Сильвия Маджи Бонфанти

С. М. Бонфанти О себе

Я родилась в 1912 году в одном из маленьких городков, расположенных на севере Италии, получила среднее образование и окончила университет по филологическому циклу. Когда началась война, я вынуждена была на время оставить работу по специальности (в тот год я была уже замужем и у меня были дети), покинуть город и переселиться в одну из деревень в долине реки По. Мы долгое время жили среди крестьян. Их жизнь послужила мне материалом для создания первой повести — «Операнда», увидевшей свет в 1954 году.

В настоящее время я живу в Парме, преподаю в школе, воспитываю своих детей и пишу новую книгу о молодежи.

С детства я мечтала заниматься журналистикой, потому что эта профессия помогает много видеть, помогает узнавать и рассказывать людям правду. Однако на этом поприще я сделала немного, что объясняется весьма просто: у нас в стране большинство газет — частные, и правду можно рассказать только на страницах тех газет, которые поставили себе целью писать о ней.

Несколько лет назад у меня возникла потребность рассказать людям правду о жизни низших слоев городского населения, то есть о той части нашего общества, для которой характерна и материальная и моральная нищета; в этой среде можно встретить и мелких воров, и проституток, и ничтожных людишек, живущих различными махинациями. Эта часть общества живет, забытая всеми, из последних сил борясь за свое существование; о жизни ее мы узнаем главным образом из уголовной хроники, которую каждый день печатают наши газеты.

«Переулок Солнца» — это не крупное социальное полотно, а скорее эскиз к картине жизни городских низов. Старые уголки города, подобные описанному в книге, постепенно исчезают благодаря социальному развитию и безжалостно стираются с карт городов, уходя в прошлое, чтобы освободить место для широких улиц и благоустроенных домов.

Однажды я случайно забрела в один из таких вот старых переулков городской окраины и вернулась оттуда с чувством ужаса в душе. Однако любопытство оказалось сильнее, и я стала частенько наведываться в этот район города, часами просиживая в маленьком кабачке, наблюдая за постоянными посетителями и прислушиваясь, к их беседам.

Скоро я уже знала по именам завсегдатаев кабачка, помогала им разрешать споры и убедилась, что у каждого из них не было такой заботы, о которой не знали бы все вокруг. Потом мне удалось познакомиться ближе с несколькими женщинами переулка и проникнуть в один из его дворов.

Но в это время заболела моя мама, и я целиком отдала себя уходу за ней. Для меня наступили страшные, полные отчаяния месяцы, и я забыла о своих новых друзьях из мрачного переулка на окраине, У моей матери был рак — она умирала. Но в эти дни она терзалась только одной мыслью, что я, проводя дни и ночи у ее постели в больнице, не имею времени для литературной работы.

А я чувствовала себя совершенно опустошенной. Где-то очень близко, совсем рядом со мной была смерть, смерть медленная, мучительная и неотвратимая, которая ежеминутно грозила поразить самого дорогого для меня человека. И все-таки именно в эти дни пришлось найти в себе силы взяться за перо.

По ночам при свете ночника, где-нибудь в дальнем углу комнаты, в которой находилась моя мать, я, глотая слезы, писала веселые, комические сценки из жизни обитателей того самого мрачного переулка, с которыми я познакомилась несколько месяцев тому назад.

На заре я на пару часов уходила из больницы и бежала домой, чтобы умыться, посмотреть, как живут без меня мои дети, поспешно отстукивала на машинке те несколько страниц, которые мне удавалось написать за ночь, и, захватив их с собой, снова бежала в больницу. Там я отдавала только что отпечатанные страницы матери.

Мать читала медленно, потому что очень быстро уставала, но к вечеру она все-таки прочитывала то, что мне удалось написать за ночь, и я часто слышала, как она смеялась. Она говорила мне, что в юности ей тоже приходилось бывать в таких уголках города, и с удивлением отмечала, что время как будто совершенно не коснулось убогой жизни этих окраинных районов.

«Вот посмотри, — говорила она мне, — ты пишешь всего-навсего маленькие отрывочки, наброски, но все равно читатель получает верное представление о самом главном — о человеческой солидарности, о готовности этих людей оказать друг другу посильную помощь. Это похоже на то чувство, которое испытывает человек, идущий по голым полям мимо голых деревьев. Он смотрит на омертвевшую природу, но уже ощущает приближение весны. Она всюду, наступающая весна, она дремлет в корнях растений, прячется за высоким облаком, она везде. Так же и в том уголке мира, о котором ты пишешь. В нем столько человечности… Эта глубокая человечность чувствуется даже в ссорах и маленьких личных заботах этих людей»

Моя мать умерла весной. За несколько дней до ее смерти я перестала писать, потому что она уже не в силах была прочитать ни строчки.

Почти два года я не дотрагивалась до этих страничек. Но однажды решила закончить начатую работу, переработать, углубить, написанное раньше. Но… не смогла.

Напрасно я искала в глубине души какие-то смягчающие обстоятельства. Их не было. Был только один факт — я просто не могла. Мне казалось, что в том мире, который я когда-то увидела и узнала, не осталось больше ничего, что могло бы меня заставить снова почувствовать то человеческое тепло, которое исходило от его обитателей, от нищеты, окружавшей их, от тех лохмотьев, которые они вывешивали сушить у себя во дворе.

Я собрала разрозненные страницы и решила оставить их в том виде, в каком они появились у меня из-под пера, добавив только несколько заключительных сцен, рассказывающих о гибели маленького мирка, — ограниченного одним двором.

Однако гибель этого мирка не могла остановить весну. Весна вступала в свои права, сопровождая моих юных героев, которые ушли из старого переулка, и их путь лежал к новой жизни, не похожей на ту, которая окружала их раньше, к новому сознанию, рожденному опытом старой жизни.

Таким образом, эта книга — «Переулок Солнца» — осталась такой, какой писалась в те ужасные ночи. И я никогда не стану, да и не смогу изменить в ней ни строчки, потому что боюсь заглушить то дыхание жизни, которое встречало меня в мрачных домах и в сердцах бедных обитателей старого переулка.

Сильвия Маджи Бонфанти

Моим детям

Переулок Солнца

1

Нунция открыла окно и толкнула ставни. Они распахнулись, хлопнув о ветхую стену, и с нее посыпалась старая штукатурка. Закалывая в пучок свои густые волосы, прачка высунулась наружу, осмотрела двор, потом взглянула наверх, туда, где кусочек неба, словно голубая эмалевая крышка, прикрывал темную коробку двора, и решила, что день будет ясный и можно высушить белье.

У окна с засученными рукавами и болтающимися по бокам подтяжками стоял сосед — учитель на пенсии и, внимательно глядя в зеркальце, висящее на оконной скобе, намыливал кисточкой лицо.

Нунция громко поздоровалась, но учитель, поглощенный своим занятием, не расслышал и продолжал бриться. Женщина окинула взглядом окна напротив — все они были еще закрыты.

— Их милость синьора еще спят, — усмехнулась Нунция. — Синьора! Хотела бы я знать, откуда этот каторжник берет денежки, — добавила она про себя.

— … день, Нунция! — донесся из глубины расположенной напротив комнаты веселый голос, и Йетта, маленькая, беленькая, в черной сатиновой сорочке, появилась в окне, взяла е подоконника бутылку молока и махнула прачке рукой. Нунция поспешила ответить на приветствие в надежде немножко поболтать, но Йетта уже исчезла.

Во дворе не было ни души. Разочарованная Нунция собиралась уже отойти от окна, как вдруг на нее посыпался целый дождь хлебных крошек. Изогнувшись змеей, она быстро взглянула наверх как раз в тот момент, когда в верхнем окне исчезал край скатерти.

— Ну, скажу я вам! Что, у вас глаз нет? Да куда же это годится? Стоит мне высунуться, сейчас же начинают вытряхивать скатерть!

Наверху, между корзинкой зелени и клеткой с дроздом, показалось болезненное, морщинистое лицо.

— Извините, Нунция… Мне совсем ни к чему… Не сообразила сразу. Мальчишки позавтракали, ну я и решила выбросить крошки воробьям.

— И попали мне на голову! А я должна каждый раз расплетать пучок и выбирать крошки. Что вы, на самом деле, думаете, у меня времени девать некуда?

— Ну поймите же, — возражал сверху скрипучий голос, — поймите, что мне совсем ни к чему было смотреть вниз.

— Так сметайте свои крошки на пол, или пусть кто-нибудь другой вытряхивает, которому «к чему»!

— Сколько разговоров из-за хлебных крошек! — вмешался нежный молодой голосок. — Вот испачкали бы вам что-нибудь, тогда еще куда ни шло, а то хлеб! Крошки для воробьев. Скажите уж лучше, что вы не с той ноги встали, вот и придираетесь.

Вслед за этой тирадой в окне показалось веселое лицо Йоле, свежей, цветущей женщины, которая решительно оттолкнула слишком робкую золовку, ошеломленную внезапным нападением прачки.

— Ну и пусть, — парировала Нунция, — и пусть, но, если хотите знать, у меня в волосах воробьи не водятся.

— И слава богу! Пусть там водится что угодно.

— Кха, кха! — закашлял пенсионер.

— Добрый день, маэстро! — тотчас же крикнула Йоле и улыбнулась.

— Здравствуйте, — словно эхо буркнула Нунция.

— О женщины, женщины! — укоризненно проворчал старик. — Вечно-то они ссорятся!

Одна сторона лица у него была уже выбрита, а другую еще скрывали густые хлопья мыльной пецы.

— Наша Нерина, — продолжал учитель своим слабым, надтреснутым голосом, потерянным за долгие годы, проведенные в школе у классной доски, где он изо дня в день глотал меловую пыль, — наша Нерина думает о воробьях, которые летают за окном, и не видит мышей, которых она на самом деле подкармливает.

— Вот-вот, — тотчас подхватила Нунция. — Браво, маэстро!

— Да-а! — не слишком уверенно возразила Йоле. — А знаете вы, в чем дело? Ведь у бедняжки это единственное утешение. Из дома она выйти не может, даже из окна высунуться ей не под силу. Дайте же ей по крайней мере думать, что она кормит воробьев. Сбегись сюда сейчас все мыши — она их даже не заметит.

— Зато я замечаю, — простонал снизу мрачный голос.

Женщины сейчас же высунулись, чтобы увидеть нового собеседника, но Саверио, сапожник, живущий в подвале, не показывался, а только продолжал монотонным голосом перечислять, бесконечное количество подметок и башмаков, испорченных мышами.

Нунция удовлетворенно поддакивала, радуясь, что так вовремя подоспела поддержка, а когда Саверио дошел до башмаков Розетты, найденных под лестницей погреба с отъеденными носами, она не удержалась и крикнула:

— Браво, Саверио!

Побежденная Йоле молчала. Учитель, предотвратив ссору, снова принялся за бритье. Нунция уже успела успокоиться и, почти забыв причину недавней перепалки, удовольствовалась сознанием того, что она по-прежнему хозяйка всего двора и что в этом дворе снова наведен порядок. Вдруг она спохватилась и пронзительно закричала:

— Господи! Вьоланте! За всеми этими пустяками чуть не забыла о Вьоланте!

Через секунду можно было услышать, как она будит дочь, постепенно переходя от уговоров к категорическим требованиям:

— Вьоланте!.. Вьоланте, пора! Ну же, Вьоланте, до полудня ты, что ли, собралась спать? Слышишь, Вьоланте? Говорю тебе, пора на работу.

Пенсионер извлек из кармана большие круглые часы и долго молча смотрел на них, покачивая головой. Саверио взглянул поверх очков на свои часы, лежащие в коробочке вместе с шилом и варом, и вздохнул. Йетта вспомнила, что не заводила еще будильник. А Йоле посмотрела на стенные часы, два года назад выигранные в лотерею, но они стояли и ничего не смогли сообщить ей.

Однако все почувствовали себя спокойнее, когда услышали заспанный голос Вьоланте:

— Ма-а-а-а-ма-а-а! Высохли мои чулки?

В этот момент во двор вышел Анжилен со своей собачкой. Он остановился, чтобы разжечь трубку, а Томмазо воспользовался этим, чтобы исследовать все углы в поисках нужного запаха. Наконец псу показалось, что он нашел его у двери гладильщицы. Подняв лапу, он постоял секунду и побежал дальше, а на зеленой двери появилась темная блестящая полоса, похожая на конус, нарисованный неуверенной рукой.

— Палач! — пробормотал Анжилен, глядя на тускнеющее произведение своей собаки и благодаря небо за то, что выдался ясный день, и оно высохнет раньше, чем Зораида выйдет из дома. Потом он затянулся из своей трубочки и с независимым видом, притворяясь, будто ничего не заметил, поспешно вышел вслед за собакой в переулок.

Переулок Солнца — это темная извилистая улочка. Посредине она вымощена булыжником, у домов и под воротами, разными по форме, но одинаково низкими и мрачными, выложена расшатанными каменными плитами.

Каждого, кто, очутившись здесь, поднимет глаза на почерневшую от времени, облупившуюся эмалированную табличку, чтобы узнать название улочки, тотчас же поразит абсурдность этого названия, потому что слово «солнце», кажется, было написано специально, чтобы еще больше подчеркнуть мрачность переулка.

— Наверно, в давние времена его для смеха прозвал так какой-нибудь синьор из коммуны[1], — любит повторять торговка из дома номер семь.

— Или, может быть, раньше, очень давно, по одну сторону домов не было, и солнце свободно проникало в переулок, — высказывает предположение учитель.

— А может, в давние времена солнце не там ходило? — подсказывает Йетта.

Анжилен другого мнения. Он считает, что имя переулку дали сами жители (в давние времена, разумеется), потому что очень уж хотелось им солнца — пусть даже в виде слова, напитанного на стене.

— Говорю вам, что это была жажда! Великая жажда! — обычно добавляет он.

Как бы там ни было, а переулок назвали именно так.

По утрам Переулок Солнца усеян кульками с мусором, в которых ночью основательно рылись кошки. Поэтому свою утреннюю прогулку Анжилен и Томмазо совершают среди капустных кочерыжек, картофельной шелухи и глиняных черепков.

Анжилен проходит весь переулок до угла, и, свистнув Томмазо, возвращается; пес, опустив морду, нехотя плетется за ним следом.

— Томмазо, — предупреждает хозяин, — начинается цивилизация.

Фраза эта стала ритуальной. Услышав ее, собака печально подставляет морду и через минуту, уже в наморднике и ошейнике, снова семенит рядом с хозяином.

— Цивилизация, Томмазо. Ци-ви-ли-за-ция! Это, братец: что посеешь, то пожнешь.

И, взглянув на собаку, которая, опустив уши, плетется в самом подавленном настроении, Анжилен начинает напевать: «В бедности моя отрада…»

В Переулке Солнца нет недостатка в философах.

2

Из своего окошка, выходящего на крышу, Рыжая наблюдала за кошкой Биджей, которая сидела со степенной грацией на черепице у трубы и совершала утренний туалет, облизывая лапу, а потом деликатно проводя ею по мордочке.

Грациелла отодвинула цветы, которые тетка упорно выстраивала на ее окне, и, опершись руками о подоконник, выпрыгнула на крышу.

— Иди сюда, Биджа, иди сюда, — позвала она.

Кошка повернула голову, но даже не подумала двинуться с места. Тогда, встав на четвереньки, девушка сама полезла к ней.

Биджа позволила взять себя на руки и погладить. Она ткнулась носом Грациелле в лицо, потом мягко вырвалась, скользнула прочь и снова удобно примостилась у трубы, уже нагретой солнцем.

Неожиданно на колокольне ударил колокол, спугнув целую стаю ласточек, обитавших под каждым желобом, и заставив задрожать старую черепицу. Грациелла сосчитала удары и, съехав к своему окну, прыгнула в комнату. Еще раз взглянув на кошку,

она ласково улыбнулась ей, и от этой улыбки грубое лицо девушки вдруг стало нежным.

На колокольне снова зазвонили и ласточки опять с криком взмыли ввысь. Грациелла, принялась ставить горшки на место, в сердцах безжалостно стукая их друг о друга. Она ненавидела эти цветы за их слабые стебельки и бледные листья, говорящие о том, что им не хватает солнца и хорошей земли, ненавидела потому, что они напоминали ей собственную блеклую, худосочную юность.

Проведя разок гребенкой по копне своих рыжих волос, прикусив губы, чтобы они стали поярче, она одернула юбку и, прыгая через ненадежные ступеньки крутой деревянной лестницы, которые она знала наизусть, слетела вниз, в убогую кухоньку, где ее молча дожидалась тетка.

Девушка схватила со стола чашку кофе с молоком, в два глотка проглотила ее содержимое, поставила чашку на место и вытерла губы.

— Не по вкусу, что ли? — спросила женщина.

— Гнилью пахнет!.. Э! В конце концов, все здесь гнилью, пахнет, даже стены. — Она повернулась, собираясь уходить, потом добавила: — Да и мы, наверно, тоже…

Хлопнув дверью, девушка выскользнула на лестницу, вечно чем-то залитую, с зеленой плесенью между расшатанными ступеньками, выбежала в переулок и, остановившись у ворот дома номер одиннадцать, заглянула во двор. У Зораиды дверь была закрыта, а раз хозяйка спит, значит можно еще немного погулять.

Грациелла прошла переулок, повернула за угол улицы делла Биша и побежала к покрытому кустарником и буйными зарослями крапивы пустырю, который протянулся вдоль канала. Здесь среди низинок и холмиков петляли тропинки, проложенные тачками прачек. Грациелла дошла до бровки насыпи, возвышающейся над каналом, и хотела было уже сбежать вниз по склону с намерением заняться своим обычным развлечением — бросать плоские камешки, заставляя их подпрыгивать на воде, — как вдруг ее удержало что-то похожее на стыд. Нет, она уже не девочка, и если кто-нибудь застанет ее за таким занятием, то, чего доброго, засмеет. Поэтому она пошла дальше по бровке, наблюдая за женщинами, стирающими белье на берегу.

— Привет, Рыжая! — донеслось снизу.

Никто в переулке не звал ее по имени. Только старый учитель, встречая ее, каждый раз останавливался и с улыбкой спрашивал;

— Ну как сегодня наша Грациелла?

Но что значит пенсионер? Ведь для всех остальных она, всегда, сколько помнила себя, была Рыжая. Даже собственная тетка звала ее так, и девушка не обижалась. Правда, временами, когда ее неожиданно охватывала жажда нежности, ей хотелось, чтобы кто-нибудь назвал, ее по имени. В такие минуты она ласково шептала сама себе: «Грациелла… Грациелла…», до тех пор, пока от волнения не подступал к горлу комок…

Голоса прачек на канале стихли, когда она, пройдя по извилистой тропке, вышла на улицу, ведущую, к центру. Тут она задержалась, чтобы всласть поглазеть на витрины магазинов. Витрины всегда приводили ее в восторг. Она любовалась элегантными платьями, отдавая предпочтение вечерним, потому что они были красивее и роскошнее других. Глядя на особенно понравившееся ей платье, девушка мечтала, что в один прекрасный день и у нее будет такое же. Она уже видела себя облаченную в мягкие шелка, так чудесно шелестящие на ходу.

«А что, я тоже сумею носить их, — говорила она себе, — еще как сумею, получше некоторых синьор!»

Подойдя к одной из витрин, которая нравилась ей больше других, Грациелла принялась созерцать выставленные там новинки. Вдруг она заметила в зеркальном стекле отражение худого лица с морщинками, собравшимися в уголках губ, на котором резко выделялись черные глаза, словно две кляксы, посаженные на белую страницу тетради.

Она отшатнулась. Конечно, в этом виноваты ее рыжие ресницы — она знала это, но все равно кляксы каждый раз приводили ее в отчаяние. Глаза, не оттененные ресницами всегда казались круглыми и резко выделялись на фоне лица. Правда, эту беду в любое время можно поправить. Рыжая знала, что существуют разные косметические средства, и дала себе слово когда-нибудь испробовать их.

Она поравнялась с баром, из открытой двери которого на нее пахнуло ароматом кофе и горячих пирожков. Девушка зажмурилась, вдыхая этот аромат, потом, гордо подняв голову, быстро прошла мимо. В конце квартала она задержалась перед игрушечным магазином. Глядя на кукол, выставленных на витрине, девушка невольно представила себе высокую темную трубу на крыше перед ее окном и ясно увидела себя — маленькую девочку, босоногую, дрожащую от холода, прижавшуюся носом к ледяному стекду, все время потевшему от ее дыхания, в ожидании, что вот-вот из-за этой трубы появится Бефана[2], совершающая свое таинственное ночное путешествие. Но Бефана никогда не появлялась.

Теперь Грациелле было уже пятнадцать лет, и она не верила больше в существование волшебной старушки. Во многие вещи она теперь не верила. Вот бедность — это другое дело, в нее Рыжая верила, потому что бедность была постоянной и зримой спутницей ее существования.

Ренато, посыльный с телеграфа, проезжая мимо на своем велосипеде, крикнул:

— Привет, Рыжая!

Она быстро повернулась, но Ренато был уже далеко. Засунув руки в карманы, он лихо крутил педалями, насвистывая песенку.

Грациелла перешла через дорогу и пошла обратно, оглядывая витрины, расположенные на этой стороне улицы.

Здесь был ювелирный магазин, около которого она всегда простаивала больше всего, любуясь сверкающими поддельными камнями, ожерельями, серьгами, браслетами, золочеными поясами, брелоками и сумочками. Она всегда знала, что сегодня последний крик моды, и делилась своими сведениями с Зораидой и с девчонками из переулка.

— Если я куплю себе пояс, — говорила она, — то буду носить его вот так. Сейчас это ужасно модно.

Но пояса она не покупала, а под блузкой у нее скрывался обрывок бечевки, которым она подвязывала юбку, вечно сползавшую с ее худых бедер. Выйдя на площадь перед лицеем, она замедлила шаги, чтобы поглазеть на юношей и девушек, всегда толпившихся там.

Они очень занимали ее, представляя собой загадку, над которой она давно уже билась. В самом деле, они были такими же юнцами, как она, как Ренато, как все ее приятели из переулка, но в то же время они были совсем другими. Грациелла в недоумении спрашивала себя: в чем состоит эта разница? Конечно же, не в том, что они лучше одеты. Ведь она уже не раз мысленно представляла себя одетой, как та девица в шотландской юбочке и замшевой кофте, и ясно видела, что если одеть их одинаково, эту девушку и ее, то все равно та всегда будет студенткой из богатого квартала, а она останется Рыжей из квартала бедняков. Ясно также, что эта разница не в том, что одни толстые, а другие худые! Ведь и среди студентов встречались юноши такие же бледные и худые, как она, а в ее переулке живет, например, Бруно, сын Йоле, у которого лицо что луна и румянец во всю щеку. Однако Бруно никогда в жизни не спутаешь со студентом из лицея.

Нет, было что-то еще отличающее тех и других, что-то не зависящее ни от нарядов, ни от полноты. Эти студенты просто были совсем не такими, как ее товарищи, и Грациелла не могла отыскать ничего, в чем бы они были похожи на нее.

Мимо прошла группа юношей, один из них нечаянно толкнул ее, тотчас же обернулся и с улыбкой сказал:

— Простите.

Рыжая уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но, услышав это «простите», сразу осеклась. Студенты давно прошли, а она все стояла, открыв рот и провожая их взглядом, ругая себя, что не сумела сразу как-нибудь вежливо им ответить. Нужно было сказать: «Ничего, ничего, вам показалось».

Хотя нет, так плохо. Чересчур услужливо. Может быть, нужно было просто небрежно произнести: «Пожалуйста»? А вдруг так не принято отвечать? Пожалуй, было бы лучше всего молча улыбнуться и слегка кивнуть головой. Один раз в кино она видела, как это делают. К тому же тот, который сказал «простите», обратился к ней на «вы»! Как к синьоре! Такое случалось е ней впервые в жизни. А может быть, именно в этом, в их воспитанности, в такой, что ли, непринужденности, и есть эта разница? Но ей сейчас же вспомнилось, как однажды вечером к ним в переулок забрела группа студентов и просто так, ради развлечения, поразбивала те немногие фонари, которые там были. Какая уж тут воспитанность! Да и от их развязности ничего не осталось, когда из кабачка Маргериты вышло несколько здешних парней, чтобы «поговорить с ними по душам».

Нет! Воспитанность здесь ни при чем.

Грациелла вздохнула и пошла дальше. Проходя мимо одной витрины, она взглянула на свое отражение и вдруг остановилась, даже подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть свое лицо. Нашла! На лицах этих студентов нет таких резких, словно прочерченных скальпелем морщинок, которых столько на ее лице и на лицах ее друзей. И еще у них не бывает такого недоверчивого и злого выражения, которое затаилось в глубине ее глаз. Но этого Рыжая, конечно, не могла увидеть и, уж конечно, не знала, что жесткий огонек, горящий в ее глазах, зовется опытом, горьким жизненным опытом, приобретенным раньше времени…

Она все стояла, изучая свое отражение в прозрачном стекле, до тех пор, пока между двумя кусками шелка, висящими в глубине витрины, не появился рассвирепевший продавец, который красноречивым жестом предложил ей проваливать. Рыжая отскочила, но сейчас же взяла себя а руки, рассмеялась и показала продавцу язык. Потом, гордо подняв голову, не спеша отправилась дальше.

3

Во дворе дома номер одиннадцать Грациелла появилась как раз в тот момент, когда Зораида открывала дверь, чтобы выплеснуть из таза мыльную воду.

— А! Вот она! Явилась!? — воскликнула гладильщица, — Ты хорошо делаешь, что не спешишь. Смотри не утомись! А то, не дай бог, порок сердца заработаешь!

— Не беспокойтесь обо мне, — быстро ответила девушка. — Если уж ваше сердце не получило этого порока после всех встрясок, которые ему достались, то будьте уверены, мое-то и подавно не получит!

Зораида поставила на землю таз и затопала со злостью ногами.

— Если бы хоть одна ученица, — завопила она, — хоть одна посмела сказать своей учительнице сотую долю того, что говорит мне эта сопля, ее бы в два счета выгнали! Приходит, когда ей вздумается, делает, что ей нравится, ехидничает, грубит! А я все держу ее! Сколько же мне терпеть? — добавила она, оглядываясь вокруг.

Но Саверио, который работал у своего окошка как раз напротив и был единственным свидетелем этой сцены, казался не слишком взволнованным. Он ограничился тем, что посмотрел в их сторону и покачал головой,

— Сколько же мне еще терпеть? — продолжала Зораида в надежде, что из какого-нибудь уголка двора придет сочувствие и поддержка. Однако только дрозд на окне Йоле испустил длинную трель. Рыжая посмотрела наверх и заметила:

— Слышите? Вам ответили.

Повернувшись как на пружине, Зораида скрылась за дверью. Не говоря ни слова, Рыжая не спеша последовала за ней. На пороге она обернулась и подмигнула Саверио. В светлых глазах старика вспыхнула смешинка, он поднял черный от вара палец и шутливо погрозил девушке.

Все в доме знали, что если Зораида встала поздно, значит предыдущий вечер она провела с женихом. Только одного нельзя было сказать наверняка: была ли она с тем же женихом, что накануне, или с новым. Она вечно считалась невестой и всегда «очень достойного человека», однако каждый ее роман неизменно оканчивался внезапным исчезновением этого «достойного человека»: его либо переводили на другую работу, либо появлялась телеграмма, извещавшая о смерти какого-то родственника и призывавшая жениха срочно отправиться в другой конец страны, либо, если это был военный, его полк непременно переводился в какой-нибудь отдаленный район.

Несколько недель Зораида упорно ждала, сидя мрачная и нахмуренная на скамеечке перед домом.

— Бросили, — подмигивая в сторону гладильщицы, замечали соседи.

И в этом множественном числе как раз и заключалась ее драма.

Потом в один прекрасный день замечались лихорадочные приготовления. Зораида накручивала кудряшки, долго мылась, тщательно одевалась и, наконец, возбужденная и улыбающаяся, уходила со двора, шумно прощаясь с соседями.

— Ну, успокоилась, — бормотал кто-нибудь.

Тут вмешивалась Рыжая и с комической серьезностью просила не вносить путаницу, потому что для Зораиды не существует успокоения, и это только начало новой главы.

У Зораиды сменилось столько женихов, что даже самые дотошные кумушки квартала потеряли им счет. С каждым таким «бросили» гладильщица все больше худела, на лице у нее появлялось какое-то испуганное выражение, а округлившиеся бессмысленные глаза растерянно бегали. Тогда делалось просто жалко ее.

Но проходило время, она, даже не желая этого, подхватывалась новой волной энтузиазма и снова ходила, задрав нос. Вот так, то уносясь в розовых иечтах на седьмое небо, то падая в бездну горького отчаяния, Зораида давно пережила свои тридцать лет, упорно продолжая надеяться, на будущее.

Рыжая всегда была в курсе любовных приключений своей хозяйки и до такой степени изучила все их перипетии, что ей достаточно было одного взгляда, чтобы безошибочно определить температуру ситуации.

Кроме того, только ей одной, под большим секретом, Зораида показала однажды свое подвенечное платье, ревниво хранимое в недрах сундука. Это платье было приобретено много лет назад, может быть, когда Рыжей еще не было на свете, и за все эти годы претерпело много разных; изменений, потому что переделывалось всякий раз, когда очередная свадьба — казалась неоспоримым и близким фактом. К сожалению, при каждой переделке приносился в жертву порядочный кусок ткани, из которой оно было сшито, таким образом широкое воздушное платье со временем превратилось в жалкую пожелтевшую от ветхости тунику.

Год назад, то есть в те дни, когда Зораида в последний раз переделывала платье, готовясь вступить в брачный союз с «финансовой гвардией»[3], Рыжая посоветовала:

— Будь я на вашем месте, я бы не стала выбрасывать эти лоскуты, что вы сейчас отрезали. Ведь неизвестно, как обернется дело. Вдруг изменится, мода! Они вам пригодятся, если придется еще раз его переделывать.

Зораиду нисколько не задела явная насмешка Рыжей, она даже согласилась, что это дельный совет.

— Ты права, — заметила она, — ей-богу, ты права.

И события подтвердили, что Рыжая действительно была права.

В это утро, разжигая печку и ставя на огонь утюги, Грациелла почувствовала, что пахнет какой-то новостью.

Она знала: хотя Зораида и делает сейчас вид, что дуется, рано или поздно ей захочется излить душу, и она заговорит. Так было всегда. Кроме того, Рыжей было прекрасно известно, что гладильщице доставит огромное удовольствие, если она станет ее расспрашивать. И именно поэтому девушка не раскрывала рта.

Молчание длилось долго.

— Поживей, дела у нас по горло. И так я вон как замешкалась, — неожиданно проговорила Зораида.

Обычно это было началом, или, как говорила Рыжая, информируя друзей о последних событиях, «зачином».

— Хотела все вчера вечером кончить — не тут- то было…

Рыжая продолжала молчать. Зораида с досадой вздохнула и продолжала:

— Бесполезно! Все мужчины одинаковы. Тираны! Постарайся держаться от них подальше, пока сможешь. К сожалению, ты тоже их узнаешь, и когда бы это ни случилось, все равно будет слишком рано…

С этого момента начиналось то, что на языке Рыжей называлось «прорвало». И действительно, тотчас хлынуло целое половодье слов.

— Ты послушай только, — затараторила гладильщица. — Вчера вечером стою я тут вот, как сейчас, растрепанная, с горячими утюгами, собралась работать. Поворачиваюсь и кого же я вижу? Он! Он здесь, на моем пороге, и с такой рожей — сказать тебе не могу. Ну что будешь делать? Все бросила и пошла с ним, иначе скандал!

Рыжая подавала горячие утюги, разводила крахмал, подкладывала в плиту дрова — все это молча, с безразличным видом, поджидая, когда Зораида увлечется как следует своим рассказом! Потом вдруг спросила ледяным голосом:

— Он? А кто?

Зораида уронила утюг, рискуя сжечь вещь, которую гладила. Она была искренне и глубоко поражена.

— Как это кто? — воскликнула она. — Джованни, конечно!

Когда в рассказах гладильщицы встречался какой-нибудь Эудженио или Казимиро, Рыжая тотчас настораживалась. Если же, как сейчас, упоминался Джованни, то, однажды убедившись, что речь идет все о том же Джованни, девушка теряла к нему интерес. Это было уже не ново, и, значит, не было никакой перспективы присутствовать при очередном «подновлении» свадебного наряда.

Несмотря на бесконечную вереницу своих несостоявшихся замужеств, Зораида сохраняла какую-то чистоту, и Рыжая чувствовала это. Поэтому если кто-нибудь, касаясь любовных приключений гладильщицы, высказывался о ней не совсем лестно, она вставала на защиту своей хозяйки, хотя порой и не прочь была позлословить о ней.

