Жозеф Кессель

― ЭКИПАЖ ―

Посвящается Санди

Часть первая

ГЛАВА I

Совсем новенький чемодан, туго стянутый ремнями, с недавно сделанной надписью «Офицер-стажер Жан Эрбийон» загромождал прихожую. В доме чувствовалась атмосфера сборов и скорого отъезда.

Отец, накручивавший на палец цепочку от часов, взглянул на них и чересчур бесстрастным голосом сказал:

— Пора выходить, Жан.

— Так ты что, твердо решил ехать один? — спросила мать. — Совсем как большой?

Молодой человек опустил голову, чтобы не видеть ее невеселую улыбку.

— Да, мама, — ответил он. — Так я буду чувствовать себя увереннее. Да и для вас так лучше. К тому же не забывайте, что мы едем вместе с Жоржем.

Больше они не произнесли ни слова. Доносившиеся с улицы шумы только подчеркивали тишину, которую они были не в состоянии нарушить. Они с нетерпением ждали, чтобы прощание закончилось, чтобы дверь захлопнулась и оборвала это расставание, которое терзало им душу, — настолько невыносимыми были эти мгновения, когда, ощущая собственную беспомощность, они не могли найти в себе силы ни чтобы признаться в гложущей их тоске, ни чтобы изображать спокойствие.

Особенно Жан считал секунды, эти последние и тягостные секунды, когда все выражаемые чувства были фальшивы: и стоицизм отца, и мужество матери, и его собственное веселье. Настоящими были только затянувшееся, застывшее страдание родителей и его нетерпеливое стремление поскорее с ними попрощаться, чтобы не видеть больше этого страдания. Он знал, что стоит ему только выйти за порог, как грусть спадет, словно какая-нибудь сковывающая движение пелена, сорванная стремительным бегом к действию, к будущему…

Тут раздался, диссонируя с общей грустью, торжествующий детский голос:

— Жан, машина уже подъехала. Ты знаешь, мне с трудом удалось ее найти.

— Ну я же на тебя рассчитывал, — с улыбкой ответил молодой человек своему брату.

Он заторопился. При виде вдруг осунувшихся лиц к горлу его подступил ком, и он не хотел, чтобы это заметили.

Все неловко расцеловались, сказали друг другу несколько пылких и бесполезных слов.

Два брата ехали по улицам, опустевшим из-за войны и темноты. Замаскированные уличные фонари неохотно цедили голубоватый свет. В полумраке машины взгляд младшего брата был прикован к Жану, он так и не мог до конца понять, что же его восхищало в нем больше всего — смелость, крылатые звезды на воротнике или же блеск кожаных желтоватых ремней и сапоги. Жан для него был воплощением блестящей войны, в том виде, в каком ее изображают на гравюрах.

Молодой человек всецело наслаждался этой заискивающей восторженностью, так как его представления о себе были почти столь же наивны.

Ему было двадцать лет. На фронт он уезжал впервые. Несмотря на рассказы, которые он слышал на военных сборах, несмотря на обостренное восприятие реальности, его молодость не признавала войну без ее героического блеска.

На Восточном вокзале он поправил свое кепи, одернул куртку и сказал Жоржу:

— Проводи носильщика к поезду на Жоншери и подожди меня.

На перроне было полно солдат. С их лиц еще не сошли радость и веселье, пережитые в увольнении. Жан проходил между их группками с чувством братской гордости. Наконец-то он был наравне с теми, кто уезжал на фронт. Он любил их за их страдания, и в особенности за тот отпечаток, что смерть накладывает на лица тех, кого она поджидает. А сегодня вечером, поскольку ему казалось, что и в нем присутствует та же драгоценная субстанция, он частичку этой любви, этого уважения перенес и на себя.

Временами его мысль с высокомерной жалостью обращалась к утонувшему во мраке городу. В нем укрывались лишь те мужчины, которые не могли или не хотели воевать. Он же находился среди воинов.

Его обняли чьи-то руки. Обволок знакомый запах.

— Жан, дорогой мой, — прошептал запыхавшийся и дрожащий голос, — я так боялась, что не смогу прийти.

Он посмотрел на молодую женщину еще не утратившим наивного опьянения самим собой взглядом и произнес:

— Я был уверен, что ты придешь.

Его голос звучал спокойно, почти безразлично, но в нем таились огромная нежность и еще большая гордость. Без Денизы его отъезду недоставало бы славы.

Как же она была свежа! Для своей любовницы он мог подобрать только это слово. Свежи были ее кожа, взгляд, голос, смех, чувство.

Молодая женщина взяла его под руку, прижалась к нему, и они пошли, рассекая поток полинявших солдатских шинелей.

С Денизой Жан не считал минуты, как делал это дома. Рядом с ней он чувствовал себя легко. Несмотря на неотвратимость отъезда, несмотря на то, что он уже принадлежал фронту, щупальца которого просматривались в неосвещенных поездах, ему казалось, что их разговор имел какую-то особую привилегию, не ограниченную временем. Легкость, свойственная их связи, казалось, препятствовала возникновению любой тревоги.

Резкий свисток перекрыл шум вокзала. Дениза еще сильнее прижалась к молодому человеку, и это движение заставило его осознать, что им предстоит расстаться. В глазах своей любовницы он не увидел ни страха, ни грусти — одно немое обожание. Он склонился к ее губам, и несмотря на то, что это был прощальный поцелуй и, возможно, последний в их жизни, юное тело слабо опрокинулось, ощутив прикосновение его твердых губ.

Они побежали к пыхтящему поезду. В дверцах стояли мужчины, вырванные из мирной городской жизни. Жорж, волнуясь, вглядывался в поток выцветших униформ в надежде отыскать в нем блестящую, словно вычищенный металл, фигуру брата. Когда он наконец заметил его в сопровождении молодой женщины, он, возможно, даже более решительно, чем сам того желал, сказал:

— Жан, твой чемодан уже внутри. Скорей поднимайся.

Вагоны вздрогнули. Эрбийон с силой сжал руку младшего брата, поцеловал кончики пальцев своей подруги и, поскольку поезд тронулся, вскочил на подножку. Вплоть до этого движения он старался все делать с изяществом, настолько забота о том, чтобы хорошо выдержать роль, примешивалась к его волнению.

В купе он был удивлен, обнаружив в нем только гражданских. Ему показалось странным и шокирующим то, что, отправляясь по делам или на отдых, люди оказались в том же самом поезде, который увозил его навстречу опасности. Он предполагал, что поедет с офицерами, товарищами из героической лесной школы, которые воплощали для него сам фронт. А оказался рядом с маленьким морщинистым старичком, тремя самодовольными подростками и молодой женщиной, слишком сдержанной для своих слишком нежных глаз.

Это разочарование, однако, позволило ему осознать свои новые преимущества. Он сел в угол, занятый для него братом, дерзко закинул ногу на ногу, демонстрируя свои блестящие кожаные сапоги и закурил трубку, все время гаснувшую, поскольку ему никак не удавалось научиться пользоваться этим аксессуаром, который, по его мнению, был совершенно необходим его личности.

Поезд, эта раскаленная река, скользил между темных берегов. Жан иногда останавливал свой взгляд на глазах молодой женщины, которая отвечала ему мимолетной улыбкой и отворачивалась. У нее были блестящие зубы, шляпка отбрасывала на ее лицо, до самых губ, таинственный полумрак, но под шелковой блузкой угадывалась крепкая и ничем не стянутая грудь. Этого оказалось достаточно, чтобы пробудить в Жане вкус к победе, и на его лице отражалось столь искреннее желание, что старичок заговорщически ему улыбнулся. Однако незнакомка, опустив веки, притворилась, что спит. Разочарованный, Жан вышел в коридор.

Он прижался лбом к металлической перекладине окна. На равнине мерцали огоньки; река блестела, словно тончайший шелк. В стремительном движении поезда Эрбийону слышался неудержимый голос его желания: поскорее бы добраться до эскадрильи, поскорее бы. Еще год назад его юная гордость, жажда славы и риска были для него целью существования. А теперь, став дипломированным воздушным наблюдателем, после двенадцати учебных полетов над полем дю Плесси, ознакомившись со знаками, с сигнализацией регулировки, использующимися при регулировании, и азбукой Морзе, он горел желанием занять место среди сверхлюдей, как он себе их представлял, и был уверен, что сумеет доказать, что он их достоин.

Он витал в облаках и совершенно не заметил, как купе понемногу опустело, и даже вздрогнул, когда чей-то голос, совсем рядом, спросил:

— Мы подъезжаем к Фисм, господин?

Тогда он заметил почти рядом со своим плечом молодую женщину, которую он раздумал соблазнять. Воспоминания и мечты тут же испарились. Поскольку вопрос был задан поощряющим тоном, не требовавшим точного ответа, Жан, в свою очередь, тоже спросил:

— Вы едете так близко к фронту, мадам?

— Меня ждет дядя.

Улыбка ее говорила о том, что она вовсе не стремится убедить его в этом родстве.

Они вернулись в купе. Жан предложил ей сигарету, она взяла. Смеялась она охотно, говорила простым, но живым языком. Довольно скоро Эрбийону стало известно, что она направляется к одному командиру, который содержит ее, но ей не нравится. После недолгого сопротивления он добился разрешения называть ее просто Нелли, а затем развил свои преимущества.

Однако его останавливало воспоминание о Денизе. Она проявила такую нежность, такую преданность. Неужели он изменит ей, едва расставшись? Но один решающий довод восторжествовал над его щепетильностью. Завтра он будет на фронте. Разве не имел он права на небольшую слабость? Он обнял молодую женщину, не почувствовав никакого сопротивления.

Когда Нелли покинула его, он, слегка уставший, прикрыл глаза, смакуя несколько минут воспоминание о столь быстром триумфе. Вдруг ему почудилось, что рядом с ним присела чья-то тень. Он вздрогнул и огляделся. Никого. Никого не было и в коридоре, и во всем вагоне. Абсолютная тишина, нарушаемая только мерным покачиванием поезда, навалилась на него, и он понял, что его внезапное одиночество превратилось для него в присутствие чего-то реального.

Поезд ехал с боязливой осторожностью, освещая себе путь дежурными фарами, а снаружи ночь по плотности могла бы сравниться с черным мрамором. Молодой человек, словно только сейчас осознав значение этого слова, прошептал:

— Фронт!

Прильнув лицом к стеклу, он попытался, правда безуспешно, проникнуть взглядом сквозь мрак, гигантской накидкой укрывавший так близко находящиеся окопы и тысячи встревоженных людей.

Ему показалось, что глухой удар отозвался в его груди.

— Пушка, — снова прошептал он, будто сделав новое открытие.

Напрягшись, он вслушивался, чтобы не упустить ни малейшего шума в дыхании этих незнакомых ему земель. Его раздваивало тяжелое чувство. С тех пор как он уехал из Парижа, прошли считанные часы. Ему еще казалось, что он видит перед собой лица родителей, сжимает руку своей подруги, у него перед глазами еще стояла пестрая витрина привокзального газетного киоска, у которого он остановился. А в то же время он чувствовал, что уже прочно связан с теми местами, где умирают люди. Через это лее самое окно он смотрел на светлое лицо Денизы, а сейчас он видел мрачный и таинственный фронт.

Мягко, почти нежно, продвигался поезд вперед, он словно бы догадывался о том, что отныне человеческое существо приобретало особую хрупкость. В этом покачивании, в этой тишине, иногда прерываемой отдаленным грохотом, опьянение, дурманившее его с самого отъезда, испарялось. Вскоре он не находил в себе ничего, кроме тревожного ощущения одиночества, и в его обезоруженном мозгу возникали неожиданные вопросы. Какая необходимость заставила его пойти добровольцем на военную службу? Выбрать наиболее опасный род войск?

Он вновь со всей четкостью увидел горящий самолет, сбитый возле летного поля школы, и подумал о том, что однажды и его тело может точно так же разлететься на кусочки.

До чего же невыносим был этот еле плетущийся поезд. Казалось, что он везет гробы. А чего стоил этот бледный свет ламп, а эта расплющенная ночью равнина!

Теперь Эрбийон упрекал себя. Ему хорошо было известно, что толкнуло его в авиацию. Это была не жажда героизма, а тщеславие. Он позволил себе поддаться соблазну носить форму, блистательные знаки отличия, его подтолкнул престиж летчиков у женщин: Именно это заставило его принять окончательное решение. Им овладел порыв ненависти против этих слабых и извращенных созданий, ради которых он пожертвует своей жизнью. И Дениза показалась ему особенно ненавистной из-за того, что не отговорила его.

С внезапной горечью, пытаясь отыскать и другие поводы для недовольства, он вспомнил о том, что ничего не знал об этой молодой женщине: ни ее друзей, ни где она живет, ни даже ее фамилии; у него не было ни одного ее изображения и только однажды по обручальному кольцу, которое она забыла снять с пальца, он догадался, что она замужем. Эта таинственность, до сих пор неизъяснимо его привлекавшая, теперь показалась свидетельством ее недоверия и холодности.

Он подумал, что благодаря приключению с Нелли он смог осуществить справедливую месть, и попытался рассеять свою тревогу в воспоминаниях.

Однако поезд теперь тащился с такой осторожностью, что, казалось, с ним рядом можно было бы идти пешком. Жану захотелось выйти, чтобы отряхнуть эту невыносимо давившую на него тяжесть, и это желание пробудило в нем тоску.

«Я боюсь», — подумал он непроизвольно.

Он попытался найти себе оправдание, но все доводы рассыпались перед переполнявшим его отвращением к самому себе. Зачем себя обманывать? Причиной его недовольства самим собой и раздражения на Денизу был страх.

Он, со смехом рассуждавший об опасности, считавший трусами тех, кто понимал значение слова «страх», он, офицер-стажер Эрбийон, боялся. Причем еще до того, как соприкоснулся с опасностью. Стыд, охвативший его, оказался настолько сильным, что он даже не заметил, как ужас его полностью улетучился.

ГЛАВА II

Солнечный луч широким лезвием разомкнул веки Эрбийона. Он, ревниво оберегая свой сон, отвернулся, но тут же под воздействием мощной звуковой волны ходуном заходила крыша, и тогда, ослепленному светом и оглушенному грохотом, ему пришлось встать.

Его первый взгляд пересек комнату и в недоумении остановился на подставке с горшком для воды. Откуда взялась эта мрачная конура, оклеенная просмоленной бумагой? Однако стоило Эрбийону заметить свой чемодан, еще закрытый, как его очертания всколыхнули всю цепочку воспоминаний. Он находился в эскадрильи.

Спрыгнув с кровати, он схватил свою униформу. Разбудивший его гул был гулом мотора: где-то летали, вероятно, было уже поздно. Он с тоской подумал, что его сочтут ленивым. В ту же секунду узенькая дверца отворилась и через нее с трудом протиснулся массивный и неуклюжий, как медведь, солдат.

— Я ординарец, — сказал он. — Может быть, господин лейтенант хочет горячей воды? А попозже я принесу кофе.

Солдат был одноглазым, отчего Жан почувствовал определенную неловкость. С некоторым колебанием он ответил:

— Спасибо, не надо. Я предпочитаю холодную воду.

Он подумал и, сделав над собой усилие, добавил:

— Нужно было разбудить меня раньше.

— Капитан приказал, чтобы господину лейтенанту дали возможность выспаться, — сказал солдат, моргнув своим единственным глазом.

— Ах, капитан… — пробормотал Жан.

— Этот человек знает, что говорит, — важно добавил ординарец. — Господину лейтенанту на все хватит времени.

Солдат держался как-то по-свойски, офицеру-стажеру это нравилось. Однако он подумал, что необходимо заставить себя уважать.

— Хорошо, — сухо сказал он. — Сегодня утром завтракать я не буду.

Его влекло к себе солнце и этот оглушительный гул, то затихавший, то возобновляющийся с новой яростью, который он узнавал по вращающимся винтам. Когда он вышел из своей комнаты, его остановила темнота. Он оказался в узком, длинном и темном коридорчике, куда выходило два ряда параллельно расположенных дверей. Заметив слева просвет, Жан направился прямо к нему.

Он вошел в просторную комнату, вдыхающую свет сразу четырьмя окнами. Она была оклеена тисненым картоном, и перед белой, усыпанной голубыми цветами клеенкой, покрывавшей длинный стол, Жан испытал чувство свежести и веселья. Он разглядывал сооружение из полок, украшавших один из углов комнаты, как вдруг услышал:

— Вас уже интересует бар, господин офицер-стажер. Вы далеко пойдете.

Голос прозвучал звонко, резко и так искрился радостью, что сквозь Эрбийона словно прошла благодатная волна. Он повернулся всем телом. Перед ним на фоне темной пасти коридора, сложив за спиной руки, стоял незнакомый молодой человек. На нем был черный мундир, ткань которого блестела почти так же, как и позолоченные пуговицы. Мундир плотно облегал худощавое тело и тонкую шею. Изящная стройность тела гармонировала с изяществом открытого лица, продолговатыми и горящими глазами, прямым носом, тонкими усиками, заканчивающимися вровень с уголками губ.

«Он не намного старше меня, — подумал офицер-стажер, — и у него нет наград. Это наверняка новичок».

Довольный тем, что перед встречей с опытными офицерами нашел себе товарища, с которым нечего было робеть, он непринужденно представился:

— Офицер-стажер Жан Эрбийон.

— Капитан Габриэль Тели, командир эскадрильи, — ответил молодой человек.

Он протянул руку, и Жан заметил на его рукаве три потускневшие золотые нашивки. Ему показалось, что его щеки сейчас лопнут от прилива крови, которая мгновенно окрасила его лицо, а ощущение того, что кожа пылает, еще больше усиливало его отвратительное смущение.

Позабыв о том, что на голове у него нет фуражки, он поднес пальцы ко лбу и, вытянувшись по стойке «смирно», пробормотал:

— О! Прошу прощения, капитан.

Целый вихрь мучительных мыслей закружился в его голове. Он выставил себя на посмешище; вместо благоговейного почтения, которое он теперь испытывал к этому моложавому начальнику, он продемонстрировал немыслимую фамильярность. Теперь он обречен в его глазах.

Пока Жан стоял, напряженно вытянувшись, а лоб его покрывался испариной, капитан не сводил с него своих словно позолоченных отраженным в них солнцем глаз.

На плечо Эрбийона легли крепкие пальцы, и голос, одаривший его несказанной благодатью, произнес:

— Довольно почестей. Пойдемте, я покажу вам машины.

Вскоре они были уже на участке рядом с бараками. Опоясанное четкой лентой дороги и украшенное размытой бахромой растущих вдали деревьев, впереди расстилалось широкое и плоское поле, резко заканчивавшееся и переходящее в два крутых склона, которыми и обрывался пейзаж. От вогнутого разлома на севере поднимался голубоватый речной пар, на юге — сероватый дымок, исходивший от человеческого жилья. Таким образом Жан определил, где протекает Висла и где находится селение Росни. Ему не терпелось поскорее все изучить. Его жадный взгляд хотел мгновенно вобрать в себя все, что находилось на местности и что могло бы в будущем пригодиться в его связанной с риском жизни. От огромных, похожих на соборы с усеченными верхушками ангаров он пошел к рассеянным по полю группкам механиков, к белому полотну, растянутому на земле в виде широкой буквы «Т» для обозначения направления ветра. К своему глубочайшему удивлению он обнаружил, что летное поле на фронте было в точности таким же, как и в тылу, где он проходил обучение.

Тели, между тем, наблюдал за ним. С самого первого мгновения Эрбийон ему понравился, несмотря на его кричаще новую офицерскую куртку и ненужную кожаную амуницию, открытыми чертами лица, волевым лбом, бесхитростными светлыми глазами и тем порывом, который делал его тело в целом столь подвижным. Однако свою симпатию капитан Тели мог проявить только в виде шутки.

— А вас не назовешь жаворонком, новичок, — сказал он вдруг.

Эрбийон вздрогнул.

— Знаю, — продолжил Тели, — вы поздно прибыли. Но на вашем месте я бы все равно встал с первыми лучами солнца, чтобы посмотреть на вылет товарищей.

Жан не осмелился повторить то, что ему сказал ординарец, а опустил голову. А неумолимый капитан продолжал:

— Вы молчите. Ладно. Тогда расскажите мне, чему вас обучали.

— Да… всему, господин капитан.

— Ну, это уж слишком.

Эрбийон, уязвленный, стал перечислять свои познания: работа с радиопередатчиком, регулирование, фотосъемка. Тели прервал его:

— А смотреть вы умеете?

На этот раз офицер-стажер решил, что капитан шутит. Недвусмысленный тон Тели стер улыбку с его лица.

— Пусть не покажется вам это странным, но необходимо научиться смотреть, — сказал он, — уверяю вас. И для этого может потребоваться немало времени.

Он спросил его еще о многих технических деталях и при любом ответе Жана ворчал:

— Посмотрим, посмотрим, это не так-то просто.

Однако ничего похожего на вопрос, которого молодой человек все время ожидал и который казался ему самым главным — относительно его отваги — от Тели он так и не услышал. Это умолчание задело Эрбийона за живое: он усмотрел в нем пренебрежительное отношение. Недавний испуг полностью рассеялся, и на этой равнине, где солнце и воздух благоприятствовали полету, он ощущал себя не подвластным страху. Он решил это доказать.

— Господин капитан, когда я смогу подняться в воздух? — спросил он заносчиво.

— Если будет хорошая погода, завтра я возьму вас с собой, — ответил Тели на вопрос, который, судя по всему, его не удивил.

— Мы полетим на линию фронта? — уточнил Жан.

— Нет, в Монте-Карло.

Несмотря на эту насмешку, Эрбийон опять спросил:

— Мы будем сражаться, да, господин капитан?

Тели посмотрел на него с выражением какой-то насмешливой нежности.

— Очень надеюсь, что нет, — ответил он. — Если бы при каждом вылете приходилось сражаться, нашей профессии была бы грош цена.

Молодой человек сдержался, не выразив своего удивления и разочарования, однако капитан догадывался обо всем, что чувствовал офицер-стажер: он желал продемонстрировать свою храбрость, проявить героизм в битве, прославиться, был убежден в необходимости ежедневного проявления отваги. Он вспомнил свое собственное прибытие в эскадрилью три года назад и свои собственные мысли, так похожие на те, что он читал в глазах Эрбийона. Ему захотелось многое разъяснить ему, однако он понимал, что молодой человек не поверит ему, и подумал: «Отличное пополнение».

Он и не заметил, что эта похвала относилась, скорее, к тому юному младшему лейтенанту, каким был он несколько лет назад, чем к стоявшему перед ним офицеру-стажеру.

— Вы полны отваги, я уверен в этом, — сказал он по-доброму. — У новеньких всегда больше смелости, чем у нас, утомленных.

Вдруг он нахмурил брови, бросил взгляд на летное поле и стремительно направился к группе, собравшейся возле ангара. Чтобы не оставаться в одиночестве на обширном поле Эрбийон пошел за капитаном.

Вскоре они оказались возле ангара; с одной стороны чехол на нем был приподнят, обнажая его высокий неф и смутные очертания самолетов. Механики беспечно болтали друг с другом. Посреди них, сидя на баке с бензином, толстый лейтенант курил очень старую трубку. Когда капитан подошел, мужчины подтянулись; офицер, не пошевельнувшись, широко улыбнулся:

— Отличная погодка, не правда ли, старина Тели? Ты не летаешь?

Он блаженно потянулся.

— Ты что, дежуришь для того, чтобы погреться на солнышке? — неожиданно закричал капитан. — Посмотри вверх.

В его голосе, в потемневшем взгляде сквозил гнев, и Жан удивился, увидев, как строгий начальник сменил приветливого и насмешливого молодого человека. Однако толстого лейтенанта это нисколько не встревожило. Проследив за рукой Тели, он поднял глаза на указатель направления ветра, находившийся на ангаре и невозмутимо сказал:

— Этот чертов бриз дует все время в разные стороны. — Он подал знак двум мужчинам и направился к гигантской «Т», чтобы изменить ее положение. Когда он вернулся, Тели проворчал:

— Толстый бездельник.

Потом сказал Жану:

— Эрбийон, представляю вам моего старого товарища, Марбо, начальника наблюдательной службы и лучшего среди них.

Офицер-стажер с уважением разглядывал того, кого капитан отрекомендовал подобным образом, и опасался, как бы лейтенант не был задет упреками, прозвучавшими в его присутствии. Однако толстяк сказал:

— Благодарю за то, что вы были здесь, мой молодой друг. Тели не хотел уж слишком уронить мой престиж в ваших глазах, иначе я бы услышал что-нибудь похлеще.

Тели не смог удержаться от смеха:

— Ты же хорошо меня знаешь, слон ты эдакий, — проворчал он, потом спросил: — Бертье давно улетел?

— Примерно два часа назад, капитан, — ответил один из механиков.

— Пора бы уже ему и вернуться. Я поручил ему произвести беглый осмотр.

Марбо, вновь усевшийся на свой бак, состроил гримасу полного неодобрения:

— Некоторым никогда не бывает достаточно.

— Да, действительно, — рассеянно ответил Тели.

Он смотрел на нежно-голубое небо, на горизонт, дрожащий в неровном свете. Марбо пожал плечами.

— Тебе-то ведь небось тоже хочется полетать, а? — сказал он. — А подходящего задания нет.

— Пойду проверю новый мотор.

Эрбийон устремил на Тели умоляющий взгляд.

— Возьмите меня с собой, господин капитан, — попросил он.

— Я уже вам сказал: завтра, — сухо ответил Тели. — Я хочу, чтобы меня понимали. А пока изучите карту, это вам пригодится.

Глядя на капитана, удаляющегося к своему самолету, Марбо сказал Жану:

— Не изводите себя, старина. Тели — самый лучший парень на земле, но ему кажется, что он слишком молод для того, чтобы ему подчинялись. Вот и все.

Эрбийон никогда в жизни не мог бы себе представить, что существуют такие толстые и неопрятные летчики, как Марбо. Униформа грязно-голубого цвета, слишком широкая, свободно болтающаяся на крепких ногах и руках лейтенанта; его тело и шею облегал серый армейский свитер; на ногах пара сабо. Со своей с зазубринами трубкой, зажатой между мелкими желтыми зубами, он смахивал на мирного фермера, который под конец дня предается размышлениям.

Словно разгадав мысли молодого человека, Марбо заговорил:

— Прежде всего — все должно быть удобным. Комната, искусная кухня, хорошая трубка — вот и порядок. Я научу этому вас. Если все с умом наладить, то выкрутиться можно даже с вашим денежным содержанием.

Он принялся излагать свой взгляд на использование бюджета, который, как он предполагал, окажется в распоряжении Эрбийона. В офицерскую столовую за питание офицеры-стажеры вносили только по три франка в день. Ему выдадут армейские штаны и куртку, которые портной подгонит под его размер, чтобы он мог сохранить свою новую униформу. Заплатив за табак, у него еще останется кое-что про запас.

Жан слушал со смутным опасением, что и Марбо, в свою очередь, тоже решил над ним подшутить. Не может быть, чтобы это и были первые рекомендации, которые давал ему его непосредственный начальник! На том самом месте, где его буквально сжигала героическая лихорадка, он слышал какие-то хозяйственные расчеты. Немыслимо!

Однако толстый лейтенант над ним вовсе не насмехался. Его упитанные щеки даже чуть пообмякли от той растроганности, которую он испытывал, пока вычислял сумму, остающуюся у офицера-стажера на увольнительные. Затем он замолчал, как будто ему больше нечего было сообщить молодому человеку. А тот, несмотря на разочарование, постигшее его в разговоре с капитаном, робко спросил:

— А в отношении работы, что бы вы мне посоветовали?

Марбо глубоко затянулся и ответил:

— Ничего. Нужно самому через это пройти, чтобы разобраться.

Его лицо передернулось от раздавшегося дикого рева.

— Это Тели так грохочет, — проворчал он. — Ну-ка, старина, гляньте-ка. Вас это должно позабавить.

Из кабины показалось радостное лицо капитана. Ветер от пропеллера лохматил его короткие черные волосы, растягивал его губы в немом смешке. Тели то приглушал мотор, то пускал его на все обороты. Самолет трепетал, как нетерпеливое животное, и человек дрожал от той же всепоглощающей страсти к пространству.

Наконец Тели спрыгнул на землю. Из-за того, что для испытания он переоделся в рабочую блузу, на какое-то мгновение он как будто бы слился с группой механиков, окружавших самолет, и с которыми он непринужденно шутил. Затем он подошел к Жану и спросил его:

— Который сейчас час?

— Чуть больше полудня, господин капитан.

— А Бертье все еще нет. В конце концов, я уже начинаю волноваться из-за этого болвана.

Последнее слово доставило Эрбийону какое-то странное удовольствие. Оно было первым напоминанием ему о том, что он находится на фронте, оно оправдывало его горделивость, его мечты. Наконец перед ним забрезжила опасность. Он как будто бы даже ощутил разочарование, когда Марбо, чьи цепкие глазки заметили в небе черную точку, для Жана неразличимую, воскликнул:

— Господин капитан, вот он.

Биплан развернулся над посадочной полосой и зацепил землю упором для посадки. Сначала из самолета выскочил пилот. Затянутый в комбинезон, в кожаном шлеме, в очках, поднятых на лоб, он смахивал на водолаза. На его лице Эрбийон сумел различить только шрам, который рассекал его ото рта и внизу исчезал под шерстяным шлемом. Он прихрамывал.

— Вы делаете все, что вам взбредет в голову, Дешан! — крикнул капитан.

Пилот, растягивая слова, ответил с акцентом туреньского крестьянина:

— Бертье хотелось увидеть все.

Он снял свой шлем. Его рот был деформирован шрамом густо-красного цвета, который доходил до уха. Светлая, плохо выбритая щетина придавала его массивному лицу оттенок охры. Жану он показался неприятным, однако когда тот расстегнул свой комбинезон, он остолбенел, увидев эмблему в виде пальмовой ветви и нашивки знаков отличия, которые украшали в изобилии его грудь.

Его внимание переключилось на некую странную фигуру. С места наблюдателя поднялось тело, которое, несмотря на шерстяную одежду и укутывавшие его меха, выглядело худым. Каждое его движение сопровождалось каким-то бряцаньем. В руках этот человек веером держал кипу рассыпающихся никелевых и деревянных пластинок; с плеча и из карманов комбинезона свисали инструменты, о назначении которых Эрбийон не мог догадаться. Даже пробковый шлем и очки имели необычную форму.

Жан заметил, что все — начиная от капитана и до самого последнего механика — встречали своего товарища с улыбкой, в которой сливались воедино ирония и нежность; эта улыбка стала еще более широкой, когда Тели окликнул вновь прибывшего:

— Бертье, вы что, привезли нам сверху вечный двигатель?

Через шлем донесся голос, который вызвал у Эрбийона, он и сам не знал почему, чувство сердечной нежности. Этот голос обладал наивной чистотой, притягательным простодушием, которые придают очарование детскому выговору. Он произнес:

— Извините меня, господин капитан. Я абсолютно позабыл о времени. Во Рву каннибалов я заметил какое-то белое пятно и хотел во что бы то ни стало его определить.

— Ну и как, получилось?

— Не удалось, господин капитан, останется на следующий раз.

Марбо многозначительно покачал головой.

— Пьер, Пьер, ты меня позоришь, — сказал он.

— Но, толстяк, — пылко возразил Бертье, — ты только представь себе…

— Нет, нет! — воскликнул Тели. — Вы до ночи не закончите ваш разговор. А мы хотим есть. Бегите на участок, составьте рапорт и приготовьтесь к расплате за опоздание.

Дешан, старательно обследовавший свою машину, провел по лбу покалеченным пальцем и заметил:

— Этот вылет нам недешево обойдется. Четыре пробоины в крыльях.

— Четыре бутылки, — сказал Тели. — Вас что, побили?

Жан встрепенулся.

— Нет, — ответил Дешан. — Скорее всего, это — черное ядро.

— Вот вы и в курсе дела, Эрбийон! — воскликнул капитан. — По пузырю за каждую пробоину, полученную на линиях.

— А вы знаете, — проворчал Марбо, — этот безбожник и не думает шутить. Даже если на это уйдет все ваше денежное содержание!

К концу своего первого дня, проведенного в эскадрильи, Эрбийон вернулся к себе в комнату, качаясь от усталости.

Разговор, при котором он присутствовал за столом, все еще отдавался у него в ушах нескончаемой канонадой; десяток лиц, накануне еще незнакомых, с навязчивой точностью всплывали в его воображении. Он попытался к каждому из них приставить его имя, но у него ничего не получалось. С теми, кого он впервые увидел на летном поле, ему еще что-то удавалось: он помнил капитана, толстяка Марбо, Дешана, человека с лицевым ранением, Бертье и его детский голос, затуманенный взгляд!

Он помнил также «доктора», пилота-врача, у которого нашивки в виде золотых крылышек были прикреплены к бархатным обшлагам гранатового цвета. Его еще долго преследовал один образ: орлиный нос, свисающие усы — состарившийся д'Артаньян, и другой — гладко выбритый, надменный и бледный.

Впрочем, было между ними и нечто общее, что невозможно было не заметить: чуть блуждающий огонек в глазах, лихорадочный блеск, не сходящий с лица, были ли они добродушные или нервные, страстные или грустные — что-то от мольбы, исходящей от этих мужчин, не заботящихся об удаче.

Горящий взгляд Тели, мечтательный у Бертье, тусклый у Дешана, живой, несмотря на чрезмерную полноту, у Марбо — все они были освещены изнутри этим тревожным пламенем, которое охватывало и разгоралось поочередно в каждом из них. Жан взглянул на свое лицо, отраженное в зеркале, и чувство огромной гордости теплом разлилось по венам: ему показалось, что и в его глазах есть это особое, роднящее их выражение.

Он сразу же успокоился. Этот взгляд опровергал те высказывания, которые в течение всего дня приводили его в замешательство. Напрасно его товарищи старались говорить только о денежном обеспечении, о вине и о женщинах — глаза выдавали истинные приключения. Они, наверное, уже пресытились, но пресытились подвигами. Его же эпопея только начиналась. Завтра, если капитан возьмет его с собой, он наверняка будет участвовать в бою, и, может быть, они даже собьют неприятеля. Он уже мысленно набрасывал письмо, которое он напишет Денизе.

Походная кровать, узкая и жесткая, показалась сладостной его телу, разбитому от долгого стояния на летном поле и в офицерской столовой. То, что другие делали совершенно естественно и просто, что выходило у них само собой, от всего его существа требовало напряжения. Он следил за своей походкой, за голосом, опасаясь выказать как чрезмерную робость, так и отталкивающую самоуверенность. От такого усилия он был, скорее, напряжен нервно, чем утомлен физически, так что, несмотря на усталость, заснул очень поздно.

Открыв глаза и увидев за окном неяркий молочный свет, он решил, что день еще не наступил.

Мысль, которая подсознательно занимала его во сне, вновь вернулась к нему в ореоле смутной радости: сегодня утром он будет летать. Ординарец Матье вошел с дымящимся кувшином в руках.

— Который час? — воскликнул Эрбийон, ища глазами свои часы.

— Сейчас десять, — сказал солдат. — Я не разбудил вас из-за погоды. Сплошной туман, господин лейтенант.

— Но ведь вчера была такая хорошая погода, — пробормотал молодой человек.

— Здесь небо быстро меняется, господин лейтенант. Может быть, совсем скоро проглянет солнце. А потом, господин лейтенант, вот увидите, вы будете, как и все тут, рады небольшому туману с утра.

Сказав это, Матье ушел, оставив Эрбийона в состоянии отчаяния. Он столько мечтал об этом полете, который должен был стать его настоящим вхождением в эскадрилью. После этого он мог бы считать себя если и не равным среди «стариков», его окружавших, то по крайней мере их младшим товарищем. Тогда как теперь он по-прежнему остается новичком, морально неполноценным.

Его глаза блуждали по комнате; накануне у него не было времени разглядеть ее хорошенько. Он даже вздрогнул: настоящий гроб, обтянутый черным, залатанный в том месте, где было окно, бледным шифоном тумана.

«Я не смогу так жить, — подумал он. — Необходимо сделать стены повеселее».

Это желание подсказало ему какую-то цель в предстоящие часы безделья, и он встал в менее грустном настроении.

Принеся большую чашку кофе, Матье спросил:

— Не желаете ли, господин лейтенант, сабо?

— Вот еще! Нет, конечно, — воскликнул Жан с отвращением, вспомнив неопрятную фигуру Марбо.

Однако в то же время он подумал: а для чего зашнуровывать ботинки? Грязное утро, удручающего вида комната вовсе не располагали к элегантности.

— А что, все их носят? — спросил он с сомнением в голосе.

— Почти все, господин лейтенант.

— Дайте мне одну пару, — сказал Эрбийон.

Он начал искать в своем чемоданчике гравюры и фотографии, чтобы несколькими светлыми пятнами украсить эти отвратительные стены, покрытые битумом, как вдруг в дверь тихонько постучали. Кто еще это мог быть, кроме ординарца, так что Жан даже не обернулся.

Однако голос, приятный тембр которого он узнал с первого же слова, спросил:

— Я вас не потревожу?

Вместо ответа Жан крепко пожал руку Бертье. На лейтенанте была кожаная козья накидка, надетая поверх пижамы из серой ткани.

— Вам, должно быть, скучно, — сказал он. — Первые дни всегда непростые.

— Это верно.

Ответ слетел с губ Эрбийона, и он даже не подумал его остановить. Однако, по его мнению, он все же проявил слабость, которую не выказал бы ни перед кем другим. Что же до Бертье, то, даже не будучи близко с ним знакомым, Эрбийон точно знал, что от него можно не прятать никаких чувств, если, конечно они искренние. Он почувствовал это с того самого момента, когда увидел его вылезающим из кабины.

— Вы уже готовы, — продолжил Бертье. — Сразу видно, что вы недавно прибыли. Вы быстро приобретете наши привычки быть немного ленивым. А сейчас пойдемте ко мне в комнату. Там мы будем лучше себя чувствовать.

Жан последовал за ним по коридору, где суетились ординарцы, и оказался в комнате, как две капли воды похожей на его собственную, за тем только исключением, что здесь керосиновая печка наполняла воздух своим едким и горячим дыханием. На стенах везде и в беспорядке висела одежда, на грубой работы столе, на плохо прибитых полках, на табуретах, даже на кровати лежали странные груды металла, дерева, железной проволоки, лоскутки ткани, болты, винты, треснувшие насосы.

Демонстрируя весь этот хаос, Бертье, как бы извиняясь, улыбнулся, словно человек, который просит прощения за свою манию, понимая, что она смехотворна, но ему очень дорога.

— Мой магазинчик, — сказал он. — Я тащу сюда все, что только нахожу на летном поле и, используя это, что-то конструирую, придумываю. — Затем, невольно оживившись, добавил: — Надо мной, естественно, подшучивают. Но вы только взгляните, вот — специальные гильзы для пулемета, их вся эскадрилья у меня скопировала. А как вам, например, эта комбинация раздвигающихся и сдвигающихся планшеток для карт; они считают, что она неудобна в обращении, но как только я ее усовершенствую, всем захочется иметь такую же. В кабине мне, разумеется, несколько тесновато со всем тем, что я в нее затаскиваю, но в конечном счете, уверяю вас, это очень практично.

Он засмеялся и сказал:

— Тели высмеивает меня беспощаднее всех.

— Но ведь он вам нравится? — спросил Эрбийон, тронутый нежностью, прозвучавшей в голосе Бертье, когда он произносил фамилию капитана.

— Нравится ли он мне! — воскликнул его товарищ. — Вы знаете, мой друг, здесь вы не найдете никого, кто бы не был готов отдать за него свою жизнь. Не знаю, как вам это объяснить. Этот двадцатичетырехлетний парень — наша душа, жизнь эскадрильи. Ее радость, ее отвага, ее молодость! Как наблюдатель он награжден крестом, как пилот — шестью нашивками в виде пальмовой ветви, и он никогда об этом не рассказывает. Если бы мы ему позволяли, он летал бы по десять часов в сутки. А какой он товарищ! Да вы и сами увидите!

Тут от смелого лица, с первого же взгляда понравившегося молодому человеку, подобно сияющему нимбу полился свет похвал в адрес капитана.

— А как остальные? — спросил он.

— Все — отличные ребята, — ответил Бертье, — но Тели — это что-то совсем особенное. И каждый из нас это знает.

Они беседовали довольно долго. Жан заочно познакомился со своими товарищами. Крестьянин Дешан сначала был зачислен в пехоту, но после полученных ранений списан со службы; затем он пошел в авиацию. После капотирования в вечерний туман, когда ему проломило бока, вырвало большой палец на руке и изуродовало лицо, его списали во второй раз, но он опять вернулся и с тех пор сбил три самолета; капитан Ройар, наблюдатель, перешел из команды обслуживания экипажей, старый солдат, наивный и раздражительный; Андре де Новий, высокомерный и отважный, очень холодный, жесткий, из всех наименее любимый, толстяк Марбо, бывший кадровый старшина, пришел в авиацию только ради надбавки за полеты, что позволяло ему поскорее жениться на одной фермерше из Нормандии, человек мирный, не любящий рисковать без нужды, но при необходимости — самый надежный и самый храбрый из наблюдателей.

Бертье обо всех рассказывал с непроизвольной, доверительной благожелательностью и с каждой минутой становился Эрбийону все ближе и дороже.

Звон колокола, приглашавший к обеду, прервал их беседу.

— Мне нужно поскорей одеться, — воскликнул Бертье. — Капитан не любит, когда опаздывают.

Входя в столовую, где собрались многие офицеры Эрбийон был встречен всеобщим возгласом:

— Офицер-стажер, в бар.

Поскольку он ничего не мог понять, ему объяснили что самому молодому поручается наливать напитки и получать за них деньги. Смущенный, оглушенный, счастливый от зарождающейся непринужденности в общении, он занял свое место за уставленным бутылками сооружением.

Много пили и громко разговаривали. Только что принесли газеты, и парижские новости вызвали спор, однако все потонуло в этом звонком и незамысловатом веселье, которое является привилегией школьников и солдат. Когда появился капитан, оно все еще не утихало.

— В добрый час, здесь уважают традиции, — сказал он, заметив Эрбийона у стойки. — Один вермут, новичок, и отпускайте старикам по полной мере.

В этот же самый момент у двери показался силуэт Марбо. Он был в свитере. Тели бросился к нему с криком:

— Здесь не для механиков!

Марбо, с трубкой чернильного цвета в зубах, вздохнул:

— Без куртки, так удобно.

— Штраф! — выкрикнул Дешан.

— Нет, — сказал толстый лейтенант с неподдельной тревогой в голосе. — Вы не можете со мной так поступить.

— Тогда оденься, бесстыдник, — изрек неумолимый Тели.

Когда Марбо вернулся, Дешан предложил:

— Капитан, надо бы показать новичку эскадрильную кадриль, а, как ты считаешь?

Внезапно Эрбийона подхватили сильные руки, подняли над стойкой бара и закружили в диком и примитивном ритме, и все это продолжалось вплоть до появления первого блюда.

За столом он продолжил обучение своей роли младшего. Ему пришлось прочесть меню, и Тели совершенно серьезно предупредил его, что в следующий раз он должен будет сделать это в стихотворной форме; какие только шуточки на него не сыпались, какими только нарядами вне очереди ему не угрожали! Под шквалом подтруниваний он чувствовал себя гордо и радостно, так зарождалась связь с этой группкой сплоченных людей, к которой ему так хотелось принадлежать.

К концу обеда Эрбийон настолько хорошо вжился в роль, что, когда затрещал телефон, он бросился снимать трубку. Из штаба армии вызывали начальника эскадрильи.

По знаку Тели все смолкли, и он взял трубку. Радость на всех лицах, обращенных к озабоченному капитану, сменилась тревожным вниманием. Вдруг Тели воскликнул:

— Но, господин полковник, ведь в таком тумане это сделать невозможно!

Вновь восстановилась тишина, в которой ощущалось, что по колдовской невидимой ниточке издалека надвигается решение о чьих-то судьбах. Тели добавил:

— Уверяю вас, господин полковник, это чистое безумие.

И еще:

— Мы попытаемся, господин полковник, но я ни за что не ручаюсь и пошлю только добровольцев. В противном случае мне потребуется приказ в письменном виде.

Он тяжело опустил трубку, и Жан услышал как по залу пробежал шепот, смысла которого он не улавливал.

— Разумеется, эти господа ни в чем не сомневаются!

— Штабные всегда так себя ведут!

— Вот бы им хоть один денек подержать рычаг управления у ног!

— Если бы у них хоть глаза были на месте!

Тем временем капитан подошел к окну и внимательно вгляделся в грязное небо. От гнева у него дрожали губы. Было видно, что он не решается заговорить. Наконец он шагнул к столу и коротко сказал:

— Они предполагают, что с другой стороны стягиваются войска. Господин генерал хочет, чтобы мы проверили.

— Вот пусть его шофер и свозит его туда, — проворчал Марбо.

— Заткнись, — грубо прикрикнул Тели. — Ты ведь видел, что я возражал, тут уже ничего не поделаешь.

Более низким голосом и как будто стыдясь, он добавил:

— А мне они запретили лететь, и Марбо — тоже, потому что… потому что… в общем, вот так.

Последние слова были сказаны с каким-то бешенством, и все обо всем догадались. Полет в тумане очень опасен; командование ни в коем случае не хотело рисковать руководителями.

— Итак, мне требуются два человека, причем лучшие, — продолжал Тели. — Я не могу послать на это задание младших офицеров.

В столовой находилось три пилота: недавно прибывший «доктор», Андре де Новий и Дешан. Жан был уверен, что этот последний немедленно откликнется на призыв. Однако покалеченный упорно уставился в стол и пробормотал, как на пытке:

— Я не могу, господин капитан. Хоть двадцать фрицев, если пожелаешь, но только не эта каша.

Эрбийон вспомнил об ужасном капотировании в туман, о котором ему рассказал Бертье.

Тогда Новий, ни слова не говоря, направился к ангарам, их серая громада казалась одним из бесформенных уплотнений тумана. Требовался еще один наблюдатель. Марбо вышел из комнаты с криком:

— Не видеть бы мне всего этого! Потолок подъема — тридцать метров.

Глаза Тели встретились с жалобно молящим взглядом Эрбийона; он очень мягко сказал:

— Нет, мой мальчик, вы ничем не сможете помочь.

Жан переживал свою неопытность, как величайший позор, но Бертье уже предложил свою кандидатуру:

— Господин капитан, после Марбо я здесь самый старый.

— Нет, только не вы! — воскликнул Тели. — Я…

Он хотел сказать: «Я слишком вас люблю!» — но его глубокое чувство профессиональной командирской ответственности возобладало над нежностью.

— Идите, дружище, — твердо сказал он.

Снаружи гудел мотор.

Вся эскадрилья присутствовала при вылете. Все, вплоть до находившихся в наряде, пришли и удивленно, недоверчиво стали всматриваться в горизонт: туман стал таким плотным, что уже нельзя было разглядеть противоположную сторону плато, над которым он навис.

Механики, вцепившись в крылья, удерживали на месте рвущийся вперед самолет, они уже готовились отпустить его, как вдруг Тели одним прыжком оказался возле кабины Бертье и крикнул:

— Если высота подъема и на линии фронта будет на таком же уровне, я запрещаю вам лететь дальше. Вы меня слышите, а?

Новий сделал утвердительный знак. Машина, высвободившись, оторвалась от земли, и туман почти сразу же поглотил ее.

Группки людей разбрелись кто куда, а на поле остался только Тели, решивший дождаться возвращения товарищей, и Жан, не захотевший оставить капитана одного.

Новий не смог сделать вираж, чтобы набрать высоту. Едва оторвавшись от земли, он ощутил на губах пресный вкус тумана. Ветровое стекло сразу же запотело так сильно, что ему пришлось его опустить, чтобы сообразить, куда лететь. Ветер, хлеставший по лбу, иногда рассеивал туман на прозрачные облачка и разгонял их, словно стадо кобылиц. Тогда Новий замечал внизу зеленые или серые пятна, сразу же застилаемые молочно-белой пеленой.

Он натянул шерстяную вязаную шапку до самого носа, опустил до бровей летный шлем и вдруг подумал: «Хороша, должно быть, моя трусливая рожа под этой маской».

Ему было страшно, смертельно страшно. Все товарищи считали его отважным; он один знал, насколько подвластна ужасу была его плоть.

Этот ужас постоянно жил бок о бок с ним. Он не мог сесть в самолет без тревоги, не мог даже подумать о полете, чтобы его сердце не отяжелело и не забилось медленнее.

Однако ни в коем случае не допуская мысли о том, что человек с его родословной, его элегантностью может жить в грязи траншей и ходов сообщения, он решил выбрать службу летчика, самую опасную из всех, а гордость еще и подталкивала его к тому, чтобы увеличить вероятность риска. Из-за мучительной борьбы, которую он непрерывно вел со своим страхом, его лицо словно окаменело, и это делало его непривлекательным для дружбы.

Сжав пальцами рычаг управления высотой, он устремился прямо на линии. Он вслушивался в гул мотора с нервной настороженностью, все время думая о том, что поломка наверняка окажется смертельной, так как приземляться придется куда получится и непонятно на какую территорию. Когда самолет приближался к Эсне, туман стал более плотным и как будто вжался в землю, где смутно просматривался блеклый рисунок окопов.

Новий обернулся к Бертье, командиру экипажа, тот улыбнулся и указал рукой вперед.

Он тоже дрожал от страха, но от иного страха — не выполнить задание. Несмотря на то что в эскадрильи он находился вот уже два года, при каждом вылете он волновался, как новичок. Зная о своей склонности задумываться, он опасался, что может не разглядеть вещи в их истинном свете, и каждый раз, выходя из самолета, вконец вымотав своего пилота, он думал, что упустил какую-то важную деталь. Мысль о гибели, о смерти даже не приходила ему в голову, настолько его изобретательный ум был не в состоянии представить некий определенный конец своим мечтаниям.

Они летели над линией обороны. Между туманом и землей имелся небольшой цвета сажи коридорчик, куда самолет и устремился на полной скорости. Они находились так близко от поверхности, что даже различали углубления траншей, рельеф брустверов.

«Не больше пятнадцати метров! — подумал Новий, стиснув зубы. — Они сейчас выстрелят снизу».

Однако рука бывалого и ловкого пилота оставалась тверда и машина неслась над вражеской территорией. Таким вот образом они перелопатили всю линию фронта между Суассоном и Реймсом, но ничего не заметили. Наконец, с сожалением, Бертье подал знак к возвращению.

На летном поле широким шагом расхаживал Тели, Эрбийон от него не отставал. Капитан бубнил про себя сдавленные проклятия, как вдруг его лицо чуть просветлело. Со стороны Вислы доносился слабый, приглушенный туманом рокот. Офицер-стажер не отличал его от свиста ветра, но, взглянув на Тели, понял, что самолет возвращается.

Марбо, «доктор», все товарищи уже бегали по полю. Из тумана вынырнул биплан.

— Приземление будет не очень удобным, — пробормотал все еще обеспокоенный Тели.

Однако проследив взглядом за плавным и вымеренным виражом машины, сказал, находясь под впечатлением от искусности маневра:

— Новий и в самом деле — ас. А какая смелость!

Самолет уже подруливал к ангарам. Поравнявшись с ожидавшей его группкой, Новий выпрыгнул из кабины. Бертье сидел в своей неподвижно. Капитан, смеясь, встряхнул его:

— Ну же, мечтатель.

Вдруг резко остановился, вгляделся в лицо наблюдателя. Его глаза были закрыты. Комбинезон возле плеча разорван.

— Новий, — воскликнул Тели, — в вас что, стреляли снизу?

— Не знаю, господин капитан, слишком громко гудел мотор.

Голос прозвучал бесстрастно, но шлем он не опустил, чтобы хватило времени придать чертам своего, как он знал, искаженного волнением лица обычную холодность.

Бертье осторожно вынули из самолета. Дышал он слабо. По выражению тревоги в устремленных на Бертье лицах Жан оценил всю меру уважения, которое он вызывал. Пилот-врач расстегнул комбинезон, куртку раненого, взглянул на рану и выпрямился.

— Ну что? — спросил его Тели.

— Здесь я не врач, господин капитан, а пилот, — резко выкрикнул доктор. — Вам обо всем сообщат в госпитале.

Тели на этот слишком запальчивый ответ ничего не сказал. Как и все, он понял…

Жану невольно вспомнилась радость, еще менее часа назад переполнявшая эскадрилью.

Пока длился туман, в столовой не было слышно смеха. За столом менее тесно расставленные приборы плохо скрывали пустое место, комната казалась слишком гулкой. Однако его товарищам, приложившим все силы, чтобы не вспоминать о Бертье, это сделать удалось.

Один только Жан, чья неприспособившаяся чувствительность сохраняла от событий более глубокий след, никак не хотел изгнать из памяти ни тот единственный разговор, который состоялся у него с умершим, ни лица с опущенными веками, уже натянутыми, но еще нежными. Он захотел поговорить об этом с Тели, с Марбо. Оба, однако, прервали его тоном, не позволявшим более настаивать. Эта видимость безразличия шокировала бы офицера-стажера, если бы Ройар не объяснил ему все в двух словах:

— Никогда не нужно об этом думать, мой мальчик, — сказал он, — иначе у нас больше не хватит смелости.

В умалчивании, которое сознательно стирало воспоминания о любимом товарище, соединялись инстинкт самозащиты и затаенная радость возможности еще пожить.

Когда восточный ветер отогнал облака за Реймс, оставив над летным полем чистое и сияющее небо, это желание забыть только окрепло. Несмотря на то что помимо обычных разведывательных полетов никаких заданий выполнять не требовалось, Тели решил, что вся эскадрилья поднимется в воздух, и даже сам Марбо, не любивший совершать бесполезных вылетов, подтвердил необходимость этой меры; он сказал:

— Нужно стереть тяжелые воспоминания.

Летное поле гудело подобно чудовищному улью. Капитан следил за всем: за работой моторов, взлетами, посадками, движениями механиков. У него находилась шутка для каждого пилота. Его голос, отдававшийся в нервах, точно пламя, проникал всюду. Он бегал от ангаров к машинам, помогал запускать винты, проверять карбюраторы. Внезапно, словно захмелев от им же самим затеянного стремительного водоворота, начинал кататься по траве с животной радостью, возясь с золотистым красавцем спаниелем, который уже от него не отставал. Таким образом он переносил от самолета к самолету сжигавший его самого огонь, и каждый взлетавший экипаж, каждый планер, утопавший в небесной выси, чувствовал свою связь с товарищами, связь, установленную пылкой душой капитана.

В тот день Эрбийон совершил свой первый вылет. Время близилось к вечеру, и тут Тели подал ему знак, который он ждал с мучительным беспокойством. Боясь стать причиной задержки вылета, Жан еще утром перетащил все свое снаряжение на летное поле. Он подскочил с поспешностью, вызвавшей у Тели улыбку, и запрыгнул в свою кабину.

До сих пор ему доводилось летать только на учебных самолетах, медлительных машинах, откуда, как с балкона, можно было обозревать расстилающийся внизу пейзаж. Теперь под ним зверем рычал военный самолет, надежный и быстрый, построенный для сражений, — орудие убийства с акульим профилем. Только как же узка была щель, в которую он втиснул свое тело, как много места занимали скамеечки для ног, принесенные им карты и приклад сдвоенных пулеметов! Как тут пошевельнуться, чтобы свободно наблюдать и сражаться?

Стоило капитану спросить, готов ли он, и Эрбийону в знак согласия кивнуть головой, как сладострастная тревога волной прокатилась по телу Жана. Сначала движение самолета сопровождалось мелкой тряской, вскоре толчки прекратились и он мягко взмыл вверх. Они оторвались от земли. Ветер от полета и от вращающегося винта обдал его хмелем пространства, который пьянит и моряков, когда, стоя на носу корабля, они отчаливают от берега.

Капитан набрал высоту прямо над летным полем. При каждом вираже горизонт отступал, очертания рельефа расплывались; когда ангары превратились просто в белые листочки, Тели, показывая Эрбийону на пулеметы, сделал вид, что нажимает на гашетку. Офицер-стажер понял, что должен испытать оружие. Он прижался грудью к стальному щиту, соединяющему обе трубки, и выстрелил. Сквозь ритмичный рокот мотора прорезался чистый и радостный треск. Две красных борозды пересекли небо. Он воскликнул в возбуждении:

— Светящиеся снаряды!

Раздавшаяся в ответ беспорядочная стрельба остановила его, уже готового снова выстрелить, и в пении пуль он угадал ритм танца, в который его вовлекли в столовой. Тели, проверяя свой пулемет, наигрывал кадриль эскадрильи. Он улыбнулся офицеру-стажеру, и того охватило чудесное веселье. Ему вдруг захотелось смеяться, плакать. Он с изумлением восхищался собой, представляя, какой он красивый, пылкий, значительный и как он направляет снопы огня в бескрайнее пространство. Ему захотелось, чтобы его любовница и все молодые женщины вселенной, все те, кого он смутно и мучительно желал, увидели бы его в этом архангельском великолепии. Все, что он когда-либо читал о летчиках, весь ореол славы, о котором он так мечтал, все это в виде горделивой короны он водрузил на свое чело.

Не различая больше искусственности, которая примешивалась к его восторженности, он театрально облокотился о турель пулеметов и своей перчаткой на меху погладил гашетку. Однако стоило ему взглянуть на землю, как настроение его тут же переменилось. Летное поле исчезло из виду, и он ничего больше не узнавал. Он стал лихорадочно искать пятна ангаров — безрезультатно. Лишившись своего единственного ориентира, он схватил карту, и ветер тут же ее чуть было не вырвал.

Чтобы свериться с планом, ему пришлось с головой укрыться в кабине, но как только он делал попытку привязать план к местности, то терял ориентацию в пространстве. Словно ища поддержки, он посмотрел на капитана, но, увидев его облаченный в мех и кожу затылок, понял, что одинок, что два метра фюзеляжа, отделяющие его от пилота, в воздухе превратились в непреодолимое расстояние.

Тогда он постарался просто выстроить в памяти очертания ландшафта и на обратном пути закрепить за каждой местностью свое название и зрительно зафиксировать ее облик.

Дороги, четкие, как только что нарисованные полосы, завязывались вокруг геометрических фигур полей и лесов. Селения казались косточками, прихотливо рассыпавшимися из кулька. Речки, эти неподвижные синие змейки, очерченные зелеными линиями, казалось, спали.

Гигантская и фантастическая шахматная доска была перерыта рвами, а в бледные прожилки на серой земле шпорой вонзались Эсна и ее приток. Тели, накренив самолет, указал на некое подобие снежного волдыря, испещренного темными озерцами, который показался между вантами. Жан узнал сто восьмую высоту, так как уже видел снимки этого пригорка, вспоротого руинами двух конических бункеров, где совсем рядом укрывались французы и немцы. Самолет находился на неуловимой границе, с которой начиналось вражеское небо.

У взволнованного Эрбийона мелькнула мысль: «Мы направляемся к „ним“».

Он моментально приготовился к битве и, предполагая, что вот-вот отовсюду появятся самолеты противника, мысленно бросил им вызов.

Однако необъятное небо было чистым и, несмотря на шум мотора, молодой человек чувствовал тишину раннего вечера, заполнявшую горизонт. Земля приобрела розоватый оттенок, а рвы превратились в синие ручейки. Реймский собор, выделяющийся среди рассыпанных вокруг него домов, скорбно ловил последние всполохи солнца, уже недоступного земным взглядам, но от взгляда Эрбийона еще не ускользнувшего.

Жан внезапно устыдился недавно охватившей его ребяческой гордости. Он показался себе таким слабым, таким ничтожным и маленьким. Самолет уже выглядел неподвижным, жалким, и он вдруг испугался страшной кары, которая может обрушиться на голову того, кто осмелится потревожить эту таинственную агонию дня.

Из этого состояния зачарованности его вывел резкий толчок. Тели жестко пикировал ко рвам; из его пулемета вырвался кровавого цвета сноп и устремился в сторону траншей. Затем Эрбийона опять бросило на турель, и самолет как ракета взмыл ввысь.

Тогда слуха молодого человека коснулся приглушенный, растворившийся в воздухе шум, и он подался вперед. Под фюзеляжем мягко покачивался сгусток коричневого дыма. Следом за ним, слева, возник второй такой же, затем, под машиной, еще один; все они были плотными и окруженными мелкими облачками, как весной молодое деревце — почками.

Тели обернулся к Эрбийону, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели на него первые залпы шрапнели. Даже если бы офицер-стажер дрожал от страха, он из гордости изобразил бы на лице вызывающую улыбку, однако никаких усилий ему для этого прикладывать не пришлось. Разрывы снарядов его совсем не испугали, они нравились ему своим неожиданным возникновением, своим упорядоченным дроблением и вялой пульсацией, которая превращала их в легкие шарики, растворяющиеся в серых фитильках.

На беззаботное движение капитана он, гордый своей отвагой, ответил веселым жестом. Так вот они, эти «черные ядра», о которых даже бывалые пилоты говорят с уважением? Гармоничная форма, и какой мягкий звук! Неужели есть в них что-то такое, что может заставить дрогнуть даже сердце крепкой закалки?

Теперь они были везде: сверху, снизу, под хвостом — и почти задевали крылья. Самолет маневрировал среди этого цветения, которое угасало и, бесконечно повторяясь, распускалось вновь. Вставая на дыбы и летя горизонтально, кренясь на одно крыло и пикируя, он скользил между этими необычными буйками, а в это время Жана подбрасывало и он, держась рукой за борт кабины и забавляясь, следил за тем, что казалось ему игрой Тели, и в его голове ни на секунду не пронеслась мысль, что ставками в этой игре были жизнь и смерть.

Внезапно самолет резко заплясал в воздухе. Несмотря на свою неопытность, офицер-стажер почувствовал, что на сей раз воля капитана здесь была ни при чем.

Он не знал, как объяснить свое впечатление, но ему вдруг почудилось, что самолет стал каким-то беспомощным, и это напомнило ему, что он находится в неживой машине, совокупности железа, полотна и дерева, а не на чутком и послушном животном, как казалось ему до сих пор.

Одновременно с этим он вспомнил о земле. Посмотрел на нее, такую далекую и оторванную от него, затерявшуюся в разреженном тумане, который начал сгущаться. Ему мучительно остро захотелось на нее вернуться.

ГЛАВА III

Дешан тем временем выпивал у унтер-офицеров, лениво ронял слова, которые все они с уважением ловили.

В этой столовой так же, как и в первой, размещались стол и бар. Все здесь, однако, было проще, небрежней. Подобно казарме, здесь валялись открытые планшетки, на полу — окурки, воздух был менее свежим. А мужчины с грубыми лицами, одетые в более простые одежды, позволяли себе дальше заходить в проявлениях своих чувств, которые не требовали от них глубокого анализа.

В столовой находились три пилота: Виранс, крупный парень с багровым лицом; Брюлар, механик, перешедший в пилоты; Лодэ, чьи седые волосы обрамляли молодое лицо; оба пулеметчика — Живаль и Малот, и фотограф Дюфрэн. Все они в тот день поднимались в небо, подогретые горячностью Тели; след от нее все еще был виден в их взглядах, блестевших больше обычного.

В их компании Дешан расцветал. До своего недавнего перевода в ранг младшего лейтенанта он жил в этом бараке, ел за этим столом, пил это скверное красное вино, которое и сейчас наполняло его стакан. День, когда портной эскадрильи пришил к его летной куртке галун офицера, был самым славным в его жизни. Это повышение стало финальным аккордом в удовлетворении его тайной и почти стыдливой жажды успеха, которому он придавал чрезмерное значение.

Прошло первое опьянение, и новый образ жизни стал стеснять его, как слишком подогнанная по фигуре форма. За столом голоса казались слишком тихими, движения — слишком сдержанными, а ему приходилось следить за своими массивными руками, деформированными крестьянским и военным трудом. Его собственные шутки звучали фальшиво, чужих он не понимал. Поскольку простоты в общении ему не хватало, а своими ранениями и подвигами он по праву гордился, то все это время смутно и стойко страдал.

Равновесие к нему возвращалось лишь среди капралов и сержантов. Для них он был большим человеком, живым примером тех почестей, на которые могли претендовать и они, и, поскольку каждый знал, каким образом он заслужил их, в их восхищении не было зависти. Самым восторженным поклонником среди всех остальных казался Брюлар, его механик.

Вошел пилот, все разговоры тут же смолкли. Перед тем как заговорить, он опорожнил наполненный до краев стакан.

— Эх, хорошо, — выдохнул он, — после трехчасового регулирования-то.

Виранс спросил:

— Верро, а кто-нибудь еще остался в воздухе?

— Капитан все летает. На обратном пути я видел его вдалеке.

Он не спеша снял дубленую одежду, шлем и предстал перед всеми такой тоненький, с приглаженными волосами, влажными губами и вкрадчивыми повадками бродяги и любовника.

Затем он объявил:

— Я видел на поле кого-то из новичков.

Он выделил эти слова, чтобы привлечь внимание каждого из присутствующих. Один только Дешан не повернул головы.

— Это лейтенант, — объяснил Виранс. — Когда мы приземлились, он заговорил с Марбо. Думаю, что он приехал к нам.

Виранс посмотрел на неподвижно сидящего Дешана и спросил у него:

— Тебе об этом что-нибудь известно?

Шрам на лице покалеченного стал от напряжения шире, но он холодно ответил:

— Я слышал о нем. Это лейтенант Мори.

— Похоже, что он станет командиром пилотов, — не унимался Верро.

На этот раз Дешан не сумел сдержать своего раздражения.

— Да, это так, — закричал он, — и это постыдно! Он только что окончил летную школу, и из-за того, что у него две нашивки, его ставят над парнями, которые еще и не таких видали.

Он ударил себя в грудь, и его награды, с которыми он никогда не расставался, зазвенели.

Брюлар встал, дрожащими руками теребя свои жесткие усики.

— Неужели они так с тобой поступят, Луи?! — воскликнул он.

— Капитан ничего тут не может поделать, — с горечью заметил Верро. — Все этот новый циркуляр: бывалыми пилотами должен командовать офицер с двумя нашивками.

— Пусть только он попробует отдать мне какой-нибудь приказ, — спокойно сказал Лодэ. — В моем моторе окажется песок.

— И в моем тоже! — воскликнул Брюлар.

— Мои пулеметы заклинят, — сказал Живаль.

— А у меня пленка застрянет, — заявил фотограф Дюфрэн.

Для Дешана счастьем было слышать подобное возмущение. Уже два дня, с тех пор как он узнал о назначении нового командира, он чувствовал себя уязвленным. Будучи доверенным лицом капитана, питая к нему собачью привязанность и ревнуя, словно женщина, он был жестоко потрясен известием, что какой-то недостойный незнакомец разрушит их задушевные отношения.

— Пошли посмотрим на его морду, — предложил он.

С летного поля светящейся пудрой поднимался голубоватый пепел вечера. На поле было пусто, а ожидавший Тели механик дрожал от холода. Возле ангаров пилоты заметили человека, он медленно расхаживал взад и вперед, опустив голову. Его длинная фигура была сгорблена, слишком узкое пальто с безжалостной четкостью очерчивало тщедушную худобу тела и легкую асимметричность плеч.

Заслышав приближение Дешана и его товарищей, он устремился к ним.

— Здравствуйте, господа, — воскликнул он, — я — лейтенант Клод Мори.

И протянул обе руки.

Дешан и, подражая ему, все остальные ограничились тем, что прикоснулись пальцами к фуражкам, но ничего не ответили.

Руки Мори опустились и стали неподвижными. Стоя напротив группы людей, от которых исходило почти физически ощутимое чувство враждебности, он в растерянности застыл. Лихорадочно застегивая свое пальто, он тщетно пытался подыскать слова, понять, как себя вести в ответ на холодность этих людей. Тут в ласковом небе раздался шум мотора, и все взгляды обратились к туманному востоку, в ту сторону, где начали вырисовываться очертания самолета…

Капитан первым спрыгнул на землю. Эрбийон мгновенно оказался возле него, их лица озаряло одинаковое оживление.

— Ну как, новичок, — спросил Тели, — вы засекли ту батарею, которая нас оглушила?

— Ничего не получилось! — признался Жан с хорошим настроением.

— Эта сволочь отлично стреляет, я же тебе, капитан, говорил! — воскликнул Дешан, гордый тем, что на глазах у чужака демонстрирует свои дружеские отношения с командиром.

Тели заметил, что к ним приближается какой-то новый силуэт, и лицо его застыло. Ему вовсе не хотелось, чтобы шуточки уменьшили его престиж перед этим офицером, о котором ему ничего не было известно.

Эрбийон никак не мог понять, симпатию ли вызывал у него Мори или тревогу. Может быть, его привлекал этот узкий рот, болезненно вкроенный между двух гладковыбритых щек? Или этот высокий лоб, покрытый тоненькими голубоватыми прожилками? Но как полюбить сероватый оттенок, просвечивающий сквозь кожу, и чрезмерное расстояние между носом и верхней губой? А как реагировать на это неуклюжее, точно подрубленное в коленях, в области таза и в плечах тело: жалостью, неприязнью или смехом?

Тем временем Мори докладывал капитану о своем назначении. Жан подошел к группе пилотов, с настороженным и недоброжелательным вниманием следящих за беседой. На их лицах он читал и легко расшифровывал примитивную враждебность, которую, казалось, ничто не в состоянии было обезоружить.

Когда Тели увел офицера-стажера составлять письменный рапорт по сектору, на летное поле опустилась темнота, но еще не настолько густая, чтобы нельзя было различить высокую фигуру, оставшуюся там стоять, неподвижную и брошенную, как никому не нужную вещь.

«Что здесь изменилось?» — подумал Эрбийон, войдя в столовую.

Новий барабанил по стеклу, Марбо покусывал свою бессмертную трубку, Дешан, «доктор» Ройар и наблюдатели Шаренсоль и Бессье спорили о достоинствах двух самолетов. Все, казалось, шло своим чередом.

Однако, заметив Мори, державшегося в уголке, Жан понял, что присутствие этого нового человека, не влившегося в тесный круг, нарушало его гармонию.

Он встал за стойку бара и спросил:

— Кто сегодня вечером желает выпить?

Мори шагнул было к нему, остановился, затем обратился ко всем присутствующим:

— Господа, — произнес он, — не желаете ли вы выпить за мое присоединение к вашему обществу?

То ли фраза показалась слишком вычурной, то ли не совсем ясно были расставлены акценты, но Эрбийон почувствовал всеобщее колебание, которое возросло, когда Дешан резким тоном заявил:

— Спасибо, я не пью.

Остальные подошли к бару, но видимо вопреки своему желанию, и вдруг Жан увидел, что узкие губы Мори опустились в складку мимолетную, но такую горькую, что ему стало понятно, как глубоко этот человек страдает от вызванной им неловкости.

Готовя заказанные коктейли, он одновременно наблюдал за ним. Морщины на висках, седые волосы нового товарища бросались в глаза, но больше всего его старила некая внутренняя усталость, которая, казалось, поразила немощью все его порывы к действию. Когда их взгляды пересеклись, Мори не отвел глаз. Жан отвел свои первым, так как встреченный им взгляд, очень мягкий, очень легкий, без особых усилий проник в самую глубину его существа, быстро лишил его тех защитных свойств, которые направляют против чужака.

Этим вечером алкоголь не подогревал веселья, скучный разговор еле тянулся, и каждый с нетерпением ожидал Тели, в надежде, что он развеет атмосферу дискомфорта.

Когда он появился, опрятный, блестящий, несущий с собой эту радость, всегда окрылявшую его в присутствии товарищей, даже Мори с облегчением улыбнулся. И непроизвольно спросил:

— Сколько же вам лет, господин капитан?

В его голосе прозвучало восхищение и какое-то грустное почтение. Однако Тели ничто не могло оттолкнуть больше, нежели упоминание каким-то чужаком его возраста, его молодости, которую он считал недостатком. Он сухо ответил:

— Мы в авиации редко доживаем до старости.

По тому, как резко Мори опустил голову, могло показаться, что его сразило пулей. Затем он машинально обвел взглядом собравшихся в комнатке офицеров. Тели говорил правду: самому старшему из этих людей не было и тридцати. Словно устыдившись, он коснулся ладонью своих седых висков.

Офицер-стажер тем временем уже читал меню, облекая его в немудреные стихи и присыпая их незамысловатыми шуточками. Капитан, чье настроение менялось так же быстро, как оно меняется у ребенка, смеясь, расхваливал усилия Эрбийона и приветливым жестом пригласил Мори, самого старшего по возрасту лейтенанта, сесть рядом с ним.

Прежде чем начался ужин, официанты поставили на стол восемь запечатанных бутылок.

— Кто же этот безумец? — спросил Тели.

Видя замешательство Эрбийона, он сказал:

— Это вы?

— Я осмелился, господин капитан… в честь моего первого вылета.

— Да не извиняйтесь вы, старина. Это было бы слишком.

— Точно, — проворчал Марбо, осторожно откупоривая первую бутылку.

Он обмочил губы в темном вине и вздохнул:

— Жаль, что это так дорого. Я с удовольствием пил бы его каждый день.

Его печаль потонула в единодушном смехе, и все весело приступили к еде. Мори почувствовал, как между ним и его товарищами промелькнула искорка той животной близости, которая зарождается от тепла и удовольствий совместной трапезы. От вина его сероватые скулы разрумянились, заигравший в глазах блеск смягчил в них выражение тоски.

Тели поздравил эскадрилью с той одержимостью, какую она продемонстрировала днем, но Марбо воскликнул:

— Да оставь же ты нас в покое! Ты ведь сам вылетел первым, а вернулся последним.

— Верно, господин капитан, — поддержал его Дешан. — Мне не по душе знать, что, когда садится туман, ты все еще где-то в воздухе. Мне на твоем месте было бы страшно.

При этих словах Мори обернулся и с любопытством посмотрел на него. Это движение стало для калеки поводом выплеснуть переполнявшее его бешенство.

— Да, вы там, вы слышите, мне страшно! — выкрикнул он. — И прежде чем осуждать меня, нахлебайтесь-ка с мое.

Всех присутствующих офицеров охватило глубокое смущение.

— Ну что вы, — пробормотал Клод, — я же вам ничего такого не сказал.

Однако Дешан, взбешенный выражением упрека, которое он прочел в глазах у всех, охмелевший от злобы и вина, утратил сдержанность, приличествующую за столом капитана.

— Я хочу, чтобы вы знали, — прокричал он, — те, кто других считают трусами, сами не больно-то храбрые!

Мори не шелохнулся; уголки его губ чуть дрожали.

— Я вам запрещаю так со мной разговаривать, — сказал он приглушенным голосом, но твердо.

— О! Господин начальник летного состава…

Удар кулака, от которого зазвенели стаканы, перекрыл голос Дешана. Капитан Тели стоял, охваченный таким гневом, что все потупили глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом.

— Довольно! — воскликнул он. — Я не потерплю этих пьяных сцен. Дешан немедленно под арест, в свою комнату, до утра. А вы, Мори, вы…

Он дождался, чтобы покалеченный вышел из комнаты, и добавил:

— Ничего, вы были правы.

Клод поднялся.

— Господин капитан, — сказал он, — позвольте мне удалиться. Я устал с дороги.

Тели не стал его удерживать. В душе он сердился на него за то, что ему пришлось наказать своего лучшего пилота.

После ужина Тели, Новий, «доктор» и Шаренсоль засели за свой ежедневный бридж; Марбо занялся пасьянсом; Бессье, которому на следующий день предстояло сложное регулирование, изучал фотографии.

Эрбийон обычно стоял за спиной капитана, обучавшего его тонкостям игры. Однако в тот вечер его внимание было рассеянным, мысли вертелись вокруг Мори.

Слишком мало времени прошло с тех пор, как он прибыл в эскадрилью, чтобы без волнения думать о пустой комнате, куда новому товарищу, изгнанному необъяснимой враждебностью, пришлось уйти, чтобы скрыть там свою душевную боль. Он испытывал потребность прийти к нему на помощь. А не заденет ли это человека, который был старше него по возрасту и по званию? Тут его пронзило воспоминание, очень приятное и очень горькое, заставившее его решиться: воспоминание о том, как Бертье вошел в его комнату.

Он застал Клода сгорбленно сидящим на постели, его руки вяло свисали вниз. Он, должно быть, как сел, так и сидел без движения. Когда офицер-стажер вошел, он даже не пошевелился. Молодому человеку пришлось задеть чемодан, чтобы заставить его поднять голову.

Свет голой электрической лампочки, четко отражавшийся от стен и делавший их еще темнее, резал глаза. Этот свет беспощадно выставлял напоказ всего Мори, не оставив в милосердной тени ни дюйма его плоти. Его лицо обмякло от усталости.

Мори это осознал; он с видимым усилием изобразил вежливый интерес.

Эрбийон неуверенно заговорил.

— Простите, что потревожил вас, — сказал он. — Но я знаю, как неуютно чувствуешь себя сразу после приезда.

Он не знал, что вложил в эту фразу глубокую симпатию, и удивился произведенному эффекту. Мори выпрямился и, сжав руки молодого человека, воскликнул:

— Насколько легче мне стало от ваших слов, мой мальчик, насколько легче!

Офицер-стажер не нашелся, что ответить. Казалось, у этого человека в душе саднила тайная рана и любое неосторожное слово могло ее разбередить.

Клод стал ходить по комнате, его движения были резкими, как у разладившегося механизма, они выдавали молодому человеку все недостатки тела. Было очевидно, что он хочет взять себя в руки, завязать спокойную беседу, но это ему не удавалось. Наконец, повернувшись спиной, он спросил, так и не сумев совладать с дрожанием в голосе:

— Что я им всем сделал?

— Да ничего. Просто недоразумение.

— Да нет же! — воскликнул Мори. — Дешан меня ненавидит, всех остальных, и капитана в том числе, я стесняю…

— Не говорите ничего плохого о капитане, — живо возразил Эрбийон. — Уже завтра вы его полюбите, я в этом уверен.

Мори со страдальческой улыбкой склонил голову:

— Да я уже его люблю. Он исполнен кристального благородства, которое не может обмануть. Только, почему…

— Он так сухо вам ответил? — перебил его Жан. — Вы напрасно заговорили с ним о возрасте.

— А между тем я не мог сделать ему лучшего комплимента, — сказал Мори.

Он опять сжал руки офицера-стажера.

— Послушайте, я вам клянусь, что для меня нет ничего более восхитительного, чем молодость.

Затем, изменившись в лице, которое приобрело отсутствующее выражение, обычно выдающее навязчивую идею, и, словно охваченный страшным подозрением, добавил:

— И ничего более ужасного.

Его взгляд, в котором отразилось смешанное чувство радости и бессознательного опасения, упал на гармонично развитые плечи Эрбийона, на его еще нежное лицо.

— Вас здесь полюбили сразу же? — спросил он.

Он почувствовал смущение молодого человека, провел своими длинными пальцами по лбу.

— Я сегодня глупо чувствителен, — глухо сказал он. — Не осуждайте меня за это. Бывают дни, когда действительно чувствуешь себя на пределе.

Он опять заметался по комнате, в несколько шагов покрывая ее узкое пространство, снова подыскивая фразу, способную повернуть их беседу в более нормальное русло. Офицер-стажер как зачарованный, будучи не в состоянии отвести взгляд, наблюдал за этим механическим движением.

Наконец, когда это молчание, которое, казалось, ничто не сможет нарушить, стало для Эрбийона невыносимым, он предложил:

— Как насчет того, чтобы чего-нибудь выпить?

Сначала, ничего не понимая, Мори остановился. Потом вдруг:

— Ну конечно же! — воскликнул он. — Мне следовало сразу же предложить вам. Извините. Что вы предпочитаете?

Он засуетился, пытаясь догадаться до того момента; как Жан заговорит. Так и не дав ему возможности ответить, он воскликнул:

— Постойте-ка! Может быть, вы любите виски? У меня есть бутылка; говорят, превосходного.

Поскольку молодой человек подтвердил это предположение, он бросился к одному из своих чемоданов и поспешно открыл его. Эрбийон увидел, что тот заполнен книгами.

Клод перехватил этот взгляд, и офицер-стажер впервые увидел, как губы его необычного товарища растянулись в настоящей и теплой улыбке.

— У меня много их, — очень нежно произнес он, склонившись над переплетами.

И порывисто добавил:

— Они в вашем распоряжении, знайте это. Когда вам захочется что-нибудь почитать, заходите сюда и берите все, что вам понравится.

Эрбийон питал к книгам ту самую нежность, которая обычно сопровождает жизнь вечных друзей. Мори догадался об этом по тем словам, которые молодой человек выбрал, чтобы выразить ему свою благодарность. Теперь они, внезапно умиротворенные и сплоченные, занялись изучением томов.

Многие из них были нетронутыми и только готовились подвергнуться первому испытанию, другие же, не раз перечитанные, свидетельствовали об особо трепетном к ним отношении. Клод рассказывал о своих любимых книгах, читал стихи, Эрбийон их подхватывал.

Глубокое чувство нежности делало их ближе друг к другу, а снаружи дул ветер людских недовольств.

Клод смотрел на Эрбийона с признательностью и дружеским чувством. Затем из недр чемодана он достал запечатанную бутылку, откупорил ее и наполнил до краев две кружки. Офицер-стажер следил за его движениями с некоторым беспокойством.

— Вы хотите, чтобы я вышел от вас пьяным? — спросил он.

Клод ответил ему с простодушным смущением:

— Я хочу вам кое в чем признаться. Я никогда раньше не пробовал виски; не знаю, сколько нужно наливать. Но я хочу стать настоящим летчиком, пить, играть. Вы меня всему этому научите.

Гримаса исказила его черты. Он добавил, причем Эрбийон так и не смог понять, иронией ли были окрашены его слова или горечью:

— Ведь женщинам нравится именно это, не так ли?

ГЛАВА IV

Туман приучил Эрбийона не спешить по утрам. Смутные угрызения совести сражались с тайным удовольствием, казавшимся ему сродни малодушию. Однако что прикажете делать с небом, которое вот уже две недели не поднималось выше ангаров?

В комнате ординарец занимался выполнением своих обязанностей; на керосиновой печке шумела вода, а молодой человек вслушивался в эти звуки, ставшие такими привычными, как будто они были неотъемлемой частью его жизни уже многие годы.

Встал он поздно и, наскоро одевшись, прошел в столовую, куда вахмистр должен был доставить почту. На столе оставалось только три письма, и все — ему. Он сам удивился той жадности, с которой схватил их. Это были ежедневно получаемые им преданные послания от его родителей, брата и Денизы, дышавшие, как он уже заранее знал, почтительностью, пылкостью и наивностью.

Тем не менее по той скрытой боли, которую в это утро причиняла каждая их строчка, он вдруг с унынием осознал, насколько бесконечным было расстояние, преодолеваемое за несколько часов езды на поезде, которое отделяло его от тех людей, чью нежность, застывшую во времени, он держал в руках.

Позволив меланхолии овладеть им, он увидел существование, ранее рисовавшееся ему героическим и сотканным из неожиданностей, в его истинном свете. Не было ничего более монотонного, более пустого, чем эти часы ленивого шатания в сабо, протекающие в болтовне, за игрой в карты, в бесцельном хождении от барака до летного поля, от летного поля до барака. Даже полеты и те были расписаны по часам, как какая-нибудь бумажная работа, и чаще всего оборачивались спокойными прогулками. Он пробормотал:

— Мы похожи, скорее, на людей, до срока вышедших на пенсию и удалившихся в деревню.

Он услышал шаги товарища и, словно побоявшись проявить слабость в его присутствии, засунул письма, которые все еще держал в руке, в карман. Затем, выпрямившись, изобразил на лице улыбку.

Мори, однако, провести не удалось.

— Хандра? — с сочувствием спросил он.

Голос его звучал так приветливо, что Жан без уверток ответил:

— Сегодня утром мне что-то одиноко.

— Только сегодня? Вам везет.

Перед тем как ответить, он бросил взгляд на пустой стол.

Жан с гордостью вспомнил о конвертах, которые оттопыривали его куртку, и собственная участь показалась ему гораздо слаще. Поскольку Мори робко спросил, не видел ли он писем, адресованных ему, он не смог удержаться и ответил:

— Я захватил последние.

Страдание, исказившее черты его товарища, заставило его пожалеть о своих словах. Желая загладить их, он предложил:

— Я свожу вас к Флоранс, в Жоншери. Нам необходимо развеяться.

Они уже собирались пешком спуститься с плато к Висле, как их догнала машина. В ней сидел командир Мерсье, начальник сектора, который предложил их подбросить. Это полностью развеяло дурное настроение Эрбийона. Доброжелательный начальник вез его в кабачок, который содержала красивая девушка. Что еще было нужно, чтобы жизнь казалась прекрасной?

Водитель затормозил перед низкой дверью; Клод и Жан вошли в бар. Вся меблировка состояла из двух длинных столов, покрытых обтрепанной по краям клеенкой, расшатанных скамеек и стойки. Поскольку там было темно, они не сразу разглядели лица двух посетителей, сидевших в глубине зала. Однако один из них встал, помахал рукой, и они узнали унтер-офицера Брюлара. Рядом с ним курил Дешан.

За две недели, прошедшие со времени их стычки, калека сумел оценить сдержанность Мори, и его враждебность растаяла. Жан решил воспользоваться случаем и примирить их окончательно. Он взял Клода под руку и повел к своим товарищам.

Дешан приветливо сказал:

— Что будете пить? Брюлар празднует, его повысили до сержанта.

Эрбийону нравилось грубое и печальное очарование этого места, его приземленная теплота, то, что здесь можно было расслабиться телом, ни о чем не думать, а только наливать и пить. Мори смотрел на него с удивлением. Он не мог понять, как этот парень, чью тонкую чувствительность он уже успел оценить, мог получать удовольствие от столь грубого, плохо пахнущего места, от этих разговоров. Ему было страшно не по себе. Все казалось ему отталкивающим и враждебным, начиная с липких литографий, кончая красным вином, поглощаемым без всякого повода жадными глотками.

Восклицание Дешана еще больше усилило его ощущение дискомфорта.

— Вот, наконец, и ты, Флоранс!

На пороге кабачка только что появилась крупная девушка с растрепавшимися от быстрого бега белесыми волосами и накрашенными губами. Ее синий свитер вздымался на упругой и чуть трепещущей груди, из-под очень короткой юбки были видны ноги в штопаных шелковых чулках, местами и вовсе порванных и обнажавших кожу. Казалось, что с калекой она была знакома с давних пор, подошла к нему и села рядом.

Дешан притянул ее к себе за затылок. Деревенское благодушие слетело с его лица и ослепилось примитивным желанием. Блеск глаз, подрагивание губ свидетельствовало об этом настолько явно, что Мори, словно став свидетелем любовного обладания, смущенно отвернулся.

— Мне необходимо составить один рапорт, — сказал он. — Я должен вернуться.

Эрбийон, поднявшись одновременно с ним, зарылся губами в волосы на затылке девушки.

Они молча шагали по улочкам небольшого городка, оживленным штабными автомобилями. Не глядя на Эрбийона, Мори вполголоса спросил:

— Как вы можете целовать женщину, которую обнимает другой?

— Да ведь Дешан не ревнив в отношении Флоранс!

— Охотно верю. Но разве вас самого это не отталкивает?

— Почему, собственно? У нее приятная кожа.

— Которая принадлежит всем?

— В тот момент — только мне, — сказал Эрбийон.

— Но ведь, наверное, существует та женщина, которую вы любите? — спросил Мори.

— Разумеется.

Очаровательный призрак Денизы возник перед Жаном, шагавшим по грязной дороге.

— И вас это ничуть не смущает, — удивлялся Клод, — когда вы мысленно обращаетесь к ней после того, как ласкали другую?

Эрбийон подумал и воскликнул:

— Нет, ничуть не смущает!

Одно воспоминание заставило его улыбнуться. Желая, скорее, доказать искренность своих слов, чем похвастаться своими успехами, он рассказал о случае, который с ним приключился в поезде через несколько минут после того, как он расстался со своей любовницей.

Мори слушал его с изумлением, окрашенным смутной завистью. Каким неиспорченным был этот мальчик, понимавший в любви только физическое наслаждение, и как в своем наивном тщеславии по поводу этого везения он хранил гордое простодушие! Эрбийон тем временем захотел объясниться, чувствуя неодобрение своего товарища.

— Не думайте, что я способен понять лишь физическую чувственность, — сказал он. — К разным женщинам и относишься по-разному. Одни вызывают желание, другие — нежность.

— Да, — задумчиво обронил Мори. — Древний миф Платона: Афродита земная и Афродита божественная.

— Совершенно верно, и обе властвуют надо мной.

— Вот как! Нет, я не могу этого принять, — воскликнул Клод. — Вновь и вновь повторять действия, не подкрепленные глубоким чувством, — это истощать богатство истинной любви, данной нам свыше.

Он вздрогнул и внезапно тоном одержимого идеей «фикс» больного, который Эрбийон уже слышал, спросил:

— А как вы думаете, такую любовь можно ли встретить у женщины?

Не дожидаясь, пока сбитый с толку стажер ответит, он продолжил низким, монотонным и печальным голосом:

— У меня есть жена, молодая жена. Она — самая содержательная и самая большая моя книга, книга моего счастья. Она для меня — нежная подруга. Но я всегда жил за рамками своего желания. Кому-то может показаться, что способность приспосабливаться, естественный инстинкт, присущий каждому, меня подводит. Я все делаю слишком осознанно, то же самое происходит со мной и в любви. Я безнадежно ищу в любимых глазах ту искорку, тот трепет, которые могли бы меня успокоить, и не нахожу их. Чтобы их пробудить, для меня все средства хороши, даже самые нелепые.

Дорога шла в гору, ветер дул в лицо. Он остановился и заговорил быстрее:

— Только не смейтесь! Я сейчас среди вас именно по этой причине. Однажды в мой окоп зашел летчик. Он был таким чистым, его сапоги блестели, и даже в моих искушенных глазах он обладал тем таинственным престижем, который дают человеку крылья. Я подумал, что если стану таким, то у меня будет больше шансов понравиться. Но вы только на меня посмотрите. Эта элегантная форма, которая на вас сидит так естественно, на мне выглядит насмешкой. Я здесь уже две недели, а до сих пор еще не сделал ни одного вылета. Товарищи принимают меня плохо. Сегодня утром я не получил письма.

Последней фразой, выделенной им особо, Мори открывал глубокую причину своих душевных излияний, которые, несмотря на то, что с каждым днем их отношения становились все более тесными, ошеломили Эрбийона. Так вот какое банальное горе скрывалось за этим незаурядным и переполненным тончайшими мыслями лбом. К большому дружескому расположению молодого человека добавилось легкое презрение. Он был еще не способен понять, что можно страдать из-за женщины.

Они пошли дальше. Ветер расчистил небо от облаков, которые теперь внушительной когортой неслись на восток.

— Скажите, ответьте мне, — нервно спросил Мори. — Вашу любовницу можно назвать загадочной? Случается ли ей внезапно замыкаться в себе, молчать, что бывает даже хуже скандалов? Не кажется ли ее любовь слабеющей, затененной неясными мечтаниями? Приходится ли вам читать в ее глазах раскаяние или невыносимую жалость?

Тогда, словно желая отомстить за такой настойчивый допрос, за разочарование, вызванное в нем Клодом, а также лелея смутное желание продемонстрировать внимательному собеседнику всю полноту своего счастья, Эрбийон образу, нарисованному Мори, штрих за штрихом противопоставил портрет Денизы, так как он его видел.

Он описал изумительную радость, сопутствующую их встречам, ее легкий веселый нрав, ее свежесть, изобретательность, с гордостью рассказал о ее непринужденности и, наконец, о порыве, приносящем ее к нему.

Каждое его слово еще больше вгоняло Мори в тоску.

— Довольно, — пробормотал он. — Все это ни к чему. Вы слишком молоды.

С ними поравнялась машина эскадрильи.

— Господин лейтенант, — обратился к Мори шофер, — в связи с прояснением погоды капитан ожидает вас и лейтенанта Дешана.

— Он у Флоранс, — крикнул Эрбийон.

— Я туда и направлялся, — ответил шофер с понимающей улыбкой.

Тели уже приказал выкатить самолеты обоих пилотов. Заметив Клода, он издалека закричал:

— Вы, Мори, прокатите меня до линии фронта.

Эрбийон в очередной раз им восхитился. Подобно тому, как с вновь прибывшими наблюдателями он всегда летал на линию фронта сам, избегая подвергать своих товарищей опасностям полета с еще неопытными новичками, так и наблюдателей он никогда не доверял новому пилоту до тех пор, пока сам не проверит их мастерство и отвагу. Таким образом все опасности этих первых летных часов, когда ненаметанный глаз слишком поздно замечает смертоносного противника и неприученные руки с трудом управляют самолетом и пулеметами, были его привилегией.

— Обедайте без нас, — продолжал Тели, обращаясь к Жану, — и скажите Дешану, чтобы догонял нас над Дорогой Дам.

— Вы не позволите мне полететь вместе с ним, господин капитан?

— Нет, господин стажер, он числится в экипаже с Живалем. Вы пока не заслуживаете другого пилота, кроме меня.

Все только приступили к еде, когда вошел Дешан в своей меховой куртке.

— Моя тачка барахлит, — раздраженно сказал он. — Будет готова только через полчаса.

Съел он мало и все время ворчал:

— Дорога Дам — дурное местечко. Новичок не сумеет оттуда вывернуться.

— Да успокойся ты, — сказал Марбо. — В каких только переделках Тели не побывал.

— Да, но тогда рычаг управления он держал в своих руках.

Не в состоянии усидеть на месте, он отправился на летное поле. По звуку мотора, раздавшемуся над крышами бараков, все поняли, что он улетел.

После обеда Марбо, как обычно, направился к двери, чтобы закурить свою трубку. Старый капитан Ройар, который никак не мог приспособить свою память к причудливым сигналам азбуки Морзе, расположился возле аппарата беспроволочной системы связи. Новий, Шаренсоль и «доктор», обычно игравшие с Тели в бридж, попросили стажера заменить капитана на время его отсутствия.

В этот момент Марбо позвал их.

— Идите-ка сюда, посмотрите, Мори возвращается.

— Как-то странно он летит, — сказал Новий. — Слишком рано сбросил газ.

Самолет снижался медленно, почти незаметно, как будто пилот боялся слишком быстро потерять высоту.

— Наверняка у них какие-то неполадки или еще что-нибудь, — сказал Марбо.

Крик радости вырвался у них, когда они увидели, как из приземлившегося, наконец, самолета, выпрыгнули Тел и и Мори. Капитан оживленно заговорил:

— Приземление очень хорошее, но там вы слишком поздно сделали спираль. Поэтому они нас и задели.

— Вас что, подбили? — спросил Марбо.

— Классно, — весело отвечал Тели, — четыре «фоккера» над нами. Они пробили нам радиатор. К счастью, мы были высоко и Мори возвращался как настоящий парусник.

— Повезло ему, — сказал Эрбийон. — Сражение при первом же вылете.

— Не огорчайтесь, молодой человек, — заметил Марбо. — На вашу долю еще хватит убойных снарядов, и, встретившись с ними, вы не станете больше собой гордиться, я вас уверяю.

— Пошли есть, — воскликнул Тели. — Я умираю от голода, а остальные…

Вдруг он остановился.

— А где Дешан?

— Он вылетел тебе навстречу всего четверть часа назад, из-за какой-то неисправности в моторе.

— Он натолкнется на патруль. За кого-нибудь другого я бы волновался, но у него зоркий глаз.

В столовой он заметил розданные карты.

— Начинайте партию, — сказал он. — Эрбийон, поиграйте пока за меня и смотрите не подведите.

Стажер выиграл и, очень довольный, вставая, сообщил об этом капитану.

— Отлично, мой мальчик, — ответил тот. — А теперь дайте-ка и мне побороться за собственную удачу.

Садясь на свое место, он сказал:

— Дешан, наверное, еще меня там ищет.

Пока игра шла своим чередом, Эрбийон подошел к Мори:

— Ну, как впечатления после первого боя? — спросил он.

Клод уже, было, заговорил, но внезапно передумал и с мягкой улыбкой пробормотал:

— Простите меня за то, что я не дам вам ответа. Сначала я хотел бы рассказать о них кое-кому другому.

Жан вернулся к столу, где шла игра в бридж. Тели играл с тем пылким и ребяческим задором, с которым делал абсолютно все: исполнял ли кадриль эскадрильи или сражался. Его запал, как обычно, задавал тон остальным, и партия вместе с ним казалась более живой и более занятной.

Марбо, карауливший у двери, вмешался в разговор:

— Смотри-ка, Тели, Дешан не возвращается. Складка легла на лоб капитана, но он сказал:

— Он уже целую неделю не вылетал, ему хочется проветриться.

Вызывающее везение сопутствовало Новию, и Тели решил во что бы то ни стало его обыграть. В этой борьбе час пролетел незаметно. Скатерть медового от солнца цвета внезапно потускнела. Глаза обратились к небу. На него беловатыми клочьями наползали густые тучи.

— Дешан скоро вернется, — машинально сказал капитан.

Однако голос прозвучал как-то странно и удивил его самого. Он выдавал беспокойство, которое до сих пор им не осознавалось и которое Тели почувствовал также явно у других. Тем не менее никто из них этого не показывал. В эскадрильи знали, что говорить о несчастье — значит его притягивать.

Они опять углубились в игру, но, охваченные глухим беспокойством, сидели как на иголках. Пальцы судорожно вцепились в карты.

— Почти ничего не видно, — вдруг сказал «доктор».

— Вечер наступил очень быстро, — ответил Эрбийон.

— Это из-за того, что мы поздно пообедали, — заметил Шаренсоль.

Они опустили головы, чтобы как-нибудь невзначай, пусть даже взглядом, не обменяться мыслью, которая, как все понимали, была их общей. Все знали о непреодолимом отвращении Дешана к полетам в сумеречном мареве, и при этом никто, даже издалека, не слышал рокота его самолета.

Тишина нарушалась только упражнениями капитана Ройара на манипуляторе. Тели, обернувшись к нему, очень тихо сказал:

— Не могли бы вы перестать, старина. А то ваши позывные можно принять за сигнал тоски.

Затем, обращаясь к игрокам, лихорадочно добавил:

— А вы что притихли? Мы еще не закончили. «Доктор», делайте ставку.

Лица вновь склонились над картами, расположенными в виде веера. Тем временем и последние просветы затягивались. Крупные капли дождя, как в гонг, застучали по железной крыше.

— Эрбийон, подойдите ко мне, — сказал капитан.

И прошептал ему на ухо:

— Позвоните, только не отсюда, а из кабинета, позвоните на батареи, в наблюдательные пункты, в штаб армии, везде, и попробуйте что-нибудь узнать.

Когда молодой человек вернулся, комнату уже освещали электрические лампочки. Несмотря на то что Тели не произнес ни слова, все глаза слишком пристально всматривались в Жана.

— Они ничего не знают, — сказал он, сопроводив свои слова жестом, который ему не удалось сделать беззаботным.

— Тели, их было четверо? — спросил Марбо вполголоса.

