Колм Тойбин

Бруклин

COLN TÓIBÍN

BROOKLIN

Самый значительный ирландский писатель нашего времени впервые на русском языке

Негромкая, полная скрытой иронии, драма о жизни и любви, о неовтратимости судьбы и личном выборе

Премия Costa за лучший роман года

Перевод Сергея Ильина

BROOKLYN by COLM TÓIBÍN

Copyright © 2010 by Colm Tóibín

Книга издана с любезного согласия автора и при содействии Rogers, Coleridge & White Ltd и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

Издатель выражает признательность за финансовую поддержку Ireland Literature Exchange (Фонд перевода) Дублин, Ирландия, www.irelandliterature.com info@irelandliterature.com

Колм Тойбин – один из лучших сегодня ирландских романистов – написал историю-портрет, его Эйлиш – воплощение тихой силы, умения смотреть вперед и сдержанного оптимизма. «Бруклин» – о том, как прошлое сменяется настоящим, которое уже теснит будущее, о том, что проходит все – и хорошее, и плохое, но остается память о прожитом вместе со светлой грустью о нем.

Колм Тойбин – безусловно, самый одаренный писатель своего поколения – написал негромкую драму о сложностях и неодолимости любви.

Los Angeles Times

В этом очень классическом романе нет ни психодрамы, ни яростной тоски, в нет нет ничего взрывного или эффектного. Но в нем есть поразительная глубина и тонкость. Книга о молодой женщине, медленно и осторожно вступающей в жизнь, познающей себя, совершающей ошибки. Роман о выборе и решимости быть собой и только собой.

О, Oprah Magazine

Читать Колма Тойбина – все равно что смотреть за работой художника, за тем, как он наносит один маленький мазок, другой, еще и еще, и вдруг возникает картина, на которую ты смотришь и смотришь, и не можешь оторваться. «Бруклин» – прямой родственник «Женского портрета» Генри Джеймса.

The Times Literary Supplement

«Бруклин» из тех тихих волшебных романов, которые прокрадываются в душу, поселяются в воображении.

USA Today

Самый убедительный литературный портрет молодой женщины, какой мне только попадался.

Зои Хеллер

Произведение невероятного мастерства, очень простое, чуточку лукавое и фантастически обаятельное.

Али Смит

Поразительно, как Колм Тойбин трансформирует скучную обыденность в нечто экстраординарное, волшебное. Его «Бруклин» – истинное чудо.

Daily Telegraph

Свежий, непосредственный, воздушный, приятно ироничный.

Daily Mail

Очень вдумчивое чтение о том, что есть жизнь, что есть любовь, что есть судьба. Роман, предлагающий читателю серьезное удовольствие

Daily Telegraph

Наслаждение от этого романа почти физическое.

Observer

Юная Эйлиш настолько живая и яркая, что не верится, что это всего лишь плод фантазии писателя, что этой девушки на самом деле не существует.

Financial Times

Колм Тойбин родился в ирландском городке Эннискорти в 1955 году. Закончив Дублинский Университет, он три года, с 1975 по 1978, жил в Барселоне, где и созрел как писатель. Результатом трех испанских лет стал роман «Юг» (шорт-лист премии Whitbread за дебютный роман и Премия газеты Irish Times за лучший литературный дебют). Вернувшись в 1978-м в Ирландию, Тойбин работал в качестве журналиста для разных ирландский изданий. В 1982-м он снова покинул Ирландию и несколько лет путешествовал по Африке и Южной Америке. Результатом его путешествий стали несколько документальных книг. Его следующий роман The Heather Blazing (1992) получил премию Encore. За ним последовал роман The Blackwater Lightship (1999), попавший в шорт-лист Дублинской премии и шорт-лист премии Букер. А в 2004 году он выпустил роман «Мастер», который был увенчан сразу несколькими литературными премиями: Дублинской премией, французской премией Prix du Meilleur Livre и американской LA Times Novel of the Year, а также попала в шорт-лист Букера. Следующий роман Тойбина, «Бруклин» (2009) также не остался без премии – премия Costa за лучший роман года. Его книги переведены более, чем на 30 языков. Колм Тойбин – почетный доктор Университета Ольстера, Дублинского университетского колледжа и Университета Восточной Англии. Он преподавал в Принстонском Университете, читал лекции в Стэнфордоском университет и Манчестерском университете. В данный момент он является профессором кафедры английской литературы в Колумбийском университете Нью-Йорка. Колм Тойбин – возможно, самый уважаемый и значительный ирландский писатель нашего времени.

