Кайдош Вацлав

ОПЫТ

Корабль, из которого он был выброшен в пространство, уже затерялся среди звезд, и теперь тут были только он в своем серебристом футляре и холодный простор вокруг. Он скользил по ведущему его незримому лучу, ощущал волнение при взгляде на сине-зеленый шар, закрывающий уже свыше двух третей черного неба. Шар был посредине сплюснут и лучился холодным, жемчужным сиянием. Над темными пятнами океанов плыла разорванная вата облаков. Специалисты говорили, что в атмосфере планеты содержится много кислорода. Мефи закрыл глаза и поддался приятному ощущению падения.

На Коре не одобряли его проекта, но как биопсихолог Мефи не имел себе равных, и ему уступили.

Теперь это был уже не диск, а огромный шар, по краям слегка размытый, неглубоко под ним плыла волна тумана. В герметичном скафандре начало ощущаться слабое тепло. Атмосфера. Он включил охлаждение и погрузился в туман. Со всех сторон его охватили белесые волны, но луч уверенно вел его в непроницаемой мгле. С волнением он размышлял о том, как это произойдет.

…Самые большие трудности были с историками. Мефи мысленно повторял их возражения: «Слишком молодой вид; всего лишь неполных 100 балов прошло с тех пор, как они стоят на двух ногах и с трудом объясняются членораздельно… В общественном развитии они еще не достигли Уровня Сознания, отдельные племена делятся на множество групп и подгрупп… Высший уровень развития — на северном материке, где живут в гнездах из собранного вокруг материала…»

«Искусственных материалов они не знают, — облегченно сказал он себе, наконец-то настоящие примитивные существа».

«Они еще не поднялись до уровня мыслящих существ, лишь несколько отдельных особей (здесь следовал ряд с трудом расшифрованных имен, доступных только автоматам) способны к контакту…» И так далее, и так далее.

Мефи вспомнил, что в записях были упоминания о кровавых войнах, о болезнях и о какой-то непонятной организации, которая обладала, по-видимому, очень большим влиянием, а ее главой был какой-то папа.

«Пробовать ускорить развитие этих хищников, — говорил ученый Эфир в бурной дискуссии в зале Мышления близ голубых вершин гор Салбанту, — это все равно, что пытаться изменить направление падающей лавины одним пинком ноги. Пройдет еще много балов, прежде чем они научатся понимать Мудрость и Красоту… И жаль рисковать жизнью нашего ученого коллеги Мефи ради столь напрасной цели…» Эфир при этом слегка заикался, а Мефи улыбнулся впервые, вероятно, сухой Эфир так явно выражал свои чувства.

Вверху теперь мерцали звезды, восхитительные мигающие точки на темном фоне. Глубоко внизу плыла поверхность планеты, на которой не бывал еще никто из обитателей Коры. Опасная планета. Он несколько раз прикоснулся к кнопкам на своем широком поясе. Ответом были легкие толчки. На этой стороне планеты была ночь. Он падал во тьму, скользя по незримой нити, направляемый автоматами туда, где была наибольшая надежда на успех. Ибо путь Мефи вел к самому ученому человеку на планете.

На этой планете, на Земле, был в то время год от рождества Христова 1347-й.

Сводчатый потолок комнаты покрывали паутина и мрак. Перламутровые завесы паутины сплетались в серый узор. В поздний ночной час тьме не было покоя в этом пристанище науки. Ее то и дело спугивали желтые, сине-зеленые или красные вспышки, отблески пламени на сводах над очагом. Перед ним среди тигельков и реторт бегал мелкими шажками старик.

Его тень смешно подражала всем его движениям, живописно изламываясь на многочисленных углах и выступах комнаты. Пахло дымом, старой кожей и плесенью от беспорядочно разбросанных по разбитому кирпичному полу огромных книг, переплетенных в свиную кожу. Пронзительно пахло и сернистыми парами и ароматными травами — шафраном и лакрицей.

Старик, размешивавший кипящую на огне жидкость, каждую минуту отскакивал, чтобы заглянуть в раскрытую книгу и подсыпать в тигель то или другое вещество из многочисленных коробочек, стоявших на столе. Иногда он щурился и тер себе лоб, иногда принюхивался к бальзамической смеси в тигле, поглядывал на песочные часы и снова обращался к книге.