Капитан не ответил. В столовую прокралась смерть.

Однако Новию, которого обуял ужас, захотелось переключить внимание.

— Без шанса на успех, — сказал он.

А Шаренсоль ответил:

— Двойка треф.

Стажеру показалось, что всем не хватало воздуха, но дверь открыть они были не в силах. В ночи бушевала гроза.

Поскольку другого занятия они не нашли, то партия продолжалась.

Два дня подряд они сидели в бараке, ходящем ходуном от бури, с завываниями свирепствовавшей на плато. Ветер разворотил крыши ангаров. Чтобы пройти по летному полю, приходилось сражаться с ним, словно с течением полноводной реки.

Все эти два дня Тели ждал новостей о Дешане. Он любил его глубоко, сильно, конечно же с менее трогательной нежностью, чем Бертье, но более крепкой любовью, потому что она основывалась на тысячах воспоминаний о совместных попойках, разведках, сражениях, на осязаемой и ежедневной основе трехлетней жизни в эскадрильи.

Перестав надеяться, он приказал вывесить в столовой следующее обращение:

«При первом же просветлении — патруль из пяти самолетов. Искать боя».

Марбо прочел этот приказ первым и пошел к Тели.

— Ты хочешь отомстить за Дешана, это так? — спросил он.

Капитан промолчал, тогда он продолжил:

— Это не наша обязанность. Мы не истребители.

— Что, дрожишь, Желатин? — зло ответил Тели.

Толстый капитан пожал плечами.

— Тебе отлично известно, ради полезного дела я сделаю все, что нужно, — сказал он. — Но ты зря решил рисковать своей и нашими шкурами из-за горечи потери.

Брови капитана дрогнули, но он сдержался.

— Ты прав, — заметил он. — Я возьму добровольцев. Но заранее тебя предупреждаю, что ты не полетишь. Я возьму Эрбийона — он не так устал.

— Два безумца вместе. Всего хорошего.

Тели, видя, как его крупная фигура осторожно протискивается в узкую дверь, воскликнул:

— Марбо, послушай. Ты прав, и я прав. Мы не в обиде?

Толстяк посмотрел на него долгим взглядом своих маленьких живых глаз.

— Должно быть, ты действительно взволнован, мой бедный дружище, раз извиняешься передо мной, — сказал он.

Он похлопал капитана по плечу, что для него являлось выражением самого глубокого волнения. Однако так и не согласился принять участие в патруле.

На следующее утро, когда на заре ординарец пришел его будить, Эрбийон подскочил от радости. На этот раз он полетит сражаться.

В спешке он не стал одеваться и влез в свой меховой комбинезон прямо в пижаме. В столовой он увидел Тели, выбритого, начищенного, блестящего, словно готового отправиться на праздник. На столе лежали ломтики холодного мяса и стояли стаканы, наполненные розовым вином.

Мягкий бриз, еще пропитанный свежестью и ароматом ночи, овеял их лица. Снаружи первые проблески дня в тишине, окутавшей мокрую землю, спорили со мглой. Никакая трапеза, казалось Эрбийону, не могла соперничать с этими небольшими ломтиками, с этим терпким вином, которые он делил с героем в ожидании дня и в преддверии славы.

На летном поле гудели пять самолетов. Чудовищный звук работавших моторов растревожил мягкость нарождающегося утра. Воздух вокруг них содрогался. Небо своей нежностью напоминало цветок, — таким оно бывает лишь в те минуты, когда солнце касается его самыми первыми лучами. Механики напевали, винты грохотали так, словно пьянели от собственной мощи.

Эрбийон позабыл обо всем, ощутив блаженство быть здоровым, сильным и взлетать в лазурную высь одновременно с утренней звездой.

Самолет капитана первым набрал высоту, и Жан увидел, как коричневыми ракетами вслед за ними оторвались от земли и товарищи. Затем, сгруппировавшись в треугольник, они направились к линии фронта.

Опьянение от полета для Эрбийона было еще внове. Исполинское дыхание мотора, винтовой вихрь, порывы ветра, — все это оглушало его многозвучной и грубой симфонией, отдельные голоса которой он только начинал различать.

Оттого, что он вот так парил в небесной тишине, видел, как из-за горизонта выплывает красное солнце, и истребителем летел на линии противника, грудь его переполнялась непередаваемой гордостью.

Для полного счастья ему не хватало только битвы, навстречу которой так рвался капитан, треска пулеметов, а уж в победе и в славе он был уверен. Он тревожно огляделся вокруг в надежде увидеть крылья с черными крестами.

Только все напрасно. Они уже долго бороздили воздушные просторы, но небо, по прозрачности своей способное соперничать с драгоценным камнем, по-прежнему было пустынным. Эта разведка неминуемо должна была закончиться так же мирно, так же пошло, как и остальные его вылеты.

В надежде позабыть о своем разочаровании, он погрузился в созерцание пейзажа, пытаясь выделить в переплетении рвов, окрашиваемых в сиреневый цвет косыми лучами восходящего солнца, те, которые капитан попросил его запомнить для предстоящего корректирования огня. Однако его еще плохо натренированные глаза никак не могли установить между линиями противника четкую границу.

Он увлеченно работал над этим, пока резкий толчок не отбросил его к борту кабины. Самолет, выпуская перед собой красную полосу, пикировал.

«Капитан стреляет по немецким окопам», — подумал Эрбийон.

Теперь самолет то летел перпендикулярно земле, то выравнивался, резко бросался ввысь и опять пикировал, яростно кидая Эрбийона во все стороны, отчего он ударялся плечами о туфель.

Стажер, привыкший к тому, что капитан подобным образом с ним забавлялся, со спокойным сердцем переносил этот высший пилотаж.

Наконец самолет вновь обрел устойчивость, и капитан, повернув к Эрбийону радостное лицо, показал ему на точку позади хвоста биплана.

Жан не заметил ничего, кроме того, что все самолеты сопровождения куда-то исчезли. Он решил, что капитан его спрашивает, не страшно ли ему продолжать разведку в одиночку, и в ответ он изобразил беззаботный жест.

Однако внезапное исчезновение самолетов заставило его об этом задуматься.

«Может быть, пока капитан развлекался, заставляя меня приплясывать, — размышлял он, — с товарищами что-нибудь произошло?»

И пришел к выводу:

«Нужно будет попросить его больше так не шутить. Он мешает мне вести наблюдение».

В этот самый момент Тели сильно накренил самолет, и Жан заметил, гораздо ниже, другой самолет, который, казалось, несся в немецкий тыл. Его сердце бешено забилось: «фоккер»!

Энергичным движением он направил турель и свои пулеметы на врага и выстрелил. Пули просвистели довольно близко от самолета, но очередной вираж Тели оставил его вне поля видимости.

«Ах, если бы только он дал мне продолжить, — подумал Эрбийон с отчаянием, — я бы его сбил».

Когда капитан приземлился, три другие машины уже стояли на летном поле. Как только они выбрались из своих кабин, Тели сказал Эрбийону:

— Ну как, вы довольны, что участвовали в сражении?

Стажер, подумав о нескольких выпущенных им очередях, ответил:

— Да разве же это сражение — это ерунда!

Капитан посмотрел на него с искренним восхищением.

— Похвально, новичок! Семь самолетов у нас на хвосте и один сбитый, а вам все мало!

У Жана зародилось смутное беспокойство, которое и помешало ему ответить.

Капитан, казалось, действительно не шутил. Тем временем к ним подошли остальные экипажи, и стажер услышал, как Брюлар воскликнул:

— Мы их сделали, господин капитан, здорово, правда!

— Да, — ответил Тели. — Их сбили Новий и Виранс.

Эрбийон, совершенно опешивший, никак не мог поверить в свое невезение. Выходило, что эквилибристика капитана вовсе не являлась испытанием, а состояла из необходимых для сражения фигур, а его товарищи, обрадовавшиеся внезапной атаке, выполнили всю достойную славы работу, тогда как он, углубившись в созерцание пейзажа, не смог провести наблюдение; находясь среди этих танцующих самолетов, он так ничего и не заметил. Его лицо покраснело от стыда, но никто этого не заметил, так как он еще не снял свой шлем.

Подавляя чувство неловкости, он уже начал было участвовать в общем разговоре, как на землю сел последний самолет. Из него вылез «доктор» и подбежал к собравшимся у ангаров офицерам. Его губы кривились от комической ярости. Приблизившись к ним, он воскликнул:

— Какое животное среди вас чуть было меня не подбило?

Никто не ответил, а Эрбийон едва не лишился чувств. Он уже не мог утешать себя даже тем, что спугнул противника; он стрелял в своего товарища.

Тем временем капитан, указывая на него и обращаясь ко всем, говорил:

— А наш Эрбийон — храбрец. Стычка была нешуточная, а он даже глазом не моргнул.

ГЛАВА V

Вечером, когда Мори по привычке после ужина пораньше ушел к себе в комнату, Тели собрал всех наблюдателей.

— Необходимо заменить экипаж Дешана — Живаля, — сказал он. — Вы, Ройар, Шаренсоль, Эрбийон — три сводных наблюдателя. Сержант Дюшен и капрал Бошо, как новые пилоты, еще не готовы. А вот Мори стоит бывалого волка. Кто хочет летать с ним? Сначала, разумеется, слово старикам.

Он посмотрел на Ройара в уверенности, что старый солдат не замедлит выразить желание, но тот ограничился тем, что дернул себя за ус, да так, что чуть его не выдрал. Тели удивленно перевел взгляд с его худого лица на других. На всех лицах он прочел одинаковое замешательство.

Марбо, с интересом наблюдавший сцену, пробормотал:

— Они не хотят, это ясно. У него вид неудачника.

Капитан яростно выругался, однако было слишком поздно. Толстяк лейтенант дал точную формулировку их инстинктивной неприязни, и Тели, которому была известна степень суеверия людей, ежедневно рискующих своей жизнью, понял, что ему непросто будет найти добровольца, который бы пожелал разделить с Мори его удачу. Тем не менее он все же попытался.

— Ты дурак, — холодно сказал он Марбо. — Мори такой же хороший пилот, как и я, мне бы хотелось обладать его спокойствием.

Ответа он не получил, и Жан почувствовал, что в сознании всех товарищей, да и в его собственном, пронеслись одни и те же мысли, жестокие, но непреодолимые: в первый же свой вылет Мори нарвался на неудачный бой, а попытавшийся догнать его Дешан погиб.

На фоне этого любые доводы выглядели бессильными, но никто не осмеливался в этом признаться.

— Мне бы хотелось парня помоложе, — пробормотал Ройар. — Девяносто лет на двоих — это многовато для такой развалюхи.

— А я пообещал Бошо, — сказал Шаренсоль, — мы с ним из одного полка.

Когда вошел Клод, он все еще продолжал говорить.

Как ни умел Тели владеть собой, он не удержался и подал товарищам знак. Тут и не такой чувствительный человек, как Мори, почувствовал бы, что стал причиной всеобщего замешательства. Он же физически ощутил удушье. Словно извиняясь, он торопливо пробормотал:

— Я забыл на столе свою книгу.

Он как-то неловко под обращенными к нему взглядами прошел по комнате и удалился, еще более сгорбленный и бледный, чем обычно.

Его появление не способствовало улучшению ситуации. Как можно связывать свою судьбу с человеком, само тело которого, казалось, притягивало к себе несчастье? Тели, тоже потрясенный, не знал, какой довод использовать, чтобы возобновить разговор.

Тогда Эрбийон решился. Появление Мори, для других просто подтвердившее их беспокойство, в молодом человеке оживило чувство уважения и жалости, которые он испытывал к Клоду. Его воображение слишком живо, чтобы он мог это вытерпеть, обрисовало ему тоску его друга, вновь жестоко исключенного из духовного братства, к которому он отчаянно стремился.

Разумеется, не с таким пилотом он мечтал участвовать в незабываемых боях. Однако его утреннее приключение напомнило ему о необходимости быть скромным, и, кроме того, не было ли это отличной возможностью проявить перед Тели храбрость, попросив для себя то, от чего отказались товарищи? Не в состоянии определить, что им движет в первую очередь — честолюбие или сострадание, — он заявил:

— Я войду в экипаж с Мори, господин капитан.

С этого момента Тели стал обращаться к Эрбийону на «ты».

Клод бросился навстречу вошедшему в его комнату Жану.

— Эта враждебность, это чувство неловкости все еще продолжаются?! — воскликнул он.

Эрбийон, засмеявшись, сказал:

— Чувство неловкости придет позже. А сейчас речь идет о том, чтобы прикончить ваше виски. Я становлюсь вашим бессменным пассажиром.

— Как? — пробормотал Клод, опешив.

— Очень просто, — ответил Эрбийон. — Мы с вами теперь — экипаж.

Слишком проницательные глаза всматривались в глаза молодого человека, и исполненным горечи голосом Мори спросил:

— Что, остальные предпочли отдать вас на мое попечение?

Затем, мягко и значительно, словно давая клятву, сказал:

— Они были правы.

Весна входила в свои права. При дрожащем воздухе и танцующем освещении Реймский собор с высоты казался более живым. Клод и стажер много летали.

Они вместе пережили предрассветные вылеты, когда дикий рев самолетов пробуждал новый день; возвращения в сумерках, когда, выключив двигатель, они медленно, вместе с последними лучами солнца опускались на землю; мирные дозорные вылеты, простые прогулки; сражения, когда одна и та же тревога, одна и та же надежда заставляла пульсировать кровь в висках. Они разделяли физические ощущения от резких ударов и радость от математической точности высшего пилотажа. Они научились синхронно чувствовать, не видя глазами, а лишь основываясь на интуиции, приближение противника. Не взирая на свирепые завывания вращающегося винта или ветра, заглушающих человеческий голос, они научились понимать друг друга с помощью знаков, и нередко Мори, повернувшись к товарищу, читал в его глазах ответ на собственные мысли.

Тогда они узнали, что же их товарищи подразумевают под словом «экипаж». Они были не просто двумя людьми, выполняющими одни и те же задачи, подверженные одним и тем же опасностям и получающие одни и те же награды. Они составляли единую духовную сущность, единую плоть с двумя сердцами, два инстинкта, налаженных на одну частоту. Их спаянность не ограничивалась кабиной самолета. Она продолжала действовать и на земле, — это были как будто тоненькие антеннки. По непобедимой привычке они наблюдали друг за другом и лучше друг друга узнавали. Они разве что не полюбили друг друга; они друг друга дополняли.

Их привычки и вкусы ничуть не изменились. Для этого они были вылеплены из слишком разного материала. Однако с этих пор между ними возникло невидимое и нерушимое, таинственное единогласие, которое там, в небе, в жарком воздухе, пьянящем и полном опасностей, заставляло их губы улыбаться или кривиться в тревожной гримасе.

Когда Жан отбывал в увольнение, Мори попросил его передать жене письмо…

Часть вторая

ГЛАВА I

Первый проведенный Эрбийоном в Париже день прошел не совсем обычно.

Посреди радостного общения с родными и привычных уху шумов перед ним вдруг всплывали лица товарищей по эскадрильи. Тели отдавал приказы, Марбо курил свою трубку, узкий затылок Мори склонялся над книгой. Неяркое солнце наводило его на мысль о тумане, который, должно быть, стелется там по земле и мешает наблюдению. Автомобильный запах напоминал ему запах самолетов.

Тем не менее говорил он много, с лихорадочным возбуждением, желая не обмануть окружающее его восхищенное любопытство. Однако удовольствие от этих разговоров портил какой-то неуловимый диссонанс.

От него ожидали рассказов, выстроенных в стройный литературный сюжет, подобно тому, как и его собственное воображение рисовало ему события перед отъездом на фронт. В глубине души его раздражала уступка, на которую ему пришлось пойти, чтобы оправдать надежду своих собеседников, желавших послушать о чудесах, и которая, помимо его воли, искажала истинную картину жизни в эскадрильи. Интересно, поверили бы они ему, если бы он честно описал ее, не опуская периодов безделья, и рассказал бы о том, что, полеты чаще всего протекали мирно? Грубая газетная патетика слишком усиленно вскармливала их воображение, и вряд ли оно могло удовольствоваться вот такой изумительной простотой.

Пока он нанизывал драматические завязки и развязки своих сюжетов, его неотступно преследовала фраза, сказанная Мори и не имеющая очевидного отношения к его словам: «Вы знаете, что такое штыковая атака? Это вопли, это тела, подхватываемые какой-то силой извне, страшная сухость в горле. Вот и все».

По мере того как подходил к концу этот первый день и Жан все полнее осваивал свои старые привычки, раздвоенность в его ощущениях проходила. А когда на следующий день в своей холостяцкой квартире он заключил Денизу в жаркие объятия, то по-настоящему ощутил себя в увольнении.

Его любовница не вскрикнула, увидев его, но она дрожала от такого сильного волнения, что Жан уже не узнавал ее легкомысленного личика. По биению своего сердца он понял, как любимо было им это тело и как дорога эта страстная головка.

Они долго друг другу писали, но, увидевшись, поняли, насколько оба изменились. Он удивлялся глубине ощущений, которые ему дарили поцелуи Денизы. Она же никак не могла поверить, что три месяца новой жизни сделали столь решительным этот еще нежный лоб и придали необычное, более проницательное и более задумчивое выражение его недавно еще совсем детским глазам.

Она приподняла свои растрепавшиеся волосы, чтобы лучше его рассмотреть. Под этим взглядом Эрбийон, наконец, ощутил себя таким, каким он и был там, на вокзале, когда Дениза провожала его на фронт, в образе, который постепенно изменялся, приобретая жизненный опыт. В присутствии своей подруги наивная слава вновь расправила над ним свои крылья. А когда между ласками он эпически и еще более лживо, чем когда бы то ни было, повествовал ей о своих полетах и битвах, рассказ показался ему вполне правдоподобным.

Следующие их свидания приглушили эту помпезность восприятия. Они перешли на тон, который был для них привычней, их любовь потекла своим чередом, в веселой игре, лишенной стыдливости.

Все свободное время Эрбийон проводил около Денизы. Она всегда была готова составить ему компанию. Иногда он высказывал радостное удивление по поводу ее исключительной свободы, но, не желая нарушать тайну, окутывавшую ее жизнь, она отвечала смехом, в котором гордая беззаботность свидетельствовала о том, что оделять ее нежностью — это право принадлежало исключительно ему. Тем не менее в эти самые моменты Жан улавливал в ее глазах беспокойство, которого раньше он не замечал, и — словно некий вопрос, который она не осмеливалась задать вслух…

Проснувшись однажды утром, Эрбийон ощутил некое сожаление. Его смущала мысль о том, что завтра его увольнение заканчивалось. К констатации этого неприятного факта добавилось воспоминание об одном еще не выполненном долге. Со дня на день он переносил срок передачи письма Мори, которое уже неделю лежало в кармане его походной куртки и дожидалось этого момента.

Он строго осудил себя и, поскольку вторая половина дня была у него занята свиданием с Денизой, он решил без промедления отправиться на квартиру своего друга.

Им тут же овладело нетерпеливое любопытство. Ему предстояло увидеть женщину, наполнившую жизнь Клода страстью и страданием. По его описанию Эрбийон представил себе строгое и бледное лицо, чистый лоб и таинственность всего ее образа.

«Вот было бы забавно, если бы я в нее влюбился», — сказал он сам себе, недоверчиво улыбнувшись.

Он обратил особое внимание на свою одежду, до исключительного блеска отполировал ботинки, за которыми он ухаживал сам, с тщательной небрежностью надел кепку и вышел, вполне довольный своей особой.

Горничная провела его в маленькую гостиную и попросила подождать. Комната, обтянутая очень светлым, золотистого цвета шелком, дышала радостным гостеприимством. Большие белые вазы были увенчаны огненно-рыжими коронами ноготков. Низенький диван покрывали подушки, обтянутые дорогой, но чуть поблекшей тканью.

Эрбийон стоял перед овальным зеркалом в старинной серебряной раме и любовался своим отражением, как вдруг услышал звук шагов, и сердце eго сжалось. Прежде чем он разобрался, в чем причина, на пороге появилась молодая женщина.

Жан не смог сдержать возгласа:

— Ден!..

Он узнал свою любовницу. Эта встреча показалась ему столь невероятной, что он засомневался. Он прореагировал на некое необычайное сходство, или же его глаза, слишком привыкшие к образу Денизы, видели ее повсюду.

Однако молодая женщина неподвижно стояла в проеме двери и голосом, несмотря на то, что он был еле уловим, именно тем самым голосом, который он боялся услышать, тихо сказала:

— Я тебя ждала.

Эрбийон медленно попятился назад, будучи не в состоянии отвести от нее ошеломленного взгляда. Он пытался с помощью какого-нибудь слова или жеста вырваться из душившего его оцепенения. Она, между тем, все еще неподвижно стоя в проеме, продолжала:

— Клод уже спрашивал меня, приходил ли ты.

Имя его друга на устах его любовницы. Письмо, лежащее у него в кармане… Признания на дороге Жоншери. Ласки в его холостяцкой квартире…

Все это приливами накатывалось в мозгу молодого человека, тяжелая оторопь связывала его по рукам и ногам, не давая пошевелиться, а гостиная утонула в тумане. Он пробормотал, словно желая убедить себя в том, во что он не мог поверить:

— Значит… Элен Мори.

Она опустила голову. Жан вытер пот со лба.

— Ладно, объясни, — глухо сказал он.

У молодой женщины сорвался жест бессилия: все было слишком очевидным. Тем не менее она сказала:

— Сначала по адресу, затем из его писем я узнала, что вы служите в одной эскадрильи. Я думала, что ты больше не находишься в неведении.

— Что? Ты могла предположить, что, узнав, я промолчу?

— Но ведь я же это сделала! — воскликнула Дениза.

Его охватила смутная гордость; в своем тревожном желании разобраться Жан проявил неосторожность… Он рассуждал только о самом себе.

— Как же мне было догадаться? Ты все от меня скрыла, вплоть до своего настоящего имени! Вплоть до самых малейших деталей.

— Но ведь он рассказывал тебе обо мне, я в этом уверена! — воскликнула она.

Взгляд любовника упал на молодую женщину так, как будто он никогда прежде не всматривался в ее черты. Его губы ошеломленно бормотали:

— Какими же глазами он смотрел на тебя? Он описывал тебя раз десять, и не разу у меня не возникло ни малейшего подозрения.

Он удрученно думал о чудовищной ошибке своего друга, не знающего, что у женщины — сто лиц и все они подлинные, так как не она создает их, а те, кто смотрят на нее любящими глазами.

Воспользовавшись его молчанием, она порывисто кинулась к нему и своими обнаженными руками обвила его шею:

— Поцелуй меня, Жан, — взмолилась она.

Каждый нерв Эрбийона дрожал от возмущения. Так что же, Дениза воображает, что, как только рассеется первое удивление, он овладеет ею, как и прежде? Он резко расцепил ласкавшие его руки и жестким голосом сказал:

— Послушай, ты что, разве не знаешь, как он тебя любит?

Черты молодой женщины помрачнели от унижения, но она захотела подыскать этому отказу лестное объяснение.

— Ты ревнуешь? — спросила она.

Лицо Эрбийона исказилось в дерзкой улыбке. Дениза же никак не хотела понять, что его охватил жгучий стыд, похожий на тот, который возникает при внезапно выявленном кровосмешении; чувство, сотканное из уважения, жалости и братства по оружию, теперь было навсегда осквернено, разрушено! А она в тот самый момент, когда он это осознавал, осмеливалась соблазнять его своим телом, волнующие очертания которого под полураспахнутой одеждой он узнавал с какой-то странной ненавистью.

Ему почудилось, что жалкий призрак Мори находится здесь и слушает их диалог; и все в нем: его юная преданность, еще не знакомая с компромиссами, и его чувство товарищества, обостренное жизнью в эскадрильи, гордостью за доверие, оказанное ему человеком, превосходящим его в интеллектуальной утонченности, и его пылкая натура, не допускавшая приспособленчества, — все содрогнулось от яростного негодования.

— Да, речь идет о ревности! — воскликнул он. — Но лучше бы уж было так, в тысячу раз лучше, ты слышишь? Как я теперь туда вернусь?

— Ах, так, значит, ты о нем думаешь! — воскликнула Дениза. — А я для тебя уже больше ничего не значу! А может быть, ты не знал, что у меня есть муж?

Эрбийон чистосердечно ответил:

— Я думал, что он в тылу.

— Почему?

— Из-за его возраста.

— Кто тебе о нем сказал?

Он не нашелся, что ответить. Она торжествующе продолжала:

— Значит, из-за простого предположения, которое ты никогда не проверял и которое к тому же ничего не оправдывает, себе ты находишь оправдание, а меня ты осуждаешь из-за того, что случайно столкнулся с Клодом.

Всплеск глухой злобы заставил его отвлечься и не развивать дальше своего преимущества.

— Какого черта он пошел в авиацию? — воскликнула она.

— Замолчи! — сказал Жан. — Чтобы понравиться тебе.

— Надо было додуматься!

Жан не догадывался, что только примитивной, иступленной любовью к нему можно было объяснить этот бунт Денизы против решения, грозящего отдалить его от нее. Он же увидел в нем одну жестокость, которая вывела его из себя.

— Вижу, что действительно совсем не знал тебя, — холодно сказал он.

— Да, из-за того, что я смеялась, чтобы было весело тебе, из-за того, что я не хотела, чтобы твою душу что-нибудь омрачало, ты вообразил, что я так же, как и ты, играла в любовь.

— Да пойми же ты, наконец! Твой муж любит меня, как брата.

. — Ты бы об этом не думал, если бы сам меня любил, — сказала она очень тихо и, обессилев, опустилась на диван.

Ее гнев рассеялся. Слезы заволокли глаза. Эрбийон никогда раньше не видел, чтобы она плакала. Он вдруг почувствовал себя растерянным, опустошенным. Не был ли он излишне грубым? В чем была виновата она? Он уже больше ничего не знал, кроме того, что не мог позволить этой женщине плакать.

Он нежно поцеловал ее волосы, а потом, опустошенный, сел рядом с ней. Они долго сидели молча. Дениза как-то неловко прикрыла свой пеньюар, который сползал, обнажая грудь. При виде этого движения, исполненного робкой стыдливости, которая в восприятии Жана так плохо увязывалась с образом его любовницы, он испытал потрясение от жалости к ней, к себе самому и к Клоду.

Угадывая в его глазах острую боль, она с задумчивым удивлением спросила:

— Значит, ты так его любишь?

Он тяжело склонил голову, увидев, что и она тоже переживает невидимое присутствие Клода.

Что тут ответить? Разумеется, чувство, которое он теперь испытывал к Мори, ничем не напоминало ту гордую дружбу, окрылявшую его, когда он пересек порог этой гостиной. К нему примешивалось отвращение, делавшее его гротескным, уродливым. Это было так тяжело, так невыносимо, что он встал. Дениза даже не попыталась его удержать.

— Ты уходишь, Жан? — спросила она.

И после продолжительной паузы добавила:

— Навсегда?

Он посмотрел на нее безжизненным взглядом и прошептал:

— Я уже ничего не знаю.

Он вышел на улицу. Лица прохожих казались прозрачными, машины ехали бесшумно; он слышал только звон в ушах. Он брел наугад среди теней, да и сам ничем от них не отличался.

Какое-то смутное воспоминание все же заставило его ускорить шаг. Ему хотелось пообедать пораньше, потому что потом у него было назначено свидание. Но с кем? Тут его кольнула мысль: его ждала Дениза.

Уличный шум, до сих пор заглушённый каким-то неведомым чародейством, тотчас заполнил его голову. Шедшие ему навстречу мужчины и женщины вновь обрели нормальную плотность и телесный цвет. Вновь оказавшись среди живых, он испытал настолько полное облегчение и до такой степени обо всем забыл, что мысль о том, что скоро он увидится со своей любовницей, показалась ему приятной. Он представил ее себе такой, какой она была еще вчера, вспомнил ее гармоничные и легкие движения, увидел, как она улыбается, потягивается в пылкой истоме, любовался беззаботностью ее серых глаз.

Вдруг этот образ показался ему выплывшим из далекого прошлого, и на память пришла комната, из которой он только что вышел. А на месте вспомнившегося ему лица возникло новое — тревожное, растерянное, имевшее с предыдущим лишь чисто внешнее сходство. Он попробовал стереть его. Не получилось. Новое видение уничтожило первое, приклеилось к нему, подобно маске, сначала неподвижной, а потом ожившей. Он понял, что никогда больше не увидит того лица, которое так долго оставалось нетронутым, им любимым, и подумал о том, что всего одного утра оказалось достаточно, чтобы уничтожить это лицо, хотя ни единая его черточка не изменилась.

Родители, видя его таким расстроенным, решили, что он грустит из-за своего предстоящего отъезда. Желая развеять его тоску, они притворились веселыми, вот только радость не светилась из их глаз, а он, чтобы их успокоить, тоже сделал вид, что ему весело.

Надо сказать, что мысль о предстоящем ему ничем не занятом вечере его ужасала. Он чувствовал, что не может читать. Гипнотическое время баров было еще далеко. Его взгляд пересекся со взглядом брата, восхищенно наблюдавшим за каждым его движением.

— Что ты делаешь после обеда, Жорж? — внезапно спросил он у него.

— Иду в лицей, ты же знаешь.

— Нет, ты останешься со мной. Завтра я уезжаю, а у нас даже не было времени поговорить.

Он знал, что в этом неожиданном отгуле ему не могло быть отказано, раз он о нем просил, чтобы заменить то, чем были наполнены все его дни, ему была необходима нежность ребенка, беззаветно ему преданного и чуть ли не влюбленного.

Несмотря на возражения отца, он повел Жоржа в кафе, заказал ему ликеры, обращался с ним, как с равным. Он как о легенде рассказал ему о Тели, поскольку был уверен, что брат поймет его лучше, чем кто бы то ни было. Расспросил его о преподавателях, о приятелях. То, из чего состояла жизнь брата, было ему самому еще настолько близко, что интерес его был неподдельным, они смеялись над одними и теми же шутками, и одним и тем же возмущались.

Когда он отвез Жоржа домой, его боль чуть поутихла. Общение с ребенком облегчило эту слишком тяжелую ношу его мужского горя.

Весь вечер Эрбийону удавалось не думать о Денизе. Он поужинал со своими находящимися в увольнении товарищами по выпуску летной школы в Фонтенбло. Приехав со своих закамуфлированных батарей, подземных укрытий, они с восхищением слушали рассказы Жана о его вольной, полной комфорта и риска жизни в эскадрильи. Тысячи удобств, там казавшихся ему мелочами, по сравнению с участью его бывших сокурсников выглядели привилегиями. Ежедневная и смертельная опасность, которой приходилось расплачиваться, заставляла его с тайным и радостным высокомерием относиться к этим прикованным к земле парням, к этим работникам тира, как летчики их между собой называли, и весь род войск которых они надменно окрестили «ползунками».

Ужин, несмотря на полицейские предписания, как водится, закончился на заре, в атмосфере всеобщего опьянения.

Тем не менее, просыпаясь утром, первым образом, мелькнувшим в его еще затуманенном мозгу, был образ Денизы. Спор, который накануне ему удалось отложить, заявлял о себе вновь. Ему необходимо было кардинально изменить свое поведение с любовницей и Клодом. Как повести себя с последним, у него еще было время подумать, но по поводу Денизы следовало принять решение незамедлительно.

Они так и не объяснились: их последняя встреча протекала в бессвязных речах и импульсивных движениях. Мог ли он таким образом порвать связь, отравленное очарование которой он все время ощущал? Почему бы не увидеться с ней и нежно не объяснить, что им нельзя больше любить друг друга?

Однако под влиянием какого-то странного переворота в сознании те причины, которые накануне выглядели неопровержимыми, теперь показались ему малоубедительными, и, предвидя возражения Денизы, он уже заранее чувствовал себя обезоруженным. Ситуация предстала перед ним в новом ракурсе, он проанализировал ее не с точки зрения его отношений с Мори, а с той точки зрения, с которой смотрела на нее его любовница.

На ее взгляд, действительно, ничего не изменилось. То, что для него явилось душераздирающим откровением, Денизе в течение долгих месяцев служило основой для существования. Что она могла поделать с тем, что ее любовник и ее муж встретились в одной эскадрильи, прониклись друг к другу глубоким уважением, а работа в экипаже сплела их нервы в один узел и почему это должно было бы отдалить ее от Жана? Могла ли она разделить с ним его ужас перед подобной ситуацией, с которой она смирилась с самого начала и которой пользовалась без угрызений совести? Раз он не попытался побольше разузнать о ее жизни, раз ему было достаточно ее тела и ее смеха, кто же тогда дал ему право оскорблять ее чувство, тем более что он увидел, насколько оно сильно и как много причиняет ей боли?

Тем не менее он не мог смириться. Он знал об этом по внутреннему убеждению, а оно сильнее, чем любые доводы. Будучи не в силах объяснить его своей любовнице и боясь причинить ей страдание, он решил уехать, не повидавшись с Денизой. К тому же ему оставалось занять чем-то всего несколько часов, а уж там жизнь в эскадрильи поглотит его без остатка.

Этот последний день он провел в кругу семьи, весь во власти томной грусти, которая обычно следует за отречением. И пока они вполголоса беседовали среди сгущающихся теней, тень смерти скользнула мимо Эрбийона. В его памяти отдавались слова товарищей:

— Эскадрилья быстро обновляется.

— Чем дольше летаешь, тем больше сокращаешь свои шансы выжить.

За несколько недель, причем при затишье на фронте, он пережил гибель Бертье, Дешана, Живаля. Ничто не оправдывало его веру в неуязвимость собственного тела. Взрыва одного из тех снарядов, которыми каждый раз пестрела его воздушная дорога, было достаточно, чтобы его глаза навеки закрылись. Его судьба зависела от местонахождения немецкого снайпера, от случайного заклинивания пулемета, от каприза мотора.

Как хрупка была его жизнь и напрасна тревога, терзавшая его последние два дня! Как маловероятен был его шанс, а вместе с тем и шанс Мори ускользнуть от воздушных засад! Да и разве не могла бы решить в скором времени всех проблем их одновременная гибель?

В тот же момент неуемное, как инстинкт, желание жить заставило его выпрямиться. А поскольку смерть неусыпно его подкарауливала, то неужели он, вновь повернувшийся к ней лицом, не имеет права на все, и зачем отказываться от заведомо высшего подарка судьбы?

День клонился к ночи, ярче и грубее разжигающей пламя желания. Она поманила его к тому дому, дорогу к которому он открыл лишь накануне; только одного он боялся — что не застанет в нем Денизу.

Как только она увидела его дрожащий рот, его лихорадочно трепещущие веки, она бросилась в его объятия, как никогда ранее охваченная страстью и еще более прекрасная, чем всегда.

ГЛАВА II

Поезд вновь увозил Эрбийона по направлению к линии фронта. А он нежно и чуть свысока, как о младшем и совсем неопытном брате, думал о том, кто три месяца назад садился в этот же поезд.

Нетерпеливое ожидание приезда больше не сжимало его горло пьянящей тревогой. Вопросы, во время его первого отъезда казавшиеся ему самыми главными, больше перед ним не вставали. Он теперь знал, что в эскадрильи отвагой никого не удивишь, поскольку храбрый ты или нет, каждый честно выполняет свою опасную обязанность; он знал, что мастерство наблюдения стоило больше, чем безрассудная храбрость, что пуля по своей прихоти делала человека победителем или жертвой и что подвиги находились во власти удачи. Случайность, пассивным объектом которой он являлся, внушала страх, но ему больше не было за него стыдно; он сохранял уверенность в том, что, оказавшись в кабине самолета, сумеет собрать в кулак необходимое хладнокровие и всю свою волю для успешного выполнения задания.

Не предаваясь меланхолии, он продолжал трястись в поезде. Жизненный опыт избавил его от героических иллюзий, но вместо них появился вкус к комфорту, который был не менее приятным. На вокзале Жоншери его будет ждать машина с белым кроликом, талисманом эскадрильи. В своей родной комнате, стены которой его стараниями утратили былую мрачность, ординарец Матье разожжет керосиновую печку, веселившую его своим мелодичным потрескиванием. Проснувшись, он окажется в окружении товарищей. Столовая оживится смехом Тели, обрадованное лицо Марбо вытянется от удивления, когда он узнает, как Жан порастратился в увольнении; капитан Ройар, потеребив свой седой ус, извлечет из него какие-нибудь непристойные замечания.

Он возвращался в радушную и многочисленную семью, здоровую, грубоватую семью, состоящую из одиноких мужчин, где жизнь управляется элементарными законами поведения, не отягощенными чрезмерными условностями.

По мере того как путешествие приближалось к своему завершению, парижские образы, которые еще несколько часов назад так сильно волновали его, постепенно бледнели и становились едва различимыми.

На то, чтобы привыкнуть к жизни в увольнении, ему потребовался один день, фронт же принял его обратно еще до того, как он до него добрался.

На следующий день, когда первые после пробуждения мгновения еще держали стажера в плену грез, Мори осторожно вошел в его комнату. Действуя под влиянием каких-то бессознательных защитных инстинктов, Эрбийон закрыл глаза, но через полуприщур ресниц стал за ним наблюдать.

Клод остановился на пороге. Над халатом, скрывавшим недостатки тела, возвышалась его задумчивая, облагороженная утренним освещением голова. Он долго смотрел на Эрбийона. А его лицо, не зная, что за ним наблюдают, говорило о такой глубокой, такой благородной дружбе, что для стажера его выражение стало невыносимым. Угрызения совести, приутихшие было в последних ласках его подруги, ожили вновь, став еще острее. Ему захотелось крикнуть: «Вы не можете так на меня смотреть!»

Однако Мори робко закрыл дверь.

В ту же секунду Жан открыл глаза и трезво взглянул на то, что происходило. Он даже не мог оправдаться своим незнанием, потому что перед отъездом совершил сознательное и низкое предательство. Софизмы, которыми он себя в тот момент одурманивал, теперь, в этой комнате, состоящей из холодных линий и по стилю напоминающей келью, ничего не значили. Здесь все было четко, как сама жизнь в эскадрильи, и это обязывало рассуждать четко и ясно. Ситуация, которая в Париже казалась такой сложной, здесь сводилась к голым линиям.

Молодой человек твердо решил попросить капитана разбить их экипаж и, если потребуется, — обо всем рассказать Мори. Это было единственно честное поведение, и не исключено, что Клод даже смог бы его простить.

Он с готовностью представил себе эту сцену, основанную на взаимной честности и благородстве, и подумал, что она вполне отвечает той жизни, в которую он вновь вливался. Не усматривая в ней наивной, книжной и жестокой стороны, а видя одну только патетику, он встал, словно освободившись от бремени, окрыленный радостью от предстоящей встречи с товарищами.

Прием оказался именно таким, каким Жан его себе представлял. Отныне он являлся тем, кто прибыл вновь занять свое место за общим столом и в общей борьбе. Ему представили недавно прибывшее пополнение: Нарбонна, заменившего Дешана, и стажера-наблюдателя Мишеля. Он узнал, что Новий получил крест и тут же был вызван в министерство, что Брюлара ранили, а на Флоранс из Жоншери пало подозрение в шпионаже.

День потек быстро, его поглотили прежние привычки, в русло которых он вошел с приятным автоматизмом. В своей комнате он разложил новые, привезенные из увольнения вещи, книги, сходил на летное поле, зашел к унтер-офицерам, прочно закрепился в том стиле жизни, который ему предстояло разделить с товарищами на предстоящие четыре месяца, если только какое-нибудь происшествие, теоретически возможное, но инстинктивно сбрасываемое им со счетов, не положит ему конец.

А когда в сабо, в старой куртке, плохо скрывавшей его потрепанный свитер, он присел к стойке бара, где обслуживал вновь прибывший стажер, ему на память пришел первый разговор с Марбо, и он сознался самому себе, что толстяк-наблюдатель оказался прав и что в эскадрилье главными были не полеты, не отвага, не страх и даже не смерть, а комфорт и умение обустраивать свою жизнь.

Пока он курил, сидя со стаканом портвейна, к его плечу прикоснулась рука, нервное давление которой он сразу же узнал.

— Вы пьете один, мой плохой товарищ! — воскликнул Мори. — У вас не нашлось даже минутки, чтобы поболтать со мной.

Эрбийон неопределенно повел рукой, но упрек друга устыдил его. Он действительно избегал возможности остаться с Мори наедине, и это ему показалось неслыханной трусостью. Какой смысл было прибегать к таким мелочным уверткам, если ему так или иначе предстояло поговорить с ним начистоту?

Он ответил:

— Я откладывал наш разговор на вечер.

В его голосе слышалось усилие, прилагаемое им, чтобы выдержать взгляд Клода, и вызов, брошенный им самому себе. От Мори все это не ускользнуло, однако, зная за собой особенность болезненно остро, а подчас и ошибочно воспринимать чужие слова и поступки, он решил не придавать этому значения.

Вошли товарищи, привнеся своим появлением ту непринужденную веселость, которая создавала тональность этой большой комнаты, где обитала звонкая душа эскадрильи. Они одолели молодого человека шуточками, и он отвернулся от Мори.

Когда со стола убрали посуду, Тели спросил:

— Эрбийон, будешь играть в бридж?

Жан не знал, как ему поступить. Клод умоляюще смотрел на него. Неужели он опять станет оттягивать момент признания? Он решил не поддаваться этой слабости, уже ликовавшей от возможности отсрочки.

— Только не сегодня, господин капитан, — сказал он, — хочу пораньше лечь спать.

После такого ответа в его адрес посыпались лестные шуточки по поводу того, чем он занимался в увольнении, а он тем временем уже шел по коридору.

Пока они не вошли в его комнату, Клод, несмотря на то, что Эрбийон догадывался, что он дрожит от нетерпения, не сказал ни слова, словно не решался доверить свое волнение чужим стенам. Однако едва дверь за ними закрылась и прежде чем Эрбийон сумел придать своему лицу должное выражение и утвердиться в своем решении, Мори спросил:

— Ну, как вам Элен? Как она говорила с вами обо мне?

Видя эти широко раскрывшиеся глаза, это до такой степени напрягшееся тело, что казалось, будто какое-нибудь неодобрительное слово может его сломать, молодой человек почувствовал, что никогда он не наберется такой бесчеловечности, чтобы заговорить. Фразы, наедине с самим собой казавшиеся ему столь благородными, столь непринужденными, теперь комом встали в горле. Нет, видя подобную любовь, лучше было врать стойко, изворотливо и терпеливо, врать, как врет запутавшаяся в интрижках женщина, чем пусть по капле, но дать просочиться правде.

Он внезапно ощутил, насколько неосязаемо то полотно, из которого скроены все те умолчания, до сих пор казавшиеся ему подлыми. Его сердце наполнилось величайшим презрением, осознанием горькой грусти жизни, а он тем временем многословно, в бешенстве и опьянении от отвращения, которое сам к себе испытывал, описывал Мори достоинства его жены и ее любовь к нему.

Когда он закончил, внимательный взгляд Клода казался несколько удивленным.

— Она так меня любит? — спросил он.

— Я же вам говорю, — воскликнул Эрбийон.

Резкость его интонации задела Мори. Он ощутил, что слова стажера не принесли ему ни малейшей радости, которую он был вправе ожидать от них, и Жан догадался, что Клод не особенно ему верит.

Они бы не сумели точно определить природу своих ощущений, однако многие часы совместных полетов не зря наделили их тайной способностью взаимопроникновения.

Почти бессознательно Мори пробормотал:

— Вы ничего от меня не скрываете?

Эрбийоном овладело отчаянное желание выложить все начистоту. Но было поздно: уверенность в том, что он не в состоянии заговорить, засела в нем слишком прочно.

— Неужели ваша болезненная подозрительность распространяется теперь и на меня? — спросил он с натянутой улыбкой.

Никакой другой довод не возымел бы ни малейшего эффекта. Однако о честности Эрбийона и о его дружбе Клод имел такое высокое мнение, что к нему вновь вернулась полная открытость.

— А теперь, — сказал он с уважением, — расскажите мне о вашей подруге.

Жан вскочил. Раньше он умел обрисовать абстрактный и пустой образ Элен Мори. Однако соединить его с образом Денизы, для него еще таким живым, жарким от предательства и сладострастия, было выше его сил.

— Извините меня, я действительно страшно устал.

Он быстро вышел, и Мори внезапно стало очень холодно.

ГЛАВА III

— Еще один прибор! — воскликнул Эрбийон.

Мишель, который был младше него и следил за порядком на столе, не ответив, продолжал расставлять бокалы для шампанского.

— У нас высокий гость? — спросил Эрбийон.

— Я ничего не знаю. Это приказ капитана.

— Тогда давай пока выпьем по стаканчику.

Они выпили, и Мишель спросил:

— Тебе бы, конечно, хотелось узнать, по какому поводу все эти приготовления?

— Да ты ведь сам не знаешь.

— Не совсем так, только Тели запретил мне говорить.

— Сюрприз?

— Для некоторых.

На пороге появилась робкая фигура, с южным акцентом поприветствовала молодых людей. Это был Виранс.

— Капитан вызвал меня, — произнес он.

— Вы обедаете вместе с нами, — ответил Мишель.

Эрбийон и пилот посмотрели на него с одинаковым удивлением: унтер-офицеры всегда едят в отдельной столовой. Тем временем Мишель преспокойно продолжал:

— Капитан посоветовал мне увеличить порции. Похоже, старина, у вас неслабый желудок.

Вошедший в этот момент Тели услышал последнюю фразу.

— Не трогайте этого парня! — воскликнул он. — Виранс краснеет, как девица. Налейте-ка нам портвейна в большие стаканы. Эрбийон заплатит.

— Сегодня с утра, господин капитан, от тебя так и веет таинственностью, — сказал молодой человек.

В ответ Тели только крепко сжал ему плечо. Комната понемногу наполнялась людьми, и Жану показалось, что все лица, кроме Клода, выглядят заговорщически радостно.

— Давайте кадриль люкс, — воскликнул Тели.

Пока ботинки и сабо в бурлескном ритме молотили по доскам, Эрбийон подумал о том танце, которым встретили его. Половина из плясавших тогда уже погибли. Он отметил этот факт без грусти; наоборот, мысль об этом заставила его еще жаднее ощутить веселье, оживившее все тела, и поскольку Марбо, изнемогая от усталости, взмолился о пощаде, он потребовал сменить такт.

Затем все приступили к еде. Этот час они любили больше всего. Здоровые аппетиты, блестящие зубы, звучные шутки, — они приносили с грозящего гибелью неба голод по пище и смеху, суровую дружбу, желание жить в окружении тепла, которого за этим столом хватало в избытке; они сидели вокруг него плечом к плечу, поглощали пищу и одновременно что-то выкрикивали.

Капитан усадил Виранса рядом с собой, а Эрбийона — возле Мори, теперь самого старшего по возрасту пилота. В погребке эскадрильи хранилось несколько отборных сортов вин. Тели приказал принести из всех по очереди.

— Кто же это, интересно, угощает? — спросил Жан.

— Пей! — только это он и услышал в ответ.

Во всеобщем гомоне опорожнялись стаканы; питье разжигало веселье, а Эрбийону казалось, что все взгляды с налетом насмешливой нежности были обращены на него, Клода и Виранса. Это его интриговало, поскольку он предположил, что Тели за свой счет затеял какую-то невероятную шутку; однако крики, вино и эта радость, еще более экзальтированная, чем обычно, не давали ему ни времени, ни возможности углубиться в разгадывание.

Когда бокалы наполнились пенистым шампанским, гвалт моментально стих; все взгляды устремились на капитана, который, встав со своего места, вызвал:

— Мори, Эрбийон, Виранс, подойдите ко мне с бокалами в руках.

Они повиновались.

— Чокнемся, — сказал Тели.

Поставив на стол свой опустевший бокал, он достал из кармана три листка бумаги, наугад взял один из них и прочел:

«Выписка из приказа по армии: Эрбийон Жан Пьер, офицер-стажер, наблюдатель в эскадрилье № 39, 15 марта, под шквальным огнем противовоздушных батарей, успешно завершил сложное регулирование. 26-го, совместно с пилотом, сбил „драхен“. 2 апреля, атакованный двумя самолетами, отбил нападение и выполнил свою миссию».

Едва Тели закончил, как Марбо провозгласил:

— А мы все грянем дружеское ура, чтобы эта хибара задрожала.

Пока звенели стаканы, капитан неловко прикреплял крест на куртку Эрбийона. Он сильно уколол его в грудь, и Жан вдруг подумал:

«Чтобы его заслужить, я никогда не испытывал такой боли».

Теперь Тели читал приказ на имя Виранса, а офицер-стажер вернулся на свое место. В каком-то оцепенении он наблюдал за тем, как товарищи чокаются с ним своими бокалами. Машинально ответил на поздравления, ощущая при этом свою оторванность от группы окружавших его друзей и непривычное одиночество.

Итак, вот оно, то, о чем он мечтал, как о чудесном вознаграждении! То, что он с мистическим восторгом рассматривал на формах других людей! Тели, его начальник и товарищ, которым он восхищался, наградил его своей собственной рукой, а он не испытывал никакой гордости, даже ни малейшего волнения. А может быть, это чувство удивления сбивало радость, хотя должно было бы, наоборот, ее увеличить?

Однако стоило ему честно взглянуть на эту ситуацию, как он понял, в чем причина его поразительного безразличия: он вовсе не заслуживал этого креста или, по крайней мере, не совершил ничего из ряда вон выходящего, чтобы его получить. Он вспомнил слова приказа. Разумеется, они говорили о реальных событиях, но они подразумевали какое-то сверхусилие, яркое воплощение отваги, до которой и дело-то не дошло. Когда он все это взвесил, у него возникло чувство, будто он сплутовал.

Разумеется, он закончил регулирование в то время, как черные хлопья сжимали его так плотно, что ему показалось, будто он может их поймать, однако они выглядели настолько безобидными, что совершенно его не встревожили. Да, они с Мори подпалили привязной аэростат, но на небе не было ни единого самолета противника, так что это стало лишь упражнением по стрельбе в мишень. Да, он был обстрелян двумя немецкими истребителями, но удивительно неумело, а затем безо всякой причины вышедшими из битвы, предоставив ему отличную возможность беспрепятственно завершить разведку.

В таких вот обстоятельствах им посчастливилось не подпасть под влияние страха, не стать добычей взрывов и пуль, но ведь на всей широчайшей линии фронта каждый из его товарищей при каждом вылете делал то же самое. Так, может быть, следует награждать всех, причем ежедневно? В чем состояла его особенная заслуга, исключительность его поступка? Он окинул взволнованным взглядом близкие ему лица, пытаясь найти в них объяснение, но обнаружил лишь спокойное уважение.

В этот момент со своей наградой вернулся Клод. Жан увидел на его отражавшем все внутренние переживания лице то же равнодушное выражение. Он подумал: «Этот-то уж смог бы мне объяснить».

Еще ни разу со времени своего возвращения он не ощущал себя таким близким Клоду и столь же неспособным ему довериться. Почувствовав этот смутный порыв, Мори ощутил надежду, что необъяснимая натянутость в их отношениях, с каждым днем все возраставшая, наконец рассеется в этот час, когда на виду у всей эскадрильи их экипажу вручались свидетельства проявленной ими доблести.

— Этот крест, — сказал он вполголоса, — дорог мне только потому, что вручен одновременно с вашим.

Прежде чем молодой человек смог ответить, Тели воскликнул:

— Мори, Эрбийон, и вам не стыдно? Вы забыли чокнуться. А к тому же у нас принято, чтобы те, кто получают пальмовую ветвь вместе, расцеловали друг друга!

Клод наклонился к стажеру. Вся нежность, которую он питал к Эрбийону, отразилась в изгибе его долговязого тщедушного тела. Однако молодой человек не шелохнулся.

Как бы ни хотел он сделать то, о чем просил Те-ли, эта задача оказалась для него непосильной. Тело отказывалось повиноваться. Он бы ни за что не дал под взглядом капитана, при товарищах этого поцелуя Иуды. Так низко он ни за что не опустится.

— Ты спишь? — воскликнул Тели.

Эрбийон упрямо уставился в стол.

— Да это животное опьянело! — сказал изумленный капитан. — Встряхните его.

Однако Клод отскочил назад, чтобы случайно не соприкоснуться с молодым человеком. С натянутой улыбкой он сказал:

— Господин капитан, прошу вас, не настаивайте. Я знаю, что Эрбийон не любит публично выражать свои чувства.

— Парень рехнулся, честное слово, — проворчал Тели.

Затем, заметив смущение, вызванное происшедшим, он воскликнул:

— Заседание окончено. Кто поедет со мной на новую сто пятую батарею?

— Я, — ответил Жан, вырванный из своего жуткого оцепенения страхом перед тем, что ему придется остаться с Мори наедине.

— Крошка проснулась, — сказал капитан. — Крошка хочет похвастаться своим крестом перед артиллеристами! Ну ладно, поскольку сегодня я ни в чем не могу тебе отказать, поехали.

Жан набросил на плечи накидку из козьей кожи и сел рядом с Тели.

— Соберись с духом, — сказал ему капитан. — В машине со мной опасней, чем в самолете.

В лицо дул резкий ветер, автомобиль прыгал по ухабам разбитой дороги. Скорость, всегда опьянявшая Эрбийона, сгладила тревожные воспоминания, угрызения совести. Тели излучал на него свое радостное восприятие жизни.

Его настроение странным образом поменялось, и он, наконец, вкусил удовольствие от своего награждения. Его воображение, склонное к театрализованности, в блестящих тонах обрисовало ему эту бешеную гонку, в которой два молодых, отважных, элегантных летчика мчались к линии фронта. Желая сделать так, чтобы все видели его крест, он распахнул накидку на том самом месте, где он был прикреплен.

Не обращая внимания на рытвины от снарядов, расшатанные мосты, на опасные виражи, капитан разогнал машину на полную мощь. Жоншери, еще полный жизни, разрушенный Кормиси исчезли из вида. Однако на пересечении дорог Эрбийон стукнулся лбом о ветровое стекло. Тели яростно жал на тормоза.

По закамуфлированной дороге, отходящей от близлежащих окопов, вразброд плелись люди.

— Смена, — сказал капитан.

Солдаты медленно проходили мимо. Их разбитые башмаки тяжело опускались на твердую землю. Их спины сгибались под тяжестью снаряжения. На всех лицах, какими бы разными они ни были, запечатлелось одно и то же выражение — отпечаток боли и братства. На фоне щетины, разъедавшей кожу, виднелись широко открытые, огромные глаза.

Эрбийону показалось, что эти глаза с ревнивой неприязнью косились на их автомобиль, их меховые накидки, чистые, хорошо откормленные и спокойные лица. Он внезапно подумал о столе, из-за которого только что встал, о шампанском… Своей судорожно сжатой рукой он незаметно, боясь, как бы не увидел Тели, спрятал внутрь свой новенький крест.

ГЛАВА IV

Они одновременно выпрыгнули из самолета, приземлившегося возле ангаров. Глядя на дрожь, пробегающую по их телу, не унимавшуюся и в безопасности, Марбо мгновенно обо всем догадался.

— Хорошо трахнуло? — спросил он.

— На этот раз, — ответил Эрбийон, — думаю, я и впрямь испугался.

— Тут хвастаться нечем, — мирно сказал толстяк.

Жан и Мори говорили одновременно. На них неожиданно налетели два истребителя, исключительно ловких и упорных. Пулемет Клода оказался поврежден пулей, а воспользоваться пулеметами стажера возможности не было; противники все время держались под их машиной. Они слышали, как мимо свистели светящиеся нули, и им чудом удалось не загореться в воздухе.

Марбо подошел к их самолету.

— Превосходная шумовка, — заметил он. — Двадцать восемь пробоин в фюзеляже.

— У меня рука болит, — вдруг сказал Мори.

Эрбийон захотел было расстегнуть комбинезон пилота, но остановился. В том месте, куда указывал Клод, рукав был разодран и мех порыжел.

— Вас задело воздушной волной от снаряда, — определил Жан.

— А ты на себя посмотри, твой свитер стал ажурным, — заметил Марбо.

Жан оглядел себя. В семи различных местах свитер и куртка были продырявлены.

Он жадно глотнул воздух. Клод непроизвольно сделал то же самое. Они посмотрели друг на друга, и их охватило ощущение необычной тождественности. Ужасное напряжение, начавшее таять, подобно сплаву, состоящему их страхов и надежд, до конца их так и не отпускало. Им казалось, что на жест одного должен ответить, продолжая его, жест другого. Опасность, которой они только что избежали, еще более серьезная, чем все те, какие до сих пор им пришлось пережить, делала их инстинкт выживания более слитным, более единым, чем обычно.

— А как же так получилось, что вы заснули? — воскликнул Марбо. — Мне казалось, что у вас у обоих зоркий глаз.

Они опять встретились взглядами, но на этот раз чтобы тотчас друг от друга отвернуться. Мысль, беспокоившая их там, наверху, в бледном небе, и прерванная первыми стрекочущими залпами огня, овладела ими снова.

Мори подумал:

«Почему в письмах Элен после возвращения изменившегося Эрбийона таится беспокойство?»

А Жан:

«Клод меня уже подозревает?»

Эта навязчивая идея часто во время полета притупляла остроту их внимания и чувств. Только вот как признаться в этом Марбо? Оба ответили неопределенным жестом.

Они пошли к своему бараку, по пути машинально обсуждая бой. Волнение, овладевшее их телами, рассеивалось медленно. Однако эта в определенном смысле механическая общность вовсе не могла сгладить неловкость, возникавшую между ними, когда они находились вместе, и только увеличивала ее, поскольку им было еще труднее утаить друг от друга некоторые движения души, которые хотелось бы сохранить в тайне.

В этот час приносили письма в столовую. Конверты своими яркими тонами украшали стол. Еще от двери они различили те, что предназначались им, и Эрбийон стиснул челюсти, чтобы не выдать ни малейшего волнения, которое охватило все его существо: на столе, почти рядышком лежали два письма от Денизы: одно — для Клода, другое — для него. Хотя его собственное и было подписано измененным почерком и на другой бумаге, он подумал, что Мори этим обмануть не удастся. Он стремительно, прежде товарища, подлетел к столу. Схватил свое письмо и воскликнул:

— После опасности это так приятно!

Затем, желая поскорее отделаться от конверта, который судорожно сжимали пальцы, он распечатал его, резко смял и бросил под стол.

Он уже собирался пойти в свою комнату, как Мори задержал его.

— Не желаете ли немного согреться? — спросил он, указывая на бар.

Затем с грустной иронией добавил:

— В моем присутствии вы превращаетесь прямо-таки в трезвенника.

На молодого человека накатила глубокая грусть. Должно быть, его товарищ действительно разуверился в их дружбе, если решил оживить ее таким грубым способом, который еще недавно ему самому претил, но у него не хватило сил отвергнуть этот жалкий призыв.

Тем временем радость оставаться среди живых, подсознательно владевшая ими, на время ослабила их взаимное смущение. У выпитого ими вина вкус казался более терпким, чем обычно; примитивная обстановка столовой дарила необычное ощущение домашней безопасности.

Мори, до сих пор откладывавший чтение, которого ему было достаточно, чтобы увидеть мир по-иному, распечатал письмо своей жены. Эрбийон, погруженный в животно-блаженное состояние, мечтал.

Почувствовав взгляд Клода на своем лице, он поднял голову и вздрогнул, не сумев взять себя в руки. Черты Мори несли на себе отпечаток ужаса, смешанного с такой жаждой утолить свое любопытство, что Жан, сам того не желая, спросил:

— У вас плохие новости?

— Зачем вы меня об этом спрашиваете? — воскликнул Мори.

— У вас такой расстроенный вид.

Клод спрыгнул с табурета, на котором сидел и принялся ходить по столовой. Жану были хорошо знакомы эти хождения взад и вперед плохо отрегулированного автомата, чтобы подавить слишком сильное волнение. Когда Мори остановился, ему уже удалось придать своему лицу выражение спокойствия.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Просто снаряды вывели меня из равновесия.

Он снова углубился в чтение, но при этом только делал вид, что читает, к тому же слишком быстро, как плохие актеры в театре, которые слишком грубо притворяются, что впервые натыкаются на уже известную им фразу. Внезапно он сказал:

— Элен спрашивает меня о вас.

Эрбийон очень медленно проглотил вино, уже находившееся у него во рту.

— Ваша жена очень любезна, — пробормотал он наконец.

— В этом полностью ваша заслуга. Обычно мои друзья почти ничего не значат для Элен.

— О! Это просто вежливость, — сказал молодой человек, стиснув стакан с такой силой, что тот чуть было не раскололся.

— Нет, уверяю вас, — настаивал Клод. — Она вкладывает в свои вопросы такой интерес, что он даже льстит мне, поскольку его предметом являетесь вы.

На последние слова он нажал с такой горечью, что Жан, не ответив, вышел. Взгляд Мори, словно обезумевший, блуждал по комнате.

Поглощенный ежедневными занятиями и играми, Эрбийон, как ему этого ни хотелось, до самого вечера так и не смог поразмыслить над этим разговором. Его трагический смысл открылся ему лишь тогда, когда он оказался в комнате один и барак окутала глубокая ночь. Со времени своего возвращения он больше не писал Денизе, несмотря на то, что она продолжала присылать ему письма, исполненные пылкой покорности. Потеряв терпение, она решила разузнать о нем через Клода.

Было ли это с ее стороны расчетом с целью заставить его отвечать или же простым проявлением нестерпимой тревоги? Эрбийон пожал плечами. Какая ему разница, что вызвало в ней этот порыв? Ему не в чем было упрекнуть себя, не на что было сердиться, пока он продолжал разделять свою участь с Мори, принимать его агонизирующую дружбу и в своей трусости даже не мог отважиться в полной мере оправдать своего товарища.

Что сейчас действительно имело значение, так это то, что сегодня утром во взгляде Мори он прочел подозрение. До сих пор его недомолвки и его холодность, и в особенности отказ обнять Мори в день их награждения, окутывали их пеленой глухого и вероломного недоверия. Отныне же оно должно было врезаться в сознание Клода окрепшим подозрением и рассасываться в нем, как в твердой косточке.

Его молчание не послужило ничему. Логика страстей, еще неведомая его юной голове, их сила и напор с фатальной неизбежностью увлекали его к той точке, которой он хотел избежать. Он взбунтовался против непреклонной поступи событий, которые, как ему казалось, он еще контролирует и сможет направить туда, куда пожелает.

Клод узнает только в том случае, если он, Жан Эрбийон, ему позволит. Мори мог подозревать, идти по верной дорожке, но без его подтверждения он ни до чего не докопается!

Однако тогда к молчанию следовало добавить притворство. Необходимо было побороть натянутость, закравшуюся в их отношения после происшедшей с ним перемены: заново, незаметно обрести пошатнувшуюся нежность Клода, вернуться к былым долгим беседам, выслушивать его признания, присочинять свои. Нужно было возобновить переписку с Денизой, искусно расставить обманные ловушки, чтобы успокоить его страдание, готовое стать осмысленным. Предательство должно было стать совершенным по своей подлости.

Однако был ли он способен на это постоянное ненавистное притворство? Причем, если бы даже он и попытался к нему прибегнуть, Клод мог бы на него и не купиться. Они были полностью открыты друг для друга, их экипаж, благодаря существовавшей между ними обратной связи превратился в слишком однородный сплав, чтобы такой большой обман не вышел на чистую воду. Эта проклятая спаянность, конечно, не позволила бы Клоду узнать о том, что произошло на самом деле, но интуитивно он не смог бы ошибиться.

Что же было делать? Молодой человек, подперев руками голову, пытался найти недостижимый компромисс между полным сокрытием истины и признанием.

Внезапно у него появилось какое-то странное и четкое ощущение, похожее на то, что возникало у него в кабине самолета, когда он «знал», что Мори к нему повернулся.

— Что-то я замечтался, — пробормотал он. — Пора спать.

Он встал, но ему так и не удалось избавиться от этого особенного ощущения призыва. Клод словно бы физически притягивал его к себе, да причем так сильно, что он бессознательно сделал шаг по направлению к двери. Опомнившись, он медленно стал раздеваться. Механические движения несколько притупили его сознание, но смутное ощущение, от которого он пытался освободиться, заявило о себе вновь настолько мощно, что у него исчезли всякие сомнения. Комната Мори требовала его присутствия.

Он прошел по коридору, бесшумно повернул ручку двери. Клод, склонившись над столом, дрожащими пальцами держал два конверта и сравнивал их друг с другом. В одном из них Эрбийон сразу же узнал тот, что утром, в столовой, он бросил под скамейку.

Мори его появлению не удивился.

— Я так и думал, что вы придете, — сказал он.

Стояла глубокая ночь. В темноте не было слышно ни единого шороха. Они разговаривали очень тихо, большее значение придавая взглядам, чем словам.

— Вы подобрали мой конверт, — сказал Жан. — Почему?

— Я думал, что узнаю почерк.

— Вашей жены?

Клод, не отвечая, подождал, и стажер ощутил себя настолько выбившимся из сил, что у него возник соблазн перестать защищаться. Однако, нарушив это молчание, Мори со стыдливой мольбой, исказившей его лицо, спросил:

— Разве это не правда, скажите?

Тогда Эрбийон соврал; искусно, мягко он указал на безумие, необоснованность его подозрений. Он видел Элен всего один раз и совсем недолго. Как Мори мог предположить, что в результате короткой беседы, касавшейся одного его, зародилась целая переписка? И как объяснить это предположение, если она писала мужчине, а у собственного мужа спрашивала, как он поживает?

Клод слушал с таким вниманием, что у него даже вздулись жилки на лбу. Он спросил:

— Откуда лее тогда это охлаждение ко мне, с которым вы вернулись из Парижа?

Тогда, выделяя каждое слово, Жан ответил:

— В вас есть нечто отталкивающее. Разве не вы сами мне в этом признались?

Когда Эрбийон вышел, Клод на какое-то мгновение ощутил умиротворение и легкость. Затем прошептал:

— Он был слишком жесток, чтобы это оказалось правдой.

Тем не менее доводы стажера выглядели уместными, неоспоримыми. Жан побывал у Элен перед самым своим отъездом. Ничто не могло объединить их за такое короткое время.

Однако с тоской Клод подумал о том, что это было всего лишь рассуждением.

Чтобы не разбивать хорошо зарекомендовавший себя экипаж, Тели отказал Жану, просившему дать ему другого пилота. А поскольку стажер не пожелал, чтобы капитан сгладил противоречия, которые, как он предполагал, возникли между ним и Клодом, Тели добавил:

— У вас будет время помириться. В конце недели мы отбываем на отдых.

ГЛАВА V

Девушки из поселка Баи, разнаряженные, пришли поглазеть на прибывших летчиков. Каждый из них, выпрыгивая из кабины, с радостью замечал их пеструю группку, прообраз тех дней, что должны были потечь в неторопливости и безопасности.

Поселок оказался очень милым, состоящим из низеньких домиков с маленькими, склоненными, словно старушки, крышами.

Старинная церковь была увита плющом. Рядом с ней, вокруг замка с закрытыми окнами, раскинулся благородный парк.

По жребию в жилище Эрбийону досталась просторная комната, оклеенная обоями с неприметными цветочками; от массивной деревянной полированной мебели пахло свежим воском. Оставив Матье заниматься распаковкой его чемодана, стажер поспешил к Тели получить у него инструкции.

— Вы — на отдыхе, — сказал капитан собравшимся товарищам. — Я воспользуюсь этим, чтобы отбыть в увольнение. Синекура командования переходит к Мори. Развлекайтесь и не поднимайте слишком много шума.

Военные повели девушек в парк, где от июльской жары все листья неподвижно замерли, смотря в разные стороны. Самолеты стояли взаперти в ангарах, и только молоденькие пилоты ради того, чтобы покорить какое-нибудь гордое сердечко, иногда демонстрировали над летным полем такие воздушные пируэты, что рисковали свернуть себе шею.

Эрбийон быстро обнаружил, что Баи обладал весьма посредственными возможностями для развлечения. Побродив под деревьями по мягкому травяному ковру и тщетно попытавшись завязать интрижку с довольно неопрятными сельскими красотками, он очутился перед лицом невыносимой скуки. Попытавшись читать, он обнаружил, что за месяцы, проведенные им в праздности, чтение любых книг, за исключением разве что совсем простеньких, стало его утомлять, и с сожалением вспомнил об автоматизме жизни в эскадрильи, где дни проносились в монотонном и стремительном беге.

Мори жил в доме, где располагались служебные помещения. Он подписывал бумаги, занимался обеспечением пропитания для отряда и подолгу гулял по безлюдным аллеям парка. Поглощавшие его целиком мечтания, размышления и сомнения делали для него течение времени неощутимым. Однако по мере того, как он анализировал все аспекты своих новых взаимоотношений с Жаном, он остановился на одном объяснении, которое успокаивало его тревогу: стажер ощутил очарование его жены и, будучи человеком крайне принципиальным, расценил подобную склонность несовместимой с требованиями безупречной дружбы.

Мори не исключал и возможности того, что со своей стороны Элен тоже осталась неравнодушна к стажеру. Но у встречи их не было продолжения, так что это волнение могло оказаться лишь мимолетным. Мори понемногу успокаивался и обнаруживал в письмах жены, носивших, тем не менее, отпечаток прежней нежности, более глубокое звучание.

Отдых, предписанный их экипажу, позволял Эрбийону и Мори меньше контактировать и способствовал некоторому успокоению. Между ними установилось своего рода перемирие.

Когда Жан, угнетаемый бездельем, встречал длинную фигуру Клода, он испытывал необходимость с ним заговорить. Они обменивались несколькими фразами, однако беспредметными и нейтральными. Как же далеки были те беседы, за которыми незаметно пролетали часы!

После подобных встреч Эрбийон вновь погружался в тоску, еще более невыносимую от того, что она заполняла собой время, которое, как он рисовал в своем воображении, должно было быть насыщено весельем.

Поэтому, когда пилот унтер-офицер Нарбонн предложил ему регулярно играть в покер, он был по-настоящему этому рад.

Этот пилот занимал в единственном в поселке трактире низенькую комнатушку, пестревшую застекленными фотографиями, искусственными цветами и набожными картинками. Вечером Эрбийон нашел там Шаренсоля, Мишеля, Виранса и «доктора». Они со смехом рассказали ему, что Марбо, которому предложили принять участие в игре, с пугливой горячностью отказался. На столе стояла бутылка коньяка, лежали коробка сигарет и пачка карт. Оттенок электрического освещения уже изменился от дыма. Эрбийон вдыхал его с наслаждением.

Он спасался от унылых вечеров, от сельских улочек, в первые же два вечера вызубренных им до тошноты, от одинокого поглощения алкоголя на липком, просмоленном столе. Это бегство доставляло ему такое наслаждение, что он играл, даже не осведомляясь о цене жетонов, выложенных перед ним в ряд. Нарбонн, будучи богатым, проявлял аналогичную беззаботность. Их товарищи этим пользовались. Вставая из-за стола в тот момент, когда заря смывала с окон расплесканное ночью чернильное пятно, Жан обнаружил, что проиграл все свое жалованье. Однако, поскольку родители ежемесячно присылали ему сумму, в два раза его превышавшую, он ни о чем не пожалел.

На следующий день он стал вести себя более внимательно, однако его кипучая натура мешала ему на равных соперничать с людьми, для которых игра являлась лишь мимолетным развлечением. Он любил рисковать ради риска самого по себе и был не в состоянии при удачном ходе не заразиться тем интересом, когда на кон ставят больше, чем это следовало бы делать при трезвом мышлении. Перед этой квинтэссенцией дерзкого и стремительного приключения, каковой является карточная комбинация, его охватывало головокружение. Зная об этом, обычно он воздерживался от игры, но, вступив в нее, ничего уже не мог с собой поделать.

Снизу, из зала, доносились затянутые пьяными голосами напевы и отзвуки беззлобных перебранок. Кровь мощнее, неугомоннее текла по венам. Случайно сделанный удачный ход наполнял его невыразимой гордостью, он ощущал себя триумфатором, перед лицом которого меркли все прочие победы. У него в ушах лихорадочно пульсировал какой-то звон, а по всему телу разливалось особое, искусственное блаженство, какое достигается с помощью наркотиков.

С этих пор он стал жертвой игры. Вся его жизнь, подобно пустой рамке, колебалась вокруг стержня, состоящего из часов, проводимых у Нарбонна. Вставал он очень поздно; день бесцветно протекал перед его покрасневшими от ночных бдений глазами. Усталость пропитывала его тело, обманывала скуку. По мере того как сгущались сумерки, в него вселялась жажда риска и, полный придуманной, но всепоглощающей радости, он поднимался по ступенькам, которые вели в комнату, где его ждали карты. Там он боялся только одного — завершения партии. Пока он сидел за магическим столом, он пребывал во власти волшебства.

А между тем он регулярно проигрывал и вскоре остался без денег. Нарбонн одолжил ему некоторую сумму и посоветовал быть осторожней. Эрбийон выслушал его рассеянно, но попросить новой денежной помощи у отца ему было довольно трудно.

В три партии его кошелек истощился, и Жан был вынужден опять обратиться к своему товарищу. В этот же самый вечер, перед тем, как начать игру, «доктор» сказал Нарбонну:

— Мерсье попросил у меня разрешения к нам присоединиться.

Нарбонн был в нерешительности. Войдя в компанию, не стеснит ли их командир Мерсье, начальник сектора, своими нашивками и возрастом? К тому же по всей авиации о нем ходила слава как об опасном, проницательном и смелом противнике, любящем делать крупные ставки, очень щедром, но все время выигрывающем. Он был способен лишить равновесия игру, которая, будучи достаточно крупной, избегала чрезмерно высоких ставок.

— Ему этого очень хочется? — спросил Нарбонн.

— Очень, — ответил «доктор».

На следующий день Мерсье устроился за их столом. Это был человек, чьи плечи, лоб и челюсть были квадратными. Его лицо напоминало деревянную маску с очень светлыми глазами, словно утратившую свой блеск от мрачной и плохо сдерживаемой ярости, от неудержимой жажды риска. Невзирая на то, что по роду своей службы он не был обязан летать, он часто, сев в истребитель, один вылетал патрулировать. Его необузданной храбростью восхищались, но никто его не любил.

Тем не менее он быстро сумел рассеять неловкость, вызванную своим появлением, и, казалось, доброжелательно приготовился к игре, для него слишком скромной. Через час, видя, что Эрбийон и Нарбонн по своему обыкновению проигрывают, он воскликнул:

— Вы действительно очень плохо играете. Вас разоряют!

— Мы тренируемся, господин командир, — ответил Нарбонн.

— Нет, мне стыдно, уверяю вас, — настаивал Мерсье. — Лучше сыграем в железку. Тут уж каждый может за себя постоять.

— Это несколько опасно, — робко заметил «доктор». — Нужно потренироваться.

— Так давайте! Начнем понемножку. В банк — по двадцать франков.

Офицеры подчинились. Нарбонн открыл игру. Его банк с первого же раза сильно увеличился. С переменным успехом он переходил из рук в руки, и стало заметно, что Мерсье ограничивался тем, что следил за игрой, не принимая в ней участия.

Когда дошла очередь до него быть банкиром, он небрежно развернул стофранковую купюру и сказал:

— У меня нет мелочи, господа, но вам необязательно покрывать мою ставку.

Игроков было много, поэтому сделать это оказалось нетрудно. Мерсье выиграл. Его двести франков тоже покрыли. Он опять выиграл.

— Четыреста франков в банк, — спокойно сказал он.

Чьи-то руки сделали слабенькие ставки. Нарбонн, чтобы доставить командиру удовольствие, объявил:

— Остальное добавлю я.

Мерсье сделал еще лучшую игру.

Он взглянул на удвоившуюся сумму, подумал.

— Ставлю еще раз, — произнес он наконец.

— Принимаю, — сказал Нарбонн.

Он проиграл. Тогда командир собрал со стола купюры, отложил карты и в шутку спросил:

— Кто покупает банк?

То ли Нарбонну в этой фразе послышался вызов, то ли он хотел отыграться или же просто находился на той неизбежной стадии игры, когда реальная цена денег забывается, — он так никогда этого и не понял, — но его удивленные товарищи услышали, как он воскликнул:

— Я, господин командир.

Он разложил на столе шестнадцать стофранковых бумажек.

— Я никогда первый не рискую своим банком, — сказал Мерсье. — Вперед, господа!

Все сделали робкие ставки. После раздачи Нарбонн открыл свои карты: у него было девять очков.

— Ну что ж, тем лучше! — сказал Мерсье.

Офицеры увидели, как его глаза вспыхнули жадным и беспощадным огнем, какой появлялся в них тогда, когда он вылетал на истребителе.

— Иду ва-банк, — сказал он.

Он взглянул на свои карты и объявил:

— Роздано.

У Нарбонна оказалась тройка.

— Думаю, мои дела плохи, — сказал он, беря карту.

Он перевернул ее, это оказалась пятерка.

— Удачно вытянул, — произнес командир. — Это обойдется мне в две тысячи франков. Вы на этом останавливаетесь?

— Нет, продолжаю.

— Тогда ва-банк!

Нарбонн открыл девять очков. Мерсье протянул ему четыре тысячи франков.

В комнате воцарилась полнейшая тишина, поскольку всем было известно, что командир может распоряжаться только своим жалованьем. Однако выражение его квадратного лица ничуть не изменилось, когда он сказал:

— Эта рука сдает уже в седьмой раз. Такое бывает нечасто.

Его голос прозвучал очень спокойно.

Нарбонн, поставленный в затруднительное положение, барабанил по столу. Ему вовсе не хотелось удалиться с таким большим выигрышем, а с другой стороны, как продолжать такую партию? Он встретился глазами с командиром, и ему показалось, что он различил в их жесткости мольбу, от которой ему стало нехорошо. Он предложил:

— Еще, господин командир?

— С удовольствием.

Все взгляды устремились на них. Ставка равнялась восьми тысячам франков, и, казалось, что нездоровое очарование внезапного выигрыша, переменчивости фортуны, поставленной суммы поднималась от стола губительными испарениями.

— Дайте мне одну карту, — попросил Мерсье. Однако, увидев протянутого ему Нарбонном короля, он стиснул челюсти.

У лейтенанта было шесть очков и, выиграв партию, ко всеобщему изумлению, он взял карту.

«Он сошел с ума, — подумал Эрбийон, — или хочет проиграть».

Нарбонн вытянул тройку. Он еще больше увеличил свой выигрыш.

— Я должен вам восемь тысяч франков, мой дорогой, — сказал Мерсье и сделал вид, что собирается встать.

— Ах нет, господин командир, я не могу оставить вас в таком положении, — пробормотал Нарбонн. — Не хотите ли вы отыграть свой долг?

— Все или ничего! — сказал Мерсье голосом, слишком громко прозвучавшим в этой маленькой комнатушке.

«Доктор» шепнул на ухо Эрбийону:

— В крайнем случае, восемь тысяч франков он смог бы отдать, но шестнадцать — никогда.

— Но ведь он же обязан выиграть, — прошептал стажер. — Это чистая математика.

На этот раз пальцы Мерсье, когда он брал карты, слегка дрожали. Он набрал восемь очков. Нарбонн — девять.

Смущение было настолько сильным, что молодые люди даже опустили головы, чтобы не видеть лица командира. Не делая паузы, Мерсье сказал:

— Ва-банк тридцатью двумя тысячами.

Нарбонн, даже если бы захотел, не смог бы уклониться. Он снова выиграл.

Три раза подряд Мерсье удваивал ставки и проигрывал. Всем казалось, что он падает в пропасть.

То, что Нарбонн продолжал принимать ставки, было очевидной уступкой подчиненного начальнику. Причем никто не мог сказать, кем сложившаяся ситуация переживалась более мучительно: командиром, который, вопреки всем правилам, ее принимал, или же лейтенантом, который ради проигрыша даже готов был пойти на шулерство, если бы был уверен, что его никто не поймает.

Тем не менее приходилось продолжать.

Мерсье больше не произносил: «Ва-банк!» Нарбонн не спрашивал его даже взглядом. Все сводилось к тому, что он раздавал карты, смотрел на них, бессмысленно тянул новые карты и выигрывал.

А выигрывал он все время, преследуемый каким-то проклятым везением, упорством карт, ложившихся в таком порядке, чтобы преимущество оказывалось на его стороне. Это был вызов, брошенный любым подсчетам, любым вероятностям, любому правдоподобию, и казалось, что так будет продолжаться всю ночь.

Наконец, после девятнадцатой раздачи, Нарбонн проиграл.

Мерсье поднялся и вышел, не проронив ни слова, не прикоснувшись к раскиданным по столу деньгам, которые, строго говоря, принадлежали ему.

Никто ни единым словом или жестом его не остановил.

Утром того же дня в эскадрилье стало известно, что начальник сектора, решив испытать новый мотор, разбился при вылете. А товарищи, боясь выдать свои мысли, собравшись в столовой, произнесли:

— Еще одна жертва скорости.

Когда они опять собрались у Нарбонна, то разговаривали приглушенными голосами, редко роняя слова, но игра пошла яростная. Казалось, что происшествие с Мерсье вместо того, чтобы послужить предостережением, только разожгло страсти. Суммы, разыгранные накануне за этим самым столом, оставили на нем след какого-то очарования. Из-за этого понятие об их реальном значении исказилось. Ожесточившиеся лица, короткие фразы выдавали примитивное стремление к победе, заставлявшее позабыть этих людей, связанных столькими узами, об их дружбе. Они производили впечатление людей, за которыми своими тусклыми зенками наблюдает смерть. Нарбонна, относительно безразлично отнесшегося к собственному везению, иногда, когда он бросал взгляд на своих товарищей, пробирал ужас.

Эрбийон же, более остальных чувствительный к этому странному воздействию, исходившему от погибшего, веривший, что, держа в руках карты, сжимает саму суть своей подверженной случайностям жизни, по безрассудной храбрости опередил всех присутствовавших.

Вернувшись в свою комнату, цветочки на стенах которой уже различались, он кинулся на кровать, даже не сняв сапог, в надежде уснуть, чтобы обо всем позабыть. Он проиграл под честное слово восемь тысяч франков. Однако сон никак не приходил.

Кровавые черви, плоские бубны, крапчатые трефы, пики, целящиеся куда-то своими мрачными верхушками, бесстрастные и таинственные лица королей, валетов и дам проплывали перед его горящими веками, гудящим лбом проклятой вереницей, заколдованным кругом.

Отказавшись от борьбы с этим наваждением, молодой человек подошел к окну, распахнутому навстречу летнему рассвету. От сада волнами поднимался перченый запах гвоздик. На горизонте темное небо подтачивалось розовой полосой. Перед пробуждением девственного утра Эрбийон почувствовал себя ничтожным и грязным.

Смерть Мерсье привлекла к вечерам у Нарбонна внимание всей эскадрильи, и Клоду не составило ни малейшего труда угадать причину растерянного выражения лица Эрбийона. К нежности, которую он по-прежнему испытывал к молодому человеку, добавилось чувство ответственности. Разве не поручил ему капитан моральную заботу о товарищах?

Он взял стажера за руку, и этот жест вызвал в Жане прилив благодарности. В этот день ему так нужны были помощь и поддержка! А образ Денизы словно бы померк перед ощущением обрушившегося на него несчастья.

Они молча добрели до обширного парка, в котором жар и солнечный свет колыхались слабыми волнами.

— Вы много проиграли? — по доброму спросил Мори.

— Слишком много!

— Нет причины отчаиваться. Вы молоды, ничем не заняты… — Затем тоном, лишавшим его замечание какого бы то ни было упрека, добавил: — И считаете, что вам дозволено все, потому что смерть для вас является ближайшим будущим.

Его слова подействовали на Эрбийона, как бальзам на рану. Они дарили ему прощение, на которое, как ему казалось, он больше не мог рассчитывать, ибо выжал его до последней капли. Он с горечью подумал о том, что именно это самопрощение в последний раз толкнуло его в объятия жены того, кто теперь его утешал.

Ослабев от тревоги, бессонниц, он прошептал:

— Ах! Если бы только мы остались прежними, я бы не зашел так далеко.

Волнение, так хорошо знакомое стажеру, озарило взгляд Мори.

— Жан, — сказал он, — ничто на земле не умирает безвозвратно. А пока пообещайте мне, что больше не пойдете к Нарбонну.

Он произнес это с таким уважением, что на мгновение молодому человеку показалось, будто бы дружба готова возродиться.

— Позвольте мне отыграться, — воскликнул он, — и я клянусь вам, что больше не буду играть!

— Лучше воздержитесь.

— Не могу. Я слишком много должен.

— Сколько?

— Восемь тысяч, — ответил Жан тихо.

— Послушайте, — сказал Клод решительно. — Я их вам одолжу. Постепенно вы мне все вернете.

Внезапно он побледнел. Грубым, бессознательным движением Эрбийон оттолкнул его. Отвращение, заставившее молодого человека криком заявить о своем несогласии, вновь пробудило в Мори еще более резкое и более определенное беспокойство, которое, как он успел поверить, исчезло навсегда.

ГЛАВА VI

В витрине кафе у почты, на главной площади, висело большое объявление. На нем огромными и нескладными буквами было написано, что отныне оно находится во владении «Мадемуазель Памелы из Казино Сент-Мартен».

Эта девица оказалась высокой, грубоватой, но довольно красивой, с густыми, медного оттенка волосами, прекрасной кожей и губами, похожими на губы дикого животного. Она без устали пела томные романсы и игривые куплеты, много пила, а выпивать заставляла и того больше.

Именно туда Марбо потащил Эрбийона на следующий вечер.

С самого порога кабаре все: и шум, и густой табачный дым, и горящие животным восторгом лица — все показалось стажеру отвратительным.

— Что это с тобой?

— Ты же видишь, здесь нет свободного места, — ответил Эрбийон.

— Нет места! — воскликнул Марбо, — я бы удивился, если бы для стариков из 39-й эскадрильи не нашлось места! Хозяйка!

Его мощный голос, перекрыв шум, привлек внимание Памелы, приготовившейся петь. Она медленно сдвинула свои густые брови так, что они почти сомкнулись. Успех развил в ней склонность к нетерпеливости и властности. Мужчины даже таких габаритов, как Марбо, были ей не указ.

Ругательство уже готово было сорваться с ее массивных губ, как вдруг она заметила взгляд Эрбийона. Он был таким красивым и таким печальным (той чувственной печалью, которая всегда действует на женщин), что Памела передумала и спустилась с нескладных подмостков, служивших ей сценой.

— Не засиживайтесь, если пьете одно только красное вино, — заявила она двум сержантам-артиллеристам. — Освободите столик.

— Но мы хотим послушать, — возразил один из них.

— Меня прекрасно слышно и стоя.

Они повиновались ее голосу или, скорее, губам, красным, откровенным.

— Иди сюда, мой славненький летчик! — крикнула Памела.

— Видишь, — сказал довольный Марбо, — стоило мне только захотеть…

К ним подошла официантка. Они заказали спиртное.

Памела направилась к своим подмосткам.

Она пела со строгой и безоглядной искренностью, со страстью, придававшей мощь ее в общем-то заурядному голосу, ее движениям, от которых веяло животной силой.

Зал покорно следовал призыву откликнуться на ее нежность и чувственность. Сквозь медленно колыхавшийся густой дым ее лицо, животное и безмятежное, казалось искаженным, расширенным и надутым; оно напоминало маску.

Из всей публики Эрбийон, вероятно, один старался не смотреть на Памелу. Он испытывал к ее животному началу отвращение, почти что ненависть. Будучи еще слишком молодым, чтобы суметь понять, что в этой девушке он презирал часть себя самого, стажер чувствовал, как в нем растет глухое раздражение, дурной беспредметный гнев.

Он попытался успокоиться при помощи выпивки. Однако его боль была не из тех, что одолевается алкоголем, от него она могла только перерасти в мрачное раздражение.

Когда Памела закончила, раздались возгласы:

— Еще!

— Другую!

— Какой огонь!

Она властно встряхнула своими густыми, с медным отливом волосами и ответила:

— Все пой да пой, а я хоть подохни! У меня вся глотка горит.

Она села рядом со смуглым офицером жандармерии, с претенциозными усами, который с хозяйской вальяжностью ждал ее перед бутылкой шампанского. Позволяя ему ласкать свои красивые пышные плечи, Памела одновременно попыталась поймать взгляд Эрбийона.

— Чертова кобылка, — сказал Марбо. — Я объездил бы ее даже без седла!

— О вкусах не спорят, — ответил Эрбийон почти обидным тоном.

Его спутник заметил:

— Видал я тебя и не таким разборчивым…

— Что-то не припомню!

Опустив свой толстый кулак на стол, Марбо заявил:

— В любом случае, предупреждаю, нравится она тебе или нет, я предложу ей выпить стаканчик.

— Только делай это один.

— Как хочешь. Я никого не держу.

Его — единственное, как казалось Эрбийону, желание — немедленно убраться отсюда — при этих словах испарилось. Они заставили его ощутить, что снаружи ожидали ночь, тишина и собственные мысли.

— Не хочу пропустить спектакля, — с сарказмом заметил он. — Только посмотрю его издалека…

На другом конце зала освободился столик, и он оставил Марбо, который ворчал:

— У тебя жар, стажер…

Эта ссора не ускользнула от Памелы, которая не переставая следила за своими владениями.

— Мне надо сходить вон туда, — сказала она офицеру жандармерии. — Два новых клиента, кажется, недовольны.

Она освободилась от руки, обвивавшей ее талию, и подошла к Марбо.

— Вы с твоим приятелем повздорили? — спросила она.

Ее взгляд украдкой ласкал Эрбийона, который, понуро опустив голову, ничего не видя и не слыша, перед уже пустым стаканом был погружен в свои невеселые мысли.

— Между ним и мной никогда не бывает ничего серьезного, моя прелесть! — весело ответил Марбо. — Я на него не в обиде. Вернувшись из увольнения, малый очень изменился. Должно быть, у него неприятности на любовном фронте.

Черты лица Памелы пообмякли от проникновенной томности, похожей на ту, что обычно охватывала ее, когда на улицах простых кварталов она слышала мелодию какого-нибудь жалобного романса.

— Неприятности на любовном фронте… Такой красивый мальчик… — сказала она.

— А они и случаются только у них! Потому что они принимают себя всерьез, — заметил Марбо. — Выпьешь стаканчик?

— В другой раз не откажусь, но сегодня мой жандарм ревнив.

— А он здесь прочно обосновался… Понимаю…

Марбо опустил голову и с глубоким убеждением добавил:

— Жандармы — это похлеще «фоккеров».

Памела сделала несколько шагов в направлении своего стола, остановилась в нерешительности и повернула к Эрбийону; она не смогла устоять перед притягательной силой его гладкого лба, который он сжимал, оперевшись им на обе руки. Памела почти не умела подавлять свои желания.

Стажер внезапно услышал, как совсем рядом с ним раздался тихий и робкий голос:

— Вы плохо себя чувствуете? Может быть, вы слишком много выпили?

Он вздрогнул, одну секунду ничего не понимая, смотрел на певицу, затем грубо ответил:

— Слишком? Вы хотите сказать — недостаточно. Но здесь нет ничего крепкого. Попросите принести мне чего-нибудь посерьезней.

На склонившемся над Эрбийоном теплом и открытом лице отразилась глубокая жалость.

— Вы сделаете себе хуже…

— Здесь пансион благородных девиц?

Певица подозвала официантку.

— Марта, принеси мое фирменное! — приказала она.

Сделав ей условный знак, она быстро прошептала:

— По цене обычного.

Стажер уже опять не обращал внимания на то, что его окружало. Тем не менее певица никак не решалась предоставить его самому себе. Она ощущала потребность с ним заговорить и не знала, что сказать. Наконец она спросила:

— Вы летчик?

Челюсти Эрбийона сжались еще сильнее.

— Вы это отлично видите, — сказал он.

— Такой молодой и уже имеете награды?

— Это не моя вина!

Вместо того, чтобы задеть, отдалить Памелу своим плохим настроением, Эрбийон только сильнее ее взволновал. Этот начальнический тон в устах подростка… Этот едва сдерживаемый гнев… Это жестокое и прекрасное страдание… Разжалобленная, покоренная девица уже готова была влюбиться.

— Могу я ненадолго присесть? — попросила она.

— Зачем?

Она униженно ответила:

— Мне было бы приятно чем-нибудь вас угостить.

— Только не это! Уж позвольте это сделать мне.

— Ну, если вы так настаиваете.

— О! Вы знаете…

Эрбийон не успел закончить фразу. Офицер жандармерии закричал:

— Памела!

Не отвечая и делая вид, что не слышит, Памела спокойно и густо накрасила рот губной помадой.

— Памела! — повторил жандарм, повысив голос. — Мне что, нужно самому за тобой идти?

По нервам Эрбийона пробежало какое-то болезненное сладострастие. Наконец-то нашелся повод выплеснуть это беспредметное бешенство, накапливавшееся в нем с того момента, как он попал в кабаре. Это была необходимая разрядка, облегчение.

— Потише, тыловая крыса! — сказал он, привстав со своего стула. — Памела находится за моим столом, и она останется здесь столько, сколько захочет.

— О! Мой малыш, — пробормотала певица полным признательности и блаженства голосом, — ты хочешь меня защитить…

Эрбийон отпихнул прижимавшееся к нему обнаженное плечо и ринулся к своему противнику. В воцарившейся тишине тот бормотал:

— Стажеришка… Сопляк… Молокосос…

Его ругательства были прерваны криком, который он испустил от боли.

Эрбийон схватил его за усы и дернул их с такой силой, как будто хотел оторвать. Жандарм поднял руку. Из-за всех столов поднялись офицеры, чтобы прекратить стычку. Однако они не успели вмешаться. Марбо, уже расцепив обоих, тряс жандарма со всей своей исполинской силой и рычал:

— Убирайся, «фоккер». Малыш — мой приятель. Убирайся, так будет лучше.

Весь зал был враждебно настроен по отношению к офицеру полиции. Ему пришлось удалиться.

Эрбийон и Марбо, несмотря на возражения Памелы, вышли сразу вслед за ним.

Эрбийон проснулся с ощущением умиротворения, какого он уже давно не испытывал.

— Отдых, настоящий отдых… — пробормотал он, спрыгнув с постели.

Снаружи на черепице крыш блестело солнце. Танцевали пылинки, и казалось, что они рождаются из его лучей. Эрбийон приказал своему кривому ординарцу облить себя во дворе, быстро оделся.

— Наконец-то сегодня утром у моего лейтенанта веселое выражение лица.

— Это потому, что я плохо себя вел, Матье.

— Молодым так и положено, господин лейтенант!

Эрбийон шагал по улице и насвистывал кадриль эскадрильи, когда его догнал дневальный.

— Вас вызывает лейтенант Мори, — сказал он, запыхавшись. — По срочному делу.

Идти до кабинета, где Клод ждал его, было недалеко. Однако этот путь показался Эрбийону тяжелее самого трудного перегона. Он знал, зачем Мори его вызывает, и не ощущал по этому поводу ни малейшего волнения. Что действительно удручало, что отнимало у него вкус к жизни, который он вновь почувствовал на несколько мгновений, заново его ощутил, так это была необходимость встречи, на которую он шел.

Он видел в ней знак судьбы, неподвластную уничтожению печать. Нить, связывавшая их друг с другом и, как он верил, уже развязавшаяся, затягивалась вокруг них, беспощадно сближая их судьбы. Эрбийон с тайным ужасом почувствовал это, когда во взгляде Мори увидел не подозрительность последних дней, а доброту, исключительную заботу, отчего его так всего и перевернуло от стыда, угрызений совести и нежности, еще более мучительной и невыносимой, чем ощущение неискупимой вины.

— Вы вызвали меня по делам службы? — спросил он самым непринужденным, самым официальным тоном, на который только был способен.

Клод не прореагировал на неестественность его поведения. На данный момент он являлся начальником эскадрильи и хотел руководить ею, как Тели, на правах старшего брата.

— Эрбийон, — мягко сказал он, — почему вы сами не пришли и не рассказали мне об этом глупом происшествии?

— Каком происшествии?

— Вы сами прекрасно знаете каком!.. О вашей ссоре с офицером жандармерии. Ко мне поступила его жалоба. Хотите ее прочесть?

— Это меня не интересует. Дайте этой истории ход, какой сами сочтете нужным.

Грустная складка, так хорошо знакомая стажеру, сделала еще более заметными глубокие морщинки вокруг губ Мори.

Он улыбнулся и продолжал:

— Я конечно же все улажу. Однако окажите мне услугу, не принимайтесь за старое. Вы же не хотите, чтобы во время отсутствия Тели я оказался в сложной ситуации… На вас мало похоже, чтобы вы так напились.

— Я не напивался, — ответил Эрбийон.

Он уже готов был сдаться. Он больше не мог воспринимать в штыки уважительный тон Клода, его слова, желание защитить, помочь ему… Принять его помощь… стало бы верхом унижения, коварства…

— Вы же не станете меня уверять, будто это и впрямь произошло из-за девушки! — воскликнул Клод.

Эрбийон испугался этого слишком проницательного взгляда. Необходимо было как можно скорее закончить разговор.

— В этом по крайней мере я не обязан перед вами отчитываться. Если вам необходимо меня наказать, то так и сделайте. Я не собираюсь унижаться. А в том, что не касается службы, я свободен.

Когда Эрбийон вышел, Мори на несколько секунд в задумчивости застыл на месте. Затем, уже в сотый раз, он перечитал телеграмму от жены. Она ехала к нему. Через час поезд должен был доставить ее на вокзал. Каким же долгим будет это ожидание!

ГЛАВА VII

Перроны вокзала были почти пусты. Несколько жандармов и какой-то сержант в фуражке с подбородным ремнем, командовавший небольшим отрядом пехотинцев, проверяли документы у редких военных, отбывающих в увольнение. Как только поезд начал останавливаться, молодая женщина без труда узнала высокую и хрупкую фигуру своего мужа. Она испытывала к нему привычное чувство, состоящее из дружбы, ощущения безопасности и скуки.

Однако какое волнение поднялось в ее крови, когда она под действием большого желания, несмотря на абсолютную неправдоподобность, поверила в то, что молодой штабной офицер на перроне был Эрбийоном!

«Я и вправду сошла с ума, — подумала она про себя, когда убедилась в своей ошибке. — Клод должен был приехать один».

Мори тоже заметил Элен еще издалека. Когда ее голова на длинной и мягко изогнутой шее, которой он любовался, показалась из-за дверцы вагона, его подозрения, тревога рассеялись, словно дым. Элен ехала к нему, ради него, едва только получила известие, что он — на отдыхе. Она приближалась со своими ласковыми и живыми глазами, юными движениями, таинственной серьезностью.

Мори в эту минуту был настолько счастлив, что в его голове мелькнула ребяческая мысль о том, что временная должность командира делала его более притягательным. Ему захотелось вскочить на еще не остановившийся поезд и, перебегая с подножки на подножку, догнать эту личность, которая нравилась ему самому. Однако она его также и пугала.

Именно рядом с Элен он особенно стеснялся своей неловкости, неуклюжести своего тела, неспособности выразить самые важные чувства.