Об этой слабости Рыжей давно было известно, и ею часто пользовались, чтобы подразнить девушку.

— Если грудной ребенок испачкал пеленки, вы ведь не назовете его грязнулей? — гордо задрав нос, взволнованно возражала Грациелла. — Не назовете! Потому что он сам не понимает, что случилось. Вот так же и она. -

Соседи потешались над тем, как горячо девушка защищает честь гладильщицы, но сравнение с новорожденным всем нравилось. Ребята Йоле даже использовали его для одной шутливой забавы. Когда после периода затворничества и молчания Зораида начинала петь и готовиться к вечернему выходу со двора, они принимались визжать из своего окна, подражая крику младенца:

— Уа, уа, уа…

Анжилен, который сидел во дворе, покуривая свою трубочку и мрачно наблюдая за лихорадочными сборами гладильщицы, поднимал голову и, притворяясь, что не понимает, откуда идут эти звуки, громко спрашивал:

— Что это такое? Что за трели?

— Кто его знает? — отвечал кто-нибудь. — Должно быть, ребенок, с которым что-то случилось…

Рыжая молчала, кусая губы. В ней поднималось глухое раздражение против Зораиды, которая никогда не умела ничего скрыть от соседей.

— Дура! — бормотала она сквозь зубы. — Дура!

Одним, словом, история жизни Зораиды была такой же однообразной и грустной, как ее ожидание своего героя. Это была бесконечно повторявшаяся история, которая неизменно складывалась Ид обманов, иллюзий и печального конца.

Из этой истории Грациелла извлекла для себя урок и вынесла свое суждение о некоторой части человечества, которое в ее устах звучало примерно так: «Все они мерзавцы!»

4

Домой Рыжая приходила только ночевать, потому что обедала у Зораиды. Обед свой, состоявший из хлеба с колбасой или с сыром, она всегда съедала на ходу, зимой — возле плиты, а летом — на пороге комнаты Зораиды.

В первом этаже дома номер одиннадцать жило четверо жильцов. Зораида, у которой было две комнаты, Анжилен, занимавший одну, Йетта, бездетная вдова, ютившаяся также в одной комнатке, и Саверио, распоряжавшийся длинным, разделенным на четыре комнаты полуподвальным помещением, в котором раньше был винный склад. У сапожника было пятеро дочерей, из которых три уже вышли замуж, а четвертая в один прекрасный день ушла из дому, попросив знакомых и друзей «сделать такую милость» — не вспоминать о ней. Младшая дочь, семнадцатилетний заморыш, тоже уже была помолвлена, но пока жила с отцом, ожидая, когда будет готово приданое.

Таким образом, Саверио скоро должен был остаться в одиночестве и доживать свои дни в четырех мрачных и сырых комнатах, в обществе старых ботинок и мышей. Многие зарились на эти пустые комнаты, пустые, потому что Саверио, по сути дела, жил только в одной.

— Что вы делаете, Саверио, в стольких комнатах? — спрашивали у сапожника соседи.

— Ничего.

— Ведь там спокойно две семьи поместятся!

— Да что вы мне-то говорите? — возражал старик. — Пойдите, скажите хозяину. Для меня, сами видите… Мне много места не нужно.

Старая владелица дома умерла, а ее наследники, жившие за городом, даже, не удосужились до сих пор приехать взглянуть на свое наследство. Что касается квартирной платы, то собирать ее поручили Темистокле, часовщику, имевшему мастерскую на улице делла Биша.

— Темистокле, — время от времени обращался к нему кто-либо из жильцов, — нельзя ли занять одну комнатку у Саверио? Он-то лично ничего не имеет против, она ему ни к чему. Ну за плату, понятно…

— Ничего не могу поделать, — разводил руками часовщик. — Хозяева собираются весь дом перестроить заново, а чем больше будет семей, тем это будет труднее.

— Что же они никогда не появляются? — вмешивался кто-нибудь. — Ни поговорить с ними, ничего. Ведь дом-то того и гляди рухнет. Ремонтировать его надо, вот что. Странные люди! Получают в наследство дом и даже не приедут взглянуть, какой он и что!

— Да чего вам жаловаться? — возражал Темистокле. — Ведь вы сами хозяева. Пожалуйста, забивайте гвозди, открывайте окна, скоблите, замуровывайте — никто вам слова не, скажет. Счастливцы вы, ей-богу, счастливцы! Прихожу я к вам требовать плату? Беспокою вас, напоминаю?

— Да! Попробуй мы не заплати! Быстренько выселите!

— Я? — восклицал Темистокле, прижимая руки к груди с видом горестного возмущения. — Я?!

— Ну ладно. Только скажите хозяевам, что не сегодня-завтра учитель слетит мне на голову, — замечал Арнальдо, жилец со второго этажа.

В таких случаях Темистокле отделывался шуткой.

— Учитель? — восклицал он. — Это же пушинка! Вы и не почувствуете — как будто вам бабочка на голову села!

Нунция каждый раз, когда приходила платить за квартиру, показывала деньги, а затем прятала руку, как будто серьезно намерена была вручить их только после того, как получит желаемые обещания.

— Окна больше не закрываются, — сообщала она. — Все рамы скособочились. Ну разве это дело? Никогда нельзя поговорить с хозяевами!

Темистокле закатывал глаза и шептал:

— Синьоры! Важные господа! Живут в отдельной вилле, этакой… знаете? Они даже номера вашего дома не знают. У них этих домов столько!.. — он щелкал пальцами. — Во всех местах. А потом за такую плату… Лучше уж не привлекать их внимания.

И Нунция, вздохнув, отдавала деньги и уходила восвояси.

На втором этаже, как раз напротив Нунции, жил парикмахер Арнальдо, который после смерти матери привел к себе женщину, не здешнюю, а откуда-то издалека. «Блондинка», как все в переулке ее звали, постоянно уклонялась от любых попыток панибратства со стороны жильцов и поэтому была окружена ореолом таинственности. «Должно быть, она настоящая синьора, которая бог весть как попала к нам в переулок, — думали все. — Скорей всего ее просто окрутил парикмахер».

О Блондинке никто ничего толком не знал, и она оставалась вечной, занозой, впившейся в жадное любопытство женщин всего квартала.

Весь последний этаж, за исключением комнат, в которых жил учитель, занимала семья Йоле. Муж Йоле, машинист на железной дороге, почти все время был в отлучке, а в виде компенсации за его отсутствие у нее имелись трое сыновей — горластая душа дома. С ними жила и тетка Нерина, скрюченная старушонка, которая сидела весь день возле окна и вместе с дроздом несла караульную службу по двору.

Рыжая, проводя целые дни в доме номер одиннадцать, была запросто со всеми квартирантами, и каждый из них считал, что имеет право и обязан за ней приглядывать и покровительствовать ей. Нунция кричала из окна, чтобы она сменила белье, а грязное принесла ей в стирку, Йоле просила сбегать в лавку и в свободное время шила ей, то юбку, то что-нибудь из белья.

Саверио чинил ей туфли, учитель в свое время учил таблице умножения и вместе со всеми превозносил девушку за услужливость и смышленость. Сейчас он снабжал Рыжую старыми книгами, которые она не читала, а ограничивалась тем, что перелистывала их и смеялась над иллюстрациями. Если учитель встречал Грациеллу одну и поблизости никого не было, он иногда осмеливался неожиданно спрашивать ее:

— Восемью восемь? А? Шестью семь?

Даже Анжилен, который, по единодушному мнению всех жильцов, был закоренелым эгоистом, даже он никогда не забывал сдобрить скудный обед Грациеллы стаканом вина.

— Пей, — говорил он, — крови больше будет! Это тебе получше, чем румяна да сурмила. Вино для того нужно, чтобы цвет лица лучше был.

Йетта дружила со всеми, и поскольку она была женщиной до крайности простодушной, Рыжая никогда не упускала случая посмеяться над ней. Несмотря на разницу в летах, Йетта поверяла Грациелле свои тайны и прошлые беды, так что девушка знала обо всех ее старых обидах и муках ревности.

Один Арнальдо терпеть не мог Рыжую.

— Это напасть наша, — говорил он о ней. — Сплетница, всюду сует свой нос. Бестия! Такая любую семью разрушит!

Ненависть к Грациелле появилась у него давно, с того времени, когда она узнала и, конечно, сейчас же сообщила всем квартирантам о его темных интрижках.

— В следующий раз будете умнее, — спокойно ответила девушка, когда Арнальдо накинулся на нее с упреками. — В следующий раз, если я еще что-нибудь о вас узнаю, вы уже будете наготове и сможете так повернуть дело, что мне никто не поверит.

Но и Арнальдо, Арнальдо, который вечно брюзжал на «эту чуму», даже он однажды взял Грациеллу под руку, отвел в парикмахерскую, где работал, и сделал ей прическу. Потом стало известно, что в тот день парикмахеры соревновались друг с другом, желая блеснуть на конкурсе. Не ведая ни о чем, Грациелла, искусно причесанная Арнальдо, прошлась по эстраде и завоевала премию.

— Видели? — вопрошал Арнальдо, придя вечером с работы. — Видели, что значит мастер? Какая-то оборвашка проходит через мои руки и, пожалте, получает премию! А все, что тут мусолят насчет Дженерентоле, — так это пустая болтовня.

— Не обращай ты на него внимания, говорил Анжилен, наливая Рыжей стаканчик. — Выпей вот, крови больше будет, а его не слушай. Это твоя рыжая голова победила. Ведь на такие волосы взглянешь — как кулаком в глаз. Ну, а кулак-то и слепой почувствует.

Рыжая улыбалась и молчала. Она знала, что находится среди друзей. Они и наорут и отругают, но все равно простят, все равно любят ее.

Однажды все обитатели квартала высыпали на улицу поглазеть на крытый грузовик мебельного магазина, который пытался втиснуться в узкую щель Переулка Солнца. Одно время казалось, что он окончательно застрял, когда попытался одолеть крутой поворот перед въездом в переулок. Продвинувшись на какой-нибудь метр, он должен был подавать назад, рыча, извергая густые клубы сизого дыма и обдавая людей бензиновой вонью. В этой дымовой завесе, размахивая руками, суетились фигуры зевак, подававших самые противоречивые советы.

— Вперед! Еще малость вперед! — кричали одни.

— Давай назад! — вопили другие.

Наконец после долгих эволюций грузовик въехал в переулок, раздавив всего-навсего одно мусорное ведро, забытое у ворот. В воротах по обе стороны переулка толпились любопытные, авангардом которых была шумная орава мальчишек, собственница раздавленного ведра, потрясая его исковерканными останками, громко выражала свой протест, требуя возмещения убытка.

Все уже знали, что грузовик, направляется к дому номер одиннадцать: об этом сообщил шофер, когда машина застряла на углу. Несколько добровольцев побежало предупредить Безансону, державшую лоток между домами девять и одиннадцать, Чтобы она вместе со своим товаром убиралась с дороги. Бедняжку совсем затыркали, подгоняя со всех сторон, и она уже не знала, за что ей хвататься. В окружении целой ватаги ребят несчастная чувствовала себя не лучше, чем злополучный перевозчик, который, по очереди переправляя на другой берег волка, козу и капусту, должен был ухитриться не оставлять козу наедине с капустой, а волка наедине с козой.

В самом деле, разве можно было оставить на попечение ребят вазы, полные мяты, лакрицы и конфет? С другой стороны, она боялась доверить посторонним шкатулку с деньгами, а унести все зараз ей было не под силу. Поэтому она без толку металась как угорелая, хватала одну вещь, бросала ее, бралась за другую.

— Да пошевеливайтесь вы! — кричали ей. — Хотите, чтобы с вами было то же, что с ведром Циты?

В конце концов, она сдалась. Доверив мальчишкам сладости, она схватила шкатулку с деньгами и, несмотря на больную ногу, пустилась чуть ли не бегом, чтобы не отстать от ребят. Вслед за ней, сопровождаемый веселым гвалтом, последовал целый кортеж с разобранным на части лотком, козлами, скамейкой и грелкой. Эвакуация прошла благополучно, если не считать шишки на лбу у одной девочки, которую набили слишком энергично поднятыми козлами, и потухшей грелки {что произошло по вине очутившегося рядом с ней карапуза, который слегка смочил тлеющие угли).

5

Наконец грузовик подполз к дому номер одиннадцать.

Ворота были уже распахнуты, и все жильцы (конечно, совершенно случайно!) собрались во дворе, с нетерпением ожидая, что будет дальше.

Мебель, которую привез грузовик, предназначалась для Арнальдо и, наверное, была роскошной, потому что фирма, доставившая ее, считалась одной из самых известных в городе.

Всем страшно хотелось увидеть эту мебель, но еще больше хотелось узнать, где и каким образом Арнальдо достал денег на ее покупку.

Парикмахер был на службе, поэтому рабочие фирмы сами начали сгружать вещи, ставя их на землю во дворе.

Оказалось, привезли сияющий лаком спальный гарнитур со множеством зеркал.

— Вот это шкафищи! Что только в них класть? — протянула пораженная Йетта. — Для наших-то вещей таких не нужно, наши пожитки в одном ящике поместятся, — добавила она и улыбнулась незлобиво и без зависти.

Нунция со своим неизменным пучком на голове, скрестив руки, взирала на эту мебель подобно разгневанному Наполеону.

Начиналась самая ответственная часть операции. Нужно было втащить гарнитур по узкой и скользкой лестнице на второй этаж.

— Подсобить не хотите? — громко спросил рабочий.

Сперва никто не двинулся с места. Потом неожиданно, вытирая о фартук руки, вперед вышел Саверио. За ним сейчас же последовал пенсионер. Тогда из толпы вышли сыновья Йоле.

— Не надо, маэстро, — проговорил один из них. — Саверио, бросьте… Лестница скверная, можно свалиться. Дайте уж мы, мы помоложе.

Скоро к ним на помощь подошли и другие мужчины из соседних домов.

Женщины стояли, не двигаясь, со злостью глядя на своих изменников-мужей. Небось сбегать на угол за молоком — их нет, они, видите ли, очень устали! А вот для Блондинки все тут как тут, и пиджаки поснимали и рукава закатали, для нее они даже мебель таскать готовы!

Один Анжилен не пошел помогать, но, чувствуя, что должен как-то оправдаться, улучил минутку и, указывая на свою собаку, проговорил:

— Вот ведь уйди от нее попробуй — беды не оберешься.

Тем временем отряд добровольцев уже скрылся в дверях и, сгибаясь под тяжестью половины огромного шкафа, взбирался на первую площадку. Оттуда долго доносились разноголосые крики:

— Поднимай!

— Нет! Стой! Опускай вниз!

— Ну, еще немножко! Вот так. Стоп!

— Давай! Давай!

Потом отряд вместе с половиной шкафа организованно отступил во двор; только шкаф теперь несли на головах.

— Не проходит!

Рыжая захохотала. Нунция злобно усмехнулась. Зораида всплеснула руками.

— Что же теперь делать? — упавшим голосом проговорила она.

— А вам какая забота? — отрезала Рыжая.

Кто-то побежал на чердак. Скоро в слуховом окне появилась голова и принялась изучать обстановку. Затем та же голова показалась пониже, в окне пенсионера. Искали место, где можно укрепить блок.

Наконец, оставляя на ветхой штукатурке глубокую борозду, блок поплыл наверх и был привязан к подоконнику как раз над окном Арнальдо.

Теперь оставалось найти веревку. Сбегали за подмогой к ломовому извозчику с улицы делла Биша. Извозчик притащил канаты и остался помочь.

К вечеру шкаф начал медленно подниматься. Все присутствующие, и даже женщины, с замиранием сердца следили за ним глазами. Вот шкаф закачался у самого окна. Кто-то изнутри попытался повернуть его, чтобы втащить в комнату, но безуспешно. Окно! Никто не подумал измерить его! А оно было слишком узкое.

— Вниз! — закричали из комнаты. — Давай вниз потихоньку!

Шкаф медленно пополз вниз и снова утвердился во дворе.

— Смотри ты, какая штука! — сокрушался Анжилен.

— Два сантиметра только! — крикнул рабочий, высунувшись из окна.

Несколько ударов топором, и жалюзи вместе с петлями полетели вниз, обрушив на головы зрителей целый дождь штукатурки.

Наконец мебель втащили наверх.

А Блондинка так ни разу и не появилась, будто все эти манипуляции, весь этот кавардак, битых два часа царящий во дворе, ее совершенно не касались. Только под конец она на секунду показалась в окне, как всегда с распущенными волосами, взглянула на задранные головы стоящих внизу соседей и быстро прошептала:

— Спасибо.

Два дня во дворе оставались вещественные доказательства происшествия в виде кусков штукатурки и обрывков упаковки. Что же касается окна на втором этаже, то оно долго еще было без ставен, поэтому у Нунции, окно которой было как раз напротив, под разными предлогами перебывали все жильцы в надежде полюбоваться на комнату с новой обстановкой, но они не видели ничего, кроме солнца, отражавшегося в зеркале.

Потом по двору пошел слушок, он расползался по лестницам, проникал в каждую квартиру. Мебель-то, оказывается, была приобретена в рассрочку.

Рыжая первая узнала об этом от невесты рассыльного, служившего в мебельной фирме, доставившей обстановку.

И ему дали ее так, за здорово живешь? И ему поверили? — спрашивали у Рыжей.

— По частям будет платить. Он им векселя оставил.

— Ну это другое дело. Нечего было тогда задирать, нос и очки нам втирать своей новой мебелью.

— Какие же он нам очки втирал? — возразила Йетта. — Даже слова не сказал. Да и она, Блондинка: «Спасибо», и все.

— Что, он лучше нас, что ли? Не по этой улице он сопливым мальчишкой бегал? — кипятилась Нунция. — А видели вы, зашел он хоть раз к Маргерите стаканчик выпить или, к примеру, корретто[4] чашечку. Видели вы его когда-нибудь без галстука? Воображает из себя невесть что! Или у нас тут девушек нет? Еще какие! А ему — нет, откопал мымру эту неизвестно где. Здоровается с тобой так, будто снисхождение делает, будто из другого теста.

Нунция разошлась вовсю.

— Но ведь он в центре работает, — вступилась Йетта, — в шикарной парикмахерской. Не может же он ходить туда оборванцем. Вон ваша Вьоланте тоже должна по моде одеваться, когда в учреждение идет.

— Оставьте Вьоланте в покое! И раз навсегда выкиньте из головы сравнивать ее с такими! — крикнула возмущенная прачка и, повернувшись, удалилась.

По вечерам во дворе слышно было все, что делается в доме. Слышно было, как храпит Анжилен, как молится Нерина, и кашляет пенсионер, слышны были разговоры, ссоры, все, что происходит в каждой семье.

Однажды вечером можно было услышать; как Нунция препирается с Вьоланте. Девушке хотелось какую-то вещь, которую мать не намерена была покупать.

— Хочешь, как этот? — говорила прачка, кивая в сторону окна Арнальдо. — Брать вещь, не платить и векселя подписывать? Так кто угодно синьором станет!

Тут уж вмешался сам Арнальдо.

— Вот оно что! — заорал он, высовываясь из окна. — Значит, любой может? Чего ж вы тогда не попробуете? Попробуйте! Посмотрим, какой дурак даст вам что-нибудь в кредит. Слишком много на себя берете!

На несколько минут во дворе наступило гробовое молчание. Как по команде во всех комнатах погас свет, окна превратились в черные пятна, но в этой темноте ясно слышалось шуршание занавесок и напряженное дыхание, доказывающее, что жильцы находятся сейчас у своих окон.

Потом из глубины погруженного во мрак двора, где обычно Анжилен, сидя на низенькой табуретке, выкуривал перед сном свою трубочку, послышался его голос:

— Это ты прав, действительно много на себя берет, только кто? Тот несчастный, кто твои векселя взял.

Фигура Арнальдо четко выделялась в светлом квадрате освещенного окна, поэтому каждому было видно, как он привскочил, услышав замечание Анжилена. Потом чья-то милосердная рука повернула в глубине комнаты выключатель, и парикмахер смог с достоинством отступить в темноте.

6

Антипатия к Арнальдо укоренилась в душе у Нунции после одного незначительного инцидента, который много лет назад случился у парикмахера с Вьоланте и который прачка восприняла как личное оскорбление. Обычно справедливой и объективной Нунции и в голову не приходило, что она становится пристрастной, когда начинает судить о поступках парикмахера.

Вьоланте родилась в доме номер одиннадцать. Отец ее, каменщик по профессии, любил повторять, что все несчастья происходят от бедности, а бедность — от темноты и невежества. Поэтому он хотел, чтобы их единственная дочь училась. Он был убежден. что таким образом ей удастся избавиться от нужды, а значит, и чуть ли не от всех бед, терзавших человечество.

Нунция, со своей стороны, делала все, чтобы Фаусто мог покупать для дочери книжки и платить за учебу. Она стала работать вдвое против прежнего, не давая себе ни минуты отдыха. Они с мужем не позволяли себе ничего, кроме фасолевого супа с луком, а между тем мясник из соседней лавки замечал, что Нунция каждый день появляется у него, чтобы купить неизменный бифштекс для своей девочки.

— Нужно, чтобы дети питались: растут ведь да и учатся, — каждый раз говорила прачка, аккуратно отсчитывая из сумочки деньги. — Коли их не кормить хорошенько, так большая «нервная система» появляется.

Однажды Фаусто упал с лесов. Три месяца провел он в больнице, а потом еще год провалялся дома, не в силах пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Но не поэтому Вьоланте не стала учиться дальше. Просто она уже вышла из того возраста, когда можно учиться, потому что частенько оставалась на второй год. И, несмотря на все это, она всеми правдами и неправдами получила диплом коммерческого училища.

Только Нунция могла бы сказать, чего им стоил диплом дочери; но она об этом не говорила, да и никогда бы не сказала. Если приходилось особенно туго, она, не переставая стирать, начинала себя подбадривать.

— Давай, Нунция, — говорила она себе. — Не останавливайся на полдороге. Еще три таких простыни, глядишь, и на учебник истории наскребем.

— Поднатужься, Нунция, не то свет выключат, а без света как девочке заниматься?

— Прихвати-ка, еще эту скатерку, Нунция! Ведь нам не привыкать чересчур уставать. Постарайся, авось на подметки девочке хватит.

Она выходила из дому на рассвете. Высокая, сухая, со своим неизменным пучком, торчащим на затылке, она твердой поступью проходила по переулку, толкая перед собой тачку с бельем. На углу, у кабачка Маргериты, она останавливалась и брала себе жиденький кофе, сдобренный хорошей порцией виноградной водки, которая позволяла ей смело встречать ледяную воду канала.

Все звали ее жандармом, может быть, за ту резкость, с которой она ругала своих близких, а может быть, за ее непреклонный характер. Даже муж, подшучивая над ней, часто называл ее так, и она не только не оскорблялась, а, наоборот, казалась польщенной и, скрывая улыбку, каждый раз скромно протестовала, словно ей сделали комплимент.

После смерти мужа пришлось распродать имущество, чтобы вернуть долги, которые она наделала за время его болезни. Нунция билась как рыба об лед, стараясь заработать на жизнь. Даже когда Вьоланте, получив желанный диплом, устроилась машинисткой в одной адвокатской конторе в центре, Нунция не позволила себе вздохнуть. Только в самые лютые зимние холода она прекращала работу — все остальное время ее жизнь проходила на канале.

Кроме того, ей давно уже не давала покоя мысль о замужестве дочери.

Вьоланте никто не назвал бы дурнушкой. У нее было спокойное широкое лицо, коренастая фигура, и выглядела она аппетитно. А глядя на ее походку, каждому невольно думалось: «Нет, эта дороги не уступит!» Словом, она сразу производила впечатление.

В переулке многие парни охотно поухаживали бы за ней, да не решались. Вьоланте была девушка «ученая», служила у адвокатов. Она не задирала нос оттого, что работает в центре, нет. Это соседи наделили ее каким-то превосходством еще с тех пор, когда она отказывалась играть с другими ребятами, потому что должна была готовить уроки. Это превосходство закрепилось за ней со времени знаменитых бифштексов «против нервной системы».

Конечно, эти бифштексы мало способствовали укреплению ее нервной системы, но тем не менее в девушке чувствовалось какое-то туповатое спокойствие, которое внушало уважение. Во всяком случае, Вьоланте никогда не была в Переулке Солнца «своей».

Вместе с другими женщинами она сушила свое белье во дворе, выставляя его на всеобщее обозрение, но даже здесь имелось отличие в виде черного халата, в котором она работала в конторе и который Нунция стирала по два раза в неделю.

Если на канале было много народу и места для всех не хватало, то достаточно было Нунции крикнуть сверху: «Эй, я сейчас приду с халатом Вьоланте», чтобы женщины сдвинули свое белье и освободили ей место. Халат Вьоланте был тем знаком отличия, который приобщал Переулок Солнца к чести иметь отношение к адвокатской конторе.

— И у Вьоланте так-таки и нет парня? — опрашивали у Нунции соседки.

— А что ей с ними делать? Время только терять? — отвечала прачка. — Ей не до парней. Она должна думать о том, чтобы занять положение.

Все горячо одобряли рассудительность Вьоланте и выражали уверенность, что рано или поздно она, конечно, займет положение.

Одно время к Вьоланте пробовал подъехать Арнальдо. Казалось, что девушка как-то встряхнулась и рассталась со своей апатией. Но скоро у них, как видно, что-то произошло на верхней площадке лестницы, потому что Йетта, живущая этажом ниже, ясно слышала звонкую пощечину. С тех пор Вьоланте и Арнальдо еле здоровались.

Позднее Нунция узнала об этом и была вне себя, прежде всего потому, что вообще не слишком жаловала Арнальдо. А кроме того, просто так, за здорово живешь, никто пощечины не залепит, тем более ее дочь, которую никак нельзя было назвать вспыльчивой. И, наконец, она была взбешена тем, что узнала об этом позже всех.

С того дня она серьезно начала подумывать о том, что Вьоланте пора замуж, и именно тогда у нее родилась непреодолимая антипатия к парикмахеру. Впоследствии эта антипатия распространилась и на Блондинку, которая посмела связаться с человеком, заработавшим пощечину от Вьоланте.

Арнальдо был, что называется, парикмахером «первый класс». Он работал в шикарной парикмахерской в центре и всегда старался дать понять, что через его руки проходят самые аристократические головки в городе.

Когда была жива его мать, то часто можно было слышать, как он громко и с подчеркнутой фамильярностью перечисляет имена своих клиенток.

— Целое утро провозился сегодня с прической этой Дэдэ, — небрежно говорил парикмахер.

А мать, всю жизнь, бедняжка, торговавшая вареной тыквой и ничего не знавшая, кроме своей тележки, в которой развозила товар, разделяя тщеславие сына, громко опрашивала:

— Как ты сказал? Дэдэ? Какие все-таки чудные имена у этих аристократок! А, да ну их совсем! — и фальшиво смеялась, украдкой поглядывая на окна соседей: все ли слышат, что ее сын знаком с Дэдэ.

Находились, конечно, простаки, на — которых производили впечатление фамильярный тон, каким парикмахер говорил о великосветских дамах. Анжилен был не из их числа. Он только затягивался из своей трубочки и сплевывал. Потом смотрел на Томмазо, стучал себя пальцем по лбу и говорил:

— А ведь у тебя-то тут больше, чем у него…

Однако с появлением Блондинки Арнальдо не вспоминал уже о своих клиентках.

Нунция как-то попыталась спровоцировать его, громко спросив:

— Что это мы давно ничего не слышим ни о Дэдэ, ни о Милли? Непричесанные они стали ходить, что ли?

Но на ответе она не настаивала и скоро совсем перестала об этом думать. А вот судьба дочери беспокоила ее все больше и больше.

Вьоланте было уже больше двадцати, а на горизонте не показывалось еще ни одного претендента.

— Ничего! Мясо в лавке не залеживается, — смеясь, восклицал мясник, убежденный, что очень тонко подбадривает Нунцию.

— Да, в этом деле вам и карты в руки, — язвила Йетта. — Вы и кости сбагрите за милую душу.

— Как это? — вскидывалась Нунция. — Вы что же, хотите оказать, что моя дочь — мешок с костями?

— Нет, что вы, совсем нет! — спешила успокоить1 ее Йетта.

— Какие уж там к лешему кости! — примирительно замечал мясник. — Съесть столько бифштексов и… Не смешите меня! Я могу смело сказать, что мясо у нее первый сорт! — восклицал он, заливаясь смехом и хватаясь за живот, но в то же время не спуская глаз с весов и быстро подсчитывая в уме, сколько нужно взять за взвешиваемый кусочек.

Нунция просто бесилась.

Выходила замуж последняя дочь Саверио, этот заморыш, на которую и посмотреть-то — жалость берет. Кто знает, может, даже Зораида когда-нибудь выйдет замуж. А вот Вьоланте у нее еще в девках.

— Почему? — недоумевала Нунция и выходила из себя, безуспешно пытаясь найти ответ.

Когда мясник переделал заново свой магазин, и у него появилась новая витрина на углу улицы делла Биша (неизвестно, правда, для кого, потому что окрестные жители питались в пансионах), когда он поставил себе телефон и завел кассу, он начал поговаривать, что не худо бы завести и кассиршу, которая бы вела счетоводство и сидела за кассой. Он без конца твердил об этом, но никак не решался нанять женщину, потому что ему совсем не улыбалась мысль платить ей жалованье.

Однажды Йоле шепнула Нунции:

— Этот-то все собирается нанять женщину. Женился бы на ней, и жалованье платить не надо. Вьоланте бы это подошло.

Улыбнувшись, она отошла, оставив Нунцию с разинутым ртом.

Придя в себя от изумления, старая прачка вскипела негодованием.

Густо? Ее дочь за Густо?! Еще чего! Пусть он молодится сколько хочет, но ведь годы-то все равно остаются. Она, Нунция, прекрасно помнит: Вьоланте еще во-он какусенькая была, а он уже за прилавком стоял.

Домой она пришла разъяренная. Но с тех пор эта мысль уже не оставляла ее. Так часто бывает. К иной мысли привыкаешь, даже отгоняя ее от себя. Со временем она устала бороться с ней, смирилась и, наконец, приняла ее как нечто вполне естественное.

Такая же история произошла и с ее ревматизмом. Сначала она была в отчаянии, потому что боль не давала ей работать, и Нунция чувствовала, что начинает сдавать. Потом подлечилась. Потом примирилась. А теперь говорила о своей болезни с гордостью и даже слышать не хотела, что у кого-то ревматизм тяжелее, чем у нее.

Кончилось тем, что она прямо намекнула дочери: мясник — тоже партия.

Пораженная Вьоланте подняла глаза от романа, который читала, и уставилась на мать, но тут же опять принялась за чтение, не сказав ни слова. Нунция так и не узнала, поняла ее дочь или нет.

А Густо, когда Йоле заговорила с ним об этом, захохотал:

— Мое, значит, ко мне и вернется! — воскликнул он. — Бифштексы-то, которыми ее пичкали, в моей лавке покупались!

— Да и она свое вернет, — подхватила Йоле, — все денежки, которые ее мать у вас оставила.

Женщины, присутствовавшие при разговоре, засмеялись и сочли эту идею прекрасной.

— Хорошая девушка Вьоланте!

— Серьезная!

— Ученая!

— У этой уж ни копеечки не потеряется, будьте спокойны.

Густо терялся в догадках, не зная, чем объяснить этот неожиданный штурм. Вокруг него собрались женщины переулка, и это очень походило на заговор. В конце концов, он вообразил, будто Вьоланте и впрямь питает к нему какие-то чувства, и однажды долго поджидал ее, стоя у двери своей лавки, чтобы хорошенько рассмотреть.

Мясник узнал девушку по гулким и уверенным шагам и инстинктивно прислушался, стараясь по звуку шагов определить ее вес, как делал со скотом.

«Семьдесят пять кило», — подумал он.

Потом, взглянув на нее, добавил:

«Знатная девка, и без капризов».

Он начал чувствовать себя польщенным, слыша, как его подбадривают, и однажды, увидев Вьоланте в переулке, извинился и остановил ее.

Не прошло и двух минут, как уже весь переулок облетела новость: Вьоланте вошла к Густо.

Лудильщик, который прибежал взглянуть на это своими глазами, зло захохотал и начал кричать, что, мол, денежки все двери откроют. Да, Вьоланте ему давно нравилась, но теперь он понял, что она ни капли не лучше, чем остальные: вошла в дом к мужчине! Э! Да разве это мужчина? Бугай! При этих словах он плюнул и отправился в свою конуру, распевая во все горло.