— Аркана, возвращающая молодость, — шептал он, — эссенция четырех стихий, падающая с утренней росой на цветы, посланная полной луной или зеленой звездой, ты вернешь мне жизнь… жизнь, молодость, красоту… — И его беззубый рот пылко твердил слова заклинаний, тщетных и напрасных, ибо никакая мудрость фолиантов не может остановить течение времени.

Глаза у него были старые, усталые, окруженные веерами морщин. Он все изучил, все узнал, все сохранила его огромная память: древние знания халдеев, смелые открытия Альберта Великого, туманные глубины мистики, безнадежную тоску мавританских ученых по чудесном безоаре… «Ах, покачал он головой, — все это только мечты. И зачем они вообще, если жизнь безостановочно уходит, как песок в песочных часах?»

— Вагнер! — позвал он, прислушиваясь к ночной тишине.

Трижды окликнул он своего помощника, но никто не отозвался.

— Спит, как животное, этот деревенский купец, путающий знание с мелочной торговлей, — пробормотал он и шагнул к двери.

Но тут вспыхнула ослепительная молния, серые своды превратились в светящийся хрусталь, и в их центре возник фосфоресцирующий туман. Старик ошеломленно замигал, но свет уже постепенно угасал. Узловатыми руками, весь дрожа, старик ухватился за стол, его бледные губы беззвучно повторяли: «Отыди…»

Отблеск огня заиграл на высокой фигуре посреди комнаты, одежда незнакомца мерцала и трепетала, как разлитая ртуть. Самым удивительным было его лицо: свет очага превратил оливковый цвет в темно-серый, и с этой плоской маски смотрели трехгранные зеленые глаза. Лицо было без носа и рта, а металлический голос раздавался из овальной дощечки на груди. Дощечка светилась, в ней волновался красноватый туман.

— Привет, прославленнейший доктор, — прозвучал по-латыни мертвый ровный голос.

— Привет… — прохрипел старик, потом вздрогнул и вскричал: — Отыди, сатана! — И перекрестился.

Но видение не исчезало.

— Я пришел, — продолжал голос. — Пришел к тебе, как ученый к ученому. Я хочу, чтобы ты меня выслушал. Это будет для блага. Тебе и другим…

Старик уже справился с первым волнением и стал рассматривать странное лицо незнакомца. Да, сомнений нет — то, как он появился, как ведет себя, как говорит… Это он, он, тот, чьего имени нельзя произнести безнаказанно, это он!

Металлический голос незнакомца колебал комнату и развевал паутину, мурлыкал, как большой черный кот. Хотя голос говорил понятным латинским языком учености, старик не понимал многого. Незнакомец говорил, что пришел дать свое знание людям этой планеты, смыть кровь с их рук и удалить ненависть из их сердец, рассеять мрак в их мыслях… «Да, да», — кивал головой старик, но слова проходили сквозь него, как игла сквозь воду. Так велик был его ужас и так велик восторг при мысли, что пришел некто, могущий исполнить его самые тайные желания.

— …а ты мне в этом поможешь, — закончил незнакомец. Дощечка у него на груди заволновалась и подернулась серым.

Старик решился. Крикнул хрипло:

— Хочу молодость, ибо молодость даст мне то, чего не дали знания!

Зеленые глаза незнакомца внимательно вглядывались в него.

— Я хочу быть опять молодым, как много лет назад, хочу жить и познавать все снова, — добавил старик.

— Ценность, — заговорил металлический голос, — ценность заключена в познании. Я предлагал тебе знания, с помощью которых ты избавишь других от болезней и злобы, и вы будете жить… — Голос заколебался. — Как люди…

Старик упал перед незнакомцем на колени, со слезами на старых глазах, со слезами тоски, столь великой, что она заслонила от него все, даже разум.

— Верни мне молодость, господин, и я отдам тебе себя!

Трехгранные глаза смотрели серьезно. Мефи не понимал, чего старик хочет. На Коре жизнь ценили по действиям, не по количеству балов. Группа Убана, изучавшая записи автоматов после возвращения с этой планеты, должно быть, допустила ошибку. Не может быть, чтобы этот болтливый глупец, опутанный собственным эгоизмом, был самым разумным существом на Земле.

