далеко не ровня паладинам, не имела никаких шансов. Шли на смерть с одной целью – дать птичке Пауку надёжно увязнуть в ловушке с липким дерьмом. Это стратегически. А тактически – разрядить батарейки магов святош. И, судя по рассказу мальцов, когда подошла кавалерия Горы, карательный отряд оказался без огневой поддержки и защиты этих магических танков.

Ещё раз поражаюсь этим людям. Понятно, Вил заслужил своим потомкам наследственное право владения. Не напрасно жизнь прожил. Сын Вила освоит Трезубец и Зелёную башню. Смотритель, у которого уже три города, не считая всяких Рассветных – властитель. Если не ошибаюсь. А потом доберётся и до этих развалин. Тут день пути всего. Будет город – Солярный Столб. Будет четыре города у рода Вила. Проводя аналогии с Европой средневековья, три деревни – барон. Три барона – граф. Правда, там были еще всякие маркизы, виконты, шевалье и прочая шваль. А у наглов – лорды, пэры, мэры, сэры… Голова кругом пойдёт. Маркиз – это кто? Типа прапора? Не сержантского сословия, но и не офицерского. Ладно, что мне эта Европа? Как Паша-Пересмешник сказал, да ну её в… в Евросоюз!

То ли дело у нас – есть князья, все служащие одной корпорации «Рюрик», все родственники кровные. И – остальные. Что при должностях – люди служивые. Просто знать – бояре. Ну и тяговое сословие – народ. Никаких тебе баронов и маркизов. Ванька или Сёмка такой-то, человек князя Василия, например. Всё. И как обходились без личных званий? Только при Романовых стали званиями разбрасываться. Граф Толстой, князь Кутузов-Рымский, барон Врунгель. Хотя… С точки зрения современного человека, чёткая иерархия Западной Европы понятнее. А у нас – Малюта Скуратов. Малюта – имя пренебрежительное. А по должности – канцлер и нарком внутренних дел разом. И без дворянских званий. У нас, как всегда, так запутанно, что без пол-литры не разберёшься. Наверное, чтоб враг не догадался. Или мы, русские, настолько забыли свою собственную культуру, что уже не врубаемся. Нам бароны-маркизы стали понятнее устройства собственного же общества. Просто не думаю, что если Русь существовала и противостояла Западам, то её система общественного устройства была хуже. Не хуже была. Просто была другая. А какая именно – затерялось в веках. И это удел историков, а не мой. Моё – выживать. Так, к слову пришлось.

Вернёмся к местным баранам. Или баронам? Не важно. Дети Вила станут властителями. Так, а Гора тогда уже малый дом. Типа того же Гороха. Ещё не князь, но уже и не граф. Что это за граф, у которого графья вассалами ходят?

Так что с Вилом понятно. Его стальной характер заметен был издали.

С Чесом тоже ясно. Он оказался загнан в угол, ему любое движение – костёр. Так хоть покуражился напоследок. Достойно принять смерть в бою – честь для настоящего мужика.

А вот Клем – зачем? Кузнец – это же дойная корова. Налогоплательщик. Его бы никто не тронул. Клем на местном уровне, что «Шкода» в моём мире. И танки делает, и авто. И мускулы сюзерену куёт, и кошелёк наполняет. Бюджетообразующее предприятие. Ему ничего не грозило. Тем более что Клем – кузнец не простой, а с изюминкой – одарённый. Он на кой в драку влез?

А Глак? Клем хоть был патриотом своего города и верным другом лорда, а этот наёмник? Зачем деньги и слава покойнику? Не вижу никакой логики и смысла. Сам бы так же сделал, но…

Церковь объявила владения Горы ересью, продолжает рассказ Молот. А к Горе тут же потекли добровольцы со всех окрестностей, желающие поучаствовать в драке. Ещё вчера мечи точили, чтобы Гору воевать, а теперь встали за его спиной. Под его флаг. Кто за Гору и Пограничье в целом из солидарности, кто – против святош. Мотив вторичен, первичен результат.

А результат – бунт, гля! Война, гля! И всё из-за меня.

Теперь возвращаться мне в земли красного лорда нельзя. Там мне каждый крестьянин в пояс поклонится за крестовый поход на их дома и огороды. За легионы крестоносцев, что огнём и мечом пройдут по этим бедным землям.

Будет как в истории Ближнего Востока. До крестоносцев – процветающий и цивилизованный край. По уровню развития как бы не превосходящий всю Европу в целом. Если не ошибаюсь, то мавры уже в тот момент находились на уровне Европы после Возрождения. То есть опережали на полтысячелетия. Алгебру как раз где-то там придумали. И цифрами все как раз арабскими пользуются до сих пор. А после крестоносцев – пустыня. Антропогенная. И – культурная. До крестоносцев – колыбель нескольких цивилизаций, после бандитов с крестами – трущобы и погонщики верблюдов с поясами шахидов.

И как местным спасаться? В этом мире лесов привычных земных нет. Не схоронишься, не спрячешься от религиозных фанатиков. Не устроишь партизанский край. В этом лесу другие партизаны хозяйничают, сливаясь тепловым отпечатком со снегом. В общем, наворочал я. Подвёл всех под монастырь.

Назад пути нет. И на месте сидеть уже нельзя. Блокируют лес, начнут прочёсывание. Для леса, может, и хорошо – всяко чище станет от тварей и бродяг, что обрадуются святошам, пропитанным силой света, побегут знакомиться с ними, пробовать на вкус. Но мне-то? Мне не легче. Я уже немного обжился на этом безопасном островке Гиблого леса. А теперь надо сваливать. А куда?

Север? Что там, на севере? Молот говорит, Гиблый лес. До выхода из него никто не доходил. Или не вернулся.

На западе – Роща небожителей. Была. Кто такие «небожители»? Из рассказа понимаю – типичные эльфы. Жили изолированно на деревьях, ветви которых были где-то за облаками. Типичная сказка. Он бы ещё про чудо-юдо рыбу-кит рассказал, на спине которого город построили. Небожители. От слов – живут на небе. Жизнью остального мира интересовались мало. После вторжения нижних миров дружно свалили куда-то. Ещё до потопа. Совпадение? Или не думаю? Ну, точно – эльфы. На всё клали с прибором, а как запахло дерьмецом, сквозанули. Прихватив Фродо Сумкина. После катастрофы до Рощи из местных тоже никто не доходил. И так же – или никто не вернулся.

На юге? Там Гиблый лес делает изгиб на запад. Потому там – пустыня. Лысое поле. На землях, что называют Лысым полем, ничего не растёт, никто там не живёт. Даже никто по ним не кочует, нет тут привычных землянину кочевников. Гиблый лес – погибель для людей, но он же жизнь для них. А вот через Лысое поле люди приходили. Пустыня эта с запада подпирается горным хребтом, с востока и юга – землями империи. На юге – земли домов князей Побережья. Разные рыбные и водоплавающие гербы. С востока – князья запада и центра империи. В том числе князя Волка, сюзерена Горы.

– А вы зачем пришли? – спрашиваю.

Переглядываются. Пятый кивает, Молот говорит за обоих:

– Мы с тобой решили идти.

– Зачем? Или вы думаете, со мной будет легко и приятно, малыши? Посмотри на седло, на котором ты сидишь. Не узнал?

– Узнал.

– Они все погибли. Тут все погибли. И ты не думай, что я герой, раз один выжил. Я спрятался. Они умирали, а я смотрел и ничего не делал. Понимаешь? Ничего! Вам лучше вернуться.

Специально так говорю. Слишком героический облик у меня образовался в их глазах. А я не герой. Я скорее антигерой. Злодей. Ну, злодеем чувствовать себя не комильфо. Просто нехороший, вредный дядька.

– Нам некуда возвращаться, – твердо заявил Молот. Пятый кивнул.

Молот вздохнул, глаза его блеснули слезой, стал глухо говорить:

– Отец погиб, Горн прибрал кузню. Женится, сёстры разъедутся. Пламя Гора отправит со своими отпрысками в школу, Росинку сын смотрителя в замок забрал. С матушкой моей. Меня не взяли. Куда мне деваться? Это Росинку они признали. Их кровь, все знают. А я просто смерд. А Горн боится, что я кузню хочу у него забрать, мать не вмешивается, не помогает мне. Что в Медвиле делать? А вот с тобой… Я хочу стать великим воином, как ты.

Я заржал. Долго, громко, до боли в животе. «Потому как был он – ну вааще!» Кунг-фу панда, воин дракона. Ну, не герой я, не герой!

Молот обиделся.

– Я сильный! И я ещё вырасту!

– Дело не в тебе, малыш! Просто я не великий воин. Просто старик, что пытается выжить. Просто старик, на котором свет клином сошёлся. Понимаешь?! Смотри! Нас было больше двух дюжин. Где они все? Мы только один день в пути провели – все погибли. Я в вашем городе и полгода не прожил – все кары небесные рухнули на ваших родных. Я – проклятие, как ты не понимаешь? Лич, повелитель бродяг, паладины, чистильщики, духи, крестовый поход… Что дальше? Мор? Нашествие Мамая?

– Гора сказал, что если бы тебя не было, надо было тебя придумать. А Гора ничего не говорит просто так.

Я сдулся. Посмотрел на Пятого:

– Ну, с тобой и так всё ясно. Ты такой же изгой, как и я. Тебя только мать держала.

– Сгорела его матушка в собственном доме, как и предсказал чистильщик, – ответил за немого Молот. Пятый кивнул. Тоже встал, вытянулся, показал мне мышиный животик своего бицепса.

– Мы с тобой, – с вызовом говорит за обоих Молот.

– Я предупредил, – вздохнул я, – теперь спать. Утро вечеру покажет…

Хотел сказать «утро вечера мудренее» или «утро план покажет», но получилось, как получилось. Я, когда устаю, от перевозбуждения и нервяка заговариваюсь.

Глава 13

А утром и выступили. После недолгих сборов. Почему недолгих? Потому как трофеев образовалось на неплохую роту. А нас – полтора землекопа. И лошадей всех волки местные слопали. Размышлять, что ценное и нужное, а без чего никак не обойтись, но не утащить, можно несколько недель подряд. Потому волевым решением и волшебным пенделем остановил этот увлекательный процесс и выступили в путь.

Куда? Туда. Куда глаза глядят. Надо просто побродить по лесу бесцельно, запутывая следы. Надо усложнить жизнь зондер-команде. А битва план покажет. Археологи потом проведут реконструкцию. Чего голову ломать, если могут сложиться обстоятельства и так, что мы до вечера не доживём?

Дожили. А когда расположились на ночлег под выворотнем, вдруг развернулся «ниппель». Представляете, как я охренел! Дух, кстати, тоже. Значит, не его, рук, хм, дело.

Что это было?

«Я сам в ох… каком удивлении!» – отвечает мне дух.

Почему ты разговариваешь как я?

«А как мне разговаривать? Ты у энергетических сущностей видел серые клетки мозга? Нет? А где тогда я должен был хранить память? Вот у тебя и учусь заново жить».

Эй, душара, уж не собрался ли ты прописаться тут на ПМЖ?

«А можно?»

Нет!

«Жаль. С тобой так интересно!»

Я опять вздыхаю. Может, ты тоже женского рода? – думаю я про духа, поглаживая загривок Кисы. Тварь, хоть и страшная, но ласковая и тёплая. И по-своему красивая. Когда привыкнешь к необычной её морде. И исполняет обязанности разведроты, боевого дозора и боевого охранения в нашей походной колонне.

Душара, если ты ничего не помнишь, как учишь меня магии? Ведь не бывает так – тут помню, а тут не помню.

«Бывает. И магию я вспоминаю очень быстро. Быстрее тебя», – отвечает мне голос в голове.

Вспоминаешь? Быстрее меня?

«Тебе же передал все свои навыки и знания клирик и повелитель разума. А ты не хочешь принять его дар».

Почему это я не хочу? Хочу!

«Хотел бы, принял бы его знания как данность. А ты не веришь. Ты магией пользуешься, а до сих пор не веришь в неё. Нонсенс. Ты неправильный маг! Используя навыки разумника, запер все переданные тебе знания в закрытой области памяти».

Ты сам понял, что буробишь? Используя магию – запер магию? Запер знания, используя запертые знания? Похоже на пожелание возлюбить самого себя. Сдаётся мне, что ты как раз с моим мозгом этим и занимаешься. Потому – пошёл ты!

Будет мне шарады загадывать! Запертые знания. Да и пусть сидят там. Если сам запер, не умея этого и не зная об этом, значит, я сам себе за шиворот по-большому сходил. Уже эквилибристика. Нереально. Если заперто всё на замок – Чес или этот, Старец, это сделали, никак не я, и значит, так надо. Я уже не мальчик, чтобы против ветра плевать. Потому пошло оно, голову этим забивать! Целую жизнь прожил без магии – выживу и дальше, уж как-нибудь! А будет получаться – весьма полезно. Тот же взрывающийся светляк, что я зову СШГ, полезная штука. А сожалеть о не случившемся ещё глупее, чем переживать об уже ушедшем.

Пофигизм не только рулит, но помогает сохранить здравый рассудок и уберечь от напрасных потерь душевной энергии.

Молот, кстати, «ниппель» не заметил, а вот Пятый – ещё как. Весь искрутился.

– Спи. Сейчас моя очередь. Потом тебя разбужу. А ты Молота. «Ниппель» – хрень ненадёжная. То есть, то нет его. Понял?

Пятый кивнул, Молот глазами хлопает. Укладываются. Долго сижу спиной к огню. Не глядя, чтобы глаза не засветить, подбрасываю дрова в огонь. Говорили, что нельзя измененными деревьями топить. Может быть. Но, снявши голову, по волосам слёзы лить?