Мори дождался, пока поезд остановится, и когда пошел навстречу Элен, на его лице осталось только очень спокойное и очень внимательное выражение. Как обычно, молодая женщина не сумела заглянуть в глубь этой скованности. Ей казалось, что за ней наблюдают, ее оценивают со сдержанной и проницательной нежностью. Она почувствовала, что должна извиниться.

— Я больше не могла, — сказала она. — Обещаю, Клод, я совсем не буду тебе мешать, не буду отрывать от общения с товарищами.

Он прижал ее к своему костлявому телу со страстью, но настолько робкой, что ее невозможно было даже заметить, и несмотря на то, что его сердце переполнялось блаженством и счастьем, спокойно ответил:

— Ты правильно сделала, дорогая. Товарищи не очень-то претендуют на мое время.

Она взяла его под руку. Не произнеся больше ни слова, они вышли с вокзала. Когда они ехали в машине, Мори не сумел полностью скрыть безудержность своего счастья.

— Элен, Элен! — прошептал он. — Я столько думал о тебе! Ты спасаешь меня от одиночества, от призраков…

Она почти не расслышала его слов. До самого последнего момента она оглядывалась по сторонам в надежде увидеть Эрбийона. В присутствии Мори у нее всегда возникало чувство вины, но той вины, в которой он действительно мог бы ее упрекнуть, она не ощущала.

— Ты всегда так мил, — ответила она с отсутствующим выражением.

Каптенармус из хозяйственной части эскадрильи подыскал для офицерской столовой одну большую комнату и кухню в довольно красивом буржуазном домике, расположенном на окраине городка.

В час обеда Эрбийон как раз туда и направился. Долгая и быстрая ходьба развеяла ощущение дискомфорта, возникшее от разговора с Мори. Солнце, прекрасные цветочные поля, ласковое жжение воздуха, а также колоски на полях, дорожная пыль на его сапогах — все окутывало его благодатью.

Прием товарищей доставил ему детское удовольствие. Они гордились его поведением у Памелы. Он отлично защитил честь эскадрильи. Не чувствуя удовольствия от того, что покорил самую желанную в Баи женщину, он, как подобало, поставил на место офицера жандармерии!

— Никогда не сбить столько самолетов, сколько хотелось бы, — многозначительно изрек Нарбонн. — Большой стакан тебе от меня.

Выпивая за свое недавнее приключение, Эрбийон был недалек от того, чтобы найти его прекрасным.

Внезапно появился Марбо и с порога приказал ординарцам:

— Поставьте еще один прибор напротив лейтенанта Мори.

Затем, обращаясь к офицерам, добавил:

— Придержите языки, никаких грубых слов, или вы об этом пожалеете!

— Кто это к нам пожаловал? — спросил «доктор», — полковник, генерал?

— Гораздо лучше! Женщина, жена Мори!

Эрбийон медленно попятился, его ладони вспотели и обмякли, а Марбо тем временем продолжал:

— Мори вызвал меня, чтобы передать вам его извинения. Его жена только что приехала и не хотела обедать здесь, чтобы нас не беспокоить. Я возражал, настаивал и добился того, что он согласился ее привести. Я правильно поступил?

В ответ раздались горячие возгласы одобрения.

— Иначе было бы неудобно.

— К тому же она, может быть, даже хорошенькая. Ты ее видел? — спросил Нарбонн.

— К сожалению, нет, — заявил Марбо. — Она приводила себя в порядок в комнате Мори, над кабинетом. Да ведь Эрбийон же познакомился с ней, когда был в увольнении.

— О!.. — выдавил Эрбийон.

— Ну как она?

— Моложе его.

— Симпатичная?

— Она… недурна… Вы сами увидите…

Офицеры непроизвольно одернули свои куртки, поправили пояса.

— Если бы я только знал, то надел бы свои новые сапоги. Пожалуй, побегу переоденусь.

— Не успеешь, — сказал Марбо. — Она будет здесь с минуты на минуту.

Эрбийона охватила паника. Он почувствовал, что не сможет встретиться лицом к лицу с Мори и Денизой одновременно — да еще перед всей эскадрильей — Денизой, которая являлась Элен. Своей любовницей, которая была женой Мори.

Он так никогда по-настоящему и не мог связать и слить воедино в своем сознании эти два персонажа, эти две стороны одного существа. У него возникло ощущение, что если он увидит Денизу рядом с Мори, то потеряет рассудок, будет вопить, умолять, неистовствовать…

Низенькая дверь выходила во двор. Он скользнул к ней и исчез.

Через несколько минут Мори представил офицеров, одного за другим, своей жене. Она, как в смутном сне, слышала имена Марбо, «доктора» и всех остальных. Единственного лица, которое она с какой-то отчаянной жаждой пыталась отыскать, видно не было.

— Не хватает еще Эрбийона, — наконец сказал Мори. — Ты с ним знакома, Элен, это тот молодой стажер, которого я к тебе посылал.

Она кивнула головой, не в состоянии произнести ни слова. Если бы Эрбийон был здесь, все бы показалось ей таким простым, таким естественным. Без него она почувствовала себя опустошенной, покинутой, ко всему безразличной.

Следующая фраза привлекла ее внимание.

— Ста… да он же был с нами! — воскликнул Нарбонн. — Вот его еще наполовину полный стакан портвейна.

— Он слинял! — изумленно сказал «доктор». Марбо сказал ему тихо:

— Он побоялся, что его задержат, и смылся, чтобы пообедать с Памелой.

«Доктор» улыбнулся, кивнул головой и поспешил одному за другим сообщить эту новость.

— Ладно, давайте садиться за столы, — предложил Мори.

Стычка Эрбийона с жандармом стала основной темой в начале разговора. Марбо изложил ее во всех деталях.

— Он правда дернул «фоккера» за усы? — воскликнул очарованный Нарбонн. — За огромные усы! Это неслыханно, не правда ли, мадам?

— Я с вами согласна, — ответила Элен Мори, попытавшись улыбнуться.

Обед продолжался, шумный, веселый для всех, кроме молодой женщины, которую офицеры думали, что развлекают рассказами об игре, возлияниях и смерти, и для Клода, ощущавшего эту дисгармонию и свое бессилие ее исправить.

«Сюда бы сейчас Тели», — с грустью подумал он.

Итак, пока его товарищи хвастались его смелой выходкой и завидовали ей, Эрбийон, укрывшись в своей комнате с поблекшими от времени обоями, неподвижно лежал на кровати, даже не подумав снять с нее пуховик. Его тело, полуобернутое мягкой, плотной и горячей материей, мысли, бегавшие в порочном круге, — все его угнетало, навязчиво преследовало, разрушало.

Однако точно так же, как он был не в состоянии ни на йоту изменить положение своего словно окаменевшего тела, он не мог вырваться из переплетения образов, узкого до безумия и ограниченного двумя неотступно преследующими его именами.

Элен… Дениза…

Дениза… Элен…

Одни и те же слоги истязали его сознание, и черты, страшно знакомые, страшно дорогие, непрестанно искажались, исчезали и вновь возникали у него перед глазами. Это был весь его мир.

Он вышел из него лишь в тот момент, когда Матье толкнул дверь и на пороге комнаты, не дожидаясь разрешения, появилась Дениза.

Эрбийон тут же почувствовал чудесное облегчение. Перед этой реальной женщиной, видя ее чувственное выражение и телесную плоть, другая, двойственная, невыносимая, парализовавшая его гипнотическим ужасом, исчезла. Однако как только Эрбийон вскочил с кровати и жестом отослал ординарца, он в полной мере оценил, что значит для него, для его отношений с Мори, со всей эскадрильей присутствие любовницы у него, в то время как перед его домом проходят товарищи, а контора, где Клод выполнял обязанности командира, находится на соседней улице, и когда правила дисциплины, военного приказа, войны, наконец, окружают его со всех сторон.

Не поцеловав Денизу и даже к ней не приблизившись, он очень глухим голосом спросил:

— Зачем ты сюда пришла?

Она настолько опешила от его тона, его упрека, его страха, что осталась стоять, прижавшись спиной к двери. И, отделенная от своего любовника всей длиной комнаты, сначала захотела его успокоить.

— Никто не видел, как я вошла, Жан, клянусь тебе, — пробормотала она. — А твой адрес я узнала случайно, не спрашивая его, от одного из твоих товарищей. Я не смогла устоять… не смогла больше ждать.

— Зачем ты приехала в Баи? — спросил стажер с ожесточенным упорством.

Молодая женщина секунду постояла молча. Эрбийон, хотя и смотрел на нее пристально, не заметил, что ее лицо искажается, становится резче. Он продолжал размышлять вслух.

— Я надеялся, — воскликнул он, — получить небольшую передышку… сориентироваться… разобраться… Без службы и вылетов это было бы легче сделать. Да и Клод бы успокоился.

Почти не разжимая губ, Дениза ответила:

— Ты что, думаешь, что я ради него приехала?! Или ради тебя?! Я приехала, потому что мне это было необходимо. Ты свел меня с ума своим молчанием. Ни единого словечка с тех пор, как ты в последний раз уехал! А от Клода я знала, что ты жив. Мне необходимо было тебя увидеть, узнать, что ты хочешь, что думаешь и что чувствуешь ко мне.

Дениза подошла к Эрбийону, который, казалось, ничего не слышал — настолько неподвижным было его лицо.

Он на самом деле едва ли понял смысл сказанных Денизой слов. Однако яснее смысла в него проник четкий, быстрый и дико отчеканенный ритм. Не поддающуюся контролю волю, отличающуюся от воли страсти, упрямую требовательность, ненасытную и жестокую в своей бескомпромиссности, — вот что Эрбийон отчетливо уловил за ее словами. Он почувствовал, что пропал.

До этого момента в развитии драмы он принимал во внимание только Мори и себя. Дениза представлялась ему пассивным персонажем, роковой случайностью, неразумной плотью. Внезапно она появилась, решительная, строгая, необузданная и в достижении своего желания не имеющая никаких тормозов.

Она ворвалась в ход событий, а вместе с ней — слепая, страшная сила, нацеленная на обладание и несущая катастрофу. Игра больше уже не ограничивалась товарищами по экипажу. Вдруг оказалось, что женщина намеревается направить ее в свое русло, и, несмотря на неопытность, Эрбийон смутно предугадал, что вместе с ней заявило о себе безжалостное и примитивное божество, которое она называла любовью.

Дениза взяла лицо Эрбийона в свои ладони и, лаская его, завораживая, взмолилась жалобно, пылко, глядя на него влажными, блестящими глазами:

— Скажи, что я для тебя еще существую, Жан… что ты меня еще немножко любишь.

— Да разве же я знаю, разве я еще могу что-то знать?… Я больше не знаю, ненавижу ли я тебя, ненавижу ли я Мори. О! Все же в одном — в том, что самому себе я отвратителен, я точно уверен.

Его лицо, его голос исказились до такой муки, что на мгновение Дениза забыла о своем собственном страдании и о своей неумолимой жажде любви. Она мягко спросила:

— Но зачем ты так себя изводишь? Ты же все принял… Это было так просто. Вспомни нашу последнюю ночь… Когда ты уже знал.

— Замолчи, ради всего святого, — простонал Эрбийон. — Именно это я и не могу простить нам обоим. До той ночи было всего лишь отвратительное совпадение, но потом… О! Потом! От этого можно потерять рассудок!.. Вместе летать, вместе сражаться, вместе выпивать, вместе быть награжденными! Как ты хотела, чтобы я тебе писал? И о чем? Ты только что увидела остальных, как они плечом к плечу ели, смеялись — их, каким я уже никогда не буду, гордых, чистых, не предававших свой экипаж! Теперь-то ты понимаешь?

— Что я больше ничего для тебя не значу, да, это я понимаю, — ответила Дениза, моментально вернувшаяся к своему запалу, к своим принципам. — Если любишь, разве имеют значение какие-то доводы? Лично я ни о чем не думаю… Клод, моя репутация, элементарные приличия… Я бы все разрушила ради слова любви! Экипаж… да, это очень красиво, очень благородно… Но разве моя любовь не красива, не благородна? Если ты так любишь Клода, то почему тогда вернулся ко мне в ту ночь?… О! Дай мне договорить… Да, в ту ночь, когда мы полнее, чем когда бы то ни было, принадлежали друг другу.

Эрбийон почувствовал, что у него нет больше ни сил, ни точки опоры. На все, что бы он ни сказал, Дениза, глухая и ожесточившаяся, возразила бы напоминанием о той ночи, ночи поражения для него, победы — для нее.

Раз он однажды уступил, она полагала, что он должен был уступать бесконечно. А он об этой безумной и постыдной ночи даже слышать не мог. Тогда он и сам убого воспользовался оружием молодой женщины.

— Замолчи, — взмолился он, — замолчи, если ты меня любишь…

— Если я тебя люблю! — воскликнула она, пораженная, как и хотел Эрбийон, — да ты посмотри в мои глаза, прикоснись к моим плечам.

— Я тебе запрещаю, — приказал он. — Я запрещаю тебе подходить. Я слишком много думал о тебе, о твоем теле.

Вспомнив о том, что пробуждало в нем желание, он неизбежно оживил его в своем воображении. Его глаза слегка затуманились. В глазах Денизы мелькнуло выражение горделивой радости. Она почувствовала, что он вновь принадлежал ей.

Их лица вот-вот должны были слиться в поцелуе. Из-за двери послышался голос Марбо.

— Открой мне, стажер, — крикнул толстяк лейтенант.

Дениза пошатнулась, — так резко Эрбийон от нее отскочил.

— Мне необходимо увидеться с ним хотя бы на секунду, — шепнул стажер, — а то он может что-нибудь заподозрить. Спрячься вот тут.

Дениза юркнула в кладовку, переделанную Эрбийоном в туалет.

— Я думал, что ты у Памелы, — заходя, сказал Марбо, — но она тебя не видела. Тогда я испугался, как бы ты не заболел. Все в порядке?

— Да, старина, разумеется.

— Почему же тогда ты смылся с обеда?

— Похмелье от вчерашнего вечера никак не проходило.

Марбо присел на кровать, зажег сигарету.

— По поводу вчерашнего, — все замнут. Мори мне пообещал. Он оказался отличным парнем, этот Мори. Мы и впрямь недооценили его сначала. Один только ты сумел разглядеть. Какая прекрасная из вас команда!

Эрбийон провел по лбу чуть дрожащей рукой. Он думал о присутствии своей любовницы, жены Мори, за тоненькой перегородкой.

— Послушай, Марбо, — сказал он, — у меня так болит голова, что прямо виски раскалываются.

— Ясно. Ухожу. До вечера.

— Может быть.

— Встряхнись. Лучший способ.

Внезапно Марбо остановился. Его блестящие и живые глазки только что заметили на подоконнике пару женских перчаток.

— Ты гляди, — воскликнул он, — так это и есть твоя головная боль?! Ты снимаешь их всех, вижу, вижу! Ладно… ладно… Ухожу. Только одно слово.

Его круглое и жизнерадостное лицо стало необычайно серьезным, тем временем он продолжал:

— Есть одна, которую трогать нельзя: жену Мори. Это было бы грязно по отношению к нему, к эскадрилье.

Стажер так побледнел, что Марбо с глубоким уважением взял его за плечи.

— Прошу прощения, старина, — сказал он. — Это я просто так сболтнул. Я ведь тебя знаю. Ты не способен на подобную низость. Счастливо, старина.

Когда Дениза смогла выйти, Эрбийон крикнул ей с каким-то ужасом в голосе:

— Уходи, умоляю тебя. Ты слышала? Если бы он тебя здесь застал, не знаю, что бы я сделал.

— Когда я тебя увижу? — медленно спросила молодая женщина.

— Позже. Дай мне время подумать… Баи — это село. Завтра я тебе скажу.

На лбу Денизы, таком нежном, вновь появилось выражение непреклонного упрямства.

— Я не могу ждать до завтра. Я хочу тебя видеть. Пусть в каком-нибудь общественном месте.

— Невозможно. Здесь есть только заведение Памелы.

— Сегодня вечером я буду у нее. Я уговорю Клода.

Она ушла, не поцеловав его, интуитивно поняв, что он ей будет повиноваться только в том случае, если не ощутит прямо сейчас на своей коже прикосновения предательства.

Эрбийон появился в кабаре довольно рано. Тем не менее зал был уже полон народа, и стажер с первой же секунды на очень видном месте заметил Мори с женой, в окружении «доктора», Марбо и Нарбонна. Он ограничился тем, что издалека их поприветствовал и позвал Памелу, которая, повернув голову ко входу, казалось, ждала лишь его одного. Она грубо бросила трех офицеров артиллерии и, послушная, сияющая, подошла к Эрбийону.

— Выпейте со мной чего-нибудь, — сказал стажер.

Он почувствовал себя необычайно спокойно. Зрелище, которого он больше всего опасался — Мори рядом с Денизой, — произвело на него эффект, противоположный тому, которого он ожидал, заранее дрожа от страха. Подобно всем ужасам, нарисованным воображением, его ужас рассеивался при столкновении с породившей его причиной в реальности. Он видел Мори с его худым лицом, хилыми плечами, седеющими волосами и Денизу, ее свежую кожу, ее девичье выражение лица. Он узнавал их обоих, как будто ему принадлежащих благодаря довольно определенным отношениям, существующим между ними, вероятно жестоким, но жестокость эта была приемлемой, человеческой.

Все стало для него возможным, простым, когда за несколько секунд он в этом сам себя убедил.

Приглушенным, властным голосом он сказал Памеле:

— Прошу вас оказать мне огромную услугу. На завтрашний вечер мне необходимо надежное место для свидания.

Певица спросила, почти не разжимая своих пухлых губ:

— Любовного?

Эрбийон кивнул головой.

— Ты просишь об этом меня… — сказала Памела, разом перейдя на «ты», чего до сих пор она делать не осмеливалась, как будто бы отречение, к которому ее вынуждал Эрбийон, давало ей право на фамильярность. — Это для той крошки, что сейчас сидит с твоими товарищами? — спросила она.

Не удивившись ее догадке, Эрбийон ответил:

— Да, для нее… Никто, кроме вас, не может мне помочь. Мои друзья ни о чем не должны догадаться.

Памела по очереди посмотрела на Мори, Денизу и стажера. Глубокое понимание и огромная жалость украсили ее лицо.

— Договорились, малыш, — мягко сказала она. — Приходи сюда завтра, но не забудь, что мой дом к шести часам должен быть свободен. Из-за вчерашней истории с полуночи сегодняшнего дня по вечерам я посажена под домашний арест.

Как раз в этот момент Мори встал. Он не мог больше выносить напряжения, сковавшего лицо его жены. Он направился к Эрбийону. Тогда Памела поднялась со своего места и, словно следуя случайным изгибам пустого пространства между столиками, вплотную подошла к Денизе, сделала вид, что поправляет пряжку на туфле и шепнула:

— Завтра он будет ждать вас здесь, в половине пятого.

Мори вернулся вместе со стажером и сказал:

— Эрбийон должен был извиниться перед Памелой. По его вине на кабаре наложен арест.

Затем, обратившись к жене, спросил:

— Ты узнаешь Эрбийона, Элен?

— Ну как же, разумеется.

Молодая женщина ответила с исключительной непринужденностью.

— Вам нравится в Баи, мадам? — спросил Эрбийон.

Между ними завязался легкий, банальный разговор, к которому Мори прислушивался, прислушивался всеми фибрами своей души. Он не заметил в нем никакого излома, ни единого промаха. Ему в очередной раз стало стыдно за себя самого.

ГЛАВА VIII

На следующий день после обеда Мори вернулся в контору эскадрильи, а Элен поднялась на этаж выше, чтобы отдохнуть. Жара в начале июля была невыносимой.

Как обычно, тщательно проверив счета, смету и рацион продовольствия, Мори приступил к составлению скучного ежедневного рапорта. Он уже дошел до середины, когда дневальный доставил ему срочный пакет и депешу, которую только что привез мотоциклист из авиационного участка. Клод открыл послания, пробежал их глазами, перечел и принялся разглядывать тоненькие листочки бумаги, не видя их, словно желая разглядеть за ними все то неизвестное, что они предвещали. Затем приказал дневальному:

— Возьмите мою машину и доставьте сюда всех офицеров. Как можно скорее. Загляните в квартиры, в кафе. Они нужны мне все и немедленно.

Мори предпринял огромное усилие, чтобы прогнать новые картины и мысли, внезапно им овладевшие. Рапорт более чем когда бы то ни было необходимо было закончить.

Один за другим пилоты и наблюдатели входили в контору. Некоторые, отдыхавшие после обеда, одевшись в спешке, заканчивали застегивать куртки и пояса. На лицах других отражались следы игры и алкоголя. По мере того как они заходили, Мори кратко их приветствовал и продолжал писать.

— Я буду говорить со всеми, — сказал он первому.

Наконец, не хватало одного только Эрбийона. Клод, закончив свою работу, поднял голову, но его по-прежнему не было. Дневальный, которого о нем спросили, ответил, что нигде стажера не нашел. Даже Памела утверждала, что ничего о нем не знает.

— Тем хуже, — заявил Мори. — Вы передайте ему, Марбо. Я больше не могу ждать, и сегодня вечером меня не будет. Я поеду за капитаном на вокзал.

— Тели уже возвращается? — спросил Марбо.

— Да, вот его телеграмма. Должно быть, он справился в министерстве и почувствовал запах пороха.

Клод сделал неуловимую паузу, но ему ее оказалось достаточно, чтобы угадать мысли своих товарищей. Еще неосознанно, но они уже понимали, о чем объявит им Мори. Поэтому самым ровным, самым спокойным голосом он продолжил:

— Отдых закончен. Завтра мы покидаем Баи и возвращаемся в Шато-Пьерри. Немцы собираются форсировать Марну, они попытаются предпринять последнюю отчаянную попытку.

— Ну что ж, повоюем! — тяжело сказал Марбо, выражая мысль всех присутствующих.

— В этом меня убедило, скорее, возвращение Тели, чем пакет от командования сектора, — сказал Мори.

Мужчинам, собравшимся в конторе эскадрильи, к опасности было не привыкать. Тем не менее они старались не смотреть друг на друга. Каждый боялся увидеть на лицах товарищей печать смерти, ибо каждый из них по привычке и по молодости считал, что его самого-то судьба убережет.

— Придется лишиться нескольких перышек, — сказал «доктор».

— Такова наша работа, — воскликнул Нарбонн, самый беззаботный из всех.

— Посмотрим, — заключил Марбо, он был самым большим фаталистом.

— Послушайте распорядок вылета, — приказал Мори. — Самолеты ожидают нас в Трильпорте, в полной готовности. Мы отправляемся завтра в полдень. Построение…

Его остановил стук в дверь.

— Господин лейтенант, — сказал ординарец, обращаясь к Мори, — тут ваша супруга…

— Нет, не пускайте ее, — воскликнул Клод. Он обернулся к товарищам и сказал:

— Извините меня, я на секунду.

В коридоре его ожидала Элен, такая свежая, такая лучезарная, в ней было столько жизни, что Клоду потребовалось исключительное самообладание, которое за долгие годы он сумел выработать, чтобы не выказать своих истинных чувств.

— Какая таинственность сегодня! — весело воскликнула молодая женщина. — Вы что-то замышляете?

— Нет, просто вопросы службы.

— Это важно?

— Да нет… А ты, чем ты занимаешься?

— Я как раз собиралась тебе сказать, что хочу прогуляться в деревню. Жара немного спала. Не волнуйся, если я задержусь.

— Да, хорошо. Мне и самому придется отъехать на машине. Боюсь даже, что не смогу поужинать.

Удовольствие, которое ощутила Элен от перспективы продолжительной свободы, помешало ей задать другие вопросы.

— Тогда до вечера, дорогой, — произнесла она с нежностью более выраженной, чем всегда.

— До вечера, удачной прогулки. — Он поцеловал ее, почти едва прикоснувшись, как делал это обычно. А перед уходом добавил: — Если по дороге ты встретишь Эрбийона, будь добра, пришли его ко мне.

Не дав жене времени ответить, даже не взглянув на нее, Клод открыл дверь конторы.

Элен сделала шаг к нему, затем в нерешительности, в замешательстве остановилась. Вдруг голоса дневального и ординарца Клода, выходивших с офицерского собрания, вывели ее из задумчивости.

— Вот свинство! — сказал первый. — Здесь нам было так хорошо.

— Нам, дружище, даже на летном поле не на что жаловаться, — воскликнул второй. — А вот летчикам хуже, бедные парни. Он еще выступает!

— Свинство! — повторил дневальный.

Элен взглянула на часы. Драгоценное время, между тем, уже пошло. Однако она чувствовала, что не может уйти, ничего не узнав. Она села на ободранный стул, стоявший около окна, через которое был виден тихий сад. Элен посмотрела на него с тревогой. Иногда шум спора доносился из-за перегородки. Молодая женщина усердно вслушивалась, но безрезультатно.

Офицеры стали выходить из конторы. Они поприветствовали Элен Мори с рассеянным, отсутствующим видом и молча вышли на улицу. «Доктор» и Марбо последними остались наедине с Клодом. Когда они появились на пороге, молодая женщина почти оттолкнула их, чтобы попасть в комнату.

— Почему, — воскликнула она, — ты скрыл от меня, что вы возвращаетесь на фронт?

Мори не замедлил спросить у нее, как она узнала об их отъезде.

— Я хотел тебе рассказать об этом, — мягко заверил он ее, — но прежде мне необходимо было отдать некоторые приказы.

— Так, значит, это очень скоро?

— Довольно…

— Когда?

Он замолчал в нерешительности.

— Завтра? — шепотом спросила молодая женщина.

— Да… в полдень.

Как только он произнес эти слова, ему показалось, что на него нашло умиротворение. У него возникло ощущение, что самое трудное уже сделано. Фронт уже овладел его существованием. О муках, подстерегавших его там вместе с опасностями войны, он пока не думал. Эрбийон… мучительный экипаж… — это было мужским делом. А в данный момент единственный объект его заботы сейчас стоял перед ним с искаженным лицом, с уставившимися в одну точку глазами, и ему захотелось успокоить жену. До этой минуты он даже не осознавал, до какой степени он любит Элен и насколько бескорыстна его любовь. Он взял ее за руки, погладил их. Вдруг он почувствовал, как они вцепились в него, холодные, одеревеневшие.

— Зачем так волноваться? — спросил Клод с улыбкой, которую ему удалось сделать искренней. — Мы будем не больше в опасности, чем…

— Это неправда! — прервала Элен. — Я слышала разговор дневальных, видела лица твоих товарищей, а ведь они не из пугливых.

У Мори вырвался жест бессилия.

— Клод! — воскликнула молодая женщина, охваченная каким-то безумием. — Клод, я не хочу… помешай этому, ты ведь здесь начальник. Бойня… люди, сгорающие заживо… это недопустимо, невозможно! Ты… остальные… обуглившиеся останки… Я не хочу… Я не могу…

Она приникла к его плечу, прижалась, приткнулась к нему. А Клод, несмотря на то, что его душа разрывалась от зрелища этого страдания, почувствовал себя полным сил и в безопасности, ибо решил, что причиной его был он.

Он поднял ее голову, уткнувшуюся ему в грудь, и заговорил, как гипнотизер:

— Послушай меня. Послушай меня хорошенько. С нами ничего не может случиться, я тебе обещаю. Я буду бдительным, внимательным, будь спокойна.

Он еще долго продолжал в том же духе, тогда как она смотрела на него неподвижным, недоверчивым взглядом потерянного ребенка.

Задребезжал телефон. Мори взял трубку и через несколько секунд ответил:

— Разумеется, нет, полковник. Представьте себе, ведь завтра мы возвращаемся на фронт.

Он повесил трубку и, довольный переменой темы, пожав плечами, объяснил:

— Они там в штабе с ума посходили! Просят одного добровольца инструктором в Фонтенбло. И это накануне наступления!

Элен оперлась на стол, заваленный бумагами. Комната поплыла у нее перед глазами.

— Что ты хочешь сказать? — пробормотала она. — Инструктором в тыл… Спасение?

Мори остановил ее жестом, в который постарался вложить всю свою нежность, и дрогнувшим от признательности голосом ответил:

— Не думай о невозможном, умоляю тебя.

Внезапно он замолчал. Взгляд его жены загорелся неподдельной ненавистью.

— Так, значит, вы никогда не перестанете играть в героев, — сказала она и, не обернувшись, вышла.

Клод не попытался ни остановить, ни догнать ее. Времени у него оставалось впритык, чтобы встретить Тели. Да и что еще Элен могла добавить к тому страху за него, который она уже продемонстрировала?

ГЛАВА IX

Эрбийон пришел к Памеле гораздо раньше, чем было условлено, спеша укрыться в единственном месте, где он чувствовал себя защищенным.

Певица провела его в комнату, которую она называла кабинетом для особых случаев и которая со своими шторами из кретона, креслами, обитыми репсом, и диваном в стиле Луи-Филиппа сохранила вид забытой временем гостиной.

В большом зале находилось еще несколько солдат, игравших в карты. Эрбийон рассеянно прислушивался к постепенно затихавшему шуму. Он не хотел предоставить своим мыслям свободы.

Когда Памела пришла сказать ему, что она отослала дневального эскадрильи, присланного Мори, стажер ничуть не встревожился. Наверняка Клод, с обычной для него рачительностью, хотел его видеть по каким-нибудь незначительным, несрочным служебным делам. Эрбийон продолжал ждать, ни о чем не думая, словно в состоянии какой-то подвешенное™.

Легкие шаги заскрипели по гравиевой дорожке сада. Вошла запыхавшаяся Дениза и воскликнула:

— Завтра вы отбываете. Ты возвращаешься на фронт.

Эрбийон ощутил, как по его жилам растекается чудесное веселье. Так, значит, заколдованный, порочный круг разрывался сам собой! Так, значит, все так быстро и легко уладилось, разрешилось! Он испугался, что неправильно понял.

— Ты уверена, ты уверена? — спросил он, и радость, еще сдерживаемая, но уже готовая вылиться наружу, озарила его лицо.

— Клод сказал мне об этом. Это ужасно…

У стажера вырвался смешок, заставивший Денизу вздрогнуть.

— Ты же не думала, дорогая, что мы до конца войны просидим в Баи?

Он приблизился к ней, чтобы ее поцеловать. Она резко его оттолкнула.

— Слушай дальше, — приказала она, — вы отправляетесь на участок наступления. Вы будете днем и ночью находиться в опасности. Три четверти эскадрильи не вернется обратно.

— Посмотрим… Зачем думать о том, что от нас не зависит? Ты здесь… я счастлив.

— На один вечер! И тебе этого достаточно! — воскликнула Дениза. — После этого, отделавшись от меня, ты улетишь удовлетворенный, успокоившийся. Ты будешь со своими дорогими товарищами, окажешься в своем дорогом экипаже, будешь летать со своим дорогим Клодом…

Черты молодой женщины исказились от такого едкого сарказма, что Эрбийон даже не услышал последних слов и, внимательно вглядевшись в нее, спросил:

— Дениза, ты в своем уме? Что зависит от меня в этом отъезде, о котором я даже узнал-то от тебя самой? Разве ты не видела, что я всем жертвую ради тебя?

— Тогда останься!

Эрбийон взял в свои ладони лицо любовницы, погладил его.

— Ну же, дорогая, — попросил он, — приди в себя. Неужели ты бы предпочла, чтобы меня расстреляли?

Дениза высвободила свое лицо, пристально посмотрела на Эрбийона и сказала:

— Когда я была в конторе, позвонили из штаба и попросили одного добровольца инструктором в Фонтенбло.

— Ну и? — спросил Эрбийон, не понимая, к чему она клонит.

Дениза ничего не ответила, но блеск ее глаз стал резче, ярче.

— О! Дениза! — пробормотал Эрбийон. — Неужели ты не подумала… Нет?… Ты могла?… Мне окопаться?… Попросить Клода, чтобы он отослал меня в тыл, в то время как Тели, все остальные пойдут в наступление? О! Нужно быть женщиной, чтобы задумать такую подлость!

Выражение поразительного унижения появилось на лице молодой женщины.

— Оскорбляй меня еще… сколько захочешь, Жан, — сказала она, — но только останься. У меня нет чести, в целом мире у меня есть лишь ты. Жан, мой мальчик, я не хочу, чтобы тебя пробили пули, чтобы тебя сжег огонь.

Она была так красива и так страдала, что Эрбийон простил ей ее попытку.

— Я не могу оставить своих товарищей, — мягко сказал он.

— Я люблю тебя, — ответила Дениза.

— Что бы сказал Тели?

— Я люблю тебя, — повторила молодая женщина.

Эрбийон воспользовался аргументом, который, как ему казалось, был решающим как для нее, так и для него.

— Без меня Мори подвергнется гораздо большему риску.

Дениза не опустила глаз и глухим, настойчивым и почти жестоким голосом повторила:

— Я тебя люблю.

Эрбийон посмотрел на Денизу с каким-то странным чувством. Ему показалось, что у него нет ничего общего с этой маньячкой, вся защита которой, все доводы сводились к одному-единственному слову. Он возненавидел это слово. Неужели достаточно любить, чтобы иметь абсолютное право на жизнь другого человека и на его смерть? При каких законах подобная тирания могла бы иметь силу?

— Ну уж нет! — грубо сказал Эрбийон. — Я не оставлю Мори сражаться без меня.

Дениза с каким-то отчаянием вдохнула воздух и затем, выделяя каждое слово, сказала:

— Не только Клод, а вся эскадрилья узнает о нашей последней ночи в Париже. Ты хочешь уехать? Их уважение ты ценишь больше всего на свете? По крайней мере, они тебя хорошо узнают. Это очень удобно — иметь меня в качестве любовницы, летать с Клодом и слыть безупречным товарищем. Я готова заплатить за свою любовь. Заплати же и ты за свой экипаж.

В сознании Эрбийона пронеслись разные картины. Враждебность эскадрильи… Отвращение Тели… Ибо Дениза сдержит свое слово. В этом он ничуть не сомневался.

— Я подам просьбу сегодня же вечером, — прошептал стажер.

В ответ раздался возглас счастья, вырвавшийся прямо из глубины души.

— Жан, Жан, ты спасен!

Дениза бормотала, умоляла, смеялась, плакала и ликовала одновременно.

— Я сделаю так, что ты обо всем забудешь… мы будем счастливы… Не жалей ни о чем…

В объятия этих влюбленных, материнских рук Эрбийон опустил голову с улыбкой стыда и унижения. С этого момента он был согласен на все. В темной комнате находились два заговорщика. Не только перед лицом предательства, но и преступления.

Дениза все еще убаюкивала Эрбийона бессвязными речами, когда внезапно вошла Памела.

— Уходите, уходите, — сказала она, — через дверь, ведущую в сад.

Если бы Эрбийон владел, как обычно, своими рефлексами, он бы сумел утащить Денизу вовремя, но они оба только что пережили душераздирающий спор. Они потратили несколько секунд на то, чтобы разомкнуть объятия, понять смысл ее слов. А когда они это сделали, было уже поздно. Дозор жандармов, посланный для того, чтобы проверить, соблюдает ли Памела наложенный на кабаре арест, застал их. Во главе его находился офицер, которого Эрбийон оскорбил в этом же самом кабаре.

— Это друзья, — возмутилась Памела, — ты отлично видишь, что они ничего не пьют. Оставьте нас в покое.

— Ваши документы? — попросил офицер.

Стажер, пожав плечами, протянул свой военный билет.

— А вы, мадам?

— Я за нее отвечаю, — сказал Эрбийон. — Не настаивайте, прошу вас.

— Ваш пропуск, мадам. Порядок есть порядок. Военная зона.

Без малейшего смущения Дениза подчинилась.

— Мадам Элен Мори… — произнес офицер жандармерии вполголоса и записал ее имя рядом с именем стажера. — Благодарю вас.

Затем, обращаясь к Эрбийону, произнес:

— Даю вам две минуты на то, чтобы вы отсюда ушли.

Он повернулся к ожидавшим его в большой комнате мужчинам. Эрбийон сделал было движение, чтобы его остановить, но Дениза твердо взяла его под руку и сказала:

— Теперь это уже неважно.

Дениза и Эрбийон вышли из Баи и долго шли пешком. Сумерки, затем мгла окутали это бегство, без цели, без радости, через поля и луга. Эрбийон хотел вернуться в Баи как можно позднее. Он чувствовал себя уже изгнанным из эскадрильи и дрожал при мысли о том, что может встретиться с кем-нибудь из товарищей. Дениза шла вместе с ним, чтобы удержать его под влиянием, заставившим его сдаться.

В тот момент, когда подобно двум едва различимым теням они очутились перед домом, где располагалась контора эскадрильи и проживал Мори, стажер уже не чувствовал ничего, кроме безмерной усталости и желания, чтобы как можно скорее был преодолен постыдный переход к новому этапу в его судьбе.

Стояла уже довольно глубокая ночь, но окно первого этажа было освещено.

— Мори еще работает, — сказал Эрбийон. — Тем лучше, я переговорю с ним сейчас же.

Дениза прижалась к молодому человеку, не сказав ни слова, затем стала подниматься по лестнице, которая вела в комнату Клода. На полдороги она остановилась. Дверь конторы открылась. Из темноты она взглянула на светлое пространство, поглотившее Эрбийона. Перед тем как войти, стажер принял решение сказать лишь две или три фразы, необходимые, чтобы заявить о своем намерении. Все должно было быть произнесено ледяным и напускным тоном, уже давно освоенным им при общении с Мори, и который, позволяя избежать любого спора, должен был сделать легкоосуществимым, насколько возможно, величайшее предательство.

Однако, едва перешагнув порог конторы, Эрбийон с ужасом заметил Тели, сидевшего рядом с Клодом. Они вместе изучали документы и карты.

Капитан поднял голову, и его взгляд пресек дружеское приветствие, которое вырвалось у Эрбийона вопреки желанию, вопреки всему.

— Ты объявился наконец-то… — произнес капитан, и при этом в его голосе не послышалось ни одной из тех благожелательных интонаций, которые Эрбийон так любил. — Мы отбываем завтра, ты это знаешь?

— Как раз… Я хотел… — пробормотал стажер, — по этому поводу поговорить с Мори… Но раз ты вернулся, капитан…

— Я тебя слушаю.

— Господин капитан… Я бы… хотел сказать это только тебе.

— Это касается службы?

— Исключительно.

— Тогда говори в присутствии Мори. Он еще командует эскадрильей.

Комок встал в горле Эрбийона, и он сказал:

— Я прошу место инструктора в Фонтенбло, которое предложено добровольцу из эскадрильи.

Ни единый мускул не дрогнул на лице Тели. Разве что его красивые золотистые глаза расширились и стали жестче, как будто от оскорбления, которого он не заслуживал.

— Я и не подозревал, что у меня найдется доброволец такого рода, — медленно произнес он, — но, строго говоря, это твое право.

— Спасибо, господин капитан, — пробормотал Эрбийон.

Он сделал шаг по направлению к двери. Клод остановил его.

— Позвольте спросить, каким образом вы узнали о существовании этого места? — сказал он. — Я не стал афишировать это предложение, поскольку был уверен, что это окажется бесполезным. К тому же всю вторую половину дня вас здесь не было.

— Совершенно верно, — ответил Эрбийон с отчаянным усилием. — Я как раз встретил одного приятеля из штаба. Это он…

Даже человеку ничего не подозревающему выражение лица и голос стажера дали бы понять, что он — врет. Для Клода же все стало настолько очевидным, что он даже забыл о присутствии Тели и стажера. Он вновь увидел искаженное лицо своей жены, услышал ее голос, полный испуга и внезапно посетившей ее надежды… А эти чудесные дары, которые он, — как это было наивно и смешно! — поверил, что предназначены ему, на самом деле предназначались для Эрбийона. Поскольку только Элен и Мори знали это лучше, чем кто бы то ни было другой, только она одна могла рассказать об этом стажеру. Клода словно током ударило по вискам, а в груди, где не осталось больше воздуха, перехватило дыхание. Он тяжело поднялся.

— Вы устали, Мори. Я сам закончу, — сказал Тели. — Будьте в парке машин завтра в девять часов.

Капитан посмотрел на уходящего Клода, затем, не глядя на Эрбийона, приказал:

— Пиши свое прошение, быстро, у меня нет лишнего времени.

Эрбийон сел, взял лист бумаги. Тели большими шагами ходил по комнате. Стажер с усилием, словно выполнял сверхчеловеческую задачу, начал писать. От скрипа пера подвижное лицо капитана перекосилось. Он прекратил свое хождение, и его взгляд застыл на затылке Эрбийона.

Этот затылок был молодым и сильным, как и все тело стажера, его несли мощные, красивые, верные плечи. При этом он клонился с таким бессилием и выглядел таким униженным!.. Братское выражение озарило ожесточившееся лицо капитана. Он не сдаст своего стажера без боя.

— Эрбийон, — сказал он внезапно, — обещаю тебе сделать невозможное, чтобы товарищи считали, что ты получил назначение из управления.

Пальцы стажера задрожали так сильно, что он не смог закончить слово, контур которого с трудом выводила его рука. Голос Тели, дружеский, бдительный, продолжал:

— Мори будет молчать. Я его об этом попрошу. Стажер выпустил из рук перо и вполоборота повернулся к капитану, зашевелил губами, но не смог издать ни звука.

— Таким образом, — закончил Тели, — идя в битву, эскадрилья вспомнит о тебе с сожалением.

— Господин капитан, господин капитан! Послушай…

Эрбийон не смог продолжить. Тяжелые, неловкие рыдания, мужские рыдания стали душить его, и вместе с тем он с яростным протестом комкал, рвал на мелкие кусочки и разбрасывал свое неоконченное прошение.

— Не осуждай меня, господин капитан, — простонал он. — Я не испугался… Если бы ты знал…

Тели провел рукой по волосам стажера.

— Я знаю… — сказал он с милосердием, на которое никто из его товарищей не подумал бы, что он способен.

Эрбийон поднял на своего капитана лихорадочный, растерянный взгляд.

— Рапорт из жандармерии о Памеле только что получен, — продолжал Тели. — Я вовремя вернулся.

Затем последовало очень долгое молчание.

— Иди спать, — сказал Тели.

Клод поднялся по лестнице, чувствуя, одну за другой, каждую ступеньку. За время этого медленного подъема Клод успел придать своему лицу приемлемое выражение. Однако он получил удар такой опустошающей силы, что его жена, увидев его, воскликнула:

— Боже мой, Клод, тебе плохо?

Искренность этой заботы помешала Мори заговорить. Элен тревожилась за него, может быть, и не с тем восхитительным и животным ужасом, в котором он видел ее несколько часов назад, но все же со взволнованной, внимательной нежностью. Усвоенная им привычка успокаивать ее, всегда и прежде всего ее, автоматически сработала в Клоде, несмотря на его страдание, несмотря на крушение его внутреннего мира.

— Ничего страшного, — сказал он. — Я переутомился из-за приготовлений к отъезду. Я был бы плохим командиром эскадрильи.

Уступив одной своей основной наклонности, Клод не смог устоять и перед другой, может быть еще более властной: понять и через понимание неизбежно оправдать.

Поведение молодой женщины помогло ему в этом. Она склонила к нему свои обнаженные хрупкие плечи, свою тонкую, невинную, незащищенную шею.

Разве Элен, такая юная, была виновата в том, что увлеклась такой же юностью? Если обаяние, жизненная сила, смелость и приветливость Эрбийона, чья власть ему так хорошо была известна, подействовала на Элен, которую, женившись на ней, он неправомерно лишил всех этих благ? И не естественно ли, что стажер полюбил его жену, эту ни на какую другую не похожую женщину? Кто их соединил, если не он сам?

Клод был достаточно зрелым, достаточно гуманным, чтобы суметь не презирать Эрбийона за его слабость и даже не осуждать его. Возможно, если бы Элен смогла его полюбить с такой же силой, он поступил бы точно так же…

Мори дошел до той степени самоотречения, вселенского сострадания, которое сродни мучительному блаженству. Он решил пройти весь путь до конца.

— Думаю, — сказал он, — Эрбийон не уедет с нами. Он узнал через приятеля о месте инструктора и попросил у Тели эту должность.

— Что ответил капитан? — спросила молодая женщина.

— Дал свое согласие. Он не мог поступить иначе.

Элен промолчала. Да и что она могла сказать, чтобы не выдать своего счастья?

— Я посплю на диване в другой комнате, — пробормотал Клод. — Мне нужно вставать рано, и я не хочу тебя будить.

При виде своего мужа, который вышел более неуклюже, чем обычно, Элен пронзило угрызение совести, похожее на ожог. Однако ей слишком нужна была ее победа, к которой она так стремилась, за которую столько сражалась, что не могла дать ей ускользнуть.

«Клод… он-то уйдет от опасности», — подумала она с ложной уверенностью.

Молодая женщина упаковывала свои чемоданы, когда вошел капитан.

— Я счастлива с вами познакомиться, — сказала Элен Мори. — Клод и его товарищи мне столько о вас рассказывали.

Тели молча внимательно смотрел на нее. Элен ощутила легкое чувство беспокойства, которое не смогла объяснить.

— Вы, наверно, хотели видеть Клода? — продолжала она. — Его нет.

— Он в парке машин, я это знаю, — сказал Тели. — Речь идет не о нем, а об Эрбийоне.

— Я не понимаю… — пробормотала Элен.

Тели поспешил продолжить, как будто не слышал ее слов:

— Я хочу извиниться, мадам, раз и навсегда. Если я и пришел, то только потому, что должен был это сделать. Я в курсе всего… да, всего, поймите меня правильно.

— Это Жан вам…

— Нет. Вчерашний вечерний дозор.

Молодая женщина глубоко вздохнула и с вызовом заявила:

— Теперь это не имеет значения. Жан спасен.

— Несомненно, — произнес Тели, все тем же тоном. — Только не так, как вы думаете…

Он заметил, что молодая женщина ушла в себя, вкрадчиво вздрогнула, как животное, готовящееся к защите, и сказал, чуть заметно встряхнув головой:

— Не считайте меня врагом. Слишком поздно.

— Что вы хотите сказать? — воскликнула Элен. — Что приняли его обратно?

— Ни я, и никто другой. Он пришел в себя… Вот и все.

— Это неправда… Это невозможно. Вы ему отказали! Вы не имеете права!

— Мне не в чем было ему отказывать. Он разорвал листок без моей просьбы.

— После того, как мне пообещал… после… А я-то, наконец, поверила, что он меня любит.

— О! Он вас любит, — сказал Тели, — в этом вы можете быть уверены. Даже больше, чем я мог предположить.

Молодая женщина ответила слишком едким, болезненным смешком.

На лице капитана появилось выражение изумления, неверия.

— Неужели вы действительно рассчитывали увлечь его за собой? — спросил он. — Заставить его отказаться…

— От чего? От эскадрильи?… От вас?… От своей чести?… От экипажа! Избавьте меня от этих пышных речей! Ваши усилия пропали бы даром, он идет на смерть и бросает меня, меня, которая его любит… Я не пойму, не приму и никогда этого не прощу.

В отличие от того, что сделал Эрбийон, Тели не стал пытаться доказывать, убеждать. Он был слишком проницателен и слишком мудр для того, чтобы не увидеть, что настоящая, подлинная женщина (а та, что сейчас стояла перед ним, являлась таковой до мозга костей) жила под другими светилами — несовместимыми с их. Между их чувствами и их законами не существовало единой меры. По принуждению она могла подчиниться мужским правилам. В глубине же души она не смирилась бы с ними никогда.

Именно с учетом этого капитан попытался убедить ее, чтобы добиться своей двойной цели, приведшей его к ней: избежать всплеска эмоций, к которому в своем страдании, как он ощущал, молодая женщина была уже очень близка; помешать тому, чтобы стажер вернулся к сражению подточенный, ослабленный той горечью, которую он оставил бы позади себя.

Не позволяя молодой женщине разразиться жалобами и угрозами, он сказал:

— Не жалейте о том, что проиграли. Поступив, как вы хотели, Эрбийон одним ударом разрушил бы свое чувство к вам.

— Ну конечно! — воскликнула Элен все с тем же прерывистым смешком, какой вырвался у нее несколько секунд назад. — Ну конечно, если бы он оказался вдали от вас, принадлежал целиком и полностью мне, я бы уж сумела…

Тели прервал ее своим самым убедительным голосом:

— Как же вы ошибаетесь! Сделайте над собой усилие. Не закрывайте глаза на правду. Подумайте: Эрбийона больше не отвлекают ни его товарищи, ни наше движение, ни риск. Он постоянно наедине с собой. Только тогда он отдает себе полный отчет в своей слабости. Каждое утро, каждый вечер газеты пишут о фронте, о нас… поддерживают, увеличивают в нем стыд, растравляют его рану. И все это оборачивается против вас. Против вас, поскольку вы являетесь причиной этого, свидетелем. Он начинает вас ненавидеть…

— Довольно, прошу вас… довольно! — сказала вдруг молодая женщина.

Она слабо подняла руки, словно желая защититься. Она уже слышала не капитана, а голос своих собственных сомнений, своих собственных опасений, которые ей с таким трудом удалось заглушить во время только что прошедшей бессонной ночи. Она слишком хорошо знала Эрбийона, чтобы не содрогаться при мысли, что, обеспечив ему жизнь, может убить его любовь.

— Эрбийон ни за что не сможет вас простить, — продолжал капитан. — Поэтому как только он встретит другую женщину, которая ничего не знает ни о нем, ни о его бегстве, которая не напоминает ему о нем непрестанно, он вас бросит… Он полюбит ее со всем своим необузданным гневом, направленным против вас, который будет питать его всю оставшуюся жизнь.

— Вы тоже об этом подумали! — воскликнула Дениза. — Умоляю вас, говорите без обиняков. Не пытайтесь меня утешить, это слишком важно. Вы в этом уверены?

— Клянусь своей эскадрильей, — ответил капитан.

Руки молодой женщины обвисли по бокам, бесполезные, неподвижные.

— Тогда все хорошо, — прошептала она с пустым, почти остекленевшим взглядом.

Она не услышала, как Те ли вышел.

Машины, грузовики, тракторы выстроились цепочкой по правой стороне дороги, которая вела из Баи на запад. Водители в последний раз крутили пусковые рукоятки, чтобы заставить завестись упрямые моторы. Жители городка приветствовали знакомых офицеров. Молодые работницы улыбались солдатам.

Мори отстранился от своей жены.

— Пиши мне регулярно, каждый день, Клод, — взмолилась она. — Я так боюсь!

— Не стоит, — сказал Мори. — Мы привыкли, ты ведь знаешь. Особенно если наблюдателем будет Эрбийон, у нас есть все шансы остаться в живых.

Дневальный подошел, чтобы предупредить Клода, что капитан ждет его в своей машине. Мори подошел к Элен. Они молча поцеловались. Большими неуклюжими прыжками Клод догнал Тели.

Молодая женщина стала медленно вглядываться в вереницу машин. Единственное, чего она хотела, это увидеть лицо Эрбийона. После разговора с Тели она не пыталась отыскать стажера. Она испугалась самой себя, последней попытки, которую рна могла бы непроизвольно предпринять, чтобы убедить его остаться. Она с минуты на минуту откладывала прощание. К отправлению у нее больше не было ни сил, ни решимости.

Внезапно с обочины дороги выскочил Эрбийон.

— Дениза, наконец-то! — воскликнул он. — Я искал тебя все утро, ты скрывалась. Ты так сильно обижена на меня? Но я не мог, я не мог… Прости меня…

Слезы подступили к глазам Денизы. Но не те, которых она опасалась. Они были ласковыми, благотворными, милосердными, потому что их источником была любовь, а ей иногда знакомо самоотречение.

— Мой бедный малыш, — прошептала она. — Иди, раз ты этого хочешь, раз ты чувствуешь, что так надо. Я буду тебя ждать. Я больше не заставлю тебя страдать, будь спокоен…

Если бы ей нужна была награда, Дениза нашла бы ее в горячей радости и благодарности, озаривших лицо Эрбийона, лицо, внезапно изменившееся, вновь обретшее себя, детское и мужественное, готовое смеяться и жить.

— Ты храбрая! Ты прелесть! — воскликнул он. — Я люблю тебя, я тебя люблю! Пока…

Его машина уже проехала, и стажеру пришлось бегом догонять ее и взбираться на ходу. С подножки он весело помахал своей любовнице. Она этого не увидела. Она закрыла глаза.

Когда она их открыла, уже ехали, грузно трясясь по плохой дороге, грузовики. Вскоре густая пелена пыли покрыла эшелон.

ГЛАВА X

По прибытии они были встречены грохотом пушек. Отдаленный гул, призыв и угроза одновременно, стал строгим фоном для всех слов и жестов. На летном поле белели палатки; каждая должна была укрывать по одному экипажу.

Войдя в свою, где две походные кровати располагались бок о бок, Эрбийон подумал, что его близость с Мори станет более тесной. Однако он абстрагировался от чувства неловкости, которое внушала ему эта мысль. В такое время некогда было заниматься личными проблемами. Необходимо было сохранить все свои силы ради выполнения задачи, которая заявляла о себе глухим рокотом, доносившимся из-за горизонта.

Эрбийон встретил Тели, возвращавшегося из нового штаба. Никогда молодой человек не видел у капитана более красивого лица. Огонь во взгляде, стремительность всего тела выдавали радость напряжения, борьбы.

— Как мне повезло! — воскликнул Тели. — Выйти из увольнения, чтобы сразу же подоспела такая работенка!

Увидев в волнении стажера отражение своего собственного, он добавил:

— Ты доволен, а, новичок?

Внезапно он стал серьезным:

— Открывай пошире глаза, — сказал он. — Ты еще не знаешь, что такое участок в огне.

Тень омрачила его взгляд, как если бы он заранее присутствовал при массовом убийстве товарищей. Он произнес таким робким голосом, что Жан еле его узнал:

— Помни об одном, Эрбийон. Я человек очень верующий. Если случится так, что я не вернусь, пусть устроят отпевание.

Не дав молодому человеку времени ответить, он побежал к своему самолету. Он первым отправлялся знакомиться с фронтом.

Когда он вернулся, свет незаметно уже начал угасать. Стол установили на свежем воздухе и поужинали консервами, так как повар должен был прибыть только на следующий день вместе с передвижной кухней. За едой Тели распределил обязанности. Два самолета каждое утро должны были наблюдать за продвижением и работами противника, три — обеспечивать регулирование, два — осуществлять вечернее патрулирование. Наконец, один экипаж должен был находиться в постоянной боевой готовности, чтобы выполнить срочный вылет.

Эрбийону и Мори пришлось приступить к наблюдению на день раньше, чем предполагалось по графику. Накануне Шаренсоль и Брюлар не вернулись.

Стажер бродил по наскоро расчищенному полю среди медового цвета колосков и думал об уже совершенных им над новым фронтом полетах. Они прошли спокойно, несмотря на опасно точную стрельбу одной батареи, окопавшейся неподалеку от Марны. Однако подстерегавшая экипаж скрытая опасность установила между Эрбийоном и Мори, причем более властно, чем когда бы то ни было, неуловимый обмен, благодаря которому их рефлексы, чувства и мысли срабатывали одновременно.

Эрбийон догадывался, что Мори дошел до той крайней стадии подозрения, когда все уже казалось возможным. Его рассудок еще сопротивлялся тому, что он считал физически невозможным; инстинкт же уже не сомневался. Молодой человек угадывал в Клоде страшную уверенность, о которой сам он, возможно, еще не знал, но которая запечатлелась на его лице печалью смертельно раненного животного.

Тень летящего самолета на поверхности земли изменила ход его мыслей. Виранс с Мишелем возвращались. Мягкость посадки продемонстрировала искусство пилота. Жан направился к аппарату, чтобы расспросить товарищей. Однако ни один из них из кабины не вылезал. Эрбийон позвал, но ответа не дождался. В глубине души встревожившись, он поднялся на подножку для пилота и вскрикнул. Руль, внутренние перегородки, кожаная подушка были залиты кровью, а обессилевший Виранс лежал на сиденье с закрытыми глазами. Взгляд молодого человека скользнул в кабину наблюдателя: на досках покоилось нечто вроде человеческой груды.

Рядом с этим зловещим самолетом, который, казалось, вернулся сам по себе, чтобы доставить два неподвижных тела, Эрбийон задрожал.

Позже стало известно, что Вирансу, с раздробленным осколком снаряда запястьем, хватило сил довести свой самолет с трупом на борту до летного поля, и как только колеса коснулись земли, он потерял сознание.

Нарбонн, которому предстояло вылетать, проворчал, нахмурив брови:

— Дурной заход.

Он твердо верил, в целом опыт подтверждал эту веру, что смерть, как и игра, любит серийность, тем не менее он весело махнул рукой пулеметчику Соргу, летевшему вместе с ним.

Прошел час. Вдруг Эрбийон вздрогнул, поднял голову. В небе, подернувшемся тонкой дымкой, ничего нельзя было различить, но тем не менее в воздухе слабо отдавался звук строчащих пулеметов.

— Мори! — позвал молодой человек.

Клод вылез из палатки и воскликнул:

— Да, там, наверху, идет бой.

Несколько секунд они прислушивались. С борта невидимых самолетов строчили пулеметы. Они обменялись взглядами.

Клод пребывал в нерешительности:

— Они минимум в пяти милях, — сказал он. — У нас не хватит времени.

Едва он договорил, как Жан стиснул его руку.

— Все кончено, — прошептал он.

С высоты, с такой высоты, что Мори еще несколько секунд был не совсем уверен, падала искорка. Она с головокружительной быстротой увеличивалась, эта горящая ласточка, сноп пламени, самолет в огне.

Отряд летчиков и механиков высыпал из своих палаток.

— Это француз? — кричали они.

— Да, «сальмсон».

— Он приближается к летному полю.

— Это один из наших.

— Нарбонн.

— Он не падает; он сознательно пикирует. Он еще жив, это очевидно.

Охваченные бессильной тревогой, они должны были присутствовать при этой последней борьбе своего товарища, который, увеличивая скорость падения, стремился коснуться поверхности земли до полного взрыва. Они представляли его прижатым к рычагу управления высотой, выжимающим мотор на полную мощность, судорожно стиснувшим зубы, стремящимся осуществить последнее яростное желание бросить самолет на это поле, в которое он зароется своей горящей шевелюрой. Слова, более не подвластные контролю сознания, подчеркивали ритм этой отчаянной борьбы.

— Только бы крылья выдержали!

— Слышен звук мотора.

— Вот он, над нами.

— Место! Место!

Однако никто не сдвинулся. Крылатый факел был уже в десятке метров над полем, и все с ужасом подумали об этом безумном приземлении, когда раздался вопль:

— Он прыгает!

Полыхающая масса отделилась от самолета и упала на землю. В ту же секунду горящий самолет, глухо ударившись о соседнее пшеничное поле, вонзился в землю передней половиной корпуса.

Эрбийон и Мори первыми кинулись к пилоту. Они нашли одну только огромную опухоль. Кожа сползала клочьями, обнажая почерневшее мясо. Все черты распухшего лица расплылись в комковатом жире. Ни Клод, ни стажер не узнали своего товарища, и обуявший их ужас не оставил места для жалости.

Внезапно они вместе вздрогнули. Из бесформенной груды, в которой ничто не напоминало того, кто вылетел отсюда час назад, раздался голос, знакомый голос, голос, звучавший в столовой, за игровым столом, смеявшийся так открыто. Он не бредил и был продиктован ясным сознанием. Губами, которые теперь представляли собой лишь мокрое месиво, этот чудовищный и перебитый незнакомец нетронутым голосом Нарбонна дал свои последние советы.

В тот же самый день из армейского корпуса встревоженный экипаж получил задание сфотографировать мосты Марны.

Задание было чрезвычайно опасным. Тели, вернувшийся с огневых рубежей, с исказившимся от скорбной ярости лицом решил, что вместе с «доктором» обеспечит Клоду защиту.

Три самолета вскоре оказались во вражеском небе. Мори оглядел пространство и обернулся к Эрбийону. Одного взгляда им было достаточно, чтобы в одинаковой степени прочувствовать свои возможности. От минуты, которую они выберут для того, чтобы устремиться в небо над Марной, зависели и успех их задания, и их жизни. Самолет от Дормана до Шато-Пьерри должен был держаться на одной и той же высоте, лететь с одной и той же скоростью, чтобы обеспечить равномерность снимков. Необходимо было иметь твердую уверенность в том, что немецкие самолеты не настигнут их во время этого методичного полета.

В последний раз глаза стажера с тщательной внимательностью оглядели небо, но не заметили никакой подозрительной точки. По направлению к Весле, правда, было несколько облачков, которые могли замаскировать неприятельские самолеты, но, поскольку он не хотел до бесконечности продолжать это опасное ожидание, Эрбийон подал Клоду знак; машина медленно повернула. За ней два самолета прикрытия послушно повторяли ее движения.

В иллюминаторе, устроенном у ног стажера, показалась голубая лента реки. Он засунул голову обратно в кабину и доверил свою судьбу Мори. Работа с массивным фотоаппаратом, стеснявшим его движения, с этой секунды должна была поглотить его целиком.

Марна медленно скользила перед его глазами. Размеренно, как машина, он спускал пружину, менял фотографические пластинки. И неотступно его сопровождал образ Денизы. Он бы хотел, чтобы она увидела его, такого ловкого, в условиях смертельной опасности сохраняющего трезвость мысли, выполняющего задание, которое приближало победу.

Сидя в своей кабине, сжав руками руль управления, вслушиваясь в дыхание мотора, пристально вглядываясь то в приборы управления, то в небо, Мори думал о той же самой женщине.

Оба они — сросшиеся души из единой ячейки — объединяли свои знания и свою интуицию ради того, чтобы прийти к одной и той же цели. Они могли страдать один по вине другого, даже ненавидеть друг друга, но их чувства, их нервы были переплетены так же тесно, как и механизмы самолета, и работали в унисон. По ним, разумным винтикам этой хрупкой и мощной машины, проходили одни и те же флюиды.

Загадочное предчувствие оторвало Эрбийона от его работы. В ту же секунду самолет спикировал.

Из-за предательских облаков появились темные искорки. Это были двенадцать немецких самолетов, однако с первого же взгляда Жан увидел, что находится вне опасности; благодаря тому, что Клод вовремя предупредил атаку, враг уже не мог их настичь.

Ощущение ужаса охватило молодого человека перед этим роем диких ос, нацеленных на убийство. На секунду, показавшуюся ему долгой, как полная страданий жизнь, он оторопел. Они ускользнули от опасности; ввяжись они в битву, их конец был бы почти предрешен. Впервые осознав опасность, он испугался, банально испугался.

Мори, обернувшись к нему, ожидал его решения: согласно строгому предписанию экипаж подчинялся наблюдателю. Тогда Жан прислушался к мыслям Клода. Сначала он его почувствовал: Клод находился в такой же нерешительности, как и он сам; затем он отбросил свою боязнь и приготовился предпринять все возможное, чтобы вызволить товарищей.

Он поднял руку в направлении боя, и, резко развернувшись, самолет поднялся в небесную высь, изборожденную трассирующими пулями.

Всякий страх покинул молодого человека. Он ни о чем не думал. От его пустого сознания к его телу поступали механические приказы. Он вставил обоймы в свой пулемет, проверил, насколько мягко вращается подвижная турель. Одна крылатая форма, зажатая между другими, возникла перед его глазами. Короткими залпами, сухими, размеренными и быстрыми, именно так, как учили в школе, он выстрелил. Ему вторил пулемет Клода.

Лишь приземлившись, он по памяти воссоздал всю сцену: истребители, застигнутые врасплох этой атакой, на какое-то мгновение в нерешительности переключили на них свое внимание, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Тели вывернулся; Мори предпринял удачный маневр и вновь отлетел подальше. На месте сражения Жан увидел, как самолет с черными крестами точно глыба падал на Марну, и подумал: «Я его сбил».

Он вдруг очутился в нескольких метрах от земли, тогда как вражеский патруль направлялся на запад.

Глаза Клода все еще вопросительно смотрели на него. Их задание не было завершено, не хватало еще половины требуемых снимков. Эрбийон прислушался к радостному гулу мотора. Ничто в самолете не препятствовало возобновлению прерванной задачи. Однако прикрытия у них больше не было, а немецкие истребители не исчезли с горизонта.

Тем не менее он снова чувствовал, что одно и то же неудержимое желание овладело Клодом и им. Он вынул израсходованные ленты из своих пулеметов, заменил их новыми. Мори не требовалось иных указаний, и он направил самолет к реке.

Они набрали прежнюю высоту, на которой находились перед атакой, и, начав с Шато-Пьерри, пролетели вдоль Марны в обратном направлении. В ту же секунду, когда в иллюминатор Жан заметил разрушенный мост, обозначавший заключительное пересечение его снимков, вражеский патруль опять повернул к ним. Правда, догнать их он уже не мог, а вскоре появились и палатки летного поля. Тем не менее Эрбийону, чтобы почувствовать себя в полной безопасности, потребовалось увидеть, как тень самолета сближается с самим самолетом.

Ожидавший их Тели горячо их обнял, когда узнал, что они в одиночку завершили выполнение своего задания, и просто сказал:

— Не знаю, рискнул ли бы я так поступить.

Оба почувствовали, что никакая награда не могла бы заменить им этих слов.

Капитан продолжал смотреть на них с глубоким волнением.

— Мори, Эрбийон, — произнес он. — Уже давно я вижу, что в ваших отношениях не все в порядке. Если вы не желаете испортить мне день, прошу вас, обнимитесь.

На этот раз отвернулся уже Клод.

За несколько дней наполовину сократив численность эскадрильи, судьба сжалилась над ней. Однако всем ее членам пришлось предпринять невероятное усилие, чтобы продемонстрировать свою человеческую выносливость. Одному только Тели удавалось собственным примером поддерживать среди своих измотанных и из-за гибели товарищей погруженных в тяжелые предчувствия людей здоровое лихорадочно-возбужденное настроение.

Он летал все время, участвовал во всех заданиях, менял машины, брал с собой новых наблюдателей, прибывших на смену погибшим, компенсируя их неопытность беспримерной ловкостью, безупречной храбростью. Никакие увещания, никакие предупреждения не могли его удержать. Он был на том пределе истощения, который победить можно было только неуемным движением. Можно было подумать, что он хотел опьянеть от усталости и опасности, чтобы забыть о бойне или привлечь к себе внимание смерти.

Это ему удалось.

Однажды утром самолет, управляемый не совсем твердой рукой, сломал шасси о полую насыпь дороги в деревне де Mo.

Это произошло в тот неуловимый промежуток времени, когда летняя ночь в предрассветном освещении вместе с последними тенями все еще продолжала излучать свою высшую негу. Необъятная, строжайшая тишина сомкнулась над стремительным следом, которым самолет продырявил неподвижный воздух.

Из задней кабины показалась громоздкая тень Марбо. С его плеча стекала красная струйка. Он с трудом вылез и пошел к передней части самолета. Поскольку осевший мотор касался земли, он смог протиснуть свою голову в отверстие, откуда только что выглядывал шлем капитана.

— Тели, — слабо простонал он. — Старина Тели.

Он даже не удивился, когда не услышал голоса того, кого звал. Собрав последние силы, он облокотился о край кабины. Вереница образов, в которых запечатлелись три года общей борьбы и общих радостей, смешанная с ощущением физической боли, пронеслась перед ним.

Их первый вылет, тогда Тели был еще младшим лейтенантом… У него болела шея… Вечер, когда они в Реймсе одолели ящик шампанского… У него кружилась голова… Голос капитана пронзительнее трубы… У него подгибались ноги… А при видении Тели, со смехом садящегося в самолет, Марбо потерял сознание…

Время шло. Хаотичная груда, которую представлял из себя самолет, постепенно стала выплывать из темноты. У Тели, наконец, возникло ощущение, что рычаг управления высотой с силой давит ему на грудь. Оперевшись о сиденье, он приподнялся, его ослепили первые лучи солнца. Не владея более своими движениями, он освободился от душившей его меховой накидки, затем, собрав свои слабеющие силы, вывалился из кабины на землю, находившуюся совсем рядом.

Там его ноги споткнулись о чье-то тело, он упал на колени и прошептал:

— Это ты, Марбо. Стрельни еще разок.

Вновь тишина поплыла над равниной. Тели, уцепившись за фюзеляж самолета, выпрямился и застыл. Потрескавшимися губами он с хрипом втягивал воздух.

Медленно, смутно капитан начинал понимать, что еще жив; от битвы осталось одно только воспоминание об агонизирующем рокоте мотора, об ударе. Он пошел. Без цели, единственно, чтобы оказаться подальше от разбитого самолета, от тела своего товарища и запаха крови, витавшего вокруг него.

Поля манили его своим покоем. Он не мог ни о чем думать. Он чувствовал, что сердце бьется в нем, как хрупкое насекомое. Безграничное воздушное пространство в час рассвета расслабляло его мышцы, и он ощущал при движении обманчивую легкость, заставлявшую его на каждом шагу спотыкаться. Поскольку он больше не осознавал собственного тела, его руки удивляли его своими движениями разлаженного балансира. Иногда он садился, сам об этом не подозревая.

Из его левого бока сочился теплый ручеек; этого он даже не замечал.

Бесконечной показалась ему его полная галлюцинаций ходьба по пустой деревне, но, когда он упал в последний раз, солнце было еще прохладным. Ему хотелось пить, он куснул траву, жирную от росы, захотел встать, но это ему не удалось. Тогда он лег на спину, скрестил руки, и ручеек, согревавший его бедра, побежал быстрее.

Внезапно утро оживилось. По небу разлилась сладкая жалоба. Только зародившись, она робко касалась земли. Затем она стала более глубокой. Новые присоединившиеся к перекличке звуки обогатили ее, и усиленная, поддержанная ими, она завибрировала полно и легко. Тели, не узнавая звона колоколов, в соседнем монастыре собиравших к заутрене, принял их, как голос друга, как очень старую колыбельную из детских лет.

Не узнал он и женского хора, поддержавшего это столкновение с бронзой, но почувствовал по окутавшей его ласке.

Он больше не лежал в поле, куда притащило его истерзанное тело. И уже не солнце своим золотым ртом целовало его в лицо. Земля и небо растворились в текучем пространстве. Он понял, что его жизнь подошла к концу, что объединенное пение человеческих голосов и колоколов приветствовали его освобожденную душу.

В свою нежную смерть капитан вошел еще живым.

Когда его останки были доставлены в эскадрилью, товарищи не стали сетовать, но все почувствовали, что улыбка, нарисованная на этих некогда таких жизнерадостных губах слишком твердой рукой, уносила очень дорогую, очень чистую и очень благородную часть их молодости.

ГЛАВА XI

Марбо не захотел отправиться в госпиталь до похорон. Измученный лихорадкой, с грубой повязкой на раненом плече, он охранял Тели, никому не позволяя приблизиться к его бездыханному телу. Один лишь Эрбийон добился милости провести рядом с ним несколько минут и услышать из его уст рассказ о последней битве капитана против пяти самолетов.

Когда стажер вышел из палатки, где покоился Тели, он услышал оживленные голоса Ройара и «доктора». Мори только что был назначен командиром эскадрильи, а это раздражало как старого капитана, так и пилота-врача; первый из них считал, что эта должность соответствовала его званию, другой — сроку службы в авиации. В этом гневе Жан увидел, что спаянность эскадрильи уже начала ослабевать.

Ее душа покоилась там, где бодрствовал Марбо.

Она воскресла еще на одно утро, утро похорон. Все, вплоть до самого незначительного механика, окружили яму, куда опустили гроб. В самых жестких и в самых беззаботных глазах Эрбийон увидел следы слез, не желавших проливаться; те же слезы жгли и его глаза.

Когда все было закончено, стажер вернулся на летное поле вместе с Мори, так как они вместе должны были вылетать. От одного горя клонились их головы, потому что оба они, хотя и разной любовью, но одинаково сильно любили Тели. Клод прошептал:

— Попытаемся снова стать друзьями, Жан. Эрбийон поднял на него бессмысленный взгляд.

— Больше не будем ни о чем думать, — добавил Мори. — Кто знает, сколько еще нам осталось жить?

Словно чтобы заставить замолчать все то в них, что противилось этой дружбе, он заговорил о Тели. Такой огромной была нежность, с которой они им дорожили, что они забыли о себе и думали только о своем капитане. Однако это толкнуло Клода, желавшего показать, сколь далеко простиралось страдание, вызванное этой смертью, сказать:

— Я получил от Элен отчаянное письмо. Я и не подозревал, что заставил ее так его полюбить.

В этот момент у Эрбийона возникло ощущение, что если он промолчит, то предаст память Тели, и он воскликнул:

— Это я с самого своего приезда сюда…

Продолжить он не осмелился. Клоду показалось, что поднялся последний темный занавес.

Прежде чем сесть в самолет, они больше не произнесли ни слова.

Ледяные иголки покалывали пальцы стажера, который растирал руки, чтобы уменьшить эту пытку холодом. Он знал, что терпеть придется еще долго, так как они возвращались с задания из далекого немецкого тыла и, чтобы уменьшить риск, летели в шести милях над землей.

Он увидел знакомые пейзажи: Эсну, сто восьмую высоту, плато де Росни, теперь занятые противником. Однако физическое страдание быстро перехлестнулось грустью, накатившей на него над теми местами, где он родился для жизни в эскадрильи, где он познакомился с Бертье, Дешаном, Тели, где он так благодарно связал свою судьбу с Мори, где осталось так много его иллюзий.

Нечто вроде шейной колодки давило ему на плечи, казалось, что его суставы застыли навсегда. Малейшее движение требовало огромных усилий. Ему казалось, что его виски не выдерживают давления, с каждой секундой все возрастающего, и что именно в этом причина того, что у него болит голова, по которой словно стучат молотком.

Перед ним шлем Клода и его меховой воротник ни на дюйм не изменили своего положения. Мори, экономно рассчитывавший движения, тоже задыхающийся в этой атмосфере, в которой сердце работало в невыносимом беспорядке, следил лишь за тем, чтобы не заклинило мотор.

На этой высоте линии поверхности земли перемещались столь незначительно, что казалось, будто самолет, летящий на полной скорости, неподвижно застыл на месте. Взгляд охватывал все тот же обширный и словно незыблемый горизонт; зеленое, на плоскости растянутое полотно, расшитое серыми нитями — дорогами, голубыми — реками.

Время от времени Эрбийон пускал в ход всю свою энергию, чтобы приподниматься, осматривать небесную ширь. Им руководила, скорее, привычка, чем сознательная воля. Оцепенение, охватившее его целиком, делало равнодушным к мысли об опасности. Клод находился в похожем притуплённом состоянии.

Однако если части их тел были скованы болезненной вялостью, разум сохранял обычную активность. Только можно было подумать, что абстрагирование от тела способствовало возникновению в нем кристальной ясности и исключительного отстранения от предмета размышлений. Их мысли шевелились с прохладцей, а чувства, обычно заставлявшие их страдать до глубины души, задевавшие самые тонкие ее струны, казались отвлеченными понятиями.

Поэтому Мори сурово сдерживал внешнее проявление своего горя.

Он представлял себе, фрагмент за фрагментом, тот первый вечер, когда Эрбийон пришел к нему, созревание их дружбы, возникновение их экипажа, общность рефлексов, предчувствий, волшебное, чарующее взаимопонимание.

Затем отъезд Эрбийона в Париж… его возвращение… и этот ад. Ад подозрения, ежедневно становящегося более определенным, подтверждавшегося, оправдывавшегося.

Как, чтобы его подавить, смог он решиться поверить, что для Эрбийона речь шла лишь о простом, робком чувстве зарождающейся любви? Как, оказалось, мало нужно было ему для счастья! Опровержение не замедлило дать о себе знать. Теперь вывод напрашивался сам собой, такой же ясный, тяжелый и леденящий, как этот непригодный для дыхания воздух.

Словно предупрежденный о том, что Мори коснулся запретной грани, Эрбийон в ту же самую секунду ощутил непреодолимую потребность действовать. Он выпрямился. Вытянул свои неподатливые члены. Прямо под собой он увидел Веслу и понял, что скоро они окажутся в дружеской зоне.

Вот под острым углом показался «драхен», висевший по ходу их полета.

Он захотел его сбить. Резким движением он нарушил равновесие самолета. В глазах Мори, с неохотой посмотревших на него, Жан прочел холодное отражение их размолвки, но все же указал на привязной аэростат. Клод ответил жестом машинального одобрения.

Стажер представлял себе произвольное падение, когда пение мотора внезапно обрывается и жестко свистит винтовой вихрь, а головокружительная и сладкая тревога сжимает сердце, светящуюся очередь по белой мишени «драхена» и спуск на парашюте, этом медленном и тонком листке.

Он сгруппировался в своей кабине, чтобы на него меньше дул ветер, когда с места Клода на него опять накатил таинственный поток, который был для них одновременно и спасением и пыткой. Он поднял голову и увидел, что шлем Мори наклонился к земле. Посмотрев в том же направлении, его более молодые глаза сразу же различили то, что привлекло внимание пилота. Жан вдруг перестал ощущать холод.

С самого низа им навстречу поднимались коричневые пятнышки. Можно было подумать, что это летит мошкара, вот только иногда на солнце появлялись яркие блики, по которым стажер узнавал блеск металла. Немецкий патруль поджидал их возвращения. Он сосчитал пять самолетов и подумал: «Столько же, сколько у Тели».

Казалось, что они почти не поднимаются, но Эрбийон, научившийся определять расстояния, понял, что догонят их раньше, чем они успеют перелететь через Марну. Им оставалось надеяться на одно: может быть, истребители были неспособны подняться на их высоту.

Не обменявшись с Жаном ни единым знаком, Мори попытался кабрировать, чтобы поднять самолет еще выше. Бесполезно: по вялой реакции машины, по замедлению в работе мотора они поняли, что достигли крайней высоты и выше уже подняться не могут. А коричневые пятна тем временем увеличивались, и, разглядев короткие крылья, компактный силуэт новых моделей, они потеряли всякую надежду на то, чтобы взлететь выше них. Напротив, на высоте на стороне истребителей, более маневренных в этом воздушном пространстве, чем двухместный самолет, было еще одно преимущество.

Несмотря на свинцовую тяжесть в ногах, Жан вставил в пулемет обойму, опустил турель. От этого усилия кислород в его груди иссяк, голова закружилась, но он остался в вертикальном положении и в голове у него вертелась одна мысль: «Мори должен был бы спикировать. Тогда было бы легче стрелять».

Словно отозвавшись на его пожелание, ледяной сноп воздуха обжег ему руки, и шок от резкого снижения перехватил дыхание. Клод выполнил как раз тот маневр, о котором подумал Эрбийон.

Мотор, оказавшись в более плотной атмосфере, рычал, как ураган, хвост самолета, торчавший над головой молодого человека, казался ему хвостом какой-то сказочной рыбы, а он, прижатый к стенке кабины, прикованный к своим пулеметам поджидал врага.

Звено приближалось к ним уже со скоростью мысли.

Пурпурные трассирующие пули, резкие скачки машины, головокружительный пилотаж немецких самолетов и эта стальная пластина, которую он, как живое существо, прижимал к груди, — вот к чему свелась — на секунды или на часы — жизненная сущность молодого человека. Затем, с удивлением осознав, что он еще жив, он словно опьянел. В безумном падении, в котором Мори рисковал разбить машину, они преодолели заграждение. Удача прикрыла их своим крылом. Внизу синела Марна; через несколько секунд они должны были перелететь через нее и спастись.

Но тут у Клода вырвался крик, и Эрбийон, даже не услышав его, почувствовал, что его сердце замерло. С французской территории сверху стремительно сжимались три одноместных самолета с черными крестами. Это было второе заградительное звено, и истребители, напавшие на них первыми, снова атаковали их. Заполненное врагами небо ослепило молодого человека. Зажатые между двумя маневренными и грозными линиями, они никак не могли ускользнуть. Мори предпринимал все усилия, чтобы найти уязвимое место в этой летающей арматуре, перемещавшейся быстрыми, молниеобразными движениями, но на каждый рывок их самолета противник отвечал точным противодействием.

Эрбийон пассивно ждал завершения этой страшной игры. Сколько еще она продлится? Ни тот, ни другой этого не знали, но оба, наконец, поняли, что им предстоит умереть.

Тогда словно какая-то судорога пробежала по телу Клода. Он хотел знать. Хотя он и сделал для себя этот абстрактный вывод, теперь, когда пробил последний час, неверие возобладало у него над всякой логикой. В этот последний момент у него возникла надежда, что его друг никогда его не обманывал и что верная жена станет его оплакивать.

Он не мог погибнуть, не унеся с собой уверенности в его невиновности или признания в предательстве. Привычным движением он обернулся к Жану, который стоя ожидал его взгляда.

Вокруг их голов, оставляя за собой огненные следы, трассировали пули. Пьянящий ветер волнами задевал их, а мотор вторил нечеловеческому ритму их пульсирующей крови. И все это проникало в них. И их нервы были натянуты больше чем когда либо, и их чувства обострились, а ум стал работать быстрее. Потому что смерть раскрыла перед ними свой зев, и они уже чувствовали ее дыхание. Они стали единым существом, единой мыслью.

Эрбийон без труда понял, о чем говорят глаза Мори. Экипаж должен был погибнуть, и Клод требовал правды. Жан чувствовал, что он не вправе что-то утаить от человека, который должен был вот-вот, одновременно с ним рухнуть вниз.

Однако, идя на смерть, он испугался его ненависти. Он захотел, чтобы смерть приняла их по-братски и чтобы экипаж встретил ее примиренным. Перед неподвижным взглядом он смиренно сложил руки.

Затем яростно сжал ручку пулемета.

Мори автоматическим движением уложил самолет на бок, чтобы не дать поднимавшемуся вверх истребителю, украшенному султаном из снопа искр, поразить себя в фюзеляж. Вокруг него плясала бешеная свора. Его инстинкт сражался с ней в одиночку.

Он словно во сне удивился своей ловкости, так как жест Эрбийона потряс его до глубины души, и теперь он хотел только умереть. Скорее, скорее, пусть пуля прервет этот невыносимый вихрь мыслей!

Его охватил такой гнев, что он был даже счастлив увлечь с собой на тот свет своего коварного товарища, связанного с ним одной судьбой, и теперь ему хотелось ускорить гибель.

Поскольку противник снова поднимался ему навстречу, он рывком бросил свою машину на истребитель. Даже не стреляя, будучи уверенным, что раздробит его своей массой.

Однако его остановило одно воспоминание. Никто из товарищей, кроме Эрбийона, не захотел летать с ним. Неужели он так собирается отплатить за его доверие?

Резким движением он рванул рычаг так, что самолет затрещал. Мори настолько близко прошел от немца, что даже разглядел человека, который, уже не управляя машиной, ожидал столкновения. Немцы, удивленные этим отчаянным маневром и боясь задеть своего товарища, прервали огонь. А Марна была уже так близко, и за ее голубой линией — спасение.

Однако Клод медлил и не направлял к ней свой самолет.

Тут он вдруг почувствовал резкую боль в боку. И когда понял, что в него попала пуля, то с удивлением, с ужасом почувствовал, что ему все больше и больше хочется жить.

Несмотря на признание, несмотря на конец всех надежд, ему не хотелось умирать. Кусая до крови губы, чтобы побороть одолевавшую его слабость, держа напряженную кисть на ручке управления, еще каким-то чудом державшей машину в воздухе, он пикировал к обещающей безопасность земле. Сила, которая помогает агонизирующим животным, помогла ему выбрать подходящее поле, выполнить ритуальные движения.

Когда самолет уже катился по жесткой траве, он, приподнявшись, повернулся к Жану, чтобы в крике высказать ему свою безумную радость. В задней кабине в такт толчкам самолета раскачивалась голова с темной пеной на виске.

Солнце проникало через закрытые ставни и распространяло матовый свет с золотистыми бликами.

Он не ослепил Клода, когда после шестнадцати дней беспамятства тот открыл глаза. Рядом с кроватью Клод заметил фигуру, сидящую с опущенной головой. Платье на фоне белых стен казалось темным пятном. По изгибу плеч, по непритязательности прически Мори узнал Элен.

Однако состояние мирного и хрупкого блаженства, в котором он пребывал, помешало ему пошевелиться, и он опять сомкнул веки. Легкая, как ласка, лихорадка овевала его лицо. Он не желал ничего, кроме как продлить до бесконечности это мгновение, божественным образом окрашенное величайшим счастьем вновь отвоеванной жизни.

Тем не менее он непроизвольно смотрел на продолжавшую сидеть неподвижно Элен. Он видел только гладкий лоб и четкую линию волос. Как они были сейчас близки, и насколько же она была для него далека, воспринималась как нечто смутное и незначительное! Глядя на нее, он вдруг почувствовал, что в нем просыпается глухое желание, чтобы при его воскрешении присутствовало другое лицо, а не это.

На кромке его памяти смутно, точно в дымке, вырисовывалась мужская голова с нежными чертами. Эрбийон! Но откуда этот красный венчик на виске?

Его слабое дыхание участилось! Битва, страх смерти, опьянение от спасения и огромное желание разделить его со своим товарищем — он вновь пережил все это. А затем видение этого беспомощного тела, перечеркнувшее все.

О ком думала неподвижная Элен? О Жане, скорее всего. Как она была права! После тех незабываемых минут, когда под взмахи погребальных крыльев оба они смирились со своей участью, какими жалкими выглядели все ревнивые подозрения и страдания! Как он мог доверять им смысл своей жизни?

Теперь, когда он выходил из царства теней, из преддверия смерти, он знал…

Эрбийон! Его юное лицо, его юное тело! Как же печально там, наверху, в роковом небе, он сложил пальцы!

В груди Клода осталась лишь душераздирающая жалость.

Когда Элен подняла, наконец, голову, когда он увидел ее лицо, на котором запечатлелось глубокое страдание, она увидела лишь просветленный взгляд. Она рванулась было к нему, но он движением век остановил ее.

— Где его похоронили? — спросил Клод так тихо, что ей пришлось наклониться, чтобы его услышать.

Словно продолжая свою собственную мысль, она ответила:

— Рядом с капитаном.

— Это хорошо.

Обессилевший, он замолчал. По комнате, словно шальная пуля, кружилась оса. Его глаза проследили за ее рывками, затем снова остановились на Элен. Слезы, которые она сдерживала, блестели между ресницами.

— Плачь, плачь, — сказал Клод. — Я бы тоже сейчас заплакал, если бы мог.

Она поняла, что он знает, и, ощущая стыд, взяла его за руку. Он сжал прохладную ладонь. Голова ее упала на постель и плечи затряслись в рыданиях.

Линия ее шеи была такой закругленной, такой упругой, и столько молодости было в ее отчаянии, что Клод задумчиво улыбнулся. Элен раньше него забудет стажера Жана Эрбийона.

Волчья долина,

4 сентября 1923

― ЛЕВ ―

Часть первая

I

Может быть, она дотронулась до моих век, желая увидеть, что за ними скрывается? Точно не могу сказать. У меня было такое ощущение в момент пробуждения, словно мне по лицу провели легкой шершавой кисточкой, но когда я совсем проснулся, то она уже спокойно сидела на уровне подушки и очень внимательно, даже пристально глядела на меня.

Ростом она была не больше кокосового ореха. И цветом она тоже была вся ореховая. Покрытая короткой шерсткой от пальцев ног до макушки, она казалась плюшевой. И только на мордочке была черная атласная полумаска со сверкающими сквозь прорези капельками-глазами.

Только-только начало светать, но света походной лампы, которую я от усталости забыл погасить, хватало, чтобы отчетливо видеть на фоне побеленных известкой стен эту полуреальную провозвестницу зари.

Несколькими часами позже ее присутствие показалось бы мне естественным. Ее племя обитало на высоких деревьях вокруг хижины: на одной-единственной ветке могли играть целые семейства. Однако я прибыл сюда лишь накануне вечером, измученный, когда уже стемнело. Потому-то и взирал, затаив дыхание, на крошечную обезьянку, пристроившуюся так близко от моего лица.

Не шевелилась и она. И даже капельки в разрезах черной атласной полумаски тоже оставались неподвижными.

Взгляд ее был лишен страха, недоверия, равно как и любопытства. Я являлся всего лишь объектов серьезного, беспристрастного изучения.

Потом плюшевая головка величиной с кулачок лежащего в колыбельке младенца наклонилась влево. Мудрые глаза погрустнели, сделались жалостливыми. Жалость эта касалась меня.

Можно было подумать, что, желая мне добра они хотят дать мне какой-то совет. Какой?

Должно быть, я невольно пошевелился. Дымчато-коричневый клубочек с золотистым отливом долетел, едва касаясь предметов, до окна и растворился в утреннем тумане.

Моя одежда для бруссы — так называются африканские кустарниковые заросли — лежала на полу возле раскладной кровати, рядом с лампой, куда я бросил ее, ложась спать.

Я оделся и вышел на веранду.

Я припоминал, что накануне отметил про себя, несмотря на темноту, что хижину с трех сторон окружали густые колючие кустарники, а впереди простиралась, уходя куда-то в таинственную тьму, огромная поляна. Но сейчас все это было закрыто туманом. Единственным ориентиром вздымалась прямо напротив меня, на краю неба, гигантская, увенчанная вечными снегами плоская вершина Килиманджаро.

Мое внимание привлек похожий на звук раскатившихся игральных костей легчайший шум, и я взглянул на сколоченное из нетесаных досок крыльцо, ведущее на веранду. По нему медленно, уверенно поднималась газель.

Газель, самая настоящая, но такая крошечная, что ее уши не достигали моих колен, рожки походили на сосновые иголки, а копытца были с ноготок. Это чудесное создание остановилось, лишь вплотную приблизившись ко мне, и подняло мордочку вверх. Стараясь двигаться как можно осторожнее, я пригнулся и протянул руку к точеной, самой изящной на свете головке. Маленькая газель не шевелилась. Я касался ее ноздрей, гладил их.

Она позволяла себя ласкать, глядя мне прямо в глаза. И в несказанной нежности ее взгляда я обнаружил то же самое чувство, что и в поразившее меня своей печалью и мудростью взгляде маленькой обезьянки. Но и на этот раз я все еще не понимал.

Как бы желая извиниться за то, что она не умеет говорить, газель лизнула мне пальцы. Потом она тихонько высвободила свою мордочку. И снова ее копытца извлекли из досок крыльца звук, похожий на шум катящихся игральных костей. Она исчезла.

Я снова остался один.

Однако за эти несколько мгновений невероятно короткая тропическая заря уже превратилась в настоящий восход.

Из глубины теней брызнул и залил все вокруг свет, дивный, роскошный, горделивый. Все сияло, искрилось, пылало.

Снега Килиманджаро, пронзенные алыми стрелами.

Масса тумана, которую вспарывали, разрушали, всасывали, рассеивали солнечные лучи, превращая его в пар, дымку, завитки, спирали, ленты, блестки, в напоминающие алмазную пыль бесчисленные капельки.

Трава, обычно сухая, жесткая, желтая, в этот момент стала мягкой и сияющей от росы…

На обступавших мою хижину деревьях, верхушки которых казались только что отлакированными, пели птицы и тараторили без умолку обезьяны.

А клубы тумана и пара перед верандой рассеивались один за другим, освобождая все более обширное и таинственное зеленеющее пространство, в глубине которого плавали новые облака, которые тоже в свою очередь рассеивались.

Земля раздвигала один занавес за другим, открывая свою сцену для представления дню и всему свету.

Наконец на другой стороне поляны, где еще висел кое-где неосязаемый пушок, блеснула вода.

Озеро? Пруд? Болото? Ни то, ни другое, а некое подпитываемое, скорее всего, небольшими подземными источниками водное пространство, которое, не имея сил разлиться дальше, трепетало в переливчатом равновесии среди высоких трав, камышей и густого кустарника.

А около воды были звери. Много раз видел и издали вдоль дорог у троп — Киву, Танганьика Уганда, Кения — во время моих только что заверь шившихся странствий по Восточной Африке. Но то были лишь неотчетливые, тут же пропадающие видения: стада, рассеивающиеся от звука автомобиля, стремительные, испуганные, тающие в воздухе силуэты.

Когда мне ненароком удавалось в течение какого-то времени наблюдать за тем или иным диким животным, это происходило издали или тайком и как бы нечестно. Я всегда созерцал с жадностью восторгом, завистью и отчаянием те формы, которые принимала в сухой, поросшей кустарником полустепи их вольная, чистая жизнь. Мне казалось, что я, наконец, обрел рай, увиденный лишь в мечтах или знакомый по давним, не сохранившимся даже в памяти временам. Я оказался на пороге этого рая. И был не в состоянии его переступить.

От встречи к встрече, от одного несбывшегося желания к другому, у меня зрела потребность — должно быть наивная, но все более настоятельная — быть принятым в том невинном и свежем, как в первые дни творения, мире.

И вот перед возвращением в Европу я решил заехать в один из так называемых «королевских парков» Кении, в один из тех заповедников, где чрезвычайно строгие законы охраняют самые разнообразные формы жизни диких зверей.

И вот они были передо мной.

Причем не застывшие в настороженных позах, недоверчивые и от страха сбившиеся в стада, стаи, вереницы и косяки, в зависимости от вида, подвида, семейства, а перемешавшиеся как попало в лоне несказанной безопасности на время водопоя, в согласии с бруссой, утренней зарей и друг с другом.

С того расстояния, где я находился, нельзя было разглядеть всех нюансов их движений или гармонию мастей, но оно позволяло мне обнаружить, что животных здесь сотни и сотни, что в непосредственной близости находились самые различные породы и что в эти мгновения своей жизни они никого не боялись и никуда не торопились.

Газели, антилопы, жирафы, гну, зебры, носороги, буйволы, слоны — все животные праздно пережидались или останавливались лишь затем, чтобы напиться, либо просто когда придется.

Солнце, пока еще ласковое, освещало сбоку расположившиеся уступами возле вершины Килиманджаро снежные поля. Утренний ветерок играл последними облаками. Слегка прикрытые остатками тумана водопои и пастбища, вплотную заполненные мордами и ноздрями, темными, золотистыми, полосатыми боками, прямыми, острыми, изогнутыми или массивными рогами, хоботами и бивнями, образовывали какой-то фантастический ковер, повешенный на великую африканскую гору.

Когда и как я спустился с веранды и пошел, я не знаю. Я больше не принадлежал себе. Я чувствовал исходящий от животных зов, меня влекла к себе благодать, предшествовавшая эре человека.

Я шел по окаймлявшей поляну тропинке вдоль занавеса, образованного деревьями и кустами. По мере моего приближения волшебная картина не рассеивалась и не утрачивала своего очарования, а, напротив, становилась еще богаче, обретая рельефность.

Каждый новый шаг позволял мне лучше оценить разнообразие семейств, их изящество либо силу. Я различал масти антилоп, грозные лбы буйволов, гранитную основательность слонов.

Все они продолжали жевать траву, принюхиваться к воде, бродить от кочки к кочке, от лужи к луже. И я тоже продолжал идти. А они были по-прежнему у меня перед глазами, в своем согласии, в своем царстве, с каждым мгновением все более реальные, все более доступные.

Я дошел до того места, где колючий кустарник кончался. Теперь нужно было только выйти из-за него, ступить на влажную, блестящую от росы почву, чтобы испытать дружбу диких зверей на их заповедной территории.

Ничто больше не могло мне помешать. Инстинкт самосохранения и благоразумие уступили место какому-то неясному и могучему инстинкту, подталкивавшему меня к иному миру.

И вот, наконец, я мог удовлетворить это желание.

Но именно в это мгновение меня остановило какое-то внутреннее предостережение. Кто-то, находящийся совсем рядом со мной, противился осуществлению моего намерения. Причем это было не животное. Я уже принадлежал их лагерю, их миру Существо, присутствие которого я ощутил — непонятно каким органом чувств, — принадлежало к человеческой породе.

И тут я услышал фразу на английском языке:

— Дальше вам не следует идти.

Не больше двух-трех шагов отделяли меня от хрупкого силуэта, который я обнаружил в тени покрытого колючками гигантского дерева. Он не пытался спрятаться. Однако, неподвижный и облаченный в какой-то тускло-серый комбинезон, он казался частью ствола, к которому прислонялся.

Передо мной стоял мальчик лет десяти, без головного убора. Челка черных волос, подстриженных под горшок, закрывала лоб. Лицо было круглое, очень загорелое, с очень гладкой кожей. Шея — длинная и нежная. Немигающий взгляд больших карих глаз, казалось, не замечавших меня, был устремлен на животных.

Из-за этого взгляда у меня возникло весьма неприятное ощущение, поскольку свидетелем моего ребячества оказался ребенок.

Я тихо спросил:

— А что, туда нельзя ходить? Это запрещено?

Стриженная под горшок голова утвердительно кивнула, но глаза мальчика были по-прежнему прикованы к животным.

Я спросил еще:

— Это точно?

— Уж мне-то это лучше всех известно, — ответил мальчик. — Мой отец — администратор этого королевского заповедника.

— Все понял, — сказал я. — А сыну он поручил следить, чтобы все было в порядке.

Большие карие глаза наконец посмотрели на меня. И на загорелом личике впервые появилось выражение, соответствующее возрасту моего собеседника.

— Вы ошибаетесь, я вовсе не мальчик, — произнес ребенок в сером комбинезоне. — Я девочка, и зовут меня Патриция.

II

Патриция не впервые удивляла таким образом посетителей. Об этом свидетельствовало торжествующе-лукавое выражение ее лица.

Вероятно, для пущей убедительности в это же время в улыбке, во взгляде, в изгибе шеи вдруг затрепетал столь же наивный, как и вечный инстинкт обольщения, придавший детскому силуэту его истинную сущность.

Должно быть, мне был необходим шок подобного рода, чтобы обрести вновь чувство реальности: рядом стояла маленькая девочка, одна-одинешенька, в диких африканских зарослях, в нескольких шагах от диких животных. Я спросил:

— И тебе разрешают так далеко уходить, да еще так рано?

Патриция не ответила. Теперь ее лицо, вновь неподвижное и серьезное, снова могло сойти за мальчишеское. Она погрузилась в созерцание диких стад, словно я вообще перестал существовать.

Между тем свет теперь лился из высоких фонтанов зари обильными вибрирующими потоками. Толпы животных, сгрудившиеся вокруг испещренной солнечными бликами воды, стали более плотными, более подлинными.

И мной снова овладело желание, которое привело меня сюда. Чтобы какая-то маленькая девочка помешала мне в самый последний момент! Я сделал шаг по направлению к поляне.

Патриция, не поворачивая головы, сказала:

— Не ходите туда.

— Ты сообщишь отцу, и он отлучит меня от заповедника? — поинтересовался я.

— Я не доносчица, — ответила Патриция.

В ее глазах горел вызов. Вся детская честь отразилась в ее взгляде.

— Тогда что, ты боишься за меня?

— Вы уже достаточно большой, чтобы заботиться о себе самому, — возразила Патриция. — А если с вами что случится, то мне все равно.

Как такое гладкое, такое свежее личико могло претерпевать такие поразительные изменения? Вдруг выражать такое бесчувствие, даже жестокость? Этой малышке было совершенно безразлично, что со мной могли сделать копыта, бивни и рога животных. Она бесстрастно наблюдала бы, как они топчут меня, вспарывают мне живот.