Мефи заговорил неуверенно:

— Молодость… Зачем тебе она?

Старик выпучил глаза.

— И ты спрашиваешь, господин? — Лицо у него задергалось. — Молодость это весна, кипение крови в жилах, будущность… Молодость — это плодородная почва, куда падают семена знаний… А ты спрашиваешь, зачем мне молодость!

Мефи произнес:

— Я не могу остановить время. Но могу придать твоему телу свежесть с помощью веществ, которых ему не хватает. Это могли бы узнать все, если бы ты захотел, — добавил он.

Но старик уже не слышал его, плясал по комнате, хихикал, хлопал в ладони и вертелся, опьянев от радости. Тишина заставила его очнуться. Он быстро оглянулся.

Незнакомец стоял в конусе лучей, а гребневидное украшение у него на шлеме — аппарат для связи со звездолетом — сыпало фиолетовыми искрами. Глаза у него перестали светиться и словно закрылись. Старик испуганно умолк.

Через минуту Мефи снова открыл глаза и сказал:

— Дай мне своей крови.

— Для подтверждения договора? — в страхе шепнул старик. Но мысль о близком счастье отогнала сомнения.

Кровь Фауста была нужна Мефи для анализов, он кивнул головой, набирая ее тонкой иглой в блестящий шприц.

Планета не нравилась Мефи. Климат был слишком суровый в сравнении с Корой. Душный летний зной сменился осенними дождями, а когда снег покрыл страну белым молчанием, она стала похожей на холодную гробницу. Из лесов выходили стаи хищников и нападали на неосторожных людей, отличавшихся от них только по внешности, так как люди кидались друг на друга по самым непонятным поводам.

Сначала Мефи удивляло, что наименее воинственными были те, которые больше всего страдали от недостатка пищи. А кровожадные вожди сжигали города и села, убивали и на тысячи ладов мучали людей, работающих на них. «Они больны», — подумал Мефи и мало-помалу начал терять надежду на успех опыта.

Однако то тут, то там он находил признаки разума и красоты. Над зловонным мусором и полуразрушенными хижинами, где жили нужда и болезни, гордо возносились к нему великолепные соборы. Хотя по красоте они превышали все прочие здания, но были пусты, никто в них не жил.

Мефи спрашивал объяснений у своего друга — если можно так назвать того, кто смотрит на тебя со страхом и недовернем. Но доктор Фауст отвечал уклончиво и глядел на Мефи так, словно подозревал его в нечистой игре.

Фауст очень изменился. Биоанализаторы провели сложный анализ его соков, а синтезаторы создали препараты, повысившие у старика обмен веществ. Мефи, специальностью которого была скорее педагогика, почувствовал к коллегам из группы Убана безмерное уважение. Вместо трясущегося старика перед ним был статный мужчина, пышущий здоровьем и энергией. «Теперь, — говорил себе Мефи, — настает время, когда он захочет выслушать меня».

— Ваш мир плох, иллюстриссиме, — говорил он. — Император, короли и князья жестоко угнетают вас, обращаются с вами, как с рабочим скотом. Люди трудятся до изнеможения, а плоды их труда идут на войны и уничтожение. Вы сгораете на огне собственного неведения, вам остаются только дым и пепел.

— Так велит бог, — легкомысленно отвечал доктор и поправлял бородку. На голове у него красовалась щегольская шляпа, а у пояса висел длинный блестящий меч. — Добрый христианин заботится не о здешней жизни, а о вечном спасении.

— Мне кажется, — медленно произнес Мефи, — что я ошибся, когда отдалил вечное спасение от тебя. — И указал на шприц.

Правая рука Фауста отскочила от бородки и начертила в воздухе крестное знамение. Голос был смиренным:

— Я грешен, знаю, но хочу проникнуть глубоко в корень загадок, потому и просил о молодости.

Мефи улыбнулся.

— Пока что ты проникаешь глубоко в женские сердца. Это нехорошо. Ты говорил, что брату Маргариты не слишком нравятся подарки и ухаживания, которыми ты добился ее благосклонности. Мудрый избегает опасности, а ты ее ищешь.