Идём. Бубню под нос:

Третьи сутки в пути

Ветер, камни, дожди.

Третьи сутки вперёд

Рота прёт наша, прёт.

Пою уже в переводе. У Молота возникает вопрос из разряда трудностей перевода. «Рота» у нас воинское подразделение. А у них – команда наёмников, давшая клятву на крови. Ввиду присутствия магии в этом мире, клятва такая не пустой звук. Таким образом, такой отряд наёмников – братья по крови. Как семья. Вот Молот и спрашивает, когда будем клятву приносить?

Когда послал на хрен, лишь спросил, куда именно идти. Тяжело с ними. Всё у них буквально. Чую, с магами будет ещё сложнее. Пошлёшь мага в задницу, например, а он возьми да и окажись там. И ладно в чьей-нибудь, а если в твоей? Или ты – в чьей-то.

Идём уже те самые третьи сутки. Пора бы уже и определиться с дальнейшим маршрутом. Ввиду того, что до сих пор живы. Провидение будто взяло техническую паузу в раздаче плюшек и оплеух.

Опасностей избегали. Бродяг Киса чуяла издали, обходили. Оказалось, что концентрация бродяг у развалин – нонсенс. Видимо, егеря были правы, и это остаточный свет приманивает неупокоенных, а не получая желаемого упокоения, те становятся агрессивными и за отсутствием мозгов не сообразят, что можно просто уйти бродить дальше. То, как скелеты бродят вокруг развалин, но не входят, напоминает «и хочется, и колется». Их тянет свет, но он же их и колет.

Также стороной обходим места, куда два наших молчаливых ведуна не хотят идти. Сначала такие «минные поля» чует Киса, потом Пятый, и лишь в пределах прямой видимости – я. Я им не верил, и один раз чуть не нарвались на неприятности – очередные развалины так ударили по тому самому месту ниже поясницы, которым, говорят, и чуют неприятности, что уносили ноги впереди собственного визга.

Потому и назвал «минным полем» – ощущения схожи. Туда идти нельзя, там смерть! Теперь верю этим порождениям Гиблого леса. Если эти двое не хотят именно туда идти, то лучше обойти. Умный в гору не идёт, нормальные герои всегда идут в обход – старые истины, давно подтверждённые жизнью.

С едой тоже решили не заморачиваться. Киса исправно таскала мясо. Пятый от некоторых нос воротит, а некоторые жарит на углях и лопает. Про голову и волосы смотри выше. Киса, кстати, обижается, если мы какую-то из её добычи игнорируем, и больше таких тварей не приносит.

С водой вообще никаких сложностей. Снег, ручьи. Про скверну в воде – то же самое, что по волосам и голове, уже выше изложил своё мнение. Мы этой скверной дышим. Она всюду. Легкой дымкой, легкими оптическими искажениями висит в воздухе. Надышавшись за эти месяцы скверны, бояться чуть-чуть её отхлебнуть вместе с травяным взваром? Травы тоже Гиблого леса. Спасёна как раз их и сушила на чай и снадобья.

И всё это как-то обнадёжило, что, может быть, не так страшен Гиблый лес, как его малютки? Получается, не всякое порождение скверны одинаково вредно? Не знаю. Будем посмотреть. Глядишь, и прорвёмся.

А куда прорываться? Восток, юг? В лапы благодарной инквизиции? Осталось решить – запад или север. Так как совершенно нет никаких данных для анализа и выбор сделать не из чего, то нашёл в своих заначках пятирублёвую монету (да-да, наша, рассеянская), загадал орёл-решка, воззвал к давешнему Старцу, бросил. Поймал, хлопнул об руку, а открыть боюсь. Несколько минут сидел, собирался с духом. Гля! Запад. Эти, как их, эльфы местные… а-а, вспомнил – небожители. Ну-ну. Посмотрим.

Глава 14

Долго дело делается, а сказку сказывать надо живее, пока ребёнок не уснул. Не станешь же рассказывать, что вскочил Сашка-дурак на Кису Воробьянинова и поскакал: «Тук-тук, тук-тук…» – и так на двести страниц?

Ну, были у нас некоторые приключения. От тварей отбивались, от бродяг. Каких-то особо злобных или архисильных не было.

Как быстро время летит, как изменчиво восприятие. Ещё недавно мне эти монстры казались неубиваемыми, и биться с ними виделось таким же безумием, как выйти с копьём на БМД-2. А сейчас мы их на троих распиливаем только так. Только куски и клочья летят. То же кино с бродягами.

Молот использует стандартную технику – нас обоих учил Глак. Работаем парой, в связке два щита – два копья-топора.

А вот Пятый – истинный ниндзя. И весь его набор фокусов – будто смотрел эти фильмы с Джеки Чаном. Метательное оружие самых невероятных видов. Отдал ему и свой метательный топор. Подарок Крапа, пусть ему там будет облако помягче. Подарок, память – всё это, конечно, трепетно, но у Пятого как-то ловчее получается.

А эта его штука, похожая на четырёхгранный наконечник копья, но вместо втулки – кольцо? И верёвка привязана. Пятый так ловко управляется с ней, будто у него в руках гибкое копьё. Произвольной длины. Раскручивает, метает, верёвкой притягивает обратно. Получается не только гибкое копьё, но и метательный нож, лассо, цеп – да что угодно! Невольно подумал, что это страшное оружие – прилетит с любой стороны. Пятый стоит перед тобой, а получишь – в затылок.

Отдал ему моток синтетической верёвки из моего мира. Сплёл её со своей. Синтетический канат чуть совсем, но тянется. А это для Пятого трендец всем навыкам. Не рассчитаешь ни траекторию, ни точку попадания. Надо долго привыкать. А сплетённые вместе – и прочно, и не тянется.

Оружие это требует очень долгой подготовки и очень специфических навыков. Но скрытное. Пятый ходит с ним повсюду – никто даже не рюхнул. Заткнул ромбовидный наконечник за пояс, обмотался верёвкой, накинул сверху рубаху – и не догадаешься, что парень тебя с пяти шагов в щель между верхней кромкой щита и шлемом убьёт. На выбор – в правый или в левый глаз. Ниндзюк.

Так он и ходил всегда и всюду – вооружённый до зубов. И никому в голову ни придёт обыскать его. А я ещё удивлялся – как он с маленьким топориком в Гиблый лес ходит. А топор ему нужен был только ветки валежника покромсать.

Так что ребята противников ошелушивают, я – крушу. Получается уже ловко. Стаю осквернённых волков перемолотили быстро. Ранены были только Киса и Молот. В ход пошли эликсиры и мази Спасёны. На Кису действуют так же, как на нас. Всё же хоть и изменённая, но кошка. Живая, теплокровная. С типичной биологией млекопитающего. Только свет её ранит сильнее. Насчёт остальной магии не знаю. Нет данных для анализа. Да-да, я умею не только матом разговаривать.

И вот мы пришли. Даже я чую, что дальше дороги нет. Простым взглядом видно, как от земли парит чёрный туман. А на горизонте – сплошная стена скал прячет вершины в тучах.

Дух в трауре. Говорит, что это не скалы. Это и есть Роща. Дух вспомнил, что бывал тут. Видел величественные древа (именно так – древо), стволы которых не то что обхватить, объезжать надо было неделями. Нижние ветви за облаками. Ветви – с город шириной.

В очередной раз ощущаю нереальность происходящего. Потому как быть такого не может! Это какая высота дерева? А с вершины можно спутники ГЛОНАСС сбрасывать? Не запускать, а выкидывать, как огрызки. Спихнул ногой – пущай весит на геостационаре. Как поправится, на дневной переведём. Или вообще – больничный закроем.

Дух говорит, что только небожители могли сделать такое. Уходя, заговорили древа, и они окаменели. Разрушаясь, стали скалами. Я вспомнил столовые горы у нас, на Земле, так похожие на гигантские пеньки.

Всё, это была последняя капля! Разум мне помахал ручкой и отвалил. Стою, улыбаюсь, как дурачок. Рехнуться можно в лёгкую в этом дурдоме. Властелин колец, фанатики-фундаменталисты, нежить, «Амбрелла», зомби, упыри, призраки, твари из вивисектора, древа до луны, что, струхлявившись, образуют Эльбрус, магия, в которую верить не хочешь, но сам же и используешь.

Остановите эту планету, я сойду! Остановите! Саше надо выйти!

Не заметил, как беснуется Киса, как нервно укладывает связку своего гибкого копья Пятый. Если бы не толкнул меня Молот, то так бы и висела моя операционная система, не справившись с поступившими ошибочными (404, привет!) данными.

– Бой!

Вижу, точнее слышу. Улыбаюсь, щит, шлем, копьё. Вот! То, что нужно!

Нах эти суборбитальные древа вместе со всеми космонавтами, что на них жили! Ушли – туда им и дорога. И нет у меня никакого трепета.

Больно уж меня к ним не располагает соседство их брошенного жилья и непреодолимого курения скверны. Совпадение? Не по-человечески – уйти, загадив всё. И даже если не они всё осквернили, если пешком в космос ходят, если такие древа в скалы превращают, что им – в падлу скверну убрать? Мне не понравилось такое высокомерие. Ладно, на людей вам плевать, привык. Все так делают: подвинь ближнего, нагадь на нижнего – закон курятника. Но экология – это же святое. Святая корова. Потому болт на этих эльфов, зелёной пи… этой, а, ладно – «Гринписа» на них нет!

А вот бой – это понятно. Привычно. Выбьет лишние думки из головы. Бой! Чтоб адреналин жёг, чтобы – кровь, боль, крайнее напряжение мускулов, костей и нервов. Это отрезвляет.

Но сначала одним глазком посмотреть. А вдруг там лич ещё один? Или вообще – дракон? Тогда лишние мысли будем изгонять потом и бегом.

Двое живых людей, третий уже лежит, отбиваются от неведомой твари.

– Дракон! – выдыхает Молот.

– Да? – удивляюсь я. Ну вот – сглазил! Просил дракона? Получите, распишитесь.

Только вот это… эта… тварь на дракона не тянет. Ящерица размером с экскаватор, пасть как грейфер этого экскаватора. Зубастая. Гребни вдоль позвоночника. И по хвосту. Хвост бьёт по сторонам. На нём – какое-то органическое уплотнение типа здорового такого шипа. Вижу, что ребятам в полосатых купальниках, что весело прыгают от ящерицы, удалось ей пустить кровь. Значит, шкура не из крупповской брони. Значит, решаемо. Как раз не зря копьё таскал.

Идём ромбом. Я острие, Молот справа, Пятый слева. Мой щит и его прикроет. Я – его щит. Наш питомец тыл прикрывает. Это не бродяги, она не смылась.

Сосредоточиваюсь. Не зря же всё время блужданий в Гиблом лесу медитировал! Магический шарик свето-шумовой гранаты уже размером с апельсин. Много нас, а он один. И летает уже быстро и довольно уверенно. И теряю я контроль, который концентрация, только в пасти этого ящера.

Взрыв! Жаль, не «Ф-1». Очень жаль. Но ящер забыл про спартанцев, трясёт головой, пятится. Налетаем с двух сторон. Мы и спартанцы.

Спартанцы – потому как зело мускулисты, не слишком одеты и очень брутальные. Как в том кино. И даже круче. Губернатор Калифорнии пьёт валидол. У ребят плечи сразу переходят в уши. А затылок – в спину. Руки толще, чем у меня талия, хотя у меня сильно не шестьдесят. Ширина плеч качков равна их полному росту. Сказал бы, что гориллы, но не шерстяные, ноги нормальных пропорций, длинные, как у нас. Только очень уж мускулистые.

Так вот, спартанцы со своими дубинами – с той стороны, мы с копьями – с этой. Киса прыгает и вцепляется в холку ящера, страстно обняв его за шею, оставляет кровавые царапины.

Ящер рычит, отмахивается лапами, бьёт хвостом. Копьё я засадил ему за лапу, так сказать, под мышку. Копьё вырвало из рук. Удар в щит, лечу кубарем. Запоздало срабатывает «ниппель». Где ж ты был, родной, секунду назад? М-да, с такой защитой только на драконов ходить. «Ниппель» обижается – пропадает. А передо мной безжизненной тушкой пролетает Киса. Гад! Змей-переросток!

Перед глазами проецирую иероглифы, сбрасываю расколотый щит, руками взмахнул, будто это помогает наполнить иероглифы силой. Руками же и направляю СШГ. Ящер увидел мой «заводной апельсин», перестал топтать и рвать спартанца, кинулся на меня, пасть разинул. Спасибо, родной! Весьма кстати ты гранатоприёмник распахнул. Как относишься к взрывам и вспышкам в глотке? Загоняю мяч СШГ прямо в услужливо разинутую пасть. Взрыв!

Прыгаю, перекатываюсь – ящер пролетает мимо. А ящер тупой, два раза удалось проделать один и тот же трюк!

Выдёргиваю топор из-за спины, себя не слышу, но чувствую – ору! Сам себя оглушил СШГ. От отчаяния получилась жуть как хороша. Набегаю, наношу удар топором упавшему ящеру в глазную впадину, закрытую веком. Голова его лежит на земле, но мне пришлось прыгнуть вверх, чтобы ударить сильнее – его глаз был на одном уровне с моими.

Удар бревном сзади, лапой или хвостом – не увидел, лечу через голову ящера. Шмякаюсь об изменённое дерево, с чавкающим звуком ломаю ствол своим телом, падаю, заливаемый то ли соком этого полужидкого дерева, то ли гноем его же. И… не могу встать. Ковыряюсь, ковыряюсь – путаясь в руках-ногах, частях дерева. Никак не определюсь, где верх, где низ. Ноги не слушаются, подгибаются. Как он меня приголубил! Я аж потерялся!