— А тогда, — спросил я, — тогда почему же ты говоришь, что…

— Не так уж трудно понять, — ответила Патриция.

Моя непонятливость начинала ее раздражать. В ее больших темных глазах мелькнули искры.

— Вы же видите, — продолжала она, — какие животные сейчас спокойные и как им хорошо друг с другом. Это у них самое прекрасное время дня.

То ли ранний час был тому причиной? Или пейзаж? Но только в этой девчушке чувствовалась какая-то необычная сила. Иногда казалось, что она обладает такой уверенностью и таким знанием истины, которые не имеют ничего общего ни с количеством прожитых лет, ни с благоприобретенными привычками разума. Она находилась как бы вне, как бы далеко за пределами человеческой обыденности.

— Я же не собираюсь нарушать покой животных, — сказал я ей. — Только немножко пожить вместе с ними, пожить, как они.

Патриция посмотрела на меня испытующим, подозрительным взглядом.

— Вы и в самом деле любите их? — спросила она.

— Мне так кажется.

Большие темные глаза замерли и долго всматривались в меня. Потом на невероятно чувствительном лице Патриции появилась улыбка и осветила все ее черты.

— Мне тоже так кажется.

Мне трудно объяснить, почему эта улыбка и этот ответ доставили мне такую радость. Я спросил:

— Ну, тогда я могу подойти?

— Нет, — ответила Патриция.

И этот отказ подтвердило мягкое, но категоричное движение подстриженной под горшок головки на длинной, нежной шее.

— Почему?

Патриция помедлила, прежде чем ответить. Она молча, задумчиво продолжала меня разглядывать. И в ее взгляде было много дружбы. Но это была дружба особого рода. Безмятежная, строгая, меланхолическая, сострадательная, не имеющая возможности помочь.

Где-то я уже видел это странное выражение. Где? Я вспомнил крохотную обезьянку и миниатюрную газель, посетивших меня в хижине. В глубине больших темных глаз Патриции я обнаружил ту же таинственную печаль, что и во взгляде животных. Но девочка могла в отличие от них говорить.

— Вы животным не нужны, — сказала наконец Патриция. — При вас они будут чувствовать себя неспокойно, не так привольно, не смогут резвиться, как им хочется и как они привыкли.

— Но я ведь их люблю, — сказал я, — и ты это знаешь.

— Все равно, — возразила Патриция, — вы не подходите животным. Тут нужно узнать, а вы не знаете… вы не можете.

Она поискала слова, чтобы лучше выразить свою мысль, слегка пожала своими тонкими плечами и добавила:

— Вы пришли слишком издалека и сейчас слишком уже поздно.

Патриция сильнее прижалась к стволу высокого дерева. Из-за своего одноцветного серого одеяния она казалась его частью.

Свет все больше и больше пронизывал отдельные кусты и заросли, которые на глазах превращались в легкие золотистые сеточки. И из всех этих пристанищ выходили все новые и новые семьи диких животных и направлялись к воде и траве. Чтобы не мешать тем, кто оказался на месте раньше, они рассеивались по краям поляны. Были среди них такие, которые подходили к самому растительному занавесу, за которым стояли мы с Патрицией. Однако теперь я знал, что даже они для меня столь же запретны и недоступны, как если бы они паслись на тех самых полях вечных снегов, которые покрывали Килиманджаро на краю неба, утреннего света и мира.

— Слишком издалека… слишком поздно… — сказала девочка.

Против этой ее уверенности я был бессилен, потому что, когда она произносила эти слова, глаза у нее были такие же нежные, как у маленькой газели, и такие же мудрые, как у маленькой обезьянки.

Внезапно я почувствовал, как ручка Патриции дотронулась до моей руки и от неожиданности вздрогнул, потому что она приблизилась ко мне так незаметно, что не встрепенулась и не предупредила меня об этом движении ни одна былинка. Верхушка ее волос находилась на уровне моего локтя и рядом с моим телом она выглядела совсем крохотной и щупленькой. А между тем в поцарапанных шершавых пальчиках, взявших меня за запястье, чувствовалось желание защищать, утешать. И Патриция сказала мне, словно ребенку, которого хотят вознаградить за мучительное для него послушание:

— Может быть, потом мы с вами сходим в другое место. Там вы будете довольны, обещаю вам.

Тут только я обратил внимание на странную манеру Патриции разговаривать. До этого ее личность и ее поведение держали мое сознание в состоянии некой ошеломленности. А теперь я заметил, что девочка произносит слова так, как это делают люди, не позволяющие себе быть услышанными, когда они разговаривают между собой: узники, часовые, трапперы. В голосе ее не было ни вибраций, ни резонанса, ни тембра, и он звучал нейтрально, подспудно, как бы даже беззвучно. И я почувствовал, что неосознанно подражаю Патриции и разговариваю так же экономно.

— Теперь мне понятно, почему даже самые дикие животные — твои друзья.

Касающиеся моей руки детские пальцы радостно вздрогнули. Рука Патриции была теперь всего лишь рукой маленькой счастливой девочки. А поднятое ко мне лицо, ясное и счастливое, с большими темными глазами, вдруг посветлевшими и засиявшими, выражало лишь блаженство ребенка, который услышал самую ценную для него похвалу.

— А вы знаете, — сказала Патриция (несмотря на ее воодушевление, добавившее розового цвета ее загорелым щекам, голос девочки оставался глубине и заговорщическим), — вы знаете, отец мой уверяет, что я даже лучше лажу с животными, чем он сам. А уж это-то кое-что значит: мой отец провел среди них всю свою жизнь. Он знает их всех. Которые живут в Кении и в Уганде, в Танганьике и в Родезии. Но он говорит, что у меня — это другое Да, другое.

Патриция качнула головой, и челка ее коротко подстриженных волос немного приподнялась, открыв верхнюю часть лба, более нежную и более светлую. Взгляд девочки упал на мою руку, державшую ее ладошку с обломанными ногтями и землистой каемкой под ними.

— Вы ведь не из охотников, — сказала Патриция.

— Совершенно точно, — ответил я. — А откуда тебе это известно?

Патриция беззвучно засмеялась.

— Здесь, — сказала она, — ничего не скроешь.

— Но все-таки интересно, — сказал я. — Я пока еще ни с кем не разговаривал, никто меня пока еще не видел.

— Никто? — возразила Патриция. — А Таукоу, служащий, который регистрирует приезжих и который записал вас вчера вечером в свою книгу? А Матча, бой, который нес ваши чемоданы? А Эйвори, подметальщик, который убирает в хижине?

— Эти негры не могут ничего знать о том, чем я занимаюсь.

В чертах Патриции опять, как тогда, когда она сообщила мне, что она не мальчик, а девочка, появилось выражение детского лукавства.

— А ваш шофер? — спросила она. — Вы забыли про своего шофера?

— Как, Бого?

— Он ведь хорошо вас знает, — сказала она. — Разве он не возит вас уже два месяца по всем странам в машине, которую вы наняли в Найроби?

— Много он рассказать вам не мог, — сказал я. — Более замкнутого человека, более скупого на слова просто невозможно себе представить.

— Может быть, и так, если говорить с ним по-английски.

— Ты хочешь сказать, что…

— Разумеется. Я говорю на кикуйю нисколько не хуже, чем он, — объяснила Патриция, — потоку что моя первая служанка, когда я была совсем маленькой, была из племени кикуйю. А еще я знаю суахили, потому что здесь его понимают все местные, к какому бы племени они ни принадлежали. И язык вакамба, потому что следопыт, которому отец всегда отдавал предпочтение, был вакамба. И язык масаи, потому что за масаи сохраняется право проходить через заповедник и жить в нем.

Патриция продолжала улыбаться, но теперь в этой улыбке были не только ирония и чувство превосходства. В ней вновь отразились спокойная уверенность в том, что она может общаться с любыми, даже самыми примитивными существами, согласно законам их собственного мира.

— Здешние негры мне все рассказывают, — продолжала Патриция. — Я даже больше, чем отец, в курсе их дел. Он знает только суахили, да и то произносит слова, как белый. И потом, он суровый: такая уж у него работа. А я никогда не ябедничаю. И всем клеркам, охранникам и слугам это прекрасно известно. Поэтому они мне и рассказывают. Таукоу, который записывает приезжих, сказал мне, что у вас французский паспорт и что вы живете в Париже. Бой, который нес ваш чемодан, сказал, что он у вас очень тяжелый из-за книг. А тот бой, который убирается в хижине, сказал мне: «Этот белый был такой усталый, что даже не стал перед сном ничего есть и от воды, которую я хотел согреть ему для ванны, отказался».

— Я бы и сейчас еще спал, — сказал я, — если бы меня не разбудил спозаранку один посетитель. Хотя он тоже, наверное, тебе все уже доложил.

— Ах, да! Николас и Цимбелина, — сказала Патриция.

В ее взгляде появилась нежность, не лишенная, однако, некоторой презрительности. Она добавила:

— Они принадлежат мне. Вот только они позволяют себя гладить всем, кто приходит, как какая-нибудь собака или кошка.

— О! — сказал я. — Правда?

Но Патриция и не догадывалась, как она меня расстроила, низведя моих двух таинственных вестников зари до уровня заурядных и подобострастных четвероногих.

— Там — другое дело, — сказала девочка.

Она показала рукой на животных, собравшихся на пастбище и вокруг водоемов, над которыми нависала огромная, обремененная снегами и облаками гора. Ладонь Патриции дрожала и даже в голосе ее намеренно приглушенном и обесцвеченном, появился если и не жар, то, во всяком случае, какой-то задор.

— Те животные ничьи, — продолжала Патриция. — Они не приучены повиноваться. Даже когда они вас принимают, они остаются свободными. Чтобы играть с ними, вы должны знать ветер, солнце, пастбища, вкус трав, источники воды. А еще угадывать их настроение. А еще остерегаться, когда у них свадьба, когда маленькие детеныши. Нужно молчать, играть, бегать, дышать, как они.

— Это отец научил тебя всему этому? — спросил я.

— Отец не знает и половины того, что знаю я, — ответила Патриция. — У него нет времени. И он слишком старый. Я сама всему научилась, сама.

Патриция неожиданно подняла на меня глаза, и я обнаружил на ее маленьком, загорелом, упрямом и гордом лице, казалось бы, совсем несвойственное ему выражение, выражение какой-то почти смиренной нерешительности.

— А скажите… это правда… вам правда еще не надоело… то, что я все время говорю о зверях? — спросила Патриция.

Увидев мое недоумение, она быстро добавила:

— Моя мама утверждает, что взрослым не до моих историй.

— Да я готов слушать их целый день! — ответил я.

— Правда? Правда?

От возбуждения Патриции мне сделалось как-то даже нехорошо. Она судорожно сжимала мою руку. Пальцы ее горели огнем. Зазубрины обломанныx ногтей впивались мне в кожу. Такая бурная радость, подумалось мне, это не только удовольствие от того, что похвалили ее детское увлечение. Все это признаки того, что ребенок переживает, не находя выхода глубокой внутренней потребности. Неужели ей уже сейчас приходится расплачиваться одиночеством за свои грезы и свои таланты.

Девочка стала рассказывать. И хотя голос ее оставался приглушенным и без модуляций — или, скорее, именно поэтому, — он звучал как естественное эхо окружавшей нас природы.

Он как бы держал мысль на весу, придавая устойчивость ее работе и тщетным попыткам разгадать единственную заслуживающую внимания загадку — загадку творения и сотворенного существа. Он завораживал, заглушая тревогу и волнение, словно высокие травы или дикий тростник, когда беззвучнейшие дуновения ветерка извлекают из них чарующий шепот, всегда один и тот же и всегда новый.

Этот голос звучал не для того, чтобы обеспечивать недалекое, суетное общение людей. Он обладал способностью перекинуть мостик от их убожества, от их злополучия, от их внутренней тюрьмы к царству истины, свободы и непорочности, которое являло миру это африканское утро.

В каких странствиях по Королевскому заповеднику, в каких бдениях посреди колючих зарослей обретала Патриция тот опыт, которым сейчас делилась со мной, какой тут нужно было обладать неутомимой зоркостью и таинственной задушевностью? Эти вот запретные для всех стада стали ее обществом. Она различала у них племена, кланы, отдельных персонажей. Она обладала привилегией посещать некоторых из них, имела навыки в общении с ними, у нее были там свои враги, свои фавориты.

Оказывается, буйвол, перекатывавшийся перед нами в жидкой тине, отличался ужасным характером. А вот преклонных лет слон со сломанными бивнями любил играть ничуть не меньше, чем самый юный в стаде. Тогда как у его темно-серой, почти черной махины-самки, той, что в этот самый момент хоботом подталкивала своих малышей к воде, чистоплотность превратилась чуть ли не в манию.

Среди антилоп импала — Патриция обратила мое внимание на золотистых, с черной стрелой на боку, самых грациозных из всех антилоп, — некоторые принимали ее как свою, без всякой опаски. А среди миниатюрных со штопорообразными рожками бушбоков, таких храбрых, несмотря на свою хрупкость, лучшими ее друзьями были самые отчаянные забияки.

В стаде зебр, по ее словам, была одна, которая прямо у нее на глазах спаслась от лесного пожара. Ее можно было легко узнать по подпалинам, словно веснушки рассеянным между черными полосами.

Патриция наблюдала однажды за поединком носорогов, и огромный самец, неподвижно стоявший сейчас в нескольких шагах от нас с устремленным в небо рогом, похожий на какую-то доисторическую каменную глыбу, вышел тогда из схватки победителем! Однако на спине у него остался длинный, глубокий, ужасный шрам, обнажавшийся, когда с его спины внезапно вихрем срывалась стайка белых цапель, постоянных спутниц животного.

Была своя хроника событий и у жирафов, и у крупных горбатых гну, у детенышей и у взрослых — из поколения в поколение. Игры, единоборства, миграции, свадьбы.

Вспоминая эти рассказы, я обнаруживаю, что помимо своей воли подчиняю их какому-то методу, вношу в них последовательность, стремлюсь упорядочить их. Патриция же говорила сразу обо всем. Шаблоны логики не присутствовали в ее речах. Она отдавалась на волю элементарных, мгновенно возникавших ассоциаций, внимала голосу своих чувств и инстинкта. Она следовала примеру простых и прекрасных существ, находившихся у нас перед глазами, которые живут, не зная человеческой тоски, потому что им незнакомо суетное искушение измерять текущее время, потому что они появляются на свет, здравствуют и умирают, не испытывая потребности спросить, зачем это нужно.

Вот так, словно вглядываясь во внезапно пронизанный лучами солнца подлесок, открывал я для себя скрытые глубины жизни животных.

Я видел ночные пристанища, откуда рассвет позвал каждое из этих племен к водопою, и пространства, по которым они должны были рассеяться после передышки. А равнины, холмы, лесные чащи, кустарники, саванны, через которые я проехал накануне, превращались для меня в участки обитания, убежища, жилища, родину того или иного вида, той или иной семьи.

Вон там прыгали импалы, а там пощипывали траву буйволы. Там резвились, то и дело срываясь в галоп, зебры, а там играли в свои игры слоны.

Внезапно у меня возникла мысль о том, что у всего этого зверья отсутствует один клан, вероятно, самый живописный.

— А хищники? — спросил я Патрицию.

Вопрос ничуть не удивил ее. Можно было подумать, что она ждала его, причем как раз в тот момент, когда я задал его.

Тут я почувствовал, что у нас установилось такое взаимопонимание, когда разница в возрасте не имеет значения. Глубокая искренняя заинтересованность и тяготение к одной цели сделали так, что, благодаря диким животным, ребенок и мужчина, давно вышедший из детского возраста, почувствовали себя вдруг ровней и единомышленниками.

Девочка закрыла глаза. Улыбка, обращенная лишь к ней самой, подобная тем, что мы видим на сияющих лицах очень маленьких детей, скупая, едва обозначенная, а в то же время наполненная каким-то таинственным счастьем, озарила словно изнутри лицо Патриции. Потом веки ее поднялись и она поделилась со мной частью своей улыбки. Это было подобно обещанию, подобно заключению очень важного союза.

— Я поведу вас туда, куда нужно, — сказала Патриция.

— Когда?

— Не надо торопиться, — тихо ответила девочка. — Со всеми животными нужно иметь большой запас терпения. Необходимо время.

— Все дело в том… Как раз время…

Я не договорил. Патриция вдруг резко и бесцеремонно отдернула свою ладошку, доверчивое присутствие которой я ощущал в своей руке. Между ее большими, темными глазами, внезапно утратившими всякое выражение, появилась похожая на преждевременную морщину складка.

— Вы ведь хотите побыстрее уехать отсюда, да? — спросила Патриция.

Она глядела на меня так, что я не решился сразу дать ей однозначный ответ.

— Я пока еще окончательно не решил… — сказал я.

— А вот и неправда, — возразила Патриция. — И все вы уже решили. Вы же предупредили в регистратуре, что уезжаете из заповедника завтра.

Складка между бровями обозначилась еще резче.

— А я-то совсем забыла, — добавила она.

Она плотно сжала губы, но ей никак не удавалось унять их легкое дрожание. Видеть это было мучительно.

— Извините меня, я столько времени у вас отняла, — добавила еще Патриция.

Она отвернулась к бессловесным животным. А я неловко пробормотал:

— Но ведь, если я даже и уеду, то мы теперь с тобой друзья?

— У меня нет друзей, — возразила она. — И вы тоже такой же, как остальные.

Остальные… Проезжие, любопытствующие, равнодушные. Жители больших далеких городов, которые, не выходя из машины, похищали мгновение дикой жизни и тут же уезжали.

Мне показалось, что я прямо вижу, как одиночество мертвой водой смыкается над головой девочки.

— У меня нет друзей, — повторила Патриция. Она повернулась и бесшумно, не хрустнув ни единой сухой былинкой, вышла из-под зонтика колючих деревьев на поляну. Голова ее была немного втянута в плечи, а плечи выдвинуты вперед.

Затем тоненький серый силуэт, увенчанный шариком черных волос, вошел в дрожащий живой ковер, образованный пасущимися у подножия Килиманджаро дикими животными.

III

Оставшись один, я почувствовал такую жестокую тоску, что при первом ее приступе даже не поверил собственным ощущениям. Вот уже поистине нелепое страдание. У него не было ни основания, ни пищи, ни смысла.

У меня ведь были друзья, причем верные, надежные, лучшие, испытанные за годы уже достаточно долгой жизни. Вскоре я поделюсь с ними впечатлениями от моего путешествия по Африке. А они расскажут мне о радостных и горестных событиях, случившихся в мое отсутствие. И в доме, где все устроено так, чтобы ничто не портило настроения, все снова пойдет привычным чередом. И моя работа тоже, которая уже сама по себе заменяет мне целый мир.

Однако тщетно подбирал я доводы и доказательства, подтверждавшие осмысленность моего существования. Ничто не было в состоянии заменить мне ощущение чарующей полноты бытия, которое я испытывал еще несколько минут назад, когда население поляны, казалось, еще соглашалось принять меня. Теперь я остался один, потерянный, покинутый, отвергнутый, лишенный надежды, брошенный в безысходность до конца моих дней.

Патриция уступила мне свои страдания.

А сама она была теперь рядом с животными.

«Я должен пойти за ней, — размышлял я. — Нужно ее защитить».

И не сделал даже ни шага. Я тут же вспомнил про то, сколько мне лет, как я ощущаю массу своего тела, насколько неловко я двигаюсь, вспомнил о своей ситуации цивилизованного человека.

Я снова рассуждал.

Защищать Патрицию! В скользкой траве, в лабиринте водоемов, среди этой стремительной, легкой фауны, бесшумно передвигающейся и наделенной острым, жестоким чутьем. Угнаться там за девочкой, которая в бруссе среди зверей чувствует себя как русалка в воде или как эльф в лесу.

Одним словом, мне не оставалось ничего иного, как прислушаться к голосу здравого смысла.

Главным администратором этого заповедника, хранителем и господином этих животных был отец Патриции. И отвечать за грезы наяву его дочери следовало тоже ему. А не заехавшему ненадолго путешественнику, да еще к тому же иностранцу.

Я повернулся спиной к поляне и пошел в лагерь, оборудованный для приема посетителей Королевского заповедника.

Он был сооружен так, чтобы не страдал окружающий пейзаж. Спрятавшийся в тени больших покрытых колючками деревьев десяток круглых хижин, благодаря их глинобитным, выбеленным известью стенам и остроконечным соломенным крышам, мог легко сойти за африканскую деревушку.

Сейчас в лагере никого не было: туристский сезон уже закончился. А кроме того, в Кении тогда все очень боялись террористов из организации May-May.

Когда я вернулся в свое жилище, которое я накануне выбрал наугад, меня на веранде ждала крошечная обезьянка. Она так и не рассталась со своей черной атласной полумаской, и ее глаза, столь же мудрые, столь же печальные, как и при первой нашей встрече, казалось, спрашивали: «Ну как? Разве я не предупреждала тебя?»

Однако вместо того, чтобы раствориться в пространстве, как она сделала на рассвете, теперь она вскочила мне на плечо. Я вспомнил, как ее назвала Патриция, и тихо произнес:

— Николас… Николас…

Николас почесал мне затылок.

Я протянул ему раскрытую ладонь. Он сел на нее. Весил он столько же, сколько весит клубок шерсти. Гладить его короткий мех было приятно. Однако, прирученный до такой степени, причем так быстро, он мог быть лишь ласковым сокамерником человека, побратимом, скованным с ним одной цепью.

Я посадил Николаса на перила веранды и невольно бросил взгляд в сторону поляны. Там чары тоже утратили свою власть.

Солнце, сделавшееся уже терпким и жгучим, лишало землю ее теней, красок, рельефа. Все становилось четким и сухим, плоским и блеклым. Мир утратил свою глубину. Белый снеговой пожар на Килиманджаро потух. Дикие стада начали редеть и рассеиваться.

А где была Патриция, что она делала?

Я вошел в хижину.

Она состояла из столовой и спальни, меблированных более чем скромно, но для недолгого проживания вполне достаточно. От этого главного обиталища обрамленный жердями коридор под открытым небом привел меня в хижину поменьше. Там находились кухня и ванная комната. Горячая вода поступала из железного цилиндра, стоявшего снаружи на плоских камнях. Под баком горел яркий огонь, которым занимался чернокожий слуга. Скорее всего, именно этот бой и рассказал Патриции, что накануне я отказался от предложенных им услуг.

«Патриция… Опять она… — мысленно сказал я себе. — Пора избавляться от этого наваждения и стоит подумать о своих собственных делах».

У меня в бумагах среди прочего были рекомендательные письма. Одно из них, официальное, мне вручили в Найроби в канцелярии губернатора и предназначалось оно Джону Буллиту, администратору заповедника. А другое, частное, было адресовано его жене. Его мне вручила одна из ее подруг по пансиону, которую я случайно встретил перед отъездом из Франции.

Перед хижиной я обнаружил Бого, своего шофера, явившегося ко мне за распоряжениями. На его удивительно тощем теле висела серая полотняная ливрея, украшенная большими плоскими пуговицами из белого металла — униформа агентства, где он работал. Глядя на мелкие морщины и складки его тускло-черного лица, на его гладко выбритый, похожий на черепашью голову череп, было совершенно невозможно сказать, сколько ему лет.

Доверив ему мои письма, я подумал, что вот этот крайне молчаливый человек, к тому же исключительно сдержанный с белыми, избрал Патрицию в качестве своего доверенного лица. Я готов был даже спросить у него самого, почему. Однако тут же вспомнил, что за те два месяца, которые мы провели вместе на нелегких дорогах, мне не удалось ни разу поговорить с ним о чем-либо, не имеющем прямого отношения к его профессиональным обязанностям, с коими, надо сказать, он справлялся как нельзя лучше.

Когда он ушел, я снова окинул взглядом поляну. Там никого не было. У меня появилось странное ощущение свободы, и тут я осознал, что мне очень хочется пить и очень хочется есть.

Бого принес и оставил на кухне ящик с продовольствием. Что же касается печки, которую нужно было топить древесным углем, и висящей на стене посуды, то я в них не нуждался. Термос с чаем и термос с кофе, несколько бутылок пива, бутылка виски, галеты, консервы — вот и все, что мне требовалось для столь короткого проживания в хижине.

Позавтракал я на веранде. Мне составили компанию маленькая обезьянка и маленькая газель. Николасу хватило одной инжирины. А газель взяла у меня из рук кусочек сахара. Килиманджаро заволокло пеленой знойных облаков. Я вновь обрел покой.

Бого возвратился с конвертом.

— От госпожи, — сообщил он.

В письме, написанном по-французски высоким, тонким наклонным почерком Сибилла Буллит приглашала меня зайти к ней сразу, как только я смогу. Если есть настроение, то прямо сейчас.

IV

Администратор королевского заповедника построил себе дом совсем недалеко от лагеря посетителей. Однако высокие заросли полностью закрывали со всех сторон миндалевидную насыпную земляную площадку, посреди которой возвышалось бунгало, крытое потемневшей соломой. Белизна стен была такова, что они казались только что выбеленными, и нежно-зеленые ставни тоже поражали своей яркостью, словно краска на них только что высохла.

Когда я подошел к дому по тропинке, проложенной между колючими деревьями, все ставни на фасаде были закрыты. Хотя, похоже, внутри меня с нетерпением ждали, так как не успел я еще подойти к входной двери, как она распахнулась и на пороге появилась высокая молодая блондинка в черных очках. Не дав мне поздороваться, она быстро, сбивчиво, слегка задыхаясь, заговорила по-английски, должно быть потому, что ей хотелось рассказать одновременно о многих вещах.

— Мне очень неловко, — сказала она, — оттого, что я так заторопила вас… Входите, прошу вас… Я очень рада, что вы пришли сразу… Входите скорее… И я так вам признательна, что вы не заставили меня ждать… Входите же, солнце сегодня ужасное…

Сибилла Буллит поднесла руку к своим дымчатым очкам и опустила ее лишь для того, чтобы порывисто захлопнуть за нами дверь.

После бруссы с ее буйством красок прихожая выглядела очень темной. Я едва различал черты молодой женщины и почти совсем не различал лицо тут же подбежавшего чернокожего слуги.

Сибилла Буллит сказала ему с раздражением несколько слов на суахили. И он оставил нас одних.

— Пойдемте, идите сюда, — сказала мне она, — здесь так темно.

В просторную продолговатую комнату, служившую гостиной, свет проникал не с фасада, где все окна были наглухо закрыты ставнями, а через окна, выходившие во внутренний, частично крытый двор. Неистовство солнечного света смягчалось еще и плотными хлопчатобумажными шторами приглушенно-голубого цвета.

И сразу же следы волнения исчезли с лица молодой женщины, жесты ее стали спокойными, словно она вдруг почувствовала себя надежно защищенной. Хотя темные очки она все же не сняла.

— Я прошу вас простить мне мою бесцеремонность, — сказала Сибилла Буллит, и голос ее стал теперь живым и мягким. — Я искренне извиняюсь. Но если бы вы только знали, что для меня значит Лиз.

Затем она сделала небольшую паузу и повторила, просто так, для себя, потому что ей было приятно произносить это имя:

— Лиз… Лиз Дарбуа.

Она вдруг спросила с робостью в голосе:

— А я все еще правильно произношу по-французски?

— Совсем как француженка, — ответил я (и это соответствовало действительности). — Меня это и не удивляет после того, как я прочитал ваше письмо.

На матовых щеках молодой женщины появился легкий румянец. Однако, поскольку ее глаза были спрятаны за темными стеклами очков, я не понял, означал ли он удовольствие или смущение.

— Я решила написать его на французском, чтобы вы пришли побыстрее, — сказала Сибилла.

Она сделала шаг ко мне и продолжила:

— Боже мой! Как подумаю, что всего два месяца назад вы встречались с Лиз… Мы пишем друг другу довольно регулярно, в общем… Больше, конечно, я… Но это же совсем другое, человек, который видел ее, разговаривал с ней.

Она сделала такой жест, словно собиралась взять мои руки, но не закончила его и продолжала:

— Расскажите же, расскажите… Как там она? Чем она занимается?

Я постарался вспомнить как можно точнее детали нашей встречи с Лиз Дарбуа, которую я практически не знал. Мне удалось восстановить в памяти лишь ее лицо, достаточно миловидное и веселое, но похожее на многие другие лица, а к тому же чересчур неспокойное и самоуверенное. Какими же это такими необыкновенными чертами, какими добродетелями могла она вызвать такой интерес и такое воодушевление?

— Итак… Значит, Лиз… — торопила меня Сибилла Буллит.

— Значит, Лиз, — сказал я, — продолжает работать представителем американской косметической фирмы… После развода у нее весьма свободный союз с одним художником… Я знаком-то, собственно, с ним.

— Счастлива, разумеется?

— Вот это не берусь утверждать, — ответил я. — У меня такое впечатление, что она как-то скучает, не находит себя, что иногда завидует вашему существованию.

Сибилла тихонько покачала головой, по-прежнему пряча глаза за темными очками и медленно сказала:

— Лиз была у меня здесь на свадьбе подружкой. Мы приехали в Кению вместе. Я венчалась в белой часовне на полпути между Найроби и Найвашей. Наверное, знаете ее.

— Ну еще бы! — сказал я.

Она имела в виду небольшую церквушку с мягкими, незамысловатыми очертаниями, которую в свободное время построили итальянские военнопленные, работавшие на строительстве шоссе. С того места, где они вырубили деревья и кустарник, освобождая место для часовни, открывался вид на величественную долину, на гигантскую рифтовую впадину, вздыбившую внизу, в двух тысячах метров, свои неподвижные волны, которые из самого сердца Черной Африки устремлялись к северу и затухали в песках Синая.

— Вам необыкновенно повезло, — сказал я. — Более прекрасного места, мне кажется, нет во всем мире.

Вместо ответа молодая женщина улыбнулась со всей нежностью, какую только может вызвать самое восторженное воспоминание. И словно почувствовав, что такую улыбку нужно видеть целиком, сомнамбулическим жестом сняла черные очки.

Почему же она все-таки скрывала за ними свои глаза? Большие, слегка заостренные к вискам, темно-серые с более светлыми крапинками, они были единственным настоящим украшением внешности Сибиллы, во всяком случае в некоторые моменты, когда они загорались, как сейчас, от какого-то сильного чувства.

И тут я вдруг осознал, что, когда видишь эти глаза с их блеском, свежестью и чистотой, становится ясно, как сильно и преждевременно постарело ее лицо. Ее мертвенно-бледную, увядшую кожу не сумело позолотить даже африканское солнце. Волосы у нее были безжизненные. Лоб ее портили глубокие, сухие морщины, которые потом рассыпались по щекам, рассекая уголки губ.

Такое было ощущение, что это лицо принадлежит двум разным женщинам: глаза — одной, а все остальное — совершенно другой.

Лиз Дарбуа не было еще и тридцати. Возможно ли, чтобы и это вот безжизненное, изношенное лицо принадлежало человеку одного с ней поколения.

Сибилла, сама того не зная, ответила на мой вопрос.

— У нас с Лиз разница в возрасте всего несколько недель, — сказала она. — И мы провели вместе, не расставаясь, целых пять лет в одном пансионате около Лозанны. Там нас обеих застала война. Ее родители, жившие в Париже, и мой отец, который служил тогда в Индии, предпочли оставить нас там переждать тяжелые времена.

Сибилла рассмеялась юным, нежным смехом и продолжала:

— Я уверена, Лиз вам все это рассказала. Но вот чего она не могла сделать, так это рассказать вам, какая она была красивая уже тогда, как она умела одеваться, насколько лучше всех остальных девочек причесывалась. Настоящая парижанка в пятнадцать лет!

Переходя от одного воспоминания к другому, от одной подробности к другой, Сибилла рассказала мне очень много о той эпохе. Я понял тогда, что она пригласила меня и ждала с таким нетерпением не столько за тем, чтобы послушать меня, сколько для того, чтобы выговориться самой.

И я узнал, что отца Сибиллы в конце войны назначили на высокий пост в Кении и что Сибилла, отправляясь в Африку, уговорила Лиз Дарбуа поехать вместе с ней. Так получилось, что сразу по приезде Сибилла познакомилась с Буллитом, и эта встреча в одно прекрасное утро привела их в маленькую белую часовню, возвышающуюся над необъятной и величественной долиной Рифта.

— Лиз почти сразу же уехала, — завершила свой рассказ Сибилла, — а чуть позже министерство колоний отозвало отца в Лондон, и он там умер, так что я даже больше его и не видела.

Она замолчала. Оставалось только попрощаться и уйти. Сибилла получила от меня максимум того, что она могла от меня ожидать, а мне нужно было начинать знакомиться с заповедником. Однако я все не уходил, не очень понимая, что меня удерживает.

— А ваш муж сейчас дома? — спросил я.

Он обычно уходит еще до того, как я успеваю проснуться, а возвращается домой когда как, — сказала Сибилла и сделала рукой неопределенный жест. — Когда у него остается время от зверей.

В нашем разговоре снова возникла пауза, которая, наконец, позволила мне оценить достоинства комнаты, где мы находились. Все предметы в ней, все цвета создавали ощущение надежности и приятности: медово-желтые стены, рассеянный свет, светлые циновки на полу, гравюры в старинных рамах, ветки с крупными распустившимися цветами в медных вазах. Во всем видны были превосходный вкус и заботливое внимание. Я счел нужным сделать комплимент Сибилле. Она тихо ответила:

— Я стараюсь сделать так, чтобы не чувствовалось, что на триста километров в округе нет ни одного города и что у самой двери этого дома можно натолкнуться на ужасно опасных зверей.

Глаза молодой женщины переходили с одного предмета на другой, словно от одного дружеского лица к другому. Некоторые вещи были особенно красивы.

— Родители мужа привезли их в Африку еще в начале века, когда решили здесь обосноваться. Это все фамильная мебель.

Сибилла сделала как бы нечаянно паузу и добавила с притворным безразличием:

— У мужа семья с глубокими корнями… У старшей ветви титул баронетов со времен Тюдоров.

Лицо молодой женщины на миг обрело выражение, которое никак не вязалось ни с ее чертами, ни с образом ее жизни, — выражение мещанского, суетного тщеславия. Неужели это ее истинная натура? Или просто средство внутренней самозащиты, как эта мебель, как шторы?

Она машинально погладила крохотное креслице из драгоценного заморского дерева, некое подобие очаровательной игрушки, выточенной каким-то гениальным мастером в XVIII веке.

— На нем сидел мой муж, когда он был совсем маленьким мальчиком, и его отец, и отец его отца, — сказала Сибилла. — И им же пользовалась моя дочь.

— Патриция! — воскликнул я.

Тут я понял, почему остался.

— Вы знаете ее имя? — спросила Сибилла. — Ах, да! Естественно!.. От Лиз!

Это было неправдой. И я собрался рассказать, как познакомился с Патрицией. Однако какой-то смутный импульс подсказал мне, что лучше тут выбрать удобную ложь, к которой подвела меня сама Сибилла.

— А вы знаете, о чем я мечтаю для Патриции? — добрым голосом продолжила молодая женщина. — Мне хотелось бы, чтобы она поехала учиться во Францию и чтобы она там научилась одеваться, держаться, вести себя так, как будто родилась в Париже. Чтобы у нее все получалось, как у Лиз.

В глазах Сибиллы снова сверкнул огонек искренности и детства. Но затем она замолчала, вздрогнула и, явно не отдавая себе отчета — настолько движение было стремительным и инстинктивным, — опять надела свои темные очки.

В этот момент я увидел посреди гостиной африканца, хотя я не слышал ни малейшего шороха, возвещающего о его появлении. Пожилой, морщинистый, одноглазый, он был одет в коричневые полотняные брюки и в разорванную рубашку. Об истинном росте его судить было невозможно, так как он стоял согнувшись в три погибели, словно переломленный на уровне изуродованных бедер.

Он произнес несколько слов на суахили и ушел.

— Кихоро принадлежит к племени вакамба, — тихим, усталым голосом сообщила мне молодая женщина. — Он долго служил у моего мужа как проводник и загонщик. А теперь все, в заповеднике он уже не может работать. Теперь он состоит при Патриции. Он же знает ее с самого дня рождения. Она его очень любит. Он сообщил мне, что отнес ей завтрак.

— А что, она сейчас здесь? — спросил я.

— Да, только что проснулась, — ответила Сибилла.

— Как… Но ведь…

Я остановился как раз вовремя, чтобы позволить моей собеседнице истолковать мое удивление как ей больше нравится.

— Время, конечно, не самое раннее, я понимаю, — сказала она. — Но Патриция бегает буквально целый день. А потом отсыпается.

Сибилла бросила на меня взгляд сквозь стекла темных очков и закончила:

— Я схожу за ней. Так, чтобы вы могли рассказать о ней Лиз.

Я подошел к одному из окон с той стороны, где ставни не были закрыты, раздвинул шторы. Окно выходило на большой внутренний двор, вокруг которого располагались жилые комнаты. Вдоль стен тянулась непритязательная, крытая соломой галерея. Сибилла сначала двигалась вдоль стены, даже не глядя на пламенеющие цезальнии, на жакаранды, на золотые мимозы, пылающие ярко-красным, лазурным, огненно-желтым пожаром во всех углах двора. Однако вместо того, чтобы сразу войти в комнату Патриции и несмотря на свое болезненное отвращение к солнцу, молодая женщина вышла в самый центр открытого пространства, где не было никакой защиты от нестерпимой жары и безжалостного света. Там она остановилась перед квадратом узеньких клумб, сделанных, скорее всего, из какой-нибудь привезенной издалека почвы, на которых, орошаемые с помощью подведенных снаружи канавок, росли горемычные, жалкие, выцветшие циннии, петунии, гвоздики.

Сибилла склонилась над этими европейскими цветами, выпрямила ножку у одного из них, поправила венчик у другого. Причем вовсе не нежная заботливость подсказала ей эти жесты. В ее движениях было что-то похожее на просьбу, на молитву. Моление против одиночества или не только?

Мои мысли прервал ворвавшийся сквозь закрытые ставни шум подъехавшей на большой скорости автомашины и резко остановленной тормозом.

V

Еще не стих визг шин по твердой земле, а водитель машины уже входил в гостиную. Очевидно, он не ожидал встретить меня здесь. Однако, едва заметив меня, он сразу же, несмотря на свой приличный рост и внушительные объемы тела, погасил инерцию своего стремительного порыва. Сделал он это с непринужденностью и точностью, какие можно наблюдать у профессионалов мускульного равновесия: танцовщиков, боксеров, акробатов.

В руке он держал кибоко — длинный хлыст из кожи носорога.

— Добро пожаловать, — сказал он хрипловатым, но прозрачным и искренним голосом. — Джон Буллит, администратор этого Королевского заповедника.

Я собрался тоже представиться, но он продолжил:

— Знаю, знаю… Ваша фамилия записана в книге регистрации посетителей. А поскольку вы наш единственный клиент, то…

Он не закончил фразу и спросил:

— Виски?

Не дожидаясь ответа, Буллит бросил свой кибоко на стул и направился к расположенному в глубине гостиной небольшому бару.

Он обладал поистине исключительной красотой, и сейчас явно переживал счастливую пору расцвета всех своих сил. Он был очень высок, длинноног, а его массивный костяк облегала плотная, упитанная и даже грузная плоть, которая, однако, нисколько не вредила скорости и ловкости его движений. Эта крепкая и активная субстанция была для него просто источником и одновременно кладовой жизненных сил. И даже солнце, многократно прокалившее его, придавшее ему цвет горелого дерева, оказалось бессильно проникнуть глубже.

Одежда его скорее открывала, нежели прикрывала гладкую, эластичную кожу. Старые шорты кончались гораздо выше колен, а рукава старой рубашки — гораздо выше локтей. Расстегнутая от воротника до пояса, она выставляла напоказ крепкую грудную клетку.

— Ваше здоровье, — сказал Буллит.

Прежде чем пить, он поднес стакан к своему слегка курносому носу и вдохнул запах виски.

Его хорошо очерченные ноздри быстро расширялись и сжимались. Квадратная челюсть выдвигалась немного вперед, а вместе с ней и нижняя губа, сильная и яркая. Жесткие спутанные волосы торчали словно рыжий, почти красный кустарник над выпуклым лбом, над полными, крепкими щеками. Это было скорее даже не лицо, а маска или даже морда. Однако благодаря рельефности, выразительности, сосредоточенной одухотворенности оно обладало необыкновенной притягательностью.

— Сегодня утром у меня не было времени заняться вами, поэтому я прошу извинить меня, — сказал Буллит между двумя глотками виски. — Я уехал из дома еще до рассвета. Срочное было дело. Мне сообщили о двух каких-то подозрительных неграх, замеченных в самом глухом углу заповедника. Туда часто наведываются браконьеры… Понимаете, за бивни слонов по-прежнему дают хорошую цену, а за измельченный рог носорога, который считается возбуждающим средством, на Дальнем Востоке дают огромные деньги. Проклятые индийские торгаши, обосновавшиеся здесь, выступают в роли посредников. Ну а всегда ведь найдутся мерзавцы среди вакамба, кипсиги или других племен, которые своими отравленными стрелами норовят убить моих слонов и носорогов.

— Ну и как, застали на месте преступления? — спросил я.

— Нет, ложная тревога, — ответил Буллит. (Он с сожалением посмотрел на свой ужасный хлыст, который, возвратившись, бросил на стул.) — Негры там были, но только масаи.

В хрипловатом голосе Буллита мне послышалась своеобразная уважительная нотка, сквозившая буквально у всех англичан Кении, когда они упоминали в разговоре со мной это воинственное племя.

— Масаи, — продолжал Буллит, — ничего не продают и не покупают. Хотя они и черные, в них все-таки есть какое-то благородство.

Он коротко хохотнул своим хриплым смехом и добавил:

— Хотя, при всем их благородстве, пусть они лучше доказывают свою храбрость не на моих львах.

Есть люди, беседуя с которыми, не нужно тратить время на разного рода формулы вежливости и общие места, потому что они, отвергая условности, живут в своем собственном мире и сразу же приглашают туда войти и вас тоже. Я сказал Буллиту:

— Ваши львы, ваши носороги, ваши слоны… Вы говорите о них так, словно они являются вашим личным достоянием.

— Они принадлежат короне, — возразил Буллит. — А здесь представляю ее я.

— Но я не думаю, что здесь дело только в чувстве долга.

Буллит резко поставил свой наполовину полный стакан и принялся ходить по комнате. Он ходил большими шагами. И при этом его столь объемистое, высокое и тяжелое тело свободно скользило, не задевая ничего из мебели. И пол под его охотничьими сапогами не издавал ни малейшего звука. Пройдя взад-вперед раз и продолжая бесшумно мерить шагами комнату, он сказал:

— Расставшись с масаями, я потом еще два часа колесил по бруссе и рассыпал соль в тех местах, куда чаще всего наведываются животные. Они любят соль. Она укрепляет их. И тут вы тоже вправе сказать мне, что я даю ее им не из-за одного только чувства долга.

Теперь Буллит ходил еще быстрее своим выверенным, эластичным и бесшумным шагом по загроможденной мебелью гостиной.

— И земляные плотины, которые я строю, и канавы, которые роют по моему указанию, чтобы везде и в любое время года были водопои — это тоже не входит в круг моих обязанностей. И я безжалостно гоню прочь отсюда посетителей, когда они гудками своих машин нарушают покой зверей, лишают их ощущения лесного уюта.

Буллит вдруг остановил полет своего тела так же легко, как и тогда, когда я обратил на это внимание в первый раз. Он находился рядом со мной и рокотал:

— Животные здесь обладают всеми правами. Я хочу, чтобы они были спокойными. Чтобы не испытывали ни в чем нужды. Чтобы были защищены от человека. Чтобы были счастливы. И насколько мне хватит сил, так оно и будет, запомните это.

Я с тягостным чувством смотрел в его увеличившиеся в размере, немигающие глаза. Откуда этот внезапный приступ ярости? Было очень маловероятно, чтобы он был направлен против меня. Мое безобидное замечание явилось лишь поводом, предлогом для давно назревавшего кризиса. Но на что, на кого были опосредованно, через меня направлены это исступление и это терзание?

Взгляд Буллита внезапно утратил свое гневное выражение. Он откинул назад голову, и его квадратная челюсть оказалась на уровне моего лба. Потом он взял стакан и залпом выпил его содержимое. И тут я услышал легкие шаги, звук которых он уловил раньше меня. Когда Сибилла вошла в комнату, лицо ее мужа было абсолютно спокойным.

VI

Их движение навстречу друг другу было столь простым и непринужденным, что казалось не зависящим ни от их воли, ни даже от их сознания. Когда они встретились посреди комнаты, Буллит положил одну из своих мощных ладоней на плечо Сибиллы, закрыв его полностью, и привлек ее к себе. Другой рукой он удивительно мягким жестом освободил ее глаза от темных очков. Потом рыжая морда приблизилась к бледному лицу Сибиллы и поцеловала ее в веки. Тело молодой женщины мгновенно расслабилось и изогнулось, чтобы соединиться, чтобы слиться с зовущей ее массой плоти и мускулов. Это проявление чувств было настолько целомудренным и закончилось столь быстро, что у меня, ставшего его свидетелем, не возникло никакого ощущения неловкости, никакого стеснения. Естественность и благородство жестов Сибиллы и Буллита заранее исключали возможность какой-либо нескромности.

Разлученные поутру непохожими обязанностями, супруги встретились и поцеловались. И все. Чего тут таиться? Однако все, что любовь в состоянии дать двум существам, наделяя их раз и навсегда нежностью, сознанием целостности своей личности, уверенностью в себе, все, что мужчина и женщина могут желать и в состоянии получить друг от друга, чтобы усыпить свои наиболее глубоко запрятанные тревоги и стать друг для друга определенным свыше дополнением, все это я в наиболее чистом, наиболее бесспорном виде читал в жестах и на лицах Сибиллы и ее мужа.

У меня в памяти возник образ маленькой белой часовни, воздвигнутой посреди африканских зарослей в том месте, откуда лучше всего смотрится величественная, первозданная долина Рифта. Там они обвенчались. Мне нетрудно было сейчас мысленно представить себе наивную торжественность, абсолютное доверие, чудесное одиночество вдвоем, составлявшие тогда их богатство. С тех пор прошло десять лет. Но для них, у них ничего не изменилось. И так будет всегда, до самого конца их совместного существования, пока жизнь будет пульсировать в этом бескровном лице Сибиллы и в похожем на звериную морду, увенчанном шапкой рыжих волос лице ее мужа.

Хватило всего нескольких секунд для того, чтобы свершился и закончился этот безупречный обмен между самозабвением женщины и защищающей ее мужественностью. Сблизившись на мгновение для поцелуя, они тут же разошлись. Однако понадобилось, чтобы взгляд Сибиллы встретился с моим взглядом и только тогда она осознала, что я все еще находился в ее доме. И тут же ее такие прекрасные глаза утратили и озарявший их свет, и счастливое выражение. Она надвинула на них уже знакомым мне механическим жестом свои черные очки. Щеки ее вдруг сделались еще более впалыми и по ним пробежала дрожь. И нервы снова натянулись, как струны. А ведь то, что Сибилла собиралась мне сообщить, вроде бы никак не оправдывало подобную перемену.

— Я очень огорчена, — сказала молодая женщина. — Но мне не удалось убедить Патрицию прийти сюда. Извините, пожалуйста, ее. Понимаете, она редко бывает в обществе.

Буллит стоял, не шевелясь. В чертах его сохранялось прежнее умиротворение. Но по его взгляду я понял, что он слушает крайне внимательно. И мне показалось, что я чувствую какие-то невнятные флюиды, какое-то сжатие атмосферы, позволяющее иногда постороннему угадывать, что вот опять застарелое разногласие, тайное, но упорное, подвергает испытанию живущих вместе и давно любящих друг друга людей.

— Ну разумеется, все правильно, — со смехом сказал я. — Не бросаться же юной дщери Килиманджаро с распростертыми объятиями к людям вроде меня, являющимся из другого мира, до которого ей нет никакого дела.

Признательность, отразившаяся в чертах Буллита, была столь же горячей, как и овладевший им несколько минут назад вроде бы беспричинный и несообразный гнев.

— Разумеется, все правильно, — совсем тихо сказал он.

— Но ведь в таком случае, Джон, — воскликнула Сибилла (и нижняя губа у нее слегка задрожала), — чем больше мы потеряем времени, тем сильнее Патриция, если она будет продолжать жить здесь, отвыкнет от людей и одичает. Надо же что-то делать.

Буллит произнес еще тише:

— Мы ведь однажды уже пробовали, дорогая, и ты прекрасно помнишь, что из этого получилось. Девочка в пансионате не выдержала и заболела.

— Два года назад она была совсем маленькой, — возразила Сибилла. — А сейчас все обстоит иначе. Сейчас мы должны думать о будущем нашего ребенка.

На щеках молодой женщины появились красные лихорадочные пятна. Внезапно она обратилась ко мне за поддержкой.

— Вот вам, например, не кажется, — спросила она меня, — что Патриция первая же станет нас когда-нибудь упрекать за то, что мы не дали ей хорошего образования?

Буллит ничего не говорил, но не отрываясь смотрел на меня своими слишком бледными, в мелких красных прожилках (солнце? алкоголь?) глазами, и в его взгляде, куда он вложил всю свою незаурядную силу, читалось желание получить ответ, противоположный тому, что хотела от меня его жена. Оба они — каждый в соответствии со своей натурой — искали во мне союзника в самом важном для них споре, предметом которого была судьба девочки в сером комбинезончике, подруги зари и диких животных.

Какой ответ мог им дать я, прохожий?

Я подумал о Патриции, о ее подстриженных под горшок волосах. Это воспоминание, о котором родители девочки, естественно, не могли знать, и только оно заставило меня сделать мой выбор. Я сказал шутливым тоном и сделав вид, что истинный смысл спора мне не совсем ясен:

— Возможно оттого, что у меня нет детей, я всегда принимаю их сторону. Так что прошу определить меня в лагерь Патриции.

Возникла небольшая пауза. Сибилла через силу улыбнулась и сказала:

— Вы уж извините, что мы вмешиваем вас в наши семейные заботы. Вы ведь приехали сюда не ради этого.

— В самом деле, — сказал Буллит.

Он тоже улыбался, но так, как улыбнулся бы человек, который через много лет вдруг встретил старого друга.

— Я сейчас вам кое-что покажу в этом нашем заповеднике… Нечто такое, что мало кто видел, — продолжил он, слегка подняв свою грозную длань и как бы собираясь хорошенько хлопнуть меня по плечу.

Однако тут он взглянул на жену, которая, казалось, витала в своих мыслях где-то далеко от нас, и добавил почти с робостью в голосе:

— А ты, дорогая, в честь нашего гостя тоже могла бы для разнообразия поехать вместе с нами. Как в добрые старые времена. Это подняло бы тебе настроение.

Однако Сибилла, не отвечая ему, спросила меня:

— Боже мой! Что подумает Лиз, когда узнает, что вы так и не видели Патрицию?

— Лиз? — спросил Буллит. — При чем тут Лиз?

— Наш гость — ее друг, — сказала Сибилла. — Я еще не успела тебе рассказать. Он привез мне письмо от Лиз и, представляешь, скоро он опять ее увидит.

Всякий раз, когда Сибилла повторяла это имя, голос ее звучал все темпераментнее, а лицо молодело. А у Буллита, напротив, черты лица в то же самое время заметно искажались и оно становилось все более замкнутым. От прежнего дружелюбного выражения на нем не осталось и следа.

— Вы когда уезжаете? — спросила меня Сибилла.

— Завтра, — ответил вместо меня Буллит почти грубо. — Так записано в книге.

— Завтра? — воскликнула Сибилла. — Так быстро… Но тогда мне нужно прямо сейчас садиться за письмо к Лиз. Я должна столько всего рассказать ей. Вы можете себе представить, благодаря встрече с вами, сейчас у меня такое ощущение, как будто она где-то рядом.

Буллит налил себе виски.

— Я даже не смогла принять вас как следует, — продолжала Сибилла. — Приходите вечером на чашку чая. Кстати, вам все равно нечем будет заняться. Джон запретил ездить по заповеднику с наступлением темноты. Так ведь, Джон?

— Фары ослепляют животных, — буркнул Буллит.

— С радостью приду, — сказал я Сибилле. — А что касается письма, то не торопитесь. Мой шофер сможет взять его завтра, перед отъездом.

Буллит бросил на меня взгляд сквозь стакан, наполненный виски.

— А не будете ли вы так добры объяснить мне, — внезапно спросил он, — почему этот самый шофер провел ночь в машине, хотя ему выделили койку в помещении, где живет обслуживающий персонал лагеря? Что, этот джентльмен из Найроби гнушается спать под одной крышей с песчаными неграми из бруссы?

— Дело вовсе не в этом, — объяснил я. — Мы вместе с Бого описали большой круг, доехали до озера Киву. А там отели отказываются селить у себя негров, разве что в собачьих конурах. Вот так у Бого и появилась привычка спать в машине. Он человек очень простой, но у него есть чувство собственного достоинства.

— Достоинство, — повторил Буллит сквозь зубы. — Достоинство.

Его взгляд упал на длинный ремень из кожи носорога, свисавший с ручки кресла, потом вернулся к стакану с виски.

— Я родился в Родезии, — внезапно произнес он. — Мой отец стоял там во главе очень обширной территории. Мне было четырнадцать лет, когда мы с одним моим сверстником впервые отправились на сафари. И вот однажды в бруссе, где водились львы, но где охота была запрещена, мы заметили, как шевелятся кусты. Защита не защита, но мы выстрелили. И один из нас попал. Оказалось, негр; убит наповал. Мы пошли предупредить вождя ближайшей деревни. Старого негра. (Буллит на мгновение поднял взгляд на меня.) Очень достойного. Он нам сказал: «Ваше счастье, что это был не лев. Тогда ваш отец ни за что бы вам не простил». И это было действительно так. У моего отца закон был в крови.

— Джон, ну зачем ты рассказываешь такие истории? — сказала вполголоса Сибилла. — Ты же знаешь, что я терпеть их не могу. А к тому же из-за них тебя могут принять за дикаря.

Буллит не ответил, пошел, взял кибоко и сказал, не глядя на меня:

— Извините, я должен сейчас работать. Чтобы сопровождать вас по заповеднику, я пришлю вам человека.

Он потянулся, расставив крестом руки, и комната сразу уменьшилась в размере.

— Джон, — с какой-то поспешностью произнесла Сибилла, — пообещай мне, что ты убедишь Патрицию, чтобы она не ломалась и пришла к чаю. Надо же, чтобы наш гость смог рассказать о ней Лиз.

Громадная длань, державшая хлыст из кожи носорога, судорожно стиснула рукоятку. Потом она разжалась и Буллит, приблизив свою морду к болезненному лицу жены, сказал с глубочайшей нежностью:

— Обещаю, милая.

Он коснулся губами волос Сибиллы. Она прильнула к нему, и он так же любовно, как и перед этим, прижал ее к своей груди.

VII

Вскоре и я тоже ушел. Сибилла не пыталась меня задержать. Она думала о письме и о том, как получше организовать вечером прием.

Я вышел из бунгало и тут же был вынужден остановиться, ослепленный и одурманенный обрушившимися на меня жарой и светом. Буллит стоял без головного убора рядом с вездеходом-лендровером и давал указания своему бывшему следопыту Кихоро, одноглазому, покрытому шрамами негру с изуродованной поясницей. Буллит притворился, что не видит меня. Однако Кихоро, бросив на меня короткий пронзительный взгляд, стал что-то очень быстро говорить своему хозяину. Я отвернулся и направился к своей хижине.

В тот момент, когда я достиг края поляны и уже почти входил в окаймлявшие ее заросли, рядом с моей тенью вдруг возникла еще одна тень, огромная и тоже человеческая. Я остановился. Рядом стоял Буллит.

Я испытал странное и внезапное ощущение прохлады: это тело было таким высоким, таким широким, что оно защитило меня от солнечных лучей. Но одновременно я забеспокоился. Зачем Буллит пошел за мной следом и догнал меня своей бесшумной, удивительной походкой? Какие теперь у него были намерения?

Взгляд Буллита, должно быть чтобы не столкнуться с моим взглядом, был направлен на колючие кроны деревьев у меня над головой. Руки его неподвижно висели вдоль туловища, но кончики его пальцев с квадратными, широкими, коротко подстриженными ногтями нервно шевелились на его загорелых ляжках. Было такое ощущение, что его что-то тяготит. Он сказал, подкашливая:

— Если вы не против, давайте пройдемся немного вместе. Я как раз иду по направлению к вашему лагерю, в негритянскую деревню.

В бруссе он продвигался, как загонщик: немного наклонившись вперед, ступая быстро и как-то небрежно. Я едва поспевал за ним. Скоро мы оказались в самом центре рощи. И тут Буллит круто развернулся и загородил мне узенькую тропу. Его сжатые кулаки находились на уровне бедер. Глаза его с красными прожилками пристально смотрели на меня. Между волосами и рыжими торчащими бровями по лбу пролегли глубокие морщины. Мне вдруг показалось, что он сейчас бросится на меня и одним ударом убьет. Мысль, конечно, безумная. Однако мне уже стало казаться, что Буллит ведет себя как сумасшедший. Нужно было нарушить образовавшееся вокруг нас безмолвие земли, жары, деревьев.

— В чем дело? — спросил я.

Буллит произнес вполголоса:

— Сегодня утром вы подходили почти вплотную к большому водоему.

Я стоял напротив человека, отличающегося опасной физической силой, причем человека с непонятными мне, непредсказуемыми импульсами. Однако в этот момент я подумал не об опасности, а о Патриции, о том, что она предала меня. И от этой мысли мне сделалось так больно, что я помимо собственной воли спросил:

— Стало быть, ваша дочь выдала меня палачу…

— Со вчерашнего дня я ее не видел, — пожав плечами, возразил Буллит.

— Но ведь вам известно, что я находился с нею там, куда я не имел права ходить.

— Как раз об этом мне и хотелось бы с вами поговорить, — сказал Буллит.

Он заколебался. Складки под красной всклокоченной шевелюрой обозначились еще сильнее. Он проворчал:

— Не знаю уж, как вам все объяснить.

— Послушайте, — сказал я ему. — Я честное слово даже не знал, что посетителям туда нельзя ходить. Но если вы полагаете, что ваш долг состоит в том, чтобы изгнать меня, то что ж, я уеду через час, а не завтра, вот и все.

Буллит покачал головой и улыбнулся едва заметной, застенчивой улыбкой, придавшей его морде какое-то особое очарование.

— Даже если бы у меня и возникло желание выпроводить вас, как бы я это сделал? — спросил он. — Сибилла уже вся в мыслях о своем торжественном чае. Ей, бедняжке, не так уж часто подвертываются оказии вроде этой.

И, внезапно избавившись от своей неловкости, Буллит сказал мне просто и откровенно, что больше гармонировало с его фигурой и с его лицом:

— Я благодарю вас… я по-настоящему благодарен вам за то, что вы не рассказали моей жене, что видели на рассвете Патрицию там, где вы ее видели.

Буллит провел тыльной стороной ладони по мокрому лицу. Между тем я ведь собственными глазами видел, как он вернулся после долгой поездки под нещадным солнцем, и у него не было ни единой капли пота на лбу. А сейчас мы стояли в тени исполинских деревьев. Я даже и не знал, что ему ответить.

В нескольких метрах от нас тропинку одним прыжком пересекла импала. Из подлеска вылетело несколько птиц. Где-то без умолку тараторили обезьяны.

— Если моей жене вдруг стало бы известно, что Патриция делает каждое утро, — продолжил Буллит, — тогда, тогда…

Он поискал слова, снова провел рукой по лбу и глухо закончил:

— От этого у всех возникли бы большие трудности.

Потеребив немного свою жесткую рыжую шевелюру, он переместил тяжесть своего тела с одной ноги на другую.

— Что мне хотелось бы понять, — сказал Буллит, не глядя на меня, — так это ваше молчание. Вы ведь ничего не знали. Или, может быть, Сибилла сообщила вам какие-нибудь вещи, которые заставили вас насторожиться?

— Нет, вовсе нет, — ответил я. — Да я и сам не вполне понимаю, что за чувство удержало меня и не позволило мне рассказать. Истина, я думаю, состоит в том, что встреча с вашей дочерью показалась мне нашей с ней тайной.

— Но почему?

— Почему?

Я замолчал из опасения показаться смешным. Но потом все-таки решился — помогли, наверное, окружавшие нас запахи и потрескивания бруссы, да еще маска Буллита, где было что-то от животной простоты. Я сказал Буллиту про инстинкт, побудивший меня направиться к диким животным, чудесным образом стянувшимся к подножию Килиманджаро, про то, как мне хотелось их оказавшейся для меня недоступной дружбы и как благодаря маленькой девочке я на миг проник в их царство.

Сначала, еще чувствуя неловкость от этого подобия исповеди, я не отрывал взгляда от покрытой сухой травой и колючими ветками почвы и видел лишь ноги Буллита, напоминающие цветом темную глину, высокие и крепкие, как колонны. Однако по глубокому ритму его дыхания я понял, что он слушает очень сосредоточенно, и ощущение неловкости у меня пропало. Я продолжил свой рассказ, глядя ему в глаза. Он слушал меня, и на его лице не шевелился ни один мускул, хотя во взгляде его читалось выражение недоверчивого счастья.

Когда я закончил, он медленно, словно через силу, произнес:

— Так, значит… и вы тоже… вы думаете… вы, городской человек… что у Пат с животными есть что-то такое… что-то такое, что не нужно… к чему нельзя прикасаться?

Буллит замолчал и, не отдавая себе отчета, стал теребить свою красную гриву, одновременно он пристально и несколько странно смотрел на меня, словно отыскивая во мне какое-то уродство, какой-то дефект.

— Но тогда, — спросил он, — как же вы можете быть другом Лиз Дарбуа?

— Я вовсе таковым не являюсь, — заявил я. — Ни в малейшей степени. Я едва знаком с ней, и даже это кажется мне избыточным.

На губах Буллита опять появилась уже знакомая мне улыбка, неуверенная, застенчивая и обаятельная.

— А признайтесь-ка, — добавил я, — вы, наверное, из-за этой юной дамы с удовольствием угостили бы меня кожей носорога?

И в самом деле, черт побери, — не мудрствуя лукаво, сообщил Буллит.

Он внезапно закатился наполнившим весь лес громким простодушным смехом, похожим на смех ребенка и одновременно на смех людоеда. Между двумя конвульсиями он повторял:

— Черт побери, я и в самом деле угостил бы вас кибоко!

И опять принимался хохотать до изнеможения:

— Кибоко… кибоко… кибоко…

Его смех заразил и меня. Слово «кибоко» вдруг показалось мне удивительно смешным. И я тоже принялся хохотать до слез, стоя рядом с Буллитом на узкой тропинке в бруссе. Именно в этот момент и зародилась наша дружба. Когда, справившись с приступами смеха, Буллит снова заговорил, он беседовал со мной уже как с хорошо знакомым человеком, которому известны все тайны и подоплеки его дома.

— Ведь и не поверит никто, — произнес он с еле сдерживаемым возмущением, — что тщеславная, пустая кукла вроде этой Лиз способна причинить столько зла на расстоянии в десять тысяч километров.

— Причем даже не желая этого, даже ничего не зная об этом, — сказал я.

Буллит упрямо тряхнул своей мордой и пробурчал:

— Ну и пусть, а я ее ненавижу. У меня в мыслях только Сибилла и дочь.

Он развернулся на каблуках и опять тронулся в путь. Однако теперь он шел медленнее, с более тяжко склоненным затылком. Он размышлял. Потом, не оборачиваясь, заговорил. Его спина заслоняла мне весь горизонт. Его фразы подчинялись ритму наших шагов. Он объяснял мне:

— Не думайте, что я совсем сумасшедший, раз я позволяю Пат бегать по бруссе и, когда ей вздумается, приближаться к диким зверям. Начать с того, что у нее есть над ними власть. Это дается человеку или не дается. Можно досконально изучить животных, но это не то. Взять, например, меня. Всю свою жизнь я провел среди животных, а ничего не попишешь, власть — это от рождения. Как у дочери.

Я следовал за крупным телом Буллита, стараясь ступать след в след, чтобы не сбить с ритма, не разладить этот неторопливый хрипловатый голос, который опять вводил меня в таинственные владения Патриции.

— Я знал некоторых людей, наделенных такой властью, — продолжал Буллит. — Белых и негров… больше негров. Но никто из них не обладал ею в такой степени, как Пат. Она появилась на свет с этим даром. А кроме того, она выросла среди животных. А кроме того (Буллит едва заметно заколебался), а кроме того, она никогда не делала им зла. Она понимает их, и звери понимают ее.

Тут я не удержался и спросил:

— И больше ничего не нужно для ее безопасности?

— Она в этом убеждена, — сказал Буллит, продолжая идти и по-прежнему не оборачиваясь. — А уж ей-то это, наверное, лучше известно, чем нам. Хотя я сам не обладаю ее простодушием. Поэтому я поручил Кихоро охранять ее.

— А, это тот изуродованный негр? — спросил я.

Буллит немного прибавил шагу и ответил:

— Не нужно заблуждаться на его счет. Кихоро покалечен, но он двигается, как леопард. Например, Патриция тут же услышала бы, что я охраняю ее или брожу где-то поблизости. Это при том, что я свое ремесло знаю. Вот, а когда Кихоро идет за ней тенью ее тени, она ни о чем даже не догадывается. И хотя у него всего один глаз, стреляет он точнее и быстрее, чем я. А я в Восточной Африке считаюсь одним из лучших стрелков.

Буллит обернулся. В его взгляде загорелся какой-то странный огонек, моложе зазвучал голос:

— А знаете ли вы, что раньше, когда Кихоро шел на какого бы то ни было зверя, будь то лев, слон или даже буйвол, он брал всегда не больше одного патрона. И что…

Буллит не договорил, резко оборвав себя на полуслове, и как бы в наказание за какую-то неведомую мне ошибку сильно прикусил себе нижнюю губу.

— Ну, когда он охраняет мою дочь, то тут будьте спокойны, — сказал он, — тут он ходит с полными обоймами.

Тропа стала шире. Мы прошли несколько шагов бок о бок.

— Значит, это вы от Кихоро узнали про мою встречу с Патрицией, да? — спросил я.

— Да, — ответил Буллит. — Но только важно, чтобы она не узнала, что он наблюдает за ней. А то вся ее игра пошла бы насмарку. А эта игра — единственная у нее здесь радость.

Мы дошли до группы хижин, но это был не лагерь, предназначенный для путешественников. Не отдавая себе отчета в этом, я пришел с Буллитом в негритянскую деревню.

VIII

Десятка два соломенных хижин, скрытых высокими деревьями, использовались для проживания персонала заповедника: охранники служащих, слуг и их семей. В зданиях, построенных с большим запасом прочности, находились электрогенератор, ремонтная мастерская, запасы горючего, склад продовольствия и одежды.

Население деревушки незамедлительно окружило Буллита. Рейнджеры носили форму: хлопчатобумажные куртки цвета хаки с большими металлическими пуговицами, такие же шорты и фески, а на поясе — патронташи. Механики были в тряпье, слуги — в длинных белых туниках, подпоясанных на талии синими кушаками, скрибы — в европейских костюмах, включая галстуки. На хлопчатобумажных платьях женщин самые резкие, самые ядовитые и самые взаимоисключающие цвета вполне успешно сочетались. Дети же были просто голые.

Прием, оказанный Буллиту, не оставлял никаких сомнений. Рыжего великана, хозяина Королевского заповедника, встречали в деревне как нельзя более доброжелательно. Его приветствовали радостными криками и песнями. На негритянских лицах сияли простодушные дружеские улыбки.

Буллит бросил мне взгляд, который означал: «Ну вот, видите… несмотря на кибоко… несмотря на мое приключение в Родезии».

В его глазах отражалась непоколебимая вера, так хорошо знакомая мне по моим беседам с пожилыми колонистами и их сыновьями, вера в естественное превосходство белой расы и в неполноценность народов-детей, которые якобы уважают и любят только силу. Я не разделял подобных убеждений. Их можно было считать приемлемыми, пока в них верили сами африканцы. Теперь этому пришел конец. Правда, еще встречались отдельные люди, сильные личности, которые, благодаря своему характеру и какому-то высшему инстинкту, вроде бы поддерживали эту веру. Да и то лишь в глубине изолированных, затерянных районов, куда не докатились еще волны новых идей. Время не стояло на месте, уже пришло время для установления новых взаимоотношений между людьми с разным цветом кожи. Однако я бы напрасно потерял время, которого мне и так оставалось слишком мало, если бы ввязался в спор с Буллитом. Он не стал бы меня слушать. У него была своя истина.

Буллит с шутками, весело раздавая звонкие шлепки, разогнал оглушительно галдевшую толпу, ласково покатал в пыли носками своих сапог довольных голых ребятишек. Потом собрал рейнджеров. Атмосфера мгновенно изменилась. Застыв с вытянутыми по швам руками и сдвинутыми пяткам, охранники молча выслушали его указания и рассыпались по хижинам.

— Ну вот, дело сделано, — сказал мне мой спутник. — Теперь всю неделю, пока масаи пробудут здесь, мои люди ни на миг не выпустят их из своего поля зрения.

Я спросил:

— А вы позволяете им жить в заповеднике?

— Мы вынуждены их терпеть, — ответил Буллит. — Во-первых, территория всегда им принадлежала, а во-вторых, неудобств от них не очень много. Обычно они держатся в специально отведенных пастбищах.

— Тогда зачем надо так строго за ними наблюдать?

— Из-за львов, — ответил Буллит. — У масаев по традиции считается особенно почетным убить льва, имея при себе только копье и нож. Правительство колонны запрещает это делать. Но они тайком все-таки пытаются. Многие не возвращаются. Но им это безразлично. (Буллит пожал плечами.) Как, впрочем, и мне. Несколькими неграми меньше, даже если это и масаи… Но я против того, чтобы они увечили мне моих львов.

Рейнджеры выходили из своих хижин с карабинами в руках и снаряженными патронташами на поясе и рассеивались в бруссе.

Я собрался было возвращаться к себе. Но Буллит сказал:

— Еще минуту подождите… У меня есть одно небольшое дело к электрикам.

И он зашел в сарай, где постукивали моторы.

Тут чернокожие ребятишки стремительно и бесшумно, явно, повторяя уже не раз осуществленный маневр, собрались по обе стороны от выхода. И когда Буллит вышел, снова набросились на него.

На этот раз Буллит притворился, что его застали врасплох, напугали и что ему никак не удается защититься. Мальчишки и девчонки сразу все цеплялись за его сапоги, за колени, за шорты и визжали от удовольствия. Население деревушки столпилось вокруг, наблюдая за игрой. Повсюду видны были черные щеки и между ними — смеющиеся крупные белые зубы.

Внезапно сквозь толпу зрителей пробилась стриженная под горшок головка и позади Буллита возник взъерошенный бесенок, который диким криком заставил чернокожих детишек выпустить на миг свою добычу, прыгнул Буллиту на поясницу, вцепился ему в затылок и, подтянувшись, забрался на одно из его плеч.

Все произошло так быстро, что я только в этот момент признал — теперь на девочке был новый комбинезончик бледно-голубого цвета — силуэт, шею и прическу Патриции. Поскольку Буллит стоял ко мне спиной, я не видел выражения лица девочки, но угадать, какое оно, было нетрудно по ее жестам. Левой рукой она схватила и крепко сжала подбородок Буллита, а правой сбила на землю его широкополую шляпу для бруссы. Потом она погрузила обе руки в его рыжие волосы и принялась дергать их и лохматить.

Слова здесь были не нужны: все в ней обнаруживало потребность в ласке и торжество обладания.

— Ну-ка, ну-ка посмотрите на этого великана, на хозяина Королевского заповедника, — заявляла девочка каждым из своих жестов. — Посмотрите на него! Он мой. Только мой. И я что хочу, то и делаю с ним.

Она молотила по его торсу своими пятками, раскачивала во все стороны его голову, а Буллит изгибал спину, шевелил затылком и смеялся от счастья.

Патриция повела головой, глядя на всех своим сияющим, опьяненным взглядом. Заметила она меня или нет? Не знаю, но только улыбка исчезла у нее с лица. Она, как по дереву, соскользнула с Буллита вниз, бросилась на чернокожих ребятишек и увлекла их за собой. И все они повалились, покатились, образовав ни на что не похожий клубок.

Буллит поднял свою шляпу, но прежде чем надеть ее на голову, медленно, плавно провел массивной ладонью по своим рыжим, взлохмаченным Патрицией волосам. Его лицо осветила какая-то очень смутная, наполненная гордостью и обожанием улыбка.

— Пойдемте, — наконец сказал он, — я провожу вас до вашего дома.

Я нехотя отвернулся от вихря красной пыли и черных тел, где то возникал, то пропадал бледно-голубой комбинезончик.

IX

Вскоре обнаружилось, что хижина моя находится тут же, совсем рядом. Колючие заросли деревьев и кустарников настолько хорошо отгораживали друг от друга негритянскую деревню и лагерь посетителей, так хорошо их скрывали, что то и другое образовывало два замкнутых, невидимых и как бы взаимно недоступных мира.

На крыльце моего жилища я спросил Буллита:

— Виски?

И так же как он в своем доме, не дожидаясь ответа, направился за бутылкой.

Время приближалось к полдню. Лучи солнца падали рядом с дверным проемом веранды совершенно отвесно, и свет лежал на земле, словно лист раскаленного железа. Деревья не отбрасывали никакой тени.

Мы пили молча, но молчание это было насыщенным, благотворным. Посреди раскаленного мира, который, казалось, вот-вот расплавится, сидели двое мужчин, защищенные от солнца одной и той же крышей, охваченные одной и той же ленью, наслаждающиеся одной и той же праздностью с одним и тем же ощущением нежного вкуса алкоголя во рту и его тепла в крови. Двое мужчин в полном физическом согласии, которые сидели и чувствовали, как их дружба растет сама собой.

— Жалко… ваш отъезд совсем скоро… жалко, — произнес Буллит. (Его голос был едва слышен.) — И вы никак не можете остаться еще?

Я, отвечая, тоже едва шевелил губами:

— Невозможно… билет на самолет заказан.

— Надо же, в кои веки в моих владениях появился нормальный посетитель.

Он выпил то, что оставалось на дне, и посмотрел на свой стакан. Я наполнил его снова.

— Туристы… — произнес Буллит. — Вы даже не представляете себе, что это за народ.

И он стал медленно, от глотка к глотку, рассказывать. Сначала про одну даму, даже у подножия Килиманджаро испытавшую острую нужду в своих драгоценностях, которые в конце концов однажды утром у нее прямо на глазах утащила со стола обезьяна. Потом про людей, страдавших от того, что у них в хижинах не было холодильников. И про тех, кто, напротив, из любви к приключениям даже выносили свои кровати под открытое небо. И еще про тех, кто надеялся обнаружить в заповеднике установленные на деревьях помосты, откуда ночью можно было бы при свете прожекторов наблюдать за животными попивая шампанское, как в знаменитом отеле «Тритопс» в Ньери. И про парочки, где партнеры любовно давали друг другу имена диких животных.

— А ведь представьте себе, — закончил Буллит, немного оживившись, — что кто-то из них по глупости, головотяпству или непомерному тщеславию нарушит правила и из-за этого подвергнется нападению какого-нибудь благородного зверя, ведь тогда рейнджеры и я, мы обязаны будем убить зверя.

— Да, но как бы вы поступили, — спросил я, — если такова не была ваша обязанность?

— Чем хороши обязанности, так это только тем, что они снимают все вопросы, — сказал Буллит.

Я хотел ответить ему, но он внезапно знаком попросил меня ничего не говорить. Затем так же молча предложил мне взглянуть вверх, куда указывал его палец.

В нескольких шагах от веранды, над ветвями акации изящно колыхалась продолговатая голова с плоской наивной мордашкой в светло-коричневых пятнах, с очень правильными маленькими треугольниками-ушками и длинными, густыми, чувственными, бархатисто-черными ресницами восточной красавицы. Это юная жирафа деликатно и грациозно искала себе пищу между колючек. Потом сзади нее возникла еще одна голова, гораздо более крупная.

— Мать, — выдохнул Буллит.

Эта голова медленно, как на стебельке, покачивалась на невероятно длинной переливчатой шее. Она обследовала вершину дерева, находившегося рядом с молодой жирафой, и ее голова, точно такая же — с пятнистой мордочкой, острыми ушами и огромными, будто покрытыми толстым слоем туши ресницами — нависла над первой головой. Восхищенный, я не мог оторвать глаз от этого трогательного двуглавого чуда-юда.

Совмещенные головы едва заметно передвигались от ветки к ветке и в конце концов исчезли.

— Видите, какие здесь доверчивые животные, доверчивые и счастливые, — произнес Буллит. — Это при том, что жирафы считаются одними из самых пугливых. А приходят прямо к хижинам.

Буллит подпер подбородок кулаком, отчего кулак показался мне еще огромнее, а подбородок — еще квадратнее. Выпитый только что алкоголь увеличил количество красных прожилок у него в глазах и сделал их более отчетливыми. И тем не менее на грубой рыжей морде витали светлая радость и робкая надежда на то, что сбудутся все добрые пожелания. Зрелище почти невероятное.

— Чудноватая рожа для бонны диких животных, не так ли? — спросил мой собеседник.

— В самом деле, — сказал я. — Когда в Найроби вспоминают о великом Булле Буллите, то все предстает в несколько ином свете.

— Булл Буллит, а? — протянул хозяин Королевского заповедника.

Его подбородок вжался еще сильнее в кулак. И лицо стало более замкнутым.

— Булл Буллит, — повторил он. — Давно уже не слышал я этого прозвища [1].

— Хотя вам оно в самый раз, — сказал я.

Мой собеседник медленно поднял свою широкую красную голову.

— О! Я знаю, — сказал он. — И, надо сказать, я сделал все, что от меня зависело, чтобы прославить его… Булл Буллит — браконьер, добытчик бивней слонов и рогов носорогов, Булл Буллит — профессиональный охотник, наемное ружье, истребитель крупной дичи в целых провинциях.

Я сказал:

— Такая уж сложилась о вас в Восточной Африке легенда.

— Точнее, сущая правда.

Он рывком встал, сделал один шаг и сразу оказался на краю веранды, сжал обеими руками перила. От этого прикосновения его пальцев перила задрожали и застонали.

— А что мне еще оставалось делать? — спросил Буллит.

Он обращался даже не столько ко мне, сколько к поляне, к водопою, к неподвижному, мертвенно-бледному массиву Килиманджаро, застывшему под неподвижным, мертвенно-бледным небом.

Он вернулся, сел к столу и сказал:

— Чтобы у меня было настроение учиться грамоте, мне подарили карабин. Мне не было еще и десяти лет, когда отец начал брать меня с собой в сафари. Боже мой, сколько же я выслушал историй про охоту и знаменитых стрелков: под них я засыпал, под них я ел, я ими просто объедался. Я научился выслеживать зверей, как настоящий африканец, всаживать пулю хоть между глаз, хоть в уязвимое место под плечом, прямо в сердце. А потом, когда я захотел сделать из карабина свою профессию, мой отец вдруг пришел в бешенство. Он распорядился, понимаете, распорядился, чтобы я отправился в пансионат в Англию.

До этого Буллит обращался в основном к самому себе. А тут он призвал меня в свидетели.

— Вы такое можете себе представить, а? Общая спальная комната, столовая, классы, занятия вместо лесных костров, солнца над бруссой, диких зверей… Мне оставалось только принять решение, и я его принял. Я ушел из дома, захватив карабин и патроны, чтобы зарабатывать с их помощью на жизнь. И я зарабатывал, я жил, причем совсем даже неплохо.

В голосе Буллита, когда он произносил эти последние слова, появилась какая-то глухая печаль. Он замолчал, а на лице у него задержалось мечтательное, снисходительное и недоверчивое выражение, как у старика, — но ведь Буллиту не было еще и сорока лет, — который вспоминает так, словно все это происходило не с ним, а с кем-то другим, радости и безумства юных лет.

Мне было нетрудно мысленно сопровождать моего сурового собеседника в его путешествии в те времена. Его прошлое охотника и пирата бруссы было известно от побережья Индийского океана до великих африканских озер. В барах Найроби, отелях Уганды, на плантациях Танганьики и Киву то и дело находились люди, способные рассказать о Булле Буллите, каким он был в ту славную эпоху. Один рассказывал о его силе и выносливости, кто-нибудь другой — о его невероятном упорстве, третий — о его храбрости, четвертый — о его непогрешимом чутье и о том, как хорошо он стрелял. Причем у каждого находился в подтверждение сказанного по крайней мере один удивительный пример.

Десятки слонов, загубленных ради бивней, уходивших к индийцам-перекупщикам, стада буйволов, уничтоженных, чтобы продавать их копченое мясо аборигенам, хищники, сраженные ради их шкур. Случалось, что правительство давало Буллиту специальное поручение уничтожить на той или иной территории чересчур расплодившихся диких зверей. Бесчисленные засады, чтобы освободить от пожирателей скота и людей деревни, дрожавшие от страха перед львами-колдунами и леопардами-вампирами. Годы, проведенные в пути и в выслеживании добычи, наполненные терпением и риском, и все это время — общение с животными, бесконечная брусса, созвездия африканских ночей… Вот образы, которые, по моим предположениям, должны были промелькнуть в памяти Буллита. Я получил тому подтверждение, когда он произнес словно во сне:

— Кихоро помнит все это.

Звук собственного голоса вернул ему ощущение реальности и настоящего времени. Однако лишь наполовину, так как он спросил:

— Как это объяснить?

Видя, что я не понимаю смысла вопроса, он нетерпеливо продолжил:

— А все получается просто. Чтобы научиться как следует убивать животных, надо их хорошо знать. Чтобы их знать, надо их любить, а чем сильнее их любишь, тем больше их убиваешь. На практике же все обстоит еще хуже. Потому что насколько сильно ты их любишь, точно настолько же ты и испытываешь желание их убивать и получаешь наслаждение от убийства. А раз так, то голоден ты или нет, приносит это тебе деньги или, наоборот, отнимает, есть у тебя лицензия или нет, в сезон ты охотишься или не в сезон, с опасным животным имеешь дело или с безобидным — все едино. Если оно красиво, благородно, очаровательно, если трогает тебя до глубины души своей мощью или своей грацией, то ты его убиваешь, убиваешь… Почему?

— Не знаю, — ответил я. — Возможно, то мгновение, когда вы готовитесь сразить его, является единственным мгновением, когда вам дано ощутить, что животное действительно принадлежит вам.

— Возможно, — сказал Буллит, пожав плечами.

По поляне, на фоне Килиманджаро, пробежало стадо газелей. Их тонкие, откинутые далеко назад, почти горизонтальные рога были изогнуты, как крылья.

Буллит проводил их взглядом и сказал:

— Вот сегодня моя душа поет оттого, что я их вижу, просто оттого, что я их вижу. А раньше, я выбрал бы самую большую, самую стремительную, с самой красивой мастью и ни за что бы не промахнулся.

— Это ваш брак все изменил? — спросил я.

— Нет, — ответил Буллит. — Это случилось еще до моей встречи с Сибиллой. Причем это тоже никак не объяснишь. В один прекрасный день ты стреляешь и животное падает, как всегда. Но ты вдруг отдаешь себе отчет, что это оставило тебя безразличным. И радости от пролитой крови, которая была сильнее всего на свете, вдруг нет как нет, все — исчезла. — Буллит провел своей широкой ладонью по рыжей растительности, покрывавшей его обнаженную грудь. — По привычке ты еще продолжаешь убивать до того дня, когда ты уже больше не в состоянии продолжать. И ты начинаешь любить зверей, чтобы видеть их живыми, а не убивать.

Буллит отошел к крыльцу и обвел глазами необъятный пейзаж, наполненный горячим маревом.

— Причем мой случай не единичный, — сказал он. — Все директора национальных парков — бывшие профессиональные охотники, все — раскаявшиеся убийцы. — Он невесело улыбнулся. — Но так как я отличился больше всех в избиениях зверей, то и в обратном направлении тоже иду дальше других. Думаю, все зависит от натуры… А еще…

Не докончив фразу, Буллит взглянул в глубь поляны, где в это время дня зеркало водной поверхности превращалось в тусклое мерцание. Он спросил:

— Это, наверное, вон там Патриция прошла к животным, да?

— Совершенно верно, — ответил я. — Если бы я не видел собственными глазами, то не поверил бы.

— Когда у человека нет перед ними никакой вины, Животные это знают, — сказал Буллит.

Он повернулся в мою сторону и посмотрел на меня, как бы пытаясь в который уже раз прочитать у меня на лице ответ на какой-то вопрос. Наконец он произнес:

— Кихоро сказал мне, что вы с ней долго разговаривали.

— Патриция, — ответил я, — была очень приветливой со мной… пока не вспомнила, что завтра я уезжаю. Ну и тогда я перестал быть для нее другом.

— А! Вот оно что, — прошептал Буллит.

Он закрыл глаза. Плечи его казались перебитыми, и руки безвольно повисли. Теперь у него был вид крупного и очень больного животного.

— Надо же, как все-таки одиноко она себя чувствует, — прошептал Буллит.

Он открыл глаза и спросил меня:

— А вы и в самом деле не можете задержаться еще немного?

Я не ответил.

— Мы здесь каждый день утром и вечером говорим по радио с Найроби, — не без грусти в голосе сказал Буллит. — Вы можете изменить дату вылета.

Я не ответил.

— Нужно полагать, у каждого в нашей жизни есть свои обязанности, — сказал Буллит.

Он ушел, не глядя на меня. Совсем как Патриция.

Х

Я тоже ушел с веранды, чтобы пообедать в помещении. Соломенное покрытие остроконечной крыши и глина, из которой были вылеплены стены, сохраняли внутри хижины некоторое подобие прохлады.

Бого открыл консервы и бутылку пива. Я спросил у него, не видел ли он Патрицию. Он ответил: «Нет, господин», и замолчал. Зная его, я ни на что большее и не рассчитывал. Однако крошечные геометрические фигуры у него на щеках и на лбу — треугольники, квадратики, кружочки, — образованные бесчисленными морщинами как-то по-особенному зашевелились. Он продолжил словно помимо собственной воли:

— Я больше не видел белую девочку, но в деревне все говорили мне о ней.

Бого сделал паузу, одолеваемый сомнениями. Я притворился, что весь поглощен процессом еды. Любой вопрос мог уничтожить в зародыше эту вдруг неожиданно возникшую у него потребность поделиться со мной своими мыслями.

— Люди очень ее любят, очень сильно ее любят, — продолжил Бого, — но только они ее боятся.

Я воскликнул:

— Боятся!

— Она колдунья для диких зверей, господин, — сказал Бого, понизив голос. — Мне поклялись, что у нее отец лев.

Я мысленно увидел лицо Буллита и спросил:

— Люди хотят сказать, что ее отец похож на льва?

— Нет, господин, люди говорят про настоящего льва, — возразил Бого.

Голос его звучал не так бесстрастно, как обычно, а чешуйчатая, вся испещренная морщинами кожа лица из черной стала серой, словно страх обесцветил ее. А ведь Бого был христианином, одевался по-европейски, читал на английском языке кенийские газеты.

— Ты думаешь, что такое возможно? — спросил я.

— Все возможно, господин, — очень тихим голосом произнес шофер. — Все, если Бог захочет.

Имел ли он в виду Бога, о котором ему рассказали миссионеры, или других богов, более древних и на африканской земле обладающих большей властью?

Он перешел на шепот:

— Эту девочку видели в бруссе; она лежала рядом с огромным львом, и он держал ее в своих лапах, как своего детеныша.

— Кто это видел? — спросил я.

— Люди, — ответил Бого.

— Какие люди?

— Люди, которые видели, люди, которые знают, — ответил Бого.

Он смотрел на меня с испугом. Мне трудно было понять, хочет ли он, чтобы я разделил его ужас или чтобы я опроверг его слова.

— Послушай Бого, — сказал я, — послушай, вспомним все те истории, которых нам столько по-нарассказали, пока мы ехали, и которые ты сам же мне переводил!.. В Уганде люди видели людей-пантер, в Танганьике люди видели людей-змей. А на озере Виктория были даже такие люди, которые разговаривали с Лютембе, великим богом-крокодилом, которому уже две тысячи лет.

— Правильно, господин, — сказал Бого.

Убедил я его или нет? Голос Бого опять звучал абсолютно ровно. А прочитать что-либо у него на лице было невозможно.

В хижину вошел рейнджер. Бого перевел, то, что он сказал. Рейнджер находился в моем распоряжении для осмотра заповедника. Кстати, этого требовали правила. По территории Королевского заповедника было запрещено передвигаться без вооруженного охранника.

Рейнджер сел со своим карабином в машину рядом с Бого. Я расположился сзади.

Заповедник был огромен. Он простирался на десятки и десятки миль, и кустарниковая брусса сменялась в нем то лесом, то саванной, а на равнине вырастали вдруг то холмы, то каменистые пики. И над всеми этими раскаленными дикими пространствами бессменным стражем возвышалась покрытая снегами колоссальная масса Килиманджаро. Животные были повсюду. Никогда я еще не видел столько скачущих зебр, бегающих страусов, прыгающих газелей и антилоп, никогда не видел столь многочисленных стад буйволов и столь крупных семейств жирафов.

Никакие ограды, никакие изгороди, никакие бросающиеся в глаза знаки не отделяли заповедник от обыкновенной бруссы. Границы его были обозначены только на картах и в кадастрах. Но звери, похоже, все-таки чувствовали, знали (и передавали на таинственном языке это знание друг другу), что вот тут находится место, где их защищают, вот тут расположено их убежище.

Вначале великолепие природы и изобилие животных восхищали меня. Однако очень скоро я почувствовал, что все эти красоты становятся для меня источником раздражения, чуть ли даже не страдания. Когда я хотел остановиться и приблизиться к животным, рейнджер не позволял мне отойти от дороги ни в ту, ни в другую сторону больше чем на несколько метров, да еще постоянно держался рядом. Когда я хотел проехать на машине по одной из тех тысяч тропинок, что петляли меж холмов или уходили в лес к тенистым укрытиям и звериным логовам, рейнджер мне запрещал. Мы не имели права даже в малейшей степени изменить заранее определенный, официальный маршрут. То есть мы обязаны были все время ехать по примитивной и довольно широкой дороге, пересекавшей заповедник в длину, да еще по некоторым редким ответвлениям, проложенным Буллитом.

Мне вспоминались его рассказы о туристах и о тех мерах предосторожности, которые он вынужден был принимать, имея с ними дело. Я был одним из этих туристов, ни больше и ни меньше.

Если бы я провел этот день в заповеднике, как все обычные посетители, я, вероятно, был бы счастлив от созерцания его богатств согласно общим законам. Но ведь Буллит обещал мне показать в нем убежища зверей и посвятить меня в какие-то тайны. А главное, главное, я видел водопой, стоя на рассвете рядом с Патрицией.

Время от времени рейнджер указывал своей длинной рукой, черной и костлявой, то вправо, то влево и произносил:

— Симба.

— Тембо.

Эти слова, единственные, которые мне удалось освоить на его языке, означали, что в отдаленных зарослях колючих и запретных для меня кустарников жили львы, а что вон там, за вулканическими холмами, куда я не в силах добраться, бродят стада слонов. Между тем моя машина продолжала трястись на предписанной мне дороге. Я ехал с ощущением, что меня наказали, обобрали, обманули, обокрали. В конце концов не без помощи жары и пыли я сдался и приказал Бого возвращаться.

Перед моей хижиной рейнджер сдвинул свои черные босые пятки, приложил к феске цвета хаки костлявую черную руку, вскинул карабин на плечо и сияющей улыбкой, не уступающей в своей яркости блеску плоских металлических пуговиц на его мундире, удалился в сторону негритянской деревни. Он выполнил то, что ему было приказано: уберег меня от зверей и от меня самого.

Я посмотрел на солнце. У меня в запасе перед чайной церемонией в бунгало Буллитов оставался по крайней мере час. Как распорядиться этим временем?

Знойное марево исчезло. Небо казалось необыкновенно чистым и легким. Свет и тени вновь возобновили свои игры на поверхности земли и исполинском откосе горы. На столообразной вершине этой фантастической белой плоской плиты, словно специально воздвигнутой в виде алтаря для жертвоприношений по меркам вселенной, неподвижные вечные снега начинали таинственным образом вскипать, превращаться в пену, то опадающую, то вздымающуюся розовыми, оранжевыми, перламутровыми и золотыми гребнями.

Животных в глубине поляны больше не было видно. Птицы молчали. Обезьяны прекратили свои пересуды. Не шевелились ни ветки, ни иголки на деревьях, ни колючие кусты рядом с тропинками. Наступил миг тишины, покоя, передышки, и он показывал свою повелительную силу, позволяя сумеркам, находящимся где-то далеко, заявлять таким образом о своем приближении, тогда как солнце, казалось, приостановило свое движение перед тем, как позволить темным крыльям вечера прикрыть неживые формы и живых существ.

— Какие будут приказания, господин? — спросил Бого.

Меня заставило вздрогнуть не звучание его голоса, а возвращение к реальности и к осознанию своего присутствия в ней. Потому что перед этим была минута или, может быть, секунда, а то и вообще доля секунды — я не знаю, да это и не имеет значения, — когда я вдруг прекратил существовать в жалком человеческом измерении и затерялся в бесконечной вселенной, слился с ней, стал ею, а она стала мною.

Но Бого произнес слова и я как-то сразу одеревенел, оказался ужатым до моей обычной сущности и зашитым снова, помимо моей воли, в мою собственную кожу. И вынужденным давать указания, действовать, что-то делать. А что можно было делать такого, что находилось бы в согласии с бруссой и африканскими снегами, когда над ними склонялся вечер?

И тут из-под прикрытия колючих деревьев вышли два человека, два масая.

XI

То, что они принадлежали именно к этому народу, я понял сразу, несмотря на свой ограниченный опыт в этой области. Путешественнику ничего не стоит перепутать далууо, умбу, вакамба, кикуйю, меру, кинсигов и многие другие черные племена, населяющие Кению. Но если ему хоть раз попадались в пути — на широких ли, плоских, как стол, равнинах или в знойной бруссе — масаи, он уже не сможет забыть или с кем-то их перепутать.

Их легко узнать по величавой походке, ленивой и в то же время стремительной, по запоминающейся элегантной посадке головы, по особой манере носить копье и накидывать на тело кусок материи, одновременно прикрывая и обнажая его. И по характерной таинственной красоте черных африканцев, неведомо когда и какими тропами пришедших с берегов Нила. По неизменно присутствующей в жестах и чертах лица безрассудной, инстинктивной храбрости. А главное — по горделивой, абсолютной, несказанной свободе народа, который не завидует никому и ничему, потому что поросшие колючим кустарником безлюдные пространства, убогий скот и примитивное оружие, которое он изготовляет из железа, добытого в пересохших руслах рек, удовлетворяют все его потребности, и потому что он достаточно горд, чтобы не стремиться оставлять на земле людей ни домов, ни могил.

Два масая, возникшие в поле зрения, шли по кромке территории лагеря с гордо поднятой головой и прямым затылком одинаково быстрым, беззаботным и легким шагом. Хотя один из них был стариком, а другой мораном. Так называют юных воинов, которые согласно уходящей в глубь веков традиции, выходя из отрочества, становятся объектом самого большого почитания в клане и в племени и в течение нескольких лет не имеют других забот, кроме как быть отважными, прекрасными, постоянно похваляясь этими своими достоинствами. Основным признаком этого привилегированного состояния является их шевелюра.

Во всей Восточной Африке, где аборигены, как мужчины, так и женщины, с самых первых и до самых последних дней своего существования ходят с бритой головой, только одни мораны на протяжении всей их племенной весны позволяют своим курчавым волосам расти, как им вздумается, не прикасаясь к ним никакими режущими инструментами. Поэтому стоит волосам закрыть лоб, как за ними тут же начинается тщательнейший уход. Из некоторых растений извлекается сок, благодаря которому освященные волосы растут быстрее и приобретают большую жесткость. Их заплетают в тонкие, как лианы, косички, а затем переплетают еще между собой, создавая пышную волнистую массу. Потом их смазывают коровьим жиром. Они становятся плотными, блестящими. После чего их пропитывают и покрывают снаружи красной грязью и глиной. Тут уж не шевелюра венчает головы молодых масаев, а бесподобная материя, похожая одновременно и на сплетенных окаменелых змей, и на неопалимую купину, и на медный шлем, спереди острым клином доходящий до косматых бровей, а сзади опускающийся на черный затылок.

Старик и моран направлялись к моей хижине.

Я сказал Бого:

— Попроси-ка их остановиться.

— Но… господин… но… — пробормотал Бого.

Видно было, что под бесчисленными морщинами лицо его стало буквально серым.

— Но это же ведь масаи, — закончил он убитым голосом.

Бого принадлежал к племени кикуйю. И он хорошо знал, что эти скитающиеся по бесплодным землям пастухи, эти неприкаянные и жестокие, рождающиеся воинами кочевники испокон веков опустошали, выжигали, сносили с лица земли селения его оседлого народа. Англичане остановили эту резню, это точно. Но несколько спокойных лет недостаточно, чтобы вытравить из памяти накапливавшийся веками ужас.

— Я с тобой, Бого, — тихо сказал я ему. — Да и рейнджеры со своими карабинами не так далеко.

— Вы правы, господин, — прошептал Бого.

Но когда он обратился к масаям, голос у него был совершенно ватный.

— Квахери, — произнес Бого.

Это было явно какое-то приветствие.

Взгляд голых черных людей, прикрытых всего лишь спускающимся с плеч куском ткани, лишь скользнул по черному человеку, одетому как белые. Однако потрескавшаяся кожа Бого сразу приобрела еще более светлый оттенок серого цвета. Их взгляд содержал столько презрения, что это было уже даже не презрение, а смертельное отвращение. Так смотрят на гусеницу, которую давят и тут же про нее забывают. Бого конечно же принял новые обычаи. Но ведь масаи остались прежними.

— Квахери, — произнес я в свою очередь.

Морак ждал, что будет делать старик. Старик посмотрел мне прямо в глаза. Разумеется, я не был ровней ему. В моих жилах текла другая кровь, а под луной просто не мог родиться человек, который стоил бы масая. Но я был белым, я был на этой земле чужестранцем. А значит, можно было проявить ко мне вежливость, не унизив собственного достоинства.

— Квахери, — произнес старик с высокомерной благосклонностью в голосе.

— Квахери, — произнес моран безучастным голосом с безучастным выражением лица.

Старый масаи держался так же прямо, как его длинное копье, которое он вонзил перед собой отрывистым движением руки.

А моран опирался на свое оружие обеими руками. Но поскольку он по-прежнему прижимал его сбоку к туловищу, торс его и шея томно изогнулись. Очевидно, он хотел дать понять, что, когда даже старый вождь масаев вынужден проявлять вежливость, он со своей шевелюрой имеет право и даже обязан вести себя вызывающе. А может быть, просто инстинкт ему подсказывал, что такая его поза лучше, чем какая-либо другая подходит его удивительной красоте.