Доктор положил руку на рукоять меча.

— Я не боюсь. Вот что меня защищает.

— А наука? Почему ты не отдаешь силы устранению зла?

Фауст пожал плечами.

— Потом.

Когда дверь за ним закрылась, Мефи заиграл на клавиатуре своего широкого пояса. Путь тоннелем нулевого пространства был мгновенным. Материя, стены, расстояния таяли перед мощным электромагнитным полем, которым снабдили его на Коре для полной безопасности. Это был подарок от группы Эфира.

В неприступной пещере, в глубине густых лесов, где раздавались только крики орлов и волчий вой, Мефи устроил себе современное жилище и лабораторию. Тут он собирал сведения от телеавтоматов, невидимые глаза которых носились над городами и селами, светились рядами экранов и жужжали записывающими приборами. С каждым днем он убеждался в обоснованности скептицизма Эфира. Но самой основной чертой у Мефи было упорство. Он не хотел отказываться от своего опыта. Куда его приведет пребывание на этой страшной планете?

Средний экран вдруг засветился.

Экран светился красным. Опасность в лаборатории у доктора. Старт, короткая тьма в глазах у Мефи, потом сумрак, красноватый жар очага, разбросанные книги, а посреди них доктор, бледный, в изорванной, грязной одежде, на сломанном лезвии меча кровь. С улицы донесся крик.

— Господин! — вскричал Фауст, падая на колени.

Мефи брезгливо отступил.

— Господин, спаси, защити меня…

Он ползал у ног Мефи, как раздавленный червяк, слезы текли у него по лицу, по выхоленной бородке. Мефи указал глазами на окровавленный меч.

— Ты убил его?

Доктор кивнул.

— Я не хотел, господин, он бранил меня, грозил мне кулаками, я не хотел его убивать, верь мне, он сам наткнулся на меч…

Мефи ощутил внезапную дурноту. «Гнусные убийцы, — подумал он, глядя на распростертое тело брата Маргариты, — упрямые, гнусные убийцы…»

— Ты убил его!

— Спаси меня! — умолял Фауст, и его лицо в отблеске пламени было похоже на маску ужаса. Тоска была такой искренней, что в глубине души у Мефи что-то дрогнуло, и он успокаивающе поднял руку.

В эту минуту на лестнице раздался топот шагов и лязг железа. Дверь на лестницу распахнулась, ударившись о темную кирпичную стену. В свете факелов заплясали тени, отблеск пламени стекал по блестящим латам, как кровавые струи. Усатые, мрачные, смуглые лица.

— Убийца! — вскрикнул кто-то, и женщина с развевающимся облаком светлых волос и безумными глазами кинулась на Фауста. Валявшийся на полу окровавленный меч говорил яснее слов. Солдаты у двери ошеломленно смотрели на эту сцену.

Тут Мефи выступил из тени и поднял руку.

— Мир! — воскликнул он по-латыни. — Мир!

Никто не понял латинских слов, но они произвели свое действие.

Сначала задрожала группа у дверей. Вопль ужаса, паника, падение тел, шумный, судорожный бой за дверью. Через несколько мгновений от солдат осталось только оружие, да один-два шлема медленно скатывались по ступенькам, разбивая тишину звонкими ударами.

— Мир! — повторил Мефи.

Девушка встала и медленно прижала руку к губам, свирепый огонь у нее в глазах сменился ледяным ужасом. Она медленно отступала шаг за шагом. На лестнице она схватилась обеими руками за волосы и пронзительно закричала:

— Дьявол! Убийца моего брата — в руках у дьявола… Дьявол! — Остальное затерялось в безумном хохоте.

— Ты спас меня, господин… от виселицы.

— И от «жизни вечной», — насмешливо добавил Мефи.

Доктор задрожал.

— Мы не можем оставаться здесь. Если меня не потащит палач на виселицу, то меня ждет костер, — сказал он.

Некоторое время оба молчали.

— Хорошо, — произнес Мефи. — Я спасу тебя. Но ты тоже сделаешь для меня кое-что… Послушай…

Мефи знал, чего он хочет… В городе была чума.