Безансона улыбнулась, когда увидела, что парочка приближается к ней. Густо захотел купить девушке мятной карамели.

— Право же, — проговорила Вьоланте, — я бы предпочла смородинную.

— Черт возьми! В таком случае дайте смородинную! — закричал мясник и, заплатив Безансоне, веселый и самоуверенный, проследовал с девушкой дальше, не слыша, как старуха, пересчитывая мелочь, со вздохом заметила:

— У этого не очень разживешься…

7

Как развивались события дальше, ни Густо, ни Вьоланте, главные герои этой истории (хотя на самом деле героями ее были все), не смогли бы рассказать.

Верно было только одно: все вдруг заговорили о свадьбе. Нунция приняла это известие с чувством облегчения. Ведь, в конце-то концов, речь шла о том, чтобы ее дочь надежно устроилась. И если Вьоланте довольна, то все в порядке. Однако иной раз у нее появлялись сомнения. Возможно ли, чтобы дочке, привыкшей иметь дело с людьми «благородными», был по душе такой человек, как Густо, который ничем не выделялся, кроме сальных острот да воловьей силы.

Но девушка казалась довольной. А Густо между тем увлекся по-настоящему, и Вьоланте щеголяла теперь подарками своего суженого: золотым браслетом, колечком и брошкой.

Вьоланте, как и прежде, останавливалась у лотка Безансоны, чтобы купить конфет, и старуха, которая помнила, каким был мясник прежде, не уставала отмечать происшедшие с ним перемены. Кивая на подарки Густо, она подмигивала девушке и говорила:

— Дело-то на лад идет, а? Оно видно. Смотри только, не упусти его…

В ответ Вьолантё лишь тихо улыбалась и со спокойным безразличием сосала свой рибес[5].

Но Нунция хотела быть уверенной. Положа руку на сердце, она могла сказать себе, что никогда не заставляла и даже не склоняла дочь к этому… Но будет ли Вьоланте счастлива? Хватит ли для ее счастья одного достатка? Покойный Фаусто сказал бы, что да. А вот Нунция сомневалась. Всю жизнь она не вылезала из нищеты, но у нее, по крайней мере, был муж, которого она выбрала, потому что он ей нравился. Пусть ее жизнь была полна лишений и изнурительного труда, но этого права, права выбирать, у нее все-таки не отнимали!

Как-то вечером она обратилась с вопросом к учителю:

— Что вы думаете об этой свадьбе?

— Ну что же, неплохо устроится… — ответил тот.

— Оставьте вы это «устроится»! — воскликнула прачка. — Это все мы знаем. Но ведь в постель-то с Густо должна ложиться Вьоланте, а не те, кто твердит: «неплохо устроится!»

— Дорогая Нунция, — проговорил учитель, — не такие сейчас времена. Теперь молодежь может нас с вами поучить, как жить на свете. Пусть ее, Нунция, как хочет… Нужда-то — ой, как мы ее знаем! — нужда многое испортить может, и любовь тоже. Нищета — это же скотство, что хочешь испоганит, даже достоинство человеческое. Пусть делает как знает. Мы-то об этом думали по-другому, может, ошибались… Да, кончилось время «жасмина и звезд»!

Это были слова старой песни, и Нунция, воскрешая в душе забытый мотив, с которым было связано столько воспоминаний юности, почувствовала, как слезы застилают ей глаза.

— Сердце, маэстро, сердце, — промолвила она. — Может, оно у них и есть, у молодых-то, только они его не показывают. Взять вот мою дочь. Не видела я, чтобы, ее что-нибудь растрогало, или взволновало. Верите ли, я даже представить себе не могу ее влюбленной. Мы были не такие! — добавила она, дружески похлопав учителя по спине.

— О тэмпора, о морэс! — воскликнул старик, и Нунция, пораженная непонятной фразой, тотчас же вспомнила о расстоянии, которое их разделяло, и поспешила убрать руку.

Учителя в переулке любили. Бедность породнила его с простыми тружениками, а образованность делала его полезным. Когда требовалось что-нибудь написать, все обращались к нему, расплачиваясь неизменным:

— Если бы не вы…

Но для учителя это было вполне достаточным вознаграждением: бедняга был рад, что он еще кому-то нужен.

Предстоящая свадьба Вьоланте еще больше сдружила старого учителя и Нунцию. Они советовались, вместе старались разобраться в чувствах девушки, но каждый раз оба испытывали разочарование, потому что положительно ничего не могли найти, кроме холодного договора между двумя будущими супругами, убежденными во взаимной выгоде предполагаемого союза.

Однажды Нунция поведала учителю еще об одной своей заботе. У Вьоланте не было приданого. Густо, правда, заявил, что это не должно ее беспокоить, что обо всем позаботится он, но Нунция была другого мнения, Когда ее муж лежал на смертном одре, она поклялась ему, что у их дочери всегда будет самое необходимое, и до сих пор эту свою клятву выполняла. А сейчас, по мнению Нунции, нужнее всего для Вьоланте было приданое. Выдать дочь без приданого? Слава богу, она-то знает, к чему это приводит! Ведь случись между молодоженами какая-нибудь размолвка, пусть даже самая пустая, и муж тотчас упрекнет Вьоланте: «Я тебя голую взял…»

Нет, пока она жива, этого не должно случиться. Но у Нунции не было денег. Что же ей посоветует маэстро? Ведь он такой образованный, не может ли он научить ее, как взять заем в банке?

Учитель объяснил, что банки дают заем только тем, у кого есть деньги, а у кого их нет — тому отказывают. Долго пришлось ему убеждать прачку в существовании такой нелепости, пока она, наконец, поверила.

Пенсионер предложил ей другой выход. Он признался, что у него есть кое-какие сбережения. Ценой огромных лишений ему удалось скопить немного денег, которых, однако, должно хватить на то, чтобы после его смерти было оплачено место на кладбище и устроены похороны первого класса. Ради этих похорон он всю жизнь отказывал себе в самом необходимом, но зато теперь был спокоен. Он проговорил это удовлетворенно и с блаженной улыбкой взглянул на озабоченную прачку. Так вот, он может одолжить Нунции эти деньги, чтобы она справила дочери приданое. А отдаст их Нунция потом, когда сможет, и даже по частям, как ей будет удобно. Только ей придется согласиться на одно условие. Если учитель умрет раньше, чем будет возвращен долг, Нунция должна взять на себя и похороны и могилу. Договор

был заключен с полнейшей серьезностью, и учитель своим мелким дрожащим почерком написал нужный документ, в котором скрупулезно перечислялись самые унылые подробности. Нунция подписалась.

Однако ночью она проснулась с мыслью, от которой у нее заколотилось сердце. А вдруг она умрет раньше его? Кто же тогда позаботится о похоронах пенсионера? Еле дождавшись рассвета, прачка побежала к старому другу и выложила ему свои опасения.

— Слава богу; что вам пришло, это в голову, — улыбнулся учитель.

Обязательство было переписано, в него включили новый пункт, гласивший, что долг переходит по наследству. На этот раз вслед за Нунцией поставила свою подпись и Вьоланте. Она же подала мысль заверить документ у нотариуса, а чтобы заплатить ему, пришлось отправить в ломбард гранатовое ожерелье Нунции.

Так у Вьоланте появилось приданое.

Зораида пометила и старательно отгладила каждую вещь, а Нунция, чтобы все было полностью, подарила свое одеяло, снабженное новым верхом и подкладкой.

Словом, невеста получилась хоть куда.

Свадьбу назначили на феррагосто[6], чтобы мясник смог использовать_на свадебное путешествие в Венецию те три праздничных дня, в течение которых магазины закрыты. Все было сделано без помпы, нс прилично. Праздничные столы были накрыты в доме невесты, но расходы взял на себя жених. Приглашался каждый, кто показывался на пороге. Учитель произнес небольшой спич, который растрогал пожилых гостей и навел скуку на молодежь. Зораида выпила и наговорила больше глупостей, чем обычно. Наконец молодые уехали.

После праздника соседки пришли помочь Нунции прибраться в комнате, перемыть чашки и стаканы, а заодно поздравить ее и посудачить о невесте. То и дело слышалось:

— Ясно, так она и сказала.

— А смелая!

— Понятно, нужно быть смелой, чтобы решиться.

Уже к вечеру, высунувшись в окошко, чтобы подышать свежим воздухом, Нунция вспомнила об Арнальдо и Блондинке. Они одни не были приглашены! Прачке стало как-то совестно. Теперь, когда ей уже не нужно было заботиться о своей дочке, она могла позволить себе быть снисходительной и великодушной к другим. В конце концов, говорила она себе, Арнальдо здесь родился и вырос и, по сути дела, никому не причинил никакого зла. А Блондинка? Что же с того, что они не обвенчаны? Это их дело. Повинуясь внезапному порыву, Нунция захватила пригоршню конфет и направилась к двери напротив.

Ей открыла Блондинка, и Нунция в первый раз за все время поздоровалась с ней. Она ожидала встретить ледяной прием, но неожиданно увидела перед собой робкое и смешное существо.

— Я решилась принести вам пару конфет… — проговорила Нунция. — Вы нас мало знаете, но от конфет молодоженов никогда не отказываются. Они, говорят, приносят счастье.

Блондинка улыбнулась и пригласила ее войти. Обе чувствовали себя не в своей тарелке, но когда Блондинка предложила чашку кофе, прачка, чтобы не показаться невежливой, согласилась. Отхлебывая кофе, она рассматривала соседку, которая вблизи в своем халатике казалась еще более хрупкой и худой.

Разговор не клеился. Обе чувствовали себя неловко, потому что никак не могли отделаться от мысли, что столько времени без всякой причины считали себя врагами. Они все время старались вспомнить, как и почему это началось.

Уже прощаясь, Нунция сказала:

— Ну вот, и осталась я одна.

Блондинка печально улыбнулась.

— А я всегда одна, — прошептала она.

У Нунции сжалось сердце. Она ушла, твердо решив зайти к Блондинке еще раз, и потом целый вечер поносила в душе соседей за их болтовню, которая не приносит ничего кроме зла. В действительности же она просто старалась заглушить в себе угрызения совести.

И где ее подцепил Арнальдо? Откуда она? Кто знает… Ночью Нунция долго ворочалась в постели, кляня жару и комаров.

Она думала о молодоженах, которые едут сейчас в Венецию. В Венеции улицы всегда под водой, и там нужно ездить в гондолах. У учителя тоже есть гондола, не настоящая, а чернильница. Вьоланте три дня пробудет в Венеции. Да, кому везет, а кому не везет… Блондинке, конечно, хуже.

С рассветом Нунция была на ногах. Теперь уже ей больше не надо будить Вьоланте. От этой мысли она почувствовала в душе какую-то пустоту. На канал ей тоже не нужно идти, потому что на феррагосто все клиенты уехали за город.

Она высунулась из окна, окинула взглядом еще закрытые окна и улыбнулась.

— Бедняжка, — пробормотала она, — Спит. Здоровье-то у нее, должно быть, не ахти какое. Может, постирать ей что-нибудь, все польза будет. Скажу ей при первом удобном случае.

Конечно, она еще постучится в дверь напротив — она это знала.

8

Церковь Святой Ромуальды прилепилась на углу Переулка Солнца, улицы делла Биша и пустыря. Она совсем закрыта соседними крышами, и заметить ее можно, только подойдя чуть ли не к самой паперти. Гнусавый звон колокола этой нищей, с обрубленной колокольней церквушки так же мало почитается прихожанами, как и святая, которая этой церкви покровительствует. Священников сюда посылают не иначе, как за провинности, и все они, как правило, влачат здесь жалкое существование.

Происходит это не столько потому, что прихожане недостаточно усердно посещают свой храм, сколько из-за мизерности их приношений. Если кто-нибудь в надежде удостоиться особой благосклонности Святой Ромуальды жертвовал ей серебряную подвеску, то жители квартала сейчас же сбегались поглазеть на этот дар и оценить его; впрочем, даже такое приношение не облегчало участи голодного священника. Последний вынужден был каждый день лезть из кожи вон, чтобы убедить свою паству поддержать обнищавший приход. Однако после того как умственные способности служителя бога оказывались истощенными до предела, а карманы прихожан вывернутыми наизнанку, церковь не становилась богаче больше чем на четыре сольди.

Как бы то ни было, а в празднике аддоббо[7] участвуют все, хотя, по правде говоря, виноват здесь не столько религиозный, сколько спортивный пыл прихожан, стремящихся завоевать пальму первенства в соревнованиях. Этими соревнованиями встречают аддоббо даже в самых бедных кварталах. Они организуются по очереди различными приходами, а раз в несколько лет устраиваются как праздник целого предместья.

В приходе Святой Ромуальды праздник аддоббо начинался сразу после феррагосто и должен был продолжаться целую неделю.

В Переулке Солнца из окна к окну уже протянулись бечевки с цветными бумажными флажками и фонариками. Ребята Йоле даже приделали к оконным рамам настоящие лампочки, но зажигать их Йоле разрешала только тогда, когда хотела похвастать перед гостями, потому что Ренато — святая простота! — присоединил лампочки к собственному счетчику.

Каждый старался выставить на своем окне все, что только можно было найти в доме красивого или «имеющего вид», будь то покрывало, цветная скатерть или занавеска. Выставлялись герани и гвоздики в горшках, обернутых цветной бумагой, которая должна была скрыть истинный вид этих сосудов.

Нунция экспонировала на своем окне старый верх стеганого одеяла, вывесив край, который меньше всего вылинял, и прицепив к нему блестящую бахрому, которая болталась перед самыми окнами Саверио. Правда, на ночь она предусмотрительно поднимала ее, справедливо опасаясь мышиных зубов.

Праздничная атмосфера сообщала всем приподнятое настроение, однако в эти дни прихожане гораздо чаще посещали кабачки и бары, чем церковь, поэтому встревоженный священник ломал голову над тем, как заманить в храм свою паству.

Возвращение молодых из свадебного путешествия совпало с кульминационным моментом подготовки к празднику, поэтому оно прошло довольно незаметно, и молодую супругу не осаждала толпа любопытных соседок. Просто в один прекрасный день все увидели Вьоланте спокойно сидящей за кассой с таким видом, будто она всю жизнь только этим и занималась. По ее адресу было отпущено несколько шутливых фраз, и на этом дело закончилось.

Другие события приковали к себе внимание жителей квартала.

Священника, наконец, осенила действительно гениальная идея. По правде говоря, никто бы не решился утверждать, что эта идея принадлежит только ему, но даже если она и была подсказана другими, все равно священнику досталась главная заслуга претворения ее в жизнь. В воскресный день предполагалось провести спортивное соревнование между завсегдатаями кабачка Маргериты и клиентами Ремо. «Маргерита» помещалась в Переулке Солнца, «Ремо» — на улице делла Биша. Конкуренции между этими двумя, заведениями никогда не было — уж очень они отличались друг от друга как посетителями, так и кухней.

«Маргерита» открывалась на заре, и в ней собирались все прачки округи, перед тем как вереницей потянуться к каналу. В этот кабачок приходили извозчики и грузчики, здесь обычно собирались старики, Он закрывался рано, потому что на следующий день и посетителям и самой хозяйке нужно было вставать чем свет. Темные стены заведения Маргериты освещались тусклыми лампочками, под цвет стенам была также и стойка, покрытая красной мраморной доской.

Бар Ремо был совсем в другом роде. Там пылала неоновая витрина, играло никогда не выключавшееся радио, а за стойкой стояла Лаура, смешливая цветущая брюнетка, которая охотно шутила со своими клиентами. Последние были намного взыскательнее, чем у Маргериты. Здесь бы вы не встретили прачек, угольщиков или грузчиков, сюда заходили, лавочники, кое-кто из людей с образованием, служащие, ремесленники; здесь же можно было увидеть и несколько «веселых» женщин.

И Маргерита и Ремо пользовались взаимным уважением и никогда друг другу не мешали, а их постоянные посетители не имели ни малейшего повода для соперничества. Это обстоятельство приводило в отчаяние несчастного служителя Святой Ромуальды, который безуспешно старался во что бы то ни стало натравить их друг на друга.

Первыми вняли ему молодые завсегдатаи бара на улице делла Биша. Ремо не мог не поддержать спортивного пыла своих клиентов и без лишних слов одобрил идею священника. Две бутылки коньяку, занятые в баре, помогли тотчас же найти двух бывших боксеров для предстоящей встречи на ринге; для участия в соревновании бегунов были завербованы работающие поблизости посыльные; наконец все без исключения оказались опытными футболистами и спешно начали тренироваться.

Арнальдо настоял на том, чтобы был приглашен тренер. В конце концов, его удалось отыскать, и хотя он был немного староват, но за определенное вознаграждение, которое ему пообещали заплатить по частям, согласился выполнить возложенную на него задачу.

На Бальдо, сына Маргериты, эти приготовления не произвели должного впечатления; он невозмутимо заявил, что его клиенты могут делать все что угодно — его это не касается. А вот у кого неожиданно обнаружился спортивный азарт, так это у его матери. Познакомившись с программой предстоящих спортивных соревнований, Маргерита продемонстрировала поразительную оперативность и организаторские способности.

Боксеры? Пожалуйста! Здоровенных грузчиков в Переулке Солнца сколько угодно! Были призваны двое самых сильных, носивших прозвища «Смельчак» и «Лихой», которые, играючи, крутили пятипудовые гири. Они объявили, что готовы малость посбить спесь с франтиков Ремо.

В бегунах тоже не было недостатка. Здесь годился чуть ли не каждый парень. Однако Маргерита непременно хотела заручиться согласием Грациеллы. Этот выбор вызвал много споров, так как большинство считало, что, пожалуй, это будет нечестно, но Маргерита заметила, что от противной стороны можно ожидать чего угодно, они даже способны пригласить настоящего чемпиона. В конце концов, было решено на всякий случай держать Грациеллу в боевой готовности. Когда же речь зашла о футбольной команде, то каждый клиент Маргериты с гордостью предоставил своих сыновей в ее распоряжение.

У Нунции в комнате висела старая репродукция, изображавшая Родину, которой мать представляет длинную шеренгу своих сыновей, одетых в форму различных родов войск. Под картинкой была надпись: «О, Родина, тебе отдаю моих сыновей!»

Однажды вечером, когда собравшиеся в кабачке Маргериты женщины наперебой предлагали своих ребят в футбольную команду, Нунция вспомнила о своей картине и громко процитировала эту знаменитую фразу. Однако на нее сейчас же посыпались обвинения в неуместном остроумии и в том, что она переметнулась на сторону противника.

— А что тут странного? — ядовито вставил кто-то из присутствующих. — Зятек-то ее ведь ремовский.

Таким образом, бедная Нунция поняла, что если она хочет рассеять эти подозрения, ей придется стать болельщиком, невзирая на свои шестьдесят лет.

Теперь, встречаясь с Йеттой, она не упускала возможности завести разговор на спортивную тему:

— Ну как, нашли крайних? — спрашивала она.

— Скоро найдем.

— Маргерита говорила, что полузащитники уже есть.

Но вот после волнений, страхов и споров великий день наступил.

Заря еще только легонько постучалась в окна, осветив пока одну сторону переулка, а глаза всех были уже открыты, все с огромным нетерпением ждали необычного зрелища, исполненные отчаянной решимости победить.

9

В это утро женщины переулка под разными предлогами постарались задержаться в лавке Густо, и не только затем, чтобы полюбоваться на Вьоланте за кассой, но главным образом желая насладиться встречей матери с дочерью.

Конечно, Нунция не откажется сегодня от своей обычной воскресной покупки и зайдет за мясом. Каждому хотелось увидеть, как она будет платить в кассу и пересчитывать сдачу, полученную от Вьоланте.

Но Густо уже понял истинную причину медлительности своих покупательниц и во всеуслышание заявил, что мясо Нунции он подарит. Это лишило предполагаемое зрелище всякого интереса, и разочарованные женщины уже, направились к выходу, когда в витрине, выходящей на улицу делла Биша, показалась голова Нунции.

— Привет молодоженам! — весело крикнула она, проходя мимо.

— А мясо? Мяса разве вы не купите?

Нунция показала сверточек, завернутый в желтую бумагу.

— Уже купила.

В лавке вдруг наступила тишина. Вьоланте в изумлении открыла глаза и уставилась на мать, а Густо стал серьезным. Нунция поняла, что нужно объясниться.

— Такая уж я уродилась, — сказала она. — Не могу не ругать то, что покупаю. Вот нравится мне ругать, и все тут. Искони веков так делала, сколько лет хожу, столько и ругаюсь. Он-то это прекрасно знает! А теперь что я должна делать? Помалкивать! Ну вот я и переменила лавку.

— Изверг рода человеческого! — заорал мясник, красный как рак. — Что, я вам плохо угождал? А теперь-то уж и говорить нечего: в лепешку расшибусь!

— Ну это еще как сказать, — возразила Нунция. — Раньше вы мне угождали — по крайней мере вы так говорите, — а я все равно ворчала. Мясо мне так вкуснее казалось. Я с вами торговалась, называла вас разбойником. А теперь не могу, ничего не могу сказать. Какое же после этого мясо? Конечно, не ахти как удобно: ходить-то ведь дальше приходится, но ничего не попишешь!

— В хорошеньком виде вы меня выставили перед коллегой! — кипятился Густо. — Очень умно!

— Подождите вы… Я ведь другому мяснику объяснила, почему должна у него покупать…

— Объяснили?! А моя репутация ничего не стоит?

— А моя свобода, по-вашему, дешевле?

Женщины, ожидавшие встречи Нунции с дочерью как развлечения, не обманулись. Вышло даже занятнее, чем они думали. Густо был вне себя, даже Вьоланте начала обнаруживать признаки волнения. Но тут соседки Нунции, всегда готовые стать на защиту своей подруги, потащили её из лавки и всей гурьбой, с прачкой во главе и Йеттой в арьергарде, вышли в переулок.

— Молодец! Здорово вы ему все выложили, этому разбойнику, — начала было Йетта, которая ничего не поняла из предыдущего разговора, но тут ударил колокол, и женщины бросились врассыпную по своим домам. Через полчаса переулок наполнился ароматом воскресного супа.

Вместе с полуденной жарой на улицы опустилась тишина, которая, впрочем, длилась недолго. Скоро они буквально наводнились лотками бродячих торговцев, набежавших, чтобы конкурировать с Безансоной в тот единственный день, когда она могла бы прилично заработать. Если же миновать заграждение из плетёнок с жареными каштанами и миндалем, оставить позади гроздья воздушных шариков, пронзительный визг дудок и свистулек; повернуть за угол улицы делла Биша, туда, где предместье переходит в обширный пустырь и, кажется, облегченно вздыхает, как человек, который, наконец, выбрался на волю, если пойти немного дальше, туда, где прачки обычно сушат свое белье, то можно увидеть огороженное кольями, веревками и флажками пространство, изображавшее сейчас стадион…

На остальной части пустыря, вплоть до канала, разместилось убогое подобие «луна-парка», где и должен был состояться праздник.

Однако священник допустил две ошибки. Во-первых, неудачно было выбрано время. На пустыре, лежавшем на самом солнцепеке и пышущем удушливой духотой, было еще слишком жарко. Вторая его ошибка касалась кружек для добровольных подаяний прихожан. Этих кружек на поле было очень мало, и их просто не замечали.

Пожилые женщины, надевшие темные платья, в которых жара, и без того сильная, становилась просто невыносимой, непрерывно обмахивались бумажными веерами и без конца вытирали платками потные лица. Кто располагал хоть какими-нибудь деньгами, покупал у Ренато (который сейчас превратился в импровизированного бродячего бармена) теплый лимонад, нанося тем самым страшный ущерб кружкам священника. Заметив корзинку в руках Ренато, Маргерита улыбнулась и шепнула Йоле:

— Сколько лет я уже за стойкой, а до такого не додумалась. У него способности, у этого мальчишки.

— Может быть, — ответила Йоле, — только они ему совсем ни к чему.

После этого Маргерита заняла место в первом ряду, усевшись на низенькую скамеечку, захваченную из дома, и больше уже ничего не замечала, увлеченная соревнованиями.

Началось с футбольного матча. Команда Ремо вышла на поле в форме. Для их противников это явилось неприятной неожиданностью, они даже представить себе не могли, что у ремовских окажется столь подавляющее преимущество, Подумать только, черные трусы и канареечные майки! Во главе канареечных, плотно прижав локти к бокам и подпрыгивая, с видом заправского спортсмена шел Арнальдо. Его появление было встречено свистом и дружным хохотом.

Йетта вертелась на своем месте и, обращаясь то к торговке галантереей, то к своей подружке Розе, весело кричала:

— Вы только посмотрите на его ноги! Цыпленок, прямо цыпленок! — И потом в течение всей игры ничего уже не видела, кроме этих потешных ног.

А игра между тем шла как-то чудно. Арнальдо бегал по всему полю, как будто он играл сам за себя, ударов было много, и далёко не всегда они адресовались мячу; судья был, но его никто не замечал и о его присутствии узнали только после игры. Истинным судьей были зрители. И хотя далеко не все могли отгадать, кто выиграл, потому что часто кричали о незасчитанных голах, зато каждый был твердо убежден, что победила его команда. Таким образом, все остались довольны.

Потом соревновались бегуны. И снова спортсмены Ремо появились первыми, и все в зеленых майках. Кроме посыльного булочника, никто из них не был знаком зрителям. Маргериту это заставило насторожиться, и на всякий случай она кивнула головой. Тогда Грациелла, не спускавшая с нее глаз, вышла на поле и стала рядом с тремя парнями.

На этот раз покатились со смеху болельщики Ремо.

— Рыжая! — вопили они. — Ой, умора! Рыжая! Вот уж действительно настоящий представитель Переулка Солнца!

Но тут какой-то синьор, которого раньше никто не видел, дал старт, и смех прекратился.

Рыжая вылетела вперед, как ракета, и, поддерживая юбку, сверкая на бегу своими тонкими, как палки, веснушчатыми ногами, понеслась к финишу, которым служило возвышение с флажком. В один скачок Рыжая была наверху, схватила флажок и, насмешливо помахав им, показала своим соперникам язык. Все смеялись, и только Маргерита ограничилась «мефистофельской улыбкой», как говорил потом Арнальдо. Парни еще бежали, растянувшись цепочкой, когда Томмазо, возбужденный криками, вырвался и, бросившись вперед и обогнав бегунов, остановился рядом с Рыжей.

— Кафе «Маргерита», — провозгласил Арнальдо, — в лице своих чемпионов Рыжей и Томмазо одержало блестящую победу! Имена спортсменов идут в порядке финиширования!

Это была месть парикмахера.

Но в то время как он, удовлетворенный, удалялся, до него донесся истерический смех Йетты:

— Иисусе! Какие ноги!

После этого Арнальдо пришлось надеть брюки.

Тем временем на поле вносили деревянные столбы и канаты для импровизированного ринга. Двое ремовских вышли в банных халатах, представители Переулка Солнца — в своей обычной одежде.

— Э-э! Здесь не мешками небось ворочать, а кулаками, — заметил один из боксеров Ремо.

— Вот и хорошо, — ответил Смельчак, — мы как раз для этого и пришли.

К боксерам подошел человек в коротеньких штанах и темной куртке, со свистком на шее. Некоторые заметили его еще раньше, в свалке на футбольном поле, и даже пытались узнать у соседей, кто бы это мог быть и что он тут делает. Одни принимали его за продавца каштанов, другие за бродягу-проповедника из соседнего балагана. На самом же деле это и был тот тренер, которого нанял Арнальдо с обещанием заплатить ему по частям и который сейчас выступал в роли судьи этой встречи на ринге.

Бедняга изо всех сил старался убедить грузчиков снять одежду. Но оба парня смотрели на него разинув рот, как истуканы. И чем больше человек выходил из себя, объясняя им правила, тем с большим удивлением смотрели они на этого чудака.

— Хоть это, по крайней мере, снимите! — осмелев, воскликнул судья и сделал движение, как будто хотел выдернуть ремень из брюк одного грузчика.

Тут же последовал первый удар, и все увидели, как судья перелетел через канаты.

Смельчак спустился за ним следом, чтобы добавить ему немного, но в этот момент к нему подскочил один из боксеров в халате и перчатках, повернул его и, очутившись с ним лицом к лицу, ударил под подбородок. К ужасу, своих болельщиков, Смельчак зашатался и схватился за лицо.

— Предательство! — взвизгнула Зораида.

Вот тут-то и началось. Не было больше ни стадиона, ни ринга. Хозяйкой поля стала толпа, рассвирепевшая толпа, которая ругалась, дралась и развлекалась.

На долю Арнальдо досталась пара пинков, на которые он, как человек «воспитанный», не ответил. Двое боксеров Ремо, защищаясь, отступали, но кто-то дал им подножку, и они оба растянулись на земле. Нунция схватилась с одной из теток Густо, которая в свое время не одобряла брака своего племянника с Вьоланте; само собой разумеется, что прачка не позволила себе упустить такой прекрасный случай посчитаться с ней. Из этого сражения обе вышли с растерзанными пучками, и Нунция потом два дня обшаривала пустырь в поисках своей гребенки. Йетта впилась зубами в руку дворничихи из дома синьоры Бертранди, которая хвасталась тем, что одно время крутила с покойным мужем Йетты. В память об этой яростной атаке у Йетты стали шататься два зуба, Казалось, эти мирные, безобидные люди просто спятили.

Священника через несколько дней перевели в другой приход, куда-то в горы, и о нем больше никто не слышал. Но праздник запомнился всем, о нем долго еще говорили как о чрезвычайном событии.

10

Суматошный день должен был мирно закончиться в «луна-парке», где все сговорились встретиться вечером.

Посетителей там ждали тир и автомобильные гонки по вертикальной стене, качели для взрослых и детей, женщина-пушка и карлики. Там можно было полюбоваться на обезьян и пару львов, увидеть акробатов, на которых были давно уже потерявшие свой первоначальной белый цвет трико, покататься на гигантских шагах и побывать в «комнате смеха» с кривыми зеркалами.

Наконец там был абсолютно новый аттракцион — «путешествие в страну тайн» за двадцать пять лир. Путешествие заключалось в том, что вы садились в вагончик, двигающийся по рельсам, и въезжали в полотняный балаган, где царил полный мрак. Затем из темноты возникали светящиеся призраки и одетые в белые саваны привидения, при появлении которых даже у самых храбрых мороз подирал по коже.

Нунция в сопровождении Йетты и знакомой торговки по имени Биче слонялась по парку весь вечер, чтобы увидеть все, ничего не пропустив. Возле навесов, носивших название бара, ей встретились Вьоланте и Густо. Она на ходу поздоровалась с ними и пошла дальше. В конце концов это был праздничный вечер, и Нунция хотела насладиться им в компании своих подруг так, как ей нравилось. Если бы Густо не был ее зятем, она бы могла по-свойски посидеть с ним, выпить и побалагурить. Но сейчас в его присутствии почему-то Нунции становилось не по себе, и ей не хотелось из-за этого портить вечер.

Исколесив парк вдоль и поперек, три женщины решили испытать «путешествие в страну тайн». Они втиснулись втроем в открытый вагончик, предварительно поругавшись с хозяином, который требовал, чтобы не садилось больше двух человек сразу; вагончик тронулся и юркнул в полотняные двери.

Их мягко покачивало из стороны в сторону, и Йетта принялась было кричать: «Плывем, плывем по каналу!» — как вдруг вагончик, бежавший по своим невидимым, рельсам, сделал крутой поворот, и раздался визг Биче, которую в темноте кто-то здорово треснул по затылку. Однако она не успела ничего объяснить, потому что в эту минуту к ним устремился невероятных размеров нетопырь. Из трех глоток, вернее откуда-то из глубины чрева троих жёнщин, вырвался душераздирающий вопль.

Нетопырь вдруг исчез, и они поняли, что это был один из ужасов «страны тайн». Теперь к ним, свирепо ухмыляясь, приближался череп.

— Это же кино! — закричала Нунция, надеясь, что такое объяснение подбодрит Йетту.

Но та сползла на самое дно вагончика и забилась между ног обеих своих подруг, зажмурив глаза и заткнув пальцами уши.

Вслед за черепом появилось привидение, завернутое в белый саван. И сейчас же Нунция почувствовала, как кто-то стукнул ее по затылку.

Вот снова нетопырь, а вот и череп, и опять привидение. На этот раз Нунция приготовилась. Теперь она уже знала; откуда нужно ждать подзатыльника. Когда они приблизились к этому месту, она что есть силы швырнула в темноту свою туфлю.

В темноте кто-то взвыл от боли, и сейчас же зажегся свет. Вагончик остановился, женщины увидели призраков, вооруженных лопаточками, с помощью которых они награждали посетителей подзатыльниками, заметили картонного нетопыря, висящего на веревке, и череп с фонарем внутри.