Часть первая

Сидя у окна верхней гостиной в доме на Фрайэри-стрит, Эйлиш Лейси смотрела, как ее сестра торопливо шагает по улице, возвращаясь с работы. С новой кожаной сумочкой, купленной на распродаже в дублинском «Клерисе», Роуз перешла с солнечной стороны улицы на затененную. Одета Роуз была в кремовый кардиган. В прихожей ее поджидали клюшки для гольфа. Через несколько минут, знала Эйлиш, кто-то заедет за ней и до вечерних сумерек этого летнего дня сестра дома не объявится.

Учеба Эйлиш на бухгалтерских курсах близилась к завершению, на коленях у нее лежало руководство по системам учета, а на столе за спиной – гроссбух, в который она, выполняя домашнее задание, заносила дебет и кредит компании, сведения о повседневном бизнесе которой переписала неделю назад в тетрадь – на занятиях в лицее.

Услышав, как открылась передняя дверь, Эйлиш сошла вниз. В прихожей Роуз рассматривала в карманном зеркальце свое лицо. Сосредоточенно вглядываясь, она подкрасила губы, потом веки, а потом повернулась, чтобы оценить картину целиком, к большому зеркалу на стене, поправила волосы. Эйлиш молча смотрела, как сестра облизывает губы, еще раз заглядывает в зеркальце и убирает его в сумочку.

Из кухни вышла их мать.

– Чудесно выглядишь, Роуз, – сказала она. – Ты будешь сегодня королевой гольф-клуба.

– Я проголодалась, – ответила Роуз, – а времени на еду нет.

– Вечером напою тебя чаем, – пообещала ей мать. – А мы с Эйлиш выпьем сейчас.

Роуз достала из сумочки кошелек. Открыла и положила на полку вешалки монету в один шиллинг.

– На случай, если захочешь в кино сходить, – сказала она Эйлиш.

– А как же я? – спросила мать.

– Она, как вернется домой, все тебе расскажет, – ответила Роуз.

– Как мило! – сказала мать.

Все трое рассмеялись и тут же услышали, как на улице остановилась и погудела машина. Роуз подхватила клюшки и вышла.

Немного позже, когда мать мыла тарелки, а Эйлиш их вытирала, кто-то постучал в дверь. Открыв, Эйлиш увидела девушку из продуктовой лавки «Келлис», что находилась у кафедрального собора.

– Меня мисс Келли прислала, – сообщила девушка. – Ей нужно вас повидать.

– Правда? – удивилась Эйлиш. – А зачем, она не сказала?

– Нет. Вы просто зайдите к ней вечером.

– Но зачем же я ей понадобилась?

– Господи, да я не знаю, мисс. Я у нее не спрашивала. Хотите, чтобы я вернулась и спросила?

– Нет, не стоит. Но вы уверены, что она вас ко мне послала?

– Уверена, мисс. Она говорит, что вы должны к ней заглянуть.

Поскольку Эйлиш так или иначе решила, что в кино пойдет не сегодня, а гроссбух успел ей изрядно надоесть, она переоделась, накинула кардиган и вышла из дома. По Фрайэри-стрит и Рафтер-стрит дошла до Рыночной площади, поднялась к собору. Магазинчик мисс Келли был закрыт, поэтому Эйлиш постучала в боковую дверь, которая вела к лестнице на второй этаж, где, по ее сведениям, жила мисс Келли. Дверь открыла все та же девушка и попросила Эйлиш подождать.

Некоторое время она прислушивалась к голосам и шагам наверху, потом девушка спустилась и сказала, что мисс Келли сейчас выйдет.