При взгляде на юное тело эфеба и атлета, на котором блестящая черная кожа обтягивала длинные, тонкие, изящные, но необыкновенно сильные мышцы, было ясно, что такой вот небрежный, легкий изгиб как нельзя лучше выявляет мягкую мощь этого безукоризненно сложенного тела. Что же касается лица, покоившегося на полусогнутой обнаженной черной руке, и, казалось, освещенного изнутри золотыми отблесками, то благодаря крупным пунцовым губам, прямому жесткому носу, большим, блестящим от истомы и горящим от ярости глазам, благодаря, наконец, венчающей его массе расплавленного красного металла, оно сочетало в себе жестокость маски с какой-то сонной нежностью.

Подобной блистательной красоте в самой счастливой фазе ее расцвета все позволялось и все принадлежало. Моран предоставлял восхищаться им, столь же невинный, изысканный и свирепый, как черная пантера, которая, потягиваясь на солнце, обнажает когти своих бархатистых беспощадных лап. Что можно требовать еще от жизни?

— Как его зовут? — обратился я к старику через Бого.

Моран не соизволил ответить. Но старик сказал вместо него:

— Ориунга.

И добавил:

— А меня зовут Ол Калу.

Потом он задал мне короткий вопрос и Бого перевел:

— Он хочет знать, зачем вы приехали сюда.

— Из-за зверей.

Ол Калу опять что-то сказал.

— Он не понимает, — сказал Бого. — Ведь здесь их нельзя убивать.

После небольшой паузы я в свою очередь спросил, что делают в заповеднике два масая.

— Мы ищем пастбища для скота и место, чтобы устроить жилье для своих семей, — ответил Ол Калу.

Прижимаясь щекой к руке, а рукой опираясь на копье, моран лениво и самоуверенно смотрел на меня сквозь свои обрамленные длинными ресницами полуприкрытые веки.

Снова возникла пауза. Но теперь я не знал, что еще сказать. Прощаясь, старый масай поднял руку. И от этого движения жалкий кусок ткани, свисавший с его плеча, скользнул в сторону и полностью раскрыл его тело. Тут я увидел огромную борозду, прорезавшую его тощую, сухую плоть от того места, где начинается шея, и до самого паха. Шрам с глубокими впадинами, гребнями и вздутиями цвета копченого мяса и свернувшейся крови выглядел чудовищно.

Заметив мой взгляд, Ол Калу сказал:

— От львиных когтей не может защитить кожа даже самых лучших щитов.

Старик выдернул из земли копье и задумчиво осмотрел его. Оно было очень длинным и увесистым, но изумительно сбалансированным. Заостренное с обоих концов, перехваченное посредине металлическим цилиндром, сделанным по руке воина, оно могло, когда нужно, служить и дротиком. Ол Калу покачал им, держа его в одной руке, а другой рукой провел по своей жуткой ране. Он сказал:

— В те времена белые не вмешивались в игры моранов.

Ориунга открыл глаза под своим шлемом цвета красного золота и улыбнулся. У него были ровные, острые и сверкающие хищным блеском зубы.

— Заискивай перед белыми, если тебе так хочется, — говорила старику его беспощадная улыбка. — Ты уже давно перестал быть мораном. А я моран сейчас и могу вести себя вызывающе. Мое удовольствие — вот мой единственный закон.

Старик и юноша удалились своим беспечным, стремительным шагом. Когда они отошли достаточно далеко, их два силуэта с копьями на плечах стали напоминать строгостью своих линий и красотой движений доисторические рисунки на скалах и в пещерах.

— Какие будут приказания, господин? — спросил меня Бого.

В этих местах, где жили люди еще более странные, еще более скрытные и недоступные, чем дикие звери, мне уже было больше нечего делать.

— Будем укладывать вещи, чтобы завтра отправиться, не теряя ни одной минуты, — сказал я Бого.

XII

В настоятельном приглашении Сибиллы Буллит на чашку вечернего чая меня привлекало лишь одно: возможность еще раз увидеть Патрицию. Однако когда я пришел в бунгало, девочки «там еще не было.

— Сейчас еще светло, а Патрицию, пока солнце не сядет, домой не загонишь… она у нас девочка с поэтическим настроем, — сказала Сибилла, издав короткий нервный смешок.

Она надела шелковое цветастое платье, открытое на груди и на спине, туфли на высоких каблуках, жемчужное ожерелье. Немного чересчур торжественно одетая по столь незначительному поводу, она была и накрашена и надушена тоже немного чересчур.

Такие же изменения произошли и в ее голосе, в ее манере держаться. Не то чтобы они стали какими-нибудь фальшивыми или деланными. Но в них появилась какая-то немного напускная живость, какая-то обязательная веселость, и голос стал чуть выше, а жесты обрели некоторую поспешность, то есть были все признаки того, что хозяйка дома заранее решила блистать сама и заставить блистать других.

Столько стараний, столько приготовлений в честь какого-то, можно сказать, прохожего, в честь совершенно незнакомого человека! Надо полагать, потребность в обществе обострилась у нее в уединении до такой степени, что уже сам факт моего присутствия придал взгляду Сибиллы (черные очки исчезли) лихорадочный блеск.

Буллит надел белый полотняный костюм, тщательно отутюженный и накрахмаленный. Галстук был в полоску. Смоченные, причесанные, плотно облегающие массивный череп рыжие волосы резко подчеркивали суровость и тяжеловесность его лица. Он казался чем-то раздраженным и угрюмым.

— Не беспокойтесь, малышка придет вовремя, — сказал он мне.

Я даже не произнес имени Патриции и ничем не выдал своего разочарования, вызванного ее отсутствием. А они стали говорить о ней, оба, причем сразу друг за другом. Такое было ощущение, что они продолжали, через меня, диалог, начатый до моего прихода.

— Как бы то ни было, но мы не станем ждать нашу покорительницу бруссы, чтобы начать пить чай.

И она опять рассмеялась тем же немного напряженным смехом, которым встретила меня, когда я вошел.

Из гостиной мы перешли в столовую. Там присутствовали все атрибуты, необходимые для церемониального чая в чтущем славные традиции английском доме: чайник из старинного серебра, такие же кипятильник и кувшинчики; старинный фарфоровый сервиз; кружевная скатерть и вышитые салфетки; молоко, лимон, поджаренные ломтики хлеба, кексы, апельсиновый мармелад, клубничное варенье, маленькие бутерброды с честерским сыром и многое другое, чего и не упомнишь…

А в хрустальной жардиньерке посреди стола стояли гвоздика, анютины глазки, анемоны, короче, как раз те слабенькие и бледненькие европейские цветы, которым утром поверяла свою тоску Сибилла.

Я сказал молодой женщине:

— Я просто даже и не знаю, как мне благодарить вас за такой прием.

Она воскликнула:

— О! Ну что вы, что вы! Мне так приятно, что появилась, наконец, возможность извлечь на свет божий те несколько приличных вещей, которые у нас есть. Ну а что касается сладостей, то с банками это просто.

Сибилла опять засмеялась все тем же смехом, который она, очевидно, считала наиболее подходящим для нашей встречи, но тут заметила, что я смотрю на жардиньерку, и остановилась.

— А! Вы имеете в виду мои цветы, — медленно произнесла она.

Голос ее впервые стал тихим, глубоким, искренним, а в глазах, избавленных от парадного блеска, я вновь увидел то милое выражение, которое временами возникало в них утром.

— Можно бы уже садиться за стол, — сказал Буллит.

Двое черных лакеев в белых, стянутых у щиколоток шароварах и в таких же белых длинных туниках, подпоясанных малиновыми-кушаками, пододвинули стулья. Один из стульев пустовал.

Голова Сибиллы повернулась к окну и возвратилась в положение настолько стремительно, что я даже, скорее всего, и не заметил бы этого движения, если бы Буллит не произнес со всей нежностью, на которую только был способен:

— Ну полно, милая, ты же видишь: еще совсем светло.

— Уже не совсем, — прошептала Сибилла.

— Дорогая, — произнес Буллит с коротким смешком, — возможно, наш гость с удовольствием выпил бы чашечку чая.

Сибилла встрепенулась, выпрямилась, дотронулась, сама того не сознавая, до своего жемчужного ожерелья и улыбнулась:

— Сколько кусочков? С молоком? С лимоном? — спросила она.

И снова голос ее прозвучал как-то не так и улыбка была менее непринужденной. Сибилла вернулась к своей роли, и вроде бы она все еще нравилась ей.

— Кекс у меня великолепный, — говорила она. — Мне присылают его из Лондона, и мармелад тоже. Угощайтесь, угощайтесь. Ужин ведь у вас наверняка будет скромный. Я же знаю, как это обычно бывает, когда мужчины путешествуют одни.

Наливая чай Буллиту, а потом себе, молодая женщина продолжала все в том же духе. Затем, дабы соблюсти в беседе любезное равновесие и выделить мне в ней причитающуюся мне часть, она спросила о том, какое у меня осталось впечатление от прогулки по Королевскому заповеднику.

— Пейзажи просто великолепны, — сказал я. — И я видел очень много животных… издалека.

Я покосился на Буллита, но он в этот момент смотрел в окно, наблюдая, как сгущаются за окном сумеречные тени.

— Животные как раз издалека смотрятся лучше всего! — воскликнула Сибилла. — Особенно газели. Вы знаете, у нас есть одна газель, прирученная, такая крохотная, ну просто прелесть.

— С Цимбелиной я уже познакомился. Мы очень подружились.

— Джон, — сказала Сибилла Буллиту, — ты бы рассказал…

Она не закончила, потому что Буллит по-прежнему сидел, глядя в сторону окна. Сибилла что-то отрывисто приказала лакеям. Один из них принялся задергивать шторы. Другой нажал на кнопку и…

— Нет, нет! — закричала Сибилла.

Она подняла вверх руку, словно собираясь надеть очки, спохватилась, что очков нет, и вместо них прикрыла глаза пальцами, раздвинутыми в виде веера.

— Свечи, Джон, прошу тебя, — сказала она нетерпеливо.

На круглом столе стояли два больших серебряных подсвечника, явно старинных. Буллит зажег свечи. И на отполированном временем серебре, на прозрачном фарфоре, на слабеньких цветах, на голубоватых шторах заиграл радостный, успокаивающий свет.

Неужели возможно, неужели это было правдой, что прямо за порогом этой вот комнаты, уединенной как убежище или как иллюзия, начиналась брусса, брусса людей и диких зверей?

Мне вспомнились старый Ол Калу и моран Ориунга.

— К моей хижине сегодня подходили два масая, — сказал я. — Мне они показались просто великолепными. Особенно юноша. Он был…

— О! Нет, я вас умоляю, не надо о них, — воскликнула Сибилла.

Она уже не думала о своей роли. В ее голосе появилась истерическая нотка. Казалось, я вдруг впустил воинов-варваров в комнату с голубоватыми шторами, освещенную мягким пламенем свечей.

— Я знаю их, — продолжила Сибилла, поднося Руки к вискам. — Я их знаю даже больше, чем хотелось бы. Эти тела, голые, как у змей, эти шевелюры, эти глаза, как у сумасшедших… И они опять пришли сюда!

Несмотря на то что все окна снизу доверху были зашторены, Сибилла бросила на них отчаянный взгляд и прошептала:

— Что со мной будет… Это и так уже ад для меня.

Буллит резко встал. Что он собирался делать? Он и сам не знал. Он стоял посреди комнаты, неподвижный, немой, громадный, неловкий в своей праздничной, плохо пригнанной к его костям и мускулатуре одежде, словно скованный ее крахмалом. На его лице под влажными, приглаженными волосами застыло поразительное выражение человека, который чувствует себя безнадежно провинившимся, но не понимает, в чем же состоит его вина.

Сибилла увидела, в каком он находится состоянии, и ее любовь пересилила все остальное. Она быстро обогнула стул, взяла руку Буллита и сказала:

— Милый, прости меня, это нервы. Я ведь только из-за Патриции. Но я прекрасно понимаю, что другая жизнь для тебя невозможна.

Буллит снова сел, словно избавленный от наваждения. Сибилла тоже вернулась на свое место. Внешне все, казалось, пришло в норму. Игра в прием могла и должна была продолжаться.

— Джон, — сказала Сибилла тем тоном, который предписывала ей эта игра, — почему бы тебе не рассказать нашему гостю какие-нибудь случаи из твоей охотничьей практики? Я убеждена, что они его очень заинтересуют.

— Ну разумеется, сейчас расскажу, — сказал Буллит.

Он сделал бы что угодно ради Сибиллы после того, что Сибилла минутой назад сделала для него. Однако внезапная радость может нарушить ход мыслей с таким же успехом, как и страдание. Буллит потянулся было рукой к волосам, потрепать их, но почувствовал, что они влажные, отдернул руку, как от огня, и сказал:

— Я вот думаю, с чего бы начать.

— Знаешь, — посоветовала Сибилла, — расскажи, например, историю, которую ты мне рассказал в тот день, когда мы с тобой познакомились.

— Конечно, конечно! Прекрасно! — воскликнул Буллит.

Он повернулся ко мне и сказал:

— Это случилось в Серенгетти лет десять назад. Дальше все пошло как по маслу. Речь шла о том, как он воевал со стаей львов-людоедов, отличавшихся невероятной хитростью и дьявольской свирепостью. Буллит рассказывал хорошо и просто. Кроме того, в его рассказе присутствовала какая-то особая вибрация оттого, что, обращаясь ко мне, он по сути говорил для Сибиллы. Сначала она, как и положено гостеприимной хозяйке дома, думала лишь о том, какое впечатление производит рассказ на меня. Однако» вскоре ее внимание отвлеклось от меня. Ее руки и ее лицо успокоились. Во взгляде появилось то лучезарное простодушие, которое делало ее глаза еще более красивыми. Сибилла слушала и видела не Буллита, развлекающего ненароком на один вечер заглянувшего гостя. Она видела того Буллита, каким он был десять лет назад, более легкого телом, более тонкого и задорного лицом, без хрипоты в голосе, без красных прожилок в глазах. Только что встреченного впервые Буллита, застенчивого великана с запахом бруссы на одежде и ореолом опасностей над челом, Буллита, белого охотника в блеске его славы. Ну а он рассказывал свою историю для только что приехавшей из Европы юной девушки, простодушной, восторженной и жизнерадостной, которая слушала его на утопающей в цветах веранде отеля «Норфолк», в баре ресторана «Сиднэй», в салонах «Мутайга-клуба», слушала так, как никто и никогда его не слушал, смотрела так, как никто на него никогда не смотрел.

Иногда Сибилла шепотом напоминала Буллиту, что он пропустил какую-то деталь или чересчур сжато рассказал какой-то эпизод. Во всех случаях эта деталь или этот эпизод подчеркивали мощь, свирепость, сообразительность хищников, а следовательно — неустрашимость и ловкость Буллита. И вот, ведомый и вдохновляемый молодой женщиной, он опять обретал вкус крови, он снова ходил по бруссе, снова был великим истребителем животных. Но при этом сам рассказ об этих опасностях и утомительных переходах, о погонях в непроходимых колючих зарослях, об обмене мнениями с голыми черными следопытами, об изнурительных и рискованных засадах звучал для Сибиллы и Буллита как сладостные признания в любви, которая и не думает умирать.

Внезапно Буллит резко замолчал посреди фразы, а Сибилла привстала на стуле, и лицо ее побледнело, сделалось серо-восковым. Где-то в бруссе — очень далеко? совсем близко? — раздался вопль, протяжный и страшный, похожий одновременно и на грозное рычание, и на жалобный стон; он возник и все звучал, звучал в этой комнате с закрытыми окнами. И пока он не иссяк, никто из нас не шевелился. Но как только он смолк, Сибилла бросилась к окну, раздвинула шторы. Солнце уже село. На землю спустились сумерки, которые в тропиках длятся одно мгновение. Тени густели.

— Джон! Джон! — сказала Сибилла. — Уже темно.

— Ну еще не совсем, милая, еще не совсем, — ответил Буллит, подойдя к жене.

— Никогда, еще никогда Патриция не задерживалась в лесу так долго, — сказала Сибилла. — А ночь наступает, ночь…

Сибилла резко отвернулась от окна. Ей было невыносимо наблюдать, как темнота с каждой секундой усиливалась, густела, словно какой-то черный дым. В открытое окно залетел первый вечерний ветерок. Пламя свечей заколебалось.

— Джон! Ну сделай же что-нибудь! — воскликнула Сибилла. — Возьми с собой боев, рейнджеров и найди Патрицию.

В этот момент послышалось и повисло в воздухе все то же рычание, которое мы только что слышали, более слабое на этот раз, приглушенное, но все же отчетливое и по-прежнему грозное. Сибилла прижала ладони к ушам. Буллит задернул шторы, отгораживаясь от надвигающейся темноты.

— Джон! Джон! — закричала Сибилла.

— Иду, — сказал Буллит.

Но тут дверь как бы сама собой распахнулась и в комнате появился Кихоро, черный, переломленный в пояснице, испещренный шрамами, одноглазый, сделал один шаг и остановился. Не говоря ни слова, он мигнул Буллиту своим единственным глазом, обозначил беззубым ртом некое подобие улыбки и исчез.

Сибилла с криком радости, таким протяжным, что он похож был скорее на стон, упала в кресло. Широкая ладонь Буллита коснулась ее лица, где не осталось ни единой кровинки.

— Ну вот видишь, дорогая, — произнес он очень тихо, — все в порядке.

— Конечно, — прошептала Сибилла, глядя поблекшими, опустошенными глазами.

Она окинула взглядом стол, кружевную скатерть, вышитые салфетки, старинный фарфоровый сервиз, серебряный чайник, где продолжала кипеть вода. К ней вернулись силы. Она сказала:

— Джон, будь добр, сходи за Патрицией. Девочке пора попить чаю.

XIII

Когда мы с Сибиллой остались одни, у нее возникло было искушение вернуться к тону и к манерам, что называется, принятым в хорошем обществе. Но потрясение оказалось слишком сильным.

— Я уже перестаю соображать, что делаю, — сказала она, слегка покачивая головой. — Джон всегда прав. Но я больше не могу. Нервы у меня на пределе. Слишком уже долго мы живем вот так.

Сибилла подумала, не знаю почему, что я собираюсь прервать ее, и нетерпеливо замахала рукой.

— Я, конечно, понимаю, понимаю, — сказала она. — Вы находите, что здесь просто великолепно. Разумеется… когда на несколько дней… в качестве любителя, проездом. А попробуйте-ка превратить это в свое повседневное существование и тогда увидите. Я ведь тоже первое время всюду ездила с Джоном, во всем находила красоту, очарование, приключение, поэзию… А потом, мало-помалу началось это.

Молодая женщина могла не называть то чувство, которое она имела в виду. Нужно было просто посмотреть на ее лицо. На нем был написан ужас.

Монотонным, лишенным обертонов голосом она рассказала, как это накапливалось.

Однажды после дождей «лендровер» Буллита застрял в грязи и они оказались вынуждены провести ночь посреди дикой бруссы. Потом, в другой раз, они остановились в пути и их машину внезапно атаковал спрятавшийся в глубоких зарослях носорог. Спаслись они тогда чудом, благодаря быстрой реакции Буллита и его искусству водителя. А еще раз мимо их фургона — так как вначале домом им служил фургон — ночью прошел настолько близко слон, что она слышала не только его шаги, а даже его дыхание.

— Какой-нибудь каприз с его стороны, и он бы все опрокинул, все бы растоптал. И тут уже не помогли бы ни храбрость, ни сила Джона. А ведь у нас уже была Патриция, совсем крошечная. Вот тогда-то я узнала, что такое настоящий страх. Меня пробрал до мозга костей, до самой души. И вот этот страх больше уже никогда не уйдет от меня. Никогда. Он останется навсегда со мной. Он растет. Он увеличивается в размерах. Он пожирает меня.

После этого Сибилла по ночам перестала спать и с ужасом вслушивалась во все шорохи бруссы. А днем, пока Буллит колесил по заповеднику, думая только о том, как сделать, чтобы было хорошо зверям (в голосе Сибиллы слышалась ненависть), она оставалась одна с черными слугами.

— Я слышать больше не могу этот их варварский смех, — простонала она, — выслушивать эти их истории про привидения, про колдунов, про людей-пантер, не могу видеть их чересчур белые зубы. А главное, я просто терпеть не могу их манеру появляться так, что не слышишь, как они подошли.

И тут в гостиную вошли Буллит и Патриция.

Я целый день с таким нетерпением и таким ни с чем не вяжущимся волнением ждал новой встречи с девочкой, что не раз казался себе просто смешным. И вот она стояла передо мной, и я не обнаруживал в себе ни одного из тех чувств, которые она мне внушила. А кроме того, что было общего между моим явившимся мне на рассвете видением, между той приятельницей диких зверей и этой примерной девочкой, которую Буллит держал сейчас за руку?

Патриция была одета в темно-синее полотняное платьице, спускающееся чуть ниже колен, накрахмаленное, украшенное белым кружевным воротничком и белыми манжетами. И носочки у нее тоже были белые. И маленькие лаковые туфельки. Под стать этому наряду были и поведение Патриции, скромное и сдержанное, и длинная шея, идеально прямая и благоразумная в обрамляющем ее воротничке, и челка подстриженных под горшок волос, ровненько лежащая над опущенными вниз глазами. Она сделала мне легкий реверанс, поцеловала мать и села на предназначенный ей стул. По-настоящему я узнал только ее руки, когда она положила их на скатерть, — загорелые, покрытые царапинами, с неровно обломанными ногтями и с голубым, очевидно невыводимым, ободком.

Патриция окинула взглядом пирожные и расставленные на столе вазочки с вареньем и сказала удовлетворенно, серьезным тоном:

— Вот это настоящий чай у нас сегодня.

Она сама налила себе чаю, взяла кекс и апельсинового мармелада. Манеры ее были безупречны, но глаза она упорно держала опущенными вниз.

— Ну вот, наконец вы видите нашу барышню и теперь сможете описать ее Лиз, — сказала мне Сибилла.

Чувствовалось, что она гордится своей дочерью и понемногу обретает душевное равновесие. Она весело сказала Патриции:

— Ты знаешь, наш гость — друг Лиз Дарбуа.

Патриция ничего не ответила.

— Ты помнишь, я тебе часто рассказывала о Лиз, правда же? — спросила Сибилла.

— Да, мама, помню, — ответила Патриция, не поднимая глаз.

Ее звонкий, чистый голос ничем не напоминал ее таинственную манеру разговаривать около водопоя. И в нем без труда различалось упрямое намерение не участвовать в беседе.

Однако Сибилле хотелось показать гостю, какая талантливая у нее дочь.

— Ну не будь же ты такой застенчивой, милая, — сказала она. — Расскажи что-нибудь про заповедник, про зверей. Ты же ведь так хорошо их знаешь, разве не так?

— Я не знаю ничего интересного, — ответила Патриция, стараясь держать как можно прямее шею и устремив взгляд в тарелку.

— Ну ты у меня и в самом деле дикарка! — воскликнула Сибилла, не справившись со своим раздражением, которое свидетельствовало, что нервы опять перестают ей подчиняться.

Она сказала с деланным смехом, обращаясь к Буллиту:

— Джон, надеюсь, у тебя-то память получше, чем у твоей дочери. Ты еще не дорассказал нам историю твоей знаменитой охоты в Серенгетти.

После чего произошла сцена столь же краткая, как и удивительная.

В тот момент, когда мать произносила последние слова, Патриция впервые с момента своего появления в комнате подняла глаза — очень резко — и пристально посмотрела на Буллита. Он словно ждал и боялся этого и сначала не осмеливался смотреть на дочь. Но воля Патриции, превратившая ее нежное и подвижное лицо в нечто жесткое, окаменелое, сломила сопротивление Буллита. Его взгляд встретился со взглядом ребенка. В его чертах отразилось чувство бессилия, вины, страдания, мольбы. Глаза Патриции не меняли своего выражения.

Истинный смысл этого безмолвного обмена взглядами стал понятен мне лишь позднее. Но для Сибиллы все сразу стало ясно. Губы ее побелели и ей никак не удавалось справиться с их дрожанием. Она спросила, причем от фразы к фразе тон ее повышался:

— Ну что же ты, Джон? И ты тоже онемел, как твоя дочь! Всегда заодно против меня! Ты даже ни слова ей не сказал, не упрекнул, что она приходит домой в такое время, когда я от страха уже места себе не нахожу.

— Я очень огорчена, мама, поверь мне, — тихо сказала Патриция. — Очень, очень огорчена. Но Кинг пришел сегодня намного позднее обычного. И во что бы то ни стало хотел меня проводить. Вы, наверное, слышали его.

— Разумеется, — сказал Буллит, — его узнать…

Сибилла не позволила ему продолжать.

— Довольно, довольно! — закричала она. — Я больше не хочу, я больше не могу жить в этом сумасшествии.

Она повернулась ко мне и, вся трясясь от беззвучного и беспричинного смеха, от смеха, который даже трудно было назвать смехом, закричала:

— Вы знаете, кто это такой, этот Кинг, которого моя дочь ждет до вечера и который потом ее провожает, Кинг, чей голос узнает ее отец? Вы знаете?

Сибилла перевела дыхание и закончила пронзительным, истерическим криком:

— Это лев! Да, лев! Хищник! Чудовище!

Она была на грани нервного срыва и, должно быть, поняла это. Стыд и отчаяние оттого, что ее видят в таком состоянии, смели с ее лица все, что не относилось к ним.

Патриция сидела словно застывшая в своем накрахмаленном платье, и загар у нее на щеках казался потускневшим.

— Иди к ней, — сказала она отцу. — Она сейчас нуждается в тебе.

Буллит повиновался. Девочка перевела взгляд на меня. В нем было невозможно что-либо прочитать. Я пошел к себе. Я был не в состоянии что-либо сделать для них.

— Ребенок льва… — говорили о Патриции работающие в заповеднике негры.

XIV

Бого, который ждал меня перед хижиной, вошел вслед за мной в помещение и спросил:

— В котором часу господин будет ужинать?

Его униформа, его голос, его лицо, его поза, необходимость отвечать ему — все в нем меня немыслимо раздражало.

— Ничего не знаю, — ответил я. — Да и не имеет это никакого значения. Попозже я как-нибудь разберусь с этим сам.

— Господин пожелал, чтобы я все упаковал сегодня, чтобы уехать как можно раньше, — заметил Бого.

— Мы уедем, когда у меня будет на то желание, — сказал я, сжав зубы.

Бого сначала заколебался немного, но потом спросил, опустив голову:

— Но мы все-таки уезжаем, господин, да?

Мне очень не понравилась интонация его голоса, где слились воедино страх, упрек и навязчивое стремление как можно скорее покинуть заповедник.

— Это буду решать только я, — ответил я.

— А самолет господина? — прошептал Бого.

Скорее всего, я поступил бы так, как я поступил, даже если бы мой шофер не обнаружил в разговоре со мной столько упрямства. Однако в тот момент мне казалось, что меня заставил принять решение протест против отвратительного посягательства на мою свободу. Я вырвал лист из своего блокнота, написал несколько строчек и приказал Бого:

— Отнесите это в бунгало, немедленно.

В моем послании Буллиту я просил его передать в Найроби во время ближайшего сеанса радиосвязи, что я аннулирую заказ на зарезервированное для меня место в самолете, который летит послезавтра в Занзибар.

В соответствии с правилами заповедника электрогенератор прекратил свою работу в десять часов. Я зажег ветрозащитную лампу и расположился на веранде. Бутылка с виски стояла в пределах досягаемости. Но я не притрагивался к ней. Пить мне не хотелось, равно как и есть или спать. И думать тоже не было никакого настроения. Успело похолодать. Ночь была прозрачная. В темноте выделялись сухие линии колючих деревьев и столообразная форма Килиманджаро. Небо и звезды скрывал соломенный навес. Это не имело значения.

Мысли мои вертелись вокруг вещей сугубо практических, сугубо тривиальных. Я размышлял, не забыл ли вписать что-либо из необходимого в список покупок, который отдал Бого. Он должен был, едва наступит утро, отправиться в расположенную в тридцати километрах деревню Лайтокито к индийцу-бакалейщику, дабы пополнить наши съестные припасы. Я не без юмора вспомнил ужас, охвативший моего черного шофера с головой черепахи, когда он узнал, что наше пребывание среди диких зверей продляется на неопределенное время. Потом я вообще перестал думать. Скорее всего, устал…

Доносившиеся из бруссы звуки — потрескивания, стоны, пересвисты, шепот — все вместе становились вокруг хижины какой-то таинственной ночной речью. Время от времени над этим говором взмывал вверх тонкий крик, проносился хриплый вопль, раздавался неистовый призыв. А в глубине поляны появлялись и исчезали огромные тени.

Я ждал, не пытаясь предугадать события. Зачем напрягать разум. Кто-то должен был прийти и объяснить мне тайны ночи и смысл проведенного мною в Королевском заповеднике дня, кто-то должен был сказать мне, почему же я все-таки оказался не в состоянии уехать из него.

Однако хотя я и сидел на веранде очень долго, до тех пор пока перила ее не покрылись утренней росой, никто так и не пришел.

Часть вторая

I

Я с трудом поднял веки. На этот раз я был обязан своим пробуждением не чудесной маленькой обезьянке, а Бого, моему шоферу.

— Обед, господин… — говорил он, — обед!

— Завтрак, ты хочешь сказать? — спросил я.

— Нет, господин, обед, — ответил Бого. — Уже около двенадцати часов.

— Вот оно что. Понимаешь, поздно очень заснул вчера.

Я словно хотел извиниться перед ним. Я не собирался этого делать, но так получилось. За несколько недель я приучил Бого неукоснительно соблюдать программу и следовать точно по намеченному маршруту. Отъезды, приезды, промежуточные остановки, завтраки, обеды, ужины — все подчинялось этому правилу. Я делал все возможное и невозможное, чтобы напитать каждое мгновение путешествия новыми знаниями и эмоциями. И Бого научился самоотверженно служить моим замыслам. А тут вдруг я сам взял и нарушил дисциплину, сломал, можно сказать, долгую традицию. Середина дня, а меня нужно извлекать из постели, чтобы накормить.

Во всем теле было ощущение помятости и разбитости. «Это оттого, — подумал я, — что я почти всю ночь просидел неподвижно на веранде». И направился в хижину-ванную. Однако на этот раз вопреки обыкновению ни горячая вода, ни вода холодная не сумели придать приятной расслабленности моим мышцам и не улучшили моего настроения. Разбитость моя была не телесного свойства, а морального. Меня раздражало все и в первую очередь — я сам.

Эти вот консервы — сколько мне их еще терпеть?

Занзибар… Туда я, наверное, уже больше никогда не соберусь. Занзибар, благоухающий гвоздикой рай в Индийском океане.

И что, интересно, такое ждало меня тут, в этом заповеднике, ради чего стоило отказываться от последней части моего путешествия, причем, скорее всего, самой прекрасной части?

Дикие животные… Если бы мне предложили опять прогулку вроде вчерашней, под наблюдением рейнджера, то лучше уже остаться в этой вот хижине, где хотя бы нет палящего солнца и пыли и где можно сидеть и пить виски, ящик которого Бого, согласно моим инструкциям, привез из Лайтокито.

Ящик! Зачем целый ящик? Для кого? Буллит? Я ему неприятен, и он не скрывает этого. Что касается Сибиллы, то теперь, когда я оказался свидетелем ее нервного срыва, она, естественно, и видеть меня не захочет. Ну а у Патриции на прежнюю обиду наверняка наложилась новая, свежая ненависть, которая будет эту обиду бередить и растравлять.

Все они явно испытывали только одно желание: чтобы меня поскорее унесло как можно дальше от этих мест. А я, видите ли, вздумал обосноваться тут, укорениться… Хотя, когда меня просили остаться, не хотел, упрямился.

Думая о своем решении задержаться в заповеднике, я все больше проклинал его. И в то же время я отказывался — отказывался с того самого момента, как принял это решение — признавать его истинную причину. Настолько меня смущала ее смехотворность и собственная ребячливость.

Я закончил свою трапезу: нечто безвкусное с теплым пивом.

— Какие будут указания, господин? — спросил Бого.

— Указаний никаких, — ответил я, стараясь не нервничать. — Иди отдыхай.

Но тут на пороге раздался звонкий детский голос:

— Нет, подождите! Пусть останется! Сейчас он вам понадобится.

Это была Патриция. Ни единый звук, естественно, не предупредил меня о ее приближении. На ней опять был серый комбинезончик. Однако в ее манере держаться осталось что-то от заученного благоразумия, от привнесенной воспитанием скромности, которые она обнаружила во время чайной церемонии. На плече у нее сидел маленький Николас. А маленькая газель Цимбелина держалась рядом.

— Отец передал содержимое вашей записки в Найроби, — сказала Патриция. — Мама приглашает вас сегодня на ужин. Они очень рады, что вы не уезжаете сегодня из заповедника.

Патриция говорила отчетливо, выделяя каждое слово. И ее взгляд требовал такого же выражения вежливости с моей стороны.

— Я очень признателен твоим родителям, — сказал я. — То, что ты сообщила мне, доставило мне большую радость.

— Я благодарю вас от их имени, — сказала Патриция.

Произнося эти слова, я осознал, что чувства Буллита и его жены меня не очень волнуют. Я спросил:

— А ты, Патриция? Тебе приятно, что я останусь с вами еще на несколько дней?

В ее чертах наметился всего лишь один маленький нюанс. Но этого оказалось достаточно, чтобы ее загорелое личико обрело какой-то совершенно иной внутренний смысл. Оно продолжало оставаться серьезным, но это уже не была серьезность девочки, хорошо усвоившей, как нужно правильно вести себя в обществе. Теперь это была сосредоточенная, деликатная, чуткая серьезность ребенка, так удивившая меня у водопоя Килиманджаро. И этот вроде бы маленький штрих вернул мне сразу и надежду, и хорошее настроение.

— Я хотела бы у вас спросить, почему вы остались, — сказала вполголоса Патриция.

И вдруг то, что я упорно не допускал в своих мыслях, показалось мне вполне допустимым и естественным.

— Из-за Кинга, — признался я. — Из-за льва.

Патриция в знак одобрения несколько раз кивнула головой, быстро и энергично, отчего крошечная обезьянка у нее на плече зашевелилась.

— Ни отец, ни мама не подумали о Кинге, — сказала она. — Но я сразу догадалась.

Я спросил:

— Так что, мы с тобой опять друзья?

— Вы остались ради Кинга, ради льва. Вот он и ответит вам, — совершенно серьезно сказала Патриция.

В этот момент мы услышали какой-то странный звук, наполовину вздох, наполовину всхлип. Мой шофер с трудом перевел дыхание. Кожа у него на лице была серой.

— А зачем тебе нужен Бого? — спросил я у Патриции.

— Это вы узнаете позднее. Пока еще не время, — ответила она.

Мною вдруг овладело нетерпение.

С этого момента я оказался во власти лихорадочного ожидания. В этих словах Патриции было, как мне показалось, что-то вроде обязательства или обещания. Возможно, она пришла не просто для того, чтобы выполнить поручение родителей. Возможно, это всего лишь предлог, за которым скрывался более важный и таинственный замысел. Я на миг закрыл глаза, словно пытаясь справиться с внезапным приступом головокружения. Неужели я правильно угадал намерение девочки?

Но я взял себя в руки. Нельзя же вот так идти на поводу у своих детских снов. Нужно просто ждать, когда придет время, время Патриции. Однако я чувствовал, что сидеть и ждать его в четырех стенах хижины я не в состоянии.

— Пошли на воздух, — сказал я Патриции.

И добавил, обращаясь к Бого:

— Принеси мне капельку виски.

Патриция спросила с загоревшимися глазами:

— А лимонад у вас есть?

Мы с Бого переглянулись. Вопрос застал нас совершенно врасплох.

— Может быть, барышня любит содовую? опасливо спросил мой шофер.

— Да, если вы дадите мне также сахару и лимон, — ответила Патриция. — Потому что тогда я из содовой сделаю лимонад.

Она тщательно приготовила себе напиток, сидя лицом к большой поляне и к необъятной горе, с которых солнце убрало на время все тени и все краски.

— Ты ходила к зверям? — спросил я.

— Нет, — ответила Патриция. — Я позавтракала вместе с мамой. А потом все утро делала с ней уроки. Все было очень хорошо.

Патриция перестала дуть на всплывающие на поверхность газированной воды пузырьки воздуха и добавила вполголоса:

— Бедная мама, она так счастлива, когда я занимаюсь и стараюсь хорошо делать уроки. Она тогда забывает про все остальное. Вот поэтому, после того что случилось вчера, я обязана была помочь ей.

Девочка стала снова дуть в стакан, но уже машинально. У нее на лице были написаны сочувствие и совсем взрослая мука. Жизнь у Патриции была еще более непростая, чем я думал. Она любила мать и понимала, как та из-за нее страдает, но не могла ничего поделать, потому что в противном случае она перестала бы быть сама собой.

Патриция сунула в стакан палец, облизала его вокруг сломанного ногтя, добавила еще немного сахару.

— Мама очень ученая, — с гордостью продолжала девочка. — Она все знает: историю, географию, математику, грамматику. А я, когда у меня есть настроение, запоминаю очень быстро.

Она вдруг заговорила тем же потайным голосом, каким пользовалась, чтобы не вспугнуть животных, и который со времени нашей встречи у водопоя я больше не слышал.

— Знаете, в Найроби, в пансионате я была сильнее других девочек и смогла бы, постаравшись, перескочить через один класс или даже два. Но я притворилась глупой, чтобы меня как можно скорее отправили обратно. А то я бы там умерла.

Патриция ненасытным взглядом окинула поляну, поблескивавшие вдали лужи и самые густые скопления деревьев, словно стремясь проникнуть в их глубины. Потом с жадностью выпила лимонный напиток и воскликнула:

— Зовите вашего шофера. Мы отправляемся в путь.

Она отцепила сидевшую у нее на плече обезьянку и пристроила ее на спину Цимбелины.

— А вы, милые, — сказала она, — возвращайтесь-ка домой.

Маленькая газель с крошечной обезьянкой на спине осторожно спустилась вниз, перебирая ступеньки своими миниатюрными, с наперсток величиной, копытцами, и направилась в сторону бунгало Буллитов.

Патриция, пританцовывая, спустилась с крыльца и открыла дверцу машины.

— Если бы я была одна, то я бы пошла, как обычно, пешком, — сказала она. — А с вами…

Ее большие темные глаза искрились радостью. Должно быть, она мысленно представляла себе, как бы я запыхался, пытаясь поспевать за ней, и как колючие заросли, сквозь которые она скользила без малейших усилий, раздирали бы мое неповоротливое тело.

— Куда мы едем, барышня? — спросил Бого.

Патриция ответила ему очень быстро на языке кикуйю. Шофер повернулся ко мне, и каждая морщинка на его лице шевелилась от ужаса. Казалось, даже белок его глаз потускнел.

— Молчать! — крикнула Патриция. — Ты, я говорю тебе, молчать!

Она опять заговорила на языке своей расы, на языке приказов, заговорила с естественной и жестокой властностью детей, которым с самого дня их рождения окружавшие их черные слуги выказывали полнейшее повиновение.

— Но… но… барышня, но… господин, — бормотал Бого, — ведь это запрещено… Это же строго запрещено, ездить к животным без рейнджера.

— Это верно, — сказал я Патриции. — Твой отец…

— Со мной не нужно никого! — закричала девочка.

Пока я думал, какое принять решение, от одного из покрытых колючками кустов отделился Кихоро и направился к нам. Он шел, перегнувшись под прямым углом, словно тяжелая охотничья двустволка, которую он нес на плече, переломила его в тазу и пригнула к земле. Он остановился у машины, сверля меня своим единственным глазом. Я понимал причину его замешательства. У него была задача охранять девочку во всех ее скитаниях, причем так, чтобы она не догадывалась. А как он мог охранять ее, если она уедет со мной?

Я предложил:

— Ну, раз нет рейнджера, то давайте возьмем хотя бы Кихоро.

— Хотя бы! — возмущенно воскликнула Патриция. — Хотя бы! Да он самый лучший следопыт, загонщик и стрелок во всем этом заповеднике. И знает он его лучше, чем кто бы то ни было. И он мой.

Она сделала знак Кихоро. Тот боком — по другому он не мог из-за своего изуродованного тела — скользнул на сиденье рядом с Бого. Мой шофер вздрогнул от отвращения. Между рейнджерами в их красивых мундирах, натасканных в учтивом обращении с посетителями, и этим одноглазым, покрытом шрамами калекой в пропахших потом и бруссой лохмотьях, не было ничего общего. А кроме того, Кихоро принадлежал к племени вакамба, которое является, наряду с племенем масаев, самым воинственным, самым жестоким.

Мы поехали по средней дороге, единственной разрешенной туристам и уже мне известной. Патриция оперлась спиной на подлокотник, вытянула ноги на сиденье, поджала их под себя, снова вытянула, прикрыла глаза.

— Он похож на передвижную кровать, ваш автомобиль, — сказала она.

Это был взятый напрокат шевроле, легковой автомобиль с закрытым кузовом, не новый, но более вместительный, чем «лендровер» Буллита, представляющий собой английскую модификацию джипа.

— Вот только, — продолжала она, расправляя все свои легкие члены с ощущением роскоши и неги, — вот только он у вас ни в жизнь не пройдет там, где проходит машина моего отца. И к тому же из него ничего не видно.

Патриция скользнула ногами по сиденью и приблизилась ко мне. Беззвучно смеясь, она прошептала:

— Вы только посмотрите на Кихоро! Разве не похож он сейчас на несчастную обезьяну, которую заперли в клетку?

Как ни тихо она говорила, старый черный следопыт услышал свое имя. Он обернулся. Я еще никогда не видел так близко его лицо, где среди по меньшей мере двадцати шрамов на месте правого глаза было зияющее черное пятно, кровавая дыра. Патриция жестом показала ему, чтобы он не беспокоился, что она просто так упомянула его. Истерзанное лицо отвернулось.

— При каких обстоятельствах несчастный получил все эти раны? — спросил я.

— А он совсем и не несчастный, — уверенно сказала Патриция. — Негры не страдают от того, что они некрасивые. А охотники вообще даже гордятся отметинами, полученными на охоте.

— Ну а как он их получил?

— Плечо и таз — это не во время охоты. Это здесь, в заповеднике. Он был слишком уверен в себе и не боялся диких животных. И однажды буйвол подбросил его рогами вверх, а потом стал топтать. А в другой раз он оказался зажатым между стволом дерева, на которое он полез, и боком напавшего на него носорога.

— А лицо? — спросил я. — Это ведь у него следы когтей.

— Тут уж никак не ошибешься, — подтвердила Патриция.

Я посмотрел на нее внимательнее. В голосе ее прозвучала странная гордость, отразившись одновременно на лице. Глаза ее по ходу рассказа становились все темнее, а губы шевелились все энергичнее.

Когти, изуродовавшие лицо Кихоро, принадлежали леопарду. Кихоро долго преследовал его с Ружьем, заряженным единственным патроном, который он брал у Буллита, отправляясь в одиночку на охоту. Единственный его выстрел поразил хищника, но не убил. У того хватило силы, чтобы повалить Кихоро и кромсать его, пока охотник, отбиваясь вслепую ножом, не поразил зверя в сердце.

Когда Патриция закончила рассказ, она часто дышала и руки ее были сцеплены. Я спросил:

— Ты гордишься Кихоро?

— Он ничего не боится.

— Но ведь твой отец тоже ничего не боится?

— Я не хочу. Замолчите! — закричала девочка.

Она уже успела приучить меня к неожиданным и стремительным переменам у нее в настроении. И все же меня поразило внезапно появившееся у нее на лице страдальческое выражение. Казалось, только невыносимый приступ физической боли мог быть причиной этой вот бледности, залившей сквозь загар ее лицо, этой вот гримасы, исказившей ей губы, этого скорбного выражения в глазах.

— Белые не имеют права. Я не хочу, чтобы они убивали зверей, — сказала Патриция.

Голос у нее был задыхающийся, прерывистый.

— Негры — это совсем другое. Тут все справедливо. Они живут среди животных. Они похожи на животных. Они не лучше вооружены, чем животные. Тогда как белые… С их огромными ружьями, сотнями патронов! Причем они убивают просто так. Ради забавы. Ради того, чтобы считать трупы.

Голос девочки стал вдруг высоким и превратился в истерический крик:

— Я ненавижу, я проклинаю всех белых охотников.

Глаза Патриции смотрели мне прямо в глаза. И она поняла смысл моего взгляда. Ее крик перешел в испуганный шепот.

— Нет… Не отца. Нет на свете человека лучше него. Он делает животным только добро. Я не хочу, чтобы говорили о всех тех, кого он мог убить.

— Но откуда тебе известно? — спросил я.

— Он рассказывал маме, своим друзьям, когда я была совсем маленькая. Он думал, что я не понимаю. А теперь я не хочу, я не выношу… Я слишком его люблю.

И тут мне стал ясен истинный смысл того взгляда, которым накануне, в бунгало, девочка запретила Буллиту закончить его рассказ об охоте на львов в Серенгетти.

Патриция опустила стекло, высунула наружу свою стриженную под горшок головку и долго вдыхала поднимаемую машиной горячую пыль. Когда она повернула ко мне лицо, на нем уже не было никаких следов страдания. На нем было написано лишь радостное нетерпение. Она что-то приказала Бого. Наша машина свернула на кочковатую, змеистую тропинку.

То ли из-за неровности почвы, то ли из-за направления тропы, которая вела нас к таинственным лесным порослям и запретным убежищам диких зверей, но вопреки обыкновению Бого вел машину очень плохо. Рессоры, тормоза, коробка скоростей скрипели, стонали. Мы продвигались вперед с ужасным тарахтением.

— Стоп, — сказала внезапно Патриция шоферу. — А то вы сейчас перепугаете зверей или разъярите их.

Она схватила меня за руку и пригласила:

— Пойдемте.

Потом, дотянувшись мне до уха, прошептала:

— Он теперь уже не очень далеко.

Она спрыгнула на землю и направилась прямо к ощетинившимся колючками кустам.

II

Пока длился переход, буквально в каждом движении Патриции сквозила забота обо мне. Она раздвигала и приподнимала колючие ветки, предупреждала, где нужно быть повнимательнее, а иногда просто даже прокладывала мне дорогу. Следуя за ней, я обогнул холм, обошел болото, взобрался на скалу и прошел сквозь высокую, показавшуюся мне сначала непроходимой бруссу. Нередко мне приходилось продвигаться вперед на коленях, а то и вообще ползти.

Когда девочка наконец остановилась, я огляделся и увидел, что мы находимся в овраге с частоколом такой густой, такой плотной растительности по краям, что она смотрелась как стена. Патриция долго стояла, во что-то вслушиваясь, определяя направление ветра, потом сказала мне своим самым приглушенным голосом:

— Не шевелитесь. Не дышите, пока я вас не позову. Будьте очень осторожны. Это ужасно серьезно.

Она легко выбралась из оврага и исчезла, словно ее проглотили заросли. Я стоял посреди самого непроницаемого безмолвия, какое только может отягощать дикую землю Африки вблизи экватора, когда солнце едва прошло зенит, а воздух раскален, напоен пламенем, задымлен.

Я стоял один, затерянный в лабиринте сухих джунглей, неспособный найти дорогу куда бы то ни было и связанный с обитаемым миром исключительно доброй волей маленькой девочки, которая только что растворилась в колючих зарослях.

Однако вовсе не страх гнал все быстрее и быстрее по всему моему взмокшему телу легкую, короткую дрожь. Или, точнее, то был страх, но находящийся где-то далеко за пределами обычного страха. Источником его было отнюдь не чувство опасности. Я дрожал, потому что теперь каждая секунда приближала меня к встрече, к знакомству, находящемуся где-то за рамками человеческого удела. Потому что, если мое предчувствие меня не обманывало, а теперь я знал, что оно меня не обманывает…

Я дрожал все сильнее и сильнее. Мой страх возрастал с каждым мгновением. Но не было на свете такого счастья, на которое я согласился бы обменять этот страх.

В безмолвии бруссы вдруг раздался детский смех, высокий, звонкий, ликующий, чудесный, похожий на звон колокольчиков. Но еще чудеснее был смех, который ему ответил. Потому что это и в самом деле был смех. Во всяком случае, ни мое сознание, ни мои способности к восприятию не в силах подсказать мне другое слово, другое аналогичное впечатление для обозначения этого громогласного, добродушного рокота, этой хриплой, могучей животной радости.

Нет, неправда. Такого просто не может быть.

Теперь оба смеха — колокольчик и рев — звучали вместе. Когда они прекратились, я услышал, что Патриция зовет меня. Поскользнувшись и оступаясь, я одолел наклонный подъем, уцепился за кусты и раздвинул исколотыми, исцарапанными до крови руками частокол колючей растительности.

За стеной растительности находилось обширное пространство, поросшее низкой травой. На пороге этой саванны возвышалось одно-единственное дерево.

Оно не было очень высоким. Однако от его узловатого, приземистого ствола расходились, словно спицы колеса, длинные, крепкие и густые ветви, которые образовывали огромный зонт. В отбрасываемой им тени лежал на боку, повернув голову в мою сторону, лев. Лев во всем великолепии своей ужасной мощи, во всей красе своей неподражаемой масти. Грива водопадом растекалась по лежащей на земле морде.

А между его передними лапами, исполинскими лапами, забавы ради выпускавшими и вбиравшими когти, я увидел Патрицию. Ее спина была прижата к груди этого огромного хищника. Шея ее находилась рядом с полуоткрытой пастью. Одной рукой она трепала его чудовищную шевелюру.

«Вот уж действительно Кинг. Кинг, король», — такова была моя первая мысль.

Это говорит о том, насколько плохо меня охраняли в этот момент мой разум и даже мои инстинкты.

Лев поднял голову и зарычал. Он увидел меня. А все мои рефлексы были расслаблены, находились в каком-то странном оцепенении. Но тут его хвост взметнулся в неподвижном воздухе и щелкнул, как кнут, по боку. И тут я перестал дрожать, потому что все мои мышцы сковал самый что ни на есть пошлый, самый что ни на есть жалкий страх. Мгновение внутреннего просветления позволило мне наконец узреть истину: Патриция была сумасшедшей и заразила своим безумием и меня. Уж не знаю, какая благодать могла защищать ее, но вот в том, что касается меня…

Лев зарычал еще громче, и его хвост ударил по боку еще сильнее. Голос, где не было ни вибраций, ни тембра, ни интонаций, приказал мне:

— Никакого движения… Никакого страха… Ждите.

Одной рукой Патриция резко потянула за гриву, а другой стала почесывать морду хищника между глазами. Одновременно она говорила ему немного нараспев:

— Спокойно, Кинг. Нужно быть спокойным. Это новый друг. Друг, Кинг, Кинг. Друг… друг…

Она говорила сначала на английском языке, потом стала использовать африканские диалекты. Но слово «Кинг» повторялось непрерывно.

Угрожающий хвост медленно упал на землю. Рычание постепенно сошло на нет. Морда снова распласталась на траве и снова вставшая было грива наполовину закрыла ее.

— Сделайте шаг, — сказал мне приглушенный голос.

Я повиновался. Лев оставался неподвижным. Но теперь его глаза уже не покидали меня.

— Еще, — сказал голос без резонанса.

Я сделал еще шаг.

От приказа к приказу, от одного шага к другому я видел, как устрашающе быстро сокращается расстояние между львом и моей плотью, и мне казалось, что он уже ощущает ее вес, ее вкус, ее пульсирующую кровь.

И что я только не придумывал, чтобы выдержать этот желтый блеск неотрывно следящих за мной глаз! Я мысленно говорил себе, что даже самые злые собаки любят и слушаются детей. Я вспомнил одного укротителя из Богемии, который стал моим другом. Каждый вечер он клал свою голову в пасть гигантского льва. Вспомнил также его брата, ухаживавшего за цирковыми зверями, который, когда замерзал по ночам во время переездов, ложился спать между двумя тиграми. Ну и кроме того, ведь Кихоро тоже был начеку, чтобы в любой момент оказать помощь.

Однако сколько я ни пытался сосредоточиться на этих успокоительных образах, они теряли и свою ценность, и всякий смысл по мере того, как почти беззвучный голос звал меня, притягивая к лежащему громадному хищнику. И я был не в состоянии ослушаться его. Я знал совершенно точно, что этот голос является единственным моим шансом на спасение, единственной силой — сколь бы зыбка и ненадежна она ни была, — которая удерживала нас троих: Патрицию, хищника и меня, в некоем чародейском равновесии.

И как долго это продлится? После того как я сделал еще один шаг, теперь я мог бы, протянув руку, дотронуться до льва.

На этот раз он не зарычал, но пасть его раскрылась, словно поблескивающий капкан, и он привстал.

— Кинг! — закричала Патриция. — Стоп, Кинг!

Мне показалось, что я слышу чей-то незнакомый голос — настолько в нем чувствовались воля, уверенность, сознание собственной власти. И одновременно Патриция изо всех сил стукнула хищника по лбу.

Лев повернул голову к девочке, хлопнул несколько раз ресницами и спокойно улегся.

— Вашу руку, быстро, — сказала мне Патриция.

Я сделал, как она хотела. Моя ладонь лежала на шее Кинга, как раз там, где кончалась грива.

— Пока не двигайтесь, — сказала Патриция.

Она молча гладила морду Кинга между глазами. Потом приказала мне:

— Теперь почешите ему затылок.

Я сделал, как она велела.

— Быстрее и сильнее, — приказала Патриция.

Лев потянулся немного вперед мордой, чтобы понюхать меня поближе, зевнул и закрыл глаза. Патриция убрала свою руку. А я продолжал энергично гладить рыжую шкуру. Кинг не шевелился.

— Ну вот, теперь вы подружились, — серьезным тоном сказала Патриция.

Но она тут же рассмеялась, и невинное лукавство, которое мне в ней так нравилось, вернуло ей детскую веселость.

— Что, сильно испугались, а? — спросила она меня.

— Страх и сейчас все еще со мной, — ответил я.

Услышав мой голос, этот исполинский лев открыл один желтый глаз и пристально посмотрел на меня.

— Не останавливайтесь, чешите ему шею и продолжайте говорить, быстро! — сказала мне Патриция.

Я принялся повторять:

— Страх и сейчас все еще со мной… все еще со мной… все еще со мной…

Лев послушал меня какое-то время, зевнул, потянулся (я почувствовал, как заколыхались у меня под ладонью огромные узловатые мышцы), скрестил передние лапы и замер.

— Прекрасно, — сказала Патриция. — Теперь он знает вас. Запах, кожу, голос… все. Теперь можно присесть и поговорить.

Я постепенно замедлил движение руки по шее льва, дал ей немного отдохнуть, потом совсем убрал.

— Садитесь вот сюда, — сказала Патриция.

Она показала мне на квадрат сухой травы в одном шаге от когтей Кинга. Я сгибал колени дюйм за дюймом, оперся о землю и наконец сел настолько медленно, насколько это было возможно.

Лев подвинул морду в мою сторону. Его глаза посмотрели раз, другой, третий — на мои руки, на мои плечи, на мое лицо. Он изучал меня. И тут, ошеломленный и восхищенный, освобождаясь постепенно от страха, я увидел, как в направленном на меня взгляде льва Килиманджаро пробегают вполне понятные мне выражения, выражения вполне человеческие, которые я мог назвать одно за другим: любопытство, добродушие, доброжелательность, великодушие сильной личности.

— Все хорошо, все хорошо, все идет очень хорошо… — напевала Патриция.

Теперь она обращалась уже не к Кингу: песенка была голосом ее созвучия с миром. В этом мире не было ни барьеров, ни перегородок. А благодаря посредничеству Патриции, благодаря ее ходатайству этот мир обещал стать и моим миром тоже. Я обнаруживал с радостью, не сопряженной с ощущением безопасности, что с меня как бы спали чары незапамятного ужаса и такого же древнего непонимания. И что начавшиеся общение и дружба между огромным львом и человеком показывают, что мы живем не во взаимонепроницаемых мирах, что эти миры расположены совсем рядом на единой и бесконечной лестнице живых существ.

Зачарованный и не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, я наклонился к царственной львиной морде и прикоснулся, как делала это Патриция, кончиками ногтей к темно-каштановому треугольнику, разделявшему большие золотистые глаза. По гриве Кинга пробежала легкая дрожь. Его тяжелые губы задрожали, растянулись. В приоткрывшейся пасти мягко заблестели ужасные клыки.

— Смотрите, смотрите внимательно, — сказала Патриция, — он вам улыбается.

И как тут было не поверить ей? Разве не слышал я собственными ушами, когда был в овраге, смех Кинга?

— Я выбрала самый лучший момент для вашей встречи, — сказала Патриция. — Он хорошо поел, насытился. (Она похлопала его по мощному брюху.) Сейчас самое жаркое время дня. Здесь много тени. И он счастлив.

Патриция скользнула к нему ближе, между его передними лапами, смешала свои стриженные в кружок волосы с его огромной шевелюрой и сказала:

— Ну вот видите, все не так уж страшно. И не так уж тяжело.

— При условии, что ты рядом.

Стоило мне произнести эти слова, как все во мне и вокруг меня изменилось. Я вышел из состояния транса, куда меня погрузили сначала доведенный до крайности страх, а затем такая радость и где чудо выглядит вполне естественным. А тут я вдруг посмотрел на все другими глазами, так, как я привык смотреть в своем обычном состоянии, и меня поразила невероятность происходящего: саванна, отрезанная от остального мира; деревья, выросшие на скудных почвах и покрытые не листьями, а колючками; и под зонтом из длинных ветвей возлежит на свободе, в своей стихии царь зверей, опаснейший из хищников, а я сижу рядом и глажу ему лоб. И все это было реальным, настоящим, удостоверенным чувствами и рассудком, но все происходило только благодаря Патриции. Благодаря девочке в сером комбинезончике, пристроившейся, словно червячок тутового шелкопряда, на груди у льва.

Как выразить ей то, что подсказывали мне моя бесконечная признательность и моя восторженная нежность? У меня было лишь самое банальное средство. Я спросил ее:

— Патриция, можно я тебя расцелую?

То ли сила моего чувства наполнила мой голос, то ли Патриция не привыкла к подобным порывам, но только щеки ее обрели тот прелестный цвет, какой я уже видел на них, когда к загару у нее добавлялся еще и румянец удовольствия. Девочка живо отодвинула прикрывавшую ее огромную лапу и потянулась ко мне своим личиком. Оно пахло лавандовым мылом, ароматами бруссы и запахом рыжего хищника.

Кинг с напряженным вниманием следил своими большими золотистыми глазами за нашими жестами. Когда он увидел, как моя голова приблизилась к голове Патриции, а мои губы коснулись ее лица, на морде льва снова появилось то выражение, которое девочка назвала улыбкой. А когда она опять заняла свое место у него между лапами, Кинг лизнул ей волосы.

— А он часто меня целует, — со смехом сказала Патриция.

Так мы и сидели втроем, объединяемые дружеским расположением тени и земли. Я попросил ее:

— Расскажи мне, Патриция, расскажи, с чего это начиналось.

Девочка вдруг почти конвульсивно схватила льва обеими руками за гриву, подтянула к себе массивную голову и, словно в зеркало, посмотрела ему в глаза.

— Вы даже представить себе не можете, какой он был слабенький и крошечный, когда Кихоро подарил мне его! — воскликнула Патриция.

Она снова посмотрела на морду Кинга, и на ее детском лице появилось выражение — недоверчивое, умиленное, задумчивое, — которое случается наблюдать у матерей, когда, глядя на взрослого сына, они вспоминают, каким он был сразу после своего появления на свет.

— Тогда, — вздохнув, продолжила Патриция, — Кихоро, разумеется, был уже одноглазым, но носорог еще не раздавил его своим боком. Ну и я была намного меньше. Кихоро еще не полностью принадлежал мне. И когда отец отправлялся в такие углы заповедника, где никто и никогда не бывает, его сопровождал Кихоро. Ну и вот, один раз утром Кихоро — а у него, вы ведь знаете, нюх на зверей гораздо лучше, чем у моего отца, — Кихоро нашел в одной заросли малюсенького львенка, двухдневного не больше, по словам Кихоро, — совершенно одного, он казался слепым и все время плакал.

— Патриция потерлась щекой о гриву Кинга? — спросил я.

Девочка загнула палец и сказала:

— Возможно, его родители, погнавшись за дичью, выбежали из заповедника, а охотники их убили в каком-нибудь месте, где мой отец уже не в состоянии защищать зверей.

Она загнула другой палец:

— Или, например, у его матери могло быть слишком много детенышей и у нее не хватило сил позаботиться о самом слабеньком.

Девочка еще сильнее прижалась щекой к роскошной гриве.

— Или просто-напросто она недостаточно любила его, — сказала она.

В ее голосе было столько жалости, как будто перед нами находился не лев-гигант, а совершенно беспомощная кроха, не способная защититься от жестокостей бруссы.

— Вы в жизни никогда не видели таких маленьких детенышей, — воскликнула Патриция, вертясь между монументальными лапами. — Клянусь вам, Кинг был тогда меньше двух сложенных вместе кулаков моего отца. И он был такой худенький, такой голый, без единого волоска. И все время скулил от голода, от жажды, от страха. Мама говорила, что он был прямо как настоящий младенец, который только что родился. А еще она говорила, что °н слишком дохленький, чтобы выжить. Но я не хотела, чтобы он умирал.

Патриция подробно и с какой-то особенной ностальгией рассказала мне, как она ухаживала за львенком, как выходила и спасла его. Начала она с того, что кормила его из соски, потом стала давать ему много сахара, приучила к овсяной каше. Он спал с ней в одной кровати, прижавшись к ней. Она следила за тем, чтобы он никогда не простужался. Когда он потел, она вытирала его. Когда вечера были прохладные, она прикрывала его своими шерстяными кофточками, свитерами. А когда он набрал немного веса, стал гладким, Патриция устроила настоящий праздник в честь его крещения.

— Это я придумала ему имя, — сказала девочка. — Я точно знала и спорила со всеми, что наступит день и он станет настоящим королем.

Патриция снова странно по-матерински вздохнула, и тут же продолжила свой рассказ с совершенно детской интонацией:

— Вы ни за что бы не поверили, как быстро лев растет. Я только начала что-то понимать, как за ним ухаживать, а он уже вырос с меня.

Лицо девочки сразу же обрело ее истинный возраст.

— И тогда, — сказала Патриция, — тогда мы стали с ним играть. И Кинг делал все, что я хотела.

Патриция резко отбросила лапу, которая могла одним ударом превратить ее в бесформенный кусок мяса, и выпрямилась, вся напружинившаяся, напрягшаяся и невероятно хрупкая рядом с огромным полусонным хищником. Было нетрудно догадаться, глядя на ее выражавшее жажду повелевать лицо, что она собирается предпринять. Ей хотелось убедить меня — и тем самым прежде всего себя, — что в расцвете своих сил и великолепия Кинг принадлежал ей так же, как и тогда, когда он, покинутый львенок, дышал лишь ее заботами. Она крикнула:

— Он всегда, как и раньше, делает все, что я захочу. Смотрите! Смотрите!

Я никак не ожидал, что в этот же день испытаю еще одну разновидность ужаса. И тем не менее Патриция заставила меня это пережить. Хотя теперь я дрожал от страха за нее.

Девочка внезапно присела, подпрыгнула вверх, насколько могла, и, сдвинув ноги, опустилась со всего размаха, удвоившего силу ее падения, на бок льва. Отпрыгнув на землю, она повторила эту атаку несколько раз. Потом она стала бить ему по животу кулаками, головой. Потом принялась трепать гриву, схватив ее обеими руками и крутя во все стороны страшной львиной мордой. А одновременно еще и кричала:

— Ну давай, Кинг! Отвечай же, Кинг! Я тебя, большая туша, нисколько не боюсь! Давай же, Кинг! Встать, Кинг! Сейчас мы посмотрим, кто из нас сильнее.

Лев-гигант опрокинулся на спину, вытянул вперед лапу и разинул темную пасть.

«Кихоро! Кихоро! — напряженно думал я. — Стреляй! Ну стреляй же! А то он разорвет ее сейчас на кусочки».

Однако ожидаемого мною со страхом рокового рычания не последовало. Вместо него раздался громкий, хриплый, радостный рокот, послышалось веселое ворчание, которое являлось смехом Кинга. Грозная лапа, вместо того чтобы упасть на Патрицию и разбить ее на кусочки, мягко приблизилась к ней с убранными когтями, подхватила и ласково положила на землю. Патриция снова бросилась в атаку, и Кинг ответил ей так же, как и перед этим. Но он вошел во вкус игры. Он уже не довольствовался тем, чтобы обхватить Патрицию за талию и уложить ее на землю. Он теперь отбивал ее, как мяч. Каждый из его ударов являлся чудом эластичности, чувства меры и деликатности. Он пользовался кончиком своей лапы, словно обтянутой бархатом ракеткой, и ударял ею как раз с такой силой, которой хватало, чтобы тело девочки отлетело в сторону, не получая ни малейшего повреждения.

Патриция попыталась ускользнуть от этого пушистого цепа. Тщетно. Тогда она принялась за уши льва, безжалостно дергала их, совала пальцы ему в глаза. А Кинг все равна брал верх, тряс головой, перекатывался через Патрицию, но так, чтобы не придавить ее своей массой. И девочка возникала по другую сторону ото льва, и все повторялось снова.

Наконец, запыхавшись, вся в поту, всклоченная, в покрытом рыжими волосинками, сухой травой и колючками комбинезончике, Патриция прекратила игру и, переводя дух, улеглась рядом с хищником. Он лизнул ей руку и затылок. Патриция, довольная, улыбалась. Кинг продемонстрировал и весь свой ум, и всю свою покорность.

— А я очень за тебя испугался, — тихо сказал я.

— За меня!

Она приподнялась на локте и в упор посмотрела на меня, нахмурив брови и поджав губы, словно я сказал что-то очень оскорбительное для нее.

— Вы считаете, что у этого льва могло бы возникнуть желание причинить мне зло? — спросила девочка. — Вы не верите, что он в полной моей власти?

В глазах ее появилось какое-то странное выражение.

— Вы ошибаетесь, — сказала она. — Если я захочу, Кинг мгновенно разорвет вас на части. Проверим?

Прежде чем я успел ответить, Патриция толкнула голову льва в мою сторону, показала на меня пальцем и издала тихий короткий звук, глухой и одновременно свистящий. Одно-единственное волнообразное движение всех мышц, и Кинг был на ногах. Выпрямившимся во весь рост я видел его впервые. Он показался мне колоссальным. Его грива вздыбилась, прямая и жесткая. Хвост яростно бил по бокам. Глаза были уже не золотистого цвета, а холодно-желтого. Плечи подобрались. Он готовился…

— Нет, Кинг, нет — сказала Патриция.

Она приложила к расширенным от гнева ноздрям свою ладонь и несколько раз тихо щелкнула языком. И Кинг сдержал свой порыв.

Вероятно, я был очень бледен, так как Патриция, посмотрев на меня, засмеялась с ласковым лукавством.

— Вот теперь будете знать, как за меня бояться, — сказала она.

Она помассировала льву-гиганту затылок. Напряженные мышцы еще вздрагивали время от времени.

— Сейчас вам лучше уйти, — весело продолжала Патриция. — Теперь Кинг будет весь день относиться к вам с подозрением. А к следующему разу он забудет.

Патриция объяснила мне обратную дорогу. Главное, дойти до скалы. Она, очень заметная, возвышалась по другую сторону оврага. А дальше все прямо и прямо по направлению к солнцу.

Патриция вскочила верхом на Кинга. Я перестал для них существовать.

III

День клонился к вечеру и животные начали выходить из своих убежищ. Но я едва замечал их. Меня отгораживал от внешнего мира Кинг, друг Патриции, гигантский лев Килиманджаро. За дым кустом, за каждым саванным пейзажем, открывающимся передо мной мне мерещились его грива, его золотистые глаза, оскал его морды, его чудовищные лапы, которыми он, разыгравшись, отбрасывал, как мячик, Патрицию.

Когда я вернулся к машине и Бого стал говорить мне про стадо и про идущих куда-то людей, я его совершенно не слушал все из-за того же моего наваждения.

Смысл сказанного моим шофером дошел до меня только тогда, когда я увидел растянувшуюся на центральной тропе колонну масаев. Благодаря им я, наконец, стал опять воспринимать окружавшую меня действительность.

Я в своей жизни не раз встречал на дорогах кочевые племена. При этом даже у самых обездоленных из них, у самых нищих всегда был какой-то багаж, хотя бы жалкий и примитивный, который тащили на себе вьючные животные, хотя бы несколько изнуренных осликов. А вот масаи шли без единого узелка, без единого тюка, без единой холстины, под которой можно было бы укрыться от дождя, без единой посудины, в которой можно было бы приготовить пищу, без единой ноши и вообще без чего бы то ни было, что могло бы стеснить их движение.

Стадо, вокруг которого группировалась колонна, состояло из сотни худых, тщедушных коров. Позвоночник и ребра выпирали у них из-под конец настолько рельефно, словно кожи этой на скелете вообще не было. На тусклых, обвислых, покрытых кровоточащими ссадинами шкурах животных сидело несметное количество мух. Но зато само племя, или, точнее, клан, все имущество которого сводилось к этим коровам, не несло на себе ни одного из привычных последствий нищеты: боязливости или отупления, уныния или угодливости. И женщины в хлопчатобумажных лохмотьях, и мужчины, скорее обнажаемые, нежели облачаемые свисающим у них с плеча — с той стороны, где они держат копье, — куском ткани, шли, не сгибаясь в спине, с прямыми затылками и гордо поднятой головой. По всей веренице, от одного к другому, неслись раскаты смеха и резкие крики. На свете не было людей богаче их, причем именно потому, что, ничего не имея, они и не желали ничего иметь.

Колонна масаев загородила собой всю дорогу. Им не составило бы труда, посторонившись вместе со стадом, пропустить нашу машину. Им это даже и в голову не пришло. Бого пришлось обгонять вереницу по бруссе. Впереди шествовали юные воины клана, три морана в своих касках из волос и красной глины. Первым шел Ориунга, самый высокий, самый красивый и самый дерзкий из всех троих.

Я высунулся из окна и крикнул ему:

— Квахери!

Дети и женщины, следовавшие за моранами, радостно откликнулись на это ритуальное приветствие. Ориунга даже не повернул головы.

Время, оставшееся до наступления темноты, я провел один у себя в хижине. Я полностью опорожнил свои чемоданы, разложил их содержимое, расставил книги, спрятал продукты. Я не знал, сколько еще пробуду в Королевском заповеднике. Все зависело от Кинга. Ну разве я мог торговаться с судьбой из-за других дней, подобных тому, что я только что прожил?

Когда подошло время отправляться в бунгало Буллитов на ужин, я сделал это не без опаски. Я боялся обнаружить там то же, что и накануне: жеманство, деланную веселость, нервозность. Однако, войдя в дом, я сразу же понял, что мои опасения были напрасны.

Правда, Сибилла оделась, как положено одеваться для вечернего приема, и Буллит приклеил к голове свои рыжие волосы, и на Патриции были ее темно-синее платьице и лакированные туфельки, и столовая была освещена свечами. Однако все эти детали, которые накануне создавали атмосферу искусственности и дискомфорта, придали этому вечеру, непонятно даже как, легкость, непринужденность и очарование.

Сибилла воздерживалась от каких-либо намеков на случившийся с ней накануне нервный срыв. По тому, как непринужденно она себя вела, можно было подумать, что она про него просто забыла. Кроме того, у меня создалось впечатление, что условности, принятые в светских играх, Сибилле были необходимы только при первой встрече и что в дальнейшем в разговоре с ней можно было переходить на совершенно естественный тон. И у меня возникло ощущение, причем сразу, что она относится ко мне, как к другу.

Буллит с простодушной радостью поблагодарил меня за то, что я захватил с собой бутылку виски.

— А то, понимаешь, старина, у меня как раз кончились мои запасы, — сказал он мне на ухо. — Между нами, я, кажется, слегка перебираю.

Что же касается Патриции, то она, на этот раз очень кроткая и очень ласковая, не имела абсолютно ничего общего с всклокоченной, неистовой девчонкой, которая под деревом с длинными ветвями навязывала свои капризы гигантскому льву Килиманджаро.

Я запретил себе даже думать о нем. Я опасался, как бы мне из-за моей одержимости Кингом не произнести ненароком его имени. Очень уж я хорошо помнил, какой эффект это произвело на Сибиллу.

Но стоило нам сесть за стол, как она же сама его и упомянула.

— Мне сказали, — произнесла Сибилла, улыбаясь, — что Патриция продемонстрировала вам сегодня радушие нашего заповедника и представила Вам своего лучшего друга.

Мое удивление не позволило мне поверить, что речь идет о льве.

— Вы хотите сказать?… — сказал я, оставив из осторожности вопрос неоконченным.

— Ну разумеется, Кинга, — весело воскликнула Сибилла.

Потом она добавила с легкой и очень нежной насмешкой в адрес дочери:

— Надеюсь, вы нашли его прекрасным, умным и великолепным?

— Я просто не встречал ничего более удивительного, — сказал я, — чем власть вашей дочери над этим хищником..

Глаза Сибиллы светились все тем же умиротворенным светом.

— Сегодня, — сказала она, — Патриция вернулась рано и нам удалось продолжить утренние уроки.

— Я обещаю тебе, мама, — с воодушевлением ответила Патриция, — я тебе обещаю, что когда-нибудь буду такая же ученая, как ты. А еще я научусь так же хорошо одеваться, как твоя подруга Лиз.

Сибилла легонько покачала головой.

— Это будет не так-то просто, милая, — сказала она.

Патриция слегка опустила веки и ресницы ее сошлись настолько, что стало невозможно разглядеть выражение ее глаз.

— Я уже очень давно не видела тех твоих фотографий, которые были сделаны, когда ты с Лиз была в пансионе, — сказала Патриция. — Не покажешь ли ты их нам после ужина?

— Прекрасно, Пат! Просто замечательно! — воскликнул Буллит. — Посмотри, какую радость ты доставляешь матери.

Щеки Сибиллы, обычно такие блеклые, от слов дочери и в самом деле порозовели. Она сказала мне:

— Мне будет очень приятно показать вам эти старые снимки, несмотря на то, что они, скорее всего, покажутся вам скучными. Но за свое страдание вы получите компенсацию. Джон собрал целую коллекцию снимков Кинга в раннем возрасте.

В этот момент Сибилла и ее дочь не обменялись ни словом, ни взглядом. Интересно, понимали ли они сами, что на протяжении всего дня они вели между собой тайный и деликатный торг и, повинуясь инстинкту, заключили своеобразное перемирие, явившееся для них обеих счастливым компромиссом?

Когда трапеза закончилась, Буллит и его жена пошли за своими дорогими фотографиями.

Сибилла вернулась первой с большим плоским альбомом с ужасным матерчатым переплетом и золотым обрезом.

— Только не подумайте, что это я такой выбрала, — сказала Сибилла. — Меня наградили им. Я получила это в награду за хорошее поведение от пожилой дамы, начальницы нашего пансиона.

На лице молодой женщины витала умиленная полуулыбка. Она признавала, что ее альбом чудовищно безвкусен, но ей была дорога эта уродливая вещь как память о счастливых временах.

Несмотря на все мои честные старания, я был просто не в состоянии выразить что-либо выходящее за рамки шаблонной вежливости при виде этих скучных или обезоруживающе глупых фотографий. А вот Патриция проявила к ним живейший интерес. Было ли то следствием искреннего расположения к матери или своеобразной хитростью? Или же тот далекий мир, который был миром почти ее ровесниц, действительно как-то задел ее воображение и чувства?

Так или иначе, был ли интерес Патриции притворным или нет, но выглядела она вполне искренней. Она вскрикивала от удовольствия, от восторга. Она слушала, то и дело обращаясь к Сибилле за объяснениями. Непрестанно хвалила черты лица, прически, одежду, ленты одной воспитанницы, которая, как мне казалось, мало чем отличалась от других, но при этом ее звали Лиз Дарбуа.

Этот диалог прервался, когда вернулся Буллит. Он сказал, кладя на длинный узкий стол набитый фотографиями конверт из плотной бумаги:

— Я немного задержался, но, по правде сказать, никак не мог вспомнить, куда задевал это старье.

Буллит извлек из конверта несколько фотографий и разложил их, одна к другой, на столе.

— Серия первая, дамы и господа, — возвестил он. — Кинг с кормилицей.

— Не надо шутить, Джон, — сказала вполголоса Сибилла.

Она стояла, склонившись над фотографиями.

— Их так долго не извлекали из стола, — сказала молодая женщина. — Я даже успела позабыть, как это очаровательно. Вы только посмотрите!

Она протянула мне с десяток снимков. На них был изображен самый трогательный маленький зверушка, какого только можно себе представить, немного неуклюжий, с едва раскрывшимися глазами, с квадратной головой: он то лежал, свернувшись клубочком на худеньких ручках девочки, выглядевшей как младшая сестренка Патриции, то восседал у нее на плече, то спал у нее на коленях, то сосал молоко, жадно прильнув к бутылочке с соской, которую она держала в руках.

— И это в самом деле Кинг? — невольно воскликнул я.

Буллит взъерошил свои волосы, которые успели у него высохнуть и внезапно стали опять торчать в разные стороны. Он сказал, стесняясь умиления, которое делало его голос еще более хриплым:

— Даже я и то с трудом верю, что эта вот крохотуля…

— Я никогда не видела ничего более милого, более беспомощного и ласкового, — прошептала Сибилла.

Только Патриция ничего не говорила. И на фотографии она тоже не смотрела.

— В ту пору я бы с удовольствием ухаживала за ним, — продолжала Сибилла, — но Патриция никогда мне не позволяла. Когда я пыталась просто потрогать младенца-львенка, у нее тут же начинались приступы какой-то невероятной злости.

На мгновение лицо Патриции, такое спокойное в этот вечер, вдруг стало опять таким же неистовым, каким я его видел в цирке посреди бруссы, под деревом с длинными ветвями.

— Потому что Кинг был мой, — сказала она.

Я поторопился спросить:

— А здесь, что это такое?

На снимке из какого-то шерстяного свертка торчала половинка круглой мордочки с закрытыми глазами и двумя очаровательными ушками.

— Здесь он простуженный, — объяснила мне Патриция. — И я завернула его в мой свитер.

Она как будто успокоилась, но, когда я собрался снова задать ей вопрос, она сухо произнесла:

— Извините меня, я тогда была совсем маленькой. И сейчас уже все забыла.

Это было неправдой. Мне было известно это по тому, что Патриция сама же поведала мне, когда сидела между лапами Кинга. Она хранила в памяти все мельчайшие подробности детства львенка. Однако у нее не было никакого желания вспоминать о тех временах, когда он полностью зависел от нее, тогда как теперь, в этот самый момент, исполинский хищник совершенно свободный бродил вдали от нее в африканской ночи.

— Спрашивайте лучше обо всем, что вас интересует, у моего отца. Ведь фотографии делал он, — сказала Патриция.

Она снова обратила свое внимание на лимонно-желтый альбом. Сибилла составила ей компанию. Они уселись вместе в одно кресло и стали очень тихо о чем-то беседовать. А я теперь полностью сосредоточился — во исполнение единственного моего желания — на фотографиях, которые Буллит раскладывал передо мной на столе.

Они были рассортированы в хронологическом порядке. И я, переходя от одного этапа к другому, как бы смотрел в замедленном темпе фильм, и у меня было такое ощущение, словно я приобщаюсь к тайнам животной жизни, воочию наблюдаю за чудесным превращением выхаживаемого девочкой младенца-львенка в могучего, величественного зверя, чьи большие золотистые глаза под королевской гривой все еще стояли перед моим мысленным взором.

Маленький котенок. Большой кот. Совсем юный львенок. Хищник-подросток. Настоящий лев, но с еще не завершенными формами. И вот, наконец, тот Кинг, каким я увидел его несколько часов назад.

— И неужели потребовался один год для всего этого? — спросил я, посмотрев на даты, написанные на обороте каждой фотографии крупным почерком Буллита.

— Представьте себе, — ответил он. — Эти зверушки и растут быстрее нас, и силу набирают побольше нашей. Но их чувства от этого не меняются. Вот, сами можете убедиться.

Фильм продолжался, причем верить в реальность происходящего становилось все труднее и труднее.

Вот гигантский лев, сидящий в «лендровере» рядом с Буллитом или за столом между ним и Патрицией.

Вот грозный хищник, рвущий кибоко, которым его только что наказали, однако даже не пытаясь рычать на хозяина.

И он же, играющий с рейнджерами.

И он же, лижущий руки Сибилле.

Я только повторял как автомат:

— Невероятно!.. Невероятно!.. Невероятно!..

— Отчего же? — сказал наконец Буллит с некоторым раздражением в голосе. — У нас на ферме, когда я был ребенком, тоже жил лев, попавший к нам при таких же обстоятельствах, что и маленький Кинг. За пять лет он не тронул ни одного человека, будь то белый или черный, ни одного животного. А когда отца назначили на один пост в городе и нашего льва пришлось отпустить в бруссу, то прежде, чем сделать это, мы должны были научить его убивать.

— А это что? — спросил я. — И это?

На фотографии, которую я держал в руке, Кинг был изображен на поляне в компании других львов.

— Это я застал его во время одного объезда, — ответил Буллит. — Он играл с друзьями. Такое случалось с ним часто.

— Но он всегда возвращался, — сказала Патриция с кресла, где она сидела с матерью.

Голос ее прозвучал очень жестко.

Буллит небрежно собрал фотографии и как попало сунул их в конверт.

— Давайте поговорим немного с нашими дамами, — сказал он.

Сибилла расспрашивала меня о Париже, о Лондоне, о том, какие сейчас выходят книги, что показывают в театре, какие носят платья, какие в последнее время были концерты. Время от времени она вздыхала. И тогда Патриция прижималась к ней, а Сибилла гладила подстриженные в кружок волосы. И всякий раз, когда она делала этот жест, размытая тень на задернутых шторах повторяла его.

Буллит смотрел на жену, на дочь и с блаженным выражением лица затягивался дымом очень черной, привезенной из Индии сигарой.

IV

Когда я вернулся к себе в хижину, электрогенератор уже не работал. Однако один из слуг поставил на стол на веранде ветрозащитную лампу. Я устроился перед ней и стал перебирать в памяти события истекшего дня.

Нервы у меня были взвинчены. Как ни странно, но спокойный вечер, который я только что провел в бунгало, подействовал на них гораздо сильнее, чем приступы дурного настроения у Сибиллы и почти истерические сцены накануне. «Такая тишь да гладь, такая кротость, — говорил я себе, — явно не отвечают внутренней сущности этих троих людей, живущих под этой крышей. Штиль этот только кажущийся, в этой стоячей воде есть что-то нездоровое, опасное».

Как совместить это терпимое отношение Сибиллы к Кингу и неприязнь к нему, которую она продемонстрировала днем раньше?

А какой общий знаменатель можно найти для поведения Патриции перед альбомом ее матери и неистовыми играми с хищным зверем?

Лев-гигант снова завладел всеми моими мыслями. Это его грозный рев вдруг послышался мне в глубине ночной бруссы? Или это были отзвуки какой-нибудь далекой грозы? Или мне просто померещилось?

Нервы у меня были взвинчены, и поэтому, когда передо мной внезапно возник Буллит, я сразу понял ненависть Сибиллы к людям, которые перемещаются без шума, и разделил ее с ней. Увидев высокий силуэт, вдруг появившийся перед световым кругом от моей лампы, я чуть было не вскрикнул от ужаса.

Буллит снова облачился в свой рабочий костюм, надел сапоги, и волосы опять торчали растрепанной копной. Он держал в руке еще наполовину полную бутылку виски, которую я принес ему несколько часов назад.

— Я знаю, что у вас их целый ящик, — сказал он, пресекая мои протесты. — Но сегодня мы должны докончить вместе именно ее. Так хорошо мы ее начали.

Каждая черта его крупного лица светилась искренним, безоговорочным дружелюбием.

— Очень уж давно в нашем доме не было таких счастливых вечеров, — продолжил он. — Ваше присутствие успокоило Сибиллу, а дочь вас просто обожает.

Я поторопился сходить за стаканами: когда я оставался наедине с Буллитом, мне всегда очень хотелось выпить.

Мы пили молча. Я чувствовал, что отец Патриции находил, так же, как и я, эту передышку весьма благотворной. Но тут мне вдруг показалось, что отдаленный рев снова прорезал ночную тишину. Буллит не пошевельнулся. Скорее всего, я ослышался. Хотя, может быть, невозмутимость тут была связана с привычкой. Я спросил его:

— Почему Кинг ушел от вас?

— Сибилла, — ответил Буллит. — Она родилась и воспитывалась не в Восточной Африке. Ей стало невыносимо видеть все время гриву, клыки. А еще эта масса, которая одним прыжком пересекает все комнаты, чтобы положить лапы мне на плечи или лизнуть ей руку. И всякий раз, когда Пат каталась со львом по траве, Сибилла готова была упасть в обморок. Она невзлюбила Кинга. Ну а Кинг, естественно, понял это. Он перестал ласкаться к Сибилле и даже, когда она сама хотела погладить его, уходил прочь. Тогда она стала бояться его до такой степени, что поклялась, что уедет в Найроби, если я не избавлю ее от Кинга. Что касается меня, то мне было безразлично, уйдет он от нас или нет. Но была еще Пат.

Буллит остановился, и по выражению его лица я понял, что ему было очень трудно продолжать. Но мне нужно было любой ценой узнать конец этой истории, в которую я позволил втянуть себя, как в какую-нибудь западню. И я чувствовал, что в этот вечер он мне ни в чем не откажет. Поэтому я спросил настойчиво:

— И как все это произошло?

— Мы с Сибиллой поступили так, как велел нам наш долг, — ответил Буллит. — Тем же утром я отвез Кинга в машине в самый дальний угол этого заповедника и оставил его там, а Сибилла поехала с дочкой в Найроби и поместила ее в самый лучший пансион города, — тут Буллит тяжело вздохнул. — Вы ведь, наверное, знаете, что нам пришлось очень скоро забрать Патрицию обратно?

— Да, знаю.

— Так вот, — продолжал Буллит, слегка стукнув донышком стакана по столу, — так вот, когда дочь вернулась, на следующий же день Кинг уже был перед бунгало и они вместе катались по траве на поляне.

Буллит сделал очень длинную паузу, а потом продолжил:

— Сибилла умоляла меня застрелить льва. И ее тоже можно понять. Но разве я мог? Дочь и так уже едва-едва прощает мне всех тех уничтоженных животных, которых я убил, когда она еще не родилась.

Буллит поднял на меня свой хмурый взгляд и сказал:

— Если бы на моих руках была кровь Кинга… вы только представьте себе…

Великий истребитель зверей закрыл глаза и вздрогнул.

— А потом? — спросил я.

— А потом мы все пришли к компромиссу. Мы с Пат вместе присмотрели то самое дерево, к которому она привезла вас сегодня утром. И когда на следующий день Кинг пришел к бунгало, мы отправились туда втроем. И малышка объяснила Кингу, что отныне там будет место их свиданий. Она донесла до его сознания… до его чувств… В общем, вы понимаете, что я хочу сказать. Она может сделать с ним все, что хочет. Вы теперь сами убедились.

— Вполне, — сказал я.

— Меня лев тоже любил, — сказал Буллит. — Раньше, когда я возвращался из брусса, он чуял мою машину за много миль и бежал встречать меня. Даже и сейчас такое случается… Вдруг появляется где-нибудь в глухой саванне, радостно приветствует меня. Но с малышкой это совсем другое. Ощущение ее кожи пришло к нему одновременно с ощущением жизни. Он принадлежит ей навеки.

Буллит вылил себе в стакан оставшееся еще в бутылке виски, выпил и встал.

— Буквально секунду, — сказал я. — А есть у Кинга львица и львята?

Глаза Буллита были покрыты сеткой красных прожилок.

— Слишком много я пью, — сказал он, словно не услышав моего вопроса. — Спокойной ночи.

Он спустился с крыльца тяжелой, но все такой же бесшумной походкой.

Я не стал задерживаться на веранде и пошел к себе в комнату. Открыв дверь, я обнаружил Николаса, сидящего на краю моей подушки, и Патрицию в розовой хлопчатобумажной пижаме, растянувшуюся на моей постели.

Мой ошеломленный вид вызвал у нее приступ заразительного детского смеха. Она вскочила с кровати. Ее одеяние вверху слегка распахнулось. Ниже шеи кожа у нее была трогательно бледненькой и нежной.

— Я вылезла у себя из дома через окно, — пояснила девочка, — и таким же способом проникла к вам. Так нужно было. А то моим родителям хватает тех забот, которые я доставляю им днем.

Я мысленно спросил себя, не приходится ли Кихоро наблюдать за Патрицией и ночью тоже. А она тем временем продолжала:

— Поэтому я ухожу сию же минуту. Просто я хотела вам сказать, чтобы вы встали завтра утром пораньше. Мы поедем смотреть, как масаи делают свою маниатту… так называется их жилье. Это очень забавно, вот увидите.

Масаи… У меня возникло такое ощущение, что я вижу пылающую шевелюру морана Ориунги.

— Договорились? На рассвете встречаемся, да? — спросила Патриция.

Я ответил:

— Да, до встречи на рассвете.

И девочка с обезьянкой тут же выскочили в раскрытое окно.

V

Место для стоянки своего клана старый Ол Калу и Ориунга искали и нашли в самой пустынной зоне заповедника. Масаи, дети засушливых просторов, относятся к заросшим лесом местностям с недоверием. Культ деревьев, религиозное поклонение лесу никак не сочетается с инстинктом этого народа. Соответственно выбор Ол Калу и Ориунги пал на расположенную вблизи от источника воды одну небольшую возвышенность посреди голой, сухой равнины.

Никакой дороги к месту стоянки не было. Однако состояние почвы позволяло машине проехать туда. Так что на восходе дня мы уже созерцали лысый холм с черными силуэтами на нем.

— Вот они, вот они! — закричала Патриция, высунувшись из окна машины. — И мы приехали как раз вовремя.

После чего она откинулась на сиденье рядом со мной и сказала смеясь:

— Вы только посмотрите на наших двоих негров: не сказать, чтобы они радовались. И знаете почему?

— Бого боится.

— Естественно, он кикуйю из большого города, — с презрением сказала Патриция.

— А Кихоро?

— О! Он-то масаев не боится. Он очень зол на них. Он бы убил их всех.

В ее голосе зазвучали нотки превосходства, как обычно, когда она объясняла непонятные мне вещи.

— Кихоро принадлежит к племени вакамба, где люди очень храбрые. А вакамба всегда воевали с масаями. Даже сейчас, несмотря на законы, которые издает правительство, они дерутся иногда насмерть. Их территории соприкасаются, понимаете? Патриция склонилась к переднему сиденью, где сидел старый одноглазый следопыт и шепнула ему несколько слов на его родном языке. Кихоро свирепо оскалился, обнажив десны с редкими зубами, и похлопал по ружью.

— Зачем вы его дразните? — спросил я девочку.

— Чтобы разозлить его, сделать опасным, — сказала она. — А когда он слишком разозлится, я его заставлю держать себя спокойно. Это же игра.

— Но ведь он этого не знает, — сказал я.

— Конечно же нет, — воскликнула Патриция. — Тогда и не было бы никакой игры.

Одноглазый Кихоро — раз.

Великий лев Кинг — два.

Интересно, с каким еще партнером затеет Патриция когда-нибудь игру и как далеко она в ней зайдет?

Мы подъехали к подножию холма. Патриция выскочила из машины, не дожидаясь, пока она полностью остановится.

Солнце вставало из бруссы во всем своем великолепии, но в легкий утренний воздух проникал, отравляя его, душный запах грязного хлева и навозной жижи.

— Пойдемте скорее, — крикнула мне Патриция. — Они начинают.

Она потащила меня по слабому склону к вершине холма. Там была ровная площадка более или менее правильной овальной формы. По периметру ее в два ряда тянулось ограждение из стволов колючих деревьев с перегородками. Внутри ограды видна была желтоватая, густая, липкая и отвратительно пахнущая масса. Это был полужидкий коровий навоз.

А в этой гнусной массе стояли чернокожие мужчины, женщины, дети и ногами и руками месили ее, топтали, разминали, перемешивали, стараясь сделать ее намного более плотной. Патриция обратилась к ним на их родном языке. Вначале на обращенных к маленькой белой девочке суровых лицах застыло выражение недоумения. Потом даже самые замкнутые из них, даже самые жестокие смягчились. Женщины пронзительно засмеялись, дети радостно закричали.

Я искал глазами Ориунгу, но ни одного из троих моранов среди присутствующих не было. Однако старый Ол Калу был здесь. Я поприветствовал его. Он узнал меня и сказал:

— Квахери.

Потом он знаком призвал сородичей продолжать работу.

Зловоние пошло еще более густой, более тяжелой волной. Я инстинктивно отпрянул и задержал дыхание. А вот Патриция не испытывала ни малейшего неудобства. Эта девочка, которая накануне, покинув мою хижину, оставила после себя тонкий аромат мыла и лавандовой воды (он еще и сейчас сопровождал ее), эта вот маленькая девочка с тончайшим обонянием, способным различить буквально каждый из флюидов бруссы и каждое из ее благоуханий, теперь стояла и с горящими от удовольствия глазами нюхала отвратительный запах. Она походила на тех детей, что, будучи рожденными и воспитанными в замке, росли в компании фермерских детей и готовы с большей радостью выполнять самую что ни на есть неблагодарную работу по конюшне и в хлеву, нежели предаваться развлечениям, соответствующим их положению.

— Вы знаете, они такие хитрые, эти масаи, — сказала Патриция, желавшая, чтобы я разделил с ней ее энтузиазм. — Они и в самом деле умные. Делать себе дома из коровьего навоза! Понимаете, они никогда не живут на одном месте, не имеют ни лопаты, ни какого-либо другого инструмента. Ничего. И вот они изобрели это. Их стадо остается целый день и целую ночь там, где они хотят устроить себе жилье. После чего они месят, подготавливают.

— А потом? — спросил я.

— Вы сейчас увидите, — сказала Патриция. — Смотрите, они уже начинают.

Несколько мужчин устанавливали вокруг вязкой лужи плетеные щиты и соединяли их вверху арками из колючих веток, которые, благодаря шипам, сцеплялись друг с другом. По мере того, как работа двигалась, сооружение загибалось в виде овала по периметру занимающей вершину холма площадки. За очень короткий срок площадка оказалась окруженной ажурным туннелем. Он был очень низким (доходил лишь до пояса тех, кто его сооружал) и щедро оснащенным колючками.

— Вот сейчас! Сейчас! — крикнула Патриция. — Смотрите!

Старый Ол Калу что-то приказал. И все, кто там был: мужчины, женщины, дети, стали черпать — кто пригоршнями, кто бурдюками, обычно используемыми для хранения молока и воды — мягкую, теплую массу, которую они перед этим месили, и обмазывали ею сооруженный ими туннель. Эта коричневатая и еще жидкая паста, издающая ужасный запах, стекала, густея и налипая на плетеные щиты, превращалась в стену, приклеивалась к аркам из веток и становилась крышей. А мужчины, женщины, дети все добавляли и добавляли пригоршни жидкого перемешанного навоза, укрепляя первые элементы сооружения с такой быстротой, на которую они только были способны.

— Благодаря солнцу за несколько часов все затвердеет, — сказала Патриция. — Разве это не великолепно?

Хотя сохранялась еще утренняя прохлада, отовсюду уже летели торопливыми, жужжащими роями огромные мухи.

— Ну поехали, смотреть больше нечего, — сказал я Патриции.

— Еще одну минутку, прошу вас! — воскликнула она. — Я это очень люблю!

Ее обступили со всех сторон, болтая и смеясь, девочки-масайки.

Ко мне она возвратилась бегом.

— Послушайте, вы только послушайте, — сказала она. — Эти девочки думали, что мы женаты.

— Кто это «мы»?

— Вы и я, — сказала Патриция.

Она сделала паузу, чтобы насладиться моим удивлением. Потом она соизволила объяснить мне:

— Эти девочки нисколько не старше меня, но многие из них уже замужем. У масаев это считается нормальным. А другие, чтобы выйти замуж, ждут, когда молодые люди клана перестанут быть моранами.

— А где сейчас мораны?

— Вон там, — сказала Патриция.

Она отвела меня к другому, противоположному краю площадки. У подножия холма, невидимое нам прежде из-за него, находилось в квадратном загоне из колючих деревьев и кустарников стадо масаев. Среди коров в лучах поднимающегося солнца блестели три копья и три отливающих медью шевелюры.

— Спускаемся, — решила Патриция.

Мораны в этот момент старались прижать стадо к подвижной изгороди, сделанной из колючих ветвей и закрывавшей вход в загон. Патриция стояла неподвижно и наблюдала за молодыми людьми. Они же не удостоили нас даже подобием внимания. В глазах у девочки сохранялось серьезное и отстраненное выражение, напомнившее мне то, как она смотрела на зверей у водопоя, утром, когда я впервые ее встретил.

— В прежние времена, — сказала Патриция тихим и как бы немного охрипшим голосом, — моран, прежде чем стать мужчиной и заработать право взять себе жену, должен был убить льва. Причем не издалека и не из большого ружья… А своим копьем и своим тесаком.

Теперь стадо выстроилось вдоль изгороди, готовое выйти из загона. Но молодые мужчины не торопились убирать плетень, заменяющий ворота. Каждый из них, выбрав себе корову, заточенным острием копья сделал на шее животного тонкий надрез. И каждый, припав ртом к свежей ране, большими глотками пил из нее кровь. Потом, приложив ладони к надрезам, они дождались, чтобы раны закрылись. Коровы не издали ни малейшего стона.

— Вот и вся их пища, — сказала Патриция. — Вечером — молоко. Утром — кровь.

Когда заслон из переплетенных колючих ветвей был убран, стадо направилось на пастбище. Вел его Ориунга. Проходя мимо нас, он слизнул с коричневой губы оставшуюся там кровь и скользнул по Патриции пренебрежительным жгучим взглядом. И удалился, величественный, как полубог, хотя все, чем он располагал в этом мире для того, чтобы питаться и укрываться от непогоды, сводилось к молоку, крови и навозу изнуренных коров.

VI

Патриция молчала.

— Ну что, пойдем к машине? — спросил я ее.

— Пойдемте, если хотите, — ответила она.

Мы обогнули холм. Строительство маниатты на его плоской вершине заканчивалось. Если бы я не видел, как это делалось, я бы ее и не заметил. Окружавшая ее ограда из колючих ветвей сливалась с торчащими травянистыми растениями и колючим кустарником, которых было много на склонах этого пригорка. Что же касается самой маниатты, почти такой же низенькой, как и когтистая изгородь, то солнце уже сделало ее похожей по цвету на обожженную землю, отчего теперь эту коричневатую, замкнутую на самой себе гусеницу можно было принять за одну из волн бруссы.

И тут я вспомнил, что не раз уже замечал на вздутиях равнины сооружения, похожие на эти, с разрушающимися, превращающимися в пыль стенами. Я и не подозревал, откуда они там взялись.