Слышу рёв схватки. Топора нет. Потерял. И палицу. Щита – тоже. Достаю ножи. Булатный из-за пояса, кинжал из ножен, хм, ножных.

В глазах проясняется муть и калейдоскоп. Ящер уже не бегает, не прыгает. Слепо мечется из стороны в сторону, пытаясь зацепить хоть кого-нибудь. Второй глаз ему тоже выбили.

Киса валяется в ауте, звездец котёнку. Пацаны прыгают. Спартанец – один. Домолачивает своей дубиной с привязанным булыжником заднюю стопу ящера. Вот и он получает хвостом и тоже летит. Но приземляется на ноги, вспахав слегка заснеженную почву, прихрамывающим бегом скачет к ящеру, орёт. Отчаянный и удивительно ловкий парень!

Подбегаю, размахиваюсь и всаживаю оба ножа в уже вскрытую Кисой шею, наваливаюсь всем весом, загоняя ножи на полную глубину, тяну вниз, распарывая плоть. Хлынула кровь. Но я опять лечу. Это ящер дёрнулся всем телом, отбрасывая меня. Падаю, кувыркаюсь. Рот и глаза забиты снегом и грязью, что щедро липнут к крови ящерицы и гною древесному.

Пока продирал глаза, дыхательные отверстия и ковылял, хромая всеми конечностями, ящер уже издыхал. Дёргал лапами, мордой, бил хвостом. Но встать не мог. Агония.

Культурист-спартанец, опёршись на свою дубину, тяжело дышал. Молот, стоя на четвереньках, тряс головой, Киса скулила. Жива! Только Пятый методично и даже немного меланхолично пинал острие своего гибкого копья, раз за разом всаживая ромбовидный наконечник в рану на брюхе ящера. С трёх метров. Выдёргивал за верёвку, раскручивал, ловко – ударом ноги – опять отправляя наконечник в полёт. Молодец!

Нахожу своё копьё. Хлам. Треснуло древко вдоль волокон по всей длине. Как веник. Не сломалось только потому, что оковано кольцами. Нахожу топор. Цел. Спешу к недобитку, сбежавшему со съёмок «Парка юрского периода». Бью в горло ящера. Тут шкура светлее, тоньше.

Вот и всё. Пора приводить себя порядок – в крови с ног до головы. И не понятно, своя или ящера. Подрались, называется. Если честно говорить, убились мы об эту ящерицу-переростка.

Глава 15

Пора собирать камни. Молот контужен, но очухается. Синяки, ушибы и прочие не смертельные последствия ударов ящера не считаются. У всех так. Благо, ящер не бродяга. При его массе, когтях и клыках у нас не было бы шансов. Даже если бы он был шустрым, как земные ящерицы, порвал бы. Но ящер был какой-то сонный, заторможенный.

Может, в честь зимы? Хотя зимы, нашей, русской, я так и не дождался. Всё качается маятником от плюс пяти до минус десяти градусов. Ну, по ощущениям. Ни разу не было серьёзного мороза, чтоб деревья лопались и болота промерзали. Вон, даже ящерицы гигантские бродят. Что это за зима, если рептилии продолжают пресмыкаться?

Или он такой тормозной всегда? Тогда не особо опасен. Пара гранатомётов и пулемёт – хана ящеру. В современных условиях – два-три мага.

Обдолбанный стероидами качок подошёл. Благодарит. Колоритный персонаж. Первое, что бросается в глаза – клыки и налитые кровью глаза, отчего даже радужка – вишнёвая. Голос грубый и гортанный. Представляется как Корк. Дешифратор переводит именно так. От слова «корка», что на хлебе, например, но мужского рода. Не кора дерева, не панцирь жука, а Корк. Ну, и мы представляемся, охая и стеная. Качок убегает – один из его соратников ещё жив.

Я осмотрел Молота, Пятого, который вообще легко отделался, благодаря своим малым габаритам и повышенной ловкости. А вот у зверя нашего проблемы. Подставилась под удар Киса – визуально видно, что одна лапа выскочила из сустава. Воет. Но рваные раны – поверхностные. Терпимо и поправимо.

Потому спешу к качкам. А они сдуваются на глазах. Гориллообразные тела – руки толщиной с мою немалую талию – усохли до диаметра моих бёдер. Широченные, бугристые спины и грудь стали вполне человеческими. Клыки, кстати, втянулись в рот, скрылись за губами. И цвет глаз изменился. С вишнёвого на обычный серо-зелёно-голубой.

А дела плохи. Сильно досталось парню. Кровью истекает из глубокой раны – ящер пронзил его гигантским шипом своего хвоста.

Дух мне советует печать лечения света. И я даже знаю, из каких иероглифов она состоит. Никогда ещё не делал, сомневаюсь. Дух настаивает. Утверждает, что я нахожусь в особом состоянии сознания, в боевом трансе, как его называл наш политрук.

Да, необычный был человек. Политику партии доводил очень кратко, но кулаками, потому очень доходчиво. А потом учил нас выживать. Вот от него я впервые и услышал описание подобных состояний. И научился себя чувствовать, научился воевать в состоянии боевого безумия – не теряя голову, не впадая в эйфорию и упоение боем. Странная судьба выпала политруку. Столько лет в лейтенантских званиях на самом передке, «за речкой» – ни почёта, ни наград, ни званий. А погиб глупо. Уже дома, на гражданке, когда вылетел из армии за пьянку. Бухали все, а вылетел он. Пьяный прогревал машину в закрытом гараже, да и уснул. Лёгкая смерть.

Рисую пальцами в воздухе линии печати, чтобы наверняка. Вливаю силу. Вижу, что сработало. Но не помогло. Рана затягивалась на глазах, но полуголый культурист начал орать так, что оторопь на меня напала. Парня корёжило, будто расплавленной стали в рану налили. Рана совсем затянулась, кровь остановилась. А мужик всё равно умер.

Опустошённо сидим с Корком на задницах. Скорбь в глазах здоровяка невиданной глубины. Надо бы его утешить, но любые слова – ветер. Для него. Сейчас. И для меня. Я прыгнул выше головы, освоил то, что было невозможно для меня – и порожняк! Всё впустую. Выложился полностью, а человека не спас. И на хрена, спрашивается, такая магия? Растудыть её в Мадрид!

Из ступора вывел жалобный, почти человеческий крик прирученной твари. Киса! Со стоном встаю. Ох, и досталось моим реликтовым костям сегодня! Сразу напомнили о себе все радикулиты и травмы, аж песок посыпался. Корк закрывает ладонью глаза брату – а то, что это братья, видно стало, как только оба сдулись до габаритов мастера спорта международного класса по спортивной гимнастике. Ну, того, что брусья-кольца. Не обезображенные стероидами и штангами.

Идём к нашей твари, что шипит на Молота и Пятого. Корк ложится на этого изменённого тигра, бесстрашный парень, что-то ей шипит в ухо. Молот и Пятый помогают. Да, верно говорят врачи, что хорошо зафиксированный пациент в наркозе не нуждается. Вправляю сустав.

Не впервой. Я оказание первой доврачебной медпомощи проходил не теоретически, а практически. В боях, в грязи и крови.

Киса раскидывает всех, кто её держал. Но стоит, кажется, что удивлённо. Осторожно наступает на лапу. Опять кричит от боли. Корк с ней говорит. На незнакомом языке. Даже дешифратор бессилен.

Киса опять ложится и даёт себя зафиксировать. Рисую печать, опять пальцами. Но силы нет. Тянусь к накопителю. А политрук был прав, состояние изменённого сознания – штука интересная. В первый раз, когда я забрал силу из светильника, ничего не понял. И потом – сливая силу в накопители – ничего не замечал. Делал, а что делал, рисуя в воздухе микросхемы силовые, не понимал. А сейчас увидел, почувствовал, как это происходит. Понял теоретическую основу. Увидел. Похоже на то, как электрический ток из батарейки протёк через меня, через мой аккумулятор, и запитал электрическую схему печати лечения.

Настолько я был поглощён открытием, что не заметил, как Киса отшвырнула меня, как и всех остальных, не видел её агонии невыносимой боли. Я осмысливал увиденное в самом себе. Правильно говорил политрук, в боевом трансе организм и особенно мозг переходят в особый режим функционирования, сознание перескакивает на качественно иной уровень, даже не на уровень, а в другую плоскость функционирования. И то, что раньше не получалось, казалось невозможным, становится простым и понятным. Конечно, это всё не бесплатно. За всё приходится платить. В такие мгновения организм буквально сжирает себя, сжигает. Но когда вопрос стоит, отдать ресурс организма, несколько лет жизни, или всю жизнь, то вопрос не стоит.

«Ты очень неправильный маг», – вякает дух.

Ага, соглашаюсь. Кажется, я понял, о чём ты говорил.

«Все маги пользуются помощью, костылями. Вербальный способ, мануальный, ритуальный и даже рунный – всё это костыли, подпорки. А ты не веришь в магию, пока не подберёшь её аналог из багажа своих старых знаний. Электрическая сила – лишь часть способа контроля энергетических потоков, лишь один способ воздействия на материально-энергетические структуры», – вещает дух.

Так, ты мне тут в профессора Преображенского не превращайся! Работает, и ладно. А как работает – вопрос десятый. Я тут увидел, как сила ходит по мне. Есть над чем поработать. Плотина прорвана. Потому заткнись, работаем.

Я поднимаюсь на ноги.

А печать лечения оставила на боку Кисы рисунок иероглифов на более белой, как вытравленной перекисью, шерсти. Она же тварь скверны, ей свет не в радость. Ну, не убило же! И залечилась полностью.

Культурист тоже был осквернённым?

Пока голова занята нерешаемыми, а оттого раскорячившимися поперёк, вставшими в распорку в голове, вопросами магии – слишком мало я знаю для анализа, – тело на полуавтомате убивало любопытных бродяг, заглянувших на свет, собирало разбросанное снаряжение, помогало Корку приготовить останки его братьев к погребальному костру, рубило твёрдые изменённые деревья – папоротниковидные, полужидкие, с гнилью просто не горели.

Только когда пламя вознесло души павших в темнеющее небо, я пришёл в себя. Больным и опустошённым. Усталым и разбитым себя чувствовал. Злым и мелочным. Раздражённым.

Прощание не было долгим.

Помогали Корку разделывать ящера. Никто из нашей троицы не знал, что надо брать с него. Корк выломал зубы, отрубил жало от хвоста, срезали вместе, с немалым трудом, признаюсь, эти хребетные пластины, ошкурили. Не полностью. Сняли шкуру лишь с нескольких мест. Выделывать её надо, а как? Пропадёт же. Ну, культуристу виднее. Не время было для вопросов. Время рвать когти. Да, когти ящера вырвали. Потом погрузили всё это на хребет и мужественно направились в отступление на вчерашнее место ночёвки.

Да-да, Корк с нами. Тут вот что получилось – я с сожалением вертел разбитый щит, обломки которого висели только на кожаной подбивке и ремнях, размышляя, целиком в погребальный костёр бросить, или снять подбивку? И увидел застывший взгляд Корка. Не от скорби утери братьев застывший, а именно от щита. Глаза его впились в белую башню, в рисунок.

Ругался я матом, каюсь. Я уже говорил – я был злой. А тут и этот! За…колебало меня это! Совпадения. Встречаем людей у самого порога жилища чертей скверны – и тоже по нашу душу. И черти, и люди. Вот маленький Гиблый лес! И круглый. И этот пришёл за Белой башней!

– Что? Тоже пророчество?

Так и знал! Сон приснился их шаману. Корк назвал его сноходцем. Не знаю, имя или профессия. Так вот, этому нарику, сноходцу, привиделся глюк, что народ их освободит Белая башня. И искать её, башню, надо здесь.

– На, держи, – кидаю щит Корку, – ты нашёл башню. Иди, освободи свой народ.

Немая сцена «Ревизорро». И Елены Летучей.

– А что вы все уставились? Я не башня. Мне этот щит насильно сунули. Как раз чтобы я тебе и передал. Вот тебе щит. Ты теперь Белая Башня. Иди и освободи свой народ.

Не доходит.

– Ещё раз повторяю! Во-первых, я не Белая Башня. Во-вторых, освобождать какой бы то ни было народ от чего бы то ни было мне нет никакого интереса. Совсем. Никакого. Это твой народ. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Или ты правда думал, что всё, мечта поймана за хвост? Нашёл старика и двух детей, и начнётся освободительный поход? А с чего вдруг? Не говоря уже о том, что могут старик и дети. Ничего. А потому – на хрен! Ибо не хрен! Нам это не надо. Тебе надо – бери щит, иди. Освобождай. Это же твой народ!

– А я как это сделаю?

– Почём я знаю? Я не освобождал народов. Ни разу. И не успею. Старый я уже для подобной деятельности. Не доживу.

Корк горестно смотрел на щит, сказал:

– Сноходец не мог ошибиться. Моя судьба здесь. Он так и сказал, что мы тут обретём Белую башню, но нам с братьями это может стоить жизни.

– Они знали, что погибнут, но всё одно пошли?

– Все умрут, – пожал плечами Корк, – они умерли достойно. Их души вознеслись. Позволь мне следовать с вами. Вижу я, что человек ты большой мудрости и большой силы. И ведут тебя духи предков. И присматривает за тобой Отец Небо и Мать Земля. Позволь научиться у тебя.

– Ну, загнул ты, брат! Мудрость какую-то нашёл. Силу. Духов приплёл. Я – просто старик, бегущий от смерти. Но если тебе так хочется, пойдём с нами. Нам же всё одно, куда идти и зачем. Когда бежишь от смерти, важна только скорость бега и маневренность, а не маршрут и состав участников забега. А толпой – веселее.

– Андр, он же зверолюд! – шепчет Молот.

– Ты зверолюд?

– Да.