Эйлиш знала ее в лицо, однако мать в лавку мисс Келли не ходила, там все было слишком дорого. Кроме того, Эйлиш считала, что мать недолюбливает мисс Келли, хоть и не знала, по какой причине. Говорили, что у мисс Келли лучшие в городе ветчина и сливочное масло, что все ее продукты, в том числе и сливки, наисвежайшие, но Эйлиш в ее магазине не бывала, просто заглядывала, когда проходила мимо, внутрь и мельком видела стоящую за прилавком хозяйку.

Мисс Келли медленно спустилась в прихожую, зажгла свет.

– Ну вот, – сказала она и затем повторила эти слова еще раз, как будто они были приветствием.

Эйлиш собралась было объяснить, что она – та, за кем посылали девушку, и благовоспитанно спросить, правильное ли она выбрала время для визита, однако что-то в том, как мисс Келли оглядывала свою гостью с головы до пят, заставило ее промолчать. Эта манера мисс Келли навела Эйлиш на мысль, что, возможно, кто-то из горожанок обидел хозяйку лавки и та ошибочно приняла за обидчицу ее, Эйлиш.

– Пришли, стало быть, – произнесла мисс Келли.

Эйлиш вдруг обратила внимание на изрядное число прислоненных к напольной вешалке черных зонтов.

– Я слышала, что у вас нет работы и что вы хорошо умеете считать.

– Правда?

– Ну, в мой магазин заходит весь город, во всяком случае, каждый, кто в нем что-нибудь значит, поэтому я чего только не слышу.

Не исключено, подумала Эйлиш, что это намек на обыкновение мамы делать покупки в другой лавке, впрочем, наверняка ничего не скажешь. Из-за толстых очков мисс Келли прочесть что-либо на ее лице было трудно.

– А мы тут каждое воскресенье с ног сбиваемся. Ну еще бы, остальные-то магазины закрыты. Вот все к нам и идут – хорошие люди, плохие и никакие. Как правило, я открываюсь после семичасовой службы, и с конца девятичасовой до завершения одиннадцатичасовой да и какое-то время спустя в магазине не протолкнешься. Мэри помогает мне, однако она копуша, поэтому я решила найти девушку посообразительнее, которая и в людях разбиралась бы, и сдачу умела правильно отсчитать. Но только на воскресенья, имейте в виду. В остальные дни мы и сами управимся. А вас мне порекомендовали. Я навела о вас справки, вы будете получать семь шиллингов и шесть пенсов в неделю, они и вашей матери жизнь немного облегчат.

Говорит мисс Келли, думала Эйлиш, так, точно описывает чье-то оскорбительное к ней отношение – поджимая губы по окончании каждой фразы.

– Это все, что я вам хотела сказать. Начать можете в воскресенье, но завтра приходите – познакомитесь с ценами, а мы покажем вам, как обращаться с весами и ломтерезкой. Волосы вам придется зачесывать назад, а кроме того, купите в «Дэн-Болджерсе» или «Берке-О’Лири» приличный халат.

Эйлиш старалась запомнить все услышанное, чтобы передать матери и Роуз; ей хотелось сказать мисс Келли что-нибудь резкое, но не явственно грубое. Однако в голову ничего не приходило, и она молчала.

– Ну что? – спросила мисс Келли.

Эйлиш понимала – отвергнуть это предложение она не может. Все-таки лучше чем ничего, а у нее сейчас только «ничего» и было.

– Да, мисс Келли, – ответила она. – Я начну, когда скажете.

– Заодно сможете посещать по воскресеньям семичасовую службу. Мы так и делаем, а когда она заканчивается, открываемся.

– Замечательно, – сказала Эйлиш.

– Тогда до завтра. Если я буду занята, вернетесь домой – или можете подождать, рассыпая по пакетам сахар, а если буду свободна, покажу вам, что у нас к чему.

– Спасибо, мисс Келли, – сказала Эйлиш.

– Ваша мать будет рада, что вы получили работу. И сестра тоже, – заявила мисс Келли. – Я слышала, она хорошо играет в гольф. А теперь идите, как приличная девочка, домой. Я вас больше не задерживаю.

Мисс Келли повернулась и начала медленно подниматься по лестнице. Направляясь к дому, Эйлиш думала о том, что мама и вправду обрадуется, услышав, что дочь теперь сможет зарабатывать, а вот Роуз сочтет работу за прилавком продуктовой лавки недостойной сестры. Интересно, скажет ли она об этом прямо?