Йетта выпуталась из окружавших ее юбок и сползла на землю, Нунция перебралась через сиденье и отправилась на розыски своей туфли. А снаружи доносился сиплый голос, который, не переставая, выкрикивал:

— Синьорины и синьоры! Путешествие в мир тайн! Всего за двадцать пять лир!

Между тем привидение было вне себя от ярости.

— Приходишь, чтобы с грехом пополам заработать какие-то гроши, а тут бедному труженику чуть морду не разбивают! — кричало оно.

Вслед за этим обе стороны яростно обрушились друг на друга с упреками. Перепалка длилась до тех пор, пока женщины не удалились из балагана, сохраняя самый независимый вид.

По молчаливому соглашению все трое сразу же направились к бару, ибо после недавних передряг испытывали потребность выпить чего-нибудь подкрепляющего. Некоторое время они пили молча, как вдруг Йетта проговорила:

— Хотела бы я знать, почему это привидение напялило на себя покрывало синьоры Бертранди?

— Что? — подскочив на месте, в один голос воскликнули обе женщины.

Йетта рассказала, что недавно ей случилось быть на канале как раз в то время, когда там стирала Роза, и что это покрывало она хорошо рассмотрела, потому что помогала подруге его отжимать. Оно все сплошь вышитое, сама синьора Бертранди своими руками вышила на нем цветы в птиц, а уж в этом деле она мастерица. Потом они повесили белье сушиться, а вечером покрывало исчезло. Его проискали всю ночь, но оно как в воду кануло: У Розы и синьоры Бертранди до сих пор только и разговоров, что об этом покрывале.

Нунция потребовала счет, заплатила не торгуясь и тоном приказания коротко бросила:

— Пошли?

Гуськом пробираясь сквозь толпу, они двинулись на поиски Розы, которую нашли замершей от восторга перед двумя львами, зевающими во весь рот.

Пораженная огромными пастями животных, Роза сперва просто пропустила мимо ушей сбивчивый рассказ женщин, но слова «покрывало синьоры Бертранди» заставили ее вздрогнуть.

— Что? Где? — взволнованно спросила она.

Нунция отвела ее в сторону и рассказала все по порядку.

Подойдя к балагану с привидениями, они остановились неподалеку от него и принялись разрабатывать план атаки.

Ясно, что трое из них достаточно хорошо известны и не могут появиться в балагане, не вызвав подозрений. Однако действовать в одиночку Роза не решалась.

Тогда позвали Зораиду, которая, не представляя, каких страхов придется ей натерпеться, с радостью согласилась совершить захватывающее путешествие.

Нельзя было терять ни минуты, поэтому гладильщице не стали объяснять, в чем дело.

Роза заплатила, и обе женщины уселись в вагончик, в то время как остальные притаились у задней стенки, готовые вмешаться, как только в балагане зажжется свет.

Роза дрожала от нетерпения, а взволнованная Зораида замерла в ожидании. Вот и нетопырь. При виде его Зораида чуть не упала в обморок от страха.

А вот показалось привидение… боже мой, ведь на нем действительно покрывало синьоры Бертранди! Как можно не узнать этого голубя, вышитого в центре!

Сразу за появлением привидения обычно следовал подзатыльник, которого Роза не ожидала, потому что ей говорили только о том, чтобы быть готовой, когда нужно бросить туфлю. Вместо туфель на ней были башмаки на деревянной подошве, да к тому же она слишком погорячилась.

Размахнувшись изо всех сил, Роза не рассчитала в темноте своего движения и так треснула по голове сидевшую рядом Зораиду, что та только пискнула по-мышиному и умолкла. Роза шарила в темноте, стараясь определить, куда пришелся удар, но безуспешно: Зораида лежала без чувств.

Вагончик между тем продолжал свой путь. Нетопырь появлялся и исчезал, черепа строили рожи, привидение, тщательно завернувшееся в покрывало, демонстрировало на груди непонятное слово «овь», которое, как прекрасно знала, Роза, представляло собой не что иное, как конец изречения, вышитого синьорой Бертранди: «Спи, любовь».

Последовал очередной подзатыльник, но Роза была так расстроена, что и не подумала сопротивляться. Вагончик начал новый круг, и Роза стянула с себя другой башмак. На этот раз она уже знала, что делать, и не стала дожидаться нападения. Поравнявшись с привидением, она метнула башмак прямо ему в лицо, после чего, опасаясь вполне вероятного возмездия, юркнула на дно вагончика и замерла рядом с Зораидой.

Зажглись лампы, на минуту ослепив ее, потом она увидела, что к ним приближается мужчина. Балаган был не очень велик, зато мужчина казался гигантом.

Привидение, сидевшее на полу, начало подниматься, держась за голову. Мужчина наклонился над вагончиком и, потрясая кулаками, закричал что-то о членовредительстве, Однако обе женщины его не слушали. Зораида, у которой на темени красовалась шишка величиною с мандарин, совершала в этот момент плавание в мир небытия, а все внимание Розы было приковано к раненому привидению, в котором, после того как оно скинуло с себя покрывало, она узнала Никколо, сына угольщика из дома номер четыре.

Тем временем Нунция, Йетта и Биче прыгали у полотняной стены балагана, безуспешно пытаясь приподнять холстину и прийти на помощь подругам. Но полы балагана со всех сторон были накрепко привязаны к толстым столбам, и женщинам никак не удавалось проделать проход.

В конце концов, им пришлось воспользоваться обычным входом. В сопровождении зазывалы и женщины, продающей билеты, наша троица решительным шагом вошла в балаган. Там царила полнейшая неразбериха, и только с приводом двух полицейских положение прояснилось. Послали за владелицей покрывала, а пока за ней бегали, были по очереди допрошены все присутствующие. Наконец появилась синьора Бертранди, запыхавшаяся, в капоте и с бигуди на голове.

Было установлено, что голубка действительно вышита ее рукой. Никколо, которого хозяин балагана нанимал как «привидение со своей простыней», был отправлен на перевязку в аптеку Святого Дамиана, после чего отправился к другому святому, чье имя носила улица, где находился полицейский Комиссариат. -

Зораида, которую проводили до самого дома, наконец, окончательно пришла в себя. Она была совершенно убеждена, что на нее напало привидение. Женщины выбрались из толпы любопытных и скоро вновь очутились перед клеткой со львами, на том самом месте, откуда начался их поход. Там они нашли Анжилена вместё с Томмазо, который лаял и старался броситься на решетку, так натягивая поводок, что рисковал удушить самого себя.

Анжилен, притворялся равнодушным и с безразличным видом глазел по сторонам, но в душе ликовал каждый раз, когда кто-нибудь, проходя мимо, замечал:

— Какая храбрая, а! Такая пигалица, а туда же.

В эти минуты на лице старика появлялась удовлетворенная улыбка, и он говорил:

— Да уж, что верно, то верно, со страхом эта собачка мало знакома.

Однако он заметно помрачнел, когда какой-то парнишка заметил, что эта собака никогда не видела львов и, наверное, принимает их, за безобидных коров.

Потом кто-то сообщил, что, у Зораиды началась рвота, и женщины, забыв о львах и о собаке, полные беспокойства, поспешили к подруге.

— Да что с ней такое? Что она съела? — недоумевали соседи.

— Ничего особенного, просто сыром объелась! — с апломбом отвечала Йетта. — Уверена, что сыром. Когда его переешь, всегда так бывает. Со мной тоже такое случалось.

— Да какой там сыр! — возражали ей. — Шишку себе набила, от этого и тошнит.

Всю ночь в доме слышался топот и движение. Женщины остались внизу и дежурили у постели Зораиды; Саверио отправился на поиски льда; Йетта спала с открытым ртом на стуле; Анжилен сидел на улице и рассказывал всем, кто еще не слышал, о храбрости Томмазо, который даже львов не испугался; Арнальдо сновал вверх и вниз по лестнице с термометром и нагонял страх на женщин, разглагольствуя о сотрясении мозга.

Все терялись в догадках, недоумевая, кто бы это мог так садануть Зораиду? Под конец Розе стало невмоготу слушать это, н она выпалила:

— Это я! Я стукнула ее башмаком. Вон они мне так велели.

— Я!? Я тебе сказала, чтобы ты стукнула башмаком Зораиду? — возмущенно закричала Нунция. Даже Йетта ввязалась в спор и принялась что-то вопить. Голоса становились все громче, посыпались взаимные упреки, объяснения и опровержения, так что ничего уже нельзя было понять, ибо все говорили одновременно и слушали только себя.

Вдруг весь дом вздрогнул, словно от взрыва, во двор посыпались искры, и стало светло. Оказалось, что это всего-навсего ракеты, припасенные для фейерверка, которые случайно взорвались в переулке. К счастью, ничего не произошло, и жители дома номер одиннадцать отделались легким испугом. Однако мужчины на всякий случай облазили чердаки, чтобы убедиться, что нигде ничего не загорелось, и только глубокой ночью во дворе наступила, наконец, тишина.

Из открытых окон слышался привычный храп спящих. По тому, как изменились рулады, которые выводил Анжилен, можно было заключить, что он перевернулся на другой бок. Сверху доносился кашель учителя и дребезжащие трели, очень похожие на далекое стрекотание кузнечика, издаваемые Нервной, которая страдала астмой и спала у самого окна.

В комнатах Саверио слышалось попискивание мышей и шум передвигаемых башмаков, словно они принялись расхаживать сами собой.

11

Ребята, конечно, постарались вовсю использовать в своих интересах сумятицу того памятного воскресенья и предоставленную им свободу.

С корзинкой, полной бутылок лимонада, в красном берете, по которому его легко было узнать даже издали, Ренато шнырял в толпе в сопровождении своих братьев и нескольких верных друзей, окружавших его плотной защитной стеной, когда требовалось поставить корзинку на землю, чтобы открыть бутылку или отсчитать сдачу. Юноше не раз приходилось относить пустые бутылки и снова наполнять корзинку, так что к вечеру его карманы раздулись от мелких монет. Он то и дело совал туда руку и, позвякивая медяками, с гордостью говорил:

— Чистый заработок! В магазине уже за все заплачено!

Для Ренато этот день был отравлен только одним — участием Рыжей в соревнованиях по бегу. Ему было очень неприятно, что девушка выставила себя на посмешище этой неблагодарной толпе. Однако его горечь несколько смягчало подавляющее превосходство Рыжей на беговой дорожке и ее блестящая победа.

К вечеру у Ренато собралось уже достаточно денег, чтобы свести Грациеллу в «луна-парк». Он сказал об этом девушке, и та после некоторого колебания согласилась. Для Ренато эта нерешительность имела глубокий смысл и приятно взволновала его.

Это было уже настоящее свидание, нисколько не похожее на встречи между здешними ребятами. Раньше было так. Кто-нибудь кричал: «Айда на канал!», и бежали все. А сегодня они увидятся наедине, по секрету от всех. Рыжая и Ренато сразу почувствовали это. Когда взоры их встречались, они краснели и поэтому избегали смотреть друг на друга.

Окончив торговлю и придя домой, Ренато подсчитал выручку и, отделив некоторую часть своим телохранителям, гордо положил на стол пригоршню монет.

— Вот, — сказал он, — может, кто захочет вечером посмотреть «путешествие», вот, пожалуйста.

После этого он принес тетке Нерине пачку мороженого, которое, пока он нес его, растаяло, и начал готовиться к свиданию. Слышно было, как он насвистывал, стараясь мокрой ладонью пригладить свои непослушные вихры, потом ругался, едва не удавив себя галстуком, который повязывал впервые в жизни, наконец выскочил за дверь и, прыгая через несколько ступеней, помчался встречать Грациеллу. Ренато должен был ожидать девушку у дверей внизу, но у него не хватило терпения, он поднялся к ней, постучал и предстал перед ее теткой.

— Я за Грациеллой, — выпалил он, — провожу ее в парк.

— Смотрите, недолго только, — проворчала женщина, едва взглянув на него.

— Ведь она со мной, — заметил юноша. — А уж со мной — будьте спокойны.

В этот момент на деревянной лестнице, ведущей к кухне, появилась Рыжая. Ренато в изумлении уставился на нее. Лицо девушки, бледное от природы, под толстым слоем пудры стало совершенно белым, и из этой меловой поверхности, словно два отчаянных крика, вырывались красные губы и безбожно подведенные черные глаза.

— Что… что это ты наделала? — в ужасе пролепетал Ренато.

Девушка, которая, по-видимому, ожидала совсем другого приема, слегка вздрогнула, но сейчас же холодно улыбнулась. Подражая своей любимой кинозвезде, она покачивающейся походкой подошла к Ренато и окинула его высокомерным взглядом.

— Тебе что-нибудь не нравится? — спросила она. — Можешь тогда идти один.

— Нет, нет! — поспешно сказал Ренато. — Мне показалось, что ты немного испачкала в извести эту, как ее… руку. А для меня все отлично.

— Господи Иисусе! — воскликнула всегда молчаливая тетка. — Посмотри на себя! Как есть чучело!

У Грациеллы, готовой взорваться, задрожали губы, хотя она изо всех сил старалась улыбаться, и Ренато, чтобы предупредить готовую разразиться бурю, поспешно потащил девушку к двери.

— Теперь так модно! — с натянутой веселостью крикнула Рыжая. — До свидания!

Не говоря ни слова, они спустились по темной лестнице и только выйдя в переулок, взглянули друг на друга и улыбнулись. Ренато взял девушку под руку и, стараясь сдержать свой обычный шаг посыльного, направился по переулку мимо сидящих у своих дверей соседей.

Он был в новом галстуке, она — с тяжелым грузом туши на ресницах. При их приближении пораженные соседки переставали судачить и замолкали, что еще больше увеличивало замешательство молодых людей и мешало им быть такими, как всегда.

Очутившись возле палаток и балаганов, они вздохнули свободнее, тем более что встретили здесь своих всегдашних друзей, соседских мальчишек и девчонок, которые откровенно дивились происшедшей в них перемене. А сидя в баре за стаканом апельсинового сока, они окончательно почувствовали себя счастливыми. Ренато звякнул по столу монетой, оставленной на чай, и Рыжая почувствовала гордость за своего спутника.

По обоюдному согласию они выбрали гигантские шаги. Вместе с ними крутились и другие пары. Рыжая, наблюдая из-под своих тяжелых ресниц, как девушки, визжа, цепляются за своих кавалеров, только презрительно кривила губы. Такими пустяками ее не испугаешь. А прибегать к такой уловке для того, чтобы прижаться к Ренато… даже если бы ей действительно захотелось прижаться, она бы никогда не стала.

Сжав губы и высоко подняв голову, она смело; встречала своими длиннющими ресницами, закрывавшими чуть ли не полщеки, бешеные удары ветра, в то время как Ренато безуспешно старался сохранить свою прическу и удержать галстук, бивший его по лицу. Это была единственная его забота. А вообще он был счастлив этим невинным развлечением, близостью Рыжей и сознанием, что она принарядилась для него.

Они слезли только после того, как совсем обалдели и оглохли от бесконечного кружения и криков, и вместе стали протискиваться сквозь толпу. Возле клеток со львами они задержались, и Ренато, желая разозлить Анжилена, предложил подразнить его собаку, но Рыжая заявила, что от этих львов очень плохо пахнет и у них, наверно, гнилые зубы, после чего молодые люди сейчас же двинулись дальше.

В толкучке около балагана с привидениями они встретили Зораиду, которую женщины, поддерживая под руки, выводили из дверей. Глядя на нее, Грациелла заметила:

— Даже тут и то не может, как все люди. Куда ни придет — везде как ненормальная.

Они пошли дальше, разговаривая о гладильщице, и Грациелла с искренней горечью поделилась с юношей своим убеждением, что все мужчины — негодяи. Эти слова задели Ренато за живое. Они пошли вдоль канала, в спокойной воде которого плавала луна, присели на ветхие мостки и стали кидать камушки в горластых лягушек, чтобы заставить их замолчать. Потом наступила томительная пауза.

Смущенный Ренато спрашивал себя, что ему мешает чувствовать себя с Грациеллой так же свободно, как раньше, а девушка ждала, чтобы заговорил Ренато: ей хотелось услышать его голос, услышать какое-то новое слово, она ждала этого слова, понимая, что тогда все изменится и ее жизнь станет полнее и красивее. Но она вела себя с Ренато так же, как с Зораидой, ни словом не ободряла его, не помогала ему заговорить и своим молчанием только усиливала его замешательство.

Ренато терзал свой галстук, минуты проходили за минутами, и его положение становилось все глупее и нелепее. Он сознавал, что чем дольше тянется их молчание, тем труднее нарушить его какой-нибудь прозаичной фразой и тем труднее вернуться к тому обычному тону, которым они разговаривали раньше. Они почти одновременно повернулись друг к другу: он, чтобы сказать что-нибудь галантное, она — с намерением ехидно спросить, не собирается ли он кидать камни в лягушек до рассвета. Лицо девушки оказалось совсем близко и, преодолев смущение, Ренато поцеловал ее. Рыжая уже подставила губы и закрыла глаза, но этот слабенький, неумелый поцелуй, который пришелся ей где-то около носа, вдруг разозлил ее. Она с досадой подумала, что все ее труды пошли прахом, потому что, конечно, пудра теперь слетела. Ренато повторил свою попытку, которая закончилась таким же плачевным результатом, и глупо засмеялся, стараясь скрыть свою робость и немножко подбодрить себя. Но оба чувствовали неудовлетворенность, обоих разбирала злость, и стало вдруг грустно.

Они пошли обратно, к людям; их разговор стал вдруг отрывочным и принужденным, они избегали касаться случившегося и пытались шутками преодолеть охватившую их необычную грусть.

Уже начали гасить огни, когда они вышли из «луна-парка» и отправились домой. В переулке не было ни души. Проходя мимо дома номер одиннадцать, они заметили во дворе свет и необычную суету, но не остановились и молча прошли дальше. Войдя в свое парадное, Рыжая повернулась к Ренато, чтобы попрощаться и поблагодарить его, и тут юноше показалось, что в ее голосе зазвенели слезы. Ренато чувствовал, что стоит ему заговорить — и его голос станет таким же. Он не понимал, что с ним происходит, и от этого ему становилось еще тяжелее. Порывисто обняв Грациеллу, он прижал ее к себе.

Так они и стояли молча, даже не целуясь, только тесно-тесно прижавшись друг к другу — так тесно, что обоим стало трудно дышать, — стараясь этой близостью победить свое смущение. В этом объятии нашла выход их взаимная жажда чистого и радостного чувства, в нем было желание избавиться от досадной неудовлетворенности первого поцелуя и взаимное прощение. Но самое главное, это объятие говорило им, что они нашли и понимают друг друга, что они готовы идти вместе.

Придя домой, Грациелла взглянула в зеркало и, мурлыча песенку, стала стирать со щек две черные полосы. Должно быть, Ренато, обнимая ее, нечаянно стряхнул с ее ресниц лишнюю тушь, но она успокоилась, вспомнив, что на лестнице было темно, и он, наверное, ничего не заметил. Высунувшись в окно, чтобы позвать Биджу, она увидела, как в окошке соседнего дома, которое тоже выходило на крышу, зажёгся свет и появился Ренато. Стирал со щек губную помаду, он смотрел на нее поверх разделявших их крыш и весело махал рукой. Теперь, когда не нужно было ни о чем говорить, потому что на таком расстоянии все равно ничего не было бы слышно, он снова стал развязным, насмешливым мальчишкой. Махнув на прощание рукой, он потушил свет. Рыжая тоже закрыла окно. Все уснуло, кроме Биджи, притулившейся на черной крыше, да луны, которая молчаливо смотрела на землю.

12

В Переулке Солнца двери всегда открыты, почти все дворы — проходные, балконы, которые обычно тянутся вдоль каждого дома, разделяются лишь веревочками, а крыши приводят к слуховым окошкам, за которыми тоже живут. Поэтому никто не может обособиться и не замечать живущих вокруг него людей. Здесь самое маленькое происшествие сейчас же становится общим достоянием и подвергается обсуждению. Каждый толкует его на свой манер, судачит, спорит, а в заключение всегда говорит: «Мне-то, положим, Все равно. Я это просто к слову». На что собеседник неизменно отвечает: «Кому вы это говорите? У меня своих бед хватает. Некогда мне в чужие дела влезать».

И все уверены, что это действительно так. Попробуйте обвинить кого-нибудь, в том, что своими пересудами он подталкивает дальше колесо сплетни, и он сочтет это за клевету. И все-таки любая новость мгновенно докатывается до самых отдаленных уголков, для нее словно не существует расстояния, особенно если случилось что-нибудь, что берет за сердце или чем-то вдруг очень трогает. В таких случаях из каждого самого темного закоулка нежданно-негаданно приходит полная величайшей человечности и великодушия поддержка. Так невзрачный, покрытый колючками куст за одну ночь вдруг преображается, расцветая огромными нежными цветами.

Именно так случилось с Блондинкой.

Никто никогда не питал к ней симпатии. Слишком уж она была замкнутой. И из дому она выходила в такое время, когда ее никто не мог встретить, и на балконе своем никогда не оставалась, чтобы поболтать с соседками, даже из окошка никогда не высовывалась, если во дворе кто-нибудь слишком громко смеялся. Из всего переулка она одна ухитрилась отгородиться от людей четырьмя стенами своей комнаты и сделать их непроницаемыми. За это-то на нее и обижались.

Однако теперь положение изменилось, потому что Блондинка заболела.

Доктор уже много раз навешал ее, и как только во дворе раздавались его шаги, женщины бросали свои дела, высовывались из дверей и выбегали на лестницу, стараясь по его лицу догадаться о последних новостях.

Доктор, проклиная каждую сбитую ступеньку, сухо отвечал на приветствия, и никто не осмеливался остановить его и расспросить.

Между тем из комнаты Блондинки все чаще слышался кашель. Кашель был упорный, жалобный, как безутешный плач ребенка. Этот кашель глухо отдавался под темной аркой ворот и слышался даже в переулке.

И вот однажды, когда Арнальдо только что вернулся домой, перед ним появилась Нунция.

— Что у вас случилось? — спросила она. — Нужно вам чем-нибудь помочь?

Однако ей достаточно было оглянуться вокруг, чтобы понять, что помочь нужно, даже очень нужно. Она сразу же забрала целую охапку грязного белья и подняла на ноги всех женщин.

Зораиду не пришлось просить поштопать и погладить. Йетта принялась бегать вверх и вниз то с горячим молоком, то мясом для супа. Через несколько часов уже весь дом был в распоряжении больной, Йоле, обремененная большой семьей, с которой она и без того еле справлялась, не имея возможности уделять Блондинке столько времени, сколько другие, и желая скрасить ее одиночество, отдала ей своего дрозда, предварительно тщательно почистив клетку. Нерина молилась за нее, а учитель послал книги, чтобы больной не скучно было лежать.

Блондинка превратилась в Марию, и за короткое время о ней стало известно все.

После скандала она должна была уйти из родного дома и из своей деревни («Бедняжка!», «А какой все-таки подлец!», «И родители тоже хороши! Выгнать родную дочь в таком положении!»). Ребенок родился в родильном доме, а потом умер в приюте, куда пришлось его отдать, потому что у нее не было молока. Одна, без работы, больная, она рискнула попытать счастья в городе, но нашла там сперва голод, а потом Арнальдо, который стал для нее опорой.

На глазах у женщин, слушавших эту историю, были самые искренние слезы.

А он, Арнальдо, поставил ей условие: никаких отношений с соседями, чтобы не было сплетен. Правда, ни в чем другом он ей не отказывал и обращался с ней хорошо. Но вот уже несколько месяцев, как старая болезнь обострилась, и теперь Мария была уверена, что умрет.

Она говорила безразличным тоном, как человек, которому уже все равно, и от этого тона у женщин, присутствовавших при разговоре, разрывалось сердце. Они наперебой старались ободрить, поддержать бедняжку комплиментами, супами, ложью.

— Ну, ну! В ваши-то годы? — говорили они. — Смешно слушать даже! В вашем возрасте не хочешь, да выздоровеешь!

Теперь дверь Арнальдо была открыта для всех. Возвращаясь с работы, парикмахер каждый день заставал у постели больной новую сиделку. Когда была очередь Нунции, то и для него находилась тарелка горячего супа. Он молча ел, все время чувствуя на себе внимательный взгляд прачки, которая, скрестив руки, стояла в стороне и ждала, когда он кончит. После этого начинался допрос.

— Ну и как же? — спрашивала она. — Что же ты теперь собираешься делать? Ведь нужны деньги.

Арнальдо, однако, всегда был на мели.

— Но в конце-то концов работаешь ты или нет? — не унималась Нунция.

— Работаю, да, работаю, — отвечал он. — Но долги-то я должен платить?

— Какие долги?

— Да мебель эта! Если я не буду платить, ее заберут. А моя бедняжка в таком положении, что наверняка не перенесет этого. Если же я плачу за мебель, то мне не на что покупать лекарства. А так она еще скорее помрет.

Эта мебель, купленная для Марии, но уже не радовавшая ее, стала дорога всем. Каждая женщина, живущая в доме, не раз стирала с нее пыль, осторожно водя тряпочкой по полированной поверхности, и каждая, уходя, задерживалась у большого зеркала, в котором можно было видеть себя всю, с головы до ног.

Когда подошел срок платить очередной взнос, жильцы объединились, общими силами наскребли нужную сумму, и один вексель был погашен. Однако чтобы сделать это, каждый отдал последнее, и, конечно, у всех — у одних раньше, у других позже — подошел такой момент, когда они, стыдливо пряча глаза, вынуждены были смиренным голосом напоминать Арнальдо, что если он может… то хорошо бы… но если не может, то пусть считает, что никакого разговора не было. Арнальдо не успел еще до конца расплатиться с долгами, а уже приближался срок следующего взноса.

Или платить, или потерять мебель. И это как раз в то время, когда Мария, прикованная к своей огромной сияющей кровати, окруженная сверкающими зеркалами, готова была вот-вот угаснуть.

У соседей не оставалось больше ни гроша, но положение было слишком тяжелым, чтобы сидеть сложа руки. Посоветовавшись, решили обратиться к Темистокле, который, как говорили, дает деньги под бешеные проценты.

Вести переговоры послали Йоле, но она вернулась ни с чем. Темистокле заявил, что денег у него нет. Однако, по слухам, денежки у него водились, и не малые! Не он разве ссудил Ремо, когда тот решил заново переделать свое заведение? И ведь Ремо уже расплатился, дав в придачу порядочный куш.

Решили, что Йоле не сумела добиться, и снарядили новую делегацию в составе Нунции и учителя.

— Какие же вы мне дадите гарантии? — спросил часовщик. — Вот вы, маэстро, вы не обижайтесь, но ведь пенсия у вас, извините, нищенская, вы сами-то еле-еле концы с концами сводите. Ну, а что до вас, Нунция, то ведь известно, что у вас ни гроша за душой. Вот если ваш зять поручится, тогда другое дело, тогда деньги для Арнальдо, пожалуй, нашлись бы.

Нунция ответила, что попробует, и отправилась к Густо.

Тот выслушал ее и сказал, что если бы для нее, для Нунции, то, конечно, деньги бы он дал, и без всяких процентов. Но для этого фанфарона, для этого парикмахера и для его Блондинки, которая невесть откуда взялась! Право же, Нунция совсем голову потеряла, коль связалась с таким народом!

Ответить мяснику Нунция не сумела. Она могла только сокрушаться, когда вспоминала, что несчастная, которой я жить-то осталось дня два, не больше, должна будет помереть в голой комнате.

Йетта и Рыжая на свой страх решили использовать еще один путь и явились к синьоре Бертранди.

Визит их затянулся надолго, потому что синьора хотела знать о Блондинке все до мельчайших подробностей. Под конец она сказала:

— На все воля божья, да… Он посылает нам и бедность и болезни во искупление грехов наших, дабы спасти души наши там, на том сеете…

— Понятно, — ответила Йетта. — Простите за беспокойство.

Она бегом спустилась с лестницы и, выскочив на улицу, вне себя от злости повернулась к обескураженной Рыжей.

— Поняла? — проговорила она. — Вот как с нами разговаривают!

Вернувшись домой, они постарались, чтобы никто не догадался об их провалившейся миссии.

Между тем Нунция и учитель после долгих споров пришли к определенному решению. Они снова отправились к Густо, и Нунция без обиняков заявила:

— Когда я выдавала дочь замуж, я взяла у маэстро в долг, а сейчас ему нужно отдать. Можете вы одолжить мне денег, чтобы я ему отдала? Долг-то останется, но только между мной и вами.

Густо принялся с живостью защищаться. Бумага? Да, он ее читал. Но ведь Нунция могла бы отдавать эти деньги постепенно. Отдавать все сразу нужно только, если маэстро вдруг умрет. Но, благодарение богу, учитель-то вот он, жив, здоров, чего же сейчас говорить о похоронах? А вот о том, чтобы выпить по стаканчику, вот об этом поговорить самое время.

С этими словами Густо проворно достал бутылку марсалы[8] и, взболтнув ее, подмигнул.

— Вы меня, Нунция, в это дело не впутывайте, — сказал он. — Вы совсем рехнулись. Выбрасывать деньги на такую публику! На этих безголовых овец…

Пить Нунция не стала, поднялась и, не прощаясь, пошла к двери. Но на пороге вдруг обернулась.

— Долг учителю наследственный, — объявила она. — И я его весь на вас оставляю. Похороны первого класса, на паре лошадей. Гроб обитый и бронзовый крест.

Она начала поспешно спускаться с лестницы, но на каждой площадке останавливалась, чтобы перевести дух, и добавляла:

— И мраморная плита, белая.

— Могила во втором ряду.

Дойдя до последней ступеньки, она подняла голову и выпустила последний заряд:

— И венок железный, эмалированный.

— Но об этом же ничего не говорилось… — смущенно прошептал учитель.

— Помалкивайте! — отрезала прачка и, взяв его под руку, потащила в переулок.

Весь дом был в тревоге за векселя Арнальдо. Пожалуй, меньше остальных волновался сам парикмахер. Денег все равно не было, но когда он видел, что его судьба волнует всех жильцов, ему становилось гораздо легче.

Однако теперь ничего не оставалось, как снова отправиться к Темистокле, на этот раз всем вместе.

— Если дело только за подписью, то я, пожалуйста, подпишусь, — твердо заявил каждый квартирант.

Темистокле знал, что от того, сколько будет подписей, одна или сто, дело не изменится, потому что так или иначе никто не мог представить надежных гарантий. Но, опасаясь, что отказ окончательно лишит его авторитета и он, чего доброго, растеряет всю свою клиентуру, часовщик, наконец, сдался. Бумагу подписали шестеро. Йетта, поставив свою подпись и передавая перо Зораиде, усмехнулась:

— Ну, давай ставь теперь ты свое имя. Все равно, кроме стула, у тебя нечего забирать.

Это заявление грозило пустить, насмарку все, чего они добились до сих пор. К счастью, Нунция вовремя вмешалась и авторитетно сказала:

— Зато за мной — Густо и дочь.

— А почему же вы тогда, у них не заняли? — живо спросил часовщик.

— Потому что они начали торговаться из-за процентов, а нам это не понравилось.

Темистокле вынужден был поверить.

Следом за Зораидой подписались Нунция, Йоле, учитель и Саверио. Не хватало только Анжилена, который на рассвете куда-то исчез со двора.

— А знаете вы, — спросил в заключение Темистокле, — сколько бы я получил, если бы вложил эти деньги в часы? Ведь у вас они будут мертвым капиталом! Кто мне оплатит убытки, которые я понесу, отдавая эти деньги вам?

— Мы, — не раздумывая, заверил часовщика пенсионер, приложив руку к груди.

Однако когда Темистокле, отсчитывая деньги, отложил из обещанной суммы порядочную часть в сторону, вдруг воцарилась мучительная тишина. Женщины пытались понять причину этой неожиданной урезки, а учитель резко воскликнул:

— Это же свинство!

— Ну тогда вот вам ваша бумага, а я забираю обратно свои деньги, — возразил часовщик.

— Зачем же мы тогда подписывались? — спросила Йетта.

— Значит, у Блондинки все-таки заберут мебель?

Нунция бросилась вперед, вытянув руку, словно защищаясь от удара.

— Нет! Не заберут! — крикнула она. — Давайте так, Темистокле. Считайте как хотите эти ваши убытки, давайте нам подписывать все что угодно, но выкладывайте сейчас же всю сумму, какую нужно, чтобы нам хватило заплатить взнос.

— Но ведь это же позор, — бормотал учитель. — Это подлость! Мы не можем согласиться…

— Нужно! — отрезала Нунция, и никто не осмелился ей возразить.