– Во, блин, удивил! А что это значит?

– Ты человек? А что это значит? – спрашивает Корк, пожимая плечами.

– Молодец! Уел меня. Споёмся! Добро пожаловать в семью. Не-не, не нервничай так. Мы тут от некоторых людей прячемся. Я буду – дед. Ты – сын моего брата, полукровка. А эти двое – мои внуки, твои племянники. Надо имена нам придумать. Нас четверо? Как раз. Сколько у нас ху… худых шпаг? Четыре! Блин, всю жизнь мечтал быть д’Артаньяном! А как же его звали? Ладно, буду Мишей, как Боярский. Шляпу куплю. С пером большим и пушистым. Я – Миша. Миха. Пойдёт? Ты Атос, ты Портос, ну а ты, мелкий, Арамис. Запомнили? А теперь, Атос, рассказывай про свой народ. Будем теперь и мы – зверолюди. Лишь бы не иметь ничего общего с этими ихними пророчествами. Рабы? Весь народ – рабы? Печально. Ну, значит, мы – беглые. Бывают же беглые? Ты же бежал? Да, кстати, и нам бы надо бежать. Столько мяса под боком – жди толпы падальщиков.

Глава 16

Зверолюды. Что за чудо природы – непонятно. Корк на вид совсем обычный. Почти. Немного другие черты лица, чуть другие пропорции, красноватая кожа. Отличия как у разных рас человечества. Правда, похож он на краснокожего индейца. Чингачкук. Ну, клыки чуть больше да чуть острее. Так я лично знаю нескольких земляков с такими же зубами. Вполне себе людей. Один даже еврей. Никакие они не зверолюды. Кстати, голым Корк не ходит. Ему холодно так же, как и нам. Просто у них особенность такая – в боевом режиме, что сам Корк называет яростью крови или кровавой яростью, у них изменяются размеры. Как у Халка. И это только внешний признак ярости. Там всё глубже и сложнее. Потому и раздеваются заранее, чтобы лоскутки не собирать, когда их начинает раздувать. Как такое возможно с точки зрения закона сохранения массы, не знаю. Стоит Корка как следует разозлить – получите Халка. Только не зелёного. И башню полностью не отрывает. Так, чуть сворачивает набок.

Подумал – на такого двухрежимного доспех замучаешься придумывать. Что это? Профессиональное как кузнеца? Почему меня заботит его доспех? Потому что парень мне понравился. Прямой, сильный, открытый, без двойного дна, к чему я уже привык, умный, волевой. Настоящий Чингачкук – вождь краснокожих. Корк говорит, что цвет кожи – это след их нижнего мира. Из поколения в поколение краснота уходит.

Вот жили себе племена на просторе, жили, не тужили. Как водится, детей растили, друг дружку резали. И случилась напасть – открылись порталы в иной мир. И рванули эти рамшины-джамшуды в новую жизнь. Гасторбайтствовать. И как это чаще всего бывает, угодили прямо в рабские ошейники. Как и у всех в этом мире, у их хозяев сложился жуткий дефицит рабочих, крестьян и прочих пролетариев. А буржуев-эксплуататоров оказался избыток. Благо, что в объединённое войско – Ярикрав, будущие хозяева выставили только бездарей, да и то больше пехоту и наёмников. Маги смогли помочь снизить потери от катастрофы хозяевам. Самим хозяевам и их подворьям. Это не спасло остальные земли от гибели. Вот и получилось: генералов полно, магов полно, а работать некому. И вот маги построили портал в один из других миров. Почему называется нижним? Без понятия. А из портала – толпы будущих негров для плантаций. На радость хозяевам, рабы сплошь физически развитые, сильные, выносливые. Привычные к тяготам и лишениям. И лишённые магии, то есть совсем без прослойки офисного планктона, интеллигентов вшивых. На пару десятков тысяч человек – одарённый, шаман, которого и магом считать лестно. Шаманы не могут колдовать заклинания. Их уровень – ритуалы Клема и лечение снадобьями Спасёны. Для этого мира – лохи!

Вот и началась райская житуха у хозяев! Пока фанатики Ордена иглы не расхреначили портал на осколки и не пожгли весь обслуживающих персонал – магов. А потом другая напасть – рабы начали массово эмигрировать в туман скверны. И вот уже под сотню лет там у них в Ярикраве есть такая региональная забава: у буржуев – «поймай раба», а у зверолюдов – «ёжики в тумане». Как кошки-мышки.

Вот так и Корк с братьями встали на лыжи.

Благословил их сам (вы бы видели лицо парня!) сноходец – величайший шаман их народа! Прям бровеносец, Леонид Ильич. О нём было принято так же – восторженно. С бурными и продолжительными. Как было до этого героя анекдотов, не знаю. Но этот четырежды геройный, чудной социальный феномен я застал.

Утром бросил монетку. Потому как мне было глубоко безразлично, куда идти – на север или на север. На запад мы уже пробовали – не пройти. Юг и восток отпали ещё раньше. Но на монетку загадывал север – юг. Монетка и показала – на север.

Идём. Третьи сутки. В пути. Ветер, камни, дожди. Да-да, такая тут мерзкая зима. Дождь. Не-не, после ливней вообще отличная шотландская погода – туман, сырость, с неба слегка моросит. Обычным земным дождём.

А я уже так скучаю по скрипучему снегу! По столбу дыма из печной трубы. Эх, зимушка-зима! Куда я угодил? Понятно, что в полную задницу, но… Потому на север шлёпал по водянистому снегу чуть ли не с радостью. У нас севернее значит холоднее. Надеюсь, тут так же. Если мы не на обратной стороне мира – в Австралии местной, и севернее у них – экватор.

Мы уже совсем освоились в Гиблом лесу. Привыкли к нему, к хищным и ядовитым растениям, к тварям леса. Нам ещё и повезло – мерзкий гнус зимой, даже мерзкой местной зимой, пропал.

Теперь у нас трое нюхачей – Корк тоже, как истинный человек-зверь, чует намного дальше меня. Дальше Пятого. Только Киса затыкает за пояс Корка, но сказать не может, что же именно там, на пути нашем. Ясно, что что-то плохое, но что именно? Обойти надо или бежать прямо сейчас?

– Люди. Живые. Маги. Магией пахнет, – говорит Корк.

Бежать. Люди, да ещё и маги, здесь – только полный «приплыли». Бежим. Бросаем всю поклажу и бежим. Но поздно. Нас грамотно обкладывают. Судя по скорости, они верховые. Причём свежие, отдохнувшие.

Встаём в круг. А точнее, звездой. Спиной к спине. Нас окружили.

Загонщики наши выходят на сцену. Прямо рыцари раннего средневековья. Верхом, при железках.

– Охотники, – с облегчением выдыхает Молот. Официальная версия гласит, что охотники – вне политики. Так то официальная версия, а мы в глухом Гиблом лесу. И эти охотники могут решить, что свидетелей – не надо, тогда…

И дорогая не узнает,

Какой у парня был конец.

Охотники. Тут мир развивался иначе. По крайней мере после катастрофы. Это у нас, на Земле, какое-либо племя могло жить бесконечными поколениями в глуши. Земля – палку сунь, прорастёт. А лес вообще кормилец. Река – кормилица. Лес полон дичи, грибов, ягод, орехов. Река – рыба. Все мужики – охотники. А зачем заморачиваться? Вон она, еда, бесхозная бегает. Много вкалывать не надо. Часок побегал с дубиной – сыт будешь. Жизнь проста: дичь палками бить, от хищников убегать.

В этом мире дичи нет. Дичь тут – люди. Охотиться для прокорма просто не на кого. Съедобные и безопасные животные разводятся людьми и живут в искусственных, высаженных людьми лесах. Под охраной. На таких зайцев, оленей и куропаток охотиться можно только хозяину леса. Он же лорд и феодал. Его величество. Или высочество. Как мы узнали уже, и в Гиблом лесу есть съедобные твари. Но на зайчиков они не похожи. Сами тебя схарчат, не подавятся, только шлем выплюнут. Потом. Может быть.

Охотниками тут называют особых наёмников. Они охотятся на самых сильных тварей. И убивают их. Но не для съедения, а по заказу. За оплату. У них даже своя корпорация есть – гильдия охотников называется.

И говорят, гильдия вне политики. Понимай как хочешь. Значит ли это, что они заказы на лордов не берут или никому не подчиняются? А как такое может быть? Они настолько круты, что отбились от крыши местных авторитетов? Похоже на сказку.

– Чем обязаны, господа? – спрашиваю я всадников, опуская топор.

– Я – Звенящий Ручей, – представился один охотник, выезжая чуть вперёд. Вроде маг, что-то явно цвета магии воды плещется вокруг него в ауре, но одет как воин. Без этих их развесёленьких плащей радужных, вызывающих почему-то ассоциацию с извращенцами из Европы.

– Почему вы убегали? – спрашивает Звенящий Ручей.

– Потому что вы – догоняли. Потому как в этом лесу всё – опасность. Надо принимать бой или бежать. Биться с вами нет желания. Но и просто так мы свои жизни не отдадим, – отвечаю.

– Нам не нужны ваши смерти, старик, – качает головой Ручей.

– Зачем тогда гнались? – спрашиваю.

– Вы – первые живые, кого мы встречаем в лесу в этом году. Даже егерей нет. Вот и стало интересно, кто же так свободно ходит по лесу. И насколько он осквернён.

Понятно. Живыми в этом лесу могут быть только осквернённые.

– Ни на сколько! – отвечаю я и зажигаю на ладони светлячка. – Скверна и свет живут рядом?

– Светляк, зверолюд и тварь в одном отряде? – удивился один из охотников. – Определённо мир изменился! Что дальше? В гильдию придёт учеником тёмный? Я – Дол Клинок, мастер-охотник.

– Миха, старик, – представляюсь. Потом представляю своих спутников: – Это Атос, мой племянник, как ты верно подметил – полукровка. А это мои внуки. От другого брата. Портос и Арамис. Мы тут это… Мимо шли. Проездом мы.

И незачем так ржать! Ну, подумаешь, плохая легенда. Где ж её взять, хорошую? Если сам я – чужак, Корк-Атос тоже. А эти – дети. За тын Медвила носу ни разу не казавшие… Ну – я вспомнил про Пятого, – в других городах не бывавшие.

– А если честно?

– А если не приставать? Вам-то что? Шли – идите дальше. Мы тоже. Идём себе, никого не трогаем. Мы вас не видели, вы – нас.

Зашептались. Ещё раз повторяю, что никто никого не видел.

– Интересная вы команда, – говорит Ручей. – Клирик, что прячется в Гиблом лесу. Зверолюд со знаком из многих пророчеств. И недавней чужой историей. Сыновья медвильских оружейника и егеря.

– Говорят, что охотники вне политики, – напоминаю я, сжимая топор.

– Так и есть. Но не знать, что происходит в мире, это верный способ оказаться в этой самой политике по самые уши, так, старик?

– Нет, не так. Вы обознались. Мы не те дроиды, которых вы ищите, – отвечаю я.

– Мы вообще не ищем «дроидов», – улыбается Ручей. – Мы тут… Как ты сказал? А, мы проездом. У нас есть хороший заказ. Потому спрашиваю: ваш путь случайно не совпадёт с нашим?

– Достопочтимый Ручей, – вот так вот вежливо начинаю я. Я всегда так начинаю посылать. – Мы не принимали никаких заказов. Мы сами по себе. Не могу я взять в толк, зачем вы всё это говорите? Пути наши сошлись случайно, надеюсь, без происшествий разойдутся.

Дол Клинок спешивается, снимает шлем. Суровое лицо, типично офицерское. Не знаю, как это описать, но у капитанов-майоров линейных рот-батальонов появляется нечто общее в лицах, взглядах. У штабных – нет. У штабных другое в лицах. У этого – лицо комбата. Этакого усреднённого. Дол говорит:

– Сдаётся мне, что не случайно Триединый нам в этом богопротивном месте послал клирика. С командой. Которые несли на себе жало зелёного дракона. Его вы тоже не видели?

– Нет. Мы лишь подобрали бесхозное. Что добру пропадать? Но это наше. Вы освободите нам путь, или нам начать драку?

Охотники заволновались, кони под ними заходили на месте. Туда-сюда.

– Нет, – качает головой Ручей, – приношу извинения, если меня не так поняли. Мы предлагаем вам присоединиться к нашему отряду. Готовы дать клятву на срок этого задания. И навсегда – что не выдадим вашей тайны.

– С чего вдруг такая щедрость? – спрашиваю.

Охотники переглядываются. Говорит Дол, что всё это время пытливо смотрел в мои глаза:

– Мы работаем без заказа. Всё это внутреннее дело гильдии. В общем, пропали наши люди где-то тут. И скорее всего пропали потому, что нашли то, что искали. Мы собрали всех, кто был. Но этого может быть мало. Четыре человека и прирученная тварь в полтора раза нас усилят. Я про ваш отряд. Согласны на разовый договор?

– Вот так вот первому встречному предлагать договор? – удивился я.

– Ну, мы тоже не слепые. И не дети, – бурчит ещё один охотник. – Видим ваши трофеи, видим, что добыты они вами в бою. Видим, что твари леса вас не сильно беспокоят, если вы к людям не выходили неделями.

Говорит опять Ручей, потому как Дол, кивнув магу, выпал из беседы, взгляд отсутствующий:

– Нам надо проникнуть в катакомбы. Слишком много бродяг. И бродяги странные. Мы охотники, но не самоубийцы. У нас нет клирика. Без чистильщика не пройти. И тут встречаем отряд живых, ты показываешь, что владеешь светом.

– Да? Странные бродяги? Беззвучным криком слабость не нагоняют? Или визжат, как остальные? – оживился я.