Ее несли на носилках закутанные люди. Ее несли тучи воронов над грудами непогребенных трупов. Заупокойный колокол отбивал такт этому страшному призраку в его кошмарной пляске. Забитые двери были покрыты белыми крестами, отовсюду поднимался запах разложения. Ужас был начертан на исхудалых лицах, и священники в полупустых церквах служили реквием в тишине господнего отсутствия.

Двое прохожих прошли через покинутые ворота под угасшими взглядами стражников, неподвижные руки которых не выпустили оружия даже после смерти.

Тот, кто был повыше ростом, задрожал от возмущения.

— Я не пойду дальше, — сказал он. — Ты знаешь, что нужно делать, знаешь, как найти меня.

Фауст кивнул: зрелище смерти не волновало его. Он шел дальше по тихим улицам, огибал лужи, отскакивал от голодных собак.

Он постучался в ворота дворца. Долгое время ему отвечало только эхо, потом засов отодвинулся, и ворота приоткрылись.

— Я врач, — быстро произнес Фауст.

— Тут исцеляет только смерть, — быстрым шепотом ответил слуга. — У князя заболела дочь, он никого но принимает. Уходи!

Доктор сунул ногу между створами.

— У меня есть средство против чумы, скажи это своему господину.

Дверь приоткрылась больше, показалась растрепанная голова с острым носом. В глазах было недоверие.

— Ты дурак или… — В руке сверкнула пика.

Доктор отскочил, но не сдался.

— Я думал, князь не захочет, чтобы его дочь умерла, — сказал он и повернулся, словно уходя.

Слуга нерешительно глядел ему вслед, потом окликнул:

— Погоди, я скажу о тебе.

Князь был уже стариком, утомленным, закутанным в длинную парчовую одежду, расшитую золотом. На тяжелом столе стояла чаша, в которой дымилось вино. На лбу у князя лежал компресс, пахнувший уксусом.

— Если ты говоришь правду, — медленно произнес он, — то получишь все, чего пожелаешь. Если нет, тебя будут клевать вороны на Виселичной горе. Итак?

Доктор улыбнулся.

— Я не боюсь.

Князь смотрел на него, медленно гладя бороду, иногда нюхая губку, смоченную в уксусе.

— Дочь заболела перед полуднем, она горит как огонь и бредит… Отец Ангелик дал ей последнее помазание. Ты хочешь попытаться?

— Веди меня к ней, — ответил Фауст.

Тонкая игла шприца слегка прикоснулась к восковой коже; по мере того как по ней струилась серебристая жидкость, под кожей вырастало овальное вздутие. Доктор разгладил его и обернулся к князю.

— Теперь она уснет, — сказал он. — Через час жар у нее прекратится, но до вечера она должна спать. Она выздоровеет.

Взгляды присутствовавших следили за ним с суеверным страхом, его уверенность убеждала. Ему верили, как он верил Мефи, но шаги стражи перед запертой дверью комнаты, в которую его потом ввели, отзывались в душе тревогой. В конце концов у врага есть тысячи путей, и замыслы его коварны. Время шло, а в душе у Фауста угрызения совести сменялись страхом. Он беспокойно вертел в руках яйцеобразный предмет из голубоватого сияющего вещества; нажав красную кнопку на его верхушке, можно было вызвать Ужасного… но доктор не смел ее нажать.

Когда стемнело, загремел ключ. Слуги внесли блюда с дымящейся пищей и запотевшие бутылки. Они поклонились ему, и это вернуло ему уверенность. Доктор ел и пил, и ему было очень весело.

Потом он снова стоял перед князем, и у старика не было ни компресса, ни губки. Он смеялся и предложил доктору сесть.

— Прости, почтенный друг, тебе пришлось поскучать… Дочь моя спит, и лоб у нее холодный, тебя, наверное, послал всемогущий.

Священник в черно-белой сутане кивал в такт благодарственным словам. Доктору стало неприятно.

— Ах, нет, нет, ваша светлость. Это долг христианина и врача — помогать страдающим…

— Достоин делатель мзды своей, — бормотал монах.

Князь всхлипнул.