В тот же вечер деньги были вручены Ренато, чтобы он назавтра отнес их к нотариусу, у которого находился неоплаченный вексель. Никому и в голову не пришло отдать деньги Арнальдо. Платили жильцы, а не он, поэтому у них было право выбирать того, кому они больше доверяют.

Но нести деньги не пришлось. Вечером нотариус уже поднимался по лестнице, проклиная темноту и сбитые ступени. Это была необычная для этих мест ругань воспитанного человека; те, кто слышал ее, сейчас же отметили эту разницу и с любопытством высунулись из своих дверей. Когда же после нескольких вопросов выяснилось, что это и есть нотариус собственной персоной, то поголовно все сбежались и загородили ему дорогу. Мария не должна его видеть, не должна ни о чем знать. Ведь деньги есть, они уже приготовлены и находятся у Ренато.

— Ренато?

— Где же Ренато? Он только что был здесь!

Стали искать. Наконец Ренато был найден в парадном дома номер семь, где он стоял вместе с Рыжей. Его немедленно послали домой, в то время как нотариус все еще дожидался на площадке.

Ренато промчался мимо него бегом, на ходу объяснив, что деньги в конверте, а конверт под подушкой у тетки Нерины, и если она еще не спит, то все будет в порядке.

Через несколько минут он снова сбежал вниз, и деньги были отсчитаны перед дверью Нунции. Однако требовалась еще некоторая сумма, чтобы заплатить нотариусу, который взял на себя труд прийти сюда.

— За беспокойство? — воскликнула Нунция. — А кто вас звал? Может, это вы его звали? — спросила она, повернувшись к присутствующим. — Выходит, вы по своей воле пришли. Мы-то знаем, что должны и чего не должны.

Нотариусу так и не удалось до конца уразуметь, как здесь обстоят дела, но он узнал достаточно, чтобы не иметь никакого желания вдаваться в новые подробности. Он возвратил вексель и отбыл, бормоча на этот раз более энергичные ругательства, в то время как его наперебой уверяли, что если бы могли, конечно, вознаградили бы за беспокойство.

— Какой все-таки вежливый, — восторженно заметила Йетта, когда нотариус ушел. — Принести вексель прямо на дом!

13

Через несколько дней после посещения нотариуса Марии стало хуже, и доктор сказал, что ее нужно класть в больницу.

Однако для этого необходимо было вмешательство общинного правления деревни, где она родилась, которое должно было выдать нужные документы и взять на себя расходы. Поэтому учитель принялся писать направо и налево длиннейшие и обстоятельнейшие прошения. Но ни на одно из этих странных посланий никто, конечно, не ответил, и Мария осталась умирать в своей роскошной спальне, весело сверкавшей зеркалами.

Однажды во дворе появился Темистокле, пришедший напомнить, что не за горами день, когда нужно возвращать деньги. Это произошло в тот самый момент, когда все уже думали обратиться к нему за новой ссудой.

— Я могу подождать, — ответил Темистокле благожелательным тоном: он прекрасно понимал, что сколько бы он ни настаивал, все равно ничего не получит. — Да, могу подождать, но дать еще не могу.

Разрешить проблему очередного взноса неожиданно помогла Вьоланте. В один прекрасный день она явилась к матери и сказала:

— Я принесла деньги, которые ты заняла для меня у пенсионера. Густо велел отдать их тебе. Он говорит: устраивайтесь, мол, между собой сами как хотите, а он в эту историю впутываться не желает, потому что от всех этих сплетен и разговоров страдает его репутация. А так мы квиты, и ты ничего никому не должна.

Низко наклонив голову, Нунция снесла унижение, взяла деньги и отнесла их учителю. После этого начались долгие консультации.

Учитель возвратил Нунции старую расписку и отсчитал деньги, необходимые для погашения очередного векселя Арнальдо. Составили новую бумагу, и на этот раз подписались все, кто занимал деньги у Темистокле. А так как было решено, что должны подписаться все без исключения, учитель тоже поставил свою подпись.

В документе были изложены новые указания насчет похорон в случае неожиданной смерти кредитора. Поскольку из имеющейся суммы взяли часть, которую учитель должен был Темистокле, похороны решили сделать скромнее: катафалк второго класса и гроб попроще.

Так был оплачен еще один вексель.

Как-то вечером Йоле объявила, что было бы неплохо подсчитать, сколько с каждого причитается. Все собрались у Зораиды и тут с удивлением обнаружили, что сам Арнальдо — единственный из жильцов, который ничего ни разу не платил и не подписывал (не считая разве только Анжилена, который всегда в нужный момент исчезал из дома).

— Да! Но ведь я же подписывал векселя! — защищался парикмахер.

— А ведь правда, — подхватила Йетта. — Так оно и есть. А нам-то невдомек.

— Но ведь и мебель у него, — возразила Йоле.

— Мебель уже не моя. Теперь она ваша. Если хотите, можете даже забрать ее, — сказал Арнальдо.

— Ну и бестия! Ну и артист! — Нунция даже присвистнула. — Ведь ты же прекрасно знаешь, для кого все делалось. Для твоей бедняжки. Чтобы не пришел агент и, боже сохрани, не забрал мебель. А теперь ты предлагаешь, чтобы мы ее взяли? Да если бы мы даже способны были на такое, то как это сделать? Кому стул, кому комод, а кому полшкафа, так, что ли? Молчи уж, лицемер!

Арнальдо ничего не ответил.

— А все-таки, что же, у тебя, как всегда, ни гроша? — спросила Нунция уже совсем другим тоном.

Парикмахер красноречивым жестом вывернул карманы. Все вздохнули, а Саверио свистнул.

— Да, чище некуда! — проговорил он.

Однако решимость жильцов защищать мебель не только не поколебалась, но, наоборот, стала еще тверже. Несколько раз казалось, что Марии становится лучше, но потом неизменно наступало ухудшение. Уже несколько дней она жила на кислороде.

Как-то вечером Йетта, которая в это время дежурила около больной, распахнула окно и крикнула:

— Помогите!

Тотчас же сбежался весь дом.

Этой ночью во всех окнах горел свет, а в углу двора долго выла собака.

Марию убрали и одели. Теперь она была среди друзей, и когда пришел врач, чтобы засвидетельствовать смерть, узнали даже ее фамилию, которую, однако, сейчас же забыли.

Она умерла на сияющей лаком кровати, среди сверкающей зеркалами прекрасной мебели, а на пороге стоял нотариус с очередным векселем.

Однако, узнав, что произошло, он тихо удалился, не сказав ни слова. Но, переждав несколько дней, он опротестовал вексель.

В тот момент никто не думал о мебели. Жильцов одолевала более срочная и печальная забота — похороны Блондинки.

Обратиться к Темистокле? Кое-кто попробовал, но Темистокле повторил то же самое: он может пойти на жертву и еще немного подождать возвращения долга, но давать новую ссуду — нет.

Тогда вмешалась Маргерита.

Она захотела подробно узнать историю этой мебели, а потом предложила:

— Я оплачу похороны. Правда, похороны очень скромные, потому что дорогие мне не по карману.

— А мы подпишем… — живо вмешалась Йетта, но под взглядом Маргериты сейчас же прикусила язык.

— Молчи ты, балда! — прикрикнула трактирщица. — Я говорю: я оплачу похороны, но при одном условии. Ни гроша, слышите, ни одного гроша вы не отдадите Темистокле.

Кое-кто уже открыл было рот, чтобы возразить, но Маргерита энергичным жестом остановила их.

— Я делаю это потому, — продолжала она, — что этой женщине, приехавшей издалека умирать на нашей улице, все вы чем-нибудь да помогли, а я еще ничем. И я сделаю, как сказала, но при условии, что вы не отдадите деньги Темистокле.

— Но это же невозможно! — запротестовал учитель.

— Он их потребует, — сказала Нунция.

— Ох, и шум он поднимет! — воскликнула Йоле.

— Нет, он будет тише воды, ниже травы, — уверенно возразила Маргерита. — Только дайте мне с ним поговорить.

— Но это же нечестно! — воскликнул пенсионер. — Нет, нет, если вы все отказываетесь, то заплачу я, я один!

Тут Нунция отозвала его в сторону.

— Послушайте, маэстро, если вы все будете платить да платить, то не хватит и на похороны третьего класса, так и знайте. Жизнь дорожает… Позавчера я зашла к мраморщику, не с тем, конечно, чтобы несчастье накликать, а просто так, из любопытства, и спросила, сколько будет стоить плита. Вы не поверите! Подумайте хорошенько.

— Так меня… просто в землю! — со слезами на глазах пробормотал учитель.

— Нет, нет, что вы!.. Но давайте послушаемся Маргариту.

— Вы ему ничего не платите, — говорила трактирщица, — а для этой бумаги, которую вы подписали, я готова подарить ему рамку. Пусть повесит ее под стекло и любуется. Что голодный может украсть, это я еще понимаю, но наживаться на чужом несчастье — это, по-моему, уже подлость.

Все молчали, и каждый думал, что если Маргерита так уверена, то можно быть спокойным.

— Тогда, значит, получается, что и Темистокле заплачено, — сказала в заключение Йетта.

Маргерита сдержала обещание.

Похороны Блондинки были, правда, скромными, но приличными, гроб бедненький, но обтянутый белым шелком, и небольшой веночек из живых цветов. «От друзей» — было написано на тоненькой голубой ленте, и в этих двух словах заключалась большая правда.

Гроб опустили в землю на кладбище бедняков, но над могилой поставили мраморный крест, и ребята Йоле посадили на свежем холмике куст шиповника.

Учитель попытался сказать надгробное слово, но расплакался. И Нунция должна была до самого дома поддерживать его под руку.

Возвращались в молчании и, не сговариваясь, сразу поднялись в квартиру Арнальдо.

На окошке пел дрозд и две герани тянулись к солнцу. Зеркала, в которые гляделась бедная женщина, поблескивали в последних лучах заката; однако все избегали смотреть в них, потому что каждому казалось, что он встретится там с глазами Блондинки, полными страха, преследовавшего бедную Марию всю ее жизнь.

14

Лето умирало, и казалось, что вместе с ранними сумерками на переулок опускаются новые печали. Прошли беззаботные дни летних месяцев, когда даже беднякам жизнь казалась немного легче. Теперь приходилось подумать о зиме.

Для тех, у кого в доме хоть шаром покати, самые незначительные экономические затруднения вырастают в огромную проблему. Когда Вьоланте выходила замуж, Нунция отдала ей свое одеяло, так что теперь у нее остался только старый, вылинявший верх, который она показывала соседкам, без конца повторяя:

— Нужно купить ватин, пока еще холода не наступили, а то с моим ревматизмом я и вправду заболею и работать не смогу больше.

Она говорила об этом уже две недели, а купить нужную вещь все никак не могла.

Учитель обошел все дровяные склады в надежде купить на зиму дров, но каждый раз возвращался ни с чем.

— Дорого, очень дорого, — говорил он. Потом, хитро улыбаясь и переходя на шепот, словно сообщая какой-то секрет, добавлял: — Но люди никогда не купят за такую цену, и они вынуждены будут продавать подешевле, если хотят вообще продать.

Он утешался этой иллюзией и каждый раз откладывал покупку.

У Йетты в окне были разбиты два стекла, их нужно было вставлять. Два стекла! Целый капитал. Выбили их ребята, когда играли во дворе в мяч, но ее убеждали, что стекла вылетели от ветра, а раз сорванцов не поймали на месте преступления, ей ничего не оставалось, как вставлять самой. Об этих стеклах она твердила все время:

— Да, еще стекла вставлять нужно!

Саверио беспокоила печь. Та, что у него была, совсем развалилась, так что огонь свободно проникал в дыры и трещины.

— Вот ведь прорва! — жаловался сапожник. — Целый капитал сжирает!

— Да какой у тебя капитал? — вмешивался Ан жилен. — Не смеши меня. И это он называет капиталом! Какие-то несчастные две коробки гвоздей, фунт гнилой кожи да охапка драных ботинок, из которых и одной целой пары не выйдет. Капитал!

Только Анжилен жил ничего себе (как все говорили), потому что получал пенсию — не бог весть какую, но достаточную, чтобы не умереть с голода. А кроме того, несколько городских фирм, которые он знал, доверяли ему особые поручения, заключавшиеся в том, что он должен был периодически заходить к неаккуратным клиентам (что Анжилен делал с упорством, поистине достойным всяческих похвал) и торопить их с уплатой долгов по старым счетам. С тех сумм, которые удавалось выцарапать, он получал комиссионные. Одним словом, старик устроился.

— Ну, сегодня у нас кое-что выгорело, радостно говорил он, когда выпадал удачный день. Это значило, что он кого-то долбил и долбил до тех пор, пока тот не решил, наконец, уплатить старый долг, чтобы только отделаться от назойливого старика.

Больше всех отчаивалась Йоле.

— Сущее наказание растить детей порядочными людьми! кричала она. — Честное слово, наказание! Если мне когда-нибудь придется еще родить, так я постараюсь воспитать жулика. Только жулики у нас и живут.

— Ну если вы только из-за этого расстраиваетесь, то у вас еще есть время перевоспитать ваших, — шутливо замечал кто-нибудь.

— Вот еще! Чтобы видеть, как они попадут за решетку? — восклицала женщина уже совсем другим тоном. — Это только так говорится. А по мне, пусть уж лучше мой ребенок умрет, чем угодит в тюрьму.

Нунция поддакивала, и Йоле продолжала:

— Троих я уже выкормила своим шитьем. Ведь того, что муж на железной дороге зарабатывает, еле-еле хватает, чтобы за квартиру заплатить и самому ему прокормиться, когда он в отъезде, да, может, еще на пару ботинок. А все-таки троих я уже на ноги поставила. Устроились они на работу и только, слава богу, стали получать жалованье, нате вам — их увольняют и говорят, что они больше не нужны! Поэксплуатировали моих ребят, а потом выкидывают их на улицу!

С тех пор как с фабрики уволили Джорджо, она не знала ни минуты покоя.

Нунции были понятны эти заботы, и она старалась успокоить Йоле, говоря, что у всех свои беды, у одних — одни, у других — другие.

— Вот вы мучаетесь со своим одеялом, — замечала в ответ Йоле. — Обратитесь к дочери. Теперь они у нее есть, денежки-то.

Но Нунция скорее бы умерла, чем обратилась к Вьоланте. Она уже натерпелась унижений, когда старалась помочь несчастной Марии.

— Знаете, что говорит ваш зятек? — сообщила однажды возмущенная Йетта. — Он говорит, что мы не люди, а стрекозы. Как лето — мы поем, а настают холода, начинаем жаловаться.

— А вам бы ему ответить, что, мол, стрекозы мясо не едят и с сегодняшнего дня нашей ноги не будет у него в лавке, — ввернула Йоле.

Нунцию это встревожило. Она знала, что весь переулок настроен против Густо. Достаточно одной его неосторожной фразы, и он останется без покупателей.

— Синьора Бертранди то же самое говорит, — с жаром продолжала Йетта. — Все господа так говорят.

— На то они и господа, — спокойно заметил Анжилен. — Все они так думают, а вот помочь, дать что-нибудь — шиш. Мы есть и останемся нищими, но мы свободны от рабства денег.

Женщины снисходительно смотрели на него и продолжали разговор.

— Посмотрите, что мы сделали для несчастной Блондинки, — снова заговорила Йоле. — Если хорошенько подумать, то только сумасшедшие могут так поступить. А мы сделали и довольны.

Тут Анжилен пожелал кое-что уточнить.

— Сделали? — переспросил он. — Правильно, сделали, да только, если разобраться, сделали вы не так уж много. Кто выложил денежки, так это Темистокле, а на него наплевали.

— Как, а учитель? А учитель-то? — воскликнуло сразу несколько голосов.

— Ну и учитель, согласен. Только он тоже, боюсь, прошляпил свои похороны.

Со всех сторон по адресу Анжилена послышались протесты и возмущенные возгласы. Как он смеет так говорить? Учителя похоронят; да еще как! Раз подписали, значит выполнят.

Шум прервал Саверио.

— Бог видит и провидит, — заметил он. — Он видит, кто мы и что мы делаем. Он держит нас в нищете, потому что дай он нам достаток, мы таких чудес натворим, какие ему и не снились!

Все удовлетворились этим признанием своих заслуг, успокоились и мало-помалу забыли о своих бедах.

Несколько часов спустя в переулок въезжал фургон.

Это был тот самый фургон, который в свое время привез мебель для Марии. В нем сидели те же рабочие, которые тогда нашли себе столько добровольных помощников. Однако сейчас эти рабочие приехали забрать мебель обратно, поэтому если в первый раз у них не было недостатка в помощниках, то теперь они встретились с открытой враждебностью.

Не дожидаясь никаких объяснений, на рабочих накинулись с оскорблениями и только потом разобрались в чем дело.

По уверению рабочих, Арнальдо (с некоторого времени он не ночевал дома, и его давно уже никто не видел) обещал фирме возвратить мебель почти новой, вот они и приехали за ней.

— Но как же так? Ведь за мебель платили мы!

— Две трети заплатили!

— Какие две трети? Четыре пятых!

Рабочие пожали плечами и отправились обратно, пообещав рассказать об этом хозяину.

Назавтра фургон возвратился снова.

— Очень жаль, конечно, — заявили рабочие, — но нам приказано грузить.

— Мебель отсюда никуда не уйдет, — ответили все хором. — Скажите хозяину, что если он хочет с нами потолковать, пускай сам приходит.

И фургон снова уехал.

Тогда организовали экспедицию на поиски Арнальдо, но безуспешно. Чтобы распутать хитрости парикмахера и изловить его, потребовалось вмешательство Анжилена, весь его огромный профессиональный опыт.

Арнальдо был приведен домой и встречен яростными криками, но в конце концов ему удалось все объяснить. Да, он возвратил мебель (кому она теперь нужна?), но сделал он это потому, что, во-первых, оставался еще один неоплаченный и опротестованный вексель, а во-вторых, чтобы получить с фирмы компенсацию и расплатиться с долгами.

— А где деньги?

— Как только получу, сейчас же принесу вам.

— Смотри, — проговорила Нунция, вплотную подходя к парикмахеру. — Смотри! Не врать! Деньги-то уже у тебя!

— Да что вы, шутите?

— Хозяин сказал! — наобум ляпнула Нунция.

— Ну… да. Но их больше нет.

Парикмахера выгнали вон, потом опять позвали, чтобы он обещал заплатить свой долг, после чего снова выгнали. Уже на пороге Арнальдо повернулся и спросил:

— Да что вы от этого в конце концов потеряете?

Все замолкли, не зная, что возразить, и только Нунция сразу нашлась.

— Не ты, а учитель! — крикнула она так, что все вздрогнули.

Однако Арнальдо уже ушел.

Учителю обещали заплатить сполна, значит все вместе должны помешать тому, чтобы увезли мебель.

Через несколько дней грузовик снова появился в переулке, и из кабины вылез сам хозяин.

— Если то, что мне говорят, правда, — сказал он, — и этот несчастный обещал возвратить мне мебель, которую раньше уже успел продать вам, то, я думаю, это дело можно уладить. Но вы должны доказать мне, что это так. У вас есть какая-нибудь бумага, ну, расписка, что ли?

В это время спустился учитель и протянул лист бумаги. Хозяин фирмы надел очки и стал читать.

— Вы, должно быть, ошиблись, — пробормотал он. — Это не та бумага. Здесь о каких-то похоронах.

— Вот, вот, — подтвердил учитель. — Это она и есть. Я дал деньги на мебель, и мне их должны возвратить в форме похорон.

Мебельщик снял очки, взглянул на учителя, потом перевел взгляд на Йетту, которая стояла ближе всех, и красноречивым жестом спросил у нее, не сошел ли тот с ума.

— Нет, нет, — живо ответила Йетта. — Он совсем здоров.

Хозяин откашлялся.

— Тогда сделаем так, — сказал он примирительно. — Я возвращаю векселя синьору Арнальдо и забираю мебель. Хорошо? Когда же синьор, присутствующий здесь, умрет, вы можете взыскать необходимую на похороны сумму с Арнальдо. Ясно?

— Ну, что я говорил? — торжествующе закричал Анжилен. — Похороны-то учителя — тю-тю! Не завидую я ему, бедняге, если он думает получить денежки с Арнальдо. Этот пройдоха скорее взвалит покойника на плечи да бросит в канал.

Между тем мебельщик пытался вежливо протиснуться к своей машине, но живая стенка стала еще плотнее. Йоле, которая уже имела столкновения со всеми хозяевами всех фирм на свете, угрожающе выступила вперед и влепила мебельщику здоровенную оплеуху, которая явилась сигналом к действию. Тотчас же посыпались удары, оскорбления, угрозы.

Грузовик был быстренько заведен и, подталкиваемый множеством рук, покатил из переулка. Прижимая к рассеченной губе платок, мебельщик высунулся из кабины и крикнул:

— Мы еще увидимся в суде!

— О конечно, синьор! — насмешливо отозвался хор женских голосов.

— Правда, в суде? — спросила Йетта.

Вероятно, — вздохнул Саверио.

Йетта блаженно улыбнулась.

15

В конце лета Зораида вытащила из сундука свое подвенечное платье. Она повесила его на веревку «проветриться», и Грациелла, войдя утром в комнату, зацепилась за него головой. С некоторого времени Рыжую не интересовали больше похождения гладильщицы. Целиком занятая своей личной жизнью, она сторонилась людей, часами о чем-то думала и ни с кем не делилась своими мыслями. Она отказывалась от маленьких ежедневных расходов и копила деньги, чтобы купить кое-что из белья или пару сандалий, и даже заменила обрывок бечевки настоящим поясом. Никто не видел ее теперь в неподшитой юбке, болтающейся сзади словно бахрома, и булавки уже не заменяли на ее блузке недостающие пуговицы. Заметили, что она стала следить за своей внешностью и очень посерьезнела.

Она оставалась Грациеллой, живой, колючей, насмешливой, но в то же время она стала Грациеллой, которая размышляла, строила планы, которая не могла уже жить только сегодняшним днем, а смотрела вперед.

Рыжая совсем перестала интересоваться гладильщицей и ее воздушными замками, тем более она была поражена, увидев над головой похожий на липкую бумагу от мух подвенечный наряд.

— Уж не собираетесь ли вы замуж? — спросила девушка.

— А почему бы и нет? Почему я не могу выйти замуж?

— Да разве он вас не бросил?

— Кто? Кто меня бросил?

— Ну… многие.

— Глупая деревенщина! — в сердцах проговорила гладильщица. — У него самые серьезные намерения, и он влюблен по уши. И если хочешь знать, ждет не дождется, когда мы повенчаемся. Подожди, как только он получит разрешение, сама увидишь.

— А! Так дело в разрешении! Надеюсь, тот, кто его должен дать, не уедет?

— У, завистница!

— Я завистница? Мне просто жалко на вас смотреть.

— Ах так! Тебе жалко на меня смотреть! А ты, сама-то ты что делаешь? Все знают, что ты каждый вечер трешься по парадным или шляешься на канал с этим молокососом. Нечего сказать, очень прилично, особенно в твоем возрасте!

— Уж лучше в моем, чем в вашем.

— Я всегда говорила, что пригрела на своей груди змею.

— Да будет вам, Зораида] Вы выходите замуж? Поздравляю! Дай бог, чтобы тот, кто должен дать разрешение, вдруг не умер, это было бы страшным несчастьем. А знаете, иной раз случается и такое. И обновите, наконец, свое платье. Я была бы просто счастлива, если бы вы хоть раз его надели.

Гнев у Зораиды уже прошел, теперь она сидела и, покачивая головой, думала, что Грациелла еще слишком молода, чтобы понять некоторые вещи.

На этот раз я действительно выхожу замуж, — тихо сказала она. — Пеппи не шутит.

— Как его зовут?

— Пеппи. Очень достойный человек.

— В этом я уверена, — заметила Рыжая. — Если бы он не был достойным, вы бы его не выбрали. И… он вас берет? И… его зовут Пеппи? Здорово! Может быть, человек с таким именем и на самом деле женится на вас.

Зораида блаженно улыбалась («вместе с ангелами», как говорила Рыжая, когда видела, что гладильщица улыбается, глядя в потолок) и, наконец, не выдержав, начала рассказывать.

Новый жених приехал с юга и, будучи сиротой, должен был по местному обычаю получить разрешение на женитьбу у своего духовного отца. Он был коммерсантом и занимался продажей китового уса.

Рыжая, на которую произвело сильное впечатление имя этого китолова, молча слушала, не спуская с гладильщицы глаз.

— Я тебе еще одну вещь скажу, — говорила между тем Зораида. — Его мать происходит из баронов.

— А он… нормальный? — без иронии спросила, наконец, Грациелла.

— Как у тебя язык поворачивается говорить такое?

— Ну, одним словом, разговаривает, как все? И думает, как все? Он ни капельки не того… не странный?

— Что тебе только в голову лезет! Говорит он как по писаному, и если я чего не понимаю, то это потому, что я по сравнению с ним невежда, и потому, что у него немного непонятный акцент. Но он очень, очень достойный мужчина.

— И что он продает?

— Китовый ус.

— А как он их ловит?

— Кого?

— Китов.

— А! Этого я, правда, не знаю, но я думаю, что сам он их не ловит. Ему кто-нибудь другой присылает, потому что ловить китов — это работа не для него. Понимаешь, он почти барон!

— А этот ус, что это такое?

— Какая же ты темная! Правда, Рыжая, почему ты такая необразованная? Китовый ус — это такие штуки, которые вкладывают в корсажи.

— А зачем?

— Ну… чтобы поддерживать их, вот так, наверх. Корсажи, бюстгальтеры, воротнички — и везде китовый ус. Крупная торговля! У него всегда два полных чемодана.

— Вы хотите сказать, что весь товар у него в двух чемоданах?

— Слушай, девочка, не вздумай, пожалуйста, сравнивать с ним своего Ренато. Это твой скупает и продает кроличьи шкурки и разъезжает на, допотопном трехколесном драндулете, сделанном из старых ящиков. Пеппи путешествует на поезде, а товар держит в двух элегантных чемоданах, которые всегда полные.

— И они никогда не опоражниваются?

— Нет, с тобой просто невозможно разговаривать. Молчи уж, лучше будет. Как поговорю с такими неучами, каждый раз голова болит.

— Простите, Зораида, — смиренно сказала Рыжая. — Вы и вправду выходите замуж? А когда?

— Я же сказала тебе, как только придет разрешение. А потом, если не веришь, спроси у Арнальдо. Он тоже знаком с Пеппи и знает, что мы женимся.

Грациелла замолчала. «Может быть, Зораида и действительно выходит замуж?» Ее начали одолевать новые мысли.

— Зораида, — сказала она после долгого молчания, — а вы тогда тоже будете держать гладильню?

— А как по-твоему? Неужели ты думаешь, что невестка баронессы может гладить чужие рубашки?

— Так, может быть, вы продадите мне утюги, печку, стол, тазы — одним словом, все, что для работы нужно? Видите ли, если вы выйдете замуж, мне бы не хотелось к кому-нибудь опять в ученицы идти. Я бы хотела сама работать, самостоятельно. Я не такая ловкая, как вы, я согласна, но я уже научилась, да и клиенты меня знают.

— Э! Если я выйду замуж, я тебе подарю все это!

— Нет, нет. Давайте сделаем так: с сегодняшнего дня вы платите мне половину денег, а на остальные будете прикупать себе что-нибудь для приданого. А мне пойдут утюги. Так понемножку вы удержите нужные деньги, а под конец мы посчитаемся, и вы отдадите все остальное. А я тем временем постараюсь еще лучше научиться.

— Ладно, Рыжая. Пусть будет по-твоему. Только вот скажи мне, сама-то ты не собираешься замуж?

— Не сейчас же, правда? Но когда-нибудь и я тоже выйду. У Ренато хороших планов хоть отбавляй, только вот все какие-то препятствия появляются, о которых он вовремя — не подумал. Ну и получается, что каждый раз что-нибудь не так. Работу бы ему найти настоящую, постоянную работу, чтобы не трястись за завтрашний день. Так ведь нет ее! Ренато и за то хватается и за это, потому что раз на раз не приходится: то сезон не тот, то случай подвернулся — вот и комбинирует.

Зораида смотрела на девушку широко открытыми глазами.

— Рыжая, мне все кажется, что ты постарела, — сказала она вдруг.

Грациелла улыбнулась и встряхнула кудряшками.

— Вы правы, Зораида. Постарела. Вы одна знаете

секрет, чтобы всегда молодой оставаться. Вы никогда не меняетесь.

Они улыбнулись друг другу открыто, дружески и принялись за работу.

Подсмеиваясь одна над другой, они, тем не менее, питали друг к другу взаимную симпатию и прекрасно это понимали.

16

Однажды вечером, на закате, Анжилен вернулся домой, сопровождаемый стаей орущих ребятишек, от которых ему никак не удавалось избавиться. Старик нес арбуз таких огромных размеров, что было вполне понятно шумное восхищение ребят и волнение собаки, которая с лаем бегала вокруг и вертелась у Анжилена под ногами.

— Пошел прочь, не крутись! — кричал старик, поминутно спотыкаясь о своего пса.

Жители переулка высунулись из окон, удивленными возгласами встречая приближение этой шумной процессии. Почти всю тяжесть огромного арбуза принимало на себя округлое брюшко Анжилена, потому что обхватить арбуз руками старик не мог.

— Где вы его достали?

— Кто это вам удружил?

— Такой, пожалуй, не меньше пятнадцати кило потянет, — раздавалось со всех сторон.

Анжилен осторожно опустил арбуз посреди двора, медленно выпрямился, вытер пот и, потирая затекшую поясницу, уточнил:

— Девятнадцать!

— И вы его съедите один?

— А что же, по-вашему, выбрасывать его? — ответил старик.

— Но все-таки, где вы такой раздобыли?

Анжилен, обмахивая раскрасневшееся лицо платком, начал рассказывать.

Сегодня он ездил в деревню навестить одного своего приятеля, крестьянина. Выпили, конечно, поболтали о том, о сем, а потом приятель больше из-за спортивного интереса, чем по какой-либо другой причине, сказал, что хотя место этого арбуза на выставке, он подарит его Анжилену при условии, что тот сам донесет его до дома. Шесть километров до города, да еще километр до переулка. Семь километров тютелька в тютельку.

Вся семья крестьянина, лопаясь от смеха, сопровождала его до самого города: сперва двое сыновей хозяина на велосипедах, а когда Анжилен был уже около города, их догнал на двуколке сам крестьянин с женой.

— Смеялись они, ну, прямо как сумасшедшие, — говорил Анжилен, — и один другому: «Дальше не дойдет, дальше не дойдет!» — «Смейтесь, смейтесь, — говорю, — а я все-таки дойду!»

Однако от всей этой сцены у него, видно, остался довольно неприятный осадок, потому что, вспоминая беззубый рот хохотавшей крестьянки, он величал ее в своем рассказе не иначе, как старой ведьмой.

И все-таки он дотащил этот арбуз целым и невредимым до самого дома. Старик чувствовал удовлетворение от сознания собственной силы, и изумление соседей приятно щекотало его самолюбие.

— Хороший ли он только?.. — неожиданно сказала Йетта,

Анжилен обернулся как ужаленный.

— Почему это он должен быть нехороший? — вскипел он.

Кто-то заметил, что арбуз, побывав на солнце и пролежав всю дорогу на животе Анжилена, согрелся, а теплый арбуз — это уже не арбуз.

— Что я, по-вашему, первый день на свете живу? — закричал Анжилен и отправился за большим ведром.

Все внимательно следили за действиями Анжилена, и напряжение достигло предела, когда он стал прицеплять ведро к цепи дворового колодца. Цепь, тарахтя, начала потихоньку разматываться, и огромный груз, покачиваясь, медленно пополз вниз. Сразу раздалось несколько голосов:

— Смотрите, чтобы крючок не оторвался!

— Тихонько! Не перевернулось бы. Держите его прямо!

— Не мешало бы вам последить за ним, а то еще стянет кто-нибудь.

Терпение Анжилена кончилось.

— Что у вас, своих дел нет, что ли? — грубо крикнул он и повернулся к советчикам спиной.

Никто больше не сказал ни слова, все разошлись раздосадованные. Кое-кто намекнул на эгоизм некоторых стариков, потом наступила тишина. На дворе остались только Анжилен, сидящий возле колодца, да Томмазо. Они караулили арбуз.

Немного погодя из своего окошка высунулся пенсионер и вежливо осведомился:

— Как вы думаете, Анжилен, много ли потребуется времени, чтобы остудить такой большой арбуз?

В ответ послышалось только сопение.

Йетта уже два или три раза выглядывала во двор и, наконец, не выдержала.