По дороге Эйлиш заглянула в дом своей лучшей подруги Нэнси Бирн и застала там еще одну их подругу, Аннетт О’Брайен. Поскольку комната у Бирнов была внизу лишь одна – кухня, она же столовая, она же гостиная – и поскольку сразу стало ясно, что Нэнси не терпится поделиться новостями, часть которых Аннетт, судя по всему, уже знала, первая воспользовалась появлением Эйлиш как предлогом для прогулки, позволявшей подругам поговорить с глазу на глаз.

– Что-то случилось? – спросила Эйлиш, едва они вышли на улицу.

– Ничего не говори, пока не отойдем от дома на милю, – сказала Нэнси. – Мама знает: кое-что произошло, но я ей ничего не рассказывала.

Они спустились по Фрайэри-Хилл, прошли по Милл-Парк-роуд к реке и направились променадом к Рингвуду.

– Она роман закрутила. С Джорджем Шериданом, – сказала Аннетт.

– Когда это? – спросила Эйлиш.

– Воскресным вечером, на танцах в «Атенеуме», – ответила Нэнси.

– Я думала, ты на них не собираешься.

– Я и не собиралась, а после пошла.

– И танцевала с ним до самой ночи, – сообщила Аннетт.

– Ничего подобного, всего-то четыре последних танца, а потом он проводил меня домой. Но нас все видели. Странно, что тебе до сих пор ничего не доложили.

– Ты намерена и дальше встречаться с ним? – спросила Эйлиш.

– Не знаю, – вздохнула Нэнси. – Может, просто столкнусь на улице. Он вчера проезжал мимо меня и посигналил. Будь там кто-то еще, ну, девушка, которая пришлась бы ему по вкусу, он танцевал бы с ней, однако такой не нашлось. Он пришел туда с Джимом Фарреллом, но тот просто стоял и смотрел на нас.

– Если все дойдет до его матери, прямо не знаю, что она скажет, – заметила Аннетт. – Она жуткая. Я терпеть не могу заходить в их магазин, когда там нет Джорджа. Мама однажды послала меня туда за парой ломтиков бекона, так старуха заявила, что по два ломтика она не отпускает.

Тут-то Эйлиш и сообщила, что мисс Келли предложила ей работать по воскресеньям в ее магазине.

– Надеюсь, ты объяснила, куда ей следует засунуть свое предложение? – спросила Нэнси.

– Я сказала, что принимаю его. Вреда мне от этого не будет. Зато я смогу ходить с тобой в «Атенеум» на собственные деньги и следить, чтобы тебя не обидели.

– Да какие там обиды, – сказала Нэнси. – Он вел себя очень мило.

– Так намерена ты с ним встречаться? – повторила вопрос Эйлиш.

– Пойдем в это воскресенье вместе, – попросила Нэнси. – Его, может, там и не будет, но Аннетт пойти не удастся, а мне наверняка понадобится утешительница, если он появится и не пригласит меня танцевать, а то и не посмотрит в мою сторону.

– Я могу слишком устать на работе у мисс Келли.

– Но ты пойдешь?

– Я там уже сто лет не бывала, – ответила Эйлиш. – Не выношу всех этих деревенских олухов, а городские еще и похуже. Полупьяные и думают только о том, как бы затащить тебя на Тэн-Ярд-лейн.

– Джордж не такой, – возразила Нэнси.

– Ага, слишком чванливый, чтобы снизойти до Тэн-Ярд-лейн, – заявила Аннетт.

– А давай предложим Джорджу подумать, не начать ли его мамаше отпускать по два ломтика бекона, – сказала Эйлиш.

– Не говори ему об этом, – попросила Нэнси. – Но ты правда собираешься работать у мисс Келли? Вот где бекон-то хорош.