– Вы встречали таких? – Ручей вскинулся, Дол всё так же задумчиво отрешён. Или сосредоточен на чём-то другом. Смотрит на меня расфокусированным взглядом.

– Встречали, – говорю я. – Много людей потеряли. Егеря Медвила сказали, что это не бродяги. Это осквернённые поднятые. У них есть поводырь. Все они связаны. Работают командой, как люди. Недостаток ума компенсируется поводырём. Да, такая деталь: когда их порубишь на куски, они обратно склеиваются. Поводырь очень силён. Он не бродяга, не скелет, но и живым его назвать сложно. Очень силён. Магию применяет. Черные сгустки этакие кидает. Как шар огня, только из копоти, как из густой скверны. На поводыре мощный щит из этой же мерзости. Одним словом, с наскока не взять. Все медвильцы об поводыря и убились.

Охотники сильно призадумались. Долго совещались. Команда у них хоть и собрана впопыхах, как они говорят, но сильная. Пять воинов. Если бездари стали охотниками, это очень умелые воины. Четыре мага. Ручей – маг воды, один воздушник, один маг земли и один маг жизни. Походный госпиталь.

Нас он излечил быстро и безболезненно. Вот это настоящее волшебство! А не то, что я сотворил с Кисой и братом Атоса-Корка. Блин, как хорошо-то стало! Ничего не болит, даже усталость пропала.

Прислушиваюсь к жарким спорам охотников. Типичное «и хочется, и колется». Так и решились на промежуточный вариант – поглядеть одним глазком. А вдруг нет там никакого поводыря? Бродяг, даже апгрейденных, охотники совсем не боятся.

Так сказать, подписываем договор о намерениях. Если будет добыча, делится по кодексу наёмников – на каждого вступившего в бой. Не на выживших, а именно на пришедших на поле боя. Если уйдём ни с чем, охотники возжелали нас проводить. Или отконвоировать. Понимай в меру своей паранойи.

А почему мне отказываться? Если нам всё одно, куда идти и где помирать? Корк хотел научиться, как освободить свой народ? Учись независимости у охотников. Молот хотел стать великим воином? Учись у лучших воинов – у охотников. Пятому, как и мне, фиолетово, куда идти и зачем. День прожили – слава богам! Единому или Триединому – тоже фиолетово. Я вообще атеист. Так меня воспитали. Советский Союз – страна воинствующих атеистов. Воинствующим я уже перестал быть – каждый волен заблуждаться в своих ошибках, мешать людям верить в тех богов, в каких они хотят, не буду. Если они и мне не мешают не верить в богов. А есть жизнь на Марсе, есть боги, или всё это обман – параллельно, перпендикулярно и начхать!

А Кису вообще никто не спрашивал. И не ответила бы. Идёт туда, куда идём мы. Зачем? Не понятно. Что она таскается с нами? Приручилась?

Идти с охотниками было не в пример легче и веселее. Поели нормальной еды. Это жаренное на углях мясо тварей без соли – уже в печёнках!

На привале охотники нам помогли починить броню и оружие. Как у любого уважающего себя солдата, у них были походные ремкомплекты. Атос с помощью Камня – мага земли, починил щит, разобрав запасной щит охотников. Обтянули его подбивкой моего щита и сыромятной шкурой ящерицы снаружи. Охотники говорят, обладает эта шкура слабым антимагическим свойством. И лучше бычьей по защитным свойствам. Главное, этот дурацкий белый рисунок больше не маячит на глазах, не тянет на меня неприятности, сгорел в костре, согревая нас. Камень спросил, конечно же, откуда щит. Атос с честными глазами, даже не моргнув, сказал, что нашёл. Шёл, шёл и нашёл.

Щит получился очень тяжелым. Я бы такой не стал брать в бой. Но по Корку не заметно, что щит нестандартный. Ему и заднюю бронестворку БМП дай – побежит. Сила в этом зверолюде невероятная!

Я насадил наконечники копья на новое древко. Круглое. Только теперь заценил удобство овальной рукояти. Укрепить древко кольцами, как на предыдущем варианте, в походных условиях было нереально. Нужна мастерская. Теперь – просто копьё, а не смесь копья и меча, насаженного на длинное древко.

Молот тоже починил свой щит и заточил оружие. Своё и моё. У него получается быстрее, ловчее. Сын кузнеца.

Охотники переглядываются меж собой. Но пока молчат, молчу и я. Но сплю вполглаза в обнимку с заряженным особой стрелой самострелом. Перстень у меня тоже заряжен. Не знаю, как моя слабая сила скажется на мощности этого волшебного бластера, но слил силу именно в перстень, а не в накопитель. Тем он и отличается от накопителя – в перстень силу влить можно, взять нельзя. Только излить через заклинание, то есть лазерным лучом, что Гора назвал стрелой огня.

Обошлось. Никого из нас даже на караул не будили.

Глава 17

Утром Ручей раздал нам амулеты. Говорит, от того самого ультравизга, что вызывает слабость и оцепенение. Ещё один защитный амулет. Говорит, что это щит воздуха и что он должен выдержать одну магическую атаку. Активируется сам, когда эта атака начинается. Надо бы разобрать этот щит воздуха на компоненты. Особенно его самоуправление. Вдруг пойму, почему барахлит «ниппель»? Мысли душары уже кажутся моими собственными.

Выдвинулись. Наша цель – этакий здоровый холм с зевом пещеры или шахты. Вокруг – военизированная охрана. Скелеты вооружены, со щитами. Один даже с луком, но не натянутым, без тетивы, – вообще умора! Как он стрелять собрался? Зачем таскает бесполезную палку? На черепушках скелетов – шлемы, на костлявых телах – кольчуги.

Смотрю глазами духа. Говорю Долу:

– Вижу нити скверны. Уходят в пещеру.

Охотники собирают «летучку». Старший над всеми – Дол, но Ручей – авторитет не меньший. Потому всюду лезет вперёд. Но последнее слово всё одно за мечником. Слушаю, но не встреваю. Понятно, что перебить скелеты снаружи для них как два пальца об асфальт, но вот сунуться в шахту (это, оказывается, шахта) – глупо.

– А если выманить? Станет проще? – спрашиваю, умаявшись слушать второй круг одних и тех же доводов и возражений.

– Выманить? – спрашивает Ручей. – Часть бродяг, конечно, вылезут. А эта тварь?

– Там у себя он хозяин. Темнота, узкие, неизвестные тоннели. Если бы удалось выманить, было бы легче, – кивает Дол. – Только он не выйдет.

Ну, одного мы с Ростиком завалили не в подвале, а вполне себе под пасмурным небом.

– А чтобы совсем им было интересно, давайте ловить на мормышку, – говорю. – Мы с ребятами атакуем этих, что снаружи, и громко оскорбляем хозяина. Вы прячетесь. Будете засадным полком. Как нас совсем будут убивать – вмешаетесь.

Предложение было принято, но с поправками – маги и два бойца прячутся, трое с нами. Киса вообще осталась в лесу, не в силах приблизиться к дышащему скверной зеву пещеры.

Дол с нами. Засадой командует Ручей. Дол выстраивает наш отряд в некий строевой порядок, распределяет, где кто стоит, как кто двигается и как кто действует. Отдал арбалет Пятому. Стрелять велел только особыми болтами и только в кукловода.

Выходим. Как по команде, скелеты разевают пасти в разной степени сохранности и обрушивают на нас свою почти беззвучную акустическую атаку. Ручей не обманул. Амулет реально помогал. Не надо зажимать кулаком это самое место от враз ослабевших мышц кишечника. Вполне терпимо переносится. Даже руки не дрожат. Ноги держат вполне твёрдо. В прошлый раз я ускрёбся штаны отстирывать и натёр всё, пока в них бегал в бою. Стыдно признаться.

Бродяги атакуют не так, как обычные. Обычные увидели – бегут в атаку. Можно по одному перещёлкать. Эти напали разом все, скоординированно. Грохот столкновения оружия и щитов. Нас семеро, их вдвое больше. Нам любой удар критичен. Им – только моей булавой. Да ещё удар вздувшегося Атоса и его палицы – просто разметает скелеты, как кегли, щиты крушит, как карточные домики. И это обговаривали, учли при планировании атаки.

Охотники всё же до чего ловкие бойцы, восхищён! Обрубают скелетам руки, сбивают с голов шлемы, раскрывают противников, Корк разрушает щиты, я глушу булавой. Один удар – мерзость копоти скверны покидает кости.

Казалось, бой длился полчаса, не меньше. Но я не новобранец, знаю – тут и минуты не было.

– Как будем выманивать? – спрашивает Дол, с сожалением глядя вдоль лезвия своего меча – затупил клинок и появились свежие сколы. Меч у Дола, кстати, необычный. Метровый клинок к концу не сужается, а на одной стороне утолщается. И весь клинок слегка изогнут. Этакий гибрид полуторного меча, палаша и сабли. Не знаю, как такой вид называется. Ясно, что рубить им намного удобнее, чем прямым полуторником. А вот насколько легко фехтовать и колоть?

– Вежливо. Позвоним в дверной звонок. Или в дверь постучим. И спросим, не желает ли хозяин лично встретить дорогих гостей, – отвечаю.

Создаю свою СШГ, запускаю её в зев пещеры. Как только потерял тускло светящийся шар из виду, взрыв и вспышка. Коптящее марево на входе развеяло. А из катакомб – вой тысячеголосый.

– Нас услышали, – говорю я, – сейчас будут встречать, показывать местное гостеприимство.

Дол меняет построение. Треугольник охотников встаёт против зева пещеры. Мы – за ними. Вторым эшелоном. Почему так, понял, когда повалила река скелетов. Тройка охотников, как ножи в блендере, крутились вокруг центра построения, перемалывая скелеты в труху. До нас долетали уже обрубками. Мои ребята их ещё обхаживали, я – гасил.

Чуя усиливающийся гул из пещеры, бросил туда ещё СШГ. В замкнутом пространстве сработало просто отлично! Мало что побило скелеты, которые попали прямо под взрыв и вспышку, так ещё и оборвало нити управления теми, что были уже снаружи. На мгновение скелеты замерли, как роботы, у которых пропало соединение с вай-фаем. А нам много и не надо. Наша костемолка как раз набрала обороты!

– Вот теперь мы его разозлили! – кричит Дол, отпивая из флакона. Остальные охотники – тоже. Бухнули для храбрости.

Из жерла пещеры опять повалили вооружённые скелеты. Блин, они даже по потолку, как пауки, ползли! Я кидал в них гранаты, бил, прыгал, уворачивался, опять бил.

– Отходим! – кричит Дол.

Давно пора! Эта тварь уже на выходе. Вон как ревел на мою очередную петарду!

И вот он выплывает. Как айсберг из тумана. И тут я понимаю, как мы попали! Тот, что встретился нам у развалин, пацан против этого.

Закутанная в густые клубы скверны тварь летела над землёй. Не фигурально, а натурально – как катер на воздушной подушке скользил над землёй, не касаясь её ногами! Тоже с мечом. Весь меч такой волнистый, горит чёрным пламенем, как покрышка автомобильная. И нет Ростика с его «Да будет свет!».

Кукловод замер, разглядывая нас. Кинул ему в мерзкую харю петарду. Вспышка разорвала пелену мрака, испарила скверну перед его лицом. Мы увидели чёрные глаза. Ну, реви, реви! На ещё!

– Получи фашист гранату! – всегда мечтал ляпнуть это. Из детства что-то тёплое, придавшее сил и уверенности в себе. А в данном случае по-русски, как маскировку под вербальную магию.

Повелитель бродяг летел на нас катером на воздушной подушке, но нарвался на удары. Вступили в дело наши маги. Кукловода словно били пыльными мешками – во все стороны летела пыль, водяная взвесь, дым, скверный смрад. Я открыл канал подпитки из накопителя, стал закидывать поводыря вспышками своих магических петард, Пятый – стрелами.

Пока маги и я вели артиллерийскую дуэль с танком противника – с поводырём, воины крошили скелеты, защищая нас, магов. Вижу, как воздушник валится, закатив глаза, – минус один. Маг земли создал (как? не верю!) вокруг твари решётку из каменных клыков, тоже падает. Над ними склоняется маг жизни. Он не боец, он госпиталь. Карета реанимации.

Остались только я и Ручей. Из магов. Остальные воины, даже раздутый избыточным внутренним давлением Корк, бессильны перед тварью и его магией. Я бегаю восьмёрками, прыгаю с перекатами, уворачиваясь от обстрела кукловода его смрадными снарядами, молочу в него своими петардами. Да, взрывы изрядно срывают с него копоть скверны, вижу, как от вспышек тлеет его плоть за щитом смрада, торчат перья стрел Пятого в его теле, но щит на месте, мечом он машет будь здоров – одного охотника развалил в поясе на две половины. И продолжает швыряться шарами скверны. Ручей, не в силах прикрыть своей защитой всех, пошёл в ближний бой. С его рук стекли две струи воды, свитые в плотные жгуты. Стегает ими поводыря, как кнутами. Но щит скверны держится.

Тогда я тоже приближаюсь. Как бы ни было мне страшно. Булавой отбиваю меч бродяги от Пятого, рассыпаю скелет на кости. По пути. Пятый уже бросил арбалет – особые стрелы уже все торчат в теле кукловода, а обычные не пробивают магический щит. И против бродяг стрела слаба.

С рёвом пламени надо мной проносится меч твари – едва сумел пригнуться. Опять сую кулак в морду поводыря, что на меня не смотрит – глаз не сводит с Ручья, который хлещет тварь магическими кнутами.

– Пшёлнах! – реву я.