— Это верно, — раздался вдруг ее голос, — если уж поспорили, то делать нечего… А все-таки если подумать, сколько вы отмахали, да по солнцепеку, да с такой тяжестью, а теперь еще должны целую ночь просидеть на улице в ваши-то годы! И все из-за чего? Из-за какого-то арбуза, который вы так весь и не съедите, если не захотите помереть от заворота кишок! Пожалуй, игра не стоит свеч. За гроши где угодно можно такой арбуз купить — объедение! Замороженный! И оправдываться бы не пришлось.

— Что вы хотите сказать? — вспылил Анжилен.

— Что это мальчишеская глупость, вот что.

Анжилен, который в душе сознавал это, услышав, что другие повторяют вслух его мысли, окончательно разозлился и так рявкнул, что несчастный Томмазо подпрыгнул на месте, а Йетта быстренько ретировалась от окна.

Охрана арбуза продолжалась.

Время от времени то один, то другой из жильцов высовывался из окна, и видел в темноте мерцающий огонек трубки. Анжилен был на страже.

Несколько раз слышались приглушенные смешки, но скоро наступила полная тишина.

Вдруг Анжилену почудилось в доме какое-то оживление: неясный шорох, похожий на шелест одежды, потом скрип, как будто открывали и закрывали дверь, потом чей-то быстрый шепот. Он прислушался, но больше ничего не было слышно. Только в погребе как будто зажглась спичка, а может быть, все это ему только показалось. Но на всякий случай Анжилен стал внимательнее. Раз или два ему послышалась какая-то возня в колодце. Но ведь раз он все время здесь, значит к колодцу никто подойти не может?

Взошла луна, и Анжилен почувствовал, что его начинает пробирать холод. Арбуз, должно быть, уже достаточно остудился. Сейчас старику хотелось только одного — лечь в постель, потому что он чувствовал себя так, словно его избили палками.

Превозмогая боль в пояснице и потихоньку ругаясь, он встал с края колодца, невольно подумав, что молодость для него стала уже далеким воспоминанием и что в его годы следует быть благоразумнее. Однако, говорил он себе в виде утешения, мало кто из знакомых ему молодых людей смог бы пройти столько по солнцу с такой тяжелой и неудобной ношей. В общем Анжилен был доволен собой.

Он наклонился, взял в руки цепь и потянул. В воде все предметы легче, это он знал, и поэтому не удивился, что так легко тащить. Однако он тащил и тащил, ведро давно бы уже должно было повиснуть в воздухе… Да, в самом деле, вот оно, на краю колодца, но пустое!

Эхо гулко разнесло по погруженному в тишину двору жалобные вопли Анжилена.

— Что это? Что случилось? — закричала Зораида, распахивая дверь.

Вслед за тем послышались восклицания остальных жильцов, причем если по сонным голосам одних можно было заключить, что их только что подняли с постели, то голоса других свидетельствовали о том, что они и не думали ложиться.

— Ведро, что ли, перевернулось? — допытывался кто-то.

Первыми к колодцу подбежали Йетта и Саверио. За ними спешила Нунция, страшно взволнованная, в длинной ночной сорочке и с огарком свечи в руках. Хотели уже лезть в колодец вылавливать злополучный арбуз, но на поверхности воды его не было.

— Он утонул от тяжести! — горестно воскликнула Йетта.

— Сами бы вы утонули с вашим карканьем, — зло отозвался Анжилен.

— Тогда, значит, здесь был вор.

— А, идите вы!.. — закричал Анжилен. — Какой к дьяволу вор, когда я не отходил ни на шаг!

Под конец возгласы удивления, вопросы, пересуды разбудили даже ребят в соседних домах. В короткое время двор наполнился людьми, одетыми во что попало, так что иных трудно было даже узнать.

Учитель выскочил в ночной рубашке, едва прикрывавшей ему колени, и в красной женской кацавейке. Именно благодаря этой кацавейке его и узнали, так как много раз видели ее висящей на веревке во дворе. Однако еще никому не случалось видеть ее на учителе, поэтому его появление в таком виде произвело впечатление. Нунция перед сном заплела волосы, и сейчас очень смешно было видеть «жандарма» с болтающимися за спиной косами.

Что же касается Зораиды, то ее невозможно было отличить от самого настоящего привидения.

Последними явились сыновья Йоле с невинными лицами и в полосатых, как матрацы, пижамах. Глядя на них, все невольно подумали, что Йоле, чтобы одеть их, пришлось купить целую штуку материи.

— А вы уверены, что действительно опустили туда арбуз? — спросил один из них.

Анжилен не удостоил его ответом.

— А вы хорошо сторожили? — допытывался другой.

— И точно помните, что ни минуты не спали? — простодушно интересовался третий.

Анжилен чувствовал, что у него так и чешутся руки влепить им по хорошей затрещине. Указывая на ребят в пижамах, он воскликнул:

— Недаром на них эти халаты, как у каторжников,

— Что вы хотите этим сказать? — тотчас же вступилась Йоле.

— Я знаю, что я хочу сказать, — пробормотал Анжилен, который чувствовал себя не слишком уверенно.

Тем временем во дворе снова появился Саверио в своих узеньких кальсонах и с факелом в руках.

— Если арбуз опускали, и мы сами это видели, убежать отсюда он не мог, — говорил сапожник, наклоняясь над колодцем и водя во все стороны факелом.

Жильцы в напряженном молчании столпились сзади. Наконец Саверио вздохнул и выпрямился.

— Ну что? — спросил Анжилен.

С добродушной улыбкой взглянув на старика, Саверио хлопнул его по плечу.

— Ну кому, кроме ребят, нужен ваш арбуз? — проговорил он. — Все это их проделки…

— Что… что вы говорите? — запинаясь, пробормотал Анжилен, встревоженный таким вступлением.

Саверио пожал плечами.

— Их рук дело, вот!

— Но ведь я же был здесь, на этом самом месте! На краешке сидел! Что, вы меня за дурака принимаете, что ли? — воскликнул Анжилен.

Саверио покачал головой.

— Ну посмотрите тогда сами.

Анжилен недоверчиво взглянул на него, вырвал факел и бросился к колодцу. Все, вытянув шеи, старались заглянуть ему через плечо. Послышалось невнятное ругательство, и Анжилен с побелевшим лицом повернулся к соседям.

— Уж кто-нибудь мне заплатит за это! — угрожающе воскликнул он.

— Выходит, действительно воровство случилось? — взволнованно пролепетала Йетта. — Значит, вы уснули!

— Сами вы уснули! — огрызнулся Анжилен и, грубо растолкав соседей, направился к подвалу.

Все удивленно переглянулись. Каждый отлично видел, что Анжилен никуда не отлучался и сторожил у колодца. Однако ребята Йоле поспешили убраться и теперь давились от смеха на лестнице.

— Из окошка, — объяснял между тем Саверио. — Вот здесь, из сточного окошка.

Снова был пущен в ход факел, и все могли разглядеть ведущее в погреб сточное окошко, приходившееся как раз на уровне воды в колодце. Решетка, обычно закрывавшая этот сток, была отодвинута.

— Стащили изнутри, пока он сидел наверху, — заключил Саверио.

Йетта, наконец, поняла.

— Значит, прямо из-под него стащили! — восторженно воскликнула она. — Нет, что ни говорите, а жулик молодец!

Из погреба тем временем неслись яростные проклятия Анжилена. Усиленные и многократно повторенные эхом, они казались нечеловеческим ревом. Бегая в бешенстве взад и вперед, старик поскользнулся на свежих арбузных семечках, разбросанных в погребе. Эти явные следы преступления вели к выходу из подвала и терялись в переулке.

— Не наши! — облегченно вздохнув, сказал учитель, сопровождавший Анжилена.

В переулке были открыты почти все окна, люди не спали, на разные лады обсуждая происходящее. После долгих разговоров выяснилось, что эту шутку устроила группа неизвестных парней.

— Их было, по крайней мере, пятнадцать человек, — уверяла Рыжая. — Я их видела.

Анжилен был вне себя.

— Держите меня! — кричал он.

— Держите его! — подхватила Йетта, бросаясь вперед.

В действительности же он больше нуждался в том, чтобы его поддерживали, а не держали, потому что был близок к апоплексическому удару.

— Да будет вам, будет, — пробовал успокоить его Саверио. — В вашем возрасте и терять голову из-за детской шалости,

— К черту! — продолжал кричать Анжилен. — Мне за это заплатят!

— Хорошо, — тотчас же объявила Йоле. — Если замешаны мои ребята, я плачу хоть сейчас. Сколько их было? Пятнадцать? А я плачу за троих. Значит… три пятнадцатых от девятнадцати килограммов арбуза… Ох, боже мой, помогите же мне сосчитать!

— Притвора, лицемерка! — закричал Анжилен, потрясая кулаками, и бросился к себе в комнату, хлопнув дверью.

Второпях он оставил на улице свою собаку, которая принялась скулить.

— Тихо ты! — прошипела Зораида и пнула ее ногой.

Томмазо взвизгнул. Дверь тотчас же распахнулась.

— Кто? Кто ударил собаку?

Теперь Анжилен был страшен.

— Ну послушайте, — вмешалась Нунция. — Спятили вы, что ли? Я уже думаю, что вас и впрямь здорово припекло сегодня. Что с вами такое творится? Из-за какого-то арбуза! Не выставляйте себя на посмешище! Хватит, отправляйтесь в постель!

Она решительно подтолкнула Анжилена к двери и вошла следом. Затем из комнаты донеслись крики, уговоры, причитания. Наконец прачка вышла и, повернувшись, высказала последний совет:

— А теперь постарайтесь заснуть!

Потом, взглянув на жильцов, столпившихся во дворе, она взмахнула руками, словно разгоняя стаю воробьев, и приказала:

— Вы тоже марш отсюда!

Собрание разошлось, исчезли кальсоны Саверио, смирительная рубашка учителя, и, когда последняя дверь готова была уже захлопнуться и скрыть за собой фантастическую тень Зораиды, Нунция свирепо проговорила:

— А ты не смей больше показываться в таком виде! Людей пугаешь.

Победоносно подняв голову, прачка, отдуваясь, но не замедляя шагов, направилась вверх по лестнице, которая снова погрузилась в безмолвие. Она была довольна, что навела порядок, и удовлетворением отметила, что в ней еще сохранилось кое-что от прежнего «жандарма».

17

Во дворе дома номер одиннадцать Пеппи появился в сопровождении Арнальдо, который, казалось, был без ума от нового друга.

— Посмотри, ты только досмотри на наш дом! — говорил парикмахер. — Разве не позор? Хозяев бы под суд следовало… Берут такие деньги, а дом на глазах разваливается! Преступная небрежность!

Пеппи рассеянно оглянулся вокруг, но вид двора с колодцем, покрытым старенькой фанеркой, запах плесени, выходивший из подвала и пропитавший лестницы и стены, по-видимому, вовсе не поразил его. Дверь в комнату Зораиды была открыта, и в ее темном проеме колыхалась новая занавеска, представлявшая собой тент от солнца, который в этом темном дворике был совершенно ни к чему, но, тем не менее, радовал взор цветным орнаментом и яркими красками.

Грациеллу, предупрежденную Зораидой об официальном визите жениха, освободили с полдня, чтобы она не мешала, однако девушка укрылась в комнате Анжилена, собираясь через полуоткрытое окно наблюдать за прибытием того, кто имел честь именоваться «китовым торговцем».

Она ожидала встретить внушительного мужчину, под стать китам, с которыми он имел дело, и была поражена, увидев чернявенького хилого человечка, идущего приплясывающей, комариной походкой и страдающего нервным тиком, из-за которого его нос то и дело сжимался гармошкой.

Пеппи был одет в безукоризненный черный костюм, и только такой внимательный наблюдатель, как Рыжая, мог заметить порядком потертые локти и лоснящиеся сзади брюки, выдававшие почтенный возраст этого одеяния и говорившие о его долгой службе.

Человек был в жесткой соломенной шляпе и нес огромный чемодан. Другой чемодан находился в руках у Арнальдо.

— Смотри, смотри, — бормотал Анжилен из-за спины Рыжей. — Что же такое их связывает? По-моему, тут дело нечисто. Или у того есть деньжонки и Арнальдо хочет что-нибудь урвать, или он просто пыль в глаза пускает. Если первое, то он просто дурак, значит Зораида и в самом деле выйдет замуж, а если второе, то Арнальдо останется с носом, а Зораида может спрятать свое платье и поставить на этом деле крест. Нет, как хочешь, а кому-нибудь придется несладко, помяни мое слово.

Рыжая почти не слушала Анжилена. Она старалась понять, каким образом этот синьор с чемоданом мог познакомиться с гладильщицей и как ухитрились друг в друга влюбиться столь разные и неказистые существа, да еще в таком возрасте. Нет, никакая у них не любовь. Это надругательство над любовью, такой, какой она ее понимала, — чистым искренним порывом юности.

Приспосабливание, безропотная покорность, что угодно, только не любовь. Неожиданно ей показалось, что она нашла самое подходящее определение для этого странного сватовства — взаимная помощь!

И тотчас же в ней проснулись сострадание и симпатия к этому жалкому человеку, изнемогавшему от жары в своем черном костюме под тяжестью огромного чемодана. Она с недоверием посмотрела на Арнальдо, слишком шумно выражавшего свое участие, для того чтобы его можно было счесть бескорыстным.

На пороге комнаты появилась Зораида в светло-зеленом платье, в котором она казалась бледнее, чем всегда; в ушах у нее болтались длинные серьги со стекляшками вместо камней, бренчавшие при каждом движении и напоминавшие Рыжей люстру в церкви Святой Ромуальды. Улыбка Зораиды должна была олицетворять достоинство, но радость женщины была слишком огромна, а рот слишком велик для того, чтобы эта улыбка уместилась в рамки приличия. Зато она позволяла рассмотреть, что справа сверкают сталью искусственные зубы, а слева грустно темнеет пустота, так как из-за отсутствия средств зубы с этой стороны еще не были вставлены.

Грациозно приподнятая занавеска позволила на мгновение увидеть по-праздничному сияющий стол, в центре которого стояла ваза с цветами, затем, как только черный человечек и Арнальдо вошли, занавеска опустилась, скрыв от нескромных взоров устроенный Зораидой прием.

Рыжая вздохнула и пожала плечами. Потом, как будто отвечая на предположение Анжилена, громко сказала:

— Кто его знает? Кажется, простак.

— Ну тогда Арнальдо его окрутит, а Зораида выйдет замуж.

— Что эта бедняжка глупа, мы все знаем, — заметила Рыжая. — Йетта тоже глупая, но она хоть забавная. А Зораида — нет. Чтобы на ней жениться и потом терпеть ее всю жизнь, нужна смелость, это я понимаю. Но она женщина добрая, может и лишения стерпеть и работает — себя не жалеет. Мне думается, человек простой мог бы быть с ней счастлив.

— И где она отыскала его? — проговорил Анжилен.

Рыжая пожала плечами.

— А где она всех остальных находила?

— Да. Но сейчас даже ты заметила, на этот раз дело другое. Этот больше на страдающего Христа похож, чем на обманщика. И при чем тут Арнальдо?

Рыжая вышла, предоставив Анжилену ломать голову над тысячью предположений, и побежала искать Ренато. Ей вдруг захотелось еще раз убедиться, что судьба особенно благосклонна к ней, потому что даровала ей юность, чтобы наслаждаться ею, наполнила ее сердце смелой уверенностью в себе, потому что подарила любовь, которая шла сейчас ей навстречу. -

В тот же вечер Грациелла и Ренато были приглашены в бар Ремо и официально представлены Зораидой «китовому торговцу».

И вот там-то, в то время как пили за здоровье жениха и невесты, а Арнальдо в цветистых выражениях распространялся по поводу счастья гладильщицы, Грациелла, наконец, поняла, как обстоят дела.

Зораида случайно встретила Пеппи у корсетницы. Потом целых полдня она, несмотря на ужасную жару, водила его по городу, завоевав признательность растроганного торговца, который в тот же вечер выразил желание пригласить гладильщицу поужинать.

В кабачке они встретили Арнальдо, который сейчас же присоединился к ним. Когда же парикмахер узнал, что перед ним барон или что-то около того, да к тому же еще процветающий торговец, то сейчас же во всеуслышание поздравил Зораиду с тем, что она нашла настоящего человека, у которого есть голова на плечах, и выразил свою радость Пеппи, уверив его, что он счастливейший из смертных, потому что встретил женщину без всяких там глупостей в голове, положительную, работящую и полную добродетелей.

К концу ужина все были очень растроганы, и назавтра же человечек сделал Зораиде предложение.

— Молниеносно! — кричал Арнальдо, подмигивая соседям по столику, завсегдатаям бара Ремо. — Классически! В день свадьбы я сам причешу Зораиду. Я устрою ей корону, настоящую баронскую корону.

— Это, конечно, забавная шутка? — перегнувшись через стойку, вполголоса спросила Лаура.

— Забавная? Скажите лучше — печальная, — сейчас же переходя на шепот, ответил Арнальдо. — И о, — добавил он, прищуривая один глаз и прищелкивая пальцами, — не без изюминки.

К жениху и невесте присоединились постоянные посетители Ремо. Между тостами Арнальдо доверительно сообщал всем и каждому, что у человечка водятся деньжата и он вот-вот получит огромное наследство.

Одним словом, Пеппи был таким человеком, который мог пригодиться.

Зораида, ни разу в жизни не получавшая столько улыбок и поздравлений, была растрогана и поражалась, как много у нее, оказывается, друзей.

Рыжая смотрела на гладильщицу, и у нее сжималось сердце. Долго ли продлится это счастье? Пеппи выразил желание заплатить за всех, но Арнальдо, схватив его за руки и делая вид, что борется с ним, не позволил этого сделать.

— Вы так считаете, барон? — говорил он. — Но ведь это я предложил выпить за молодых. Нет, нет! Я обижусь. Стоит ли заводить разговор из-за одного стаканчика?.. Тем более за здоровье дорогой Зораиды! Да вы знаете, барон, что Зораида и я росли вместе, как брат и сестра?

Ошеломленная Зораида не смела поверить своему счастью. Еще бы, мало того, что нашла мужа, теперь нежданно-негаданно обретает еще и брата!

Между тем Арнальдо, прикладывая к глазам платок и притворяясь, что смахивает непрошеную слезу умиления, быстро прошептал, обращаясь к Ремо:

— Запиши на мой счет.

— Все? — кивком головы спросил бармен.

— Все! — решительным и быстрым движением руки ответил Арнальдо.

Оживленно болтая, они направились по переулку, предоставив всю правую сторону Зораиде, которая шествовала, словно в экстазе, гордо задрав голову и звеня своими сережками.

По совершенно непонятной причине молчаливее всех был Пеппи. Он только время от времени повторял, что если родился счастливым, то, значит, родился счастливым, что этим все сказано, и баста.

Повиснув на руке гладильщицы, которая была намного выше его, он, подпрыгивая, семенил рядом с ней, не переставая смешно шевелить носом, и Ренато не раз должен был одергивать Грациеллу, потому что девушка, не спускавшая с Пеппи восхищенных глаз, машинально пыталась копировать его, и со стороны казалось, что она все время собирается чихнуть.

Назавтра Рыжая зашла к Анжилену. Выслушав подробный отчет, старик прищурил один глаз и медленно произнес:

— Понятно.

Немного погодя во дворе появился Пеппи. Анжилен поспешил поздороваться с ним, представился и поздравил с удачным выбором. Они долго кланялись друг другу, повторяя: «Я счастлив, я счастлив», потом Пеппи поднял цветастую занавеску и с последним поклоном исчез за ней. Через несколько минут прибыл Арнальдо, чтобы отдать себя в распоряжение Зораиды.

— Знай, — говорил он, — ты можешь на меня рассчитывать. Если понадобится написать что или справочку какую достать, я всегда здесь, к твоим услугам. Помнишь, как тогда вечером тебе угодили туфлей в голову? Так вот, если бы не я, то этим невеждам и в голову бы не пришло, что тебе угрожает опасность, и что ты можешь даже умереть. Видели бы вы, барон! Вот такая шишка. И на самом виске!

Человечек размахивал руками, двигал носом и взволнованно восклицал:

— С ума сойти! С ума сойти!

— Я хотел вам кое-что сказать, — продолжал парикмахер. — Если барон решит, как мы все надеемся, обосноваться в нашем городе, я бы хотел позволить себе сделать вам свадебный подарок. Всю обстановку для спальни! Просто так, как брат сестре.

Зораида открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Воспользовавшись минутным замешательством невесты, Арнальдо схватил жениха под руку и выволок на улицу, говоря:

— Идемте, идемте со мной, барон. Я хочу вам ее показать. Вот у меня и ключи под рукой.

Они вместе направились к парикмахеру, и только тут Зораида пришла в себя и со стоном упала на стул. Ведь Арнальдо может вызвать страшный скандал! Поднимется весь дом, начнутся ссоры, и, чего доброго, придется откладывать свадьбу!

Когда Пеппи и Арнальдо вернулись, один, усиленно двигая носом, другой — в полнейшем восторге, она уже чувствовала себя самой несчастной женщиной на свете.

— О наш Пеппи, — говорил между тем Арнальдо, фамильярно хлопая человечка по плечу, — наш барон. Он же все схватил на лету! Теперь дело в шляпе. Вам нужно покупать спальню? Нужно. А осилите вы? Нет. А теперь, пожалуйте вам, — спальня, и бесплатно! А деньги, которые вы бы потратили на ее покупку, барон даст мне в долг. Сейчас, не сходя с места. Почему? Да просто, чтобы у меня не было надобности продавать такое сокровище, чтобы я мог позволить себе просто отдать его как свадебный подарок моей дорогой Зораиде. Спальня твоя, дорогая… дорогая Зораида.

Дрожащий от волнения голос парикмахера умолкнул в огромном носовом платке, и через минуту Арнальдо, «не смея больше беспокоить», исчез из комнаты.

Выйдя от гладильщицы, он поспешно поднялся к Нунции, чтобы доложить, как обстоят дела.

— Ни звука! — проговорил он, входя. — Не устраивайте сцен, иначе этот, там, — а он, между прочим, барон, вы понимаете? — возмутится и расстроит все дело. Он мне дает в долг денег, а я вас освобождаю от ваших обязательств, и мы квиты.

— Освобождаюсь я, — заключил он, весело потирая руки, — освобождаетесь вы. Учитель может рассчитывать на великолепные похороны, и все довольны. Ну, а деньги, деньги я барону отдам, будьте спокойны, по частям отдам, потому что мне действительно хочется сделать подарок нашей бедной Зораиде. Ясно?

Нунция с беспокойством слушала эту тираду.

— А хозяин? — спросила она вдруг.

— Какой хозяин?

— Да мебели!

— При чем тут эта скотина? Пошел он к чертям! Если он заявится еще раз, добавьте ему, только и всего.

— Смотри! — предостерегающе заметила Нунция. — Третий раз ты одну и ту же обстановку продаешь, и все разным людям.

Арнальдо был уже на пороге. Повернувшись, он с лучезарной улыбкой ответил:

— Продаю? Вы сказали, «продаю»? Нет, Нунция, Арнальдо дарит!

И, махнув на прощание рукой, он исчез.

18

Повестку в суд принесли в тот момент, когда, кроме Рыжей и Зораиды, никого не было дома.

Женщины были на канале, учитель ушел на кладбище присмотреть подходящее место, а у Саверио, который вообще выходил очень редко, именно в этот день кончился весь материал, и он отправился за новым.

Что касается сыновей Йоле, то они вместе с Анжиленом где-то рыскали в поисках какого-нибудь подержанного авто взамен имеющегося у них трехколесного велосипеда, поскольку в ближайшее время наклевывалась работенка по продаже кроличьих шкурок и железного лома.

Зораиде все сейчас же представилось в трагическом свете, и она принялась изливать душу перед посыльным, принесшим повестку. Грациелла с холодным любопытством наблюдала эту сцену. Громко всхлипывая, гладильщица говорила о многих свадьбах, рассеявшихся как дым, о своем последнем суженом, бароне, который, конечно, сейчас же бросит ее, как только узнает, что она замешана в судебном процессе. По-видимому, бедняжка принимала посыльного за какое-то влиятельное лицо и хотела всеми способами разжалобить его. И только когда Рыжая со словами «Да он уже ушел!» толкнула ее ногой, Зораида подняла голову и увидела, что посыльного действительно нет.

— Я расписалась, — добавила Рыжая.

— И давно он ушел? — спросила гладильщица.

— Не очень.

— Могла бы предупредить меня сразу, — упрекнула Зораида и высморкалась. — Ну, чего ты стоишь? — продолжала она. — Быстренько беги на канал и позови всех.

Рыжая не заставила просить себя дважды и сейчас же выскочила на улицу. Взбежав на насыпь, она сложила руки рупором и, стараясь перекричать шум воды, позвала:

— Женщины-ы-ы!

Внизу услышали, и кто-то спросил:

— Что там такое?

— Женщины-ы-ы-ы! — снова крикнула Рыжая. — Повестка в суд пришла! Через пятнадцать дне-е-е-ей!

— Рыжая, кажись, спятила, — заметила одна из женщин, и все снова принялись за работу.

Тогда, чтобы заставить женщин обратить на себя внимание, Грациелла принялась кидать в воду камешки.

— Ну что там наконец? — крикнули снизу.

— Всех в суд! Я расписалась!

— Что-о?

Женщины сейчас же оставили белье и поднялись на насыпь. -

Грациелла вкратце рассказала, в чем дело, и те, кого касалась повестка, оставив белье на попечение подруг, побежали домой.

Зораиду, которая уже успела успокоиться, при виде приближающихся товарок по несчастью охватила такая жалость и к себе и к ним, что она снова расплакалась и бросилась им навстречу. У женщин глаза тоже оказались на мокром месте, начались причитания, всхлипывания, объятия. Наконец Рыжая не выдержала и громко сказала:

— Смотреть противно!

И хотя ей ничего больше не удалось добавить, потому что на нее набросилась Нунция, все же эти слова подействовали. Через несколько минут они уже были заняты тем, что старались припрятать все, что могли унести, из обстановки злополучной спальни Арнальдо, потому что совсем не всегда торжествует справедливость, а раз уж мир так устроен, то лучше быть благоразумным.

— Но ведь это же свадебный подарок, который мне сделал Арнальдо! — жалобно причитала Зораида. — Пеппи поехал за деньгами, за наследством, потому что обещал дать в долг. Что он скажет, если вернется, а мебели нет?

— Вот мы и стараемся, чтобы ее не увезли, — ответили ей.

Тогда гладильщица тоже взялась помогать и за своим рабочим столом спрятала стекла и зеркала.

Через две недели жильцы дома номер одиннадцать явились в суд. Вместе с ними пришли все соседи и прачки с канала.

В первом ряду сидела Грациелла, держа в руках большую коробку и бумажный кулечек с семечками, за ней на двух сдвинутых стульях, потому что одного ей явно не хватало, восседала Безансона. Она потребовала еще третий стул и положила на него больную ногу. Пришли и Маргерита и синьора Бертранди со своей служанкой. «Если бы я захватила с собой мятные конфеты, — думала Безансона, — могла бы сегодня хорошо подработать».

Вошел судья и тотчас же пригрозил очистить зал, потому что Йетта принялась громко хохотать, показывая пальцем на его тогу.

Сначала говорили какие-то незнакомые люди и адвокаты, но их никто не слушал, потому что для большинства публики их язык был тарабарщиной.

Но когда вызвали Нунцию, все насторожились.

Нунция говорила хорошо. Она рассказала о том, что они сделали для Марии Блондинки, о деньгах, взятых в долг у учителя, о похоронах третьего класса, которыми ему придется удовольствоваться. Затем она поднялась до похорон второго класса, на которые он надеялся, и напоследок остановилась на роскошных похоронах, предполагавшихся с самого начала.

Судья сидел, схватившись руками за голову.

— Можно по крайней мере узнать, как похоронили этого неизвестного? — резко спросил он, потеряв терпение.

Тогда поднялся учитель и объявил, что, с позволения синьора судьи, он совсем не погребен, поскольку он все-таки жив, и что он не какой-то неизвестный, а самый настоящий и законный собственник мебели.

В публике никто не смеялся, потому что речь шла о серьезных вещах. Зато адвокаты покатились со смеху, судья низко наклонился и закашлялся, а карабинеры так нахлобучили свои фуражки, что их лица совсем скрылись под козырьками.

Владелец мебельной фирмы сделал своему адвокату знак поторопиться, однако здесь снова заговорил судья:

— Итак, — сказал он, — за мебель заплачено. Но кем? Кто дал деньги на ее оплату?

— Темистокле и маэстро, — ответила Нунция.

Напрасно Маргерита, сидящая сзади всех, громко кашляла. Теперь все было сказано.

Сразу заинтересовались, кто такой синьор Темистокле и почему о нем до сих пор не упоминалось.

— Это ростовщик! — крикнула Йетта.

Но когда немного спустя ее вызвали как свидетельницу, она смутилась и запуталась.

— Этот синьор давал деньги под высокие проценты?

— Как вы сказали?

Судья изменил форму вопроса.

— Сколько он требовал, когда одалживал вам эти деньги?

— Две тысячи, — ответила Йетта.

На этот раз публика тоже смеялась, и громче всех Анжилен.

— Ну, две тысячи — это дело отдаленного будущего, — пошутил судья.

— Пожалуй, отдавать деньги Темистокле — тоже дело отдаленного будущего! — весело вмешался Анжилен.

За это он сейчас же был удалей из зала. Однако стоило ему подняться, как Томмазо, скрывавшийся до сих пор у его ног, тоже вскочил. Его появление вызвало гнев карабинеров, которые не слишком любезно выставили за дверь собаку и хозяина.

Йетте, которую прервали на середине, надоело ждать, пока наведут порядок.

— Советую вам поменьше обращать на него внимание, — дружески посоветовала она судье. — Если бы вы знали его, сколько я…

Однако договорить ей не дали. Заседание было отложено, потому что ответчик, Арнальдо, не явился, а Темистокле вообще не был вызван.

Все вышли разочарованные и присоединились к Анжилену, ожидавшему на улице.

— Ну как? — быстро спросил он.

Узнав, что заинтересованных теперь стало трое — учитель, Темистокле и владелец мебельной фирмы, Анжилен со смехом заметил, указывая на учителя:

— Прямо Христос между разбойниками! Да, эти двое доконают нашего учителя.

Вернувшись домой, Анжилен, смеясь, продолжал обсуждать создавшееся положение, предсказывая разные беды, чем вызвал всеобщее недовольство. Особенно негодовала Зораида, которая уже считала себя законной владелицей мебели. Наконец, решительно подойдя к старику, она проговорила:

— Скажите-ка, мой дорогой защитник, что это вас так разбирает? Может быть, у вас еще болит живот после тех девятнадцати кило арбуза?

С Анжиленом можно было говорить о чем угодно, только не о злополучном арбузе. При первом упоминании о нем во дворе началось настоящее столпотворение, и не помогло даже вмешательство Нунции. Пришлось прибегнуть к помощи Маргериты. Последняя сразу же перешла в наступление.

— Вы что, первый день здесь живете? — начала она. — Или вы друг друга плохо знаете? Или вы не все одинаково бедны? Так в чем же дело? Чего вы хотите? В ваши годы вы надумали стать доносчиком, так, что ли?

— Доносчиком? Я?

— Да, синьор. Как иначе прикажете объяснить эту историю с Темистокле, которому будто бы не отдадут долг? Темистокле, когда его вызовут, заявит, что его обобрали до нитки, будьте уверены.

— Доносчик? Я доносчик? — не унимался разъяренный Анжилен. — Да если бы я был доносчиком, — крикнул он, — все уж давно были бы за решеткой, Да, дорогая моя, весь квартал!

И, понизив голос, добавил:

— Начиная с меня.

— О, вот это другое дело! Молодец, Анжилен! — закричали ему.

Скоро все успокоились, а Зораида напевала, гладя свое подвенечное платье.

19

На переулок стал часто опускаться туман, и тех немногих фонарей, которые болтались где-то высоко наверху, было совершенно недостаточно, чтобы осветить его. Торопливо наступала короткая осень, а вместе с нею ранние сумерки и холода, сковывающие все живое.

В переулке больше не слышались громкие голоса. Окна заклеивали полосками бумаги, из труб потянулись жиденькие струйки дыма, которые сейчас же прижимал к крышам сырой тяжелый воздух.

Безансона, завернувшаяся в старую армейскую шинель и напялившая на голову вязаный шлем, вместо ваз с карамелью выставила сковородку с жареными каштанами, которые заполнили своим аппетитным запахом арку ворот дома номер одиннадцать, где она обосновалась.