В следующие два дня мисс Келли знакомила Эйлиш с товарами магазина. Эйлиш попросила листок бумаги, чтобы записывать названия сортов чая и размеры упаковок с ним, но мисс Келли заявила, что это будет напрасной тратой времени, самое правильное заучить все назубок. Наиболее ходовые по воскресеньям товары, сказала она, – сигареты, масло, чай, хлеб, бутылки молока, коробки крекеров, вареная ветчина и солонина, а за ними идут жестянки сардин и лосося, консервированные мандарины и груши, компот-ассорти, куриный и свиной паштеты, паста для сэндвичей и сливочный майонез. По ходу дела она показывала все это Эйлиш, называя цены. А убедившись, что Эйлиш цены запомнила, перешла к другим товарам – сметана, лимонад, помидоры, кочаны латука, свежие фрукты и мороженое.

– Представьте себе, нынче появились люди, которые приходят по воскресеньям за тем, что можно купить в любой другой день. Что тут поделаешь?

И мисс Келли, неодобрительно поджав губы, перечислила, что покупают эти типы – мыло, шампунь, туалетная бумага, зубная паста, – сообщая цену каждого товара.

Некоторые, прибавила она, покупают по воскресеньям сахар или соль, а то и перец, однако таких все же не много. Попадаются даже те, кому понадобилась светлая патока, или пекарный порошок, или мука, хотя эти товары лучше всего расходятся по субботам.

– Ну и всегда забегают дети, – и мисс Келли обвела взглядом полку с плитками шоколада, ирисками, пакетиками с порошком для шипучки, мармеладными пупсиками, – и мужчины, за сигаретами и спичками, однако их обслуживает Мэри, поскольку с большими заказами она не справляется, да и цены запомнить не может и нередко, – продолжала мисс Келли, – если в магазин набивается много покупателей, становится скорее помехой, чем помощницей. Никак не могу отучить ее глупо таращиться на людей. Даже на постоянных клиентов.

Выбор товаров в магазине богатый, поняла Эйлиш. Изобилие сортов чая, в том числе и очень дорогого, да вообще все здесь дороже, чем в «Хейзе» на Фрайэри-стрит, «ЛиН» на Рафтер-стрит или в «Шеридане» на Рыночной площади.

– Вам придется научиться расфасовывать сахар и заворачивать хлеб, – продолжала мисс Келли. – Но это как раз из того немногого, что у Мэри, помоги ей Бог, получается хорошо.

В первые же дни Эйлиш приметила, что с каждым покупателем мисс Келли держится по-разному. С одними она не произносила ни слова – просто стискивала зубы, а поза ее за прилавком давала понять, что присутствие этого человека в магазине крайне нежелательно и хорошо бы ему удалиться как можно скорее. Другим сухо улыбалась, но взирала на них с мрачным терпением, а плату принимала так, словно оказывала великую честь. Однако с иными она тепло здоровалась, называла по именам; для таких у нее был открыт кредит, и никакие наличные при покупках из рук в руки не переходили, мисс Келли просто заносила сумму в гроссбух, успевая при этом осведомляться о здоровье клиента и отпускать замечания о погоде, или качестве ветчины либо бекона, или разновидностях выставленного в витрине хлеба – от саек до того, который скармливают речным уткам, и булочек с коринкой.

– А я вот пытаюсь обучить эту юную леди, – сообщила она покупательнице, которую, по-видимому, ценила выше прочих, женщине со свежим перманентом, Эйлиш ее никогда прежде не видела. – Пытаюсь обучить ее и надеюсь, она будет более чем усердной, потому что Мэри, помоги ей Бог, усердна, да толку от нее никакого и даже меньше. Надеюсь, эта девица окажется проворной, понятливой и надежной, хотя в наши дни таких помощниц ни за какие деньги не раздобудешь.

Эйлиш взглянула на Мэри – та смущенно стояла у кассы и внимательно слушала свою хозяйку.

– Впрочем, у Господа всякой твари по паре, – заключила мисс Келли.

– Вот тут вы правы, мисс Келли, – согласилась, укладывая покупки в авоську, женщина с перманентом. – И сетовать на это бессмысленно, не так ли? Должен же кто-то и улицы мести.

В субботу Эйлиш, заняв у матери денег, купила в «Дэн-Болджерсе» темно-зеленый халат. А вечером взяла у нее будильник. Встать нужно было в шесть утра.