Визг твари выключает мне звук полностью. Щит лопнул, не выдержав импульса белого лазера. Вместо левого глаза поводыря – сквозная дыра. Тут же кнут Ручья отрубил левую руку чуть ниже локтя. Ревущий меч пронзает мага воды, они горят. И меч горит, и Ручей. Я опять становлюсь молотилкой зерноуборочного комбайна – осыпаю кукловода ударами булавы, ядовитыми для него, двумя руками, отбросив очередной разбитый щит. Тварь горит, как и Ручей. Ломаю кисть поводыря, выбивая меч, что падает на землю, тут же погаснув.

Тварь наносит мне удар обрубком левой руки. Не успеваю увернуться. Слышу хруст, задыхаюсь от волны боли, правая рука в минус, но перехватываю булаву в другую руку – бью и бью. Левой рукой совсем не то – ни силы, ни скорости! Он разевает пасть, хочет меня укусить. Создаю петарду СШГ прямо у него во рту, забиваю её глубже булавой. Удар твари ногой в левый бок выбивает из меня воздух, а удар коленом мне в живот подбрасывает вверх и выкидывает из сознания.

Глава 18

Очнулся оттого, что кто-то тёр наждаком моё лицо. Тварь! Киса! А наждак – язык гигантской мутировавшей кошки. Я живой!

Вижу осунувшееся лицо мага жизни. Осматриваюсь. Рядом лежат Молот и Корк. Пятый – без единой царапины – поит их. Живы. Мои живы. Живы Дол, маги жизни, земли и воздуха. Ручей – погиб. Погибли трое мастеров-бойцов. Минус четыре.

Молот с удивлением рассматривает свою руку. Судя по ровному срезу и отсутствию кольчуги и рукава куртки ниже среза, руку припаивали обратно. Силён лекарь!

Сажусь, щупаю себя. Правая рука покалывает иголками, но работает. Как и не было перелома. Он же мне чуть её не оторвал!

– Благодарю! – хриплю я.

Маг жизни кивает. Смотрим вместе на тела погибших. Тут даже такой сильный волшебник не смог справиться. Два бойца расчленены на части, один попал под шар скверны – ему пробили сердце и голову отрубили сами охотники, пока их брат не переродился. Ну, и Ручей. Выгорел, как соломенное чучело. От скверного пламени. Потому голова его отделена. А сердце – сгорело. Волнистый пламенный клинок поводыря как раз сердце и пробил.

– Очнулся? – спрашивает пошедший Дол.

– Угу, – киваю, – как тебе хозяин здешних каменоломен?

Дол вздыхает:

– Познавательно. В гильдии будем бой разбирать. Не один раз.

– Можно сделать так, чтобы обо мне вообще никаких воспоминаний не было?

Дол долго смотрит мне в глаза. Грустно улыбается, садится рядом. Маг-лекарь кивает, уходит. Видя это, отчаливают и Атос с Портосом – ну, Крок и Молот.

– За эту тварь можно было бы неплохое вознаграждение стрясти с властителя. Но Порубежье сейчас пылает. Медная Гора поднялся на дыбы. Властители Пограничья встали за него. Горох забился в свой замок и всех посылает в пустоши. Волк объявил выходку Горы личным делом самого Горы и запил. Войска его стоят на местах постоя, не принимая участия в войне. Ну, так говорят. На самом деле казармы пусты. Все уже у Медной Горы. Горе не до нас и тварей. Да и война – это дорого. Не даст он денег. Горох пошлёт к Горе или Волку. Горох уже понял, что недолго ему осталось – зачем платить нам? Волк пьёт. Или делает вид, что пьёт. Денег тоже не получим. Вот и получается, что потеряли мы братьев из простого познавательного любопытства.

Ага, и для этого ты мне сейчас выдал весь расклад по Волчьему княжеству.

– Гильдия вне политики, – напомнил я.

– Ты не гильдия. Не дёргайся, старик. Я гильдия. Я – мастер-охотник, рука гильдии, и могу говорить от её имени. Гильдия не будет никаким образом препятствовать тебе, если ты не будешь затрагивать её интересы. И помогать не будем. О старике с фамильным перстнем Медной Горы, крушителе архилича и повелителей мертвых, о щите с башней, о сыновьях медвильских егеря и хранителя, о зверолюде от нас никто не узнает. Мы вне политики. Но мы должны знать многое, чтобы не оказаться в политике по уши. На время этого рейда у нас договор. Потом мы забудем про тебя. Повелителя убил Ручей.

– Амбиции мне нигде не жмут, – отвечаю, понимая, что хабар с кукловода гильдия себе забирает, нам бы стрелы особые не прощёлкать, – за открытый разговор – благодарю. Зла гильдии причинять не собираюсь, ваши интересы мне не интересны. Я просто иду мимо.

– Просто проходя, ты убил тварь, о которой никто не слышал.

– Это уже второй. И этот намного сильнее. Первого убил егерь Ростик. Посмертным заклинанием «Да будет свет!» своего амулета.

– Ростик? Жаль. Я знал его. Как и его друга, отца вот этого твоего шустрого внука, немого. Да, Пятый? Смотри, слышит нас. Я сам из егерей. Наставником был этим двум оболтусам, до того как стал учеником охотника. Потому как человеку, не как руке гильдии, мне небезразлична судьба этих людей. Ты понимаешь меня, старик? И, да, про тебя уже забыли. Потому имени твоего уже не помню. Ручаюсь за всех присутствующих охотников. Но сейчас надо доделать то, ради чего мы и пришли сюда. Пошли в пещеры.

– Пошли. А что вы тут искали?

– Руду. Рубиновую сталь тут добывали до катастрофы. И, как видишь, сейчас. Хм! Бродяги добывают руду. Это важно.

– Чем так хороша эта сталь?

– Магическая сталь. Лучший материал, не кристаллический, для заговоров, для артефактов и артефактной брони. Заговаривается хорошо, заклинания держит, не разрушается содержащейся стихией магии. Магическое оружие, амулеты, заговорённая броня. Броня получается хорошая. И оружие. На оружие всё же лучше изумрудная сталь, но и рубиновая всяко лучше самой хорошей оружейной стали. И всё же рубиновая сталь – магическая. Это самое важное её свойство. Всё остальное – приятные дополнения.

Потерянные бродяги забытыми дроидами стоят в подземельях. Пока нас не чуяли. Но нападают разрозненно, потому угрозы не представляют. Они стали просто бродягами. Привычными. Хотя визжали так же – ультразвуком, а не высокочастотным визгом.

– Смотри, склад! Крицы подготовленные! – удивился Дол.

– А у поводыря и его дроидов оружие было обычное. Ржавое. Даже его горящий меч не из этой стали. Не для себя они добывали, – говорю я. Я – капитан Очевидность. – Не для себя.

– Для кого? – задумчиво тёр подбородок Дол.

– Вот главный вопрос, рука гильдии. На клеймо это внимание обрати. Твари скверны треугольники тискают на слитки. А? Каково? А я дальше пойду. Мне интересно, на чём эти слитки отливали? И как выплавляли из руды?

Дол хмурится, смотрит на оттиск, получившийся от заливочной формы, на меня.

– Да. Если мы в это влезем…

– Пошли, швейцарец ты наш нейтральный. Печи искать. Переплавлять надо слитки. Или запаивать оттиски. Иначе весь ваш нейтралитет псу под хвост пойдёт.

Были печи. И был уголь. И был маг воздуха. Он сильно ругался, что такой великий волшебник исполняет функцию простого компрессора-киловаттника. Рубиновая сталь требовала очень высоких температур для расплава. Термометра не было, но по ощущениям намного выше температуры плавки обычной стали. Потому без интенсивной подачи воздуха нам не справиться.

А как плавили мертвяки? Правильный ответ – никак. Они бы сюда войти не смогли. Тут стены фонили. Их освятили. И стены, и всё оборудование. А кто плавил, и когда? Понятно, что недавно – пыли мало на всём. Даже слоя не образовалось. А вот кто именно работал тут? Какая связь между неведомыми литейщиками, треугольниками Триединого бога и нежитью скверны?

Не интересно. Пусть, вон, у охотников, магов и их гильдий голова трещит.

Пока мы, то есть я, Молот, Корк и оба мага стихий, переплавляли слитки и руду в подготовленные магом земли песчаные формы, Дол, Пятый и оставшиеся охотники охраняли наш труд и покой. А вдруг хозяева слитков вернутся?

Маг земли, в отличие от воздушника, не возмущался, что магичит в производственных целях. Ему было интересно и даже немного азартно. Он и меня научил вербальной форме контроля силы земли, которой во мне были сущие крохи. Учил впрок. Пока мне не хватало силы, чтобы создавать заклинания голема, каменной формы, каменной кожи, летящего камня, шипов земли. Посмеивался, но охотно открывал свои секреты. А что смеётся? Что у меня не получается? Так и я его уел – наработки Клема по структурным перестройкам металла ему были в диковинку. Как и мне. И так же, как и у него, не получалось ничего у меня.

Всё же у нас с Камнем сложился полный консенсус, как говорил один меченый персонаж. Грех было не воспользоваться такой возможностью – маг земли мог создать любую отливочную форму и какими-то магическими силовыми полями мог направить расплав туда и так, как нам было нужно. Потому всем присутствующим были отлиты щиты, шлемы, нагрудники, поножи и наручи из сплавов рубиновой и обычной стали прямо по натурным образцам. Камень просто был в шоке, что сам не додумался до такого. Как боевик он в силу своей стихии слабее остальных. Неверно выразился, не слабее. Его стихия – медленнее. Его заклинания – разрушительнее, но сложнее в контроле, требуют больше времени для сотворения. Потому маги земли – специалисты осад, а не скоротечных сшибок. А о таком применении дара маг и не слышал никогда!

Рубиновая сталь, может, и не была прочнее обычной. Она была легче. По удельной плотности – как дюраль. Но красноватая, как сплав с медью, с радужным переливом. Что за химсостав, да и железо ли это вообще, сказать не могу. Химлаборатории нет. А чутьё металла, которым я гордился, сходило с ума. То есть с подобным металлом или сплавом я столкнулся впервые. Что её называют сталью, хоть и рубиновой, ничего не значит. Они и титан какой-нибудь лунной сталью обзовут.

Сталь рубиновая – магически проводимая. Вязкая. Не ржавеет вообще. Сразу покрывает сама себя какой-то тончайшей микроплёнкой, невидимой глазу, только маг земли её и ощутил. Плёнкой, которую Камень назвал алмазной. Потому и сплавляли с обычной сталью, когда лили не в слитки, а заготовки под конкретные вещи. Так больше в объёме получается, да и надёжнее, что ли? Обычной стали с бродяг собрали – мама не горюй! Готовые изделия получались тоже нержавеющие. Так маг земли сказал. Проверять его слова будем позже – жизнью.

Имея двух магов, работать металлургом – кайф! Никаких тебе вредных примесей в расплаве, никаких газовых полостей в отливках, никакого внутреннего напряжения отливок, трещин, расслоения, неправильных усадок расплава – маг земли силой своей стихии полностью контролировал весь процесс. А это вообще-то нетривиальная задача – отливка брони по формам тела. Не танковую броню льём. Тут толщина – мизер. При приличных площадях.

Обычно броню доспеха изготовляют кузнецы, молотами придают нужную форму прокатному листу стали. Но имея двух магов, решили попробовать. Идею подкинул зверолюд, которого маги считали тупым человекоподобным говорящим животным. И этим он их уел.

Корк-Атос, разливая сталь по формам слитков, попросил отлить ему щит из этой стали. Загорелись идеей, отлили. Толщиной как гаражные ворота. Ни один человек не возьмёт такой щит в бой – рука отсохнет его просто нести, не то что махать, защищаясь. Блин, как броня какого-нибудь бронетранспортёра! Но Атос-Корк просил именно такую.

Дальше – больше. Шлем. Коль уж получилось отлить щит, может получиться отлить заострённую полусферу шлема? С личиной оскаленного медведя. Получилось. Потом – нагрудник. Потом – поножи и наручи. Потом – наплечники. И всё это по размерам зверолюда в его боевой форме – когда раздувается до размеров Халка. Нет, рост не меняется, а вот толщина мышечного каркаса и их состав – ещё как! Чтобы Корк не худел, пришлось его злить. Я пробовал его бить – не помогает. Даже обидные пощёчины. Смотрит только глазами побитой собаки. Тогда маги стихий и Дол стали стендапить про его расовую принадлежность и обсмеивать все расовые штампы зверолюдов – их тупость, толстокожесть, возможность спариваться с домашними животными. И с не домашними. Это помогало. Раздувало от злости Корка до предела. Когда сняли мерки, извинились. Потом опять довели его до белого каления – примерили, извинились. Надо отдать должное выдержке Корка. Злился, впадал в ярость, но не в безумие, не кидался в драку. Могу только представить, как ему хотелось запихать шутников в домны и отлить из них же слитки.

Позавидовали дружно доспеху Корка, захотелось и себе такой же. Но полусантиметровую броню на себе таскать никакой хребет не выдержит, это надо родиться зверолюдом. Попробовали более тонкие отливки. А это очень и очень непросто – пролить фигурную заготовку нагрудника, например, с его поперечным сечением и анатомической, пусть и упрощённой формой. Да ещё и толщина разная – от центра нагрудника к краям. Камень – молодец! Без его таланта и трудолюбия бросили бы всё. И закончили бы все работы за два дня. Теперь Камень себя смело может называть мастером-артефактором. Такие доспехи – уже артефакты. Шедевры неповторимые!