Теперь, когда мухи не преследовали меня, а запах уходил вверх где-то у меня над головой, я лучше понимал, почему Патриция так восхищалась этими каркасами из веток и этими арками, по которым стекал загустевший коровий навоз. Какая изобретательность обездоленности! Как успешно защищала она масаев от тех немногих врагов, которых они боялись больше всего на свете: от укоренения, от привязанности, от силы тяготения. Маниатта, кратковременное пристанище, утлый приют, который так просто построить и так легко покинуть, который так легко разрушается, — более удобного жилища для вечных прохожих просто не существует.

Кихоро, опираясь сломанной поясницей на машину и оторвав ружье от плеча, наблюдал за маниаттой своим единственным глазом. Патриция не сказала ему ни слова, казалось, даже не замечала его.

Когда мы все сели в машину, Бого обернулся, ожидая распоряжений, не ко мне, а к девочке. Однако Патриция не заметила его движения или сделала вид, что не заметила. Тогда Бого сделал выбор сам и поехал в обратном направлении по той же дороге, по которой мы приехали.

Патриция сидела с опущенными веками, и могло показаться, что ее разморило. Однако я теперь знал ее уже достаточно хорошо, чтобы дать себя обмануть. За внешним безразличием скрывалась интенсивная работа мысли.

Перед нами, невдалеке, в облаке пыли двигалось стадо масаев. Когда мы нагнали его, Бого обогнул его, держась на приличном расстоянии. По обе стороны от стада над поднятой с земли пылью пылала шевелюра морана. А впереди как бы в ореоле из клубов пыли красовалась плетеная каска Ориунги.

Глаза Патриции приоткрылись. Я предположил, что она думает о самом красивом и самом нелюдимом из трех молодых мужчин. Я заблуждался. Она думала о выпитой им крови.

— Когда я только-только начинала давать Кингу сырое мясо, он пожирал его с таким шумом, с таким удовольствием, что мне тоже захотелось попробовать. А оказалось, что это невкусно. Позже Кихоро стал ходить за пределы заповедника, чтобы там с помощью ружья добывать львиную пищу. И я всегда смотрела, как он ест. А потом Кинг начал охотиться сам. И поначалу притаскивал в пасти антилопу или газель к дому. А маме это не нравилось. Это как раз тогда отец был вынужден наказывать его, а он потом рвал на куски кибоко.

При этом воспоминании девочка беспечно рассмеялась. Но ее лицо тут же приняло серьезное, почти суровое выражение, отчего она казалась старше своих лет.

— И наиболее счастливым он выглядел в тот момент, когда слизывал со своих клыков кровь, — сказала Патриция. — Тогда я опять попробовала, даже несколько раз. Макала палец и облизывала его. Это было невкусно.

Патриция обернулась и посмотрела на дорогу сквозь заднее стекло машины. Однако ни стада, ни его предводителя уже не было видно. Даже пыль выглядела едва различимой вдали тоненькой колонной.

— С тех пор у меня больше не появлялось желания. Но вот сейчас моран слизнул кровь со своей губы. Вы видели… Это напомнило мне Кинга и на какое-то мгновение мне опять захотелось. Чушь какая-то.

Патриция тряхнула головой, и волосы у нее на лбу подпрыгнули.

— Масаи, они с самых младенческих лет пьют кровь коров, — сказала она. — У них к ней привычка, как у животных, которые, чтобы жить, должны убивать.

Мы ехали уже не по саванне, где у масаев были их маниатта и их пастбища, а по заменявшему нам дорогу обыкновенному грунту через прогалины в зарослях, через поляны, огибая поросшие лесом холмы. Патриция, высунув голову из окна, наблюдала за животными, количество которых возрастало буквально на глазах. Даже в этих привилегированных местах их изобилие поражало.

— В это время, — пояснила Патриция, — животные идут опять пить. Кто-то из них пасется, кто-то гуляет…

Нежные губы девочки и изумительно тонкие крылья ее носа вздрогнули одновременно. Она добавила:

— А кто-то охотится.

Она схватила Бого за плечо и приказала:

— Постарайтесь ехать как можно медленнее.

Потом она сказала мне:

— Когда машина не слишком шумит и едет не быстро, животные не обращают на нее внимания. Они думают, что это какое-то другое животное. Спросите у отца. Он не припомнит случая, чтобы разозленный лев, или слон, или носорог, или буйвол напали бы на машину, даже когда в ней сидят люди.

— Слышишь, Бого? — спросил я.

— Слышу прекрасно, господин, — ответил шофер.

На видимой мне оттуда, где я сидел, стороне его лица морщины разгладились. Такая у него была манера улыбаться.

— Теперь не разговаривайте, — шепнула нам Патриция.

Высунувшись из окна, она пристально всматривалась в бруссу.

Перед этим мы ехали по ровному, голому пространству, где резвились или пускались вскачь галопом целые стада зебр, а теперь наша машина катилась по некоему подобию естественной дороги, петлявшей среди невысоких, заросших кустарником холмиков.

— Стоп! — выдохнула Патриция.

Повернув в несколько приемов, тихонько, едва заметно, ручку, она открыла дверцу.

Затем, знаком дав понять мне, чтобы я не шевелился, она соскользнула на землю. Туловище Кихоро неуловимо повернулось, но теперь два ствола его ружья смотрели туда, куда пошла девочка. Она бесшумной походкой двигалась в направлении каких-то двух очень густых кустов, отделенных друг от друга узким проходом. Внезапно Патриция замерла. Ружье Кихоро сдвинулось не больше чем на толщину волоска. Между двумя кустами появилась голова какого-то представителя семейства кошачьих. Это была вытянутая голова со светлым мехом, оживляемым рыжими пятнами, очень изящная, но из-под приподнятой вверх губы выглядывали опасные клыки, а горло все трепетало от грозного рычания.

Зверь высунулся немного вперед. У него были длинные лапы, точеные мордочка и грудь, шея более закругленная, чем у пантеры или леопарда, и пятна помельче, чем у них и не такие темные. Зверь оказался крупным гепардом. Патриция смотрела ему прямо в глаза, шевелясь не больше, чем шевелилась бы, будь она не человеком, а забытой в бруссе маленькой деревянной статуей. По прошествии какого-то отрезка времени, показавшегося мне очень длинным, большая кошка сделала шаг назад, а маленькая девочка — шаг вперед. И снова застыли. Потом гепард опять отступил, а Патриция на такое же расстояние продвинулась дальше. В кусты, где уже не было видно ни его, ни ее.

Интересно, пойдет Кихоро за ребенком, которого он обязан охранять? Следопыт опустил ружье на колени и прикрыл свой единственный глаз. Он умел распознавать те моменты, когда способности Патриции хранили ее надежнее, чем любая пуля.

Я толкнул дверцу, которую девочка оставила приоткрытой, вышел из машины и, встав на цыпочки, бросил взгляд поверх кустов. Там лежала туша животного, формой и размерами напоминающего маленького жеребенка, белого, испещренного черными полосами. А рядом с ней резвились две кремовые в коричневую крапинку кошки, настолько бойкие, настолько грациозные и настолько благородные, что такое может только присниться. Они шлепали друг друга лапами, поддевали головами, гонялись друг за другом, кувыркались. А в промежутке между этими забавами маленькие гепарды подскакивали к туше зебры и отрывали от нее куски мяса.

Кусты скрывали от меня Патрицию и большого гепарда. Как они там общались? Что говорили друг другу?

Когда Патриция наконец вернулась, я спросил у нее:

— Почему бы вам не держать у себя одного или двух таких вот зверей? Мне говорили, что они великолепно приручаются.

Девочка посмотрела на меня с недоумением и некоторым презрением.

— Гепардов! Когда у меня Кинг!

И она нежно повторила:

— Кинг…

И тут ее черты исказились от какой-то неистовой, почти безумной решимости. Я был не в состоянии угадать, в чем здесь дело, но мне стало страшно.

— Поехали домой, — сказал я. — Ты сегодня разбудила меня ни свет ни заря. А потом еще этот навоз на маниатте… мухи… Мне так хочется принять ванну.

— Можете ехать, если хотите, — сказала Патриция. — Но без меня.

Что мне оставалось делать, кроме как остаться с ней?

Девочка склонилась к Кихоро и стала что-то говорить ему на ухо. Впервые я увидел, как старый одноглазый следопыт трясет своим изборожденным шрамами лицом в знак отказа. Патриция стала говорить быстрее и громче. И он склонил голову. Если она говорила ему то же самое, что и мне, то разве мог Кихоро не согласиться?

Ну а что еще оставалось делать Бого, кроме как подчиняться приказам и знакам, с помощью которых старый одноглазый следопыт объяснял ему наш новый маршрут? Маршрут, составленный Патрицией.

Наверняка очень немногие люди, будь то белые или черные, осмеливались забираться туда, куда мы держали путь с нашим Кихоро. А на машине эти обширные пространства, свободные и таинственные, эти ленные владения диких зверей до нас пересекал только один Буллит на своем «лендровере».

Сплошные гряды холмов… Сухие, потрескивающие джунгли… Необъятные просторы, незаметно переходящие в таинственные заросли. Порой мы видели вершину Килиманджаро. Порой машина продиралась сквозь скрипящие по ее кузову ветви, обильно оснащенные шипами… Но при этом мы непрерывно и везде видели, слышали, ощущали (галоп, прыжки, бег, ржание, жалобы, рычание, трубный рев) естественную жизнь животных, протекающую согласно их основным инстинктам. Для самых маленьких, и для самых крупных, для самых невинных и для самых плотоядных это время, когда они добывают себе пищу.

Кихоро подал Бого знак остановиться. Мы находились в этот момент между двумя массивами зарослей, которые превосходно закрывали нас от всех взоров. Я вышел из машины вместе со старым следопытом и Патрицией. По лицу Бого стекал пот страха, и даже его капельки казались серыми. Мне стало жалко его. Я задержался, чтобы сказать ему:

— Тебе здесь нечего бояться. Вспомни слова белой девочки.

— Я постараюсь, господин, — смиренно ответил Бого.

Я потерял лишь мгновение. Но Патриция и Кихоро скользили так проворно, легко и бесшумно, переходя от одного укрытия к другому, что не оставляли позади себя ни звука, ни тени. Они были совсем рядом и в то же время так же далеки, так же недоступны, словно нас разделяли целые мили. И как же их обнаружить в этом усеянном колючками лабиринте? К счастью, Патриция, которую, скорее всего, раздражало то, как я притаптываю колючки и сухие ветки, легким свистом указала мне, где она находится. Я обнаружил ее спрятавшейся в кусте, причем одну.

Я шепотом спросил:

— Кихоро?

Патриция махнула рукой в сторону длинной, немного холмистой долины, покрытой травой с вкраплениями кустарниковых зарослей.

— Что он там делает? — спросил я.

Патриция ответила своим заговорщическим голосом:

— Он знает, где охотятся все звери… Так что… Она не договорила, потому что тут послышался устремляющийся вверх и распространяющийся вширь, казалось, нескончаемый протяжный зов, похожий на крик и одновременно на варварскую песню. Я сделал движение, чтобы встать и посмотреть. Патриция удержала меня за рукав.

Зов прекратился, зазвучал опять, оборвался, снова возобновился.

— Смотрите вот сюда, — прошептала Патриция.

Я наклонился и стал смотреть в просвет между двумя ветками. Их колючки царапали мне руки, лоб. Но какое это имело значение? Я видел Кихоро, стоявшего, прислонившись спиной к одинокой акации посреди равнины, и видел приближающегося к нему огромными прыжками с развевающейся на ветру гривой огромного льва. Это был Кинг.

Подбежав, лев поднялся во весь свой рост и положил передние лапы на плечи позвавшего его человека.

— Кихоро нашел, спас Кинга, — прошептала Патриция, — совсем маленького, пропадающего. И Кинг этого не забыл.

Кихоро на мгновение прижался своим изуродованным лицом к морде льва, потом, взяв его за гриву, привел к приютившим нас зарослям.

Кинг, понюхав, узнал меня. Затем радостно поприветствовал Патрицию, но совершенно бесшумно.

— Это время охоты, — объяснила мне девочка.

Я не спрашивал объяснений. Теперь мне все казалось возможным, естественным. Я преодолел самый главный рубеж. Я перешел в мир Патриции, Кихоро, Кинга.

Старый одноглазый следопыт оставил нас. Патриция, запустив руку в гриву гигантского льва, удерживала его рядом с собой. И мне было известно, — хотя откуда? — что этот негр, когда-то считавшийся одним из лучших загонщиков Восточной Африки, в этот момент вернулся к своей прежней профессии. И что на этот раз он работает не на человека.

Ожидание оказалось долгим. Но зато потом все произошло с поразительной быстротой.

Послышался сверхпронзительный крик, похожий на крик совы, потом еще и еще. Крики казались идущими со всех сторон одновременно и заполняли собой все пространства. Стадо буйволов, которое щипало траву в глубине равнины, от испуга пришло в движение, и животные разбежались во все стороны. За одним из буйволов шел Кихоро. Своими дикими возгласами он гнал его к нашему укрытию. Буйвол с покрытыми пеной ноздрями, мыча и громко стуча по грунту копытами, побежал вдоль зарослей. И тут Патриция отпустила гриву Кинга и издала тот самый звук, который я очень хорошо запомнил, потому что именно при этом звуке исполинский лев чуть было не бросился на меня. Кинг прыгнул и перемахнул через кусты. И вдруг у меня перед глазами возникла картина, которую я видел в книгах, по которым учился читать, и которая навязчивым образом преследовала меня на протяжении всего моего детства: несущийся в бешеном галопе буйвол, а на нем сидит, словно всадник, лев, вгрызающийся клыками в его горбатый затылок.

Фантастическая пара исчезла в зарослях и в клубах пыли. Кихоро присоединился к нам. А Патриция все еще смотрела в ту сторону, куда буйвол унес вцепившегося в его спину Кинга. В чертах Патриции никакого сходства с чертами ее отца не было. Однако как же они были похожи друг на друга в это мгновение! Или, точнее, насколько же похожим показалось мне выражение, промелькнувшее на нежном и гладком лице девочки, на выражение лица Буллита, когда он с мучительной страстью вспоминал времена, когда беспощадно, не покладая рук убивал животных!

Внезапно Патриция приложила ухо к земле и прислушалась…

— Все, — сказала она, вставая.

Я мысленно представил себе, как падает обескровленный буйвол.

— Ты же ведь так любишь животных, — сказал я Патриции. — А разве тебе не жалко этого буйвола?

Девочка удивленно посмотрела на меня и ответила:

— Но ведь должны же львы есть, чтобы жить.

Я вспомнил маленьких гепардов, которые отрывали куски мяса от туши зебры.

— Да, все верно, — сказал я. — Ведь у Кинга, наверное, тоже есть семья.

Патриция вдруг резко побледнела, и на лице у нее напряглась каждая мышца. Губы ее жалобно сморщились. Я даже подумал, что сейчас она заплачет. Однако она сдержала себя и посмотрела на меня пристальным взглядом, в котором трудно было что-либо понять.

— Вполне возможно, — сказала она.

К машине мы шли молча.

VII

Я так долго принимал горячую ванну, что Буллит нашел меня в ней почти заснувшим.

— Ха-ха! — воскликнул он. — Все ароматы маниатты, не правда ли?

Его людоедский смех наполнил хижину. После чего он сказал:

— А вот когда дело дойдет до внутренней дезинфекции, то я буду не прочь составить вам компанию.

Едва мы успели пригубить наш первый стакан виски, как послышались яростные крики за ближайшими от моего жилища зарослями колючих деревьев. Буллит напряг слух.

— Вроде бы вакамба, — сказал он.

Десяток негров, одетых в хлопчатобумажное рванье, босоногих, но вооруженных копьями и тесаками, подошли к крыльцу. Их сопровождали несколько рейнджеров.

Буллит вышел к ним и стал на верхней ступеньке. Вакамба, размахивая оружием, встретили его оглушительными криками.

— Дикари в чистом виде, — сказал мне Буллит, улыбаясь. — Они даже не говорят на суахили. А я из местных диалектов только его и знаю. Придется звать Кихоро. Он из их племени.

Старый одноглазый следопыт возник перед хижиной словно по мановению волшебной палочки. В его речи было столько ярости, что кровь прилила к его мертвому глазу и закрыла его красной пеленой.

— В этом проклятом заповеднике нет ни минуты покоя, — проворчал Буллит. — Вот теперь они утверждают, что у них украли коров, и обвиняют в этом масаев. И Кихоро, естественно, за них. Я должен ехать туда немедленно. В противном случае они пойдут туда без меня. А тогда…

Буллит поднял руки, почти коснулся навеса веранды, опустил их, опорожнил стакан и спросил меня:

— Вы поедете с нами? Это ненадолго.

Мы вшестером сели в «лендровер». Старший из вакамба и два рейнджера устроились сзади. А я сел между Буллитом и Кихоро впереди. Ружья были только у рейнджеров. Буллит запретил Кихоро брать свое ружье.

— Он с таким сладострастием перестрелял бы всех масаев, — смеясь от всего сердца, сказал мне рыжий великан.

Буллит вел машину очень хорошо, очень быстро и ехал напрямик. Возможности его вездехода явно превосходили возможности моей машины. Мы доехали до маниатты гораздо быстрее, чем я предполагал.

— Ну вот видите, я же говорил, что это не займет много времени, — сказал Буллит, спрыгивая на землю. — Само дело тоже отнимет у нас не больше времени. Следует отдать справедливость масаям: из всех негров они единственные обладают достаточной гордостью, чтобы никогда не врать, причем чего бы это им ни стоило.

А между тем африканское солнце уже поработало над странным жилищем, венчающем вершину этого небольшого холма. Стены его высохли. Равно как и крыша. И даже запах, словно отсосанный жарой, стал более или менее терпимым. Теперь маниатта походила на кольцевой туннель, разделенный перегородкой на совершенно одинаковые ячейки, каждая из которых имела одно-единственное отверстие непосредственно в наружной стенке.

В одной из них Буллит и нашел лежащим на земле старого Ол Калу. Одна из двадцати ран, оставленных полвека назад когтями льва, снова, в который уже раз, раскрылась из-за усилий, которые он предпринимал, меся коровий навоз и обмазывая им стены маниатты. Однако как только старый вождь клана масаев увидел хозяина Королевского заповедника, он тут же встал, прижимая к животу окровавленную тряпку. Сделал он это не из уважения к Буллиту, а из уважения к самому себе.

Сводчатый потолок находился на таком малом расстоянии от земли, что даже обитателю самого что ни на есть нормального роста приходилось пригибать голову. Ну а таким высоким мужчинам, как Ол Калу и Буллит, беседу, которую они вели на суахили, пришлось начать сложенными вдвое. Но, обменявшись несколькими словами, они не выдержали и вышли наружу.

Я остался внутри один, дабы проникнуться наготой этого жилища. Было бы просто невозможно найти другое такое жилище, столь же лишенное всего, в чем нуждается человек. В нем не было ничего. Не было даже самого примитивного очага, не было буквально ни единой вещи: ни какой-нибудь жалкой сумы, ни убогой циновки, ни элементарной утвари для приготовления пищи или для еды. Ничегошеньки.

Снаружи, посреди пятачка, ограниченного стенами маниатты, масаи окружили Буллита и Ол Калу и одобрительно внимали речам своего старого вождя, тяжело опиравшегося на копье.

— Он поедет с нами на пастбище, — сказал мне Буллит. — Ему известно, что проходя по территории вакамба, перед тем как попасть в заповедник, мораны действительно увели несколько коров. Но сколько и каких, он не интересовался. Это касается только моранов.

Машина Буллита быстро доставила нас на пастбище, где убогий скот искал себе пропитание в сухой траве и колючем кустарнике.

Ориунга и его два приятеля, сидя на корточках в тени карликовой, но ветвистой акации, наблюдали за стадом. Их копья торчали в земле на расстоянии вытянутой руки.

Когда мы подошли, никто из них не встал. Ни одна из голов, украшенных красной каской из волос и глины, не шелохнулась, когда вакамба завопил, показывая на двух коров, которые паслись неподалеку.

Ол Калу задал Ориунге какой-то вопрос.

Моран беспечно мотнул головой в знак отрицания.

— Бог ты мой! — закричал Буллит. — Наглый ублюдок. — От гнева все его массивное лицо сделалось красным. — Он утверждает, что не крал этих двух коров. Бог ты мой! Впервые встречаю масая, который врет.

Однако Ориунга лениво обронил со своих презрительных губ еще несколько слов. Ол Калу перевел их Буллиту, и Буллит невольно свистнул. И проворчал со своеобразным оттенком уважения в голосе:

— Наглый ублюдок! Неправда, видите ли, говорит, что они украли двух коров, потому что на самом деле они украли трех коров.

Последняя из похищенных у вакамба коров паслась за кустом, за которым ее не было видно. Ее присоединили к двум другим. После брани и угроз в адрес масаев, после насмешек и торжествующих возгласов Кихоро и его соплеменник погнали трех коров. Рейнджеры шли за ними, чтобы в случае чего защищать их.

Ориунга продолжал сидеть на корточках, полузакрыв глаза, и на лице его было написано полнейшее безразличие.

Однако когда два вакамба с коровами и эскортом подошли к краю пастбища, моран внезапно выпрямился, вырвал свое копье из земли и метнул его. Пружинистый бросок великолепного тела был столь быстрым, а все его движения — такими гармоничными, что металлический, заточенный с двух концов стержень, казалось, сам по себе выскочил из земли, прыгнул в руки Ориунги и сам же полетел, чтобы, свистя и вибрируя, вонзиться в шею коровы, которую гнал Кихоро. Она зашаталась и упала.

Приятели Ориунги тоже схватили свои копья. Но опоздали. Рейнджеры уже целились в них из своих ружей, а Ол Калу с перевязанным окровавленной тряпкой животом стал впереди молодых людей.

Вождь клана что-то сказал Буллиту и тот утвердительно кивнул головой.

— Ну все, можно ехать, — сказал Буллит мне. — Старик обещает, что если комиссар округа назначит компенсацию в пользу вакамба, то масаи без возражений заплатят. Он считает, что ради сохранения гордости морана можно заплатить любую цену.

Ориунга, слегка улыбаясь, снова присел на корточки. Не знаю почему, но я подумал о Патриции, и не знаю почему, но я был рад, что она не видела его триумфа.

Однако в тот же день вечером она сопровождала своих родителей, которых я пригласил к себе на веранду для ритуальной дегустации напитков. И не преминула воспользоваться одним из мгновений, когда Сибилла и Буллит вышли на крыльцо полюбоваться последними отсветами солнца на снегах Килиманджаро. Она спросила меня своим таинственным, беззвучным голосом, но с блеском в глазах:

— А тот масай, который так ловко кинул копье, это тот самый моран, который смотрел на меня сегодня утром?

VIII

На следующий день Буллит выполнил наконец обещание, данное им во время нашей первой встречи: провезти меня по своим владениям.

— Вы увидите такие вещи, — сказал он тогда, — которые видели очень немногие.

Он проявил благородство и с лихвой выполнил свое обещание.

Надо признаться, что садясь утром в «лендровер», где уже сидели Патриция, Кихоро и два рейнджера, я не надеялся ни на какие новые открытия. Посмотрев заповедник в сопровождении маленькой девочки, знающей его дикие тайны, я решил, что обнаружить что-либо новое, способное вызвать у меня удивление, я уже не смогу. Я смотрел на себя, как на человека пресыщенного.

Как же я ошибался! И с какой радостью я в этом очень скоро убедился!

Прежде всего это была машина Буллита, задуманная для самых сложных дорог, открытая всем ветрам, потому что в ней не было ни крыши, ни стекол, и по этой же причине позволяющая видеть буквально все. Была еще манера Буллита вести машину: властная, дерзкая, непринужденная, искусная. Было его абсолютное знание местности — результат многочисленных экспедиций, объездов, облав и постоянных наблюдений, результат повседневной и многолетней работы. А главное, был сам Буллит, или, точнее, та самая существенная его часть, которую во всей ее полноте выявляла его ни с чем не сравнимая профессия, для которой, казалось, и были специально скроены, созданы его мощное тело и его украшенная шапкой рыжих волос морда.

Он сидел, расправив свои широкие прямые плечи, встречный ветер скользил по его массивной обнаженной шее, слегка приоткрывая его крупные губы. Он вез меня сквозь это радостное утро, как на какой-нибудь праздник победы.

В этот миг все принадлежало Буллиту, и он знал это и не удивлялся.

Машина, с которой он творил, что хотел.

Рейнджеры, которые были преданы ему и которые громко смеялись своим по-детски наивным варварским смехом, когда прыжок «лендровера», ухаб или резкий вираж подбрасывал их вверх, как каких-нибудь больших черных кукол.

Патриция, прижавшаяся к боку отца, словно набираясь от него тепла и силы. Задрав свое личико навстречу хлесткому ветру, она непрерывно дергала меня за руку и подмигивала мне, чтобы я вместе с ней восхищался ловкостью и дерзновенностью крепких рук, державших баранку.

И наконец, брусса, раскинувшаяся на десятки миль, брусса во всем ее объеме и всех ее формах, с ее растительностью и ее животными.

Буллит то бросал «лендровер» под немыслимым углом на откос крутого холма и держал его вздыбленным до самой вершины, откуда словно с воздуха открывался вид на беспредельные просторы, то погружался вглубь таких темных, таких тернистых и изломанных оврагов, что они походили на морское дно, усеянное звездчатыми кораллами. И вдруг откуда ни возьмись в глаза бил свет привольной саванны. А потом возникал монументальный строевой лес с виднеющимися далеко вверху пролетами.

Конечно же, ничто не могло занять место тех тайн, к которым я приблизился, сопровождая Патрицию. Но и чудная экскурсия, организованная Буллитом, тоже оказалась не сопоставимой ни с чем. Сам возраст девочки, составлявший ее главную силу, ее одержимость Кингом, и моя одержимость ею сводили то пространство, на котором я ее встретил, к зоне таинственного и сказочного. А вот Буллит, напротив, показывал мне Королевский заповедник во всем его размахе и великолепии, раскрывал его передо мной, распахивая все его двери.

Я уже давно утратил всякую способность ориентироваться, перестал осознавать вправо мы едем или влево, вперед или назад, и это меня нисколько не смущало. Эти ориентиры стали несущественными, потеряли смысл при таком восприятии обособленных полей, высоких лесов, узких полян в форме полумесяца, массивов деревьев-исполинов, перелесков и прерий, которые чередовались, находили друг на друга, сливались в один и тот же пейзаж, одновременно буколический и дикий, пленительный и пугающий. В этом океане зелени утреннее солнце подчеркивало приглушенный или яркий тон, резкий или нежный оттенок каждого движения травы или листвы, а время от времени в нем возникали словно рифы скалистые горы, образовавшиеся из бывших вулканов и несущие свою окаменелую лаву в виде корон из черной пены.

А где были города, или хотя бы затерянные в глуши деревушки, или на худой конец одинокие лачуги, выпускающие из трубы в небо струйку сажи? Здесь земля никогда не знала ни дыма жилья, ни запаха, ни следа, ни тени человека. С незапамятных времен в этой бруссе рождались, жили, охотились, спаривались и умирали только племена животных. И с тех пор ничего не изменилось. И звери и земля хранили верность изначально установленному порядку. А Буллит, великий огненноволосый колдун, занимался своим магическим искусством, заклиная их всех в своем безудержном кружении.

Антилопы, газели, зебры, гну и буйволы… Машина, несущаяся на пределе скорости, кренясь, вздыбливаясь, ныряя вниз, снова выскакивая наверх, гнала эти стада друг на друга, все больше сжимая круги, пока все это многообразие мастей, морд и рогов не рассеивалось по бруссе, мчась во весь опор, галопируя, взбрыкивая и подпрыгивая.

Задыхаясь от радости и едва переводя дух, ослепленная новыми впечатлениями, Патриция кричала:

— Посмотрите! Посмотрите, какие они красивые! Как быстро бегают зебры и как высоко прыгают антилопы! А буйволы-то как несутся напролом!

Она хватала меня за запястье, чтобы мне лучше передавалась ее убежденность и добавляла:

— Мой отец — друг животных. Они нас знают. Мы умеем играть с ними.

Ну а сам Буллит, такой суровый ко всем, кто хоть сколько-нибудь нарушал покой животных, разделял ли он наивную убежденность дочери? То ли думал, что сама строгость и бдительность, с которыми он охраняет этот покой, позволяют ему иногда этот покой нарушать? Или же тут дело было в какой-то склонности, в инстинкте, с которыми он не мог совладать? Какое имеет значение! Игра продолжалась. Причем все более и более рискованная.

Я вспоминаю слонов, которых мы обнаружили в глубине одной долины. Их было целое стадо, сорок, а то и пятьдесят особей, рассредоточенных вокруг водоема, питаемого каким-то чудотворным источником в бруссе и превращенного по распоряжению Буллита в водохранилище. Некоторые из них искали своими хоботами пищу в растительности на косогоре. Другие барахтались в тине. Малыши толкались, требовали, чтобы матери обливали их водой. Огромный вожак с пожелтевшими от времени бивнями стоял обособленно и охранял свое стадо, словно гранитное изваяние.

Когда он увидел между деревьями нашу машину, он даже не пошевелился. Ну чем ему могло грозить, в чем могло ущемить его всемогущество это насекомое, несущее на себе других насекомых? Однако от возвышенности к возвышенности, от впадины к впадине «лендровер» приблизился к гигантскому стаду, затрясся, рыча и звеня железяками, между группами, семьями. Малыши перепугались. Тогда хобот старого слона расправился, снова изогнулся и покой бруссы нарушил рев более звучный, более пронзительный и более устрашающий, чем сигнал сотни боевых труб. Все стадо подалось к нему: самцы стали сзади него, самки старались защищать слонят.

Буллит остановил машину перед слонами, сплотившимися в единую массу лбов, плеч, колоссальных хребтов с конвульсивно заметавшимися среди них, словно разъяренные змеи, хоботами. И только в то мгновение, когда из всех этих хоботов одновременно вырвался тот же пронзительный, страшный рев, а исполинская фаланга пришла в движение, Буллит резко развернул «лендровер» и на всей скорости бросил его на тропу, которая вдруг благодаря, как мне показалось, какому-то сказочному везению возникла среди кустов, хотя он наверняка уже давно заприметил ее и даже обустроил.

Не знаю уж, какое выражение появилось у меня на лице сразу после этого приключения, но Буллит и Патриция, посмотрев на меня, обменялись заговорщическим взглядом. Затем Буллит нагнулся к девочке и что-то сказал ей на ухо. Патриция радостно замотала головой в знак одобрения, а глаза ее заискрились лукавством.

Машина вскарабкалась на склон, по которому мы спустились в долину слонов, и оказалась на плато, где заросли чередовались с обширными степными пространствами. Буллит замедлил ход, въехав на одну из таких полян, покрытых сухой травой. Посередине лежали рядом освещенные ярким солнцем три огромных бугорчатых бревна с серой корой. Какой же силой должен был обладать тот ураган, который забросил их в эту голую прерию? Я задал вопрос об этом Буллиту. Не отвечая мне, плотно сжав губы, он все тише и тише приближался к этим опрокинутым стволам.

Внезапно торец одного из них шевельнулся, приподнялся и превратился в чудовищную голову, кое-как скроенную, усыпанную шишками, усыхающую к носу, к изогнутому массивному рогу. Так же ожили и два других чудовищных бревна. Теперь три носорога, не шевелясь, следили за машиной. А Буллит принялся описывать вокруг трех голов сужающиеся круги. Каждый последующий круг был чуть меньше предыдущего.

Первое страшилище грузно поднялось на ноги. Потом второе, потом третье. Они прижались друг к другу, но так, чтобы головы их смотрели в разные стороны. Они были сделаны из такой грубой материи и форма их была настолько примитивна, что они казались просто серыми потрескавшимися глыбами, кое-как обработанными в последние минуты творения.

Носороги вращали головами во всех направлениях. Взгляд их узких раскосых глаз, смотревших сквозь тяжелые складки кожи, больше не покидал нас.

Я услышал шепот Патриции:

— А вы не узнаете самого большого? Того, у которого на спине шрам. Это его я показывала вам на водопое.

Это было действительно так. Однако подумать что-либо еще по этому поводу я не успел. Теперь радиус нашего вращения вокруг этой апокалипсической группы стал совсем маленьким. Из огромных ноздрей вырывался какой-то неопределенный протяжный и зловещий звук. А расстояние между носорогами и нами продолжало сокращаться.

— Посмотрите-ка на нашего приятеля! — закричала Патриция. — Он здесь самый злой и самый храбрый. Сейчас бросится на нас.

Голос ее еще звучал, когда носорог устремился к нам.

Изумление не оставило в моем сознании места для других чувств. Я и представить себе не мог, чтобы такая огромная масса, причем на таких коротких и бесформенных лапах была способна на такой внезапный и такой стремительный бросок. Но Буллит был готов к нему. Он нажал на газ и повернул соответствующим образом руль. И все же зверь, выпущенный словно из катапульты, промахнулся так ненамного, пронесся так близко от нашей открытой машины, что я услышал его яростное пришептывание. Испугался ли я тогда? Разве можно понять? Все происходило в таком стремительном, рваном темпе. Вслед за первым носорогом на нас бросились и остальные. «Лендровер» метался между опущенными лбами чудовищ, кренился, откатывался назад, вертелся, подпрыгивал вверх. Малейший сбой в моторе, один неверный маневр, и острые рога проткнули бы нас насквозь, вспороли бы нам животы, растерзали бы нас на мелкие кусочки. Однако Буллит так уверенно вел свою игру! И рейнджеры так весело завывали. И Патриция так хорошо смеялась, смеялась тем чудесным хрустальным смехом, который в цирках взлетает над детскими рядами словно радостный трезвон колоколов…

Животные устали быстрее, чем машина. Один за другим носороги перестали нападать. Они сгруппировались, превратившись в единую глыбу; бока их мощно вздымались от частых вдохов и выдохов, колоссальные ноги дрожали, но рога по-прежнему целились в нас.

— До скорого, друзья мои! — крикнул Буллит.

Когда он отъезжал от поляны носорогов, его лицо выглядело помолодевшим и как бы поздоровевшим и голос его тоже звучал звонче и бодрее, чем обычно. Он вышел посвежевшим из этих опасностей, в которых испытывало потребность его бесстрашие и которые покорялись его ловкости. «Таковы, значит, запросы его натуры, — размышлял я. — Время не смогло укротить их». И хозяину Королевского заповедника приходится удовлетворять их, как это делал Булл Буллит. Единственная разница состоит в том, что теперь вместо ружья он пользуется «лендровером».

Я спросил своего спутника:

— А оружие вы никогда не берете с собой?

— Нет у меня больше оружия, — ответил Буллит.

Я вспомнил, что в доме этого профессионального охотника не было на стенах ни карабина, ни каких-либо трофеев.

— Мне это даже запрещено, — тихо добавил Буллит.

Он оторвал руку от руля и погладил воздушные волосы дочери. Тут Патриция вдруг как-то импульсивно, с какой-то горячностью протянула руку и погрузила пальцы в красную шевелюру отца (мне невольно вспомнилось, что именно таким же движением она хваталась за гриву Кинга), притянула к себе голову Буллита и потерлась своей щекой о его щеку. И на лицах отца и дочери появилось одинаковое выражение острого счастья.

Машина ехала медленно и как бы наугад. Вокруг нас снова множились антилопы, зебры, страусы и буйволы. Патриция несколько раз вылезала из машины и шла к животным. На расстоянии, отделявшем нас от девочки, ее нежно пастельный силуэт (в это утро на ней был голубой комбинезончик) казался почти нематериальным. Все принимали как нечто совершенно естественное то, что она скользит между дикими животными, не вызывая у них ни страха, ни беспокойства, ни даже удивления.

Дольше всего она задержалась в одной низине, где благодаря просачиванию подземных вод трава была особенно зеленой и особенно мягкой и где на ветвях некоторых деревьев вместо колючек росли нежные листья. Там паслось больше животных и выглядели они счастливее, чем в других местах. С возвышенности, на которой Буллит остановил машину, нам было видно каждое движение девочки и каждое движение животных. Только та непринужденность и та доверчивость, с какими они принимали Патрицию, могли сравниться с непринужденностью и доверчивостью Патриции, гуляющей среди них. Антилопы трогали ее плечо своими носами. Буйволы дружески обнюхивали ее. Одна зебра упорно гарцевала вокруг нее, призывая поиграть с ней. И со всеми с ними Патриция разговаривала.

— Она знает волшебные слова, — сказал мне вполголоса Буллит.

— На каком языке? — спросил я.

— На вакамба, на джаллуа, на кипсиги, на самбуру, на языке масаев, — сообщил Буллит. — Она научилась им у Кихоро и у рейнджеров, и еще у бродячих колдунов, которые заходят в негритянскую деревню.

— Вы в самом деле верите в это? — спросил я опять.

— Я все-таки белый и к тому же христианин, — ответил Буллит. — Но мне доводилось видеть такие вещи…

Он покачал головой и прошептал:

— Во всяком случае дочь в этом нисколько не сомневается. Точно так же она стала бы разговаривать со слонами, с носорогами.

Возможно, и отец и дочь были правы. Я в этой области не располагал никакими знаниями. Но, проведя утро с Буллитом и Патрицией, я обрел уверенность, что источник власти девочки над животными находился прежде всего во всемогущем наследственном инстинкте и в опыте ее отца, накопленном за двадцать лет скитаний по бруссе. Его рассказы о жизни и повадках диких животных заменяли ей и колыбельные песни, и волшебные сказки. Он передал ей знания, приобретенные во время бесконечных засад и бесконечных погонь, научил распознавать запахи лесов, саванны, логовищ. И с самого момента ее рождения он воплощал в глазах Патриции всех великих хищников и чудовищ Королевского заповедника и одновременно являлся властелином этих чудовищ.

Буллит зачарованным, счастливым взором следил за движениями своей дочери, такой маленькой и такой хрупкой, скользящей среди пасущихся в бруссе животных. Интересно, догадывался ли он, что ласковая власть Патриции над всеми зверями теперь стала для него единственным средством, единственной возможностью (поскольку он отказался убивать) повелевать, причудливым образом, по крови передавая свои полномочия, повелевать великим, свободным, изумительным народом, с которым он связал свою жизнь?

Невозможно было представить себе ничего похожего на то взаимопонимание и ту нежность, которые существовали между Патрицией и Буллитом. Их столь разные натуры вносили каждая свою необходимую лепту в их столь же естественный и исключительно ценный для них союз, как само дыхание.

Именно этому обстоятельству мы были обязаны встрече, которая произошла чуть позже. Когда исконная потребность хочет проявить себя, она не полагается на случай.

IX

Нет, конечно же, то не была случайность.

Буллит хорошо знал — поскольку он сам мне об этом рассказал, — что Кинг за мили чуял его машину и бежал, чтобы встретить его. Знал Буллит, должно быть, и то — поскольку такова была у него профессия, — где в зависимости от времени года — в сезон ли дождей, в засушливый сезон или в межсезонье — находилось логово льва-исполина, выпущенного на волю в бруссу.

Я, кстати, обратил внимание в тот момент, когда перед нами открылся весьма протяженный участок саванны, что Буллит приподнимает голову, как бы высматривая что-то поверх ветрового стекла, и что его глаза под всклокоченными рыжими бровями, глаза охотника, привыкшие различать мельчайшие детали ландшафта, с особым вниманием задерживаются на далекой опушке высокого леса, который обрамлял покрытую сухой травой прерию. Потом он вдруг улыбнулся. А потом слегка коснулся локтем до руки Патриции. И тут я увидел, как в глубине саванны возникает, расширяется, устремляется к нам пятнышко, клубок, рыжий зверь.

— Кинг! — закричала Патриция. — О! Папа, это же ведь Кинг!

Буллит тихо смеялся. Было в порядке вещей, чтобы это утро безграничной дружбы между ним и Патрицией закончилось самым великолепным сюрпризом, какой он только мог преподнести своей дочери.

— Когда ты узнал, что он перебрался сюда? — воскликнула Патриция.

— Только вчера, — ответил Буллит. — Когда он покинул старое место, я снарядил трех рейнджеров на его поиски. И вот вчера Майна, Кипсиг, — Буллит обернулся на секунду к самому молодому из сидевших сзади охранников, — сообщил мне, где он находится.

Буллит обнял девочку своей тяжелой рукой.

— И мне захотелось проверить вместе с тобой, — сказал он.

— Кинг, Кинг! — закричала Патриция, привставая со своего сиденья.

Лев-исполин несся во весь опор с развевающейся на ветру гривой и рычал от радости. Он должен был вот-вот настигнуть машину, но Патриция распорядилась:

— Отец, заставь-ка его еще немного пробежаться. Как можно быстрее. Он такой красивый, когда бежит.

Буллит, резко крутанув руль, вильнул в сторону, чтобы лев оказался не перед машиной, а рядом. Потом он погнал «лендровер» на такой скорости, чтобы не отрываться особенно от Кинга, но в то же время достаточно быстро, чтобы тот бежал изо всех сил, используя все ресурсы своих легких. И Кинг бежал за нами вприпрыжку, словно собака, и радостно лаял, но только от лая этой апокалипсической собаки сотрясалась буквально вся брусса.

Так мы сделали один круг, другой, третий по кромке огромной поляны. Нам было видно, как на горизонте разбегаются в разные стороны испуганные животные, а над нами, обманутые этой игрой, которая и по виду, и по производимому шуму походила на кровавую охоту, кружились, собирались в солнечных лучах грифы.

Кинг все еще бежал вприпрыжку и продолжал рычать, но в уголках его рта уже появилась пена. Патриция опустилась на сиденье и положила ладонь на руку Буллита. Было такое ощущение, что они ведут машину вместе. Машина замедлила ход, остановилась.

Кинг тут же очутился рядом, встал на задние ноги, а передние лапы положил на плечи Буллита. С хриплым от усталости и радости дыханием он терся своей мордой о лицо человека, который приютил его в детстве. Грива и рыжая шевелюра составляли теперь единое руно.

— Правда же можно подумать, что это два льва? — сказала Патриция.

Она произнесла это шепотом, на выдохе, но Кинг услышал ее голос. Он протянул лапу, заканчивающуюся чувствительным, как огромная губка, утолщением, обнял девочку за шею, подтянул ее голову к голове Буллита и облизал сразу два лица вместе.

Потом он спрыгнул на землю и его золотистые глаза осмотрели всех, кто находился в машине. Он знал нас всех: Кихоро, рейнджеров и меня. После чего спокойно обратил свой взгляд на Буллита. И Буллит понял, чего ждет от него лев.

Он медленно открыл дверцу, медленно поставил ноги на землю, медленно пошел к Кингу. Встал перед ним и сказал, отчетливо произнося каждое слово:

— Ну что, мальчик мой, хочешь помериться силами? Как в доброе старое время? Я угадал?

И Кинг смотрел прямо в глаза Буллиту, а поскольку левый глаз у него был чуть уже и длиннее правого, то казалось, что он им подмигивает. И очень легким рычанием он скандировал каждую фразу Буллита. Кинг понимал.

— Ну что ж, держись, мой мальчик, — вдруг закричал Буллит.

И бросился на Кинга. Лев поднялся на задних лапах во весь рост, а своими передними лапами обхватил Буллита за шею. Теперь это была уже не ласка. Лев давил на человека, чтобы опрокинуть его. А человек предпринимал то же усилие, чтобы бросить льва на землю. Было видно, как под шерстью и кожей Кинга длинными волнистыми движениями перекатывается хищная сила. На голых руках Буллита, на его выглядывающей из воротника шее выступили мышцы и сухожилия настоящего атлета. Усилие уравновешивалось усилием, давление — давлением, и ни Буллит, ни Кинг не отступали ни на шаг. Конечно же, если бы лев пожелал употребить всю свою мощь, если бы приступ ярости побудил его напрячь свои чресла и грудь в полную их силу, Буллит, несмотря на все свои удивительные физические возможности, не продержался бы и мгновения. Однако Кинг знал — умом, не уступающим уму Буллита, — что это лишь игра. И точно так же, как Буллит несколькими мгновениями раньше ехал на машине на той скорости, на которой Кинг мог за ним угнаться, сейчас лев-исполин пользовался своими страшными возможностями ровно в той мере, в какой они позволяли ему уравновешивать усилия Буллита.

Тогда Буллит изменил манеру борьбы. Он захватил правой ногой одну из лап Кинга и потянул ее к себе с криком:

— А вот что ты скажешь об этом приеме, сын мой?

Человек и лев покатились по земле. Борьба продолжалась, беспорядочная и сопровождаемая рычанием и хохотом. И вот человек оказался на лопатках, прижатым львиной грудью к земле. Буллит теперь переводил дух, а Кинг ждал, и казалось, что его более узкий, более удлиненный глаз чуть иронично улыбается. Внезапно Буллит резко перевернулся на живот, подтянул колени, уперся обеими ладонями в землю, изогнул спину и титаническим усилием, рывок за рывком поднял великого льва Килиманджаро вверх, и тот, опустив лапы, позволил ему это сделать.

— Ура, отец! Поздравляю! — кричала Патриция.

Оба рейнджера захлопали в ладоши.

И только Кихоро хранил молчание. Мало того, он отвернулся от зрелища и со странным упорством всматривался своим единственным глазом в клинообразную группу тонких высоких деревьев на опушке.

Похоже, Буллит каким-то образом заметил это. Он выпрямился, чтобы Кинг соскользнул с его спины, и, запрокинув голову навстречу солнцу, расправлял плечи, потягивался, прогибал поясницу. У него, наверное, болели все мышцы, наверное, ныли все суставы. Но он смеялся от счастья. Он, наконец, нашел применение своей силе, дал выход неистовости своей натуры, к немалому удовольствию Патриции.

— Прекрасно поиграли, мой мальчик, — сказал он Кингу, беря его за гриву.

— А теперь я, — закричала Патриция.

Она собралась было спрыгнуть на землю, но черная сухая рука Кихоро удержала ее. И в то же мгновение из тернистого клина, в который так пристально всматривался старый одноглазый следопыт, послышался чей-то рев, потом еще и еще. И тут даже я, с моим совсем не привыкшим к голосам бруссы слухом, даже я не мог ошибиться. Это было не то добродушное рычание с дружескими или веселыми нотками в голосе, различать которые я уже успел научиться благодаря Кингу. Нет, это были суровые, хриплые и страшные раскаты, — останавливающие на мгновение даже самые отважные сердца, — которые образуются в горле хищников, одержимых яростным желанием убивать.

Из зарослей вышли две львицы. Две крупные, великолепной масти львицы с хвостами, словно цепы летающими от одного бока к другому и рычащими мордами, призывно обращенными к Кингу.

А за ними бежала группка львят.

Мгновенно я понял истинный смысл этой сцены только благодаря тому, как изменилось выражение лица Патриции. Обычно такое чувствительное, такое подвижное, оно вдруг стало каменным, отрешенным. Казалось, им овладело, нанеся ему непоправимый урон, какое-то злобное, нездоровое, позорное страдание. Есть одно чувство — единственное чувство, — которое в состоянии так обезобразить человеческое лицо: предельная ревность. И у недуга этого, напавшего на Патрицию, причем в такой острой форме, могла быть лишь одна причина: две львицы были постоянными спутницами Кинга и теперь они звали его к себе.

Кинг понял это одновременно с Патрицией. Он посмотрел на Буллита, на девочку, на разъяренных львиц. Он тряхнул гривой. Он колебался. Патриция приоткрыла рот. Лев-исполин повернул голову в ее сторону. Если бы она позвала его, он непременно остался бы. Но взгляд Патриции в этот момент был полон яростного высокомерия. Она промолчала. И тогда Кинг пошел к поджидавшим его самкам. Сначала медленно, с достоинством, как бы демонстрируя свое уважение к нам. Затем шаги его стали длиннее. Наконец он сделал рывок и в несколько прыжков присоединился к львицам и львятам. И все вместе они скрылись в зарослях.

Буллит снова сел за руль и повернул ключ зажигания. С неестественной улыбкой он произнес таким тоном, в котором тоже не было ничего естественного:

— Ну что, позабавились мы сегодня, да?

Девочка ничего не ответила. Буллит направил машину к краю рощицы, которая находилась слева от нас.

— Теперь мы уже скоро будем дома, — сказал Буллит, обращаясь ко мне.

Он произносил слова, как человек, который делает это лишь затем, чтобы не думать. Он продолжал:

— За тем вон выступом леса пойдет хорошая дорога. На юг. Я совсем недавно сделал ее. Чуть дальше будет саванна с маниаттой, а потом и бунгало, и сразу же после этого — виски.

Опушка леса теперь оказалась позади нас, и у Буллита вырвался глубокий вдох облегчения. Однако в тот момент, когда до дороги, о которой он говорил, оставалось совсем немного, Патриция схватила его за запястье.

— Останови вот здесь, — сказала она.

Буллит смотрел на нее, не понимая. Она крикнула:

— Останови, я же сказала. Или я выпрыгну на ходу.

Патриция старалась, чтобы голос ее звучал нормально. И все же интонация его была почти истерической. Я даже вздрогнул: такой же тембр возник у Сибиллы перед ее нервным срывом.

Буллит сделал то, что она хотела. Девочка спрыгнула на землю, даже не открывая дверцу. Буллит приподнялся.

— Нет, — произнесла Патриция тем же строптивым голосом. — Я не хочу никого. В этом заповеднике я не нуждаюсь в защите.

Ее лихорадочно горящие глаза встретились в моими глазами. И она добавила как бы полубессознательно, так что даже было невозможно понять, из презрения ли ко мне или из какого-нибудь смутного дружеского расположения:

— Вы… Ну конечно… Если вам так хочется.

— Да, да, — шепнул мне Буллит.

Я вышел из машины. Патриция сказала отцу:

— Уезжай отсюда.

Буллит тронулся с места. Патриция углублялась в тернистый лес. Следуя за ней, я успел обернуться и заметил, как черное тело с изуродованным тазом бесшумно выпало из машины и тут же распласталось на земле.

Лес оказался очень густым. А между стволами деревьев росли усыпанные колючками кусты. Они замедляли продвижение Патриции. Я радовался этому. Кихоро, скользящему или ползущему за нами, так легче было поспевать.

Однако вскоре Патриция вышла из леса и быстро пошла по опушке. Когда впереди показалась клинообразная роща, где находилось логово хищников, она сказала мне:

— Зайдите в лес. Львы не любят нападать среди деревьев, которые растут так близко друг к другу. А если и нападают, то у них это плохо получается. Идите туда быстро. Я хочу быть спокойной.

Патриция побежала к опушке, туда, где начиналась саванна, и остановилась только тогда, когда достигла открытого пространства. Солнце светило ей прямо в лицо. А ее лицо было обращено к треугольнику, заросшему колючим кустарником.

Девочка поднесла ко рту сложенную в рожок ладонь и издала тот своеобразно модулированный звук, с помощью которого Кихоро недавно подзывал Кинга.

Внутри треугольника раздались два коротких рыка, и из кустов вышли две ощетинившиеся львицы с оскаленными клыками. Обе они могли преодолеть расстояние, отделявшее их от Патриции, одним прыжком, и они собирались это сделать. Что же делает сейчас Кихоро? Чего же он ждет?

Однако тут же раздался еще один рык, настолько мощный, что он покрыл все звуки саванны, и необыкновенный прыжок вознес Кинга над зарослями и приземлил его там, где было нужно: точно между его разъяренными самками и Патрицией.

Более крупная, более красивая и более дерзкая из двух львиц прыгнула в сторону, чтобы обойти Кинга сбоку. Он бросился на нее и опрокинул ее плечом. Она тут же резко вскочила и снова устремилась в атаку. Кинг опять преградил ей путь, причем на этот раз сильно полоснул ее лапой с выпущенными когтями по затылку, разодрав кожу и мясо. На рыжую шерсть брызнула кровь. Раненая самка, взвыв от боли и от унижения, попятилась назад. А Кинг, рыча, оттолкнул ее еще раз и шаг за шагом заставил ее уйти в кусты, куда другая львица скрылась еще раньше.

Раскаленный воздух саванны снова огласился призывными модуляциями. Кинг подошел к Патриции, которая стояла все это время, не двигаясь с места.

Она немного дрожала. Я увидел это, когда она подняла руку и положила ее на морду Кинга между его золотистых глаз. Дрожание прекратилось. Ногти девочки тихо шевелились на коже льва. Потом Кинг лег, а Патриция устроилась у него перед грудью, в его объятиях. Она провела пальцем по той лапе, на которой еще сохранились совсем свежие пятна крови. Девочка с вызовом смотрела в сторону живой колючей изгороди, за которой глухo стонали самки Кинга, укрощенные, побитые и пристыженные.

Потом стихли и эти хриплые жалобы. Львицы смирились, и над саванной мгновенно воцарилась густая полуденная тишина.

Я уверен, что если бы не внезапность и не глубина этой тишины, я был бы не в состоянии различить звук, который встревожил меня. Это был тихий, протяжный, почти неуловимый звук, что-то вроде позвякивания или даже шелеста металла, соприкасающегося с деревом. Я наклонился, пытаясь увидеть сквозь кусты, откуда доносится этот легкий звук. В рассеянном свете подлеска смутно поблескивал железный наконечник копья. Острием оно было прислонено к стволу высокого тернистого дерева. И на фоне коры этого же дерева выделялась каска цвета меди. То была шевелюра морана Ориунги.

Его свирепый надменный профиль, повернутый к Патриции, казался — настолько он был неподвижен — выточенным из черного мрамора. В это мгновение для него не существовало ничего, кроме этой белой девочки в объятиях льва. Он выпустил из рук копье и стоял, не скрываясь и не обращая внимания на то, что его могут заметить.

Патриция отдыхала, прижавшись к груди Кинга.

X

День подходил к концу.

— Крепитесь, мы уже почти дома, — весело сказала Патриция.

И точно, я уже обратил внимание на единственный в заповеднике массив тернистых деревьев, который я был в состоянии узнать и который приютил в своей тени несколько легких сооружений, обустроенных для жизни людей. Это было весьма своевременно. Мои мышцы и мои нервы уже начинали сдавать. Наш переход от опушки, где поселился Кинг со своим племенем, занял около четырех часов. Патриция проделала этот бесконечный путь по лесистым зарослям и кустарникам без напряжения, словно не было ни пыли, ни зноя, ни колючек. Она то шла, напевая, передо мной, то, как бы желая приободрить меня, брала меня за руку. Ее дружеские чувства ко мне стали более глубокими, более подлинными, словно изменилась сама их природа: я ведь был свидетелем, причем, как думала она, единственным свидетелем ее реванша и ее триумфа.

С равными интервалами она повторяла одинаковым ликующим голосом:

— Вы видели! Вы видели!

Остальное время мы шли молча. Патриция думала о своей победе, а я — о моране.

Как и почему Ориунга оказался в нужный момент и в нужном месте, чтобы стать свидетелем ужасного пари Патриции? Случайно ли он обнаружил логово Кинга (ведь маниатта находится не очень далеко от него), бродя по Королевскому заповеднику? Не подстерегает ли он с тех пор хищника-исполина, мечтательно вспоминая о тех совсем недалеких еще годах, когда незапамятный и устойчивый, как миф, обычай предписывал всем мужчинам из племени масаев быть убийцами львов? А что означал его неотступный жгучий взгляд, которым он смотрел на девочку все то время, пока она сидела между лап у Кинга и когда она прощалась с ним?

Возможно, Патриция сумела бы ответить на мои вопросы. Однако она не знала, что Ориунга видел ее, а мне помешало сказать ей об этом какое-то опасение, весьма напоминающее суеверный ужас.

— Ну вот мы шли, шли и пришли, — сказала Патриция, с милой улыбкой глядя на мое отмеченное печатью усталости лицо.

Мы добрались до негритянской деревни. От деревни одна дорога вела к бунгало Буллита, а другая, гораздо более короткая, — к лагерю посетителей, где находилась моя хижина.

Патриция остановилась в нерешительности на развилке. Она слегка склонила голову и принялась носком своей туфли чертить в пыли геометрические фигуры. В ее лице, в ее глазах, без страха смотревших недавно на двух разъяренных львиц, появилась вдруг какая-то удивительная робость.

— Если вы не слишком, не слишком устали, — сказала наконец вполголоса девочка, — то проводите меня, пожалуйста, домой… Вы доставите мне этим большое удовольствие: если вы будете рядом, мама не будет сердиться. Я сегодня ужасно опоздала.

Патриция подняла голову и добавила с горячностью:

— Вы понимаете, это я не для себя прошу. Это для нее. Она очень расстраивается, очень.

То ли моему мнению и в самом деле придавалось то значение, о котором говорила Патриция, то ли Буллит придумал для дочери какую-то правдоподобную отговорку, но только Сибилла встретила нас как нельзя более радушно. Потом она отправила Патрицию в душ, а когда та ушла, сказала мне:

— Мне очень хочется поговорить с вами наедине.

— У меня это было бы проще, — ответил я.

— Договорились, на днях я зайду к вам, — сказала Сибилла с улыбкой.

Добравшись до хижины, я тут же свалился на постель. Это был плохой сон, беспокойный, изнурительный. Когда он прервался, уже была беспросветная ночь. На сердце у меня не было покоя, и ум тоже находился в смятении. Я сердился на себя за то, что продлил свое пребывание в заповеднике, которое отныне выглядело бесполезным. Любопытство мое было уже удовлетворено в гораздо большей степени, чем я смел надеяться. Я знал теперь все о жизни Кинга и о его взаимоотношениях с Патрицией. Мало того, лев-исполин стал для меня близким существом. Я мог со спокойной совестью уезжать. Мне следовало уехать.

«А развязка? — внезапно мелькнула у меня мысль. — Я должен присутствовать при развязке».

Я выскочил из койки и стал раздраженно ходить взад-вперед по темной веранде.

Что еще за развязка? И какая развязка?

Может быть, я ждал, что Кихоро выстрелит в Ориунгу? Или что моран пронзит своим копьем старого одноглазого следопыта? Или что какой-нибудь носорог вспорет Буллиту живот? Или что Кинг, забыв вдруг правила игры, разорвет Патрицию? Или что Сибилла сойдет с ума?

Все эти мысли были и отвратительны и абсурдны. Мне постепенно начинал изменять мой здравый смысл. Нужно было как можно скорее уезжать из этих мест, расставаться с этими животными и этими людьми.

Тем не менее я чувствовал, что останусь в Королевском заповеднике до самой развязки, потому что во мне жила какая-то необъяснимая уверенность, что развязка обязательно будет.

Я зажег ветрозащитную лампу и сходил за бутылкой виски. Мне пришлось изрядно выпить, чтобы в конце концов, нескоро, все-таки заснуть.

Крошечная бархатистая лапка подняла мне одно веко. И я увидел сидящую на краю моей подушки обезьянку ростом с кокосовый орех и с черной атласной полумаской на мордочке. Все было как тогда, когда я впервые проснулся в хижине Королевского заповедника: робкий рассвет, комком лежащая в ногах кровати моя одежда для бруссы, и рядом — ветрозащитная лампа, которую я забыл погасить.

И так же, как тогда, я вышел на веранду. И там обнаружил Цимбелину, миниатюрную газель с наперстками вместо копытец и сосновыми иголками вместо рожек. И точно так же туман скрывал большую поляну, спускавшуюся к большому водопою.

Да, все окружавшие меня вещи были теми же самыми, что и в первый раз. Но только теперь они утратили свою власть надо мной. Николас и Цимбелина утратили свое таинственно-поэтическое очарование. Я видел заранее все детали пейзажа, которые собирался открывать одну за другой туман. Одним словом, мои теперешние чувства были всего лишь жалким подобием испытанного тогда восторга.

Но тут вдруг запылала пожаром заря, стремительная и величавая. Снега Килиманджаро тут же превратились в ласковый костер. Туман разорвался на шлейфы фей, рассыпался алмазной пылью. В траве заблестела вода. И звери принялись ткать свой живой ковер у подножия великой горы.

И тогда мои глаза опять увидели эту красоту во всей ее свежести и новизне, увидели ее такой, как в то небывалое утро. И ко мне снова вернулось желание приобщиться к свободе и простосердечности диких стад. И оно было таким же яростным, как и в день моего приезда в этот заповедник, поскольку оно ведь и осталось неудовлетворенным.

Я быстро оделся и пошел вдоль частокола высоких тернистых деревьев. Мне казалось, что я пребываю в полусне, что вот сейчас все повторится, как на рассвете того первого дня. Это чувство овладело мной до такой степени, что, дойдя до места, откуда дальше нужно было двигаться по открытому пространству, я на мгновение остановился, чтобы услышать голос Патриции.

И ее голос действительно произнес:

— Дальше не ходите, это запрещено.

Однако как раз потому, что я предчувствовал его, этот беззвучный, заговорщический возглас меня удивил и испугал гораздо сильнее, чем в то утро, когда я услышал его неожиданно. Слишком уж много совпадений. Наверняка галлюцинация, порождение моего собственного сознания.

Но когда я оглянулся назад, оказалось, что стриженная под горшок девочка в сером комбинезончике стоит, опершись о ствол все того же дерева. Только на этот раз она смеялась.

— Чудеса какие-то, да и только… — сказал я ей. — Николас… Цимбелина… А теперь ты.

Беззвучный смех Патриции усилился. В глубине ее зрачков плясали очаровательнейшие лукавые огоньки.

Я так и знала, что вы не догадаетесь, — сказала она. — Это же ведь я подослала их к вам. Я знала, что потом вы обязательно придете сюда.

Я рассмеялся так же беззвучно, как и она. Потом мы с ней разглядывали животных.

Я узнал по глубокому шраму на спине того носорога, который бросался на нас… Я говорил себе, что маленькая зебра, которая, повалявшись в грязи, теперь каталась по траве, приминая ее своими полосатыми боками, могла быть сестрой того зебренка, остатками которого лакомились маленькие гепарды. При виде пасущихся буйволов мне вспомнился тот вчерашний буйвол, который нес на себе во время последнего в своей жизни бега вцепившегося ему в холку Кинга.

И много других мыслей приходило мне в голову, много возникало всяких зрительных ассоциаций. Я рассказывал о них Патриции. Она одобряла, поправляла меня, объясняла.

Вдруг она сказала мне очень серьезно:

— Я вот все думаю, чем вы вообще занимаетесь в жизни.

— Я путешествую… смотрю, — сказал я ей. — Это очень интересно.

— Разумеется, — сказала Патриция. — Но неужели это все?

— Нет… Потом я пишу.

— Что?

— Описываю то, что я видел во время путешествия.

— Зачем?

— Для людей, которые не могут путешествовать.

— Понимаю, — сказала Патриция.

Между бровями девочки пролегла морщинка. Она спросила меня, показывая в сторону животных:

— А о них вы тоже напишете?

— Не думаю, — ответил я.

— И правильно, — сказала девочка. — У вас ничего не получится.

— Я понял это.

— Как?

— Благодаря тебе.

Патриция дружески рассмеялась и взяла меня за руку.

— Вам нужно будет, — сказала она, — вернуться сюда к нам, приезжать почаще и надолго… Тогда, может быть…

Она снова рассмеялась и добавила:

— Мне пора идти поговорить с моими друзьями. Подождите меня здесь.

И тонкий, хрупкий силуэт в сером комбинезончике заскользил между высокими травами, кустами и широкими лужами, чтобы шепнуть зверям Килиманджаро волшебные слова.

Я оперся о ствол дерева и стал рассматривать вершину горы с ее снегами цвета утренней зари. Отдав дань грезам, я через несколько мгновений опустил свой взгляд к земле, чтобы поискать там Патрицию. Я увидел ее тут же. Она еще не дошла до основного скопления животных. И тут же чуть не закричал от ужаса: по следам девочки быстро перемещалась в траве какая-то тонкая темная форма с треугольной плоской головой, блестевшей на солнце. Распространяются ли чары Патриции на пресмыкающихся? И в состоянии ли Кихоро — будь он хоть трижды лучшим в мире стрелком — поразить эту колыхающуюся, изменчивую цель? Я готов был запаниковать, звать на помощь одноглазого следопыта, бежать к Патриции… да и мало ли чего еще. Но девочка остановилась возле газели, и черная форма медленно поднялась с земли и выпрямилась. Она оказалась мужским телом обнаженным и прекрасным, вооруженным копьем и увенчанным похожей на медную каску шевелюрой.

Я закричал:

— Патриция, будь осторожна! Ориунга!

То ли голос отказал мне? То ли ветер отнес в сторону мои слова? Мое предупреждение не достигло ушей девочки. Оно лишь испугало группу антилоп да заставил пуститься в галоп нескольких проходивших рядом со мной зебр. И уже было слишком поздно. Моран стоял рядом с Патрицией. Я затаил дыхание. Но ничего не произошло. Просто дальше Ориунга и девочка пошли вместе Ориунге тоже было не привыкать к диким животным и, возможно, у него в запасе тоже были волшебные слова.

Когда Патриция вернулась, одна, солнце уже успело подняться довольно высоко и грело сильнее, Она спросила меня со смехом:

— Вы видели морана?

— Да. — В горле у меня пересохло. — И что?

— Он провел всю ночь вблизи нашего бунгало, в лесу, дожидаясь, когда я выйду — сообщила Патриция.

— Зачем?

— Чтобы не упустить меня и поговорить со мной, — сказала Патриция.

— И чего он хотел?

— Узнать, являюсь ли я дочерью большого льва или же я просто колдунья, — сказала Патриция, снова рассмеявшись.

— А ты что ему ответила?

— Чтобы он угадал, — сказала Патриция.

Она посмотрела на меня, подмигнула мне и спросила:

— А ведь вы же видели вчера, как он прятался около дома Кинга и что он видел все, что там произошло со львицами?

— Да, видел.

— Почему же вы не предупредили меня? — спросила девочка.

Я не ответил. Патриция подмигнула мне другим глазом.

— О! А я знаю, — сказала она. — Вы испугались за меня. Но это вы напрасно. Он ничего не может мне сделать. Я белая женщина.

Она вдруг сложилась вдвое от приступа душившего ее смеха, тем более мучительного, что из-за животных смеяться она могла только молча. Немного справившись с этим приступом, она продолжила:

— И еще он предложил мне выйти за него замуж.

— А ты что сказала? — спросил я.

— Посоветовала, — ответила она, — поговорить об этом с Кингом.

Мне не хотелось допускать в мое сознание все то, что скрывалось за этими словами, и я сказал:

— Не понимаю.

— А тут все просто, — объяснила девочка. — Я рассказала морану, где мы с Кингом каждый день встречаемся. Я сказала ему, что он вряд ли осмелится прийти туда без оружия. — Патриция важно покачала головой. — Кинг ненавидит негров с копьями. Он, может быть, знает, что его родителей убили такие же люди, как они.

— Но ты же сама говорила мне, что масаи безумно гордые? — воскликнул я.

— Ну и что? — спросила девочка, искусно изобразив невинность.

— А то, что теперь Ориунга не может не прийти.

— Вы так считаете? — сказала Патриция.

Голос ее прозвучал так же невинно, но она подмигнула обоими глазами, почти одновременно.

И Ориунга пришел.

Едва успели мы вместе с Кингом расположиться под деревом с длинными ветвями — Кинг теперь обращался со мной, как со старым другом, — как моран отделился от зарослей, где он, очевидно, уже давно поджидал нас, и направился к нам. На нем не было ничего, кроме куска серой ткани, наброшенной на плечо, который на каждом шагу обнажал все его тело.

Лев-исполин глухо зарычал. Его желтые глаза пристально и враждебно смотрели на Ориунгу. Он не испытывал симпатии к этому незнакомому красноволосому негру, который приближался спесивой походкой, вызывающе глядя ему в глаза.

Кинг повернул голову к Патриции, спрашивая у нее совета.

— Сиди, — сказала ему девочка.

Кинг продолжал рычать, но с места не сдвинулся.

Ориунга вошел в тень ветвей, пройдя так близко мимо льва, что даже коснулся его морды полой своей развевающейся ткани, и прислонился к стволу дерева.

Патриция встала, а вместе с ней и Кинг. Но поскольку девочка держала руку на его мощном затылке, лев позволил медленно подвести себя к морану. Патриция и Кинг остановились в трех шагах от него.

Он смотрел на них, совершенно неподвижный, гордо вздымая голову под каской из волос и глины на прямой шее. Кинг открыл пасть. Блеснули клыки. Одна из его передних лап с выпущенными когтями рыла землю. Ориунга пренебрежительно улыбнулся.

Тогда Патриция, подобно тому, как она проделала это со мной, стала натравливать льва на морана, а потом удерживать его, и так несколько раз. Однако сегодня лев рычал и рвался вперед не только ради того, чтобы удовлетворить каприз девочки. Сегодня он делал это и ради себя тоже. Он ненавидел Ориунгу со всей силой своего инстинкта. Можно было подумать, что в человеке, прислонившемся к дереву, он чуял все его племя, всегда воевавшее с его собственным племенем. И Патриции пришлось использовать все свое влияние на Кинга, чтобы побороть его ярость.

На протяжении всех этих повторявшихся, приостанавливаемых и возобновляемых наскоков, когда пасть Кинга оказывалась всего в дюйме от ничем не защищенного горла и когда моран ощущал жар львиного дыхания, ни один мускул не дрогнул на черном, атлетически сложенном теле юноши, ни одна черточка не пошевелилась на его высокомерном лице.

То ли Ориунга был уверен, что белая девочка обязательно защитит его? То ли дело тут было в храбрости, которую питала безумная гордость? Или в гордости, которую питала безграничная храбрость? Или же, наконец, на самом деле храбрость и гордость Ориунги черпали свои силы в не-рассуждающей смутной и всемогущей верности мифам племени, бесчисленным и не имеющим возраста теням всех моранов народа масаи, оказывавшихся то жертвами, то убийцами львов?

Я не мог оторвать глаз от Ориунги, и мне вдруг стало страшно. Страшно не за него. После того, как я увидел проявления власти Патриции, у меня было ощущение, что в мире диких зверей для нее не было ничего невозможного, ничего недозволенного. Однако теперь я видел, что ей для ее игр уже было мало зверей. Девочка испытывала потребность вовлекать в них людей, чтобы распространить свою власть и на другой мир тоже, чтобы пользоваться своей властью одновременно в двух мирах, заказанных друг для друга.

Вдруг Ориунга поднял правую руку и что-то сказал резким тоном.

— Он хочет уйти, — сказала Патриция, — потому что не хочет быть игрушкой, даже для льва.

Ориунга прошел перед раздраженным, рычащим Кингом, которого Патриция изо всех сил удерживала за гриву, и удалился своей беспечной, парящей походкой. Дойдя до того места, где тень от длинных ветвей обрывалась, он обернулся и сказал что-то еще.

— В следующий раз его копье будет при нем, — сказала Патриция.

Моран уж давно исчез в бруссе, а лев-исполин все еще дрожал от ярости. Патриция прижалась к его груди, между его лап. И только тогда он успокоился.

XI

В тот же день, после обеда, в мою хижину неожиданно заглянула Сибилла. Она говорила мне, что собирается зайти ко мне, чтобы побеседовать наедине. Однако я предполагал, что она предупредит меня о своем визите заранее. При этом меня удивило даже не столько это пренебрежение условностями, сколько само поведение молодой женщины. Она держалась просто, спокойно и не надела на этот раз своих ужасных черных очков.

Я извинился, что не могу предложить ей сразу же чаю. Я пил его только по утрам, да и то из термоса.

— Но я сейчас позову боя или Бого, — сказал я Сибилле.

Она прервала меня с милой улыбкой:

— Вы ведь предпочитаете в это время виски? Ну а я, если честно, то джин с капелькой лимонного сока.

У меня пока еще сохранялся солидный запас крепких напитков и ингредиентов для коктейлей. Я принес их на стоящий на веранде столик и наполнил стаканы.

— Я все вспоминаю, — сказала Сибилла, — какое тяжкое испытание я устроила вам в первый ваш вечер здесь — хотелось показать вам наше серебро и нашу посуду.

Она улыбнулась немного иронично и одновременно немного грустно и добавила:

— Бывают моменты, когда человек готов уцепиться хоть за что-то.

Я не осмеливался больше смотреть Сибилле в лицо. Я боялся нечаянно показать ей, как трудно мне поверить в естественность ее поведения и в трезвость ее суждений.

Она отпила глоток своей смеси и продолжала:

— Это и в самом деле очень вкусно… Даже слишком… Слишком все просто… Достаточно посмотреть на некоторых жен колонистов или даже на тех, кто живет в Найроби. А у меня уже нервы совсем никуда не годятся.

Она на мгновение остановила на мне взгляд своих ставших такими прекрасными глаз и сказала просто и как-то особенно эмоционально:

— Вы принесли нам всем очень много добра. Вы только посмотрите на Джона, посмотрите на малышку… Да вы видите даже по мне…

Откровенность Сибиллы оказалась заразительной.

— Вы действительно думаете, что это моя личная заслуга? — спросил я ее. — У вас просто была потребность поговорить с кем-то, кто не был вовлечен в ваши семейные проблемы.

— Правильно, — сказала Сибилла. — Мы больше уже не можем говорить между собой о важных вещах.

Она наклонила голову. Веки ее были почти полностью опущены. Но она без колебаний пошла в своей доверительности еще дальше. Казалось, это был для нее последний шанс и она хотела им воспользоваться. Она сказала:

— Это вовсе не из-за отсутствия любви. Напротив. Из-за избытка.

Чтобы посмотреть мне в лицо, молодая женщина подняла голову. На ее лице в этот момент были написаны решимость и отчаянная смелость. Решимость во что бы то ни стало разобраться в себе и в том, что происходит вокруг, а потом смело сказать обо всем этом.

— Вы понимаете, — продолжала Сибилла, — мы достаточно сильно любим друг друга, чтобы исключительно остро ощущать ту боль, которую причиняем друг другу, и для нас это невыносимо. А в результате каждый из нас хочет, каждый прямо-таки обязан перекладывать вину на другого.

Черты Сибиллы заострились, сделались более напряженными, но при этом она продолжала оставаться спокойной и держала себя уверенно. И она продолжала ровным голосом:

— Я вот, например, говорю себе, что Джон бесчувственный чурбан, которого ничего не интересует, кроме его зверей, и что ему наплевать на будущее Патриции и на то, будет она счастлива или нет… А Джон говорит себе, — Сибилла улыбнулась очень мягкой и очень красивой улыбкой, — о, я уверенна, очень редко и очень робко, но все-таки говорит — что я городская неврастеничка, что я не в состоянии понять величие бруссы и что из-за своего снобизма и истерик я готова сделать Патрицию несчастной. А дочка убеждает себя, что я предпочту, чтобы она умирала с тоски в Найроби, только чтобы не позволить ей быть счастливой здесь, с ее львом. А если отец пытается хоть как-то вразумить ее, то она уже считает, что он это делает, потому что принял мою сторону, и тогда она начинает ненавидеть нас обоих. А когда Джон, бедный Джон, щадит чувства дочери, я обвиняю их в том, что они сговорились против меня.

Сибилла скрестила свои сухощавые руки на столе и стиснула их так сильно, что хрустнули суставы пальцев. Она продолжала смотреть мне в лицо, но уже не ожидая ответа.

— Если бы мы еще могли до бесконечности поддерживать в себе несправедливую злость, жить, возможно было бы легче, — продолжала Сибилла. — Каждый носил бы в себе уверенность, что он прав, что его оскорбили в лучших чувствах. Но ведь мы слишком любим друг друга и поэтому очень скоро осознаем глупость и неприглядность этих кризисов. И тогда мы начинаем испытывать чувство жалости. Им жалко меня, мне жалко их. Мне это всегда бросается в глаза. Им, наверное, меньше. Ну да неважно. Главное, что ни им, ни мне не нужна эта жалость.

На этот раз нижняя губа молодой женщины задрожала и в голосе появились более высокие нотки. Я ничего не говорил, потому что не мог ничего сказать.

— И при этом, понимаете, — продолжала она, — хуже всего чувствуешь себя как раз не в тот момент, когда ты находишься во власти гнева или когда сердце разрывается от жалости. Хуже всего бывает, когда успокаиваешься и смотришь на все трезвыми глазами. Потому что тогда понимаешь, что с этим ничего нельзя сделать.

Мне было тяжело смотреть, как она казнится, и я подал свой голос.

— Нельзя никогда быть абсолютно уверенным, — сказал я.

Она покачала головой.

— Нет, тут ничего нельзя сделать, — сказала она. — Ничего нельзя сделать, когда люди слишком любят и не могут жить друг без друга, но и не могут, хотя в этом нет их вины, жить одинаковой жизнью. Они-то всего этого еще не знают. Патриция, слава Богу, еще слишком маленькая. А Джон, к счастью, слишком простодушен. Малейшая передышка вроде вот этой, и они снова верят, что все еще возможно. Но я-то знаю.

Сибилла замолчала. Глядя в профиль на ее исхудавшее и уже увядшее лицо, я испытывал смешанное чувство печали, нежности и вины.

«И вот эту-то женщину, — размышлял я, — я считал суетной, глупой и упрямой, только из-за того, что она наивно восхищается умеющей хорошо одеваться школьной подругой, и из-за того, что она с таким упоением устраивала для меня свой церемониальный чай. Я относился к ней в лучшем случае с презрительной жалостью. Хотя, как оказалось, ее мучения объяснялись особой остротой ее ума и особой тонкостью ее чувств».

Глядя на Килиманджаро, Сибилла вдруг воскликнула:

— Они думают, что я неспособна оценить красоту, величие, дикую первозданность, поэзию этого заповедника. И что именно поэтому я не в состоянии понять их.

Голос молодой женщины оборвался. Она подняла руки к вискам.

— Боже мой! — произнесла она. — Если бы это было действительно так, разве страдала бы я в такой степени?

Резко повернувшись ко мне, она продолжила с внезапной страстью:

— Я все время вспоминаю одну сцену… Я не могу не рассказать вам… Это воспоминание из тех времен, когда я еще не испытала того страха, против которого я сейчас бессильна. Я всюду ездила с Джоном… И мне это нравилось… Однажды мы поехали вон туда, — Сибилла показала пальцем на горизонт восточнее Килиманджаро, — по дороге, которая пересекала саванну и обрывалась, дойдя до очень густого, темно-зеленого, почти черного леса. А за ним очень хорошо была видна вершина Килиманджаро. И вот именно там, на границе бруссы и леса, мы заметили их: слона и носорога. Они стояли лицом к лицу, друг против друга, рог против хобота. Они встретились на одной тропинке, сразу на выходе из леса, и ни тот ни другой не хотел уступать дорогу. Джон сказал мне, что это всегда так. Представляете: два самых сильных созданных природой чудовища… Гордость… Они дрались насмерть у нас на глазах. Фоном для этой битвы служила стена темной зелени, а подальше — гора. Слон победил — Джон мне сказал, что так бывает всегда. В конце концов он опрокинул носорога ударом плеча — какой удар и какое плечо! — и затоптал его. Но у него у самого из вспоротого живота вываливались внутренности. И Джону пришлось чуть погодя пристрелить его… Так вот, мне хотелось бы, чтобы эта битва длилась бесконечно. В ней были сосредоточены вся сила и вся жестокость мира. Начало и конец времен. И я уже не была какой-то там тщедушной и пугливой женщиной. Я была всем этим…

Сибилле не хватило дыхания, чтобы продолжать. Потом она сказала мне:

— Налейте мне, пожалуйста, еще джину.

Она залпом выпила и продолжала:

— Если бы я не испытала это на себе, не прочувствовала до глубины души, разве я могла бы понять, что такое брусса и ее звери для такого человека, как Джон? И тогда, вы думаете, я не убедила бы его, не заставила бы жить в Найроби? Он ведь сделал бы это ради меня, мой бедный, мой дорогой Джон.

В этот момент улыбка и глаза молодой женщины выражали безграничную любовь.

— С Джоном-то мы всегда найдем общий язык, — тут же продолжила она. — Я пришла поговорить с вами не о нас.

Она сделала очень короткую паузу, как бы собираясь с силами, и сказала со страстью в голосе:

— А вот Патрицию нужно отсюда увезти. Нужно, поверьте мне. Вы же видите: сумасшедшей меня пока еще не назовешь. Я вполне отдаю себе отчет в том, что говорю. Я все взвесила во время этой передышки. Пансион или частный дом. Найроби или Европа. Но нужно, чтобы ребенок уехал, причем уехал как можно скорее. А то очень скоро будет уже поздно. И я сейчас совсем не думаю ни о ее образовании, ни о ее манерах. Это-то я как раз могу взять на себя. Я думаю сейчас о ее безопасности, о ее жизни. Я боюсь…

— Кинга? Зверей? — спросил я.

— Откуда я знаю! — сказала Сибилла. — Всего вместе. Боюсь того напряжения, которое Патриция испытывает, боюсь ее страсти. Климата, природы, окружения. Так не может продолжаться. Все это плохо кончится.

Я подумал об Ориунге. Сибилла ничего не знала о его существовании, но почувствовала, что я разделяю ее опасения. Она сказала мне решительным тоном:

— Вам девочка полностью доверяет. Сделайте невозможное, чтобы убедить ее.

Сибилла встала и добавила еще:

— Я рассчитываю на вас.

Она медленно спустилась с крыльца, возвращаясь к своему одиночеству и к своей любви, которые смыкались на ней, на ее муже и ее дочери, как дуги капкана.

Уже темнело, когда Патриция взбежала по ступенькам ко мне на веранду. Гладкие щеки девочки были коричневыми от солнца и розовыми от удовольствия. Кинг в этот день был с ней еще более нежен, чем обычно. Патриция была уверена, что таким образом он хотел извиниться за грубость и озлобленность, проявленные накануне его львицами.

Я предоставил ей говорить, сколько ей хочется. Но когда она стала прощаться, я сказал ей:

— А ты знаешь, что мне уже скоро нужно будет уезжать?

Глаза ее сразу стали печальными, и она тихо ответила:

— В общем-то, знаю… Такова жизнь.

— А ты не хотела бы поехать со мной во Францию? — спросил я.

— На сколько дней? — спросила она.

— На довольно большой срок, чтобы походить по большим магазинам, посетить театры, подружиться с твоими ровесницами.

Лицо девочки, еще секунду назад такое доверчивое и такое нежное, замкнулось, ожесточилось, подичало.

— Вы говорите, как мама, — закричала она. — Вы ее друг или мой?

Мне вспомнились слова Сибиллы о том, как люди инстинктивно прибегают к несправедливости, чтобы заглушить боль. Я сказал Патриции:

— Мне выбирать не нужно. Я всегда был на твоей стороне.

Однако девочка продолжала сердито смотреть на меня.

— И вы тоже, даже вы думаете, что мне лучше уехать? — воскликнула она.

Я не ответил. Губы у Патриции побелели и сделались совсем тонкими.

— Я никогда не уеду из заповедника! — крикнула она. — Никогда! Если меня будут заставлять, я спрячусь в негритянской деревне или у масаев или даже уйду к Кингу, найду общий язык с его женами и буду ухаживать за его детенышами.

Мне с большим трудом удалось помириться с Патрицией. А когда все-таки удалось, она стала опять милой и сказала мне:

— Вы ведь, если разобраться, не злой, и я знаю, почему вы хотите увезти меня. Вы боитесь за меня.

Она пожала своими худенькими плечами и воскликнула:

— Господи, но чего же бояться?

XII

Новость я узнал от Бого. У масаев умер старый Ол Калу. Клан уже выбрал на смену ему другого вождя, сильного и мудрого. Моему шоферу даже было известно его имя: Ваинана. Ему также было известно, что по этому случаю сегодня в маниатте состоится праздник.

Я поблагодарил Бого за то, что он так быстро проинформировал меня. Видно было, однако, что он хочет сказать мне что-то еще, но мнется, не зная, как это сделать. Он теребил большие плоские пуговицы из белого металла, которые украшали его ливрею. Морщины и складки у него на лице непрестанно шевелились. Я притворился, что ничего не замечаю. В конце концов он решился и, уставившись в квадратные носки своих желтых, с грубым швом ботинок, сказал:

— Господин, должно быть, захочет пойти на этот праздник. Господин всегда интересуется этими вещами.

— Что верно, то верно, — сказал я. — И что?

Бого поднял на меня свои умоляющие глаза и на едином дыхании произнес:

— Эти масаи становятся безумными, когда танцуют. И у них в руке всегда их копье, и они никогда не забывают старые войны с нами, кикуйю. Если бы господин был так добр и поехал бы в маниатту с хозяином заповедника…

— Конечно, — ответил я, — но только он…

Впервые за все время нашего совместного путешествия Бого настолько забылся, что перебил меня.

— Он поедет туда, господин, он поедет, — воскликнул он. — Масаи пригласили его. Ваинана разговаривает с ним сейчас в деревне.

От моей хижины до негритянского селения было не больше пяти минут ходьбы. Я ходил туда всегда пешком. На этот раз Бого решил во что бы то ни стало меня туда отвезти. Тем самым он хотел выразить мне свою благодарность и еще ему не терпелось окончательно убедиться, что ему не грозит поездка в маниатту.

Я застал Буллита в компании вождя масаев, который выглядел чуть помоложе, чем Ол Калу, и лицо его казалось более добродушным. Хотя глаза его, настороженные, цепкие и хитрые, говорили об обманчивости этого впечатления. Мочки его ушей благодаря многолетнему усердному труду отходили от хряща и свисали до плеч. Он объяснялся на суахили.

— Вы уже в курсе, — сказал мне Буллит. — Я вижу тамтамы нашего Королевского заповедника разносят новости как нельзя лучше… Ну конечно, я пойду на их праздник. Просто обязан из вежливости. Они начинают часов в двенадцать дня. А за вами мы заедем чуть пораньше.

Я заканчивал в хижине свой холодный завтрак, когда появился Буллит. На его увенчанном красной шевелюрой лице были написаны детская радость и таинственность.

Я понял, почему, когда увидел в «лендровере» не только Патрицию, но и Сибиллу.

— Вот видите, — сказала она, улыбкой отвечая на мое удивление, — насколько мне стало лучше. Я даже опять начинаю получать удовольствие от местного колорита.

Молодая женщина, которой еще не были известны результаты моей беседы с Патрицией, взяла дочь на колени, чтобы освободить мне место на переднем сиденье, и мы поехали в деревню, чтобы взять с собой трех рейнджеров.

— Это что, предосторожность? — спросил я Буллита.

— Предосторожность… когда мы являемся гостями масаев?! — воскликнул он. — Вы шутите!

— В общем, ваше почетное сопровождение, — сказал я.

— Это нужно не мне, а скорее им, — сказал Буллит.

Он посмотрел на меня поверх головы Патриции и добавил, подмигнув одним, а потом сразу же другим глазом, как это делала иногда его дочь:

— Дабы уважить их достоинство.

Я вспомнил нашу первую встречу и яростно-презрительную реакцию Буллита, когда я употребил это слово по отношению к Бого. Его подмигивания сейчас свидетельствовали о том, что мы с ним сделали очень много шагов на пути дружбы.

— Старый Ол Калу, — сказал я, — был настоящим вельможей.

— Таковым он и умер, — подтвердил Буллит. — В одну из его старых ран от львиных когтей с коровьим навозом попала инфекция. Чего еще может пожелать вождь масаев.

Сибилла сказала мне:

— Джон — один из тех редких белых людей, кому посчастливилось видеть, как мораны идут на льва.

Поскольку в машине ехала его жена, Буллит ехал гораздо медленнее, чем обычно. И пока брусса с хилой растительностью чередовалась с бруссой лесистой, пока гора Килиманджаро то представала перед нашим взором во всей своей красе, то вдруг исчезала, у него было достаточно времени, чтобы рассказать об одном из тех фантастических ритуальных сражений, которые до недавнего прошлого сильно сокращали как львиное племя, так и племя масаев.

Утром, на рассвете, десять — двенадцать молодых людей покидали маниатту и направлялись к логову льва, которого они перед этим выслеживали с неистощимым терпением. Если не считать их высоких красных шевелюр, блестящих от масла, от соков растений, от глины, они были совершенно голые. Только на лбу у них имелось подобие головного убора: гривы львов, убитых старшими членами клана в ту пору, когда они сами были моранами. В качестве оружия молодые мужчины располагали лишь копьями и тесаками. А чтобы защищаться, они имели еще щит.

Вооруженные таким образом, они окружали логово, скользя, подползая, словно змеи. Когда их кольцо становилось достаточно тесным, чтобы на пути хищника, куда бы лев ни кинулся, обязательно оказался бы человек, мораны все одновременно вскакивали с пронзительными криками, с яростными оскорблениями, стуча железными наконечниками копий по коже щитов. Лев выскакивал из своего укрытия. Копья вонзались в его плоть. И ему ничего не оставалось, кроме как драться насмерть.

— Я не знаю ни единого человека, — сказал Буллит, — который, окажись он на месте моранов, не отступил бы хотя бы на шаг, который не пригнул бы голову хотя бы на дюйм. Когда лев бросается вот так прямо на тебя, то даже с крупнокалиберным ружьем в руках и то стараешься сделаться немного меньше ростом.

А вот мораны, напротив, устремлялись навстречу огромному хищнику, обрушивающемуся на них своей яростью и всей своей мощью. Их воинственные крики были столь пронзительны, что перекрывали даже львиный рев. Их круг становился таким тесным, что льву, стремящемуся выскочить на открытое пространство, нужно было искромсать, сломать, разорвать, уничтожить одно звено этого столь хрупкого кольца, состоящего из человеческих костей и мускулов. Моран, оказавшийся на смертельной траектории, тот, на чей щит обрушивались вся мощь, все неистовство первого удара, тут же валился с ног. Но ни клыки, ни когти были не в состоянии поколебать его мужества. Он цеплялся за хищника. А тем временем остальные воины набрасывались на зверя сверху, вонзали свои копья ему меж ребер, в пасть и с удвоенной силой рубили его тесаками. Один, два, три морана падали с разорванным горлом, со вспоротым животом, с перебитым позвоночником, со сломанной шеей, с искореженным плечом. Однако они не чувствовали боли. Их транс лишал их всякой чувствительности. Они опять бросались в бой. Они помогали другим. И всегда их оставалось достаточно, чтобы закончить эту исступленную, невероятную охоту, чтобы убить, чтобы разрубить зверя на куски. После чего оставшиеся в живых возвращались в маниатту, и их черные тела были испачканы их собственной кровью и кровью льва, а на острие их копий развевалась львиная грива.

— Вот отчего умер Ол Калу, — завершил свой рассказ Буллит. — Умер полвека спустя. Как старый солдат, которого на протяжении пятидесяти лет мучают старые раны.

Патриция спросила у отца:

— А случалось ли кому-нибудь из моранов отправляться на охоту в одиночку?

— Никогда не слышал, — ответил Буллит. — Они, конечно, сумасшедшие, но им все-таки нужна хотя бы надежда на счастливый исход.

В этот момент перед нами открылся вид на большую саванну, где находилась маниатта. Вдалеке виднелся небольшой бугорок, на котором она располагалась.

По ровной дороге Буллит погнал машину быстрее. Вскоре мы уже подъезжали к холму, увенчанному неким подобием овального термитника, служившего пристанищем для клана масаев. Патриция сказала мне:

— Нам с вами лучше вылезти здесь и немного прогуляться. А то перед началом праздника обычно бывает много речей и много скуки. Намного интереснее приходить, когда все уже начинается по-настоящему.

Я взглядом посоветовался с Буллитом и Сибиллой.

— Она не так уж и не права, — с улыбкой сказала Сибилла.

— Она у нас старый завсегдатай такого рода зрелищ, — громко засмеявшись, сказал Буллит.

Я вышел из машины. Патриция, слезая с колен матери, горячо расцеловала ее. Глаза Сибиллы искали поверх волос дочери мои глаза. По их выражению я угадал, что Сибилла считает, что мне удалось убедить Патрицию изменить жизнь. Но у меня не осталось времени разубедить ее, хотя бы знаком. Патриция уже взяла меня за руку и тянула за собой.

Дождавшись, когда «лендровер» начнет подниматься по склону, ведущему к маниатте, Патриция сказала мне:

— Вам я могу сказать правду. Мне захотелось задержаться, чтобы устроить масаям сюрприз. Я уверена, что они ждут не дождутся, когда же я приеду. Ведь вы же понимаете, что Ориунга наверняка рассказал им про Кинга. Увидев машину без меня, они подумают, что я не приеду. А я вдруг тут как тут. Понимаете?

Патриция беззвучно рассмеялась и подмигнула мне. Потом она повела меня в обход холма к загону, обнесенному колючей изгородью, где находилось стадо.

— Вот тут мы и спрячемся. Полежим, пока пройдет какое-то время.

Я последовал примеру девочки. Однако я не обладал непроизвольной способностью Патриции, закрыв глаза, тут же останавливать ход своих мыслей и не обращать внимания на палящие лучи тропического солнца в зените, лежать на земле, которая сквозь сухую траву и одежду обжигала тело. Скорее всего именно из-за этого я первый почувствовал неприятный гниловато-сладковатый запах. Он доносился не от загона для коров, как я сначала было подумал, а от кустарника, находящегося в стороне от него и на некотором удалении. Я сказал об этом Патриции.

— Да, я чувствую, — лениво выговорила она. — Какое-нибудь мертвое животное.

Она опять закрыла глаза, но тут же открыла их и приподнялась на локте. Оттуда же, из тех же кустов, до нас донесся стон. Совсем тихий, совсем слабый, он походил на стон человека. Он прервался, потом зазвучал снова и снова стих. Патриция повернула голову в сторону вершины холма. Из маниатты доносился какой-то варварский гул, сопровождаемый хлопками ладоней.

— Они уже начали свой праздник и больше уже ни о чем не думают, — сказала Патриция. — Так что мы можем сходить к тем кустам, не опасаясь, что нас заметят.

По мере того, как мы приближались к кустам, запах становился все гуще, все отвратительнее своей сладковатостью.

— Падаль пахнет по-другому, — прошептала Патриция.

Смрад и в самом деле исходил не от дохлого животного, а от умирающего человека. И этим человеком оказался старый Ол Калу.

Он уже был не в состоянии кого-либо узнать. Гангрена, чудовищный аромат которой витал над бруссой, завершала свою работу. Но он был еще жив. Его иссохшие члены сотрясала крупная дрожь, сгоняя на мгновение рой мух с гниющей раны. Из горла через равные промежутки времени вырывался шипящий, с присвистом хрип.

— Как же это так? — воскликнул я. — Ведь все уверяют, что он умер.

— Ну конечно же умер, раз он не может больше жить, — сказала Патриция.

В ее голосе не было ни малейшего признака волнения, и ее большие глаза, смотревшие на Ол Калу, были совершенно спокойны.

— Но ведь соплеменники могли бы и поухаживать за ним, — сказал я, — или хотя бы оставить его у себя, пока он не умрет.

— Только не масаи, — возразила Патриция.

По ее лицу опять скользнуло то уже знакомое мне снисходительное выражение, которое появлялось на нем всегда, когда она была вынуждена объяснять мне самые вроде бы естественные, как ей казалось, самые очевидные вещи.

— Когда какой-нибудь мужчина или какая-нибудь женщина умирает в маниатте, то его дух остается там и начинает вредить всему клану, — сказала Патриция. — Тогда надо сразу сжигать маниатту и уходить. И чтобы избежать всех этих неприятностей, они относят умирающего в кусты и там бросают. Как, например, этого вот старика.

В голосе девочки не было ни жалости, ни страха. Где и как Патриция сумела постичь смысл смерти?

— К тому же скоро не будет даже этого дурного запаха, — добавила она. — Скоро здесь уже будут грифы и шакалы.

На вершине холма раздавались неистовые крики.

— Пора! — воскликнула Патриция. — Пойдемте быстрее.

Она устремилась прочь. Но я удержал ее за руку.

— Подожди, — сказал я ей. — Мне кажется, что Ол Калу пытается что-то сказать.

Девочка внимательно прислушалась, потом пожала плечами.

— Он повторяет все время одно и то же, — сказала она. — Лев… Лев… Лев…

Она быстрым шагом направилась к маниатте. Я медленно шел за ней. Все мысли мои были о предсмертном наваждении Ол Калу. В его последнем бредовом видении воскресал тот хищник, которого старик убил в те времена, когда был еще мораном, но который теперь, пятьдесят лет спустя, убил его самого.

XIII

Я не успел подойти вовремя, чтобы лицезреть тот эффект, который рассчитывала произвести Патриция. Однако мне было дано в некотором роде оценить его на слух. Ибо в тот момент, когда я дошел до середины склона, гвалт, сотрясавший маниатту, вдруг прекратился. По этой внезапно воцарившейся тишине можно было судить о степени уважения масаев, которым масаи почтили появление девочки, повелевавшей львом. Впрочем, это безмолвное выражение чувств длилось очень недолго. Когда я подошел к лабиринту из усыпанных колючками ветвей, являвшемуся входом в маниатту, праздничный шум возобновился, даже стал сильнее. А когда я попал внутрь, праздник масаев оглушил меня своими звуками, ослепил красками, поразил своими варварскими движениями.

Что за декорации…

Что за персонажи…

Низкая, сводчатая, покрытая цельной коркой, опирающейся через равные интервалы на арки из веток, по которым несколько дней назад стекал жидкий навоз, маниатта походила на длинную кольчатую коричневую гусеницу, свернувшуюся в кольцо. В замкнутом этой гусеницей пространстве собрался весь клан.

Все, за исключением дюжины молодых мужчин, которым отвели место в середине площадки, держались по периметру, возле потрескавшихся стен маниатты.

Женщины и девушки надели самые лучшие свои наряды и украшения: хлопчатобумажные платья кричащих тонов; многочисленные кольца из белого металла, обхватывавшие руки, щиколотки, шеи; кусочки лавы или меди, найденные в сухих руслах рек или в маленьких потухших вулканах, рассеянных по бруссе. А самые старые женщины с достоинством покачивали доходившими им до плеч мочками ушей, которые из-за навешанных на них железок, деревянных палочек, свернутых кусочков ткани превратились в бечевки из ороговевшей кожи.

Единственным украшением мужчин было их копье.

Всех мужчин, за исключением молодых, которые двигались друг за другом посреди площадки.

У этих кроме копья был еще длинный тесак, напоминающий по форме меч, и толстый щит из коровьей шкуры, ярко раскрашенный и покрытый какими-то странными знаками. И у каждого из них было какое-нибудь украшение: прикрепленные ко лбу страусовые перья, серьги из слоновой кости, стеклянные бусы. Но только у трех моранов, двигавшихся впереди, были волосы. Так как у остальных, у тех, кто приближался к вожделенному возрасту или недавно вышел из него, головы были бритые, как у всех остальных их соплеменников. И только у моранов среди украшений присутствовали высочайшие трофеи: львиные клыки и когти, кусочки рыжей львиной шкуры. А возглавлял змейку молодых масаев Ориунга, самый высокий, самый красивый, и к его каске из косичек и красной глины была прикреплена великолепная львиная грива.