После того как Джек, ближайший к ней по возрасту брат, отправился вслед за двумя старшими в Бирмингем, Эйлиш переселилась в комнату мальчиков, оставив Роуз в ставшей ее собственной спальне, где их мать каждое утро старательно прибиралась. Поскольку пенсия у матери была маленькая, все они зависели от Роуз, работавшей в офисе компании «Заводы Дэвиса»; из жалованья Роуз оплачивалась большая часть их нужд. Ну и мальчики время от времени присылали из Англии какие-то деньги. Дважды в год Роуз отправлялась в Дублин на распродажи, возвращаясь в каждом январе с новым пальто и костюмом, а в каждом августе – с новым платьем, новыми кардиганами, юбками и блузками, нередко выбиравшимися Роуз в расчете на то, что они не выйдут из моды, – эти вещи укладывались в шкаф до следующего года. Дружила Роуз теперь с замужними в большинстве своем женщинами, нередко пожилыми, имеющими взрослых детей, или с теми, чьи мужья работали в банках, и летними вечерами игравшими в гольф друг с дружкой, а по уик-эндам – смешанными парами.

В свои тридцать лет Роуз – лишь хорошевшая что ни год, как считала Эйлиш, – оставалась одинокой, хотя у нее и водились поклонники; она часто повторяла, что жизнь ее сложилась куда лучше, чем у многих ее школьных подруг, которые теперь катают по улицам коляски. Эйлиш гордилась сестрой, тем, с каким тщанием следит та за своей внешностью и с какой заботливостью относится к людям, с которыми видится в городе и в гольф-клубе. Эйлиш знала, что Роуз пыталась найти для нее офисную работу, платила за книги, по которым она изучала бухгалтерское дело и элементарное счетоводство, но знала также, что, по крайней мере сейчас, никакой работы ни для кого в Эннискорти нет и от квалификации тут ничего не зависит.

О предложении мисс Келли Эйлиш говорить Роуз не стала, зато, пока обучалась в магазине, старалась запомнить каждую мелочь, чтобы пересказать потом матери, – та смеялась и заставляла Эйлиш повторять кое-что по нескольку раз.

– Эта мисс Келли, – говорила мать, – ничем не лучше ее мамаши, а я слышала от женщины, которая у нее работала, что та была воплощением зла. До замужества она всего-навсего служила горничной в «Роше». А «Келлис» был не только магазином, но и меблирашками, и каждый, кто работал на нее, или останавливался там, или просто заходил туда за покупками, с этим самым воплощением и сталкивался. Если, конечно, не был богачом или священником.

– Я поработаю у нее, лишь пока не подвернется что-нибудь другое, – пообещала Эйлиш.

– Так я Роуз и втолковала, когда все рассказывала, – ответила мать. – Если она станет приставать к тебе с поучениями, ты ее не слушай.

Роуз, однако же, о работе Эйлиш у мисс Келли ни разу не упомянула. Зато подарила сестре свой светло-желтый, почти не надеванный кардиган, сказав, что ей самой этот цвет не к лицу и на Эйлиш кардиган будет смотреться куда лучше. И еще подарила губную помаду. В субботний вечер Роуз вернулась домой поздно и потому не заметила, что Эйлиш не пошла с Нэнси и Аннетт в кино, а легла спать пораньше, чтобы в первое ее воскресенье появиться у мисс Келли отдохнувшей и свежей.

Семичасовую церковную службу Эйлиш посещала всего раз в жизни – рождественским утром, не один год назад, когда и отец был жив, и мальчики не разъехались. Ей запомнилось, как они с матерью – все остальные еще спали – на цыпочках выбрались из дома, разложив подарки под елкой, что стояла в гостиной наверху, а вернулись сразу после того, как братья, отец и Роуз проснулись и начали подарки разворачивать. Запомнились темнота, холод и волшебная пустота города. Теперь же, покинув дом после того, как колокол отбил двадцать минут седьмого, она – с сумкой, в которой лежал халат, волосы собраны в конский хвост, – шла по улицам к собору, сознавая, что времени у нее предостаточно.