— Ты великий человек, доктор… Но можешь ли ты предохранить перед божьим гневом? Есть ли у тебя средство, чтобы отогнать болезнь заранее? Люди у меня умирают, и поля опустели. Кто их будет обрабатывать?

— А кто заплатит десятину? — спросил монах, перебирая четки костлявыми пальцами.

— Есть у тебя такое средство? — настаивал князь.

— Есть, — ответил доктор, и глаза у них алчно заблестели, — но с условием…

— Согласен заранее, — начал было князь, но монах сжал ему руку и спросил:

— С каким, милый сын мой?

— С тем, что вы создадите царство божье на земле.

Молчание. Князь переглянулся с монахом. Доминиканец перекрестился и провел языком по губам.

— Мы не печемся ни о чем другом, сын мой, — тихо сказал он.

Доктор нажал кнопку на яйцевидном предмете и положил его на стол. Они видели это, но ни о чем не спросили.

— Тот, кто примет мое лекарство, забудет обо всем, что было, — сказал он. — Его мысль станет чистой, как неисписанный пергамент. Тот, кто примет это лекарство, не будет знать болезни, и его уста не произнесут слов лжи…

— Когда грозит смерть, то это условие не тяжело, — сказал князь.

Но глаза у монаха сощурились.

— Только бог всемогущий имеет право определять меру страданий, которыми грешники покупают свою долю в царствии небесном. И не человеку изменять его пути, — подчеркнул он. — От чьего имени ты говоришь, доктор? - неожиданно прошипел он.

Доктор окаменел, по спине у него прошел холод. Во что втянул его таинственный посетитель? Иногда он не сомневался в том, что это дьявол, иногда его речи звучали как райская музыка. Но разве сатана не сумеет превратиться в агнца, чтобы скрыть свои волчьи зубы?

Князь поднял руку, и лоб у него стянулся морщинами.

— Ты говоришь, они все забудут… Это значит — забудут и то, кто господин и кто слуга, забудут о податях и десятинах и о ленных обязанностях?..

Доктор наклонил голову.

— Только бог может править судьбами людей, — строго произнес монах, впиваясь взглядом в лицо князя. — А тот, кто своевольно захочет вмешаться в дела божьего провидения, пойдет в адский огонь и в море смолы кипящей… Так вот, если они забудут, что должны служить тебе, Альбрехт, — насмешливо обратился он к князю, — то кто будет защищать тебя? Кто защитит тебя от мести врагов? Да и ты был бы рад забыть обо многом, правда? — Его аскетическое лицо скривилось в усмешке, и князь скорчился, как под ударом бича.

Монах обратил свой горящий фанатизмом взгляд к доктору.

— А тебе, посланец темных сил, я говорю тут же и от имени божьего, что скорей позволю всему населению города умереть от чумы, чем позволю тебе закрыть им путь к вечному спасению…

Князь опустил глаза и слабо кивнул.

Доктор весь дрожал; он медленно отступал к двери, но сильные руки схватили его и снова подтащили к столу. Мрачное лицо доминиканца не предвещало ничего доброго.

— От чьего имени ты говорил? Кто тебе дал волшебное средство? Кто приказал тебе смущать добрых христиан?

Несмотря на свою молодую внешность, доктор был стар. Убийство, бегство со страшным спутником, угроза костра — все это было слишком много для него. Он знал, что тот, кого инквизитор так допрашивает, уже не сможет оправдаться.

Он кинулся к столу, где пылало голубое яйцо, но монах оказался проворнее.

— А, — вскричал он, — так это и есть дьявольский амулет! — И, сильно размахнувшись, швырнул яйцо о каменный пол так, что оно разлетелось на тысячу осколков. По комнате прошла какая-то волна, слово отзвук далекой музыки.

Доктор упал в кресло, побелев как мел. Он видел, что погиб.

— Это не я, я не хотел, нет, — бормотал он, и по щекам у него текли слезы. — Это он меня соблазнил, он, дьявол… Он вернул мне молодость, молодость! А-ах! — Он положил руки на стол и уронил на них голову, горько рыдая. — Я знал, что это обман, и все-таки поддался ему… Он возвел меня на верх горы, а потом сбросил в пропасть…

В голосе у него звучала такая искренняя скорбь, что оба слушателя вопросительно переглянулись.