Все это оружие, все эти украшения дрожали, трепетали, колыхались, позвякивали в такт движениям, которые сотрясали молодые темные тела, сильные и лишь символически прикрытые переброшенным через плечо куском ткани. Они кружили, кружили, следуя друг за другом, кружили все быстрее, все яростнее извиваясь.

Их движение нельзя было бы назвать ни ходьбой ни танцем. Это был хоровод, состоявший из содроганий, из подскакиваний, из рывков и остановок. Ничто не упорядочивало и не связывало эти шаги. Каждый был себе хозяином. Или, точнее, каждый был волен предавать свое тело исступлению, которое его буквально все вывихивало. Казалось, не было ни одного сухожилия, ни одного сустава, ни одного сочленения, ни одной фаланги, которые бы не жили своей собственной жизнью, которые бы не сотрясались своими собственными конвульсиями.

И из их грудных клеток, из их глоток вырывались не песнопение и не человеческая речь, а густые, хриплые, как у животных, звуки, призванные вторить вибрациям разобщенных частей тела. Это было какое-то подобие нескончаемого крика. Отрывистого, резкого, придушенного, хмельного. Каждый из участников действа кричал по-своему, в зависимости от того, какое желание владело им в данное мгновение: у одного преобладала радость, у другого — страдание, у третьего — уныние, у четвертого — ликование.

Однако во всех этих безудержных, беспорядочных, бесформенных движениях и в этих несогласованных, неритмичных выкриках было какое-то неуловимое единство, присутствовала какая-то варварская гармония, которая не подчинялась никаким законам, но брала за нутро.

Эта гармония принадлежала к сферам, над которыми были не властны согласованные жесты и ритмы. Она возникала из будоражащей кровь лихорадки, из вызова судьбе, из боевого или любовного исступления, из племенного экстаза.

Мужчины и женщины, выстроившиеся по периметру маниатты, тоже испытывали ее влияние. Они кричали и хлопали в ладоши, являясь одновременно и оркестром, и хором, и публикой. Хотя они оставались на месте, чувствовалось, что они тоже участвуют, что их тоже несет это конвульсивное топтание молодых воинов клана, что через них они отдаются во власть тех же самых демонов.

Черные лица этих молодых мужчин, непроницаемые черты которых вызывали в памяти древнеегипетские барельефы, были масками роковой красоты. И самым красивым, самым таинственным, самым пугающим было увенчанное массой медно-красных волос и львиной гривой лицо морана Ориунги.

Когда мне удалось оторвать взгляд от этих лиц и этих тел, двигающихся на фоне низкой стены маниатты, за которой в качестве заднего плана простиралась залитая солнцем брусса, я увидел Буллита и Сибиллу, сидящих на квадрате такой же ткани, которая служила масаям одеждой. Патриция была между ними; чтобы лучше видеть, она стала на колени. Я пробрался туда и сел сзади них.

— Что они говорят? — спросил я у девочки.

— Они рассказывают, как Ол Калу охотился, когда был молодым, — шепнула Патриция, не оборачиваясь. — Эти клыки, когти и грива принадлежали льву, которого он убил.

— И о каком моменте охоты сейчас идет речь? — спросил я опять.

— Сейчас они окружили льва, — нетерпеливо ответила Патриция. — Дайте мне послушать.

Тут Сибилла медленно приблизила свою голову к моей голове и шепотом спросила, глядя на сосредоточенный профиль девочки:

— Ну и как? Она согласилась уехать?

— Я оказался не в состоянии убедить ее, — тихо ответил я.

Выражение лица у Сибиллы не изменилось. Она только вытащила из кармана машинальным жестом свои черные очки и надела их. Надо сказать, солнце и в самом деле нещадно жгло земляную площадку в центре маниатты. Глаза Сибиллы, теперь скрытые очками, неотрывно смотрели на Патрицию.

Девочка не обращала на нас никакого внимания. Она полностью принадлежала тому, что ее окружало и что с каждым мгновением все больше походило на коллективное помешательство, на одержимость. Топтание, от которого гудела вся площадка становилось все более быстрым, а маршрут движения — все более ломаным. Дергались конечности, перекручивались поясницы, вихляли бедра, сталкивались со стуком колени и лодыжки, тряслись в конвульсиях плечи и животы, и темп все убыстрялся, движения становились все более интенсивными, а амплитуда их — все более широкой. Но самое интересное впечатление производили длинные черные шеи танцоров, сильные и невероятно гибкие, игравшие в этом действе роль главной пружины. Они то втягивались внутрь, как бы исчезая совсем, то вдруг распрямлялись, возносились вверх, как тонкие колонны, то отбрасывались назад, вращались и изгибались, словно какие-то беспозвоночные животные или рептилии; они вели свою собственную игру, танцевали свой собственный танец. А на поверхности этих шей от крика вздувались вены и мышцы, напоминающие узлы лиан.

Мужчины и женщины, выстроившиеся вдоль стены маниатты, подхватывали, усиливали эти вопли, и, хотя сами оставались на месте, их шеи тоже участвовали в танце, быстро и причудливо раскачиваясь.

Внезапно воины подпрыгнули все одновременно с поднятыми вверх копьями и тесаками, с выставленными вперед щитами. Металлические лезвия со звоном ударили по толстому кожаному покрытию щитов.

Я наклонился к Буллиту, сидевшему впереди меня и спросил:

— Это, наверное, они изображают конец охоты, да? Смерть льва?

— Да, — ответил Буллит, не оборачиваясь.

Я обратил внимание, что мышцы его тяжелого затылка дрожат. И почувствовал, что и у меня происходит то же самое. Исступление масаев передалось и нам.

Я посмотрел на Патрицию. Она по-прежнему стояла на коленях, очень прямая и напряженная. Лицо у нее было спокойное, ясное, но губы ее очень быстро шевелились. Она беззвучно повторяла слоги, которые вырывались из глоток танцующих воинов и подхватывались всем кланом.

И только Сибилла, сидевшая спрятав глаза за темными стеклами очков, не поддавалась суровой магии этого исступления. Разумеется, на щеках у нее и в уголках рта мышцы иногда подергивались. Однако это мне уже знакомо. Это были признаки хронического недуга, правда недуга, от которого она вроде бы оправилась, как мне казалось, в последние дни. Я подумал обо всем том, что она сказала мне на веранде и о ее трезвом уме, которым она тогда руководствовалась. Я подумал было о том, чтобы напомнить ей ее же слова, чтобы она опять взяла себя в руки. Но как это можно было сделать и как она могла бы меня услышать?

Между тем рваный ритм хоровода убыстрялся: в рычании и пыхтении, вздымавших потные груди, не осталось уже ничего человеческого. Копья и мечи вовсю дубасили щиты. Шеи теперь походили на черных ужей, охваченных неистовыми спазмами.

Вдруг две девочки, три, четыре, десять девочек сорвались со своих мест и тоже образовали цепочку. И эта цепочка выстроилась рядом с цепочкой находящихся в трансе воинов и стала повторять, от затылка до кончиков пальцев, все движения этого транса. Хрупкие запястья, тоненькие лодыжки, узкие бедра, бесплотные плечики задрожали, завихляли, задергались в конвульсиях, подключаясь к изнурительному дикому хороводу, который расчленял тела молодых мужчин. Только в отчаянно вопящих ртах девочек вскоре выступила пена, а глаза закатились.

В мою ладонь впились ногти, ногти Сибиллы. Она выпрямилась и сказала:

— Я думала, что смогу… Но нет… Слишком уж это отвратительно… Эти малышки… Они уже… Они уже жены этих сумасшедших…

Сибилла добавила, почти срываясь на крик:

— Спросите, спросите у Джона!

— В самом деле, — подтвердил Буллит, не оборачиваясь. — Но по-настоящему женаты только те, кто уже перестал быть мораном. А у остальных пока что не жены, а сожительницы.

Тут раздался вдруг голос Патриции, отрывистый, хриплый, неузнаваемый.

— Умоляю вас, перестаньте разговаривать, — сказала она. — Сейчас самый важный момент. Мораны вернулись в маниатту с убитым львом.

Две параллельные цепочки развертывались, свертывались.

— Вы только посмотрите на нее, — шепнула мне Сибилла. — Это ужасно.

Патриция стояла на коленях, но ее бока, плечи, шея — особенно ее шея, такая нежная, такая чистая — задрожали, завибрировали, завихлялись.

— Джон! Джон! — позвала Сибилла.

Буллит не успел ответить, потому что в этот самый момент Ориунга, увлекая за собой всех остальных, подбежал к нему и, потрясая копьем, что-то прокричал.

Я невольно повернулся к рейнджерам. Опершись на свои ружья, они смеялись.

Буллит глазами спросил Ваинану, стоявшего рядом с ним. Новый вождь клана повторил на суахили слова морана. Он говорил медленно, старательно произнося слова. Сибилла поняла, что он сказал.

— Джон! — закричала она. — Он просит отдать Патрицию ему в жены.

Буллит неторопливо встал. Он обнял одной рукой Сибиллу за плечи и тихонько сказал ей:

— Не надо пугаться, милая. Это же ведь не оскорбление. Напротив, это честь. Ориунга — их самый красивый моран.

— И что ты собираешься ему ответить? — спросила Сибилла, едва шевеля побелевшими губами.

— Что он еще не мужчина и что потом мы посмотрим. А поскольку в конце этой недели они покинут заповедник…

Он повернулся к Ваинане, сказал ему что-то на суахили, а Ваинана перевел его слова Ориунге.

Сибилла теперь вся дрожала, несмотря на нестерпимую жару. Она сказала Патриции неровным, близким к истерике голосом:

— Да встань же ты. Не стой на коленях перед дикарем.

Патриция встала. Лицо у нее было спокойное, но в глазах чувствовалась какая-то настороженность. Она ждала еще чего-то.

Ориунга остановил на ней свой бессмысленный взгляд, сорвал со лба львиную гриву, поднял ее очень высоко вверх на острие копья и, обратив лицо к небу, выкрикнул какое-то яростное заклятие. Потом шея сникла, снова выпрямилась, заколыхалась, позвонок за позвонком, конечности вдруг тоже стали гибкими, словно лишенные костей, таз будто бы надломился, суставы разошлись, и он снова повел за собой хоровод. Остальные воины последовали за ним, ломая свои тела в том же ритме. А рядом с ними задергались в тех же конвульсиях девочки с выступающей на губах пеной и остекленевшим взглядом.

Патриция дернулась в их сторону. Сибилла обеими руками вцепилась в нее.

— Поехали домой, Джон, немедленно! — кричала молодая женщина. — Мне сейчас будет нехорошо.

— Да, конечно, милая, — сказал Буллит. — Но мне нужно еще ненадолго задержаться. А то они воспримут это как оскорбление. Нужно их понять. У них тоже свое достоинство.

На этот раз он употребил это слово безо всякой иронии, без какого-либо намека.

Буллит попросил меня:

— Будьте добры, проводите Сибиллу и малышку. Рейнджер отвезет вас, а потом пригонит мне «ровер» обратно.

Даже отъехав на порядочное расстояние от маниатты, мы продолжали слышать ее гомон. Из-за этого царившее в машине молчание казалось еще более тягостным. Чтобы прервать его, я спросил у Патриции:

— Праздник долго продлится?

— Весь день и всю ночь, — ответила Патриция.

Сибилла, державшая дочь на коленях, жадно, словно после обморока, вдохнула воздух. Она склонилась к стриженным в кружок волосам и спросила у Патриции:

— А что тот моран крикнул в самом конце?

— Я не поняла, да и к тому же, милая мамочка, это не имеет никакого значения, — любезно ответила Патриция.

Не вызывало сомнения, что она солгала, и мне казалось, что я знал почему.

XIV

Патрицию я увидел лишь на следующий день. Она появилась у меня в хижине, когда утро уже подходило к концу. На этот раз она была одна, без газели и без крошечной обезьянки. Хотя пришла она не после общения с животными, не со стороны водопоя. На ее тапочках для бруссы не было ни малейшего следа жидкой глины, а на очень поношенном бледно-голубом комбинезончике, который она носила в этот день, не было ни пятнышка, ни морщинки.

— Я все утро была с мамой, — сразу же заявила мне Патриция, как бы желая извиниться за то, что не уделяет мне достаточно внимания. — Мы хорошо поработали и много говорили. Сейчас она чувствует себя хорошо, совсем хорошо.

Ласковое, очень детское лицо Патриции было гладким, спокойным. Она улыбнулась мне самой милой своей лукавой улыбкой и сказала:

— Мама разрешила мне пообедать у вас.

— Прекрасно, — сказал я, — но у меня все только холодное.

— Я как раз на это и рассчитывала, — сказала девочка. — Быстрее закончим.

— А ты что, торопишься? — спросил я.

Она не ответила на мой вопрос, а только воскликнула:

— Предоставьте мне заняться этим самой. Покажите мне, где у вас продукты.

В хижине-кухне были банки с сардинами и говяжьей тушенкой, масло, печенье, сухой сыр. Патриция, высунув кончик языка и сдвинув брови, выложила весь этот провиант на тарелки, перемешала его, сдобрила горчицей, добавила пряностей, расставила тарелки на столе на веранде. Лицо у нее было серьезное и счастливое.

Мы заканчивали нашу трапезу, когда подошел Бого, собираясь приготовить мне обед. С ним был Кихоро.

— Ну вот и прекрасно, — сказала Патриция. — Пора ехать.

— Куда? — спросил я.

— К дереву Кинга, — ответила Патриция.

— Так рано?

— Заранее трудно сказать.

Она смотрела на меня своими большими темными глазами с тем невинным и упрямым выражением, которое у нее всегда означало, что спрашивать у нее каких-либо объяснений совершенно бесполезно.

Мы поехали, как обычно, сначала по средней дороге, потом по тропе, ведущей к месту встреч девочки и льва. Бого как всегда остановил машину на этой тропе, вскоре после перекрестка. И как всегда Кихоро сделал вид, что остается с ним. Пока мы ехали, мы не обменялись с Патрицией ни единым словам. Так же молча мы дошли с ней и до тернистого дерева с длинными ветвями в форме зонтика.

Кинга там не было.

— Ну вот видишь… — сказал я девочке.

— Не имеет значения, — ответила Патриция. — Здесь ждать гораздо приятнее.

И она легла под деревом.

— Как же здесь хорошо! — вздохнула она. — Как хорошо тут пахнет.

Я не знал, имела ли она при этом в виду сухой, терпкий, немного резковатый аромат бруссы или же неуловимый для меня запах, оставленный в траве львом-исполином.

— Да, здесь просто чудесно, — прошептала Патриция.

Она, казалось, запаслась бесконечным терпением. И была уверена, что ожидание будет не напрасным.

К дереву подбежала, высоко и небрежно поджимая в прыжках ноги, прекрасная антилопа, но, увидев нас, резко прыгнула в сторону и исчезла.

— Она приняла нас за Кинга, — весело рассмеявшись, сказала Патриция.

Потом она закрыла глаза и задумчиво произнесла:

— Она немного похожа, особенно ростом, на одну антилопу, которую в этом заповеднике вообще невозможно встретить.

Девочка вдруг приподнялась на локте и, внезапно оживившись, продолжала:

— Я сама ее не видела, если не считать фотографий, но родители часто рассказывали мне о ней. Ее привез совсем маленькой из Уганды один друг моего отца и подарил ее на свадьбу моей маме. Я даже не знаю, к какой породе принадлежит эта антилопа. Ее звали Уганда-Коб. Мама потом взяла ее с собой на ферму около озера Наиваша. Отец арендовал ту ферму сразу после брака. Перед тем как перебраться в этот заповедник, он попытался, чтобы доставить удовольствие маме, стать плантатором.

Патриция пожала одним плечом, тем, на котором покоилась ее голова.

— Мой отец… плантатор в таком месте, где живут гиппопотамы, большие обезьяны, где водятся дикие утки. Он смотрел целыми днями на гиппопотамов, играл с обезьянами, стрелял в уток. А знаете, что он сделал с Угандой-Коб? Он приучил ее таскать ему упавших в болото уток, и она делала это лучше любой собаки. Можете спросить у него самого.

Пыл Патриции как-то вдруг угас, и она закончила совсем другим голосом:

— Когда мы вернемся домой.

Она опять легла на землю и повторила, точнее выдохнула:

— Когда мы вернемся домой.

Что за видение за прикрытыми веками превращало это детское лицо в маску, полную страсти и таинственности? Мне казалось, что я знаю. Я был в этом уверен.

И все же я боялся не только говорить об этом, но даже думать. Я сел рядом с Патрицией. Она открыла глаза. Они были ясные и ласковые.

— Мама опять просила меня, чтобы я уехала в пансион, — сказала Патриция. — Она была такая печальная, а я так люблю ее… Она ведь не представляет себе… («Слишком хорошо представляет», — подумалось мне). Ну, я ей и пообещала, но только позднее. — Девочка подмигнула. — Понимаете, это будет гораздо позднее. Но мама была довольна. А раз мама довольна, то что мне еще желать?

Патриция широким и неопределенным жестом показала на бруссу, на тернистые деревья, на снега Килиманджаро. Чтобы ее глаза были на уровне моих глаз, она встала на колени.

— Ну разве можно бросить все это? — спросила она.

Я отвел глаза в сторону. Насколько же я был с ней согласен!

— Я так счастлива здесь. Так счастлива! — произнесла Патриция шепотом, полным уверенности. — И вот папа, папа это хорошо себе представляет.

Кровь, внезапно прилившая к ее загорелым щекам, добавила им нежно-розового цвета. Она почти закричала:

— Ну разве я могла бы жить в пансионе, не видя его? А он, что бы он стал делать без меня? Нам так хорошо вместе. Он сильнее всех на свете. И он делает все, что я хочу.

Патриция беззвучно рассмеялась.

— А Кихоро? Разве я смогла бы взять его с собой?

Девочка покачала головой.

— Мама, — сказала она, — все время говорит мне про красивые игрушки, которые есть у детей в городе. Игрушки! Эти…

Патриция хотела еще раз повторить это смешное слово, но ее мысли уже переключились на другое. Вдали, среди высоких трав, возникла и стала приближаться к нам рыжая масса в таком же рыжем ореоле. Кинг не торопился. Он полагал, что пришел раньше времени. Каждый его шаг подчеркивал необыкновенную мощь его плеч и царственное величие его походки. Он не смотрел вперед. Он даже не нюхал ничего. Зачем бы он стал это делать? Время охоты еще не подошло. И других животных ему нечего было бояться — бояться должны были они. А человек в этом заповеднике был его другом.

Вот почему лев-исполин шел беззаботной и одновременно величавой походкой, а если он и ударял время от времени хвостом по собственному боку, то лишь затем, чтобы прогнать мух.

Патриция смотрела на него, затаив дыхание. Можно было подумать, что она видит его впервые. Такое было ощущение, словно она боится разрушить чары. В золотых львиных глазах сверкнуло солнце. И тут девочка не сдержалась. Она издала привычный призывный крик. Грива Кинга поднялась вверх. По саванне прокатился радостный рев, заменявший ему смех. Лев-исполин спокойно, как бы даже небрежно прыгнул, потом еще раз и после третьего прыжка был уже рядом с нами.

Кинг лизнул Патрицию в лицо, а мне протянул свою морду, чтобы я почесал ему между глаз. Более узкий, более вытянутый глаз, мигнул, как мне показалось, еще дружественнее, чем раньше. Потом лев лег на бок и поднял одну переднюю лапу, чтобы девочка устроилась возле него на своем обычном месте.

Но Патриция не собиралась делать этого. Настроение ее и ее поведение сразу вдруг стали какими-то странными. Если до этого момента она казалась ласковой, безмятежной и совершенно не заботилась о времени, то с приходом Кинга ей вдруг овладело нетерпение, граничившее с яростью.

Она выбежала из-под ветвей и, приставив ладонь козырьком ко лбу, стала всматриваться в даль, изучая бруссу во всех направлениях. Затем она вернулась и присела на корточки между львом и мной, встала, снова села. Я хотел спросить ее. Она знаком запретила мне говорить.

Кинг, распластав морду на траве, глядел на Патрицию и время от времени звал ее приветливым рычанием. Он был тут, под их деревом, и Патриция была рядом, но при этом она как бы не замечала его. Он не понимал.

Лев очень деликатно протянул лапу и коснулся плеча Патриции. Она же, пристально всматриваясь в горизонт, от удивления вздрогнула и отбросила лапу. Лев задрожал от удовольствия. Наконец начиналась игра. Он дотронулся до девочки немного сильнее. Однако на этот раз Патриция оттолкнула льва, ударив его изо всех сил, и грубо закричала на него:

— Лежи спокойно, дурак!

Кинг медленно отодвинулся от нее и лег на живот. Его глаза, почти полностью прикрытые тяжелыми веками, превратились в тоненькие желтые ниточки. Теперь он походил на сфинкса. Но это он вопрошал своим взглядом Патрицию. Никогда еще он не видел ее такой.

Он немного вытянул вперед морду и легонько лизнул щеку девочки. Она ударила его кулаком по ноздрям.

Кинг легонько тряхнул гривой, потом, не выразив ни малейшим звуком своего недовольства, встал, опустил голову и сделал шаг, собравшись уходить.

— Ну нет! — закричала Патриция. — Ты не бросишь меня здесь! Не такой сегодня день!

Она побежала за Кингом, схватила его за гриву, стала обеими руками тянуть ее к себе, прижалась своим разгоряченным лицом к ноздрям льва. И Кинг опять засмеялся, и снова лег на бок. Счастливые глаза льва снова стали золотыми глазами. Патриция легла рядом с ним. Но она не отрывала взгляда от далекой опушки, за которой начиналась брусса.

До нас донесся звук заводимого мотора. Я инстинктивно встал.

— Не шевелитесь, — раздраженно сказала Патриция. — Наверное, это у вашего недотепы-шофера от такого долгого одиночества поджилки затряслись.

Черты ее лица, на котором была заметна раздражавшая ее работа мысли, исказились. Она прошептала:

— Но ведь он не один… С ним Кихоро.

Я мог бы сказать ей, что старый одноглазый следопыт со своим готовым ко всяким неожиданностям ружьем находится где-то тут, совсем близко. Но мне было запрещено сообщать об этом Патриции.

Мы помолчали немного. Наконец из дальнего леска выступила фигура человека, которого девочка ждала с таким нетерпением и о котором я знал, что он придет, с того самого момента, когда мы покинули маниатту.

Однако поначалу я не узнал его силуэт. Казалось, он появился из тьмы времен. Впереди двигался огромный щит, который человек нес на вытянутой руке, а сияющую медно-глиняную каску над его головой венчал, развеваясь на высоте острия копья, царственный ореол львов.

В убранстве и с оружием, освященными незапамятными обычаями, моран Ориунга пришел, чтобы подвергнуться испытанию, превращающему масая в мужчину, и чтобы завоевать тем самым Патрицию.

И будучи более горячим, более храбрым, более сильным, чем предки, он пришел один.

Патриция и Кинг мгновенно встали. Через рефлексы этого хрупкого тела, все движения и все запахи которого он знал с первых дней своего существования, лев почувствовал приближение чего-то необычного, тревожного, угрожающего. Теперь девочка и Кинг стояли рядом и вместе смотрели, — она, держа его за гриву, он, слегка сморщив губы над страшными клыками, — как растет фигура приближающегося к ним воина-масая.

Я отошел назад и прислонился к стволу большого тернистого дерева. Я уверен, что сделал это не из трусости; если бы мной владел страх, я не постеснялся бы в этом признаться. Однако ни это чувство, ни храбрость уже не имели смысла после всего того, что заставила меня испытать и узнать Патриция и что происходило в это мгновение.

Это был конец игры.

Девочка внезапно поняла это. Ее лицо не выражало больше ни радости, ни любопытства, ни веселости, ни гнева, ни печали. Впервые в ее чертах отразились испуг и удивление перед лицом надвигающейся судьбы, ничем не прикрытое детское отчаяние в ожидании события, которое уже никак нельзя предотвратить.

Она стала выкрикивать какие-то слова на языке масаи. Я понял, что она приказывает, что она просит Ориунгу не приближаться. Но Ориунга потряс копьем, поднял щит, мотнул прикрепленной к его волосам рыжей гривой и пошел еще быстрее.

Я искал глазами Кихоро. Ведь он же здесь, в пределах досягаемости пули. И он должен показаться. Должен помешать. Мне показалось, что я вижу, как на обочине тропинки, между двумя кустами блеснул металл ружья. Его ствол вроде бы повторял все движения морана. Но блеск погас. А Ориунга был уже в нескольких шагах от нас.

Глухое, но леденящее кровь рычание сотрясло затылок и ребра Кинга. Хвост колотился теперь у него по бокам, словно боевой цеп. Лев узнал запах морана. То был запах врага. И у врага на этот раз были сверкающее копье, ярко раскрашенный кусок шкуры и самое главное — эта грива.

— Спокойно, Кинг, спокойно, слушай меня, слушай меня, — говорила Патриция.

В ее голосе теперь не было ничего повелительного, и он звучал просто как мольба. Тем не менее, поскольку она боялась и поскольку она умоляла его, Кинг послушался.

Ориунга остановился. Он прижал щит к телу и издал такой пронзительный крик, что, как мне показалось, он вознесся к самому небу.

— Кинг, нет! Кинг, не шевелись, — прошептала Патриция.

Кинг и на этот раз послушался.

Ориунга откинул плечо назад и поднял руку, как это испокон веков делали все метатели копья. Длинный стержень из сверкающего металла с заостренным концом взлетел вверх.

И в то мгновение, когда железо вошло в тело Кинга, когда появилась кровь, Патриция закричала так, словно это была ее собственная плоть и ее собственная кровь. И вместо того, чтобы изо всех своих физических и духовных сил удерживать Кинга, как она делала до этого, она отпустила его, подтолкнула, бросила его на чернокожего человека.

Лев поднялся в воздух с какой-то немыслимой легкостью, и вся его ощетинившаяся рычащая масса обрушилась на Ориунгу. Две гривы, мертвая и живая, соединились.

Моран свалился на землю, но щит закрыл его. Не чувствуя ни веса льва, ни уже добравшихся до него когтей, он вслепую яростно бил куда попало своим мечом.

Патриция вплотную приблизилась к терзавшим друг друга противникам, едва не касалась их сплетенных в объятиях тел. Ей даже и в голову не приходило, что, повинуясь какому-то своему упрямому и изощренному инстинкту, именно она и пожелала этого боя, сама подготовила его и спровоцировала. Ей сейчас не приходило в голову ничего, кроме того, что человек осмелился поднять руку на Кинга и что за это человек должен умереть. И слово «смерть» в это мгновение было для нее пустым звуком.

Поэтому Патриция стояла с раздувающимися ноздрями и, широко раскрыв рот, что было сил кричала льву:

— Убей его, Кинг, убей!

Уже все сильнее зиял, несмотря на три слоя кожи, разрываемый острыми когтями щит, и жалкое темное подобие человеческого тела уже извивалось и отбивалось от готовой вот-вот схватить его пасти смерти.

Я закрыл глаза, но тут же открыл их. Механическое рычание вдруг перекрыло рычание зверя. Над саванной поднялся вихрь пыли. А из вихря вынырнул «лендровер», несущийся на пределе своей мощности. За рулем сидел Буллит. У ближайших кустов он затормозил так резко, что машина взвыла. Он спрыгнул на землю. Рядом с ним тут же оказался Кихоро.

Я не слышал, какими словами они обменялись. И проследить за тем, что происходило у них в душе, я тоже не мог. Однако бывают такие моменты, когда по нескольким жестам, по выражению лица можно все почувствовать и все узнать.

— Стреляй! — кричал безоружный Буллит, обращаясь к Кихоро, который держал наготове свое двуствольное ружье.

— Не могу, — отвечал ему Кихоро. — Масай полностью закрыт львом.

Ведь этому одноглазому старику, который нянчил и оберегал Патрицию с самых первых дней ее жизни, этому искуснейшему следопыту, который принес ей беспомощного, еще слепого Кинга, этому славному вакамба, ненавидевшему и самого морана, и все его племя, нет ему ну никак не могло прийти в голову, что Буллит способен указать ему какую-нибудь иную мишень, кроме Ориунги.

И тогда Буллит выхватил ружье из рук Кихоро. При этом, глядя на него, было ясно, что он еще не знает, какое будет следующее его движение. А потом он увидел подо львом человека. И хотя человек этот был негром, то есть пакостной шкурой на не имеющей никакой ценности плоти, да и к тому же негром, который сам искал своей погибели, Буллитом овладела притаившаяся где-то в глубине позвоночника инстинктивная, изначальная, незыблемая, пришедшая из глубины времен солидарность. В схватке между зверем и человеком он должен был встать на сторону человека.

А еще Буллит одновременно вспомнил, даже не отдавая себе в этом отчета, про тот контракт, который он заключил с законом и с самим собой, когда согласился стать хозяином и хранителем этой заветной бруссы. Он должен был защищать животных при любых обстоятельствах, за исключением тех случаев, когда животное угрожает жизни человека. Тут уже выбора быть не может. Он же ведь сам сказал: долг велит предпочесть самого презренного человека самому благородному зверю.

Ну и наконец, и это главное, Буллит внял изначальному, подавленному, заглушённому и оттого еще более настойчивому и алчному зову, каковым является жажда крови. На протяжении нескольких лет он обязан был подчиняться высочайшему запрету. А сегодня в его власти было нарушить это табу. Булл Буллит мог и даже был обязан, пусть всего лишь на одно мгновение, вернуться к жизни и снова познать, пусть один-единственный раз, радость убийства.

Все произошло просто и стремительно. Правое плечо Буллита само отошло назад. Ружье как бы само собой навелось как надо. В то самое мгновение, когда Кинг должен был схватить морана клыками за горло, пуля поразила его, куда следует, под плечо, прямо в сердце. Когда его ударом приподняло вверх и отбросило назад, он взревел, причем даже больше от удивления, чем от гнева. Однако еще до того, как рев его успел стихнуть, в него вонзилась рядом с первой еще одна пуля, гарантийная, приканчивающая, то, чем когда-то особенно славился знаменитый белый охотник с красной шевелюрой, великий Булл Буллит.

И вдруг воцарилась тишина. В тени длинных, усыпанных колючками ветвей лежали две увенчанные гривами неподвижные массы: человеческое тело и тело льва. А рядом стояла без движения девочка.

Буллит побежал к этой группе. Я бросился туда же, подбежал к нему с криком:

— Как же так… Ну как же так…

Буллит ответил мне, не отдавая себе отчета, что он произносит какие-то слова:

— Со вчерашнего дня я приказал наблюдать за масаем. И мой рейнджер следил за ним. Он обнаружил вашу машину и взял ее. Я успел приехать вовремя… К счастью…

И только тут до его сознания дошло, что он говорит. Я понял это, потому что он вдруг выронил ружье. Его лицо вдруг исказила младенческая улыбка, улыбка слабоумного, а он стоял и все повторял:

— К счастью… К счастью…

Потом на лице его вновь появилось нормальное человеческое выражение и он прошептал:

— Пат, доченька моя.

А Патриция смотрела на Кинга.

Лев лежал на боку с открытыми глазами, уткнувшись головой в траву. Казалось, он ждет, чтобы Патриция опять прижалась к нему. И Патриция, которая до этого не знала, что приходит конец и самым прекрасным играм, и самым дорогим существам, Патриция склонилась над Кингом и попробовала приподнять его покровительственную лапу. Но лапа была чудовищно тяжела. Патриция выронила ее. Тогда она протянула руку к золотым глазам, к тому глазу, который обычно казался смеющимся и подмигивающим. Но теперь выражение львиного взгляда не имело ни какого-либо смысла, ни названия.

Патриция прижала ладони к вискам, как это часто делала Сибилла.

— Кинг! — закричала она ужасным голосом. — Кинг, проснись!

Глаза льва уже подернулись чем-то вроде стеклянистой пленки. А над отверстиями от пуль, над свертывающейся кровью уже роились мухи.

Буллит потянулся своей большой рукой к волосам Патриции. Она резко отпрыгнула в сторону. Ее черты выражали ненависть и отвращение.

— Не прикасайся ко мне больше никогда, — закричала она. — Это ты… это ты…

Ее взгляд упал опять на неподвижного Кинга, но она тут же отвела глаза. И снова закричала:

— Он любил тебя. Он так хорошо играл с тобой в последний раз, в саванне.

Голос Патриции вдруг сорвался. Она с такой гордостью говорила в тот день, что Буллит и Кинг смотрятся, как два льва. Тогда оба они принадлежали ей. Теперь же она потеряла и одного, и другого. Горькие, мучительные слезы подступили к глазам Патриции. Однако она не умела плакать. Слезы тут же высохли. Взгляд Патриции, пылающий, как при высокой температуре, звал на помощь. Буллит шагнул к ней.

Патриция побежала к Кихоро и обхватила своими руками его покалеченный таз. Старый чернокожий следопыт склонил к ней все шрамы своего лица.

Буллит видел это. Такая подавленность, такая удрученность были написаны у него на лице, что мне стало страшно за его рассудок.

— Пат, — прошептал он. — Пат, маленькая моя, я тебе обещаю, я клянусь тебе: Кихоро найдет тебе еще львенка. Мы возьмем одного из детей Кинга.

— И я воспитаю его, и он станет моим другом, и тогда, тогда ты застрелишь и его тоже, — сказала Патриция.

Она отчетливо произносила каждое слово, с рассчитанной, беспощадной жестокостью.

В это время из-под дерева с длинными ветвями донесся хриплый стон. Он шел из располосованной груди Ориунги. Буллит ногой перевернул окровавленное тело. Моран открыл глаза, увидел сраженного льва, победно усмехнулся и снова потерял сознание.

Я спросил Буллита:

— А что будет с ним?

— Это забота его соплеменников, — буркнул Буллит. — Он все равно сдохнет, неважно где, тут или рядом с маниаттой.

Патриция посмотрела на Ориунгу, лежавшего рядом со своим поломанным оружием.

— Он-то по крайней мере ничего не боялся, — прошептала девочка.

Внезапно она отодвинулась от Кихоро и шагнула к Буллиту.

— А твое ружье? — спросила она. — Ты же говорил, что никогда больше не возьмешь в руки оружия.

— Это ружье Кихоро, — прошептал Буллит.

Горячечные глаза Патриции стали огромными, а губы побелели. Она произнесла своим приглушенным, потайным голосом:

— А, так вот что, значит, ты был уверен, что встретишь здесь Кихоро? Почему?

Буллит опустил голову. Его губы дрожали, неспособные произнести ни одного звука.

— Ты все время заставлял его следить за мной, — сказала она.

Буллит потупился еще сильнее.

— Так он был заодно с тобой против меня, — добавила девочка.

Она отвернулась от Буллита и от Кихоро, словно они были бесплотными тенями, и склонилась над Кингом. Единственный искренний друг. Единственный, кто в своей нежности и при всей своей мощи никогда не сделал ей больно, никогда не обманул ее.

Ну не мог же он так вот сразу, у нее на глазах, стать недвижным, глухим, слепым и безгласным.

Он не имел права упорствовать в своей бесчувственности, в своем чудовищном безразличии, когда она страдает из-за него, страдает так, что она и представить себе не могла, что можно так страдать.

Патриция лихорадочно, неистово вцепилась в гриву Кинга, чтобы встряхнуть его, заставить его зарычать или засмеяться. Голова льва лежала без движения. Пасть оставалась открытой, но инертной. Взгляд был стеклянный. Только рой крупных мух взлетел и загудел, закружился над уже успевшей потемнеть раной.

И тут я впервые увидел, как черты Патриции внезапно исказил страх. Страх перед тем, что не укладывается в сознании, перед тем, чего просто не может быть. Патриция выпустила из рук гриву и инстинктивно подняла лицо к небу, к солнцу. Над деревом Кинга с распростертыми крыльями кружили, вытянув вперед лысые головы, большие черные тени.

Из горла Патриции вырвался сдержанный, но страшный вместившимся в нем откровением крик. Для девочки из Королевского заповедника не существовало более внятной информации, чем круги, вычерчиваемые в небе грифами. Патриция знала с самого раннего детства, что если уж они собираются вот так вместе, то это всегда лишь для того, чтобы ринуться вниз, на труп сдохшего животного. Она перевидала за свою жизнь столько мертвой плоти — антилоп, буйволов, зебр, слонов, — что до сих пор это казалось ей самой простой, самой естественной вещью, идеально отвечающей заведенному в бруссе порядку… Труп — это труп… Падаль — это падаль… И больше ничего.

Даже если это Ол Калу. Даже Ориунга.

А вот Кинг — нет! С Кингом такое было невозможно! Ведь она любила его, а он любил ее. Они были необходимы друг другу. Между тем он лежал, распростершись в своей привычной позе защитника, в позе нежного партнера по игре и с каждым мгновением уходил все дальше и дальше. Уходил как бы в самого себя, как бы погружался в глубь самого себя. Он уходил… Но куда? Куда же он ушел, уже ушел, потому что грифы кружили совсем близко и все приближались, чтобы наброситься на него, на него, всемогущего?

Все главные чувства — материнство, дружбу, власть, вкус крови, ревность и любовь — Патриция познала благодаря Кингу. А теперь вот благодаря ему же, льву-исполину, она открыла для себя еще и чувство смерти.

Девочка затуманенными от страха глазами искала человека, который помог бы ей что-то сделать с навалившимся на нее ужасом, с обрушившейся на нее тайной. И нашла только иностранца, по сути прохожего. Он, по крайней мере, еще не успел ее ранить.

— Увезите меня, увезите меня отсюда! — закричала она мне.

Я подумал, что она имела в виду только то место, где мы находились. Но девочка продолжала кричать:

— Я больше не могу видеть моего отца, не могу видеть этот заповедник!

Я постарался, чтобы мои руки как можно мягче опустились на ее узенькие плечи.

— Я сделаю все, как ты захочешь, — сказал я Патриции.

Тогда она крикнула:

— Отвезите меня в Найроби.

— А там куда?

Патриция искоса, с ненавистью посмотрела на Буллита.

— В пансион, где я уже была, — холодно произнесла она.

Поначалу я решил, что она сказала так в порыве гнева, желая отомстить, и скоро передумает. Я ошибался.

XV

Мы отправились в Найроби еще до появления на небе луны. Так потребовала Патриция. Теперь она направила граничившую с истерией страсть, которую раньше нагнетала, чтобы задержаться в Королевском заповеднике, на то, чтобы как можно быстрее покинуть этот же самый заповедник. Только теперь эта страсть обрела у нее характер яростного безмолвного наваждения. При одной только мысли о том, что ей придется задержаться дома еще на одну ночь, у девочки начинались конвульсии, которые могли нанести вред ее физическому и психическому здоровью. Пришлось уступить. Мы решили остановиться на ночь в какой-нибудь гостинице Найроби, а потом мне предстояло отвести Патрицию в тот пансион, где она находилась в прошлый раз.

Патриция не позволила никому укладывать ее вещи. Для дороги она сама выбрала легкое шерстяное платье, твидовое пальто и круглую фетровую шляпку. Она сама отобрала и сложила одежду, которую брала с собой. В ее багаже не оказалось ничего — комбинезончики, ботиночки для бруссы, — что напоминало бы ей о ее блужданиях по заповеднику.

И вот небольшой чемодан и портфель с тетрадями и учебниками уже лежат между нами на заднем сиденье машины. Бого завел ее, и мы поехали. Два вооруженных рейнджера сидели рядом с шофером. Им было поручено проводить нас до того места, где кончался заповедник. Ведь бывают опасные встречи. До сих пор ни одному посетителю не позволялось тревожить животных в ночные часы.

Исчезла из вида моя хижина. Потом — негритянская деревня. Мы поехали по средней дороге. Патриция, сжавшаяся в комок, забившаяся в угол, казалась под своей круглой шляпкой всего лишь маленькой смутной тенью. Голову она держала так, чтобы смотреть все время только внутрь машины. И сидела совершенно неподвижно. Можно было подумать, что она даже не дышит.

Больше всего меня пугало ее молчание. Необходимо было заставить ее выйти из этого ужасного одиночества. Я задал ей первый пришедший мне в голову вопрос:

— Почему ты не разрешила матери хотя бы проводить тебя?

Патриция ответила сквозь зубы, оставаясь в той же позе:

— Она хотя и плачет, хотя и переживает за меня, но все равно рада.

Это было действительно так. Хотя Сибилла и мучилась, видя, как страдает Патриция, в ее слезах угадывалась радость. Она хотела добра своей дочери, и вот это заветное желание начало осуществляться, когда она совсем было уже потеряла надежду.

— С ней остался отец, и она с удовольствием станет утешать его, — добавила Патриция голосом, который тяжело было слышать.

И это тоже было правдой. Переживания Буллита теперь чудесным образом занимали ум и сердце Сибиллы. Она с помолодевшим лицом уже начала выполнять свою задачу. Что же касается Буллита, то у него остались его любовь, его работа, его виски.

А вот у Патриции не осталось больше ничего. По ее собственной вине? В чем эта вина? У нее был лев. И был еще моран. И ей просто хотелось заставить их поиграть в ту игру, про которую ей столько раз рассказывал ее горячо любимый отец.

Фары автомобиля постоянно вырывали из темноты неровности дороги, шершавые стволы деревьев, подлесок. Внезапно дорогу нам перегородило некое подобие двигающейся скалы. Бого резко нажал на тормоза и остановил машину. Рейнджеры что-то крикнули ему. Он выключил фары. Огромный слон, еще более черный, чем сама ночь, стоял, повернувшись в нашу сторону. Хобот его медленно, смутно покачивался.

— Одиночка, наверное? — спросил я у Патриции.

Девочка не ответила. Она даже не взглянула на гигантскую массу. Она отрекалась, отказывалась от Королевского заповедника и от всех его жителей.

Слон сдвинулся с места, прошел мимо нас, углубился в колючие заросли.

Бого повез нас дальше. Патриция сидела неподвижно, наклонив немного вперед голову в круглой шляпке. Внезапно она схватилась за ручку дверцы, приоткрыла ее, собравшись было выскочить наружу. Какие бы отчаянные попытки она не предпринимала, замыкаясь в себе, она ощутила, что мы подъехали к тому месту, где от дороги отходила тропинка, ведущая к дереву с длинными ветвями.

Я не пытался удержать ее. Я все думал о том, что ожидает ее в Найроби: общая спальня, столовая, тюрьма приличного общества. Однако Патриция сама захлопнула дверцу и опять забилась в угол, еще глубже. Но теперь она дрожала.

Я хотел взять ее ладонь и через ее маленький чемоданчик протянул к ней руку. Но она спрятала ее в кармане своего пальто.

Когда мы подъехали к расположенной в центре Королевского заповедника огромной круглой поляне, представлявшей собой дно высохшего озера, луна была уже высоко. От ночного света по ее гладкой, блестящей, покрытой травой поверхности то и дело пробегали серебристые волны. И в этом лунном мираже, простиравшемся до самой стены Килиманджаро, играли дикие стада, соблазненные привольем пространства, свежестью воздуха и сиянием неба. Более тяжелые и более сильные животные вроде гну, жирафов и буйволов передвигались по краю заколдованной впадины спокойно. А вот зебры, газели Гранта, импалы, бушбоки кружились все вместе в нескончаемом хороводе посреди высохшего озера, невесомые и нематериальные. Эти бесплотные, словно нарисованные тушью на серебряном фоне ночи существа, скользили по поверхности астральной жидкости, бегали, пускались вскачь, становились на дыбы, поднимались в воздух, улетали с такой скоростью, с такой грацией и непринужденностью, каких в дневные часы в их движениях, даже самых благородных и очаровательных, не было. Это был безумный и божественный хоровод, который водил лунный свет.

Между тем дрожь, напавшая на Патрицию, не проходила, а все усиливалась. И теперь уже она сама схватила мою руку и держалась за нее, словно утопающая.

— Он там один, — жалобно протянула она. — Совсем один. И всегда будет один.

Первый всхлип дался ей тяжелее всего и походил на хрип. Потом по проторенному пути рыдание полилось более свободно.

Патриция плакала, как плакала бы любая другая девочка, как плачет вообще любое дитя человеческое.

А животные все танцевали и танцевали.

― ЛИССАБОНСКИЕ ЛЮБОВНИКИ ―

Это случилось в мае 1945 года, в Лондоне.

— Мне до станции «Слон и Замок», — сказал Антуан Рубье служащему метрополитена, который выдавал билеты на станции «Виктория».

Служащий посмотрел на Антуана с любопытством, потому что тот носил на плече своей старой военной форменной куртки знак отличия «Франция», но говорил на английском с явным американским акцентом.

— Боже ты мой! Побыстрее! — буркнул Антуан.

Его жесткое загорелое лицо выражало просьбу, угрозу и что-то вроде голода.

«Ну вот, еще один возвращается с войны полусумасшедшим», — подумал служащий.

Он постарался выдать билет как можно быстрее. Антуан без усилий забросил себе на спину тяжелый солдатский мешок и устремился на эскалатор. Он прыгал сразу через несколько движущихся ступенек.

Нетерпение накапливалось долго, в грузовике, в поезде, на корабле, опять в поезде, накапливалось без передышки, беспощадно и действовало буквально на каждый его мускул.

В вагоне метро оказалось еще несколько солдат. Один из них спросил у Антуана:

— Демобилизованный?

— Возможно, — сказал Антуан и отвернулся в сторону.

Он не хотел отвлекаться. Он не хотел никаких ассоциаций с голосами, с лицами каких-то других людей. Вот уже два дня — грузовик, поезд, пароход, поезд и вот теперь этот вагон метро — мчался к одному только лицу, к одному только голосу.

На станции «Слон и Замок» Антуан Рубье устремился к двери вагона с такой неодолимой силой, что рассек, словно клином, массу вечерних пассажиров. У самой двери он толкнул маленькую седую женщину со следами усталости на лице. Он хотел попросить прощения; он уважал пожилых людей. Но она сама сказала ему:

— Проходи, проходи, дружок. Возвращайся быстрее к себе.

Тогда он улыбнулся, и его лицо, тяжелое и грубое, с неподвижными глазами, стало на мгновение наивным и беззащитным.

Ему оставалось преодолеть всего несколько сот метров. Это была для Антуана самая длинная часть его путешествия. Он уже утратил способность измерять расстояние. И Лондон стал каким-то нереальным. И все другие города тоже — у них никогда не было никакой реальности. Он сменил столько мест, его так давно бросало из стороны в сторону! А потом он так долго воевал!..

Когда он подошел к высокому, длинному дому серого цвета, с бесчисленными окнами — маленькие дешевые квартиры — Антуан внезапно почувствовал, что его сильное тело, на которое он всегда мог положиться, вдруг изменило ему. Он вынужден был прислониться к стене.

Этот дом был единственной в мире истиной. Там он бросил якорь. Там его ждала Анн. «Как же я ее люблю! — сказал себе Антуан. — Моя первая и моя последняя…»

Сила мгновенно вернулась в его кровь. Он закинул за спину свой солдатский мешок и поднялся по лестнице. Он был гибким и легким. Он неопределенно улыбался, сам этого не зная. Его шаг не давил на ступеньки.

Через все битвы Антуан пронес ключ от квартиры — единственный амулет во всей его жизни. Дверь открылась. Там была только комната.

Анн сидела на коленях у какого-то мужчины и крепко целовала его в губы.

На тренировках в десантном отряде Антуан прекрасно усвоил, как надо убивать быстро, хорошо и тихо. Он имел в этом большую практику во Франции, в Нидерландах, в Германии.

У Анн даже не было времени, чтобы что-нибудь понять…

Потом Антуан, не обращая внимания на мужчину, медленно вышел на улицу.

Встретив полицейского, он рассказал ему о только что совершенном убийстве.

Поскольку Антуан отказывался думать о своем процессе, пришлось назначить ему официального защитника.

Адвокат — очень молодой, вернувшийся с войны — рассказал просто и очень ярко про трудную жизнь Рубье: сирота; юнга на рыбацком судне; попытка найти свое счастье в Америке, где он перепробовал едва ли не все мелкие профессии. Он описал его характер, неуступчивый и скрытный, но абсолютно честный. Как только началась война, Рубье вернулся во Францию. После перемирия 1940 года он перебрался в Англию, чтобы пойти добровольцем в армию.

В период военной подготовки он познакомился с Анн. Это была единственная в его жизни женщина, которую он любил со всей силой своего честного, одинокого и страстного сердца. Они поженились за несколько недель до высадки десанта во Франции. Антуан Рубье оказался в первой волне. И он думал только о том, чтобы сражаться. Такой уж у него был темперамент. А когда бои прекратились, то он стал думать только о том, как снова увидит Анн. Вернувшись, он обнаружил, что она ему неверна. И тут сработали инстинкт и привитые ему привычки.

Он носил в себе чувство изначальной справедливости, а его профессией было искусство убивать людей. То, что за этим последовало, было естественно, было просто неизбежно. Если какое-либо убийство и можно назвать справедливым и одновременно невинным, то это был как раз тот случай.

Антуан был оправдан.

Он не поблагодарил своего защитника.

Нужно было начинать жить заново, а у Антуана не было никакого желания делать это. Однако мыслей о самоубийстве у него не возникало. Он родился для того, чтобы никогда не ослаблять усилий, идти во всем до конца, даже когда речь шла о жизни. Но жизнь как бы превратилась для него в пустую раковину, пустую и в то же время ужасно тяжелую.

Это чувство никак не было связано с угрызениями совести. Антуан знал, что, убив Анн, он поступил по справедливости. Он даже не горевал об этой женщине. Ведь не жалеют же скорпиона.

Вот только дни и ночи не имели теперь для него ни интереса, ни смысла. Антуан часто жил один. Но раньше это был тип поведения, самопроизвольная склонность. А теперь внутри естественного одиночества образовалось еще одно, второе одиночество, тесное и душное. Антуану казалось, что он принадлежит к какой-то иной породе, чем все остальные люди, у него было такое ощущение, будто он сделан из какой-то иной материи, чем они.

Нужно было жить, то есть нужно было зарабатывать себе на хлеб, на мясо, на питье, на то, чтобы иметь крышу над головой.

Антуану с детских лет нравились порты. Он отправился восстанавливать порт Антверпена и пробыл там почти год. Потом он нанялся в Гавре водителем грузовика. Но во Франции он чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Он плохо знал эту страну, хотя и не был там чужаком.

И тогда Антуану пришла в голову мысль добраться до Южной Америки. Жара там опьяняла, как очень крепкий алкоголь.

Первым этапом на его пути стал Лиссабон. Там он остановился, чтобы заработать кое-какие деньги. В начале это отнимало много времени и давалось ему тяжело. Гораздо тяжелее, чем он предполагал. Но он запасся терпением. Время ничего не значило для него, а город был шумный, пестрый, оживленный, что ему нравилось.

При условии, что никто не нарушал его одиночества.

«С.С.Лидия», английский теплоход, совершавший рейсы между Саутгемптоном, Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресом, на несколько часов встал на якорь в устье Тежу. Заходящее солнце усиливало краски и делало более глубокими тени на берегах, на глади широкой реки, на городе с неровным рельефом из-за несущих его холмов.

Все пассажиры «Лидии» сошли на берег. Большинство из них сошло на несколько часов — на рассвете они должны были покинуть Лиссабон. Они л торопились больше всех. Толпы носильщиков, грузчиков, торговцев сувенирами, гидов и таксистов зазывали их громкими криками, широкими улыбками, размашистыми жестами. Среди этих людей небольшого роста, очень смуглых, чрезвычайно подвижных, энергично жестикулировавших и любезно улыбавшихся, стоял, прислонившись к капоту своего такси, и молча курил Антуан, высокий, с широкими плечами, с тяжелым подбородком и неподвижным взглядом.

Он никогда не охотился за клиентами. Он недостаточно любил деньги и обладал сильно развитым чувством собственного достоинства. Тем не менее работы у него обычно было много, особенно с иностранцами. Их привлекало его спокойствие, а также лента, наклеенная на его ветровом стекле, где можно было прочесть: English spoken.

Когда первый поток пассажиров без багажа достиг пристаней и города, начали выгружаться и те, кто оставался в Лиссабоне.

Офицер с теплохода подошел к Антуану и спросил у него:

— Вы правда знаете английский, амиго?

— Я не амиго, а когда я обещаю, то слово держу, — ответил Антуан.

Офицер был очень молодым. Он немного покраснел и счел необходимым объяснить:

— Это для пассажирки, которая никогда не покидала нашей страны… Вы понимаете…

— Очень хорошо понимаю, — сказал Антуан.

Он взял у двух носильщиков дорожный сундук и одним резким и мощным движением поставил его на крышу своего такси. На стенке сундука было написано имя: Кэтлин Динвер.

Подошел еще один носильщик, который принес Два чемодана, за ним шла молодая женщина. Ее волосы были ярко-каштанового цвета, а кожа на лице поражала своей мягкой, матовой белизной. Вид у женщины был застенчивый, почти неловкий. Ей, похоже, не терпелось распрощаться с офицером, который тяготил ее своими заботами.

— Пожалуйста, в хорошую гостиницу, в центре, — сказала женщина Антуану.

Он повез ее к «Авениде».

Проезжая по Торговой площади, Антуан сбавил скорость. Иностранцам всегда нравились восхитительный овал этой площади, ее фасады и императорские ступени, которые как-то незаметно спускались к Тежу и таким образом соединяли Лиссабон с рекой, а через нее — с океаном, на который прежние португальские мореплаватели спускали свои каравеллы.

Антуан бросил взгляд через плечо. Глаза у женщины были закрыты. Он проехал по Золотой улице, потом по улице Менял и въехал на площадь Росио. Она была знаменита своим безостановочным движением и своими кафе. Антуан опять сбавил скорость и опять посмотрел через плечо. Взгляд молодой женщины был направлен на коврик такси.

Несколькими мгновениями позже она вышла у «Авениды» и робко произнесла:

— У меня пока еще нет португальских денег… Я не подумала…

Она неловко дала Антуану купюру в один фунт стерлингов.

— Это слишком много, — сказал он.

Девушка, казалось, не слышала. Портье занимался багажом. Она стремительно вошла в подъезд гостиницы.

Антуан положил банкноту в карман и подумал: «Настоящая сумасшедшая… Ну, раз так, то можно и не работать сегодня вечером». Он поставил свою машину и пошел на террасу одного кафе на площади Росио.

Жара начала спадать, но вбираемая на протяжении целого дня мостовой и тротуаром, она теперь выходила из них, и чувствовалось, как она поднимается до колен.

Антуан медленно потягивал из рюмки абсент. В кафе была такая теснота, что плечи людей соприкасались. Именно в таких ситуациях Антуан наиболее остро ощущал свое одиночество. В первое время после своего приезда в Лиссабон он часто бродил по пустынным улочкам верхнего города и большим пустынным пространствам порта. Ему и сейчас еще случалось бывать там в самое жаркое или самое темное время. Но никогда он не был более явно отрезан от человечества, чем в этой любезной от природы, нервной от климата толпе, которая говорила на мягким, нежном наречии, состоявшем сплошь из уменьшительных слов. И он любил кафе, потому что женщины туда не заглядывали. Такая в Португалии традиция.

Антуан пил свой абсент очень медленно. Он не боялся алкоголя, но не хотел прибегать к его помощи. В то время как люди вокруг него улыбались, кричали, встречались, приветствовали друг друга, обнимались, шлепали друг друга по спине, он чувствовал, как внутри него мало-помалу образуется какая-то чугунная глыба, нечто страшно тяжелое, увлекающее его в глубь подземного мира. Даже за самыми толстыми стенами, в самых мрачных подвалах он не ощущал себя так надежно погребенным, как в этот момент.

Антуан размышлял: «У них есть жизнь. Они могут о ней говорить и понимать друг друга… Если бы у меня хотя бы друг был…»

Антуан припомнил норвежца, работавшего помощником кочегара, припомнил еврея, торговавшего всякой мелочью на 3-й авеню в Нью-Йорке, подумал о неаполитанском поваре из Фриско. Это было раньше… Разве же объяснишь кому-нибудь на свете, что это такое — убить свою любовь?

А раз не объяснишь, то не стоит…

Антуан заказал еще один абсент, так как сидеть в кафе перед пустой рюмкой ему казалось неприличным. Официант попытался завязать с ним беседу. И кое-кто из завсегдатаев тоже. Антуан не ответил.

«Я перепробовал здесь слишком много профессий, я знаю слишком много людей… пора уезжать», — подумалось ему.

Скоро он уже сможет оплатить себе билет. Грузовое судно… тропики… какая-нибудь незнакомая страна… свобода…

Он посмотрел на рюмку с абсентом, к которой так и не притронулся, и легкая усмешка появилась на его тонких, резко очерченных губах. Разве можно убежать от самого себя?

В этот час, перед фуникулером, который вел в верхний город, маленькие продавцы газет получали только что доставленные из типографии последние вечерние газеты. Смуглые, грязные, босые, одетые в лохмотья, непрестанно галдящие, поблескивая зубами, они были похожи друг на друга, как похожи друг на друга кружащиеся роем шершни.

Однако один из них выделялся своим внешним видом. Ровесник остальных, он был крупнее и сильнее, чем его товарищи, и у него были шелковистые волосы и голубые глаза. Звали его Жозе, но дети беззлобно называли его Янки, потому что мать родила его от одного из американских служащих компании «Фрут Лайн».

Как и другие, он исступленно протягивал руки к мужчине, раздававшему влажные листки, кричал до потери голоса, упрашивал жестами, лицом, взглядом. Можно было подумать, что вся жизнь этих мальчишек зависит от каких-нибудь нескольких секунд. Когда один из них получал свою пачку газет, он бросался на улицу, торжествующе выкрикивая название. Янки Жозе получил газеты среди первых — он был самым сильным — и скрылся в дирекции Росио. Его крики, доносившиеся оттуда, звучали, как победный клич.

Когда он подошел к террасе кафе, где Антуан продолжал созерцать свою рюмку с абсентом, у Янки Жозе осталось только две газеты. Он подошел к Антуану и сказал ему на своеобразном, но все же вполне понятном английском языке:

— Эти газеты для тебя. Тебе будет приятно почитать на нашем языке. Плати.

— А почему две? — спросил Антуан.

— Всегда приятно иметь возможность сделать подарок, — сказал Жозе.

Антуан улыбнулся, и его лицо стало беззащитным.

— Будешь мороженое? — спросил он.

— Шоколадное, ванильное, вишневое и фисташковое, — сказал Жозе.

Он съел все стоя. Антуан смотрел на него и простодушно улыбался. Когда он был с Жозе, он часто вообще ни о чем не думал. Вот почему ему так нравилось находиться в его компании, хотя он даже не подозревал об этом.

— Ну как, день был удачный? — спросил Жозе, немного запинаясь из-за холода, который сковал его небо и зубы.

— Удачный, — сказал Антуан. — Одна иностранка чокнутая…

— Она может оказаться клиенткой и для меня; я покажу ей рыбный рынок, цветочный рынок, старый город и все остальное, — сказал Жозе.

— Не думаю, — возразил Антуан. — Эта женщина для Казино Эсторил.

Жозе расправился с мороженым. Он искоса посмотрел на полную рюмку Антуана, потом на самого Антуана.

— Нет, со мной никогда, — сказал Антуан. — Пошли обедать.

Антуан и Янки Жозе познакомились за несколько недель до этого на Росио, и Антуан встал на пансион у Марии, матери Жозе, которая торговала овощами.

У Марии был дом на одном из холмов Лиссабона, в довольно бедном квартале, но одном из самых древних и самых красивых. Этот дом приобрел для нее американец из «Фрут Лайн», когда согласился поехать на повышение в Мельбурн. Это случилось в конце войны. Жозе было тогда одиннадцать лет. А сейчас Марии только-только исполнилось тридцать.

Она была маленькая и очень толстая. Когда отец Жозе бросил ее, она, чтобы утешить себя, стала есть много сладостей. Потом огорчение прошло, а вот любовь к сладостям осталась на всю жизнь.

Мария любила свою полноту. У португальских женщин ее социального уровня полнота считалась достоинством. Ну а когда она смеялась, — рассмешить ее было очень легко — то чувствовала, как колышутся все складки ее тела, и ее удовольствие от этого безмерно усиливалось.

Нечто похожее произошло с ней и тогда, когда Мария из окна своей кухни увидела Антуана и Жозе, которые приближались к дому по крутой улочке, обрамленной старыми стенами. Их дружба все время удивляла и радовала Марию.

«Человек, так много повидавший на свете, а не зазнается, дружит с моим сыном», — мысленно говорила себе Мария, тихо смеясь в тишине всем своим телом, начиная от двойного подбородка и заканчивая толстыми ляжками.

На ужин была рыба из Тежу, фаршированный перец и огромный пирог с медом и миндалем. Вино, крепкое и немного сладкое, пил один Антуан.

За едой говорили мало. Все были голодны. Но когда на столе появился кофе, Мария и Жозе разговорились. Они виделись только вечером.

Антуан курил и, не подавая виду, внимательно следил за их разговором.

Он понимал много отдельных слов, а иногда целые фразы. Его не интересовало то, что могли сказать Мария и ее сын, но он любил изучать языки тех стран, куда попадал.

Когда Мария обращалась к Антуану, то частично она говорила на португальском, частично на английском, сохранившемся у нее с тех пор, когда она общалась со служащим «Фрут Лайн». Чтобы объяснить наиболее трудные вещи, она обращалась за помощью к Жозе.

— У тебя, кажется, сегодня был удачный день, Тонио, — сказала Мария.

— Я получил один фунт, доехав от порта до Авениды, — сказал Антуан.

— Целый фунт! Столько эскудо! Святая Мария! — воскликнула Мария.

Она соединила свои пухлые ладони.

— Тронутая наверняка, — сказал Антуан.

— Почему же тронутая?

Мария рассмеялась, и ее глаза стали совсем маленькими и светящимися, а от доброты у нее на заплывшем лице возникло что-то вроде сияния.

— Почему же тронутая? — повторила Мария. — Она хотела сделать тебе приятное, вот и все. С твоим грустным лицом… это естественно…

Антуан не ответил.

— Иностранка? — спросила Мария. — Англичанка?

— Скорее всего, — ответил Антуан.

Он вспомнил Лондон и сжал зубы.

— Тогда, может быть, она загадала желание, чтобы новая земля принесла ей удачу, — сказала Мария.

Она снова соединила ладони, но на этот раз сильнее, и многочисленные складки, словно какие-нибудь браслеты, окружили ее запястья.

— Святая Мария! — воскликнула она. — Если бы мне пришлось уехать так далеко, я бы просто померла от страха и одиночества.

— А я нет, — сказал Жозе, — я нет, и как только я смогу…

— Ну ты-то, конечно… ты и родился-то, можно сказать, в дороге, весь в отца, — сказала Мария.

Она покачала головой, и в этом ее жесте смешались гордость и нежность. Антуан вдруг спросил у нее:

— А скажи мне, у тебя никогда не возникало желания сделать плохо твоему мужчине, когда он тебя бросил, тебя и ребенка? Плохо, так чтобы он умер, убить его?

— Святая Мария! Откуда у тебя такие мысли, Тонио? У этого мужчины нет вины передо мной. Мы не были женаты. Он мне дал дом и моего Янки.

Мария рассмеялась, и все ее жирное тело заволновалось вокруг нее. У нее было выражение бесконечной нежности.

— Я часто была с ним счастлива. Разве я посмела бы просить у неба чего-то еще? — спросила Мария.

Она собрала крошки пирога и положила их себе в рот. Потом она выпила большой стакан воды. И сказала еще:

— Но ведь, Тонио, это ж надо быть худшим из людей, чтобы хотеть смерти тому, кого ты любила, как же можно? Это устроить себе ад прямо на земле.

Мария вздрогнула и быстро перекрестилась.

— А я, я думаю, да, я думаю, что живые дряни должны подыхать как дряни, — сказал Антуан, глядя вниз.

Он почувствовал вдруг маленькие коготки, впившиеся в его запястье. Голос Жозе, надтреснутый и свистящий, шептал:

— Это ты о моем отце так говоришь?

Антуан поднял голову и увидел, что ребенок держал в свободной руке длинный рыбацкий нож, который он взял со стола.

Антуан инстинктивным движением схватил его за запястье, крутанул, выхватил нож и проворчал:

— Никогда не играй с этим, глупая твоя голова.

После чего он внимательно посмотрел на исказившееся, полное ненависти лицо Жозе.

«У него есть чувство чести, хороший парень», — подумалось Антуану.

— Речь идет не о твоем отце, глупая твоя голова. Я вспомнил людей, с которыми познакомился в путешествии.

У Жозе были исключительно подвижные черты лица. И выражение гнева и страдания уже уступило на его лице место выражению пылкого любопытства.

— Кого? Где? — спросил он. — В Нью-Йорке? На Антильских островах? На корабле? Расскажи.

Антуан чувствовал себя виноватым. Он рассказал несколько историй. Жозе их часто слышал, но слушал их так, как если бы они были все новые.

— Ты скоро, Янки, будешь знать мою жизнь лучше, чем я, — сказал наконец Антуан.

Он погладил мальчика по затылку. А тот размышлял, приставляя один кусочек жизни Антуана к другому.

— Но одну вещь я все-таки не знаю, — сказал задумчиво Жозе, — я не знаю, что ты делал сразу после войны.

Антуан ничего не ответил. Он употребил всю свою волю на то, чтобы не сомкнуть свои длинные и жесткие пальцы вокруг хрупкой шеи. Он резко убрал руку и встал.

— Пойдем погуляем вместе? — спросил Жозе. — Да, погуляем?

— Я хочу, чтобы все оставили меня в покое, — сказал Антуан.

Мария, напевая, убирала со стола. Зачем пытаться понять мужчин?

Когда наступал вечер, Антуан из всех кафе, где можно было услышать душераздирающий стон португальских народных песен «фадо», предпочитал один подвальчик, расположенный в окрестностях торгового порта. Там стоял густой дым, водка из сахарного тростника была без примесей, гитары играли превосходно. И был там один больной чахоткой певец, который, казалось, в своих песнях заранее оплакивал собственную смерть.

Антуан заставил его работать изо всех сил. Потом он дал ему купюру Английского банка, которую получил днем.

Как только Кэтлин Динвер оказалась в своем номере, она легла и заснула.

Переезд был изнурительным: неспокойное море, вынужденная теснота да еще эта ненавязчивая, но оттого еще более обременительная забота о ее персоне.

Когда она проснулась, то сначала просто не поняла, где находится. Однако смена обстановки, вместо того чтобы испугать ее, впервые за много недель внесла в ее состояние какое-то ощущение покоя.

Не надо было больше следить за выражением собственного лица, за модуляцией собственного голоса… Ускользнуть от любопытства, от жалости… Принадлежать только себе и своим мыслям, какими бы они ни были… И развеивать их среди стен, исторических памятников, пейзажей и незнакомых людей.

Принимая ванну, Кэтлин подумала, что вот сейчас она смывает все, что с ней произошло до этого момента. Она вышла из воды с таким ощущением, словно там, на дне ванны, и в самом деле осталась какая-то смола.

Она оделась почти как придется, совершенно не заботясь о том, какое она произведет впечатление. Но тело ее было так хорошо сложено и все его движения отличались такой простотой, что любая одежда обретала на ней какую-то грациозность. Нечто подобное можно было сказать и о ее лице, если бы не слишком интенсивный, почти лихорадочный блеск в зеленых глазах. Впрочем, это только усиливало их очарование.

— Сейчас не слишком позднее время для ужина? — не без робости спросила Кэтлин у горничной.

Она ничего не знала о Португалии, как, кстати, и ни о какой другой стране, кроме той, откуда она приехала.

— В десять часов, мадам! Но здесь сейчас только начинают, — ответила горничная.

Ответ показался Кэтлин чудесным. Она входила в некий совсем новый порядок, где не было никаких оков.

Ресторан был выполнен в помпезном стиле начала этого века: колонны, пилястры, огибавший весь потолок орнамент, зеленые растения и тяжелые люстры. В глубине огромного, отделанного под мрамор бельэтажа играл оркестр. Кэтлин выбрала стол рядом с колонной. Она испытывала какое-то странное, почти детское чувство неловкости, сравнимое по своему очарованию с тем чувством, которое она испытывала во времена, когда она была юной девушкой, только-только начинавшей бывать на людях. Чувство неловкости, которое имело в своей основе удивление и свежесть восприятия.

— Дайте мне только национальные блюда, — сказала Кэтлин метрдотелю. — Выберите сами. Я же их не знаю. Нет, прошу вас, объяснять мне ничего не надо.

Кэтлин почувствовала, с недоверием, что, произнося все это, она улыбается. Она продолжала улыбаться и тогда, когда ела подаваемые ей блюда. Для нее было почти неважно, какой у них вкус. Важно было другое, вкус возвращения к жизни, вот эта возможность расслабиться…

Внезапно она испытала нечто вроде паники. К ней шла высокая, очень элегантная брюнетка.

— Кэтлин, дорогая, и как вам не стыдно, одна, совсем одна в этом бедном маленьком уголке! — воскликнула эта женщина. — Я случайно увидела ваше имя в реестре и везде ищу вас. Но что за мысль не зайти сначала в бар и не выпить там, как все, коктейль.

— Я не… я не знала, Мэйзи, — произнесла Кэтлин, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос не задрожал.

— Да, дорогая, мы с Питером с незапамятных времен проводим здесь половину года! И не послать хотя бы коротенькую телеграмму, чтобы сообщить нам о своем приезде… Но я на вас не сержусь. Ни капельки. Такое несчастье… Есть от чего потерять голову.

— Значит, вы знаете? — прошептала Кэтлин.

— Еще бы, моя дорогая, лондонские газеты приходят сюда в тот же вечер.

Губы Мэйзи Диксон морщились от сдерживаемого, но тем не менее хищного и жестокого любопытства.

— А это ужасное расследование, бедняжка моя, какой позор! — воскликнула она. — Как они могли подвергнуть вас этому! Как будто недостаточно самого этого несчастного случая, из-за которого погиб ваш муж, чтобы оставить вас в покое! С этими социалистами в Англии совсем невозможно жить. Как хорошо, что вы надумали приехать сюда.

Мэйзи Диксон перевела дыхание и, не дав Кэтлин возможности что-либо сказать, продолжила:

— У нас в Лиссабоне прелестное общество. Питер живет на своих виноградниках в Порто, но зато Арчи, чемпион по поло, здесь, и старая Вини тоже здесь; вы знаете, она такая злая, но такая забавная. И потом португальцы, в массе, прямо не знают, что для вас сделать. Вас окружат, дорогая, вас развлекут. Этот несчастный случай, такой ужасный, и эти животные из Скотланд Ярда, которые вас так измучили! Но никто, никто не на секунду не подумал… Какой абсурд! Какая наглость! Нужно забыть все это. Идите скорее за наш стол. Про этот ужас вы расскажете мне в другой раз. Пойдемте, дорогая.

Кэтлин лишь с большим с трудом пошевелила губами.

— Спасибо, Мэйзи, — сказала она. — Но я действительно очень устала.

— Я понимаю, дорогая, я все понимаю, — воскликнула Мэйзи Диксон. — Путешествие и все эти плохие воспоминания. Я позвоню вам завтра, но уже тогда никаких извинений.

Оркестр продолжал играть, но Кэтлин его уже больше не слышала. Ей казалось, что она снова ходит по кругу.

К ней подошел поприветствовать ее мужчина с очень тонким и смелым лицом.

— Меня зовут Мигель де Сильвейра, я к вашим услугам, мадам, — сказал он. — Этим вечером я гость мисс Диксон. Она меня предупредила, что вы не расположены почтить нашу компанию своим присутствием, но я позволяю себе настаивать.

Глаза у Кэтлин были словно увядшие и их переполняла тревога.

— Я не могу… Я не в состоянии… я вас уверяю, — сказала она задыхающимся голосом.

Перед тем как ее покинуть, Сильвейра поцеловал ее руку с подчеркнутым уважением, и Кэтлин почувствовала, что он тоже знает.

«Все уже в курсе или скоро будут в курсе, — сказала себе Кэтлин. — Благодаря Мэйзи, благодаря другим».

Все начиналось заново. Кэтлин казалось, что даже официанты смотрят на нее как-то странно и нашептывают друг другу ее историю. Она встала, прошла через зал, стараясь держаться как можно уверенней, добралась до своего номера. И только там, задвинув засов, она перевела дух.

Едва она начала раздеваться, как в дверь постучали. Не открывая двери, она спросила, что надо. Это была дежурная по этажу. Она принесла цветы.

— От сеньора Сильвейра, — сказала она.

— Нет… Я не хочу… Я не хочу ничего, — крикнула Кэтлин.

Горничная испуганно отступила. Тогда Кэтлин заставила себя объяснить ей, что ночью у нее болит от цветов голова.

Она не смогла заснуть, а на следующий день, очень рано утром отправилась в «Эсторил».

Там она встретила на пляже знакомого англичанина. После обеда в садах казино встретила Мэйзи Диксон. Вечером, когда она попыталась забыться за игрой в рулетку, за тем же столом появился и Мигель де Сильвейра.

Каждый представлял Кэтлин своих друзей. Казалось, что в ней живет какая-то затаенная боль, и все мужчины пытались ее успокоить. Она только и слышала двусмысленные слова, только и видела сочувствующие взгляды, и очень деликатные знаки внимания. А под всем этим, настороже, одно и то же настойчивое желание.

— Куда же мне спрятаться? Куда убежать? — спрашивала себя Кэтлин.

Она вдруг с ужасом почувствовала, насколько она беспомощна. Она везде встречала людей своего общества. Это было неизбежно. Ведь пытаться искать себе пристанище она могла только в тех городах, о которых ей рассказывали эти же самые люди.

В таких вот волнениях она провела два дня. На третий день ее вызвали в лиссабонское центральное бюро полиции по делам иностранцев.

Заместитель начальника полиции по делам иностранцев все извинялся и извинялся. Все это его ошибка. И как же это его подчиненные могли по недосмотру докучать такой уважаемой и такой прелестной особе? Они должны были просто лучше изучить регистрационные карточки отеля и тогда увидеть, что миссис Динвер провела в «Авениде» только одну ночь. И она с полным на то основанием представила свой паспорт в «Эсториле», а не Лиссабоне. Значит, миссис Динвер приехала в Португалию в первый раз. И тут такой неудачный прием! Ну что за незадача!

Кэтлин стало легче дышать, и мышцы ее тела тоже расслабились. Речь и в самом деле шла об ошибке. Зачем сразу же нервничать, переживать.

Кэтлин сердилась на себя, когда выходила из кабинета.

В тот момент, когда она закрывала за собой дверь, в коридоре открылась другая дверь, и Кэтлин ощутила на губах холод отвратительного страха. Хотя во внешности мужчины, который стоял в дверном проеме и, улыбаясь, смотрел на нее, не было ничего, что могло бы испугать. Невысокий рост, округлое телосложение, лоб с небольшими залысинами, розовые щеки, коротко стриженные, начинающие седеть усы, карие глаза — все в нем излучало добродушие и в выражении лица не было ничего неприятного. Однако Кэтлин узнала инспектора Скотланд Ярда Роберта Льюиса, который занимался расследованием смерти ее мужа.

Инспектор направился к Кэтлин мелкими быстрыми, немного подпрыгивающими шажками. Его манеры были, как обычно, оживленными, учтивыми и даже услужливыми.

— Я счастлив, что мне представилась возможность сразу же рассказать вам о цели моего приезда, — воскликнул он. — Я, можно сказать, иду к вам прямо с трапа самолета.

— И надолго вы сюда? — спросила Кэтлин.

Она знала, что голос ее звучит неестественно, но ничего не могла с собой поделать.

— На целый месяц, — сказал инспектор Льюис. — Я сейчас в отпуске, а так как у меня нет денег, чтобы провести его в Португалии, я воспользовался одним небольшим расследованием, которое мне поручили провести в этой стране. Приятное с полезным. Мое почтение, мадам, мое почтение.

Льюис вошел в кабинет, откуда только что вышла Кэтлин. Она медленно, как бы машинально направилась к выходу.

«Это он вызывал меня… Он приехал сюда только из-за меня… Но почему? Почему? Все вроде бы кончено, все вроде бы ясно», — думала Кэтлин. Она едва держалась на ногах.

Дойдя до пересечения коридоров, она вдруг остановилась. Мужчина в кожаной куртке и босоногий мальчик лет двенадцати, чуть было не столкнулись с ней. Она не знала их, но сейчас любое человеческое существо наводило на нее ужас. Она пропустила мужчину и мальчика.

На улице Антуан разговаривал скорее с собой, чем с Янки Жозе.

— Мне уже надоела эта страна, где каждый месяц нужно отмечаться в полиции. Я покрылся прямо какой-то коростой. Все. Ближайшее грузовое судно на Венесуэлу будет моим.

— А меня возьмешь? — спросил Жозе.

— Я тебе говорю, что хочу отодрать от себя коросту, — проворчал он.

В этот момент Кэтлин вышла из здания и направилась к ожидавшему ее такси. Антуан проводил ее взглядом.

— Ты знаешь ее? — спросил Жозе.

— Это та, чокнутая с фунтом, — сказал Антуан.

Такси медленно тронулось. Янки Жозе прыгнул на задний бампер, и машина увезла его.

Чахоточный певец спустился со сцены и в ожидании своего следующего выхода пошел и сел рядом с Антуаном. Перед Антуаном стояла полная рюмка багассеры. Чахоточник залпом выпил ее. Антуан заказал еще одну рюмку, но не притронулся к ней.

Чахоточник показал листок бумаги, исписанный его трясущимся почерком.

— Вот слова «фадо», которую ты любишь, — сказал он.

— Покажи мне, как их правильно произносить, — попросил Антуан.

В этот момент запела невероятно тучная старая женщина, у которой был ангельский голос. Они послушали ее, потом чахоточник дал Антуану урок фонетики. Он часто кашлял. Тогда он говорил, качая головой:

— Этот подвал… этот дым…

И выпивал глоток багассеры.

Гитары тихонько играли португальские мелодии, монотонные, меланхоличные и выдержанные, как волшебное зелье. Сидевшие в погребке мужчины были все одеты в темные одежды. Они сидели и о чем-то тихо разговаривали. А когда певцы начинали петь, в помещении воцарялась полная тишина.

— Я хочу побыть один, — сказал Антуан.

Его раздражало запыхавшееся дыхание чахоточника. «Ведь на сцене же он удерживается и дышит нормально», — подумал Антуан. Чахоточник пошел к другому столу.

Антуан приблизил к глазам текст «фадо» — свет в подвальчике был слабым — и стал повторять про себя интонации, которые он только что выучил. Делал он это очень старательно. Его губы беззвучно шевелились.

За этим-то занятием его и застал Янки Жозе. На Янки была рубашка и широкие штаны, на ногах у него были туфли, и он казался каким-то чересчур возбужденным.

— Тонио, Тонио, — прошептал он, — ты знаешь, иностранка, вот, я ее не оставил. Вместо того, чтобы вернуться в «Эсторил», она побывала со мной во всех местах.

— Она чокнутая, я знаю это, — проворчал Антуан.

— Она здесь, — прошептал Жозе.

— Здесь? — удивился Антуан.

— Я подумал, что хорошо бы тебя найти, — прошептал Жозе. — Если быть вместе, то никто ничего не скажет. С тобой, представляешь!

Челюсти Антуана приняли новое очертание, нехорошее очертание. Янки посмотрел Антуану прямо в глаза, как настоящий мужчина. Он спросил:

— Ты что, хочешь помешать мне заработать мой хлеб?

Антуан никогда так не поступал, даже с врагом.

— Буэно, — проворчал он.

Жозе выбежал на улицу, а Антуан с яростью подумал о Венесуэле, где у него не будет никакой обузы, не будет даже дружбы с ребенком.

Он услышал издалека, потому что все его органы чувств были напряжены, растревожены, легкий шаг и трепет юбки. Он ощутил молчаливое удивление и безмолвное неодобрение со стороны окружавших его людей.

И Антуан разделял это их чувство.

«У меня не найдется для нее ни единого слова, — сказал себе он. — Она платит Жозе, вот пусть он ее и развлекает».

Антуану не пришлось демонстрировать свое яростное желание остаться наедине с самим собой. Кэтлин села почти с нематериальной легкостью и больше не шевелилась.

Эти фрукты, эти цветы, эта рыба, эти улицы с грязными стенами, это бегство, эта безопасность, а теперь вот эти песни…

Антуан был решительно настроен не уделять ни малейшего внимания молодой женщине, но как раз потому, что она казалась способной сделать свое присутствие незаметным, оно ощущалось им крайне остро. Ее сосредоточенность удивляла его и вызывала в нем глухую тревогу. Но каковы бы ни были его ощущения, время от времени Антуан украдкой смотрел на Кэтлин. Она слушала, как в трансе. У нее, с ее вертикально вытянутой длинной, белой и тонкой шеей, был вид совсем юной девушки. Иногда в ее глазах вдруг возникала зеленая искорка света, и тогда они становились похожими на светлячков.

Старая тучная женщина с ангельским голосом снова поднялась на сцену.

Обычно, когда Антуан слушал песни, которые повторялись, ему не удавалось обрести первоначального ощущения. Восприятие оказывалось как бы притуплённым. А на этот раз оно было и более живым, и более обширным, и более острым. У Антуана было такое впечатление, что ему дают что-то очень хорошее, что он теперь будет кому-то должен.

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, он откровенно повернулся к Кэтлин. И увидел, что она сидит неподвижно и плачет со счастливым лицом.

Старая тучная женщина покинула сцену, волоча по пыльному полу бахрому своей необъятной пыльной шали.

— Она никогда так хорошо не пела, — сказал Антуан Кэтлин самым естественным образом.

Кэтлин ответила так же просто:

— Это похоже на чудесные плачи по умершим в Ирландии.

— Вы оттуда родом? — спросил Антуан с внезапным и настойчивым интересом.

— Я оттуда очень рано уехала, — ответила Кэтлин.

Вокруг них наступила мертвая тишина. Но Антуан не заметил этого. Ему хотелось продолжать говорить.

— Тише! — сурово сказал Жозе.

На сцену вышел чахоточный. Он посмотрел глубоким взглядом на блестевшие в полумраке волосы и глаза Кэтлин и запел. Было слышно, было видно, что для того, чтобы спеть каждую «фадо», он тратил небольшой кусочек того, что еще отделяло его жизнь от его смерти. Вот почему никто не мог так точно, как он, согласовать свое дыхание с пронзительной жалобой этих песен.

Измученная состраданием, Кэтлин прошептала:

— Не надо было бы… этот больной… этот несчастный…

— Если бы он был счастливым, он бы неспел так, как он делает это сейчас, — сказал Антуан.

Он помолчал мгновение и невольно, словно ему подсказал какой-то внутренний голос, добавил:

— А если бы мы были счастливы, то не воспринимали бы их с таким удовольствием.

Кэтлин слегка вздрогнула; она вышла из полугрезы.

— Значит, и они все тоже? — спросила она, легко кивнув в сторону хмурых, еще оцепенелых от песни мужчин.

— Ну они… для них это наркотик, — сказал Антуан. — А для нас это нечто иное.

Вокруг них послышался скрип стульев по полу. Люди вставали один за другим.

— Это все, сеньора, — сказал Жозе. — Сегодня мне больше нечего вам показать.

В голове Кэтлин бессвязно проходили чьи-то лица, какие-то картинки: Мэйзи, Сильвейра, ресторанный зал в «Авениде», игорный зал в «Эсторил», инспектор Льюис, потом все растворилось в ощущении нестерпимой тревоги.

Она ощутила такой покой, такую безопасность в компании этого ребенка и этого мужчины…

— Я бы хотела… если это возможно… да… Я бы хотела поменять мой образ жизни в этой стране, — сказала Кэтлин. — Я бы хотела жить в одном из этих старых кварталов, не встречать никого из знакомых… они мне все так надоели, так надоели…

Жозе подмигнул Антуану, и его губы беззвучно образовали слово «тронутая».

Но Антуан сурово посмотрел на него и ответил Кэтлин:

— Я поговорю об этом с Марией.

— Ваша жена? — спросила Кэтлин.

Какая-то неясная веселость озарила на миг черты лица Антуана.

— Нет, — сказал он, — это мать Янки.

— Извините, я должна была бы обратить внимание, что вы не женаты, — сказала Кэтлин.

Она посмотрела на руку Антуана, где не было обручального кольца.

— Я был женат, — сказал Антуан, как если бы кто-то вынуждал его это сказать.

Он инстинктивно взял левую руку Кэтлин и провел пальцем по ее безымянному пальцу. Он ощутил там небольшую кольцеобразную впадину.

— И вы тоже, — сказал Антуан. — Причем это еще свежее, чем у меня…

У Марии было, можно сказать, прямо под рукой пристанище, которое подходило Кэтлин. Оно находилось в непосредственной близости, самый высокий этаж в старом доме, где долго жил один старый, очень богатый бразилец, любивший прошлое и простой народ Лиссабона. Он уехал незадолго перед этим, чтобы, как он говорил, умереть у себя на родине, и поручил Марии, к которой он питал большую дружбу, заботу сдавать его квартиру, пока не истек его арендный договор. После чего она должна была взять себе мебель или продать ее по своему усмотрению.

Таким образом Кэтлин смогла без промедления поселиться в просторной квартире, со стенами, отделанными столетней облицовочной плиткой, меблированной стульями и сундуками прошлого века, украшенной старинными люстрами, но по комфорту своему отвечающей всем требованиям настоящего времени.

Из квартиры лестница вела на поднимавшуюся уступами крышу, откуда поверх коричневых крыш и памятников Лиссабона открывался великолепный вид на поля и на реку Тежу. Там возникало чувство связанности с городом и небом.

Кэтлин проводила на этой террасе вечера и часть ночи. Она выходила из дома только на несколько часов днем. Янки Жозе сопровождал ее по лавочкам, и крошечным рынкам, находившимся по соседству с ее домом. Ей казалось, что покой и безопасность ограничивались пределами этого квартала.

Для помощи в домашнем хозяйстве и на кухне Мария направила к Кэтлин одну активную и любезную старушку. Объясняться им удавалось только с помощью жестов.

Эти новые условия существования невероятно нравились Кэтлин. Очень быстро они превратились у нее в привычки.

А Антуан охранял свои привычки.

Тем временем началась между ними странная игра, о которой они имели очень смутное представление.

Они не виделись. Как он, так и она боялись любого посягательства на свою уединенность, как он, так и она ненавидели больше всего возможность допустить кого-нибудь в свою внутреннюю жизнь. Но эта защита не была ни такой полной, ни такой эффективной, как они и полагали.

Они не могли все время управлять своими мыслями, тем более что их жизни как бы не находили своего применения. Они познали в том погребке, где пели «фадо», глубокое согласие и разделили удивление скрытой муки и наслаждения. Они часто вспоминали об этом. Их разделяли всего лишь несколько улиц, всего лишь несколько домов. Они были озабочены друг другом.

Антуан теперь уже не уходил так скоро от Марии, сразу же после окончания ужина. Он оставался там все время, пока она говорила о Кэтлин. Между тем для толстушки тема эта была новой и практически неисчерпаемой.

— Она как красивый ребенок, потерявшийся в жизни, — говорила Мария. — Она ничего не знает ни о вещах, ни о людях. И такая молодая, такая нежная, такая белая… Такой, как она, нужен хороший мужчина, навсегда. Так что теперь, когда она осталась без мужа, Пресвятая Мария, бедная душа…

Она снова и снова возвращалась к этой теме:

— Она боится — вот что я тебе говорю, Тонио. Взлетит птица, упадет листок, пошевельнется тень, а она уже вся застыла, смотрит своими зелеными глазами.

Антуан курил, ничего не говоря, как если бы ему не было никакого дела до этой болтовни.

Но сидел, не уходил.

А Кэтлин в свою очередь узнавала благодаря Янки Жозе про все профессии, про путешествия, Антуана, про его силу, его храбрость, его войну, о которых Жозе рассказывал, как о подвигах полубога. В такие минуты лицо молодой женщины, слушавшей другие рассказы мальчика с нескрываемым удовольствием, вдруг застывало и становилось как бы безразличным. А при этом, если Жозе случайно уходил, ни разу не произнеся имени своего героя, у Кэтлин оставалось какое-то чувство пустоты.

Когда Жозе однажды поведал Антуану о том, что он рассказывает о его приключениях, Антуан рассердился. Но на следующий вечер он вспомнил для Жозе новые истории из своей жизни.

Кэтлин принялась отправлять через Янки пирожные, шоколадные конфеты для Марии. А потом справлялась быстрым и нейтральным голосом, понравились ли они Антуану.

Ни Жозе, ни Мария ничего даже не подозревали об этой странной игре.

Но когда Мария оставалась одна, то, думая о них, она смеялась с пониманием и добротой всеми складками своего тела.

Однажды вечером, пробуя присланные Кэтлин сладости, вкус которых вызывал у нее слезы блаженства, Мария сказала Антуану:

— У нее, бедняжки, так мало развлечений, она совсем не выходит из дома по вечерам. Наш квартал — это не место для нее, а места, куда она с удовольствием пошла бы, они же ведь не для нас.

Антуан уже оплатил в пароходной компании билет до Венесуэлы на следующий месяц. А тут вдруг у него возникло ощущение неверия в то, что это путешествие состоится, потом чувство стыда. Он жалел об этих потраченных деньгах. На следующий день Антуан отправился с несколькими эскудо в казино «Эсторила» и — чего он никогда не делал — стал осторожно играть. Он остановился сразу же, как только выиграл сумму, которую он считал необходимой.

Кэтлин приняла приглашение Антуана с простотой, показавшейся Антуану после тех усилий и смущения, которых ему стоило его обращение, просто восхитительной. Молодая женщина лишь попросила его не выбирать какой-нибудь слишком известный ресторан Лиссабона или «Эсторил».

На какое-то мгновение контур челюстей Антуана стал более рельефным. «Ей стыдно показаться со мной на людях», — подумалось ему. Но зеленые глаза Кэтлин были полны блаженства, одновременно откровенного и скромного, и Антуану стало неловко от того, что он может приписывать ей такие низкие чувства.

Просто она, значит, не переносит ничего показного, не любит сутолоку. Должно быть, ей приятно общество только тех людей, кто ей нравится? Она, значит, похожа в этом на него.

При этой мысли Антуан вдруг почувствовал сильное волнение: у него появилась смутная и страстная надежда. До этого он был твердо уверен, что такого рода чувства умерли в нем навсегда.

— У меня есть на примете как раз то, что вам нужно! — воскликнул он. — Я отвозил туда своих пассажиров. Но мы, мы отправимся туда другой дорогой… Гораздо лучше… Вот увидите…

Антуан подумал о загородном ресторанчике, находящемся около Западного маяка, на прибрежных скалах, которые там, где Тежу впадал в океан, казались порогом суши и одновременно морскими воротами. Можно было отправиться либо по прибрежной дороге, либо на одном из тех маленьких пароходиков, которые обеспечивали регулярное сообщение с маяком.

Кэтлин была в восторге, когда они сели на пароходик, ступив на него прямо с нижних ступенек Торговой площади, которые лениво и торжественно спускались к самой воде.

— Это совсем как в Венеции! — воскликнула она. — Я никогда там не была, но я уверена в этом.

Антуан рассмеялся, причем как-то неловко, потому что он разучился смеяться.

— А если не были, то как же вы знаете? — спросил он.

— Из книг, глядя на картины, — сказала Кэтлин. — Когда приходится оставаться все время на одном месте, то это дает свободу воображению.

Она стала объяснять, как она мысленно превращала прочитанное в пейзажи и как можно путешествовать по альбомам, по атласам. Необходимые слова рождались у нее в голове без усилия, непринужденно слетали у нее с уст и очень точно выражали ее мысли. Антуан их все понимал. Она нашла правильный путь к его уму, не обладающему культурой, но богатому опытом и знанием далеких горизонтов. Ему показалось, что он как-то сразу стал богаче, что ему досталось бесценное сокровище. У него снова возникло ощущение, что ему дают что-то в долг. Он смотрел на Кэтлин с восторженным уважением.

Она чувствовала эти ощущения Антуана и удивлялась той радости, которую они ему приносили.

Матросы стали отдавать швартовы.

— Отплываем, отплываем! — воскликнула Кэтлин.

В ее голосе звучали самые настоящие детские интонации.

«И ведь это тоже девчонка», — подумал Антуан. И у него впервые возникло желание прижать ее к себе.

Вдруг он увидел, как такое живое лицо Кэтлин мгновенно превратилось в подобие восковой маски, и то ледяное выражение, о котором часто говорила Мария, затуманило ее взгляд.

Антуан проследил за его направлением и увидел на пристани маленького розовощекого человечка, который, улыбаясь, делал знаки, чтобы корабль не отплывал без него. Антуан снова посмотрел на Кэтлин. Но она уже смотрела в другую сторону.

Инспектор Льюис поднялся на борт, и корабль отчалил.

«Ну не из-за него же это у нее», — подумал Антуан.

Он утвердился в этом чувстве, когда на приветствие маленького человека Кэтлин небрежно наклонила голову.

Берега Тежу проплывали мимо них: с одной стороны Лиссабон, его церкви, монастыри и пригороды; с другой стороны — его покрытые лесом, с виду немного диковатые холмы, а у их подножия, в бухточках — домишки рыболовов. Река была широкая, как морской пролив. А по всему этому пробегали огни и оттенки заката.

Кэтлин казалась бесчувственной и как бы закрытой для этой красоты.

— Вам это совсем не нравится? — с грустью спросил Антуан.

— О, конечно, нравится! Это все великолепно, но я не очень хорошо себя чувствую. Понимаете ли, я очень плохой моряк, — прошептала Кэтлин.

Она попыталась улыбнуться, но это ей не удалось.

«Она говорит неправду», — подумал Антуан и тут же у него возникла еще одна мысль: «Она стесняется, что ее видит вместе со мной человек из ее окружения».

Он посмотрел вокруг, но маленький человечек исчез. Тишина показалась тяжелой даже ему, несмотря на то что по природе своей он был молчалив и любил тишину.

Людей, сошедших у маяка, оказалось немного, и, несмотря на наступление ночи, Кэтлин была уверена, что инспектора Льюиса среди них нет. Скорее всего, он сошел на берег на одной из промежуточных остановок, которых пароход сделал на своем пути немало.

К Кэтлин вернулась способность воспринимать внешний мир. Она смотрела на матово поблескивавшую гальку пляжа, различая каждый камешек, на темную массу прибрежных скал над головой, на вращающийся словно подвижное небесное светило фонарь маяка. Она чувствовала легкий ветерок открытого моря.

— Спасибо, что вы меня сюда привезли, — тихо сказала Кэтлин.

Чтобы сойти с борта судна по скользкому понтонному мосту, она взяла Антуана под руку.

Он ощущал себя так, словно из него изгнали всех демонов.

Они ели першебесов, которые являлись разновидностью морских насекомых, приклеивающихся к скалам, и походили на мельчайшие кусочки слоновой кожи; ели жареных лангустов, фрукты. Пили белое вино, привезенное с северных гор. Кэтлин удивляло и восхищало буквально все.

После еды они облокотились на балюстраду балкона, выходившего на Атлантический океан. Волн видно не было, но было слышно, как они накатываются на берег.

— Здесь кончается Европа, — сказала Кэтлин вполголоса, — это океанский перекресток. Настоящий балкон Старого света.

— Вот… вот… — прошептал Антуан.

Он часто спрашивал себя, почему он задержался так надолго в Лиссабоне, причем не без удовольствия. Теперь он знал, почему.

— Вот… вот… — сказал снова он.

Потом он молча созерцал темный, совсем близкий горизонт. Но на этот раз их молчание было похоже на то, выразительное и сообщническое, которое воцарилось однажды в погребке, где звучало «фадо».

Внизу прогудела сирена их парохода.

Кэтлин на мгновение схватилась за балюстраду; ее глубинный инстинкт восставал против этого зловещего зова. Может быть… скорее всего… наверняка инспектор Льюис спрятался где-нибудь на борту.

Она, дрожа, спустилась по лестнице, которая вела на понтонный причал.

Освещение на пароходе было слабое. Опустился легкий туман. Тени людей и тени предметов было легко спутать.

Пароходик поднимался вверх по течению Тежу с длинными гудками в сгущавшемся тумане. От каждого гудка сирены Кэтлин вздрагивала.

«Она опять боится», — подумал Антуан. Он предложил пройти в большой застекленный салон посреди палубы.

— Нет, нет, — сказала Кэтлин.

Она чувствовала, что ее удерживает в тумане и в этих тенях ее собственный ужас.

— Не бойтесь, я здесь, — сказал Антуан.

Он произнес это нежно и так же нежно положил руку на плечо молодой женщины.

Тогда она почувствовала, что для нее единственная возможность выжить сосредоточена в этом мужчине и что теплота, сила, примитивная простота этого мужчины были для нее единственной защитой, единственным оплотом против ночи, тумана, одиночества и призраков.

Кэтлин была не в состоянии контролировать движения своего тела. Она оказалась прижатой к Антуану со всей неудержимостью, которую питали одновременно ее страх и ее надежда.

Никогда еще Антуан не испытывал подобного наплыва чувств, где было все: и жалость, и похожее на тягу к самопожертвованию стремление защищать. Самое сильное желание и самый сильный восторг слились в чувстве красоты, в чувстве ни на что не похожего блаженства.

«Я люблю ее, причем это я впервые люблю», — подумал Антуан.

В то же время он медленно отстранил Кэтлин. Еще раньше, чем оно достигло его сознания, воспоминание о том, что он когда-то уже произносил эти же слова, подталкивало его руку.

«А тогда, значит, другая… Анн… Значит, я не любил ее? — спрашивал себя Антуан со страшной ясностью. — Но тогда… я мог оставить ее жить… Я должен был оставить ее жить…»

Он услышал едва различимый голос:

— Вы совсем не любите меня? — спрашивала Кэтлин.

Антуан долго стоял, опустив голову, словно прислушиваясь к чему-то в собственной груди. Наконец он сказал, отчетливо произнося каждое слово:

— Ты единственная, кого я когда-нибудь любил. Только этого не должно быть. Я убийца. Я убил женщину. Мою жену.

Еще какое-то время они стояли, разделенные пространством, равным длине рук Антуана. Но Кэтлин тихонько заставила их согнуться и на этот раз медленно и совершенно сознательно прижалась к плечу Антуана. Несмотря на туман, ее глаза сияли, как зеленые светлячки.

Когда она заговорила, ее голос прозвучал как-то совершенно необычно, настолько слабо и настолько умиротворяюще, что могло показаться, будто Кэтлин засыпает:

— Если ты сделал это, значит, ты должен был это сделать. Я уверена в этом, и не мне тебя судить.

Только тут Антуан понял, что ему никогда в жизни не хотелось ничего так сильно, как услышать эти слова. Он прижал Кэтлин к себе, как будто хотел вжать ее в свой бок.

Они снова были рядом друг с другом и больше ничего не говорили.

Пароход плыл вверх по течению Тежу.

Антуан был уверен, что Мария и Янки Жозе не могли знать, что он провел ночь у Кэтлин. Однако на следующий день за обедом они его буквально затерзали.

Жозе спрашивал его без передышки о его поездке к маяку, и всякий раз Антуан отвечал с невероятным смущением. Любопытство Марии вначале казалось таким же живым, таким же настойчивым, как и любознательность ее сына, но оно, похоже, иссякло очень быстро.