Девять дней мы работали в этом подземном металлургическом комбинате. Пока уголь не закончился. С переливкой слитков справились в первый же день, остальное время изображали из себя Магнитогорский металлургический комбинат и Танкоград. Потом связали заготовки в багаж – использовать сразу не представлялось возможным, доспех – это не просто фигурно-изогнутая пластина стали. Это сложная конструкция. Вот до конечного товарного вида и будем доводить. Позже. В подходящих мастерских, где есть нужный инструмент и материалы – ремни, подбой, клёпки и всё такое. Тупо не держатся доспехи на нас. Даже щит Корка – просто лист стали, нечем держать в руке. Ну, ступили мы, не догадались рукоятку литую предусмотреть. Верёвочная конструкция, что мы соорудили, смех сквозь слёзы. Будто стальной щит засунули в авоську.

Авоська. Блин, ностальгия. Я – помню.

Инструмент мы тоже отлили. Из той же стали – на две трети рубиновой. Лёгкие, прочные, нержавеющие. Те же заготовки под пассатижи, мой давешний бзик. Но в том-то и дело, что заготовки. Их ещё обработать надо. Занялись этим, когда поняли, что уголь – тю-тю. На остатках топлива и сплава делали инструмент. Поздно вспомнили. Слишком поздно. Как говорил классик строительства социализма в отдельно взятой стране, делать надо не производные, а производить средства производства. То есть не рыбу, а удочки. Вот! Только вспомнил я великого, когда уже средства производства иссякли. И наступил топливно-энергетический кризис. Одним словом, не стало угля.

Глава 19

После схватки с кукловодом, на эйфории от богатой, почти бесценной добычи казалось – нам море по колено. Сам же себя и отдёрнул, когда выстроили навьюченных коней в походную колонну.

Напомнил Долу про треугольники на слитках. Дол кивнул, исподлобья осмотрел лес, повернул стопы свои на север.

– Круг сделаем, – говорит, – ты не против?

– Нет. Нам чем севернее, тем приятнее. Люблю мороз.

– Недолго осталось. Смотри, капель начинается.

– И это – всё? Вся зима?

– А ты какую зиму хотел?

– Ну, я привык, чтобы снега – по крышу, чтобы мороз – аж деревья лопаются, чтобы метель выла и с ног сбивала.

Смотрят на меня, как на душевнобольного. Вздыхаю. А может, так и есть? Ведь мы любим такие, смертельные для всего живого, условия нашей Сибири. Любим. При морозе в минус двадцать пять в прорубь ныряем. Как будто мало нам! Если со стороны смотреть, больные. Склонные к суициду, мазохизму пофигисты. Может, так оно и есть?

– Это где же такие зимы? – удивляются мои спутники.

– Дома. Там. На севере. Где мороз. Где…

Потолок ледяной, дверь скрипучая,

За шершавой стеной – тьма колючая.

Как пойдёшь за порог – всюду иней,

А из окон парок – синий-синий!

Под приподнятое настроение, песни и беседы дорога всегда короче. Изменчивость восприятия. Хоть и своими ногами шлёпали по грязи, но шли быстро. Груз везли кони, мы – рядом, налегке. Нам, моей команде, были выделены три коняшки, что похуже. Но я же помню, что дарёному коню под хвост не заглядывают, загрузили багаж – освободили плечи – огромная благодарность! Коней вели я, Молот и Пятый – кони одинаково боялись и Кису, и Корка. Меня тоже, но не так, как Корка, которого они считали диким хищником. Меня – просто большим и опасным дядькой с прибабахами в голове.

Корк свой медвежий шлем не снимал, даже без ременной сбруи и подшлемника, щит тоже тащил на спине, стянутый верёвками, как букварь в авоське. Как ребёнок и новая игрушка. Если бы смог надеть нагрудник и остальной доспех, шёл бы в них. Но там ещё дорабатывать надо. Сейчас это просто куски жести.

Не заметили за чередой баек и забавных историй из жизни путников, как летели дни и километры. Не заметили, как мрачная чащоба скверного леса, с его хвощами-гигантами и хищными кустами, сменилась более-менее привычными зарослями деревьев и кустов. Бродяг мы разделывали как семечки, хищные твари держались подальше, не рискуя переходить дорогу такому сильному отряду.

И вот Гиблый лес сменился выжженной полосой, потом – явно рукотворными посадками быстрорастущей хвойной поросли, похожей на нашу сосну. Может, она и есть. Пахнет только не так. Запах отличается так же сильно, как сосны от кедра.

– Вот и прошли Гиблый лес, – говорит Дол, – заночуем у чёрных братьев.

Я спрашиваю, Дол рассказывает. Чёрное братство – орден Церкви Триединого. Один из орденов. Монахи носят чёрное, потому что прошли через ритуал изменения «я». Видимо, прошли через промывку мозгов и коррекцию личности.

Ритуал сомнительный, соблазнительный. Жестоко пресекается Церковью вне чёрных оплотов. И должен проводиться только добровольно со стороны жертвы. Даже преступникам даётся выбор – стирание личности и новая жизнь или палач. Дол говорит, что много и прочих добровольцев желают забыть всё и начать с нового листа.

Как же, с нового листа! Камень и один из охотников-воинов вносят замечания в рассказ, и я узнаю, что чёрное братство – билет в один конец. Прошедший процедуру коррекции личности принимает обет безбрачия и навсегда остаётся в Чёрной обители. Ну, у нас есть такая же хрень, но без ритуала. Один из видов монахов на Земле так же живут. Как это называется и деталей, не знаю. Всё же я атеист и вопросами религии не интересовался специально. Что прилипло само, то и знаю.

Чёрные оплоты возводят как раз в Порубежье. Чёрное братство отвоёвывает у скверны мир для людей, отчищая скверные земли. Вот эта обитель отвоёвывает землю у Гиблого леса. То есть занимаются тем же, что и жители Медвила. Дол сетует, что слишком мало сильных магов разума, способных проводить ритуал. Вокруг такого мага и строится обитель, маг – настоятель этого монастыря.

Мало? Не заметил. Или мне так везло? Тот старик, которого чуть не убил архилич, Чес – вообще какой-то был повелитель разума, ещё один маг разума на службе Медной Горы – разве мало? Я пока стихийников реже встречаю, чем разумников.

А вот и чёрные братья. Целая бригада лесорубов в чёрных одеждах валит лес. Их охраняют воины в таких же чёрных одеждах. У них даже топоры алебард – воронёные, не то что щиты. Ничего у нас не спрашивают. Смотрят на нас пустыми, тупыми, какими-то бараньими глазами.

С ужасом понимаю – зомби! Вот тебе и коррекция личности – простое стирание! А разумник-настоятель – мозгостиратель.

Натыкаемся на земляной вал. Высота – с трёхэтажку. Длина – метров сто. Проём. И ещё вал. А за проёмом – ещё вал. Через двадцать шагов. Разрывы – в шахматном порядке. На вершинах валов, у разрывов – чёрные, смолёные дозорные башни с треугольником на вершине. Только на святилищах Триединого треугольник равносторонний, а этот – равнобедренный, устремлённый вверх, как наконечник стрелы.

Проезжая через разрыв вала, заворачиваем к следующему проезду, и вижу морзянку, что выбивает на фонаре дозорный с башни. Хм, как на флоте.

– Эй, не балуй! – кричит один из охотников.

Я решил, что это он кричит дозорному, но это Корку. Глаза зверолюда наливаются кровью, он стремительно опухает, клыки раздвигают губы. Щит уже на левой руке, нервно тискает свою дубину, встав в оборонительную позицию. Враг – мы. Рядом скалится Киса, тоже в позе драки, загривок и хвост вспушены.

– Что? – кричу я.

– Ты нас сюда привёл! – рычит Корк. В этом виде голос у него совсем другой.

– Что? – Дол удивлён не меньше.

– Дед! – рычит Корк. – Измена!

Не знаю, что на него нашло, но наша пятёрка, и я, конечно, встала в круг, закрывая лошадей с нашим хабаром.

– Стрелы там, стрелы тут, – рычит Корк. Смотрю туда, куда тычет его дубина. А тычет он себе за спину и на чёрный треугольник Триединого на башне.

– Чёрные там, чёрные тут. Куклы там, куклы тут. Поводырь там, поводырь тут!

Я матерюсь, смотрю на Дола и растерянных охотников. Вижу динамику выражений лица Дола и магов. Или они сами не догадывались, или очень хорошие актёры.

– Назад! – кричит Дол. – Старик, я даже поду…

Стрела входит ему в глаз, подрубленным деревом Дол падает. Щелчки арбалетов я слышу только после того, как лопается щит амулета Дола, и он падает мёртвым. Черная стрела. С дозорной башни, что щепками разлетается – Камень с яростью разнёс её огромным куском скалы, появившимся прямо из воздуха над башней.

– Бой! Прорываемся в лес! – кричит воздушник, раскрывая над нами зонтик своего магического щита.

Отовсюду, как черти из преисподней, лезут агенты службы «MiB» со своими пустыми глазами. Люди в чёрном. Вооружены кто чем. Кто с оружием, а кто и с лопатами и вилами.

Камень создаёт с трёх сторон от нас забор из каменных клыков. Крики боли – черные монахи ломаными куклами повисли на скальных сталактитах. Бежим, отбиваемся, прорываемся. Пала лошадь. Ещё одна. Ещё раз мёртвого Дола пронзило метательное копьё, убив и коня, на которого его тело закинули. В этот раз не подбираем.

– Быстрее! – кричит маг воздуха. – Я долго не сдержу!

Маг жизни поддерживает его, лечит раны нам и коням.

Дорогу преграждают ранее встреченные лесорубы. Строем стоят. Клыки скал вылетают у них из-под ног, раздается многоголосый вой пробитых и воздетых в воздух людей. Сталактиты рассыпаются щебнем, люди падают – маг земли роняет голову и спотыкается. Ловлю его, маг жизни приводит Камня в чувство. Перепрыгиваем через тела, добиваем живых и сопротивляющихся.

Щит над нами совсем пропадает. Минус ещё один маг. Я бесполезен в этом бою как маг. Мой свет бессилен перед зомби Триединого.

Все охотники-бездари разворачиваются, строят стену щитов, маг жизни за их спинами что-то бормочет.

– Бегите же, глупцы! – кричат охотники. – Гильдия должна узнать о гнили в этой подлой обители!

Бежим. Падает ещё лошадь. Плевать! Пусть подавятся нашей рубиновой сталью! Суки! Ненавижу! Под личиной божьих людей мерзостями занимаются! Как же прав Корк, натурой своей звериной почуявший родство повелителя скелетов и настоятеля обители! Второй раз на моём пути встают эти поводыри, а следом – святоши. Совпадение? Их парная связка – случайность?

А убийство Дола? Подлое, исподтишка! Стрелой, что игнорировала защиту амулетов. Особая стрела. Знали, в кого стреляют, знали, что магическими щитами прикрыты. Такая стрела – жуткая редкость и ценность. И похоже, что у чёрных она была единственной. Остальные же стрелы вязли в магическом щите, что держал маг воздуха. Они нас ждали. Именно нас. И особой стрелой убили именно командира отряда. Суки! Не забуду!

Да, я сбежал с поля боя. Но не испытывал никаких угрызений совести. Да, охотники погибли. И первым погиб их командир – Дол, жизнью своей смыв подозрение в предательстве. Не гильдия нас предала и сдала в руки святош, как подумал сначала Корк. Церковь предала гильдию.

Охотники остались. И маг жизни остался. С ним за спиной бойцы гильдии охотников проживут намного дольше, давая шанс сбежать нам и двум магам гильдии. Я запомню ваши имена, парни, запомню, как гильдия охотников относится к слову, даже к разовому договору.

Догнать нас в Гиблом лесу у святош шансов не больше, чем у бандеровцев поймать отряд Ковпака в его родных припятских лесах. Волчьей рысью бежим дотемна и половину ночи. Только потом падаем. Одна лошадь не выдержала нашей гонки, но в этот раз груз не бросили – перекинули на других. Коней не разгружаем. Водим их кругами, чтоб не сдохли. Киса и Крок – внешний дозор. Только напоив коней эликсирами, испив волшебных зелий охотничьих, забываемся тревожным сном.

Глава 20

Утром коротко совещаемся. Маги думают и обсуждают, мы – слушаем и киваем, как тот Герасим, что на всё согласен. Наконец цель выбрана. Опять – идём.

Лес покидаем в боевом порядке – с оружием в руках. Защитные валы порубежного поселения проследуем на взводе и на последних каплях сдержанности, готовые взорваться и кинуться на первых встречных.

Но на нас не нападают. Охотникам учтиво кланяются. Комендант этого посёлка, смотритель по-местному, вроде уже знакомого мне Вила, лично выехал из своей башни встретить. И предложил стол и кров. Или сопровождающих. Камень написал весточку на свитке, запечатал своим охотничьим амулетом, гонец поскакал.

Мы – следом. На полсотни шагов сзади – десяток бойцов смотрителя. Сопроводили нас до следующего поселения, где встретила уже делегация охотников.

Камень только несколькими словами перекинулся со старшим, тот стиснул зубы, отчего побелел шрам на лице, глаза полыхнули.

– Отдохните, – сказал он нам, – у нас есть время.

Оглядел нас, мою команду, говорит:

– Вы под защитой гильдии. Затраты мы берём на себя. Можете разместиться в любом номере гостевого дома. Позже поговорим. Ваши тайны останутся при вас, расскажете, что посчитаете нужным. Если хотите ехать прямо сейчас, не будем задерживать. Можем оплатить найм охраны или предоставить нашу. А сейчас прошу простить – дела.

Если нас не собираются тут запирать, то можно и погостить. Устал я очень. Не мылся полностью несколько месяцев скитаний по лесу.

Выделенный нам экскурсовод проводил до таверны – гостевого дома, обо всём договорился. Пока размещались и перекусили, баня протопилась. Отмокали в жаре да в горячей воде несколько часов. Потом – плотный ужин. Без вина убьёт, на хрен, с таких перегрузок! Я и в молодости подобных марш-бросков не совершал. И, наконец, сон в постели. В постели! Девка, что сунулась, была послана так, что пулей вылетела за дверь.