Пеппи продолжал регулярно появляться во дворе со своими чемоданами, в неизменном черном костюме и коричневой фетровой шляпе, в которой он был похож на сморчок. Пальто он не носил и всем, кто замечал ему, что неосторожно в таком виде появляться на холодном ветру, он, сопровождая нервной гримасой каждое слово, косноязычно и возбужденно отвечал, что в деревне, где он родился, солнце всегда вот такое огромное, потом, показывая на лежащий повсюду снег, неизменно заключал:

— С ума сойти! С ума сойти!

Дядя, который должен был оставить наследство, все время был при смерти, поэтому стоило только Пеппи появиться в переулке, многие сразу же бежали ему навстречу, горя желанием узнать новости. Пеппи разводил руками, ронял чемоданы и, склонив голову, невнятно бормотал:

— Да все так…

— Хоть бы прибрал его бог, руки бы развязал, — вздыхая, замечал кто-нибудь.

Они и в самом деле ждали смерти этого дяди, потому что каждый надеялся, что и ему что-нибудь перепадет. Арнальдо мечтал занять денег и выкупить мебель. Темистокле хотел продать будущим новобрачным пару колец и часы сомнительной ценности и еще более сомнительного происхождения, от которых он благоразумно старался отделаться. Жильцы дома номер одиннадцать ждали, что Арнальдо сдержит слово и отдаст деньги, занятые у пенсионера. А учитель без конца со всеми советовался по поводу мельчайших подробностей будущих похорон.

А жизнь трудная, полная нужды между тем шла своим чередом.

Саверио отвоевал у Темистокле право распоряжаться своими пустующими комнатами и сдал их виноторговцу, получив взамен старую печку, которую заново отремонтировал. Правда, тепла она давала мало, зато дымила вовсю.

Анжилен за неимением других занятий взялся за ремесло перекупщика и теперь имел дело с железным ломом, подержанной мебелью и квитанциями из ломбарда.

Однажды ему случайно предложили старый «ситроен», продававшийся на вес как железный лом, но который, как говорили, мог бы еще ездить, если в нем кое-что заменить.

В чем заключалось это «кое-что», Анжилен не знал, но тем не менее начал уговаривать Ренато приобрести машину.

— Не можешь же ты вечно разъезжать на своем трехколесном драндулете! — без конца повторял он. — Ведь в жизни так же, как на гонках. Кто хорошо взял старт, тот первый и приходит. Если ты будешь ездить на четырех колесах, а не на трех, как сейчас, да на моторе, вместо того чтобы крутить эти педали, у тебя будет больше шансов добиться успеха.

Бруно и Джорджо снова устроились на работу, а Ренато по-прежнему промышлял продажей кроличьих шкурок, однако в последнее время он почти никуда не ездил, потому что мешали холода и глубокий снег. Поэтому слова Анжилена заставили ребят задуматься, и, наконец, общими усилиями они приобрели бренные останки бывшего автомобиля. Поставив его во дворе, они два месяца на морозе, при свете огарка латали кузов и чинили мотор, заменяя недостающие части подержанными, купленными по случаю.

В конце концов, плохо ли, хорошо ли, а машина пошла.

Каждый раз, когда Ренато уезжал или возвращался домой, Безансона должна была убирать свой лоток, иначе машина не могла проехать.

Потом Анжилен выступил с новым предложением:

— Стоило ли покупать машину ради того, чтобы торговать кроличьими шкурками? — заявил он и предложил заняться перепродажей случайных вещей.

Однажды они возвратились с привязанным к крыше автомобиля роялем без клавиатуры, в другой раз привезли несколько мешков мороженой картошки в надежде перепродать ее по дешевке, как-то скупили антикварную мебель, оказавшуюся просто старой рухлядью, а в один прекрасный день явились с подлинными картинами известного художника, которые, как скоро выяснилось, были просто олеографиями.

Если им нежданно-негаданно и удавалось что-нибудь заработать, то обязательно или приходил штраф за торговлю без разрешения, или случалось какое-нибудь несчастье с мотором, и весь заработок уходил на его починку.

— Дайте срок, — подбадривал их Анжилен, — будет у нас крупное дело. Вот подождите, как только спадут холода, и я смогу выходить из дому, я вам покажу, как нужно искать. Ведь в деревне на такую удачу можно напороться, что все разом окупится, да еще и останется немалая толика, будет на что развернуться.

Свое последнее предложение Анжилен сделал как раз в тот момент, когда Ренато уже окончательно отчаялся и пребывал в расстроенных чувствах из-за упреков Грациеллы, которая обвиняла его в безделье,

— Каждый раз у тебя так, — говорила она. — Найдешь ветку гнилого винограда или какой-нибудь растоптанный капустный лист, а тебе уже кажется, что ты на золотую жилу наткнулся.

Поэтому когда Анжилен, прищурив глаза, вполголоса поведал, что «совсем даром» продается партия бронзовых канделябров, Ренато сразу вошел с ним в пай.

— А вы ручаетесь, что они не краденые? — спросил он.

— Краденые? — воскликнул старик. — Самые законные! Остались им после дяди, попа. Это такая вещь — хоть сейчас в церковь ставь! Хозяева — крестьяне, и все канделябры свалены у них на чердаке. Я случайно одну штуку увидел в хлеву. Захожу — горит. Подумать только, ведь если напасть на любителя, какого-нибудь антиквария, то этот товар на вес золота продать можно!

— Ну, на этот раз нам повезло. На этот раз — настоящее крупное дело, — объявил Ренато, встретившись с Рыжей.

Осуществить покупку решили в воскресенье, потому что в этот день у Джорджо был выходной, он мог сопровождать их и сам убедиться, стоящее ли это дело.

При отъезде были проделаны обычные маневры, не считая того, что на этот раз, кроме переселения Безансоны, пришлось еще толкать машину, у которой из-за мороза никак не заводился мотор.

До дома крестьянина было порядочно, однако доехали благополучно и сделку совершили быстро. Счастливые мальчишки подталкивали машину от гумна до дороги и с радостью толкали бы ее до самого города.

Анжилен устроился на заднем сиденье, вклинившись между Джорджо, который согнулся в три погибели, и канделябрами, часть из которых ему пришлось переложить себе на колени.

Ренато сидел за рулем, держа между ног Томмазо, а все свободное место рядом с ним было занято кадилами и подсвечниками, завернутыми в рогожу.

Ренато поглубже надвинул свой шлем, остальные, экипированные не так хорошо, как он, закутались до самого носа в шерстяные шарфы, после чего опустили боковые полотнища, которые служили вместо окон, и отправились в путь.

Дорога, и без того не широкая, стала еще уже из-за сугробов, наметенных по обеим сторонам, так что оставалась только узенькая дорожка посредине.

— Будем надеяться, что нам не встретится какая-нибудь машина, — закричал Джорджо, — а то здесь не разъехаться.

Анжилен пожал плечами,

— Какие тут к черту машины! — возразил он. — Здесь, кроме крестьян, никто не живет, а крестьянин — хитрый, зимой он отсиживается дома, в тепле. Готов поспорить, что до самого города нам ни одной собаки не встретится.

Однако он ошибся. Едва они доехали до поворота, как вдруг прямо перед ними выросла темная фигура человека, закутанного в пальто, который двигался в том же направлении, что и они.

Ренато погудел, а Анжилен, который мог видеть только то, что делается прямо перед ним, ибо был со всех сторон окружен брезентовыми полотнищами, заглянул в узкое пространство между телом Джорджо и головой Ренато и весело крикнул:

— Посторонись ты, осел!

После этого он заметил, как по радиатору машины хлопнул край одежды крестьянина, и решил, что тот, не обращая на них внимания, просто плотнее запахнул пальто.

Автомобиль медленно, но равномерно катился вперед. Ренато повернулся и что-то крикнул.

— Чего он? — спросил Анжилен.

— Говорит, что мотор поет! — прокричал, наклоняясь к нему, Джорджо.

— Нашел о чем говорить! — буркнул Анжилен и добавил:

— Ладно. Ты не крутись, а лучше за дорогой смотри.

Однако Ренато все чаще оставлял руль и, наклонясь, шарил у себя под ногами.

— Собака! — крикнул он.

— Что он сказал? — спросил Анжилен, опуская шарф.

— Говорит, что-то с собакой! — отозвался Джорджо.

— Что с собакой? Что с ней такое? — забеспокоился Анжилен.

В этот момент послышался долгий жалобный вой Томмазо.

— Остановись! Остановись на минутку! — крикнул Анжилен.

Но Ренато, словно не слыша, продолжал ехать вперед, то и дело наклонялся к собаке и казался озабоченным.

Выехали на шоссе, и движение автомобиля еще больше замедлилось, потому что впереди тащилась снегоуборочная машина, сопровождаемая двумя рабочими с лопатами в руках.

— Вот оказия! — бормотал себе под нос Анжилен. — Этак мы и до завтра не доедем.

В это время рабочие, услышав приближение машины, повернулись, а тот, что шел с правой стороны, вдруг остановился как вкопанный и, разинув рот, уставился на подъезжающий автомобиль. Потом замахал руками и начал что-то кричать. Его товарищ подбежал к нему и тоже в изумлении воззрился на автомобиль наших друзей.

Снегоуборочная машина тотчас же остановилась, водитель соскочил на землю и присоединился к обоим рабочим. Теперь все трое размахивали руками и кричали.

— Вот бараньи головы! — заметил раздосадованный Анжилен. — Вместо того чтобы ехать поскорее или хоть посторониться, они теперь стали как истуканы.

Ренато приподнял брезент, закрывавший окно, намереваясь спросить, в чем дело, но едва он высунул голову, как закричал не своим голосом и сейчас же попытался распахнуть дверцу. Рабочие предостерегающе замахали руками.

— Стой, не открывай! — крикнул один. — По голове ему попадешь.

Джорджо в страшном волнении крутился во все стороны, стараясь заглянуть поверх головы Анжилена. Последний, затиснутый в самый угол, ровно ничего не видел и еще меньше понимал, что случилось.

Наконец Ренато удалось открыть левую дверцу, и он выпрыгнул на землю, сопровождаемый собакой и Джорджо, который каким-то чудом ухитрился разойтись с Анжиленом, перебрался через спинку переднего сиденья и присоединился к брату.

Тогда Анжилен, все еще до самых глаз закутанный в шерстяной шарф, из-за которого он не слышал ни слова из того, что говорилось вокруг, приподнял брезент и выглянул наружу. На земле, одним концом зацепившись за ручку дверцы, лежало что-то темное. Взгромоздившись на сиденье, Анжилен приподнял повыше брезент и осторожно высунул голову.

Тут только он рассмотрел, что темный предмет — не что иное, как пальто, и что в этом пальто находится распростертый на земле человек. Анжилен сейчас же увидел его посиневшее лицо и руки, судорожно сжимавшие тот край пальто, который зацепился за дверцу.

— Это еще кто такой? Что ему тут нужно? — закричал возмущенный Анжилен, но тотчас же вспомнил о крестьянине в темном пальто, которого они недавно встретили на дороге.

Не на шутку встревоженный Анжилен, изо всех сил опираясь на локти, попробовал выбраться наружу через щель под брезентом и после многих безуспешных попыток, не переставая повторять: «Смотри ты, какая штуковина вышла!», наконец, очутился на земле.

Крестьянин, которого проволокло изрядный кусок, уцелел только благодаря тому, что на дороге лежал глубокий снег. Однако бедняга, полузадушенный своим собственным пальто, крепко застегнутым на груди, натерпелся такого страха, что не мог вымолвить ни слова.

— Ничего не понимаю… — растерянно повторял Ренато.

— Как же вы ничего не слышали? — спрашивали рабочие.

— Как, как! — оправдывался Ренато. — Машина тарахтит, уши шарфами законопачены! Услышишь тут.

— И ничего не видели?

— Попробуйте сами что-нибудь увидеть сквозь эту клеенку.

— Да! Вам здорово повезло, что не до смерти его убили. Право слово, повезло!

Тут Анжилен, который во время, этого разговора не проронил ни слова и молча придумывал, как бы выкрутиться, вдруг воскликнул, тыча пальцем в пальто крестьянина:

— Вот она, вот она, дыра! Смотрите, что получается. Он запахивает пальто, в пальто дыра, и дыра попадает как раз на ручку. Спрашивается, какой дурак запахивается в пальто перед самой машиной! Что он, другого времени не нашел? Не мог это сделать минутой раньше или минутой позже? Так нет же! Ему взбрело в голову запахиваться именно в тот момент, когда мы проезжали мимо! Я уже, не говорю о том, что он обязан был знать, что у него на пальто дыра. Нужно же такое сотворить! Ведь если бы мы чуть побыстрее ехали — беда! Все бы за решеткой очутились!

Крестьянин, сидя на снегу, обалдело озирался по сторонам и пыхтел. Ободренный всеобщим молчанием, Анжилен осмелел и продолжал безапелляционным тоном:

— Мое слово — вы еще хорошо отделались. Ведь по совести говоря, мы бы могли устроить вам большие неприятности! Ты, Ренато, в присутствии этих свидетелей хорошенько осмотри ручку. Надо узнать, не нанесен ли нам какой ущерб, вдруг ручка уже не работает!

После этого все по очереди принялись пробовать злополучную ручку, которая крутилась во все стороны, но дверцы не запирала. Однако когда ее нажали посильнее, замок, наконец, щелкнул.

— Ее только немножко прижимать нужно, а так она работает, — заключили свидетели.

Тогда Анжилен с благосклонным видом обратился к крестьянину, все еще сидевшему на снегу, и, размахивая руками перед самым его носом, проговорил:

— Ну, вам повезло! Мы люди порядочные и на все это закроем глаза. А вам, милый мой, пора бы научиться ходить по дорогам. И следите, чтобы у вас больше не распахивалось пальто, когда рядом с вами идет машина. А первым делом пусть вам заштопают эту дыру. Ходить с такой прорехой просто опасно, это я вам как отец говорю.

Инцидент был исчерпан, никто больше не спорил, и Анжилен начал спешно влезать в автомобиль, чтобы успеть убраться раньше, чем пройдет общее замешательство.

Наши друзья заняли свои места, рабочие подтолкнули, и машина поехала.

— Черт подери! Смотри ты, какая штуковина получилась! — снова заговорил Анжилен, едва машина, тронулась с места.

Ренато, бледный и расстроенный, качал головой и без конца твердил:

— Никак не пойму. Ведь такой случай — один из тысячи! Да что я говорю? Один из миллиона. И надо же, чтобы он произошел именно со мной. Человек зацепляется за ручку, а ты ничего не видишь и не слышишь! Счастье еще, что снег, а то уже давно бы не было человека!

— Не видели, не слышали! — воскликнул Анжилен. — Кто не слышал? Мы. А собака? Помните, как она скулила и беспокоилась?

— А ведь верно! — подхватили пораженные Ренато и Джорджо. — Действительно, умный пес!

— Что я говорил! — с трогательной гордостью заключил Анжилен. — Что я всегда говорил!

Было за полдень когда они въехали в переулок, у Йоле уже сварился суп. Едва они вошли во двор, их повстречали Пеппи и Арнальдо, которым пришлось немедленно показывать покупку.

— Если вы отнесете их в комиссионный магазин, — заметил парикмахер, — вам дадут полцены. Нужно найти прямого покупателя. Здесь самое главное — напасть на знатока с полным карманом! А в этом деле я, пожалуй, могу помочь.

Они еще долго обсуждали этот вопрос, и Йоле пришлось много раз открывать и закрывать окно, торопя своих ребят к обеду. Тем временем Анжилен, снова принявшийся изучать длинную ручку на дверце машины, рассказывал Зораиде и Йетте о случае на дороге. Слушая его рассказ, женщины только изумленно таращили глаза.

Наконец все разошлись. Арнальдо обещал поговорить с некоторыми ценителями из числа своих клиентов, а Пеппи, который собирался съездить домой, должен был предложить канделябры кое-кому из баронов, своих родственников.

— Ну, дело идет на лад, — шепнул Ренато Рыжей, подмигивая.

Но девушка только тряхнула головой.

— Я бы на этой твоей ручке — где ты только добыл такую! — красный фонарик прицепила, — сухо посоветовала она и ушла.

20

Канделябры оказались гипсовыми.

Это на следующий же день обнаружила Йоле, когда случайно толкнув, уронила один из них на землю, и он вдруг раскололся пополам. Они были всего-навсего выкрашены под бронзу.

Через минуту разъяренная Йоле как фурия влетела к Анжилену.

— Вот вам! — закричала она, размахивая перед носом старика обломками канделябра. — Вот в какие дела вы впутываете ребят!

Анжилен подскочил, потом словно окаменел, после чего принялся было сетовать на свое невезение, однако, увидев, что женщина разошлась вовсю, и зная ее несдержанность, предпочел прежде всего позаботиться о своей безопасности. Для этого он решил не сопротивляться и тем самым, внести смятение в ряды противника.

— Вы правы, — проговорил он и проглотил слюну. — Вы совершенно правы. У меня слов не хватает, чтобы передать, как я поражен. Как меня надули! Можете говорить мне что хотите, и все равно будет мало. Вы правы…

Йоле, которая уже приготовилась к долгому спору, столкнувшись с таким неожиданным отступлением, выронила из рук обломки канделябра и принялась плакать.

— Да, здорово надули! — продолжал между тем Анжилен. — Все равно, что купить свежее яйцо и найти в нем дохлого цыпленка. Ты потратил денежки, ты, понятно, протестуешь. А тот, кто тебе его продал, говорит, что, мол, не мог же он влезть внутрь и посмотреть! Да что и говорить, здорово надул!

Он ходил взад и вперед по комнате и время от времени бормотал себе под нос:

— Ну и бестия!

Потом, остановившись перед Йоле, проговорил:

— Я сказал, что все равно, как тухлое яйцо купить, что вам скажет продавец? «Мне, — скажет он, — продали яйца за свежие, и я их продаю как свежие». Вот и мы так же сделаем. За бронзу купили, за бронзу и продадим. А если кто-нибудь будет протестовать, мы отошлем его к крестьянину. Он ведь продал яйцо… то есть я хотел сказать, ведь это он продал бронзу, так пусть они друг с другом и сводят счеты. А что касается вас, то я советую вам помалкивать. Потому что уверенность прежде всего. Ясно?

Йоле молчала, удивленная тоном Анжилена, и с трудом понимала смысл его слов. Ее сразил апломб, с которым говорил старик, но она все еще колебалась.

— Анжилен, — пробормотала она, и в ее голосе послышались просительные нотки. — Анжилен, мне неприятно, что моих детей обманули. Но мне было бы еще неприятнее, если бы они сами стали обманывать. Это к добру не приводит. Вы меня понимаете?

— Тс-с! — сказал Анжилен, приложив палец к губам. — Это я беру на себя. Ваши ребята ничего не будут знать. А вы идите себе спокойно, и никому ни слова. Я обо всем позабочусь.

И он позаботился.

Вскоре после разговора с Йеттой он о чем-то долго шептался с Арнальдо, и еще до наступления темноты таинственные свертки были переправлены в центр города.

— Запомни, — в который уже раз напутствовал парикмахера Анжилен. — Ни в коем случае не ручайся, что они литые. Ты должен только дать понять, что вещи изящные, хорошо отделанные и старинные. Понял? А если кто-нибудь вернется, будет протестовать и говорить, что они, мол, гипсовые, — мы всегда на месте.

Канделябры были проданы разным дэдэ и мими, и хотя за них выручили значительно меньше, чем предполагалось раньше, тем не менее, Ренато, Анжилен и Арнальдо были довольны.

Оставались еще два кадила, однако продать их было значительно сложнее, потому что использовать такие штуки вместо ламп в комнатах было совершенно немыслимо.

— Из них получились бы только лампады для усыпальниц, — заметил Анжилен.

— Ну так давайте подарим их пенсионеру, — предложил кто-то.

Но Йоле воспротивилась этому, заметив, что некрасиво и нечестно смеяться над манией бедного старика.

Оба кадила были смиренно предложены Темистокле, который, рассмотрев их хорошенько, ни слова не говоря, сейчас же выложил требуемую сумму.

Арнальдо ликовал.

— На этот раз мы его провели! — восклицал он.

Но через несколько дней Темистокле продал оба кадила одному коллекционеру за такую сумму, что все ахнули. Оказалось, что именно эти кадила были подлинно древними произведениями искусства и стоили дороже, чем все канделябры, вместе взятые.

— Я очень рад! — кричал вне себя от злости Анжилен, наступая на Йоле. — Если бы вы своими воплями не заставили меня потерять голову, то эти денежки были бы у нас. — И, указывая на Арнальдо, который уныло молчал, со злой усмешкой добавил:

— Вот кто удружил их Темистокле!

— Ну, теперь-то ты по крайней мере понял, что такие дела не для тебя? — обращаясь к Ренато, с уничтожающей нежностью проговорила Грациелла. — Почему ты все ищешь какой-то удачи? Поищи лучше постоянную работу, которая тебе по силам, и держись за нее.

— Но ведь есть же люди, которым везет! — слабо сопротивлялся Ренато.

— Какие это люди? Вроде Темистокле? — И Грациелла презрительно улыбалась. — Я надеюсь, что ты не такой.

Как будто специально для того, чтобы рассеять охватившее всех уныние, на адрес Зораиды неожиданно, пришла телеграмма для Пеппи. Дядя, наконец, действительно умер.

Известие было получено вечером, поэтому все высказывались против того, чтобы Пеппи ехал немедленно. К тому же погода была отвратительная.

— Завтра утром, барон, завтра утром, — повторял Арнальдо и в тот же вечер уволок человечка с собой, чтобы, пока не перехватили, показать ему «одно дельце», которое следовало обделать до отъезда Пеппи.

Речь шла об открытой красной машине е кузовом гоночного автомобиля. Однако мотор его, по-видимому, был предназначен совсем для другой цели.

— Отдают почти даром! Берите, барон! — уговаривал парикмахер. — Расплатитесь по частям, когда вернетесь. Поверьте мне, для вашей работы машина совершенно необходима. Посмотрите, даже Ренато и тот обзавелся автомобилем, хотя вся его коммерция — две паршивые кроличьи шкурки да четыре гипсовых канделябра. Такая машина, барон, придаст вам весу.

— Ну что ж, возьмем, — согласился Пеппи, шевеля носом.

Таким образом, на следующее утро Пеппи уезжал на вокзал в гоночном автомобиле, восседая рядом с Зораидой. Вел машину Арнальдо, вооруженный для этой цели огромными шоферскими очками. На голове у Зораиды развевалась вуаль, а Пеппи обеими руками держался за поля своей шляпы, угрожавшей улететь прочь.

Машина подняла такой грохот, что все обитатели квартала бросились к окнам. Никогда еще Зораида не выезжала из дому с таким торжеством. Возвращение, правда, было несколько иным. Вернулись они пешком, толкая автомобиль перед собой, так как у Арнальдо не оказалось денег на бензин, когда машина неожиданно встала.

Зораида в своей уныло болтающейся вуали еле передвигала ноги и отдувалась, а Арнальдо, которого расспросы любопытных вовсе не приводили в восторг, каждому повторял:

— Все из-за спешки! Уехал без бумажника!

Еще несколько дней после отъезда Пеппи дядя медлил и не отдавал богу душу, но, наконец, все-таки решился. Об этом сообщала сбивчивая и трогательная телеграмма, которую Зораида со слезами на глазах показывала соседям.

— Что вы хотите? — бормотала она. — Я хоть его и не видела никогда, но уже успела полюбить.

Арнальдо от имени всех жильцов отправил телеграмму с искренними соболезнованиями, подождав несколько дней, отослал еще одно послание, в котором назначил Пеппи телефонный разговор с баром Ремо.

«Друзья искренне желающие вам здоровья, — говорилось в телеграмме, — приглашают вас завтра двадцать часов телефонную станцию».

В этот вечер бар Ремо был переполнен.

Зораида, которая после долгих колебаний все- таки решилась «для приличия» нацепить траурную ленту, сидела в окружении подруг и вздыхала перед пуншем. Арнальдо нервно шагал взад и вперед по залу, заботливо сопровождаемый молчаливым Темистокле. Анжилен время от времени спрашивал у мальчишек, который час, затем смотрел на часы, висящие в баре, и повторял:

— Отстают на десять минут.

На что Йетта неизменно отвечала:

— Как так? Ещё на десять?

Заглянул приятель Арнальдо, владелец гоночной машины, узнать, что слышно.

— Пока, ничего, — ответило ему хором несколько голосов.

На секунду забежала Рыжая, чтобы позвать Ренато.

— И ты среди этих воронов? — громко крикнула она, но тут же должна была ретироваться, сопровождаемая угрожающими возгласами.

Несколько раз звонили на телефонную станцию, и, наконец, когда все уже потеряли надежду, и каждый с жаром высказывал свои предположения о причине столь долгого молчания, зазвонил телефон.

— Мы слушаем! — крикнул Арнальдо, подбегая к аппарату.

В трубке послышался чей-то гнусавый голос. Арнальдо прижал трубку к уху, а остальные сгрудились вокруг него, не спуская, глаз с его лица.

— Да… да… — говорил парикмахер. — Барон… Как? Хм, если он не барон, то, значит, его отец или дедушка бароны! Как?.. Не знают? Может, быть, это кто-нибудь другой? Нет? В вашей деревне нет ни одного барона? Что же это тогда за деревня? Пеппи. Да, Пеппи. Как вы сказали? Да, умер, это мы знаем. А сам-то он где? Как вы сказали? Вы с ума сошли!

Рука Арнальдо вместе с трубкой упала на стол, и все ясно услышали пронзительный голос, который что-то возмущенно доказывал.

Когда этот голос немного успокоился, побледневший Арнальдо снова взял трубку и заговорил:

— Нет, послушайте, вы что-то путаете. Да я и не думал никого оскорблять! Поймите, это известие меня очень взволновало! Объясните, пожалуйста… А вы уверены? Но ведь умерший дядя все оставил ему! Как? Э-э, нет, слава богу! Но ведь он здесь столько задолжал!

Все снова услышали скрипучий голос, потому что Арнальдо выронил трубку из рук. Через минуту голос телефонистки спокойно спросил: «Поговорили?», и разговор был окончен.

Арнальдо невидящими глазами уставился на окружавших его людей. Затем отодвинул тех, кто стоял рядом, подошел к стойке и попросил коньяку.

— Ну что?

— Что случилось? — раздалось со всех сторон.

Арнальдо выпил коньяк и проговорил:

— Никакого барона. Это единственное в мире место, где даже не знают, из какого теста сделаны бароны. Покойник есть, что верно, то верно. Но это бедный покойник, то есть я хотел сказать, что этот покойник — бедняк! Наконец-то все стало ясно! Есть там и Пеппи, торговец китовым усом, но вчера его отправили в сумасшедший дом. Он как будто оттуда и сбежал. Оказывается, его давно уже ищут. Налей-ка мне еще один коньяк, Лаура!

Темистокле сунул руку в карман, в котором звякнули кольца и часы, и потихоньку выскользнул на улицу. В дверь снова заглянул приятель Арнальдо.

— Ну, пока ничего? — спросил он.

— Сейчас не время, — поспешил ответить Ремо. — Поговорите с Арнальдо в другой раз.

О Зораиде все забыли.

Она, как истукан, сидела за столиком, устремив неподвижный взгляд в одну точку. На нее обратили внимание только тогда, когда Йетта шепнула ей:

— Сними этот траур! Теперь он ни к чему.

— Наоборот, пусть не снимает, — с грустной улыбкой заметил Анжилен. — Пусть носит. Теперь он ей как раз кстати.

Потом влетела Рыжая, схватила гладильщицу под руку и увела прочь, словно опасалась, то здесь с ней случится какая-нибудь новая неприятность.

Все разошлись в унылом молчании и один за другим исчезли в темноте за стеклянной дверью бара. У стойки перед замолчавшей Лаурой остался один Арнальдо, который время от времени проглатывал рюмку коньяку.

21

Нунция распахнула ставни и, несмотря на холод, немного помедлила, прежде чем закрыть рамы.

Она увидела, что из трубы Зораиды вьется дымок. Через стеклянные двери ее квартиры видны были свежевыглаженные занавески. Должно быть, Зораида уже встала.

Вздохнув, Нунция закрыла окно и через две минуты уже переходила двор и тихонько стучалась в дверь гладильщицы. Ей открыла Грациелла, бледная и растрепанная.

— А, это вы, Нунция? Входите, — сказала девушка.

— Ну как она? — вполголоса спросила прачка, осторожно притворяя за собой дверь.

— Спит.

Рыжая пододвинула стул и поставила на стол чашку.

— Выпёйте кофе. Я только что сварила. А я буду работать, вы уж извините.

На гладильном столе лежали стопки уже выглаженного и сложенного белья. Девушка сбрызнула водой очередную вещь и сняла с плиты горячий утюг.

— Как ночь-то прошла?

Рыжая взглянула Нунции в лицо и, в свою очередь, спросила:

— А у вас как?

И снова принялась гладить.

— Знаешь, Рыжая, мне кажется, что ты переживаешь больше ее, — заметила прачка.

— Может быть, — пробормотала Грациелла, расправляя утюгом складку.

— Ты всю ночь здесь была?

— Да. За последнее время работу совсем забросили, а мы не можем позволить себе потерять клиентов, ни я, ни она.

— Он действительно помешался?

— Наверно.

— Так вдруг, ни с того ни с сего?

— Может, он уже давно того… А может, у него было тихое помешательство, и никто даже не замечал. Могли бы оставить его в покое.

— А вдруг он вылечится?

— Почем я знаю?

— Зораида-то что говорит?

— Рта не раскрывает.

— А ты так и не прилегла всю ночь?

Рыжая отрицательно мотнула головой и стала тщательно заглаживать складки.

— Неприятная история, правда, Рыжая?

Грациелла подняла голову, и Нунция увидела, что глаза ее полны слез.

— Да, Нунция, очень неприятная.

— Что бы нам сейчас сделать, чем ей помочь?

— Да ничем. Вот то-то и плохо. Если бы хоть что-нибудь можно было сделать, вы думаете, я бы не сделала? Я бы душу отдала.

— Любишь ты ее, верно?

— А за что мне ее не любить? Она меня вот такую маленькую взяла. Хоть и ворчала и покрикивала, а к делу все-таки приучила. Даже когда она и на себя-то не зарабатывала — все равно меня держала. Даже когда я ее изводила. Всегда она мне платила, сама без копейки останется, а мне заплатит. Она честная.

— Да, жалко только — глуповата.

— Ну!..

— А вчера вечером она так-таки ничего и не сказала?

— Ни слова. Только открыла сундук, где у нее подвенечное платье лежит, посмотрела и опять закрыла.

Вдруг Рыжая поставила утюг и, прижавшись головой к столу, заплакала.

Нунция молчала, но сердце у нее разрывалось.

— Разве я могу теперь смеяться над ней? Вы помните, Нунция, как мы над ней издевались из-за всех этих ее «достойных женихов»? А теперь я чувствую, что так виновата перед ней, да и перед ним. Бедняга ведь никому ничего плохого не сделал. Оба они несчастные. Как мы все. Потому что мы несчастные, Нунция, все.

— Успокойся, Рыжая. Вот увидишь, и Зораида придет в себя. Так уж устроено. В один прекрасный день ты увидишь, что она улыбается и опять готовится к свадьбе.

Продолжая плакать, девушка кивнула головой.

— Знаешь, Рыжая, сдается мне, тут не Зораида виновата, не только из-за нее ты плачешь, а из-за чего-то посерьезнее.

— Да, Нунция, я из-за нас плачу, из-за нас всех. Я уже обещала себе никого больше не обижать. Может, из-за вашей дочери тоже. Я ее ненавидела, Нунция. У нее была мать, которая заботилась о ней, любила ее. Она была красивая, училась. У нее было столько всего, чего мне и не снилось. А ведь мне то же всего этого хотелось! И все равно она была такая же нищая, как и я. Ей хотелось выбраться из нищеты, а вышло еще хуже. Она же вышла за человека, который не может ей нравиться, но она порядочная женщина и никогда ему не изменит, и вся жизнь

у нее так и пройдет — сиди за кассой да считай деньги. Хорошенькое счастье! Нунция, Нунция, зачем вы ей это позволили?

Нунция словно оцепенела. С дрожащими губами, не в силах произнести ни слова, она, не мигая, смотрела на Рыжую.

— А посмотрите на Арнальдо, — продолжала девушка. — Он же добрый на редкость. Но вот живет разными комбинациями. Ведь он умеет работать и работает, а все равно вынужден врать с три короба, обманывать на каждом шагу, без конца унижаться, потому что с детства не вылезал из нужды и просто не мог выбиться на правильный путь. А учитель? Сорок два года мучений, бедность, вечно поношенная одежда и целлулоидный воротничок, на обед — две картошки да пустой суп. И так изо дня в день. Вся жизнь — ради похорон.