— Ну все, хватит об этой прогулке, — крикнула она вдруг Жозе. — Как будто они были где-нибудь на краю света!

Загорелое лицо Антуана кирпичного цвета. Мария обо всем догадалась. Он ушел, не глядя ни на кого. Тем не менее сначала на улице, а потом на работе, когда он забыл даже о существовании Марии и Жозе, Антуан продолжал ощущать неловкость, испытывать чувство тревоги, и их тяжесть все возрастала и возрастала.

Антуан должен был ужинать у Кэтлин, но в конце рабочего дня, между двумя маршрутами, он остановил свое такси перед старинным особняком, где она жила, поднялся к ней и, не став объяснять причину, сообщил, что не выполнит этого уговора.

После окончания работы Антуан не поехал к Марии.

Он зашел в дешевый ресторанчик для бедняков и, не притронувшись ни к одному блюду, которые он заказал, выпил — чего он никогда не делал — багасеры.

Кэтлин дождалась Антуана около полуночи; щеки у него горели, зубы были сжаты. Она поцеловала его в волосы и вытерла пот, который выступил у него на лице из-за выпитого алкоголя и из-за тяжелой внутренней борьбы. От этого жеста губы Антуана немного задрожали, потом он разделся, принял душ и овладел Кэтлин в темноте.

Она уснула так быстро и так глубоко, что, казалось, ждала этого сна несколько лет. Антуан лежал в темноте с открытыми глазами. Он размышлял и мысль его — как всегда — была подозрительной, тяжелой, неблагоприятной для него самого.

Предыдущая ночь, самые разнообразные эмоции — восторг, нежность, гордость, чувственный голод — способствовали возникновению состояния благодати, которое мешало Антуану наблюдать за поведением Кэтлин сквозь призму физической любви. А в эту ночь все обстояло иначе. И Антуан спрашивал себя с беспокойством, с яростью, почему это распростертое около него тело то было инертным, оскорбительно пассивным, то содрогалось в конвульсиях от почти невыносимого удовольствия, но и в этом, и в другом случае оставалось абсолютно немым.

«Можно подумать, что я то противен ей, то она от меня без ума», — размышлял Антуан.

Он вспомнил других женщин, которым он был небезразличен. Ни одна из них не вела себя таким образом. Но это было раньше… перед тем, как он убил Анн. И Антуану все стало ясно.

«Она знает, что я убийца, — подумал он. — Вот почему… порок… Вот почему».

Тяжелая тоска, выходившая далеко за пределы настоящего момента, навалилась всем своим весом на Антуана. Накануне из-за тех слов, которые Кэтлин сказала ему на пароходе, он поверил, что вновь обрел нормальное человеческое состояние. А теперь он видел себя отброшенным в сторону от него еще дальше, чем раньше.

Он был отрезан от тех, кто не знал про совершенное им убийство ощущением, что он один носит в себе этот секрет. И в то же время он видел, что и с другими, теми, кто знал о его преступлении, он тоже не сможет найти общего языка, потому что у них в сердце навсегда останется недоверие к нему.

«Я же ведь прекрасно понимал, что это невозможно», — подумал Антуан.

И он почувствовал огромное желание к Кэтлин, которое прогнало все его мысли. Он овладел ею посреди ее сна.

Но когда они разомкнули свои объятия, Антуан снова вернулся к мучившим его думам.

Он встал, как только рассвело.

— Ты боишься увидеть меня при солнечном свете? — спросила Кэтлин, улыбаясь.

— Я объясню тебе в другой раз, — сказал Антуан.

Ее глаза были пусты, словно закрыты каким-то бельмом.

В последовавшие за этой ночью два дня он не позволил себе зайти к Кэтлин. А потом не удержался.

— Любовь моя, — простонала Кэтлин, открыв ему дверь. — Что произошло? Я так боялась. Я чувствовала себя так одиноко, так одиноко…

— А я чувствую себя больше всего одиноким как раз рядом с тобой, — сказал Антуан.

Она посмотрела на него долгим, почти сверхъестественно пристальным взглядом, полным понимания и сочувствия. Казалось, она сейчас скажет ему что-то очень важное. Но она только вытерла пот, выступивший на лице и висках Антуана.

Потом он возвращался каждую ночь.

В любом случае, в следующем месяце он уезжал в Венесуэлу.

С поднимавшейся уступами крыши благодаря узору огней угадывался неровный рельеф Лиссабона. Атмосфера была тяжелая, все звезды куда-то исчезли. Антуан курил сигареты одну за одной. Кэтлин лежала около него. Они ни о чем не говорили и едва шевелились. Казалось, что законом их отношений стали молчание и темнота.

Антуан думал о своем путешествии. Еще несколько недель… Он чувствовал, что ничто не сможет ему помешать. Он сказал об этом Кэтлин. Она ничего не ответила. Все было хорошо.

Внизу, в квартире, раздался звонок. Кэтлин резко выпрямилась. Антуан положил руку ей на плечо.

— Спокойно, — сказал он.

— Но ведь никто и никогда на приходил сюда… Даже днем… — пробормотала Кэтлин.

— Кто-нибудь мог ошибиться, — сказал Антуан.

Звонок продолжал звонить, упрямый, размеренный, механический.

— Рукой так не звонят, — проворчал Антуан.

А звонок все звенел и звенел.

— Подожди… Подожди… — прошептала Кэтлин. — Это… это телефон… Я забыла, что домовладелец установил его. Я им никогда не пользовалась…

Телефон продолжал звонить.

— Надо все-таки узнать, кто это, — сказал Антуан.

Спускаясь, Кэтлин думала: «Мэйзи… Сильвейра… Но каким образом?»

Она сняла трубку, спросила, кто звонит, спросила еще раз, потом еще… Она была такой бледной, что Антуан подскочил, чтобы ее поддержать.

— Что случилось? — спросил он.

— Слушай, — показала одними губами Кэтлин.

Антуан взял другую трубку. Но ничего не было слышно, кроме какого-то слабого шипения.

Кэтлин спросила еще раз. И опять никакого ответа, а только тот же самый звук, более пустой, чем тишина.

— Я же тебе сказал, что кто-то ошибся, — проворчал Антуан.

Он положил трубку на место и спросил:

— Пошли наверх?

— Подожди… подожди… — попросила его Кэтлин.

Телефон зазвонил снова. И снова никто не ответил.

Кэтлин выпустила трубку, кинулась к Антуану, прижалась к нему всем телом. Так же, как и на пароходе, который плыл вверх по течению Тежу, он был ее единственной защитой, единственной преградой, отделявшей ее от ночного ужаса.

Антуан тоже вспомнил их возвращение по Тезку.

Там он ей тогда сказал: «Этого не должно быть. Я убийца. Я убил женщину… Мою жену».

А теперь та же дрожь появилась у Кэтлин, ею овладела та же страсть. И тот же отвратительный страх, причину которого он не знал. И тот же порок, как ему показалось, тяга к нему, потому что он убил.

Он так внезапно оттолкнул ее, что она, зашатавшись, отстранилась, и сказал:

— Ты не первая, кому захотелось вдруг связаться со мной, потому что я испачкал свои руки кровью женщины. После процесса ко мне так и полезли разные истерички, уж поверь мне.

Кэтлин слегка покачивалась слева направо и справа налево, как будто она разучилась поддерживать равновесие своего тела…

— Погаси, быстро погаси свет, — прошептала она вдруг.

Не понимая зачем, Антуан повиновался. Кэтлин на ощупь приблизилась к нему.

— Безумец, безумец… — сказала она. — Я тоже… я тоже… Мой муж… на скале, это я его толкнула.

Антуану понадобилось прикоснуться к Кэтлин, чтобы поверить в ее присутствие.

Потом он спросил:

— Не хочешь же ты сказать?… Своего мужа… ты его…

— Да, — выдохнула Кэтлин.

Антуан спросил опять, голосом, где не было ни интонации, ни тембра.

— И никто не знает? И поэтому ты боишься? И именно из-за этого мы должны быть вместе, чтобы быть сильными, да?

— Да, — прошептала Кэтлин.

В комнате была полная темнота. Однако Антуан закрыл глаза, словно в них ударил яркий свет.

Только несовместимые с обычным ходом человеческих дел обстоятельства — даже если сами по себе эти обстоятельства ужасны — могут сообщить счастью ту особую остроту, тот пыл и восторг, которые обрела в тот момент любовь Кэтлин и Антуана.

Они видели, что они были выбраны и помечены один другим. Они не могли назвать силу, которая определила этот выбор. Но ни одна женщина не могла дать Антуану то, что дала ему Кэтлин. Ни один мужчина не мог исполнить все пожелания и надежды Кэтлин в той мере, в которой это сделал Антуан. Открывая один и тот же фатальный знак в их прошлом, складывая в общую сумму цифры их одиночества, они неожиданно снова обрели смысл своей жизни. Они не были больше замурованы в самих себе.

— Не случалось ли тебе в молодости мечтать о необитаемом острове, чтобы спрятать там свою единственную любовь? — спросила на следующий день Кэтлин.

— Может быть, — сказал Антуан.

— Вспомни хорошенько, — сказала Кэтлин.

— Теперь… да… вспоминаю… Так и есть, — сказал Антуан.

— Я была в этом уверена, — прошептала Кэтлин.

Она нежно улыбнулась своим большим, немного извилистым, мягким ртом, своими зелеными глазами.

— И что? — спросил Антуан.

— Подумай немного и оглядись вокруг, — сказала Кэтлин вполголоса.

Они сидели на террасе кафе площади Росио в самый многолюдный час. Мужчины со всех сторон с любопытством рассматривали Кэтлин.

Антуан обвел глазами все эти лица; потом — другие террасы, площадь, на которой было полно народу, и снова посмотрел на Кэтлин.

— Теперь понимаешь? — спросила она.

— Думаю, да, — сказал Антуан.

Его рука нарисовала в воздухе узкий круг, который обводил Кэтлин и его самого.

Они могут сколько угодно суетиться, мы с тобой все равно находимся на необитаемом острове, да? — спросил он.

— Вот именно, вот именно, дорогой! — воскликнула Кэтлин. — Ты нашел знак. Куда бы мы ни пошли, что бы ни случилось, между нами и остальными людьми есть круг… глубокий, как море.

— Вокруг необитаемого острова, — сказал Антуан.

Он задумался, и его лицо с тяжелыми чертами озарилось изнутри.

— Это прекрасно, — сказал он.

Тут подбежал и заметил их Янки Жозе, на ходу расхваливавший свои газеты. Антуан купил ему мороженое. Глядя, как тот ест, он прошептал:

— Даже он… нет… даже он не находится на необитаемом острове.

Жозе поднял к Антуану набитый мороженым, скованный холодом рот.

— Не обращай внимания… это игра, — сказала ему Кэтлин.

И она засмеялась высоким, прозрачным, кристальным смехом, как совсем юная девушка. Ее чистая, белая длинная шея вся зашлась от смеха.

Они стали играть в необитаемый остов.

Они, прежде избегавшие себе подобных, стали теперь получать удовольствие, приходя туда, куда сбегалось, где скапливалось человеческое племя. Это не было ни вызовом, ни даже реваншем. Они просто освободились от оков, которые были у каждого из них, когда они пребывали в одиночестве.

Теперь они были вдвоем и без оков. Они были сильнее, чем целая армия.

Их видели в ресторанах; в Аркадии, заведении, которое часто посещали моряки, и они там танцевали; на боях быков, где матадор в костюме Людовика XV работал на проворной, словно летающей на крылья лошади и где быка не убивали.

Они много говорили. Они очень всем интересовались. Они наверстывали упущенное.

Слушая Антуана и его воспоминания, Кэтлин узнавала суровую хронику мира. Она учила его, учила совершенно естественно, используя лишь ресурсы своей речи, своего образования и своих мечтаний, как обогащать энергией ума приобретенный им опыт.

И всегда и везде, больше, чем у остальных, их сопровождало чувство, что их жизнь в гораздо большей степени, чем жизни всех остальных встречавшихся им людей, подчиняется некой фатальности, присущей только им одним.

Однажды вечером они снова пошли в погребок, где пели «фадо». И у них была такая вера в свою защищенность, благодаря их недоступному и загадочному сообщничеству, что они пригласили Марию и Янки Жозе.

Погребок был таким же, и публика та же, и тишина тоже стояла, как и в тот вечер. И тучная старуха пела, как всегда, своим ангельским голосом, и больной чахоткой истощал для них свой ограниченный резерв жизни. Но ни Антуан, ни Кэтлин не ощутили снова того состояния, которое они познали там раньше. Они не нуждались больше в скрытом, тайном воздействии, чтобы вести их нота за нотой к тайному признанию. Монотонное, душераздирающее, очень тонкое, доведенное до изнеможения пение не подходило больше смелости, изобилию, новому полнокровию их любви.

— «Фадо» не надо слушать очень часто, — сказала Кэтлин во время паузы. — Среди них есть очень красивые, но их ткань очень тонкая, совсем прозрачная.

— Подожди, — сказал Антуан.

Он позвал гитариста, увел его в зал, и они оставались там довольно долго.

Когда они вернулись, гитарист попросил публику обратить ее благосклонное внимание к любителю. Это никого не удивило. Это было принято.

Антуан немного поколебался, шея его стала кирпичного цвета, но он взглянул тайком на Кэтлин и запел грустную песню Брюана.

Задолго до рождения Антуана эта песня бродила по улицам и пригородам Парижа, собирала на мостовых грязное и великолепное волшебство большого города и придавала отчаянную храбрость тысячам сердец подобных сердцу Антуана.

Поэтому он пел так хорошо, что, хотя языка, на котором она пелась, в погребке никто не знал, аудитории она понравилась.

— Это великолепно, Антуан, это великолепно, — воскликнула Кэтлин.

Ее грудь вздымалась, ее большие зеленые глаза стали еще больше и еще прозрачнее.

— Еще, еще, — просила она. — Но только чтобы песня была повеселее.

— Веселье — это не для меня, — прошептал Антуан. — Но все-таки… Подожди… Когда я воевал в Африке…

Он стал тихонько насвистывать марш. Гитарист подхватил. И слова сами собой всплыли в памяти Антуана.

Он начал петь, как он делал это и раньше, сдерживаемым голосом. И скоро ему показалось, что он слышит горниста, ритмичный шаг, хриплые крики солдат пустыни. Он дал себе волю. Под конец он не думал ни о чем в мире, кроме его пылких воспоминаний и ощущения руки Кэтлин, лежащей на его руке, дрожащей рядом с веной на запястье в такт маршу.

Когда он закончил петь, то оказалось, что он стоит и топает ногами по земле. Он покраснел, как обычно, очень густо, и проворчал:

— Ладно, хватит дурачиться. Пойдем.

Но на улице он снова стал насвистывать марш. Так они поднялись до старого квартала, где все они жили.

Перед сном Мария сказала сыну:

— Что все-таки любовь делает с людьми.

Жозе ожидал, что мать сейчас начнет смеяться. Но она вспоминала свою молодость и поморщилась, готовая вот-вот расплакаться. Жозе несколько раз похлопал ее по спине.

Одним из первых наиболее настойчивых желаний Антуана в эти постепенно уходящие дни было делание как можно изысканнее одеваться. Так как та новая жизнь, которую он вел, требовала уже больше денег, чем он мог заработать, а о том, чтобы Кэтлин ему помогла, он не допускал и мысли, Антуан снова пошел в казино «Эсторил». Ему снова повезло.

Он тайком заказал костюм, рубашки и туфли у самых дорогих мастеров. Чтобы получить их побыстрее, он давал чаевые, удваивавшие цену. И все равно срок казался ему бесконечно долгим. Он постоянно ходил к портному, сапожнику, настаивал, выходил из себя, упрашивал. Наконец все оказалось готово в одно время.

Костюм был из хорошей шерсти, туфли из хорошей кожи, рубашки из прекрасного белого шелка, и над всем этим материалом потрудились хорошие мастера. Оставалось только выбрать галстук.

Но тут Антуан доверился своему собственному вкусу. А он любил галстуки яркие.

Кэтлин была невероятно растрогана, иногда увидела его наряженным в первый раз: у него на лице было написано детское выражение удовольствия и стеснения, которое он тщетно пытался скрыть. Она вскрикнула, увидев, как сшит костюм, и с восхищением потрогала ткань.

— А я даже и не знала, что ты можешь быть таким красивым, — сказала она наконец.

— Ну ладно, ладно, — проворчал Антуан.

Он был в восторге.

— Подожди меня секунду, — сказала Кэтлин.

Она вышла из квартиры и вернулась через полчаса с небольшим пакетом.

— Я не хочу видеть тебя таким великолепным и не иметь к этому никакого отношения, — сказала она, смеясь.

В пакете было два галстука из плотной шелковой ткани строгих расцветок. Кэтлин повязала один из них на шее Антуана. Он зачарованно наблюдал, как она это делает.

Еще никто и никогда не завязывал ему галстука.

— А теперь давай попробуем другой, — сказала Кэтлин.

— Нет, я хочу, чтобы он всегда был у меня в кармане, — сказал Антуан. — Как талисман.

Он старательно и неумело сложил галстук, завернул его в носовой платок и положил во внутренний карман пиджака.

Перед тем как надеть свою рабочую одежду, он пошел показаться Марии.

— Святая Мария! — воскликнула она. — Ты так же хорошо одет, как когда-то был мой Джон.

Антуан дотронулся до галстука.

— Это Кэтлин мне его подарила, — сказал он.

Мария ничуть не удивилась.

— Так делают все хорошие женщины, — заметила она нравоучительно.

— А! — сказал Антуан.

Он покрутил кончик галстука между своими квадратными пальцами и спросил:

— Тогда это привычка?

— Конечно, когда дорожат своим мужчиной, — сказала Мария.

Антуан спросил еще, продолжая крутить кончик галстука:

— А завязывать его — это для вас тоже привычка?

— Это удовольствие, — сказала Мария. — Я очень любила делать это для Джона.

Антуан переоделся и оставшуюся часть дня провел на работе. Время от времени он, продолжая рулить, ощупывал через парусину куртки свой новый талисман. Тогда челюсть его выступала немного вперед.

Когда наступил вечер, он надел свою нарядную одежду, и Кэтлин снова им залюбовалась. Потом она заметила с улыбкой:

— Так ты решил носить твой талисман на шее?

— Да, я передумал, это бывает, — сказал Антуан.

Он сделал несколько шагов по просторной комнате и остановился лицом к стене, словно ему захотелось получше рассмотреть рисунок облицовочной плитки.

Задержавшись в этой позе, он вдруг спросил:

— Это правда, что ты покупала галстуки твоему мужу?

Голос его был ровный и нейтральный. Он не получил ответа. Он резко повернулся к Кэтлин и пророкотал:

— Что же ты не отвечаешь?

— Я не знаю… а что? Я уже даже и не помню… — пролепетала Кэтлин с немного растерянным выражением на лице.

Потом она заговорила очень быстро:

— Понимаешь, такие вещи делаешь, не обращая на это внимания. Это так естественно. Моя мать делала это для моего отца, а я сама, когда была еще ребенком — для моего старшего брата.

— Я говорю не о твоих родителях, я говорю тебе, о твоем муже, — резко сказал Антуан.

Кэтлин ничего не говорила и не двигалась.

Антуан усмехнулся.

— Я вижу, в чем тут дело… я вижу, в чем тут дело…

Он медленно достал из кармана нож и, не снимая галстука, стал отрезать от него лоскут за лоскутом. Развязав то, что от него осталось, он бросил обрывок на пол.

— Я не привык, чтобы меня принимали за кого-то другого.

Кэтлин ничего не сделала, чтобы помешать ему уйти.

Антуан шел наугад по запутанному и сложному переплетению старых улиц, из которых состоял этот расположенный на холме старинный квартал. Он шел куда глаза глядят по наклонной мостовой.

Антуан размышлял:

«Как же могло произойти, что мне никогда не приходило в голову мысли о нем? Наверное, у меня все последние дни и в самом деле был помутнен рассудок…»

Он шел очень долго, низко опустив руки, и в голове у него не было никаких мыслей. Потом он снова задумался.

«Я никогда ни у одной женщины не спрашивал о ее прошлом. Но ведь прошлое есть у каждого. Какой же вывод?»

Ответа на этот вопрос Антуан не находил. Он продолжал спускаться по склону холма. Одна темная улочка сменяла другую.

Сам того не сознавая, он поднес руку к своему воротничку, к тому месту, где должен был бы находиться узел галстука. Он почувствовал в себе желчь, горькую обиду и ярость, которая не находила выхода.

Он подумал еще:

«Она рассказывала мне обо всем… о родителях… о доме, где она жила, когда была ребенком… о саде… о монастыре… о старой горничной. А о нем, о нем… никогда, ничего… Как если бы это не имело никакого значения… как если бы этого никогда не было…»

Антуан сжал свои опасные кулаки. Он остановился и, не отдавая себе отчета, громко сказал:

— Дрянь.

Звонко прозвучавшее слово, настолько сильно удивило его, что он обернулся, чтобы увидеть, кто это сзади него произнес его.

Потом он понял, что сказал его сам, что это оскорбление относилось к Кэтлин, и у него возникло желание откусить себе язык. Зеленые глаза, блестящие зеленые глаза… Шея Кэтлин, нежная, длинная, белая… а он… он…

«А я, разве я вел с ней разговоры об Анн? — подумал Антуан, начиная сердиться на самого себя. — Права она, а не я… Мертвых не нужно трогать… таких мертвых, как эти».

Антуан снова двинулся в путь. Он знал, что настоящая правда была в этих последних мыслях. Обычно это чувство возвращало ему спокойствие.

Спуск прекратился. Антуан оказался на пустыре по соседству с торговым портом.

Сломанные вагоны… Неисправные машины, груды железного лома, древесина…

Антуан вспомнил, что он часто тут спал, в самом начале, когда у него не было работы и когда он ходил в лохмотьях. Он потрогал тыльной стороной руки богатую материю, в которую он был одет. Он испытал яростное желание сорвать с себя одежду, которую так нетерпеливо дожидался и которой так гордился.

— Без этого костюма не было бы этого чертово-го галстука, и эта глупая Мария не стала бы ничего говорить, и я не оказался бы снова в дурацком положении, — снова проворчал Антуан, не замечая, что он опять стал думать вслух.

Он тяжело опустился на один из вскрытых ящиков. Ночь была светлая. Можно было различить металлические корпуса подъемных кранов в торговом порту. Было видно, как течет река.

«А вообще, мне на все наплевать… Скоро меня уже здесь не будет», — подумал Антуан.

Он встал и начал медленно подниматься по улочкам, по которым только что спускался. Он шел к Кэтлин.

Он почувствовал, что она в нерешительности стояла за дверью, и тихонько произнес ее имя. Увидев Антуана, она задрожала.

— Я даже уже не смела надеяться, — сказала она. — Я так боялась, так боялась…

Кэтлин лихорадочно обвила свои руки вокруг шеи Антуана. У него было такое ощущение, что вся ее сила держалась в углублении этих маленьких и холодных ладоней.

— Почему, Антуан, ну почему? — простонала Кэтлин.

— Молчи, — сказал очень тихо Антуан. — Не будем больше говорить об этом. Никогда… Клянусь тебе. Никогда.

На следующий день, к концу дня, они встретились на Торговой площади, около ступенек, ведущих к Тежу, чтобы пойти пообедать в популярном ресторане, находившемся на противоположном берегу. Ожидая паром, который обеспечивал сообщение между двумя берегами, Кэтлин быстро сунула ключ в руку Антуана.

— Я его заказала, чтобы ты мог войти, когда захочешь, в любое время суток, — сказала она, — даже ночью, поздно ночью, как вчера. Я боюсь открывать.

Антуан согрел металл в своей ладони. Этот знак доверия, знак полной зависимости доставил ему огромное удовольствие.

Но когда он положил ключ Кэтлин себе в карман, он вспомнил о другом ключе, который он пронес через смертельные опасности, ключ от квартиры, которая была у него в Лондоне. Он согнул голову, как под тяжестью неискупимой вины. Не перед Анн, а перед Кэтлин.

«Если бы она знала, она должна была бы расцарапать мне этим ключом лицо», — подумал Антуан.

Он бросил на Кэтлин быстрый взгляд.

«Она счастлива, она считает, что это у меня впервые, — мелькнуло у него в голове. — Вот злосчастие-то…»

Антуан вспомнил, как он страдал вчера, и сразу же испытал совсем иное чувство. Горькая усмешка показалась на его губах. Он подумал: «Каждый в свою очередь. Вчера я вел себя, как простофиля… И наверное, сколько раз до этого».

Подошел паром, высадил пассажиров, прибывших с другого берега, посадил пассажиров с Торговой площади и стал медленно пересекать Тежу.

. — Ты, значит, отсюда отправишься в Венесуэлу? — спросила Кэтлин.

— Нет, это немного ниже по течению, — сказал Антуан. — Там, где стоят на якоре торговые суда.

— И скоро?

— Думаю, дней через пятнадцать — двадцать. Все будет зависеть от фрахта.

Противоположный берег приближался, но Кэтлин продолжала смотреть на воду.

— А как ты смотришь на мой отъезд? — спросил Антуан.

— Ты знаешь, Антуан, — сказала Кэтлин, слегка покачивая своей гибкой шеей, — знаешь, я так сильно тебя люблю, что страдание ради тебя меня не пугает.

И добавила тихо-тихо:

— Это вот если тебе плохо, то тогда я становлюсь сумасшедшей.

Последние слова Антуан не услышал. К нему пришла мысль, которая отвлекла его внимание.

«Нет, меня она никогда бы не убила из-за любви», — мелькнуло у него в голове.

Паром коснулся берега прежде, чем Антуан успел задуматься над значимостью своего открытия. На самом же деле он боялся его. Он пытался не Дать ему всплыть на поверхность.

Движение в ресторане помогло ему. Это было просторное, высокое здание, все в стекле, ярко освещенное, и на каждом этаже там подавали моллюсков, раков, рыбу. Цены в этом заведении были низкие, и люди скромного достатка ходили туда толпой: грузчики, моряки торгового флота, рыбаки, механики, лоцманы, писари и таможенники из порта. Постоянный стук подошв по каменным ступенькам лестниц, звяканье посуды и стаканов, раскаты голосов, наполнявших здание, вырастали в сильный и приятный шум. Официантки были миловидные и веселые.

Антуан и Кэтлин нашли на последнем этаже стол, придвинутый к большому открытому окну. Там они были окружены гудением человеческой массы, ветра и шумом реки. Их глаза встретились, неся навстречу друг другу один и тот же блеск, подавая один и тот же сигнал благодарности. Они вновь чувствовали себя избранными судьбой для чудесного сообщничества и для любви, находящейся по ту сторону всех любовей.

Необитаемый остров…

— Ты первый настоящий шанс, который у меня есть в жизни… единственный, — сказал Антуан.

— Я только что вдруг вспомнила, — прошептала Кэтлин, — то, что повторяет всегда Мария: когда человек был один раз счастлив, то он уже не осмеливается больше ничего просить у неба.

— О! Мария, она святая, — сказал Антуан, улыбаясь.

— Я и в самом деле так считаю, — сказала Кэтлин без улыбки.

Мясо морских животных было свежее и изысканное. У вина был хороший букет. Между столами ходили продавцы цветов. Лампы, освещавшие реку, казалось, снова и снова загорались одна от другой, до бесконечности.

Антуан тихо просвистел первые такты солдатского африканского марша. Кэтлин немного прижалась к нему.

— Какой ты здоровый, — прошептала она.

Продававший розы мальчик подошел к Антуану и сунул ему свой букет почти в лицо:

— Для тежуйских жениха и невесты, — сказал он.

Мальчик был бос, одет в лохмотья, с наглыми и ласковыми глазами.

«Он похож на Янки», — подумал Антуан и купил у него цветы. Потом он пододвинул букет на колени Кэтлин, небрежно, почти даже грубо, потому что, покупая его, он не думал о Кэтлин и потому, что находил этот жест смешным. Но Кэтлин, которая этого не знала, подумала просто, что Антуан дарит цветы в первый раз в своей жизни. Ее лицо осветилось наивной радостью.

Кэтлин прошептала:

— Они чудесны. Спасибо, Антуан, спасибо, дорогой.

Антуану стало немного стыдно.

— Я хочу прямо сейчас прикрепить один из них себе на платье, — воскликнула Кэтлин.

Она попросила у одной из официанток булавку. Та захотела ей помочь.

— Нет, нет, — с живостью сказала Кэтлин. — Сделай это ты, Антуан, я тебя прошу, а если ты меня уколешь, то тем лучше.

Антуан, смущаясь, неловко закрепил розу на блузке Кэтлин, но ему было приятно слышать ее смех, касаться ее чудесной шеи.

Когда он закончил, Кэтлин очень быстро и страстно поцеловала его. Из-за этого роза немного накренилась, Кэтлин вернула ее на место инстинктивным жестом.

Это последнее движение, своей легкостью, своим изяществом, своим непроизвольным умением напомнило Антуану то, как Кэтлин завязала ему галстук. Цветок, поправленный ею, казался другим цветком. Горечь, источника которой он еще не знал, проникла в сердце Антуана.

«Они впитывают все это в своем кругу с самого рождения», — подумал он и сказал без какой-либо задней мысли:

— Я уверен, что твой муж в этом разбирался лучше, чем я.

Как только Антуан сказал это, он ощутил глубокую тишину, — несмотря на продолжающиеся шумы, — которая возникла в зале.

— Антуан! Антуан! — прошептала Кэтлин.

На обычной бледности ее лица вдруг возникла совсем другая бледность.

Антуан понял, что она пыталась напомнить ему клятву, которую он дал ей накануне. Но все было Унесено шумом, который теперь, после тишины, наполнил своей яростью виски Антуана.

— Ведь ты же не будешь утверждать, что он никогда не дарил тебе цветы?

Кэтлин смотрела на Антуана, не моргая, как под каким-то гипнозом, исходящим от его лица, искаженного вдруг ненавистью и несказанным страданием.

— А! Вот видишь, ты ничего не говоришь! — прогремел Антуан.

Он сделал резкое движение к розе, которая расцвела у шеи Кэтлин. Она откинулась назад. Рука Антуана снова упала.

— Если ты правда этого хочешь… — прошептала Кэтлин, сделав едва уловимый жест, чтобы избавиться от розы.

Антуан опустил голову, и его взгляд устремился на огни, обрамлявшие Тежу.

Время шло. Кэтлин, у которой задрожали руки, засунула их в цветы. Они были нежными и влажными.

— Прямо живой кустарник, — произнесла Кэтлин вполголоса.

Антуан медленно повернулся. Он словно искал все время какого-то предлога.

— У тебя были в саду цветы, да? — спросил он.

— Ты же прекрасно знаешь, что у моих родителей, — сказала Кэтлин, — когда я была…

— Нет! — отрезал Антуан. — Не у твоих родителей. Потом?

Кэтлин молчала. Антуан спросил:

— Так что? Это тоже секрет?

Она рассматривала резкий рельеф челюсти, которая приближалась к ее лицу, и с отчаянием, лишившем ее голос каких бы то ни было модуляций, ответила:

— У меня был сад… летом… на берегу моря.

Антуан надолго задержал свое дыхание, потом, когда он выдыхал воздух, Кэтлин услышала его шепот:

— А недалеко были прибрежные скалы.

— Прибрежные скалы… — повторила Кэтлин.

— Да… Прибрежные скалы, откуда он упал, потому что ты его слишком любила, — прогремел Антуан.

Ему хотелось встать и прокричать все, что ему пришло внезапно на ум. Но он и так уже говорил слишком громко и на них уже смотрели люди. Тогда он сжал зубы, и в его приглушенных словах послышалась еще более отчетливая интонация жестокости и отчаяния.

— Так ты все-таки расскажи, девочка моя, расскажи. Нельзя же носить это в своей крови до скончания света. Ты что, страдала из-за него, раз пошла на такое? Или чересчур любила его?

Официантка подала кофе.

Антуан замолчал, и это его вынужденное молчание только подстегнуло его ярость. Он наклонился к Кэтлин так близко, что она почувствовала колебание воздуха вокруг его высохших губ.

— Ну что, молчишь, да? — снова начал Антуан. — Конечно, это намного легче. Людей так легко обмануть… Но только не меня, нет! Уж я-то знаю, как нужно любить, чтобы стать убийцей. Да и к тому же что я, это все пустяки… Я же зверь! У меня вес еще тот. И у меня была привычка. Я был обучен убивать. Но ты… ты! Как же ты его любила, а?

С определенного момента Кэтлин перестала понимать, что говорит Антуан. Она его даже не слышала. Она ничего не чувствовала и не могла сосредоточиться.

Ее волновала только одна проблема: куда положить розы, которые загромождали ей колени.

Наконец ей удалось понять, что она может положить их на стол.

И тогда она пошла прямо, не оглядываясь, на лестницу, пошла слишком прямо.

Внизу она не заметила инспектора Льюиса. А между тем он даже и не попытался спрятаться. Он поприветствовал ее и несколько раз улыбнулся.

Роскошные витрины, банки, обменные пункты и офисы судовых компаний — все помещалось на своего рода шахматной доске, составленной из узких улиц, которые пересекались под прямым углом между Торговой площадью и площадью Росио.

Грузопассажирская Карибская компания прицепилась к этому кварталу как бы обманом. Из всех ее окон только одно, да и то угловое, выходило на этот квартал. Если уже быть во всем точным, она располагалась в ветхом облезлом доме розового цвета уже не на ровной земле, а на склоне одного из северных холмов, где население было довольно бедным.

Помещение, видимо, состояло из нескольких комнат, но открыта была только одна, угловая.

Пыльная, жаркая и влажная, не получавшая никогда притока воздуха, пахнувшая плесенью и маслом, оклеенная уже давно выцветшими обоями, на которых висели какие-то обрывки рекламных плакатов, связанных с судоходством, она содержала позади стойки из трухлявого дерева и ржавого окошка все службы компании. Мужчина с тяжелым взглядом и желчным цветом лица с седыми волосами и иссиня-черной, блестящей щетиной на щеках один обеспечивал всю работу компании: как директор и как секретарь, как кассир и курьер одновременно.

Звали его Порфириу Рохас, и раньше он плавал на судах дальнего плавания. По его словам, ему запретили плавать из-за болезни сердца. Но в сомнительных портовых кабачках, которые он любил посещать, поговаривали о других причинах.

После ухода Кэтлин Антуан еще долго сидел в ресторане, а когда, наконец, вышел из него, то испытал потребность увидеть во что бы то ни стало именно этого человека.

Антуан нашел Рохаса в глубине одной почти пустой таверны, в одной рубашке, без пиджака, играющего с хозяином в карты.

— Тонио, мой дорогой Тонио! — воскликнул Порфириу Рохас с искренним удовольствием.

Люди его темперамента всегда любили Антуана, потому что он казался им живущим где-то на обочине общества, как и они сами, но только он казался им более надежным.

— Что Тонио, пришел сыграть с нами партию? — продолжал Рохас, не вынимая изо рта длинную гаванскую сигару, которую он осторожно держал в равновесии между двумя золотыми зубами.

— Я пришел узнать: как обстоят дела с этим твоим паршивым пароходом? — спросил Антуан.

Рохас с криком «козырь» открыл свою карту и забрал взятку.

И только после этого сказал Антуану:

— Три дня назад вышел из Гуайры.

— А потом? — спросил Антуан.

— Козырь… — сказал Рохас. — Дальше? Откуда я могу знать! На моем трансатлантическом пароходе радиопередатчика нет. Новости получаем из портов.

Антуан выругался.

— А ты что, спешишь? — спросил Рохас.

— Осточертела мне эта страна, — сказал Антуан.

Порфириу Рохас вынул изо рта сигару и посмотрел на Антуана, как-то по особенному прищурив свои толстые веки.

— Нет, не спешу, — сказал Антуан, — просто мне надоело.

Порфириу Рохас засунул обратно свою сигару между золотыми зубами.

— А мне каково… — вздохнул он. — Козырь…

Хозяин проиграл. Он угостил всех присутствующих. Антуан тоже всех угостил. Потом он проводил Порфириу Рохаса до другой таверны. А потом еще до одной.

Он выпил больше, чем когда-либо прежде, и, устав сопротивляться алкоголю, лег спать на плохом матрасе, расположенном тут же, на полу, в своем новом костюме.

Утром Антуан прошел с Порфириу до его бюро.

Порфириу пролистал свою почту, состоявшую в основном из проспектов.

— О пароходе ничего нет? — спросил Антуан.

— Ничего, — ответил Рохас.

Антуан подошел к окну, посмотрел на часть городского ландшафта, простиравшуюся перед ним. Весь этот город был теперь ему заказан. Каждый изгиб улицы напоминал ему об этой женщине, такой красивой, такой хрупкой и такой нежной, и о том, что она до такой степени любила другого мужчину, что нашла в этой любви достаточно силы и жестокости, чтобы убить.

— Думаю, я еще немного задержусь у тебя, — сказал Антуан.

Кабинет Порфириу был единственным местом, которое он мог теперь переносить, а Порфириу — единственным человеком, на которого он мог смотреть. Они принадлежали путешествию.

— Будь, как у себя дома… В одиннадцать часов обычно приносят абсент, — сказал Порфириу.

Они вместе пошли обедать в ресторан, вместе вернулись в бюро Карибского пароходного общества. И ночь их прошла так же, как и предыдущая.

Если они о чем-то разговаривали, то только о кораблях.

Антуан работал на пароходах помощником кочегара, кочегаром, юнгой. Порфириу часто плавал в португальские колонии в Африке и до Макао в Китайском море, причем на самых необычных пароходах.

Так прошло несколько дней.

В один прекрасный день Порфириу получил телеграмму.

— Пароход сейчас в Танжере, — сказал он Антуану. — На якорь в Тежу он встанет этак через недельку или дней через десять.

— Это долго, — проворчал Антуан.

— Все равно нужно пойти отметить это событие, — сказал Порфириу.

Он прихватил с собой девицу, попавшуюся им на улице. Она была немолодая, толстая и пассивная.

Под конец их трапезы Порфириу стал гладить ее под юбкой. Он тяжело дышал, и его губы оттопыривались над золотыми зубами.

— Знаешь, Тонио, а ведь хорошо быть влюбленным, — сказал Порфириу.

Он укусил девицу в шею. Шея у той была короткая, толстая и грязная.

Антуан оттолкнул от себя стул.

— Да ты мне не мешаешь, — сказал ему Порфириу.

Антуан вышел на улицу.

Вернувшись к себе домой — а он жил в меблированной комнате, — Антуан принялся рассматривать стены, как будто видел их в первый раз.

«Здесь явно не хватает облицовочной плитки», — подумал он, усмехнувшись. Но ему не удалось возбудить в себе чувство ненависти, как ему хотелось бы. С тех пор как он покинул Порфириу, он думал о прелестной шее Кэтлин и испытывал сильную тягу к чистоте, к свежести.

Он выпил целый кувшин воды, помылся, сменил белье и собирался было улечься в постель, но почувствовал, что вместо сна он найдет в постели только муки. Тогда он надел свою рабочую одежду и вышел из дома. Он оказался около дома, где жила Кэтлин, и с изумлением остановился. Он оценил силу испытываемого им влечения и безграничность собственной слабости.

«Я просто тряпка», — подумал Антуан.

Он заставил себя медленно сделать еще несколько шагов, потом развернулся на каблуках. Он преодолел себя, он был свободен.

В этот момент ему показалось, что он ощутил легкое движение позади себя. Он повернулся на сто восемьдесят градусов и различил человеческую тень, отделившуюся на миг от темной дыры, каковой казался подъезд дома Кэтлин.

Одним движением Антуан настиг того, кто прятался, и схватил его за плечи. И сразу же понял, что имеет дело с ребенком. Потом он услышал голос Янки Жозе, шептавшего:

— Так это ты, Тонио, так это ты…

Первое, что почувствовал Антуан, был стыд от того, что его поймали на месте преступления. Теперь Кэтлин узнает… Она будет думать, что он вот так каждую ночь бродил под ее окнами… Как идиот, как какой-нибудь бедолага, как…

— Что ты тут делаешь? — прошептал Антуан яростно, изо всех сил сжимая плечи ребенка.

— Мне больно, — сказал Жозе.

Он крутился, как мог, чтобы вырваться из рук Антуана, но этого у него никак не получалось.

— Силенок маловато, маленький гаденыш, — прогремел Антуан. — Я тебя научу, как подстерегать меня… выслеживать меня.

Он перестал трясти Жозе. Слово направило его мысли в другом направлении. Жозе кого-то выслеживал на подступах к дому. Кого? Это мог быть только он, Антуан. Но зачем? Там с Кэтлин мужчина.

— Я сейчас тебе объясню, — прошептал Жозе. — Вчера вечером, возвращаясь от нас домой, госпожа Кэтлин увидела мужчину, который здесь расхаживал. Сегодня утром и днем он опять приходил. Она испугалась. Тебя не было… Она попросила меня…

— Когда хорошо платят, надо придумывать что-нибудь получше, — усмехнулся Антуан. — Мужчина не снаружи, он внутри. Со мной это уже не в первый раз.

Он поднял Жозе и проворчал:

— Я потом с тобой рассчитаюсь.

Он бросил мальчишку, как мешок, на мостовую и ринулся в дом.

Он знал, что у него в кармане лежит ключ Кэтлин.

Антуан так быстро вбежал в комнату Кэтлин, что та не успела даже подняться с постели.

Он застал ее приподнявшейся над подушками. На лице у нее застыло паническое выражение, а рядом с ней лежала книга, которая только что выпала у нее из рук. Он сразу увидел все это и понял, что нет никаких оснований предполагать, будто она собиралась его обманывать: Кэтлин была одна.

Он прикусил до крови губу, чтобы вновь овладеть собой.

— Дорогой мой… Антуан… какое у тебя лицо… — прошептала Кэтлин.

Он провел тыльной стороной ладони по своему залитому потом лицу.

Хлопнула входная дверь, и Антуан как-то не очень отчетливо вспомнил, что он ее не закрыл. У Кэтлин снова появилось выражение паники на лице.

Но это был всего лишь Янки Жозе.

— Ладно, — буркнул Антуан. — Все цело, ничего не сломано. Можешь идти.

Жозе посмотрел на Кэтлин, и Антуан с горькой яростью подумал, что мальчик теперь будет слушаться ее, а не его.

— Иди спать, мой маленький, — сказала нежно Кэтлин. — Теперь Антуан здесь.

Антуан дождался, пока Жозе уйдет, а потом проворчал:

— Да, я здесь и я хочу знать, что тут происходит.

Он уже и думать забыл, что навсегда выбросил Кэтлин из своей жизни. Лицо молодой женщины снова исказил ужас. Она очень быстро произнесла:

— Он все время ходит возле дома, расспрашивает соседей, подстерегает меня.

— Он? Кто это он? — грубо спросил Антуан.

— Льюис… Инспектор… Льюис, из Скотланд Ярда.

— Ты уверена? — снова спросил Антуан.

Но на этот раз на лице его было более внимательное выражение.

— Я слишком хорошо его знаю, — сказала Кэтлин. — Это он проводил расследование… расследование о…

Кэтлин на секунду замолчала и добавила гораздо более тихим голосом:

— Ты знаешь…

Эта ее нерешительность способствовала тому, что к Антуану снова вернулась его мучительная озабоченность, его боль снова заполнила все его сознание, перекрыла собой все, что не относилось к ней.

— Ты все дрожишь из-за каких-то призраков, — крикнул он с новым ожесточением. — Против тебя ничего нет. Ни единого доказательства! Они разрешили тебе уехать! Разве не так? Чего тебе еще нужно?

Антуан понизил голос, потому что он собрался говорить о своем страдании, а ему каждый раз не хватало дыхания.

— А ты хочешь знать, что с тобой происходит на самом деле? — продолжал он. — Все дело состоит в том, что твой инспектор приехал сюда совсем по другому поводу, но у тебя в голове только твой муж… Он… Он… всегда он.

— Антуан, Антуан, я тебя умоляю, дорогой, любовь моя, я тебя умоляю… если бы ты знал… как я думала о тебе одном, как я звала тебя… — простонала Кэтлин.

— Ну конечно… ты боишься… из-за него… И тебе нужен я, чтобы найти хоть какое-то утешение от мыслей о нем, — крикнул Антуан. — Как несчастный, ничего собой не представляющий дублер, чтобы просто провести время.

Кэтлин снова упала на подушки и вжалась в них затылком, словно пытаясь вырыть там себе убежище.

— Ну вот, я попал в точку, я вижу это, то-то же, — сказал Антуан.

Он хотел усмехнуться, но в горле у него пересохло и оттуда вылетело только что-то вроде хриплого вздоха. А его глаза давили на Кэтлин, требовали, вынуждали к ответу.

Она отлично чувствовала, что возражать было бесполезно и что все, что бы она ни сказала, он исказит, отбросит, повернет против нее. Но эти глаза… эти глаза…

Она заставила себя говорить как можно спокойнее, ровно, чтобы попытаться вернуть Антуана к логическому мышлению.

— А ты не думаешь, — спросила она нежно, — что все то, что ты мне сейчас говоришь, я могу сказать тебе? И страдать от этого. Но я верю… Я верю тебе…

— Естественно… очень все просто… — воскликнул Антуан, и ему наконец удалось усмехнуться. — У меня нет тайны. Я говорю все как есть, я ничего не скрываю. По поводу моей истории зубоскалили все, кто только мог. Газеты! Процесс! Знаменитость!

На его лице появилась и застыла долгая, прямо нескончаемая усмешка, и он приблизился к изголовью Кэтлин. Там его усмешка вдруг исчезла, и он прошептал:

— Ты веришь? Конечно. Ты теперь отлично знаешь, что мне наплевать на нее. Мне наплевать на то, что я ее любил, и мне наплевать на любовь…

Крик Кэтлин, подавленный, но идущий из самой глубины ее души, остановил Антуана.

— Нет… нет… не надо так говорить, а то придется пожалеть… — пролепетала она.

Антуан еще сильнее приблизил свое лицо к лицу Кэтлин и ответил:

— Мне наплевать на это, понимаешь… У меня это не так, как у тебя! Ты опять думаешь о тех прибрежных скалах? Ты жалеешь о нем? Тебе его не хватает…

— Ты сумасшедший, — крикнула Кэтлин.

Одновременно она обвила шею Антуана руками и притянула ее с такой поразительной силой, что он оказался увлеченным на кровать рядом с ней. После этого она отпустила его. Это усилие почти полностью обнажило Кэтлин.

Через ткань ночной рубашки Антуан различал ее тело, с тонкими линиями, сделанное из такой нежной, хрупкой материи, что в первые мгновения оно всегда вызывало у него совершенно чистое, почти религиозное чувство. Он вспомнил вдруг девицу, приведенную Порфириу Рохасом, и испытал к телу Кэтлин благодарность, от которой менялась вся картина мира.

«Да, я сумасшедший… пачкать это… Это, чего я совершенно недостоин», — подумалось Антуану.

Когда он посмотрел на Кэтлин, ее лицо тоже преобразилось.

Она слегка склонила голову к Антуану, и у нее на шее обозначился тот изгиб, который так сильно любил Антуан. «Как лебедь», — подумал он уже в который раз.

Он потянулся ртом вперед, чтобы поцеловать ее, и, делая это, снова увидел рот Порфириу на шее проститутки и выражение, которое принял этот рот.

Все мужчины любят целовать женщину в это место, особенно когда она сложена, как Кэтлин. Сколько раз другой…

Он незаметно поднял голову, чтобы не потревожить Кэтлин. Она ждала с закрытыми глазами, а в уголках ее век и ее губ начинала светиться загадочная и тайная улыбка.

— Вот то, что я хотел знать, — сказал спокойно Антуан, в то время как его терзала боль, не оставлявшая в покое ни единой его клетки. — Неплохо я сыграл.

Что… ты не… что ты хочешь? — спросила Кэтлин.

Я хотел просто понять, вот и все, — сказал Антуан. — Понять, какой ты была, когда его губы касались твоей шеи. Знаешь, это красиво смотрится. (Он сохранял власть над собой. Голос его звучал все сильнее и выразительнее.) — А потом он переходил к губам или, может быть, сначала к груди? А потом он клал тебе руку под голову или брал тебя за плечи? Как я? Только с ним все шло без перерыва… Большая игра? Сразу же? Все время? Скажи мне. Чтобы я научился. Чтобы ты получила то же удовольствие. То же порочное наслаждение.

Вопросы эти Антуан разъединял паузами, беззвучными, фальшивыми смешками, ужасными гримасами.

И он продолжал, продолжал свою сексуальную инквизицию, плывя все дальше и дальше в потоке все более откровенной речи вплоть до того момента, когда он исчерпал свой запас неприличных образов. И тогда, видя, что Кэтлин упорно молчит, он схватил ее за руки и закричал:

— Ты будешь говорить! Или ты так боишься меня, что не смеешь признаться? Но пойми, что чем меньше ты говоришь, тем больше я вижу, что ты любила только его. Но только я хочу, чтобы ты это сказала.

В этот момент лицо Кэтлин, искажаемое противоречивыми чувствами, приняло необычно решительное, твердое выражение. Антуан понял, что сейчас она заговорит. И он сказал:

— Слишком поздно… Замолчи. Мне наплевать на твое вранье.

Антуану было очень холодно. Его пронизывало до мозга костей страхом, который он не мог сравнить ни с каким другим страхом. Это был страх знания.

«Я иду на попятный… тряпка… я тряпка», — думал Антуан.

Но он не испытывал по отношению к себе ни ярости, ни стыда. Только ужасную жалость.

Из-за этой жалости к себе он жалостливо посмотрел на Кэтлин и заметил, что губы у нее стали пепельного цвета, что во взгляде застыло тупое выражение и что она дрожит.

Неуверенной рукой он прикрыл глаза Кэтлин. Когда он почувствовал, что она опустила веки, он начал гладить ей волосы. Его пальцы немного дрожали, и их легкие колебания отражались во всем теле Кэтлин.

«Как он страдает… как он страдает… — думала она с отчаянием. — И я не могу ничем ему помочь… он мне ни за что не поверит. Если бы он только знал, Боже мой, если бы он только знал…»

В голове у нее было пусто, и Кэтлин была связана с миром только через ласку в своих волосах. Она пришла в себя, движимая всесильным внутренним порывом. «Я люблю его, — подумала она. — Ну почему нельзя быть счастливым?»

Тут у Кэтлин возникла мысль — она часто посещала ее, но не с такой убедительностью, — что сначала она должна заплатить за свое преступление. И это ее успокоило. Когда она достаточно настрадается, то, может быть, тогда…

Вот уже Антуан не так сердится на нее. Он остается… Его рука больше не дрожит. Она тяжелая, эта рука, добрая. Какой кругом царит покой, когда Антуан похож на себя…

Кэтлин чувствовала себя усталой сверх всякой меры. Каждая фибра, волокно, каждая клетка стремилась к отдыху. И она заснула.

Антуан увидел, что Кэтлин спит, только тогда, когда его рука затекла. Затаив дыхание, он высвободил ее. Кэтлин не шевельнулась.

Ее утомленное лицо с заострившимися чертами было умыто сном и было таким ясным, таким ясным…

На лице Антуана витало нечто вроде смутного отражения этой чистоты. Он наклонился над Кэтлин и вздрогнул. В уголках ее глаз блестели две маленькие слезинки. Она плакала во сне. Чтобы приблизить свое лицо ближе к ней, не разбудив Кэтлин, Антуан сполз на колени и положил свою голову на подушку. Одновременно он говорил.

— Не плачь, красавица моя, не плачь, мой маленький ребенок, — говорил Антуан. — Это для меня слишком жестокое наказание. Я не хочу. Я тебя так сильно люблю… Я желаю тебе всего самого хорошего, что только есть на свете. Не плачь.

Слез на ресницах Кэтлин больше не было.

— Ты меня слышишь… ты этого не знаешь, но ты меня слышишь, — говорил Антуан. — Слушай, слушай меня. Ты здесь, я тебя знаю, я оказался нужен тебе… и только это имеет значение. И нужно было много всего, чтобы это стало возможным. Я понимаю… Я понимаю… Но у меня много любви… Она слишком сильна. Есть много места, чтобы получить удары. А я не могу. Нужно, чтобы я давал сдачи. А если я сделал тебе больно, то мне еще больнее, чем тебе, и я люблю тебя еще больше.

Губы Кэтлин были приоткрыты, и ее дыхание было теплым, ровным и легким.

— И я с этим ничего не могу сделать, у меня нет воспитания, — говорил Антуан. — Когда мне плохо, я не в состоянии выбирать слова… Для мягкого обхождения я сколько не ищу, у меня больше ничего нет. Меня этому не научили. Но ты-то, ты ведь все знаешь, ты понимаешь, ты угадываешь. Это невозможно, чтобы ты не знала… Я тебя люблю!

Антуан заговорил громче, Кэтлин начала медленно открывать глаза. Но не успела она открыть их полностью, как Антуан уже был на ногах.

— Ты меня любишь? — тихо спросила Кэтлин.

Взгляд Кэтлин, движение ее губ располагались где-то в пространстве, которое разделяет мечты и реальность. Это продолжалось слишком недолго, чтобы это можно было назвать моментом. Но вместе с тем этого было достаточно, чтобы в ее еще затуманенных глазах появился какой-то неясный призыв, а изгиб рта стал вновь плотским. У него перед глазами опять была живая женщина.

И что бы ни делал Антуан, он не мог остановить возвращение к жизни. И у него в голове тут же появилась мысль, что — может быть, скорее всего, конечно же — Кэтлин насчитывала в своей жизни не одно чудесное пробуждение рядом с тем, другим. И что — может быть, скорее всего, конечно же — в своем полусознании она еще и сейчас искала именно того мужчину.

Антуан положил свою руку на глаза Кэтлин.

— Спи, для тебя, для меня, для счастья, для несчастья… спи, — попросил Антуан.

Кэтлин опять заснула.

Она не услышала, как немного позже Антуан ушел.

Антуан вышел из дома.

Перед подъездом стоял мужчина, казалось, он кого-то ждал. Огонек сигареты слабо освещал нижнюю часть его лица. Антуан узнал запах табака.

— Англичанин? — спросил он, приблизившись к мужчине.

— Мое имя Роберт Льюис… инспектор Льюис, — сказал тот.

Антуан на мгновение задумался.

— Значит, это правда? — прошептал он.

— Я с удовольствием вижу, что миссис Динвер рассказала вам обо мне… Превосходно, превосходно, — сказал инспектор.

Он потер руки, и огонек сигареты высветил его добродушную улыбку.

Антуан поразмышлял еще немного.

— И что?

— Ничего, — сказал инспектор Льюис. — Раз вы уходите сейчас от нее, то миссис Динвер, значит, будет у себя дома, и у меня не будет шанса встретить ее этой ночью. Я возвращаюсь. Спокойной ночи, месье Рубье.

— Вы знаете и мое имя, — сказал Антуан.

— Просто так было нужно, — сказал инспектор Льюис.

Антуан снова задумался, и на этот раз пауза продлилась еще дольше. Наконец он сказал:

— Я думаю, что я сейчас отправлю вас в больницу.

— Нет, — сказал, не меняя голоса, инспектор Льюис. — Не думаю. В Ярде, на чемпионате по дзюдо, я получил черный пояс. Спокойной ночи, месье Рубье.

Инспектор сделал несколько шагов. Антуан не шевельнулся. Льюис остановился.

— Если у вас возникнет желание встретиться со мной, — сказал он, — то перед обедом я всегда бываю в английском баре напротив маленького вокзала, откуда уходят поезда на Эсторил. Знаете, да? Место весьма приличное, уверяю вас. Заходите при случае выпить настоящего шотландского виски.

Антуан продолжал стоять все на том же месте. Он ничего не понимал.

Он сказал:

— Я не пью с полицейскими.

Бар «У Джорджа» был достаточно точной копией британских таверн: деревянная обшивка, бочки с портвейном, хорошие кожаные кресла, гравюры с изображением сцен охоты и — то, чего не было в Англии после войны, — на выбор любые напитки.

Инспектор Льюис по привычке пришел в полдень и сдержанно поприветствовал нескольких мужчин, большей частью пожилых, с приятными манерами, одетых в твид, как это бывает в клубах «Пэлл Мэлл». Инспектор сел на табурет, заказал шотландского виски и бутылку содовой, смешал то и другое, и, предвкушая удовольствие, потер руки.

Он пил спокойно, размеренно. Казалось, никакая забота не нарушала его скромную радость, но каждый раз, когда дверь открывалась, в его добродушных глазах вдруг появлялся пронзительный и жесткий блеск, и он, не поднимая головы, устремлял свой проворный взгляд в направлении входа.

Инспектор Льюис занимался приготовлением второй порции виски с содовой, когда вошел Антуан.

— Официант, — сказал инспектор Льюис, — спросите от моего имени у месье, что он хотел бы выпить?

Антуан, который нерешительно всматривался в лица, услышал эти слова и направился к стойке.

— Я ничего не пью, — сказал он.

— Вы предпочитаете не пить, а говорить? Но ведь одно другому не мешает, — любезно сказал Льюис.

Он отошел со своим стаканом от стойки и повел Антуана в глубь зала, где никого не было. Там он предложил ему сесть в кресло, а сам сел с другой стороны бочки портвейна, которая служила столом.

— Это и в самом деле приличный уголок, — со вздохом удовлетворения сказал Льюис.

Он сложил ладони вместе.

— Я был в этом уверен, — сказал Антуан.

Инспектор рассматривал его с учтивым любопытством.

— Мне не удалось как следует разглядеть вас этой ночью, — продолжал Антуан. — Но я был прямо уверен, что вы принадлежите к тому типу людей, которые все время потирают руки, глядя на несчастья других.

— Хе! Хе! В этом есть своя правда, — сказал инспектор Льюис. — Нужно, правда, только, чтобы несчастье было не без трудностей, не без сложностей и чтобы оно заставляло работать ум.

Он собрался было потереть руки, но опомнился и смущенно прошептал:

— Извините меня, я уверен, что это действует вам на нервы.

— Немного, — сказал Антуан.

Он поскреб край бочки, на которую облокотился и продолжил:

— Вы принадлежите к тому типу людей, которых несчастье… как мое… в Лондоне, не интересует.

— Очень даже интересует, месье Рубье. Очень. Но исключительно из чувства симпатии. На процессе я был на вашей стороне. И я об этом думаю. Такие женщины, какой была ваша жена, — это горе для страны.

Глаза Льюиса перестали улыбаться. Они были искренними и очень жесткими. Антуан почувствовал симпатию к инспектору.

— Вы странный полицейский, — сказал Антуан задумчиво. — Может быть, из-за этого… я не побил вас вчера. Не из-за страха, как вы понимаете.

— Я знаю, — сказал Льюис.

Он заказал третью порцию виски и вздохнул:

— Когда сидишь вместе с кем-то и пьешь один, то чувствуешь себя старым пьяницей. И тогда появляется неприятное ощущение, что ты воруешь у собеседников время. Мне нравится этот разговор о наших характерах… Но вы ведь пришли не для этого?… Миссис Динвер, не правда ли?

Антуан посмотрел на полицейского и ничего не ответил.

Инспектор Льюис слегка отодвинул стакан, который ему только что принесли, и тоже в свою очередь облокотился на бочку. Его голова почти касалась головы Антуана.

Он сказал очень тихо и очень спокойно:

— Она его убила… вам ведь известно…

В моменты опасности Антуан умел держать себя в руках и нервы его не подводили.

— И в правде и в неправде вам, чтобы хорошо работать, нужно заставать людей врасплох, — сказал он.

Он сидел, опершись лицом на правую ладонь, и голос его был как нельзя более естественным. Он чувствовал, что ничего не выдал инспектору.

— Месье Рубье, вы заблуждаетесь, — сказал серьезным тоном Льюис. — Я не лукавлю с вами. У меня просто нет такой возможности. Я думаю в вашем присутствии… Не больше того…

— И что? — спросил Антуан.

— И вот я думаю, что такая женщина, как миссис Динвер, не может… как бы это сказать… привязаться к мужчине… извините меня, к такому, как вы, без того, чтобы… я прошу прощения… здесь не было какой-нибудь подозрительной причины, сообщничества в несчастье… несчастье, которое уже случилось.

Антуан слегка пошевелил левым плечом и сказал:

— Спасибо за мою внешность…

— Хорошее чувство юмора, — сказал Льюис, улыбнувшись.

Его взгляд снова стал серьезным и он продолжил:

— И все же это рассуждение подтверждает другое мое рассуждение. Я не верю, что с Динвером произошел несчастный случай. Мужчина, обладающий хоть какой-то сноровкой, знающий места, не падает со скалы, когда нет никакой осыпи. А на той скале ничего не осыпалось. Скала находится в пределах его владений. И Динвер был отличным спортсменом.

Голова Антуана продолжала покоиться на его руке, но пальцы сжались в кулак. Теперь висок Антуана прижимался к его сжатому кулаку. Глаза инспектора Льюиса скользнули к этой опоре и вернулись к лицу Антуана.

— Профессиональный спортсмен? — спросил тот.

— О, нет! Ну что вы! — воскликнул инспектор Льюис. — У Динвера было приличное состояние, он вращался в высшем обществе и преподавал историю искусства. Но я прошу вашего прощения… Все эти вещи, наверное, вам не интересны…

— А кому они интересны? — резко спросил Антуан, вставая.

На пороге бара он обернулся. Инспектор Льюис тут же прекратил потирать руки.

— Я прошу прощения!.. — крикнул он. — До скорого.

Антуан хлопнул дверью.

Ночь выдалась очень тяжелая. С юга дул горячий, удушливый ветер.

Кэтлин и Антуан перед тем, как возвратиться домой, дошли до Торговой площади и присели на ступеньки, нижние из которых спускались в Тежу. Даже в воде не было никакой прохлады.

Антуан еще не говорил Кэтлин об инспекторе Льюисе. Он никак не мог решить, нужно ли ей это говорить или нет.

«Она разволнуется, потеряет голову, а это как раз на руку полицейскому, — размышлял Антуан. — А при этом нужно бы ее предупредить, что он взялся за нее основательно».

Антуан вспоминал, что с тех пор, как он начал себя осознавать, он всегда помогал людям, находящимся вне закона, мятежным, преследуемым. Эта солидарность была у него в крови. А вот в случае с этой женщиной, беззащитной, неприкаянной, которая сейчас рядом с ним смотрела на омываемые тяжелым лунным светом фасады, грозившая ей опасность придавала его любви к ней какую-то новую форму.

— Подумать только: я ведь даже не видела эту великолепную площадь, когда я пересекала ее в первый раз, — прошептала Кэтлин.

Антуан вспомнил. Она высадилась с пассажирского судна «Лидия». Он отвез ее в «Авениду». И она ему дала один фунт стерлингов.

— Какая я была несчастная тогда! — сказала Кэтлин.

Она взяла Антуана за руку. Он почувствовал себя преисполненным гордости, сочувствия, сил и поклялся себе оградить Кэтлин от всех опасностей.

— Я люблю это место, больше чем какое бы то ни было другое место на свете, — продолжала Кэтлин.

Антуан продолжал вспоминать. Отсюда они отправились вниз по реке, чтобы добраться до маяка. И здесь же сошли, когда возвращались обратно.

— Это так хорошо — иметь возможность включить нашу историю в старую, большую историю!

Она размечталась вслух о прошлом площади, Она много читала в своей жизни и умела очень живо и просто пересказывать прочитанные когда-то книги.

Обычно Антуан слушал ее со страстным желанием побольше узнать и был полон благодарности за то, что она его просвещает. Эти мгновения в их отношениях были одними из лучших. Но на этот раз Кэтлин почувствовала, что Антуан плохо следит за нитью повествования.

— Тебе скучно, дорогой? — спросила она.

— Твой рассказ похож на повторение какого-то урока, — сказал Антуан.

— Урока! — воскликнула она.

— Да, по истории искусства, — сказал Антуан. — Причем урок хорошо знакомого тебе преподавателя.

Намек прозвучал тем ужаснее для Кэтлин, что в нем была истина. Частичная, деформированная, но истина.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Кэтлин.

— У меня на Тежу тоже есть знакомые призраки, — сказал Антуан с усмешкой.

Кэтлин резко встала, потом взмолилась:

— Антуан… ради Бога… замолчи, прошу тебя.

Ее голос дрожал от суеверного ужаса.

Антуан тоже встал.

— Понимаешь, мне уже больше не нужна вечерняя школа, — сказал он.

Идя от Торговой площади к себе домой, Кэтлин старалась держаться середины улицы. Она вздрагивала, замечая какую-нибудь тень, и оборачивалась, словно за ними кто-то гнался. От Антуана ей не было никакой поддержки. Он шел замкнутые мрачный.

Больше всего пугал Кэтлин именно он.

Она успокоилась только на подступах к дому. Здесь царил обычный порядок, все было знакомо. Кэтлин взяла Антуана под руку. Он не сопротивлялся.

Вдруг он почувствовал, что она повисла у него на руке, словно бесчувственный груз. Из подъезда дома Кэтлин вышел мужчина. Лунный свет осветил лицо инспектора Льюиса. Он поприветствовал их, прошел мимо, дошел до конца старой стены и завернул за угол.

Антуану пришлось поддерживать Кэтлин до ее квартиры.

— Я прошу у тебя прощения, — говорила она, и ее большие глаза блуждали, переполненные ужасом, по всей лестничной клетке в поисках каких-то невидимых существ. — Я прошу у тебя прощения… Я ничего не стою… но между ним и тобой, я не могу больше… моя голова разрывается… Прости, Тонио…

Антуан прижимал к себе Кэтлин с бесконечной нежностью и раскаянием, гораздо более обременительным для его дыхания, нежели груз этого слабого женского тела. Он подумал:

«Это с моей стороны преступление против нее. Я убиваю ее нервы, ее мозг. Ей просто не хватает сил… Полицейский — это уже слишком большая нагрузка для нее».

Когда Кэтлин оказалась в своей комнате, первым ее желанием было желание прислонить горячую голову к облицовочной плитке. Прохлада мозаики медленно проникла в нее.

— Вот, мне уже лучше, Антуан… Все прошло. Я прошу у тебя прощения, — сказала Кэтлин.

Когда она с жалкой улыбкой, которую она хотела бы сделать мужественной, повернулась к Антуану, то увидела у него на лице еще незнакомое ей выражение: серьезное, братское.

У Антуана было такое ощущение, словно рядом с ним находится тяжело раненный боевой товарищ.

— Надо обмануть этого Льюиса, надо уйти от его преследования; ты должна уехать, — мягко сказал Антуан.

Она слегка подняла руки, снова уронила их и прошептала:

— Один раз я уже пыталась. Начинать снова у меня нет сил.

— Даже со мной? — спросил Антуан.

Лицо Кэтлин вдруг все засветилось недоверчивым изумлением, словно при виде какого-то сказочного подарка. Он опустил глаза. Он не заслужил этого света.

— Это… Антуан… правда… я правильно… ты сказал?… — бормотала Кэтлин.

— В Венесуэле нет закона о выдаче, — проворчал Антуан.

Он не хотел смотреть на Кэтлин, но такой могущественный зов исходил от нее, что он был вынужден ответить взглядом на взгляд молодой женщины. Несмотря на то, что комната была ярко освещена, зеленые глаза Кэтлин светились, как зеленые светлячки.

— И ты, значит, любишь меня… ты немного любишь меня, — прошептала Кэтлин.

Антуан снова отвел глаза и стал разглядывать пол. Он расплатился бы работой, болью, заплатил бы любую сумму, чтобы ответить соответственно тому, что он чувствовал.

Он сказал:

— Ты знаешь… для друга…

Но на этот раз ему не удалось ввести Кэтлин в заблуждение. Она спросила полушутливо:

— Но настоящий друг?

— Ну а как же, — сказал Антуан.

Он принялся ходить по комнате. И вслух размышлял:

— Мое грузопассажирское судно будет здесь через неделю… Жалкая посудина… И никто не придет тебя там искать… На борту нет даже радио… Просто мечта.

Он засмеялся от всего сердца и остановился рядом с Кэтлин:

— Ты будешь вспоминать о нем, я тебе обещаю, об этом путешествии люкс.

Она засмеялась тоже, затем сказала:

— Что касается денег…

— Если это будет необходимо, то я у тебя их возьму, — сказал Антуан. — Но я постараюсь прямо сейчас, чтобы в этом не было необходимости. Подожди меня.

Антуан нашел Порфириу Рохаса в одной из таверн нижнего порта, сидящим в одной рубашке и играющим в карты:

— Ну так что, Тонио, начинается хорошая жизнь? — спросил Порфириу.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Антуан.

— Козырь, — сказал Порфириу. — Говори Тонио. Никто не знает английского.

— Я хочу отдать свой заказ одному человеку, — сказал Антуан.

— А ты, что, решил остаться? — спросил Порфириу, не удивляясь.

— Я уезжаю также, — сказал Антуан. — Я заплачу натурой. В котельной, на кухне, где тебе будет угодно. Это будет не в первый раз.

Порфириу медленно вдохнул дым своей сигары.

— Буэно, — сказал он наконец. — Козырь… Буэно.

— Другой пассажир — женщина, — сказал Антуан.

Порфириу осторожно вынул сигару изо рта и спросил:

— Любовь?

— Можно и так сказать, — ответил Антуан. — Никто не должен ничего знать до проверки документов на борту.

— Муж? — спросил Порфириу.

Антуан заколебался. Но он был как бы в состоянии благодати.

— Все возможно, — сказал он.

— Буэно… Буэно… — сказал Порфириу. — Козырь…

— А! Месье Рубье! — воскликнул инспектор Льюис.

Он слез со своей табуретки у бара и заспешил навстречу Антуану своим немного подпрыгивающим шагом. Там, в центре зала, он взял его за руку и проводил до бочонка портвейна, за которым они однажды уже беседовали.

— Рад вас видеть, в самом деле рад, — сказал Льюис.

Его ладони встретились, и он уже начал их потирать, но вдруг остановился.

— Черт побери эту привычку… Прошу у вас прощения, я забыл…

— Да ну что вы… продолжайте, прошу, вас, — сказал Антуан от всего сердца.

Он провел с Кэтлин великолепную ночь физического согласия. Все утро они говорили о путешествии и об их жизни в Венесуэле.

— О! Я могу… правда?… — сказал инспектор Льюис.

Но он не воспользовался разрешением, и Антуан пожалел, что дал его. Оно обнаружила его хорошее настроение, а такого человека, как Льюис, это могло привести далеко.

— Миссис Динвер хорошо себя чувствует? — спросил очень учтиво инспектор.

— Ей нравится в этой стране, — сказал Антуан. Он был доволен своим ответом. Этот ответ как бы исправил его предыдущую реплику.

Он даже удивился, что ему удается извлечь из приветствия инспектора, из того места, где они находились, и из беседы, которую они вели, некое своеобразное удовольствие. Какое-то тревожное и смутное удовольствие, словно от тайной игры.

— Но в этой стране миссис Динвер предпочитает меня не видеть, — вздохнул Льюис. — Этой вот ночью, например…

— О! Этой ночью я тоже желал вам провалиться в преисподнюю.

— И все-таки вы пришли сюда, — мягко сказал инспектор.

— Это, наверное, у меня порок, — ответил Антуан.

Инспектор сказал благодушно:

— Я это прекрасно понимаю.

Он продолжил, словно Антуан следил за его мыслями:

— Видите ли, месье Рубье, чего мне больше всего недостает, так это мотива.

— Мотива чего? — спросил Антуан.

— Никогда не убивают без мотивировки — и даже у сумасшедших она есть — а миссис Динвер не сумасшедшая, — сказал Льюис.

Антуан взял одну из соломинок для охлажденных напитков, которые стояли на бочке. Это был весь его ответ.

— Хотя я ошибаюсь. Миссис Динвер без ума от вас, — продолжил Льюис. — Но только в настоящее время.

Антуан аккуратно разворачивал шелковую бумагу, в которую была завернута соломинка.

Льюис вздохнул:

— Да, только в настоящее время. Ах! Вот если бы ваше знакомство началось до истории со скалой! Дело в том, месье Рубье, что сколько мы ни искали, а я вас уверяю, искали мы очень хорошо, в жизни миссис Динвер не обнаружилось даже и следа любовного или какого-либо другого увлечения.

Антуан уронил соломинку, которую он извлек из бумажки, и посмотрел на инспектора Льюиса с изумлением.

«Это правда… любовник… она могла бы…» — подумал он.

И как это такая мысль ни разу не пришла ему в голову?

— Я вас в этом честно уверяю, — сказал Льюис. — Не нашли ровным счетом ничего.

— А! Вот как? — сказал Антуан.

Его безразличие не было притворным. Он почувствовал, что ему было все равно, имела Кэтлин любовников или нет. Это для него не имело значения. У всех есть какое-то прошлое.

Инспектор Льюис с грустью посмотрел на соломинку, которую Антуан снова взял в руки и машинально катал между двумя пальцами.

— Абсолютно ничего, — вздохнул инспектор. — И со стороны Динвера не более того.

— Более чего? — спросил Антуан.

Его голос звучал уже не совсем так, как несколькими мгновениями раньше. В нем уже не было прежней естественности. Сам он этого даже и не заметил.

— Ну хорошо, — сказал, немного оживившись Льюис, — если у миссис Динвер не было никакой причины убивать мужа из-за другого мужчины, то у нее так же не было причины делать это из-за другой женщины. Динвер был ей безукоризненно верен. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Антуан.

Только защитный рефлекс заставил его ответить подобным образом. Тогда как он чувствовал себя, напротив, окончательно заблудившимся во всех этих взаимоотношениях. Так, значит, не ревность и не любовь толкнули Кэтлин на… Тогда что же?

Антуан в течение некоторого времени ощущал что-то вроде внутреннего головокружения. Затем ответ на вопрос показался ему очень простым. Кэтлин оказалась более умной, чем полицейские. Эту женщину, эту связь, которую они не сумели найти, она ее обнаружила. Обнаружила как раз потому, что ревновала.

Антуан смотрел на Льюиса с искренним сочувствием. Льюис смотрел на Антуана с некоторым недоумением. Он не уследил за поворотом его мысли.

Льюис медленно распрямился в своем кресле, вытянул ноги, зажег сигарету.

— Таким образом, получается, что нет причины убивать, — прошептал он лениво. — Но она убила, и вам это хорошо известно.

— Если бы я сказал нет, что это изменило бы? — возразил Антуан.

Угроза, направленная против Кэтлин, вернула ему самообладание, и он удовлетворенно отметил про себя, что ничего инспектору не выдал. Он был доволен также и тем, что вышел из положения, не солгав. Ему претило лгать Льюису.

«А если мне сейчас уйти, — подумал вдруг Антуан. — Как раз подходящий момент. Зачем оставаться?»

Но он остался, как если бы чего-то ждал.

Льюис курил, не произнося ни слова. В зале было тихо.

— Видите ли, Месье Рубье, — сказал наконец инспектор, — в этот момент я бы хотел быть на вашем месте… в вашей шкуре… Да… Тогда я бы знал миссис Динвер так, как я не могу знать ее в моем положении. И тогда я мог бы что-нибудь угадать.

— Что? — спросил Антуан.

— Почему она убила.

Антуан нетерпеливо пошевелился.

Не обращая на это внимания Льюис продолжил:

— Почему она убила после замужества по любви этого утонченного, спортивного, образованного, красивого мужчину.

— Красивого? — повторил Антуан.

— Очень красивого, — сказал Льюис. — Вы знаете этот тип обитателей наших островов: высокий, немного смуглое лицо, светлые глаза, очень энергичные черты лица. Тип молодых людей, которые участвуют в состязаниях по гребле на турнирах в Оксфорде и в Кембридже. Представляете, да?

— Такой молодой?

— О! Нет, не слишком, но моложе меня и даже моложе вас, — ответил со смехом Льюис.

Он вдруг добавил:

— Не дадите ли мне эту маленькую соломинку, месье Рубье?

Антуан, не понимая, позволил ему взять соломинку. Он понял только теперь, что опять взял ее в руки и совершенно измочалил один из ее концов.

Инспектор Льюис дотрагивался мякотью пальца до расщепленных ногтями Антуана очень тонких волокон соломинки.

«Я выдал себя с головой и выдал ее», — подумал Антуан.

Но он остался. Он хотел услышать, что еще Льюис скажет о муже Кэтлин.

Теперь он знал, что пришел сюда сейчас — так же, как и в первый раз, — только ради этого.

Льюис положил соломинку на бочку и очень медленно, задумчиво потер руки.

Каждый день Антуан решал больше не встречаться в баре с инспектором и каждый день он туда шел.

Он нуждался в этих обшитых деревом стенах, в этих креслах, в этих бочках, в этих старых, неразговорчивых англичанах. Они составляли пейзаж и Климат его наркотического отравления. Инспектор Льюис, его приятный голос, потирание рук служили непосредственным инструментом воздействия. необходимым ядом был с каждым разом все более прояснявшийся, обраставший все большим количеством деталей образ Уильяма Динвера, мужа Кэтлин.

Между двумя мужчинами больше не было секретов. Антуан допускал всем своим поведением что Кэтлин призналась ему в убийстве. А Льюис больше не пользовался ни обходными маневрами ни какими-либо предлогами, чтобы поддерживать неутолимые поиски Антуана.

И тот и другой знали, что они получают от общения друг с другом: Льюис — все больше улик доказывающих вину Кэтлин, Антуан — все более яркий, все более живой портрет покойника.

Они никогда не говорили открыто об этом обмене как из вежливости, так и потому, что большая ясность была просто ненужной.

Пока он пребывал в баре, напротив инспектора, Антуан не страдал, или, точнее, его боль смягчалась, притуплялась, находилась под спудом. Желание узнать побольше держало его в напряжении. А потом Антуан утрачивал эту защиту, оказывался голым перед лицом все усиливавшихся мучений и самоистязаний.

«Оно и неудивительно, что она так его любила — пошла даже на убийство. И неудивительно, что она думает только о нем», — часами повторял про себя Антуан, восстанавливая в своем измученном воображении каждую черту лица, которые мало-помалу открывал ему Льюис.

Антуан теперь знал жизнь и одежду, привычки и мебель, семью и вкусы мужа Кэтлин нисколько не хуже, чем самая прилежная, самая добросовестная в мире полиция. И все это постоянно давало ему почувствовать, насколько сам он некрасив, беден, груб и необразован.

Без устали, без всякого снисхождения к себе он создавал, украшал и обогащал все новыми деталями чарующий портрет. А потом он видел Антуана Рубье, такого, каким он должен был казаться Кэтлин: невежественного, грубого, наделенного тяжелым, аляповатым лицом, безнадежно скучного.

И он размышлял:

«То, что она со мной, можно объяснить только каким-нибудь пороком».

Или еще:

«Она меня взяла только для того, чтобы выбраться из западни. Она даже Льюиса заставила идти по ложному следу».

Антуан чувствовал себя, как в аду, и в этот же ад он втянул и Кэтлин. Он не вел себя с ней так, как раньше. Он ее больше не оскорблял, ни в чем не упрекал, не пытался заставить ее в чем-то признаваться ему. Теперь информации у него было, больше чем достаточно.

Он обладал теперь, чтобы мучить Кэтлин, чтобы оголять ей нервы, неистощимым запасом орудий пытки: своими знаниями об Уильяме Динвере.

Источник их был по-прежнему неизвестен Кэтлин, она ничего не понимала. И когда она обнаруживала у Антуана в каком-нибудь мимолетном напоминании или намеке, в какой-нибудь недомолвке или слове сочувствия, — а он действовал теперь только с помощью подобных уловок: когда ей вспоминалась вдруг какая-то поза, какое-то пристрастие или даже какой-то поступок ее мужа, — Кэтлин испытывала ужас, выходивший за рамки того, что можно встретить в мире людей. Теперь ее преследовал не Антуан, а через него мужчина, упавший с прибрежной скалы.

И этот мужчина, чей образ она прогнала, вытеснила из своего сознания, восстанавливал благодаря Антуану свои черты, свой характер, обретал своеобразное сверхъестественное существование.

Всякий раз, когда Антуан пытался перенести на нее свои собственные терзания — а это обычно длилось часами, — Кэтлин была уверена, что она ощущает вокруг себя присутствие некой формы, не доступной восприятию других смертных. Она чувствовала дыхание этой формы, угадывала голос, который оповещал Антуана.

От такого врага, действовавшего таким образом, нельзя было ничем защититься: ни словами, ни Действием.

В то же время молодую женщину преследовали и другие опасения, совсем иного рода.

Инспектор Льюис перестал появляться около дома Кэтлин. Но зато стали наведываться португальские полицейские в форме и агенты безопасности в штатском: они совершали обход квартала, осведомлялись у соседей и у торговцев о привычках Кэтлин, о ее манерах и даже о ее здоровье. Они не пытались скрывать свое расследование. Они выглядели развязными и понапрасну неловкими.

Они велели Марии прийти в полицейский участок, чтобы проверить ее право сдавать в аренду квартиру, где жила Кэтлин. Они изучали доверенность, как какую-нибудь фальшивую ассигнацию. Мария вернулась исполненная смиренного ужаса.

А Кэтлин дрожала еще сильнее.

Сталкиваясь с таким количеством опасностей, она чувствовала, как тают последние запасы ее сил и как сдает ее рассудок. Ее поддерживала только надежда на отъезд. Грузопассажирское судно казалось ей спасительной гаванью, ковчегом мира, необитаемым островом.

В тот день, когда прибыло судно — и как раз в тот момент, когда пришел полицейский и очень любезно попросил у Кэтлин ее паспорт. Речь шла о банальной проверке. Он скоро его принесет.

Антуан узнал об этом визите, вернувшись из порта, и у него на челюсти заметно заиграли желваки.

— Ты не получишь назад свой паспорт, пока корабль не поднимет якорь, — глухо сказал он.

— Но тогда… но… печати, визы… — прошептала Кэтлин.

— Да, именно, — сказал Антуан, — именно.

Ему хотелось сохранить спокойствие, ему нужно было сохранить спокойствие. И ему это удалось, но в душе у него родилась жесткая, тяжелая, беспощадная злость на Льюиса.

Льюис ударил ниже пояса. Он снова превратился в гнусного полицейского. Его игра перестала быть честной.

— Теперь я, значит, уже не могу уехать… так, да? — спросила Кэтлин.

У нее был такой голос, такое лицо, что Антуану все вдруг показалось суетным и преступным, все, за исключением мысли о том, как вернуть ей жизнь. Он понял, что больше никогда не будет встречаться с Льюисом и что отныне он оставит Кэтлин в покое.

— Не забывай, — воскликнул Антуан, и все хорошее, что в нем было, отразилось на его лице, — не забывай, что я сказал тебе однажды: ты мой друг, мой настоящий друг и мы уедем вместе.

Он притянул Кэтлин к себе и, забыв все свои сомнения, все свои задние мысли, покрыл поцелуями ее щеки, лоб, глаза, губы, и отправился к Порфириу Рохасу в Компанию Карибских грузовых судов.

В этот вечер комната на углу не была пустой. Она была заполнена моряками, торговцами, посыльными и разными другими людьми с более или менее неопределенными профессиями.

Порфириу Рохас, в одной рубашке, ходил от конторы к кассе и от кассы к конторе. Он был в поту. Ему было явно стыдно от того, что он работает, и это читалось в его взгляде, у него на губах и даже в наклоне его сигары.

Увидев Антуана, он немного приободрился.

— Срочное дело, — сказал Порфириу тем, кто его торопил. — Прошу прощения, я на одну минуту.

Затем Антуану:

— Пойдем в зал совещаний.

Они зашли в маленькое кафе, которое снабжало Порфириу абсентом. Там летали рои мух, все стены и мебель были в пятнах и в воздухе витал запах чего-то прокисшего.

Порфириу блаженно потянулся всем телом.

— Чертов пароход, — сказал он.

Антуан хотел сказать, зачем он пришел, но Порфириу остановил его:

— Я должен сначала выпить.

Он медленно выпил рюмку абсента.

— Что-нибудь случилось, Тонио? — спросил он после этого.

— У женщины больше нет документов, — сказал Антуан. — Отобрали. Выходка одного подонка.

— Выходка рогоносца, — сказал Порфириу. — Я так и предполагал.

Одна из мух села на черную, блестящую губу Порфириу. Он ее прогнал, махнув сигарой.

— А тебе хотелось бы, чтобы она уехала? — спросил Порфириу.

— Надо.

— Любовь?

— Да.

— Будет очень плохо для меня, если дело примет дурной оборот, — проворчал Порфириу. — Будет очень плохо для моего сердца. Я ведь буду не в Венесуэле, понимаешь, Тонио.

— Я тоже буду не в Венесуэле, если для нее дело примет дурной оборот, и все неприятности — даю тебе слово — я возьму на себя, — сказал Антуан.

Веки Порфириу поднялись полностью (этого с ним не случалось почти никогда), и глаза Порфириу, вдруг чистые и проницательные, внимательно посмотрели в глаза Антуана.

— Буэно, — сказал Порфириу. — Я договорюсь с капитаном. Это хороший грек. Он пропустит женщину вместе с грузом накануне отплытия.

— Ты настоящий друг, — сказал Антуан. — Назови твою цену. Она богата.

Порфириу снова опустил веки. Он долго считал, потом вздохнул. Потом сказал:

— Нет, Тонио, денег не надо.

— Но, — воскликнул Антуан, — я не хочу, чтобы ради меня…

— Это не ради тебя, это назло рогоносцу.

Он потянул вверх рубашку и оголил свой живот. Около пупка был виден глубокий шрам.

— Вот что сделал мне один рогоносец, — сказал Порфириу. — Так что понимаешь…

— Легко отделался.

Ничто в квартире Кэтлин не говорило о том, что она собирается навсегда покинуть ее этим же вечером.

Все чемоданы были пусты, вся одежда оставалась в шкафах и туалетная сумка стояла на своем обычном месте. Старая служанка мыла на кухне посуду. Мария разговаривала с ней и одновременно ела варенье.

У нее уже было под платьем немного белья и вещей, которые она должна была отдать Кэтлин на улице. Это немногое терялось в ее массе.

Кэтлин и Антуан сидели в той комнате, которую они обычно предпочитали, из-за того, что она была самая прохладная, и еще потому, что она сообщалась, благодаря винтовой лестнице, с террасой на крыше.

Антуан зажег сигарету от сигареты и сунул новую зажженным концом в рот.

Он выругался.

— Антуан, — сказала Кэтлин, нежно смеясь, — ты прямо умираешь от страха.

— Я же ведь остаюсь.

— На один день, всего только на один день.

Она даже не задумывалась о риске, связанном с ее тайной посадкой. Ничего плохого с ней уже не могло произойти.

Она чувствовала, что Антуан теперь находится всецело с ней, для нее, в ней.

— Льюис — это грязный полицейский, но он очень сильный, — проворчал Антуан.

— Ты знаешь инспектора Льюиса? — тихо спросила Кэтлин.

— Слишком хорошо, — сказал Антуан.

На мгновение дыхание старого страха снова коснулось Кэтлин. Но тотчас она испытала чувство огромного облегчения. Она поняла теперь, кто так хорошо информировал Антуана. Это был не призрак. Это было его дело.

Антуан украдкой посмотрел на Кэтлин. На губах у нее играла подбадривающая улыбка.

Она сказала вполголоса:

— Вдвоем, Антуан, мы победим инспектора.

Время шло.

Антуан и Кэтлин сидели лицом к лицу, почти не разговаривая. Старые облицовочные плитки окрасились в холодно-розовый цвет сумерек.

— Перед отъездом я выйду на террасу, — сказала Кэтлин, — посмотреть последний раз на Лиссабон. Это город, где я была счастлива.

Антуан выкурил еще одну сигарету. Пепел падал ему на колени. Он этого не замечал. В дверь постучали. Антуан резко вздрогнул.

— Пойдем, милый, — сказала ласково Кэтлин, — ты же видишь… это всего лишь Жозе.

Антуан тихо ругнул самого себя. Потом он увидел, что у Янки необычный вид, и опять забеспокоился.

— Ну что? — резко спросил Антуан.

— Я видел того мужчину, которого вы боитесь, — сказал Жозе Кэтлин.

— Я больше не боюсь, Жозе, — сказала она.

— Около дома? — поспешно спросил Антуан.

Это вполне отвечало бы их планам, потому что выходить Кэтлин должна была через двор и еще через несколько связанных друг с другом дворов, чтобы оказаться в конце концов на достаточно удаленной улице. Но Антуан не мог всего этого сказать. Мальчик ничего не знал об отъезде Кэтлин.

— Нет, — сказал Жозе. — Это было около фуникулера, когда я брал свои газеты.

— И что? — спросил Антуан.

— Он заплатил мне двойную цену за мою пачку газет, а потом дал мне для тебя письмо, — сказал Жозе.

Антуан попятился было назад, но прежде чем он закончил это движение, Жозе уже извлек из-под рубашки конверт и отдал его. После чего у него уже больше не осталось сил; ему показалось, что он сидит в баре с обшитыми деревом стенами, с винными бочками и с алчным нетерпением ждет, чтобы Льюис продолжил свой рассказ.

Антуан осторожно вскрыл конверт и прочел:

Дорогой месье Рубье, поскольку я не имел удовольствия вновь Вас увидеть, я позволяю себе отправить Вам маленький подарок для путешествия. Он касается персоны, в которой — я не думаю, что ошибаюсь — Вы, кажется, принимаете живейший интерес. Это ведь Ваш Наполеон вроде бы сказал: «Хороший набросок стоит больше, чем все слова».

Искренне Ваш.

Роберт Льюис.

Антуан прошептал:

— Подарок?

Его пальцы порылись в глубине конверта и наткнулись на маленький кусочек фотопленки и маленькую фотографию.

— Отведи-ка Янки на кухню и дай ему, что он захочет, — сказал Антуан Кэтлин.

Выходя из комнаты, Кэтлин несколько раз обернулась.

Лицо Антуана ничего не выражало.

— Какое-нибудь новое затруднение? Что-нибудь серьезное? Я не смогу уехать, да? — спросила Кэтлин.

Она вернулась очень быстро и ей немного не хватало дыхания.

Антуан был на ногах. Он держал правую руку на уровне своего лица, слегка согнув пальцы. Он смотрел на ладонь этой руки.

— Антуан, скажи мне, скажи мне, — умоляла Кэтлин. — Я не смогу уехать?

— Почему же, напротив, и ты едешь, и я тоже еду, — возразил Антуан.

Затем он сказал:

— И даже, чтобы все устроить наилучшим образом, с нами будет третий.

Антуан не изменил своей позы. Его глаза были устремлены все туда же.

— Так будет гораздо интереснее, — сказал он. И насмешка — низкая, жестокая, неприличная — исказила его черты, одну за другой.

Кэтлин молча обогнула кресло и остановилась рядом с Антуаном, немного позади него. Она увидела, на что он смотрел. А он даже не заметил этого.

— Льюис был прав, — сказал Антуан. — Твой муж был не просто красив… он был великолепен.

Теперь Антуан улыбался.

— Будем путешествовать семьей, — продолжил он. — Красавица Кэтлин, красавец Динвер и его Дублер — я.

Кэтлин смотрела на лицо своего мужа. Снимок был маленький, но поражали сходство, рельефность изображения, живость черт.

Кэтлин вспомнила морг.

Льюис водил ее туда, чтобы опознать выброшенный морем труп.

У нее в голове замелькали обрывки мыслей: «Никто не имеет права убивать… Не будет счастья у того, кто убил… Нет прощения».

Воспоминание о том, что предстало ее глазам в морге, рассеялось. Кэтлин снова увидела то изображение, которое держал в ладони Антуан. Тогда она взяла себя в руки.

Она вспомнила то, что знала она одна; оборотную сторону этого столь прекрасного лица, изнанку этого высокого лба, истинные наклонности этих вот тонких губ, потайной взгляд этих глаз, которые все находили восхитительными.

«То была не моя вина, — сказала она себе с какой-то отчаянной надеждой. — Я если и проклята, то заслуживаю снисхождения. Но вот только надо заплатить… Заплатить сполна».

Кэтлин сделала очень мягкое и в то же время как-то по особому властное движение и взяла изображение мужа.

— Антуан, — сказала она.

Он повернулся к Кэтлин, как если бы она его ударила.

— Все хорошо, — сказала она. — Это было нужно. Я должна была заплатить за путешествие. Нельзя было уйти и не заплатить. Все хорошо, я тебя уверяю.

Она внимательно посмотрела на фото, чтобы снова увидеть изнанку изображенного там мужчины, обрести необходимую смелость.

Она сказала:

— Не нужно на меня сердиться за то, что я не все тебе рассказала. Это из-за тебя. Я не хотела портить его образ в твоих глазах. Я боялась твоего отвращения. Ты мог сказать мне, что угодно. Я предпочла, чтобы ты верил, будто я внушала и разделяла большую любовь. Один раз я была готова рассказать. Но тогда ты сам не захотел.

— Припоминаю, — сказал Антуан.

Он чувствовал себя очень спокойно. Он больше ничего не боялся.

— Ну и вот… — сказала Кэтлин.

Она говорила холодно, внятно, словно это был финансовый отчет. Она платила.

— Я была влюблена (Антуан ничего не почувствовал). Как все девочки в этом возрасте были бы в него влюблены. Ни больше, ни меньше. Но сразу же, поверь, пришло отвращение. И ненависть… Да еще какая ненависть!..

Кэтлин посмотрела на фотографию мужа.

«Она говорит правду», — подумал Антуан.

И спросил, хотя ничто в нем не подтверждало внутреннего интереса к этому вопросу:

— Подонок?

— Сумасшедший извращенец, — сказала Кэтлин. — Худший из сумасшедших. В одной области. Но все время. И я была единственной, кто знал это. Кто страдал. Кто дрожал. Я так боялась, что вдруг и я тоже заражусь этим. Этим отвратительным безумием… Если ты хочешь, я тебе скажу…

— Нет, — сказал Антуан. — Сейчас меня это не интересует. Я все понимаю. И скалу… он, наверное, опять…

— Да. Ну и вот…

— Да.

Он зажег сигарету. Не для того, чтобы успокоить нервы. Он не нервничал. Просто ему захотелось покурить.

— Спасибо, — сказал он. — Я искренне тебе говорю. Это не легко рассказать. Благодарю тебя. Но все-таки жаль.

Он хотел погладить волосы Кэтлин, но потом подумал, что не стоит.

— Жаль, что тебе пришлось довольно долго и что…

Кэтлин захотела ответить. Антуан остановил ее нетерпеливым и одновременно усталым жестом.

— Я понимаю, — сказал он. — Это естественно: девочка… обычаи… семья… скандал…

Антуан покачал головой. У Кэтлин было такое впечатление, что он перестал видеть ее, что он вообще больше ничего не видит. И у него тоже было такое впечатление. Разве что белое пятно, очень белое пятно и зеленые точки.

Они стояли оба на обочине жизни, на берегу реки или какой-нибудь бездонной сточной канавы. Они не могли точно сказать. Они были очень уставшие.

— Все-таки жаль, — прошептал Антуан. — Я привык к другой картине. К картине большой любви и к тому, что ты убила из-за любви… Я не говорю, что мне это нравилось. Но это можно было хоть как-то принять. И мы как бы говорили на одном языке.

— А теперь? — спросила Кэтлин.

И она испугалась за свой голос.

— Все нужно начинать сначала, — сказал Антуан.

И он тоже испугался за свой голос.

— Даже не начинать сначала, — сказал он. — у этого больше нет начала. У этого больше нет конца. Это другой мир. Я захочу все знать. И я никогда не узнаю, что бы ты ни сказала, и даже если ты расскажешь все. Потому что это другой мир. И потом на тебе печать. Печать худшего… Со мной ты получаешь свое противоядие. Я раньше думал, что я для тебя что-то такое, на что соглашаются за неимением лучшего. И страдал от этого. Но это было не так трудно. Я предпочитаю быть дублером, чем медбратом. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Кэтлин направилась к двери. Антуан взял ее за плечо, остановил, спросил:

— Куда ты направилась?

— К Льюису… Все ему рассказать.

Антуан отпустил плечо Кэтлин, подумал и в конце концов сказал:

— Нет, тогда получится, что он выиграл. Теперь я вижу его систему. Он играл от борта. Играл мной против тебя. Он использовал меня, как орудие. Так что нет. Не надо.

— Ты прав, — сказала Кэтлин.

— Твоя полиция, твое правосудие, цена, которую ты должна заплатить, — это я, — сказал Антуан.

Его лицо стало похоже на маску безжалостного отчаяния. Кэтлин долго вглядывалась в эту маску.

— Антуан, — сказала она тихо, — я пойду на террасу, взгляну в последний раз на Лиссабон.

— Иди, а то солнце садится.

— Ты помнишь слова Марии? Когда у тебя было счастье, больше уже не смеешь ничего просить у неба.

— Мария — это святая, — сказал Антуан рассеяно.

Кэтлин пошла по винтовой лестнице, которая вела на крышу.

— Тебе не кажется, Тонио, что уже пора? — спросила Мария.

— Что пора? — спросил Антуан.

Мария замахала своими короткими, изуродованными жиром руками.

— Святая Мария! Как накурено! — воскликнула она. — Ехать пора… Как накурено!

Она снова замахала руками.

Это движение вернуло Антуана к жизни. Его мысль быстро заработала.

Грузопассажирское судно… тайное свидание…

Чего же там Кэтлин ждет?

Она была наверху. Она прощалась с Лиссабоном.

Антуан снова вернулся к жизни и обрел нормальное восприятие.

Кэтлин и ее муж. Но уже не тот… Подонок, сумасшедший… Она столько страдала… Одинокая, затравленная. А он…

Антуан подумал, что у него сейчас выскочит из груди сердце.

— Мария, — сказал Антуан, — ты знаешь, Кэтлин так настрадалась.

— Это очень заметно, — сказала Мария.

— Я боюсь.

— Я тоже.

Она пощупала одежду Кэтлин у себя на груди.

— Я пойду за ней, — сказал Антуан.

— Правильно.

Когда Антуан вышел на крышу, он не увидел Кэтлин.

Он дошел до балюстрады, но на улицу не стал смотреть.

Между тем снизу слышался какой-то неясный шум.

Скала… цена… вся цена…

Антуану казалось, что эти слова звучат у него в голове. На самом же деле он их очень отчетливо произнес.

Когда Кэтлин бросилась в пустоту, она тоже, наверное, произнесла их.

Потом — но через сколько времени? — Антуан увидел на террасе униформы португальских полицейских — и тучную женщину в черном — Марию — и мальчика с голубыми глазами — Янки.

По настоящему он узнал только инспектора Льюиса.

Он сказал ему:

— Это я… я ее толкнул… Я убил ее… Это я…

Никто сначала не понял. Даже Льюис. Потом Льюис понял.

Он не поверил Антуану, но надел на него наручники, как если бы он и в самом деле физически убил Кэтлин.

Примечания

1

Булл — бык, буйвол (англ.).

Content

Жозеф Кессель

― ЭКИПАЖ ―

Часть первая

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

Часть вторая

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

― ЛЕВ ―

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

― ЛИССАБОНСКИЕ ЛЮБОВНИКИ ―

Примечания