Утро наступило уже к вечеру. И наступило бы и на следующее утро, но уж больно терпелив и настойчив оказался посыльный от охотников. Причём тупой посыльный. Я его посылал, посылал, не желая открывать глаза и выныривать из приятного забытья в этот жестокий мир, но мальчишка не шёл, а всё скулил и скулил под дверью.

Оказалось, только я и спал до сих пор. Корк ещё утром встал выгулять нашего чихуахуа да пожрать, а ел он часто и помногу. Когда было что пожрать. От него не отставали и два растущих организма моих «внучков». И только я предпочитал сон всем остальным прелестям жизни.

Оделся. Блин, какая бронь моя, оказывается, убитая! Проще выкинуть, чем починить и отчистить. Хоть бельё свежее. А на свежее надел мятый и затхлый в рюкзаке камуфляж. То, в чём я был, ещё не принесли из «химчистки». Ах, даже не носили! В углу валяется. Молот говорит, что проще сшить новое, чем привести это в божеский вид. Вот же чудной парень. Его эти святоши чуть не угробили пару раз, отца извели, а он всё божится.

Отобрал у Корка недоеденный окорок какой-то птицы и, жуя на ходу, пошёл за посыльным. Ибо невежливо заставлять ждать. И так больше часа не могли меня разбудить.

Представитель гильдии охотников назвался мастером внутреннего круга гильдии Лонесом Петлёй. И вёл себя очень вежливо. Не пытался даже изобразить ментовского дознавателя. Никакой навязчивости, никаких двусмысленных вопросов и подтекстов. Никаких подколок и направляющих вопросов. Я рассказывал, он слушал. Уточнял важные для него моменты.

А потом вообще удивил – предложил работу. Не пытался завербовать, а работу предложил. Кузнеца. Потому как Камень сказал, что без меня у него ничего не получится. Я заверил товарища Петлякова, Лонеса Батьковича, что Камень страдает излишней скромностью и вся работа им проделана в одну харю. Мы лишь помогали да фантазировали – «а если вот так?».

Тогда Лонес предложил гостеприимство на неопределённый срок. Хоть навсегда. Очень соблазнительно. Особенно если по барабану, идти или оставаться. И рубиновые заготовки надо в доспехи превратить. Да и поизносились мы. Корк так вообще не имеет человеческой одежды. В шкурах ходит.

Но я уже погостил в одном из городков. Там теперь война. Если задержусь здесь, армии зомбированных фанатиков под флагами с треугольниками уничтожат и этот город. Надо идти. Заметать следы.

Принимаю предложение погостить. Но предупреждаю, что меня ищут святоши. Могут быть проблемы.

– Это у них теперь проблемы! – недобро ощерился Лонес Петля. – Убивать наших мастеров!.. У них – проблемы. Ещё могу чем помочь?

– Нам бы доспехи и оружие починить. Нужны мастера или мастерская, кузня.

– Мастер-оружейник местного крыла гильдии подойдёт? Да-да, он не болтливый. Гильдия умеет хранить секреты. Иначе нас бы уже давно сожрали. Или поставили в ярмо. Что для нас ещё хуже.

– Весьма рад и премного благодарен, – встаю я, понимая, что аудиенция окончена.

Занятой человек. Как я понял, ответку асимметричную надо выставить Чёрному братству. А это не против ветра опорожниться. Тут надо мозги-то поднапрячь. Устроить коллективный мозговой штурм. Они могут. Иначе, он прав, сожрали бы давно!

Лонес встаёт, протягивает руку:

– Я знаю, у тебя на родине так принято среди друзей. Надеюсь, гильдия охотников останется другом для тебя, старик! Гильдия вне политики, гильдия вне игр за власть. Но гильдия имеет понятие о чести и умеет хранить тайны и быть благодарной. Мы тебе обязаны. Долги свои не забываем.

Вот так вот! Одной фразой сказать столь многое! И про раскрытие моего инкогнито намекнуть, и сразу обозначить свои позиции и намерения. И много ещё что. Я им создал громадную кучу проблем, а они считают себя должниками. Или это сарказм?

Пожимаю руку. В ладони оказывается клочок бумаги с рисунком – мальчик на мамонте, со щитом, на котором уже ненавистная мне белая башня. Бумажку я развернул уже за дверями. Вздохнул – с трудом переборол посыл бежать. Бежать отсюда, бежать из города. Ладно, пара дней у нас есть. А дальше будем посмотреть!

Глава 21

Наличность стремительно таяла. Конечно, были сертификаты, но они магические. А я ещё в прошлой жизни понял чётко – безнал легко отслеживается. Можно было продать рубиновую сталь. Ага! Всё одно, что выйти на площадь и проорать, что мы – именно те, кто ограбил тайный металлургический завод Триединого. Потому – только безликие кругляшки из золота и серебра.

А затраты! Ну что за мир!

Где китайский ширпотреб? Что не шмотка, то брендовая! Уникальная и неповторимая. Сделана в именном ателье модельера. Ручной работы. По индивидуальному заказу, сшито по натуре. Из натуральных материалов ручной выделки. А тут другого просто нет. Без гигантских комбинатов лёгкой промышленности, всё вручную!

Кстати, отказался от привычных мне покроев одежды. Ибо палево. Одеваться надо как все.

Но береты – к чёрту! Никогда их не понимал. Даже свой голубой берет. Как на голову плюхнули загустевшей голубой краски! Уж лучше как местные – в чепчиках, как младенцы. Просто чепчики эти – подшлемники стёганые. А под эту моду и женщины носят похожие, но не стёганые. Нашлось объяснение и узким штанам. И дело не в экономии материала – плащи тут многослойные и обширные. Когда поверх одежды крепишь доспех, излишки материи мало того что мешают, так ещё и сотрут кожу до крови. И жилеты на мужиках все в ремешках – поддоспешники это стёганые. А за ремешки как раз доспех и крепится.

А сколько ушло на эти самые доспехи? Это ещё оружейник гильдии отказался брать деньги, а то бы точно пришлось распечатывать кубышки. Оружейник говорит, что это он нам должен – мы, типа, тут НТП замутили в способах защиты стальной бронёй себя любимого, ввели извечное противостояние брони и снаряда на новый виток. Тут кольчуги – уже признак богатства. А мы (а точнее, я) показал оружейнику столько инженерных находок и решений, которые веками люди придумывали. Ну, не было у них потребности ещё в изобретении механизации доспехов. Ввиду редкости производства оных. Те же клёпки у него восторг вызвали. Не одноразовые заклёпки, а те, что у нас на кожанках. Защёлкнул – держит. Дёрнул – расстегнул. А подвижное забрало? С фиксацией в нескольких положениях простой системой шип – паз. А метод нахлёста пластин стали для односторонней гибкости, как на той же спине?

А деньги таяли. Сколько эти троглодиты еды потребляют? Их же убить проще, чем прокормить! Вот, блин, завёл себе захребетников!

И, ясен пень, в пару дней мы так и не уложились. И даже в неделю.

И вот, наконец, мы покидаем этот гостеприимный город. Настроение – имеется. Горланим песню мушкетёров. В переводе на местный. Про то, что покой нам не по карману. И песню бременских музыкантов про нашу крышу – небо голубое и наше счастье жить такой судьбою.

Идём с попутным караваном. И нам веселее, и им дополнительная дешёвая охрана. Мы договорились охранять их только за кормёжку. Они ещё не знают, что деньгами было бы дешевле. Эти «родственники» и стратегические запасы СССР сожрут за месяц. И не потолстеют! Сгорает в них, что ли?

Идём пешком. Кони – это очень дорого. Тут каждая кляча – что «Порш-Кайен». А любой конь, способный выдержать вес воина в доспехе и с оружием, – «Феррари». Лошадь обученная стоит как танк. Потому мы – пехота. Ландскнехты. И ни разу не рыцари. Хотя по внешнему виду как раз рыцари. Глубокие островерхие шлемы, с забралом Y-образной или Т-образной – дело вкуса и восприятия – прорезью, только у Корка – морда медведя. Говорю ему, что палево, нет, лебядь, упёрся!

Дальше описываю так, как надевается наша экипировка, в той же последовательности.

Сапоги справили ладные, крепкие, наученные горьким опытом блужданий в чащобах. Поножи стальные, что охватывают голень и прикрывают колено. Колено – на шарнире. Всё крепится к набедренному щитку, а вот он – к поясу. Бронеюбка (звучит, как бронелифчик) кольчато-пластинчатая – прямоугольные пластины соединены стальными кольцами.

Защита корпуса – поддоспешник, кольчужная рубаха до середины бедра и с рукавами до локтя. А сверху кольчуги панцирь – верхний нагрудник и доспех, закрывающий живот, из цельных кусков металла, ходят друг относительно друга шарнирно – в одном шип, что скользит по прорези в другом. И ремень. И прочно, и подвижно. То же на спине. Только пластин больше, они тоньше и соединены так, что вперёд тело гнётся, а назад – нет. Лягнёт опять какой ящер – позвоночник не сложится нештатно. И всё это добро хитрой сбруей висит на плечах.

Наплечники такие же – шарнирные. Как у римских легионеров. Пристёгиваются к нагруднику там, где я носил погоны, кроме того, на груди и на спине. Наручи, конечно же. И боевые перчатки. Про шлемы говорил. Под шлемом – кольчужный капюшон с бармицей. Можно ещё и пристегнуть к панцирю нагрудника дополнительный воротник-стоечку. Горжет, если не путаю. Для дополнительной защиты горла. Перед боем – пристегнём. А в походе кольчуги хватит.

Щиты у нас стандартные, треугольные. Такие на гербах рисуют. Только у Корка – больше размером и стальной. У нас – деревянные, крашеные, с кожаным подбоем.

Дубину Корку заменили на боевую секиру с копейным навершием. Этакая смесь топора и алебарды. У меня тот же набор, что и был: копьё восстановленное, булава (выпрямленная, наконец), топор тот же.

У Пятого, кроме его привычного набора, копьё. Для стандарта. Он в нашей команде – снайпер. Гибкое копьё, метательное оружие – ножи, метательный топор, арбалет. Стрелы, кстати, пришлось изготовлять заново. После боя с кукловодом уцелели только артефактные наконечники, остальное сгорело в теле твари. Наконечники поправили, заточили, насадили на новые болты.

Молот кроме копья также вооружён топором и клевцом – молоток на длинной ручке с сильно вытянутой и заостренной одной рабочей гранью.

Ну, у всех короткие клинки – ножи и кинжалы.

Да, у нас нет мечей. Мы мечу не успели выучиться. Глак начал учить с того, что мы уже как-то инстинктивно умели – копьё и топор. Меч – высшее мастерство, осталось не постигнутым. Учеба была прервана ввиду обстоятельств непреодолимой силы. И не может быть продолжена ввиду нетрудоспособности преподавательского состава. Глак погиб.

Да, чуть не забыл – вся броня наша, даже пластины кольчато-пластинчатых элементов, из сплава с рубиновой сталью. А чтобы не отсвечивать, покрашено всё серым лаком. Хотел задрапировать ещё и материей или кожей – полная маскировка, но сильно повышает и так немалый вес. Особо если кожей обтягивать. Да, всё это равномерно распределено по телу, основная нагрузка на самые сильные части – спина и плечи, сохраняется подвижность, но хребет – не автокран.

Но идём мы налегке. Броня едет в телеге купца. Под рукой, но в телеге. Идём только в кольчугах и кольчужных капюшонах, ну, наручи и поножи. Корк – в панцире и шлеме, но он большой и сильный. На него и корпус БМД-2 надень – пойдёт. Благо, он дюралевый. Корпус БМД, не Корк. Корк – стальной. А я не железный. Одно дело бой, другое – переход. Час, два, три – нормально. Но целый день? Днями подряд? Неделями? Самому тошно, как представлю.

А если что, накидываем панцирь и наплечники, хватаем шлем и щит – ну, минута, и готов. А чем дальше, тем больше будет автоматизма в этих действиях – тем быстрее.

Про излишки рубиновой стали, что у нас остались, скажу. Сделали броню, наготовили ремкомплекты пластин, заготовок колец (не кольчужных, а бижутерии, на пальцы, впрок) и амулетов из этой стали – всё, что только можно было придумать, сделали. А слитки остались. Не таскать же с собой? И продавать глупо. Это сейчас нас четверо. А встретим ещё кого, опять случайно, как Корка? Во-от! Оставил слитки на хранении гильдии охотников под личное слово Петли. Посмотрим.

Даже если «усушка, утряска, утеря», скоммуниздят – одним словом, охотникам не жалко. Неплохие ребята. На тварей охотятся, что-то против ненавидимых мною фанатиков замутили. В дело пойдёт. А для таких дел – не жалко.

От гильдии никто не пришёл проводить. Охотники все, не дружно, но испарились из города. И если я услышу скоро, что в чёрном оплоте случился вдруг пожар – светило через банку воды так нагрело червленые доски, что они затлели, да так стремительно загорелись, что не сработала противопожарная система сигнализации и тушения, да так основательно выгорело, что погибли все, вскрывая себе жилы и отрубая головы, не дожидаясь мучительной судьбы утки по-пекински, – я не удивлюсь.

Кто посеет ветер, тот сапогом в хлебало и получит. Или не так? Кто к нам с мячом, того мы – шайбой? Или в шайбу? Опять не то. А, во! Не желай людям зла, а то они придут к тебе с добрым словом и пулемётом. А это доходчивее, чем просто с добрым словом и пистолетом. Да, так!

Продолжение следует

Content

Виталий Храмов
Катарсис: Северная Башня

Введение ПОПАДОС

Часть 1 Облучение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть 2 Излучение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21