Рыжая пронзительно засмеялась.

— Похороны! Его мечта! Он знает, что при жизни из нищеты не вылезет, так рассчитывает хоть после смерти. А вы на себя посмотрите, Нунция. Сколько вам лет? А сколько из них вы провели на канале, чужую грязь стирали? А сейчас? Как думаете, что будет, когда вы не сможете работать? Кто вам поможет, Нунция?

Прачка протянула через стол руку и потрепала девушку за волосы. Это была грубая, судорожная и полная любви ласка.

— Не думай об этом, — хрипло сказала она. — Не надо думать, девочка. У тебя будет не так. Потому что ты многое видишь и понимаешь, с детства понимаешь. Ты видишь вещи, как они есть, а это немало. Значит, и поправить сумеешь, поняла? А о нас не плачь. Говорят, мы стрекозы, может, и верно… Подожди, лето настанет, услышишь, как мы застрекочем.

Она попробовала улыбнуться, но подбородок у нее задрожал, и по морщинистым щекам быстро покатились слезы.

— Простите, — пробормотала Грациелла и, вытерев глаза, снова взялась за утюг.

В этот момент за дверью показалась Йетта.

— Ну как? — спросила она, просовывая в дверь голову.

— Да никак.

Йетта поерзала на стуле, потом спросила:

— Вы думаете, он и правда тронулся? А не увертка это, чтобы сбежать?

— Его чемоданы тут остались, — ответила Рыжая. — Нет, не увертка.

Девушка продолжала гладить. Обе женщины, сидя подле печки, молча смотрели на нее. Потом во дворе послышались быстрые шаги Ренато. Он пришел за машиной.

Рыжая поставила утюг, высунулась в окно и позвала его.

— Кофе есть на всех. Иди выпей чашечку, пока горячее. Ты куда собрался?

— Как она? — спросил Ренато, входя.

— О ней не беспокойся. О ней я позабочусь. Ты куда?

— Ладно, — с улыбкой заметил Ренато, словно не слыша вопроса. — А я вам вот что скажу: как только наступит весна, она опять будет готовиться к свадьбе.

— Ну как же, тебе все известно! Может быть, ты даже и прав. Ты ведь знаешь, чем она дышит, потому что сам такой же. За что ты только не брался, и каждый раз только время убиваешь да силы тратишь, вместо того чтобы работать. Все ждешь какой-то удачи.

Ренато покраснел от злости, но Рыжая продолжала:

— Поискал бы лучше работу, Ренато. Займись-ка этим, да как следует. А потом, если тебя захотят уволить, дерись! Кто знает свой долг и может заработать на кусок хлеба, имеет право и требовать. А у тебя все махинации, махинации, всегда одни махинации. Ложишься спать и не знаешь, чем займешься утром.

Ренато, очень смущенный присутствием обеих женщин, попытался все обратить в шутку.

— Как только мне повезет, я первым делом женюсь на тебе, — сказал он и засмеялся.

— Спасибо, что предупредил. Тогда я сейчас же приготовлю подвенечное платье и сундук, чтобы его прятать. А потом, когда тебя отправят в сумасшедший дом, мне только останется заколотить его и закопать в землю. Знаешь, что я думаю? Что нам лучше расстаться.

Ренато побледнел и готов был вспылить, но тут вмешалась Нунция.

— Хватит тебе, — сказала она. — Рыжая права. Но сейчас не время спорить об этом. Только имей в виду, Ренато, что если у кого из нас и есть разум, так это у нее. Смотри, как бедность-то у нас прижилась — и уходить не хочет. А раз не хочет уходить, значит ей у нас неплохо, значит мы ничего не делаем, чтобы ее выгнать.

Нунция встала и подтолкнула Ренато к двери.

— Иди, сынок, иди по своим делам. Но при первой же неудаче вспомни, что говорила Рыжая.

Она закрыла дверь и устало опустилась на стул у плиты. Грациелла закончила последнюю вещь и сложила белье в корзинку.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Вы подождете здесь? Мне бы не хотелось, чтобы Зораида проснулась, а дома никого не было.

Женщины сказали, что подождут ее, и девушка, накинув на голову старенький шерстяной шарфик, вышла из дому и направилась по обледенелой дороге к каналу.

Шагая под пронизывающим ветром с тяжелой корзинкой в руках и с тяжестью на душе, Рыжая смотрела на небо, затянутое низкими серыми тучами, и старалась увидеть между ними голубой кусочек своей весны.

22

Холода кончились. Окна начали освобождаться от бумажных полосок и приоткрываться.

Безансона переселилась из арки ворот на прежнее место и снова восседала за лотком с лакрицей и карамелью, а Нерина выставила на подоконник горшок с геранью. Снова с первыми лучами солнца у Маргериты начали появляться прачки, направляющиеся к каналу.

Во дворе появились новые мышиные норы. Их обитатели весело бегали по лестнице и пробовали зубы на ботинках Саверио.

Вернулись и ласточки, обитавшие на колокольне церкви Святой Ромуальды, и старый колокол опять развлекался, вспугивая их.

Казалось, в переулок снова вдохнули жизнь, которая весело трепыхалась каждым лоскутком, болтающимся на веревках, и пела пронзительными криками ребят во дворах.

Однажды после долгих месяцев болезни на свою первую прогулку вышла Зораида. Ее сопровождала Йетта. Разговор двух женщин был легким, как облачка, бегущие по небу, таким же безобидным и переменчивым.

Грациелда, которая все это время работала одна и не выходила из квартиры Зораиды, к великой своей радости, смогла приобрести новое белье и вернулась в свою комнатку на чердаке. После мрачной полутьмы двора эта комнатка, смотрящая прямо в небо, показалась ей очень приветливой, а большая черная труба дружески протянула свою тень к самому окну. Девушка улыбнулась худосочным цветам на подоконнике и Бидже, у которой теперь была нежная и блестящая шерстка.

Пеппи прислал длинное чувствительное письмо, в котором просил прощенья за то, что долго не писал из-за болезни. Он еще находился в клинике, но надеялся скоро выписаться. Он ни слова не говорил о голоде, о нищете, о бессонных ночах, проведенных в поездах или на маленьких станциях, о том, что сопровождало его всю жизнь и довело до дверей сумасшедшего дома. Он только просил извинения у друзей, у тех, кто успел полюбить его.

Арнальдо прочитал письмо, и так как в этот день у него в кармане совершенно неожиданно оказалось несколько сольди, он сейчас же отправил Пеппи один из его чемоданов «на мелкие расходы». Учитель от имени жильцов дома написал ответное письмо, где сообщал о болезни Зораиды и заверял владельца оставшегося чемодана, что последний в полной сохранности и ждет его. В заключение он приглашал Пеппи вернуться к друзьям в Переулок Солнца.

Анжилен возобновил свои утренние прогулки с Томмазо, а швейная машина Йоле пела днем и ночью и будила гулкое эхо, живущее во дворе.

Зима прошла, и вечная тень страха перед завтрашним днем рассеялась. Стрекозы, пережившие мороз, начинали оживать и даже пытались петь.

Только пенсионер, который не выдержал холодов и заболел, все еще не поправлялся и лежал теперь в роскошной кровати Блондинки в ее спальне, расположенной на том же этаже, что и комната прачки. В свое время он перебрался сюда, чтобы быть поближе к Нунции, ухаживавшей за ним.

Облокотившись на подушки, старичок еще более, чем прежде, дрожащим и неуверенным почерком делал в ученической тетради непонятные записи: «Грациелла пела в семь», и сейчас же: «Посоветоваться с мраморщиком с улицы Кавур относительно цены». Потом следовали ряды цифр, расчеты и пересчеты, которые время от времени прерывались бессвязными фразами вроде: «Суп Нунции был превосходен», «На колокольне не звонили вовремя. Предупредить пономаря».

Все, кто имел отношение к злополучной мебели, снова были вызваны в суд. Но когда Йетта простодушно заявила, что эта спальня стала последним прибежищем умирающих бедняков Переулка Солнца, что их специально переносят туда, чтобы им было

«лучше умирать», владелец, мебельной фирмы отступился и взял обратно свой иск.

Вслед за первыми весенними днями зарядили проливные дожди. Через худые крыши вода просачивалась на чердак, и скоро в комнатах началась холодная звонкая капель. Чтобы собирать эти непрерывно текущие потоки воды, по всему дому были расставлены бидоны, тазы и миски. Темистокле просили поговорить с хозяевами о ремонте, но он и не думал этого делать. Когда жильцы говорили ему о сгнивших балках и пропитавшихся сыростью стенах, он ссылался на квартирную плату, которая якобы была до смешного мала, и добавлял, что никто их не держит и они могут убираться куда хотят.

В эти дни Рыжая рассталась с Ренато.

Юноша разобрал свой «ситроен» и продал его на вес как лом.

У Грациеллы уже мелькнула надежда, что он, наконец, решил последовать ее совету, но, увидев его на старом трехколесном велосипеде, она страшно разозлилась, и между ними произошел неприятный разговор.

Теперь Грациелла каждый вечер уходила с подругой из дома, укладывала волосы узлом на затылке, немилосердно красила губы и носила туфли на высоких каблуках.

Ренато притворился, что ничего не замечает, но каждый вечер в тот час, когда Рыжая обычно уходила со двора и отправлялась в центр, он неизменно дежурил возле каф, насвистывая, смотрел ей вслед и сжимал в карманах кулаки. Это ее ускользнуло от внимания Йоле.

— Такие оба хорошие, такие молодые! — говорила она. — И ведь могли бы быть счастливы, самая для них пора, а вот поди ж ты! Бедность. Изглодала им сердце. Ведь сколько раз его увольняли! Ой-ой! Хлебнул он этой прелести. Вот и не верит теперь, что можно найти работу на фабрике или на заводе. Ему и кажется, что лучше уж слоняться так, вроде цыгана — авось повезет. А ей, конечно, хочется, чтобы у него что-нибудь постоянное в руках было, да чтобы и сам он остепенился малость. И она права. Смотрю вот я, как оба они бьются, ни покоя не видят, ни радости, и думаю: какую все-таки ерунду пишут в книжках, что вот, мол, в двадцать лет люди беззаботные! Нет, какая уж у бедняков юность!

Однажды вечером, проходя мимо кафе, Рыжая увидела, что Ренато нет на обычном месте. Оказалось, что он ушел немного раньше, надев новый костюм и во всеуслышание заявив, что отправляется на танцы.

А на следующий день Рыжая уже щеголяла в новом платье, с медной браслеткой на руке, предупреждая всех и каждого, что сегодня вечером вместе с подругой и несколькими юношами уезжает на автомобиле за город.

В этот вечер жильцы заметили, что Анжилен в плохом настроении. Он что есть мочи хлопал дверью и ожесточенно выколачивал о стену свою трубку, которая не хотела разжигаться.

Из своих окон все наблюдали за его действиями, недоумевая, какая муха его укусила. И только когда Анжилен во всеуслышание объявил: «Пусть только появятся завтра, обоим всыплю!», всем стало ясно.

В этот вечер почти все жильцы думали о Ренато и Рыжей, и каждый, засыпая, решил, что нужно вмешаться и не позволять им больше вытворять глупости и портить себе кровь.

Для многих жителей дома номер одиннадцать эта мысль была последней.

23

На конце балки неожиданно появилась Биджа. Луна отбросила ее гигантскую тень на полуобвалившуюся стену, где над раковиной сияли кастрюли Нунции. Шерсть у Биджи встала дыбом, она осторожно двинулась медленно дальше, готовая каждую минуту пуститься наутек.

Внимательно оглядев красный фонарь, повешенный на балку, торчащую из развалин, она мяукнула и пошла обратно. Немного спустя серая тень кошки появилась этажом ниже, Биджа сделала прыжок, прошла еще немного, остановилась перед каким-то углублением между камнями и обломками дерева и, наконец, свернулась на облюбованном местечке, где нашла что-то мягкое. Теперь можно было видеть только светящиеся щелочки ее полузажмуренных глаз,

Тут и нашла ее Грациелла.

Возвращаясь на заре домой, Рыжая еще издали услышала вой сирен и увидела, что весь переулок залит светом фар. Она остановилась и словно оцепенела, пораженная страшным предчувствием.

На пустыре возле канала, где она стояла, лежали еще густые тени. Мимо, не замечая ее, проходили люди, рассказывая друг другу о катастрофе в Переулке Солнца. Белая как мел, словно деревянная, Рыжая безучастно слушала обрывки разговоров о трагическом событии.

В доме номер одиннадцать четверо были убиты и трое ранены.

Все утро Рыжая бесцельно, как автомат, бродила по городу и только около полудня пришла в больницу, чтобы навестить своих друзей — мертвых и раненых.

У нее не хватило духу поднять простыни, закрывавшие трупы. Она и так их узнала. Учитель, Нерина, Саверио, Зораида.

Охваченная отчаянием, девушка побежала искать среди раненых Нунцию, уверенная, что только она способна ее утешить. Всегда, что бы ни случилось, у Нунции голова была на месте, и она не падала духом даже в самые трудные минуты. Но та Нунция, которую она увидела, была совсем другая — суровая, неподвижная и кажущаяся очень длинной на маленькой белой кроватке. У ее изголовья рыдала Вьоланте. Из бинтов, закрывавших все лицо старой прачки, виден был только один глаз. Было страшно смотреть на него — огромный, остекленевший, полный ужаса.

Зато Йетта, поминутно охая, оживленно болтала- с соседками по палате. Когда Рыжая тихо остановилась на пороге, она услышала ее голос.

— Если бы не собака, — говорила Йетта, — мы бы там все остались. Она все время скулила, прямо никому спать не давала. Не выдержала я, вышла, стучусь к Анжилену. «Это хорошо, — говорю, — что вы можете спать как убитый. Не слышите, что у вас собака делает? Покормить вы ее забыли, что ли?»

Прислонившись к дверному косяку, Грациелла слушала затаив дыхание.

— «Нет», — говорит. «Тогда, — говорю, — пустите ее погулять, значит ей нужно». Тут и Зораида вышла, говорит, тоже спать не может. Ну, Анжилен открыл дверь, а собака как выскочит!

Сквозь слезы, застилавшие глаза, Грациелла видела двор в неверном свете зари, Зораиду в ее ночной рубашке, Анжилена, который, не переставая, брюзжит, Йетту, бесстыдно щеголявшую в черной сорочке.

— …Выскочил и ну выть, долго так, жалобно, как перед покойником! — продолжала между тем Йетта. — У меня мурашки по спине, как вспомню. Боже, думаю, неужто умер кто? Смотрю, Анжилен бросился за собакой, я за ним, почему — и сама не знаю. Только под ворота вбежали, как загремит! Знаете вроде как кто-нибудь с грохотом по деревянной лестнице сбегает. Только гораздо сильнее. Поворачиваюсь, смотрю: Зораида стоит у двери и смотрит наверх. Потом, ка-ак грохнет! Мне что-то вот сюда, в грудь стукнуло, и я отлетела. Только успела заметить, как на Зораиду что-то черное валится. Камни полетели, несколько попало Анжилену по голове, а мне по ноге, вот по этой, хорошо еще, что мы под воротами стояли. Ну, вместе со всеми и нас сюда. Говорят, обрушилась самая высокая часть дома. А больше ничего не знаю. Что там с остальными, главное, с Зораидой? Может, кто придет, скажет…

Грациелла повернулась и раньше, чем Йетта успела ее заметить, на цыпочках вышла в коридор. Она как помешанная бродила по бесконечным коридорам больницы, пока не наткнулась на палату, где лежал Анжилен, которого не сразу узнала, потому что он был весь забинтован. Но старик, не спускавший глаз с двери, словно поджидая кого-то, сейчас же позвал ее.

— Рыжая! — крикнул он и заплакал.

Когда девушка подошла к его кровати, он схватил ее за руки и впился в нее испуганными глазами, в которых застыл вопрос.

— Что с остальными? — прошептал он. — А собака? Где собака?

Он всхлипывал, как ребенок. Наконец вмешалась дежурившая в палате санитарка.

— Вам нужен покой, — сказала она с мягким упреком. — Если вы будете так волноваться, мы никого больше к вам не пустим.

Вошла сестра и попросила Грациеллу уйти, чтобы не волновать больного.

— Поищи Томмазо, Рыжая! — говорил старик. — Найди и позаботься о нем несколько дней. Я очень тебя прошу. И куда он мог деваться? Ведь он был уже на улице, когда обвалилось…

— Да, да, конечно, — повторяла сестра, подталкивая Рыжую к двери. — Будьте спокойны и не думайте о собаке.

— Сколько погибло? — вдруг спросил Анжилен.

— Четверо умерли, а трое ранены, — проговорила Грациелла. — Остальные живы — кого дома не было, и кто спал в той части, которая уцелела.

— Известно, почему обвалился дом? — сама не замечая того, что говорит громко, спросила сестра.

Анжилен услышал.

— Ветхость, — быстро ответил он, с удовольствием произнося это слово. — Ветхий был, вот и завалился.

Рыжая невольно улыбнулась, радуясь, что Анжилен пришел в себя после нервного потрясения.

В переулок Грациелла пришла уже под вечер. Толпа любопытных плотным кольцом окружала место происшествия, а в воздухе еще стояла пыль. Всегда темные дома были словно напудрены, и весь переулок наполнил какой-то необычный свет, свет, которого никогда раньше не видели, как будто солнце вдруг отыскало проход среди стен старых домов.

Рыжая бросилась в самую давку, и ей удалось пробиться до солдат и полицейских, оцепивших место происшествия и никого не пропускавших.

— Я тут живу, мне нужно домой, — говорила она.

— Сейчас невозможно, — ответил полицейский. — Есть ненадежные стены, их обрушивают.

— Но мне необходимо пройти. Я потеряла собаку.

— Скажи на милость! Нашла время искать собаку.

— Том! — что силы закричала Рыжая. — Том! Томмазо!.

— У Маргериты собака-то, — донесся из окна чей-то голос. И в ту же минуту на пороге кабачка с лаем появился Томмазо.

Тогда Рыжая бросилась между двумя солдатами, которые от неожиданности расступились, и очутилась в переулке. В два прыжка она домчалась до дверей кабачка, качнулась и подхватила на руки собаку, которая, визжа, облизывала ей лицо.

— Том, дорогой мой Том… — повторяла девушка.

В первый раз за весь день Рыжая заплакала. Рыдания сотрясали, ее худенькое тело, и крупные слезы падали Томмазо на морду.

24

Маргерита заставила Рыжую войти и сесть.

— Выпей что-нибудь, — проговорила она и протянула ей стакан.

— Где ты была этой ночью? — спросила она, помолчав.

— Не дома…

— А твоя тетя слезами изошла. Она уж думала, ты осталась у Зораиды. Тебя там искали. Где же ты все-таки была?

— Я же говорю — не дома.

— Это ночью-то?

— Да, — подтвердила Рыжая и опустила голову.

— Правда, ей уже оказали, что тебя там не было. Но все равно тебе бы хорошо сбегать к ней. Ведь она еще не знает, где ты.

— Да, я, пожалуй, пойду, Маргерита. Но, скажите… на верхнем этаже… только Нерина?

— И учитель. И Нунция. Она у его постели сидела. У Нунции, говорят, сломан позвоночник и голову пробило. Наверное, не выживет.

— Маргерита, а Йоле уцелела?

— Да, она в последней комнате была с Бруно. Проснулись, а стены нет. Их пожарные спускали.

— А другие?

— Джорджо в ночной смене был, а Ренато не ночевал дома.

Рыжая сидела, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза.

— А где был Ренато?

— Не было дома; я же говорю. Как тебя.

Маргерита улыбнулась и похлопала девушку по спине.

— Не делай больше таких глупостей, дурочка!

— Да, — проговорила Рыжая, — я была дура, а теперь расплачиваюсь.

Выйдя из кабачка, Рыжая была поражена необычным светом, залившим переулок, и не сразу смогла понять, в чем дело.

По развалинам бродили какие-то люди с перекрещенными молоточками на фуражках, взад и вперед бегали пожарные и карабинеры[9], в то время как полицейские старались никого не пускать в оцепленный район. У разрушенного дома среди балок, камней и мусора валялся цветущий кустик герани без горшка. Грациелла машинально подобрала его и пошла дальше. Она очень устала, а тут на каждом шагу приходилось пробираться через груды камней. Камни, всюду камни! Камни их старого дома, которые так тяжело топтать ногами!

Ей удалось добраться до своей двери, ни разу не взглянув на груду развалин. Медленно поднявшись по лестнице, она минутку постояла на площадке. Из кухни доносились жалобные причитания тети и голоса соседок, утешающих ее.

Рыжая открыла дверь. Женщины, как одна, обернулись и крикнули:

— Ну, вот она!

Девушка медленно вошла, положила герань на стол и, робко улыбнувшись, посмотрела на тетку.

— Тетя, посади в горшок, — сказала она. — Это Нерины.

Поднявшись к себе, Рыжая с глухим стоном бросилась на кровать и лежала так, оглушенная, потрясенная, до тех пор, пока, не зазвонили на колокольне. Тогда она высунулась в окно и замерла, не веря своим глазам, не узнавая привычного пейзажа.

Прямо перед ней высилась колокольня церкви Святой Ромуальды, вокруг которой кружились ласточки, вспугнутые ударом колокола. Не было крыши, заслонявшей церковь, не было покосившихся каменных труб, не было слухового окна, в которое смотрелось солнце. Не было больше дома номер одиннадцать. Не было дома, где жил Ренато, не было гладильни, ютившейся на первом этаже.

Учитель не скажет больше: «Ну, как поживает наша Грациелла?» И Саверио никогда уже с улыбкой не посмотрит на нее поверх своих очков. И от Нунции остался только этот глаз, неподвижный, полный ужаса…

Рыжая закрыла лицо руками. Рухнул ее мир, и ничто не могло возместить ей эту потерю.

Она снова выскочила из дома и побежала, сама не зная куда. В мозгу, как крылья испуганной птицы, бились какие-то мысли. Они вспыхивали и тотчас же исчезали. Появлялись и улетали неуловимые образы, обрывки фраз. Это были нелепые, мучительные, полные горькой иронии, гневные и полные любви мысли.

Йетте, наконец, удалось вставить стекла… А спальня Блондинки, из-за которой все натерпелись такого страха и вынесли столько горя, сломана в щепки. Чемодан Пеппи, так ревниво хранимый, должно быть, смят в лепешку и лежит где-нибудь в самом низу, под камнями. Интересно, выдержал ли китовый ус или его тоже раздавило?

О Зораиде она старалась не думать. Но как это сказала Йетта: «…как на Зораиду что-то черное валится…» Невольно в голову лезла одна и та же глупая мысль. Напрасно Рыжая гнала ее. Мужчины в форме были страстью гладильщицы, и вот теперь, куда ни погляди, всюду мужчины в форме. Они бродят по развалинам, под которыми были погребены мертвые и раненые. Зораиду тоже нашли и вынесли на носилках мужчины в форме.

«Как я могу думать об этом? — в ужасе спрашивала себя Рыжая. — Какая же я дрянь!»

Потом ей вдруг слышался голос: «Ну, как поживает наша Грациелла?»

Не будет даже похорон третьего класса. Бедный старик! Ни могилы, ни памятника. Яма и четыре доски на участке неопознанных.

А Ренато? Где был Ренато?

«Не было дома… Как и тебя… Дура!»

Рыжая направилась было к кабачку Маргериты, но внезапно почувствовала такой сильный приступ тошноты, что невольно замедлила шаги. Нет, она не в силах снова видеть развалины дома номер одиннадцать. Лучше пойти по другой улице. Она повернула назад, прошла мимо своего дома и побрела к противоположному концу переулка. Незаметно для себя она очутилась на улице делла Биша и вошла в бар Ремо.

— А! Рыжая! — воскликнула Лаура. — Бедняжка! На тебе лица нет!

— Налей ей коньячку, — посоветовал Ремо.

Девушка, в изнеможении опустилась на пододвинутый кем-то стул,

— Какое несчастье, Рыжая! — продолжала Лаура. — Но не надо вешать нос… Ты-то где была?

— Не дома.

— Тебе повезло. Все говорили, что ты у Зораиды.

Отхлебнув глоток коньяка, девушка почувствовала, что ее опять тошнит, и отодвинула рюмку.

— Теперь на этом месте построят большой дом.

Грациелла испуганно огляделась вокруг.

— Да, сегодня Темистокле сказал. Хозяева выстроят новый дом со всеми удобствами, с настоящими квартирами. Говорят, даже ванные будут и горячая вода.

— Так они только этого и ждали?! — закрыв лицо руками, в ужасе закричала Рыжая.

— А Арнальдо ты видела? — спросила Лаура, чтобы переменить разговор.

Не поднимая глаз, Грациелла отрицательно помотала головой.

— Он был тут сегодня утром. Плакал, как ребенок. У него на руке были часы, хорошие, новые, так он их почти даром отдал Темистокле, чтобы купить цветы покойным.

По белым щекам Грациеллы потекли слезы, но это были слезы облегчения. В этом жесте она увидела прежнего Арнальдо, снова почувствовала душу старого дома.

Откуда-то издалека, из далекого прошлого, из комнаты, которой уже не существует, до нее доносился голос Саверио: «Бог видит и провидит… Он держит нас в нищете, потому, что дай он нам достаток, мы таких чудес натворим, какие ему и не снились!»

Она оперлась о стол и встала.

— Я пойду, — сказала она, но не двинулась с места.

— Ренато забегал сегодня, тебя искал, — сказала вдруг Лаура. — Спрашивал, не видели ли тебя. А где ты, никто не знал, хотя Йетта, когда ее несли на носилках, уверяла всех, что у Зораиды тебя не было.

— Я пойду, — снова повторила Рыжая и, шатаясь, пошла к двери.

Толпа любопытных поредела, оцепление сняли, и вход в переулок был свободен. Потихоньку, держась за стены, девушка добрела до кабачка Маргериты..

— Вот правильно сделала, что… — начала было женщина, но тут же воскликнула: — Тебе нехорошо? — и, подхватив девушку под руки, стала звать на помощь сына.

Рыжая очутилась на диване в задней комнате. Маргерита пыталась влить ей в рот бульон.

— Ну, ну… — повторяла она. — Какие мы ослы, ей-богу! Потчуем тебя коньяком, а нет чтобы подумать, что ты ночь не спала, что у тебя крошки во рту не было, да еще перепугалась так. Выпей-ка вот это и усни. Слезами горю не поможешь. На-ка вот одеяло, замерзла совсем.

С этими словами трактирщица терпеливо, словно ребенка, начала кормить Грациеллу, а потом закутала ее в плед.

— Маргерита, — пробормотала Рыжая, — вы видели Ренато? Что он говорил?

— Сперва, когда твоя тетя сказала, что ты спала у Зораиды, я думала, он совсем помешался. А потом, когда узнал, что у Зораиды тебя не было, он опять начал с ума сходить — где ты. Скажи ты мне, что между вами произошло?

— Все нужда, Маргерита. Ренато хватается то за одно, то за другое и каждый раз уверен, что устроился. Ему все нипочем. Так и живет, как Зораида. Вы знаете, Маргерита, у Зораиды давно уже было приготовлено подвенечное платье. Она его в сундуке держала. Мне бы очень хотелось, чтобы ее в этом платье похоронили.

Маргерита вдруг заплакала.

— Какая беда, Маргерита! Какая беда! — повторяла Рыжая, прижимая к глазам кулаки.

— Ты о себе подумай, — пробормотала женщина. — Подумай о себе и о Ренато. Вы свою жизнь еще вполне можете изменить. Ренато доверчивый, легкомысленный, но ведь это же не его вина, право, Рыжая.

— Я была за городом. Танцевали, — монотонным голосом заговорила Грациелла. — Я на машине поехала, с подругой и с ее женихом. Там был еще один… чья машина.

— Ну и что? Что же было?

— Ничего не было. Богатые тоже не всегда виноваты, что они богатые. Но все равно со вчерашней ночи я и богатство ненавижу, как нищету.

Она закрыла глаза и незаметно уснула, все так же с нахмуренными бровями.

Проснулась Рыжая, когда уже было темно. В кабачке слышались голоса, поэтому она вышла через черный ход и в темноте, никем не замеченная, добралась до груды развалин.

Мужчины, что ходили здесь утром, ушли, оставив на видных местах красные фонари.

25

Рыжая медленно подошла к развалинам и сейчас же увидела в темноте глаза Биджи. С трудом, на четвереньках перебравшись через камни, которые разъезжались у нее под ногами, она добралась до кошки. Биджа устроилась на какой-то тряпке. Она ласково ткнулась мордой девушке в лицо. Рыжая взяла кошку на руки, опустилась на камень и замерла среди залитых луной безмолвных развалин, вдыхая запах старого дома и ни о чем не думая.

Уже рассветало, когда ее разбудил голос Ренато.

— Градиелла! Грациелла! — повторял юноша, тряся ее и стараясь поднять. Он был бледный, растрепанный. Б его карих глазах светилось отчаяние.

— Пойдем, Грациелла. — Нельзя тут сидеть. Ты совсем закоченела. Что тебе вздумалось прийти сюда ночью? Я тебя по всему городу искал.

— Я тоже хочу умереть, — пробормотала она.

Ренато покачал головой и слабо улыбнулся.

— Пойдем, Грациелла. У меня тоже сердце разрывается. Но нельзя, чтобы оно совсем разорвалось, оно еще пригодится, ведь у нас целая жизнь впереди, все равно, хорошая или плохая, какая будет. Только мертвые не надеются.

— Они, по крайней мере, успокоились.

— Ничего себе покой! Нам до этого покоя, знаешь, сколько?.. Весь путь еще пройти надо, а по дороге и неприятности будут, и радости, и горе, и веселье.

Наклонившись к ней, юноша улыбался. Грациелла зажмурилась, чтобы он не увидел проснувшейся в ее душе нежности.

— Пойдем, Грациелла, — продолжал он. — А то скоро люди придут разбирать…

— Куда нам идти, Ренато? Что мы будем делать?

Глаза юноши загорелись.

— Я ведь тебе еще ничего не сказал, потому что ты всегда злишься. Знаешь, один мой приятель предложил мне такую вещь! Уж теперь-то верная удача, правда, Грациелла.

— Нет!

Рыжая так крикнула, что даже кошка вскочила и бросилась бежать.

— Хватит. Иди, куда хочешь. Я больше так не могу. Хватит, Ренато, хватит!

Минуту Ренато, оскорбленный и растерянный, стоял неподвижно, уставясь на девушку, потом повернулся и побежал прочь.

Грациелла зарыдала, прижавшись щекой к тряпке, на которой спала кошка. Уже совсем рассвело, когда она немного успокоилась. Подняв голову, она огляделась и вдруг разглядела эту тряпку. Глаза ее расширились, и она вскочила на ноги. Да, она узнала этот белый шелковый передник.

— Ренато! — крикнула она. — Ренато, подожди меня!

Прыгая через камни, она выбежала в переулок. Ренато стоял у ворот, как будто ждал, что она позовет его.

— Подожди меня, — задыхаясь, проговорила девушка. — Я иду с тобой. Не могу, не хочу я здесь оставаться.

Повиснув на руке юноши, Рыжая плакала.

— Я знаю, ты не виноват, — бормотала она, глотая слезы. — Мы вместе будем искать. Я найду какую-нибудь другую гладильню, и ты тоже когда-нибудь найдешь работу, правда? Вдвоем нам легче будет. Должно ведь и для нас найтись место в жизни.

Ренато старался успокоить девушку и терпеливо, нежно вытирал слезы, текущие у нее по щекам. Потом они повернулись спиной к развалинам и вместе вышли из старого переулка.

На колокольне Святой Ромуальды ударил колокол, вспугнув ласточек, которые с криком взлетели ввысь. Из-за развалин дома номер одиннадцать выглянуло солнце и вдруг залило ослепительным светом весь переулок.

Перевод с итальянского А. Короткова

Примечания

1

Коммуна — территориальная единица, управляемая мэром при помощи муниципального совета. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Бефана — персонаж итальянских сказок, соответствует нашему Деду Морозу.

3

«Финансовая гвардия» — таможенные чиновники.

4

Корретто — сокращенно от «caffe corretto» — кофе с коньяком или ликером.

5

Рибес — вид карамели.

6

Феррагосто — успение (вознесение на небо Пресвятой Богородицы), празднуется 15 августа)

7

Аддоббо — местный праздник на севере Италии.

8

Марсала — легкое вино, производящееся в Сицилии.

9

Карабинеры — полицейские части специального назначения.

Content

Сильвия Маджи Бонфанти

С. М. Бонфанти О себе

Переулок Солнца

Примечания