Монах отпустил стражу движением руки и заговорил:

— Больше радости в небесах об одном обращенном, чем о тысяче праведников… Мне кажется, ты раскаиваешься в своем проступке… а церковь не жестока, церковь — это мать послушных детей…

Доктор приподнял голову и непонимающе смотрел на него.

— Ты спас дочь его светлости. Быть может, это было делом дьявола, ибо и дьявол противно своему замыслу может иногда творить добро… — Монах выжидающе умолк.

— Добро? — пробормотал доктор.

К князю вернулся голос.

— Ты говорил, что у тебя есть лекарство против чумы?

Доктор кивнул.

— Скольких больных ты можешь вылечить?

— Двух, трех, я не знаю, государь… но, может быть…

Монах жестом прервал его. Взгляды обоих владык встретились, и доминиканец слегка кивнул. Он обратился к доктору.

— Дай нам лекарство, и я забуду обо всем.

— Дай лекарство, — усмехнулся князь. — И убирайся к черту!

Доктор повертел головой, словно желая убедиться, что она еще сидит у него на плечах.

— Ну что же? — спросил князь. — На Виселичной горе общество неважное… и там холодно…

— А костер чересчур горяч, сын мой, — прошептал монах.

Фауст проговорил хрипло:

— Да! — И сунул руку в карман.

Монах остановил его, вышел в коридор и через минуту вернулся.

— Это тебе в награду, — сказал он, подавая ему звонкий кошелек.

Фауст не знал, как он выбрался из комнаты, не верил, что жив и свободен. Он шел, пошатываясь, по коридорам дворца и все еще не верил. Но вдруг его схватили сильные руки и бросили в зловонную подземную темницу.

Когда он упал на гнилую солому, изо всех углов выползли, пища, крысы.

Зеленоватое сияние заставило его очнуться. Мефи стоял посреди камеры, одетый в прозрачный скафандр. Доктор приподнялся, оперся на локоть, заохав от боли. Прикрыл рукой лицо, как от удара, и застонал:

— Не моя вина, прости, господин, меня позорно обманули…

Зеленые глаза Мефи потемнели.

— Я все слышал. Слышал, как человек в сутане говорил, что скорее пожертвует всеми. — Мефи отвернулся, помолчал. — Нет, это моя ошибка — еще рано, Эфир был прав… Но я видел тут жизнь, упрямую, сильную жизнь, видел тех, кого угнетают подати, войны, болезни и страх. Они живут в берлогах, а строят соборы, — когда-нибудь будут жить во дворцах, а строить Знание… Они сильные, и их много, и позже они меня примут иначе, чем ты. Я вернусь, наверное. А ты слаб, ученейший доктор, хотя и пожелал иметь молодость.

— Спаси меня, господин, я сделаю все! — умолял его Фауст.

Мефи с минуту оглядывал прочные стены темницы, потом улыбнулся.

— Ты сквозь эти стены не пройдешь. Но возьми вот это. — Он подал доктору продолговатый цилиндрический предмет. — Если направишь его на стену и нажмешь вот эти кнопки, вот тут и тут, то путь перед тобой откроется. Потом выбрось его, это опасная игрушка. Встретимся у ворот. Прощай, иллюстриссиме!

Доктор в отчаянии пытался удержать фигуру, исчезавшую в зеленоватом облаке. После нее осталась только тьма. Потом он сжал губы и направил прибор, как было сказано.

…Ослепительная вспышка, грохот рушащихся камней… и ошеломленные стражи застыли, увидев неправильную брешь в стене, в которой висело облако пыли и каменных осколков, а изнутри выползал бурый вонючий туман.

— Дьявол его унес, — прошептал доминиканец, медленно перекрестившись, когда ему сообщили о необычайном исчезновении узника.

— Сам дьявол, — подтвердил князь и схватился за притолоку двери.

И еще долгие годы спустя они рассказывали людям о том, как ученейший доктор Фауст заключил договор с дьяволом… ибо хотели запугать тех, которые считали науку и знание более важными, чем возвещаемая ими «истина божья».

Content

Кайдош Вацлав
ОПЫТ