Ей помнилось, что в то давнее рождественское утро почти все места в центральном нефе были заняты. Женщины, которых ожидало долгое кухонное утро, хотели вернуться домой пораньше. Но сегодня в церкви почти никого не было. Эйлиш огляделась в поисках мисс Келли, но не увидела ее до самого причащения, а тогда уж поняла, что та всю службу просидела напротив. Эйлиш смотрела, как она идет по проходу, соединив ладони и потупившись, как за ней следует Мэри в черной мантилье. Обе ничего, должно быть, не ели, подумала Эйлиш, так же, как я, и погадала, когда им всем удастся позавтракать.

После окончания службы она не стала дожидаться мисс Келли перед собором – помешкала немного у газетного киоска, куда как раз доставили запечатанные пачки газет, а после пошла к магазину и принялась ждать. Появившись, мисс Келли не поздоровалась и не улыбнулась, а направилась к боковой двери, угрюмо велев Эйлиш и Мэри остаться у магазина. Когда она отперла входную дверь и стала включать свет, Мэри сразу прошла вглубь магазина и начала выкладывать на прилавок хлеб. Вчерашний, сообразила Эйлиш, по воскресеньям хлеб не привозят. Она стояла, наблюдая, как мисс Келли раскручивает свежую полоску длинной желтой липучки для мух и приказывает Мэри залезть на прилавок и прикрепить ее к потолку, а старую, сплошь облепленную мухами, снять.

– Мух никто не любит, – сообщила мисс Келли, – особенно по воскресеньям.

Вскоре в магазин зашли за сигаретами двое-трое мужчин. Эйлиш уже облачилась в халат, однако обслужить их мисс Келли велела Мэри. Когда они вышли, Мэри получила приказ отправиться наверх, заварить чай и отнести чашку в газетный киоск – в обмен она получила свежий номер «Санди Пресс», каковой мисс Келли свернула и отложила в сторонку. Эйлиш отметила, что ни владелица магазина, ни Мэри есть-пить не стали. Мисс Келли провела ее в заднюю комнату.

– Вот этот хлеб, – сказала мисс Келли, ткнув пальцем, – самый свежий. Привезли вчера вечером из Стаффорда. Не трогайте его ни в каком случае. Для большинства покупателей сойдет и другой. И запомните: помидоров у нас нет. Те, что видите здесь, только для покупателей, на которых я сама вам буду указывать.

После девятичасовой службы нахлынула первая волна покупателей. Те, кому требовались сигареты и сладости, знали, судя по всему, что обращаться следует к Мэри. Мисс Келли стояла в глубине магазина, переводя взгляд с входной двери на Эйлиш и обратно. Она проверяла стоимость каждой покупки, записанную Эйлиш, отрывисто называла цену, если та не могла ее вспомнить, сама записывала и складывала цифры – повторяя проделанное Эйлиш – и позволяла ей выдать покупателю сдачу лишь после того, как выясняла, сколько денег он дал. Занимаясь всем этим, она еще успевала здороваться с некоторыми из клиентов, называя их по имени, подводя к прилавку и требуя, чтобы Эйлиш сразу же их обслужила, – махнув рукой на других.

– О, миссис Прендергаст, – в какой-то миг сказала она, – вами займется наша новая девушка, а Мэри потом отнесет покупки к вашей машине.

– Мне нужно сначала с этим закончить, – возразила Эйлиш, которой оставалось выдать стоявшему перед ней человеку всего лишь пару вещей.

– Это сделает Мэри, – сказала мисс Келли.

К этому времени перед прилавком выстроилась очередь в пять человек.

– Следующий-то я, – крикнул один из них мисс Келли, вынесшей из задней комнаты хлеб.

– Знаете, мы очень заняты, подождите, пока подойдет ваша очередь.

– Так она и подошла, – сказал мужчина, – а вы эту женщину стали обслуживать.

– И чего вы хотите?

Мужчина показал ей список продуктов.

– Эйлиш обслужит вас, – сказала мисс Келли, – только сначала ей нужно закончить с миссис Мерфи.

– И она тоже за мной была, – сказал мужчина.

– Боюсь, вы ошибаетесь, – ответила мисс Келли. – Эйлиш, поторопитесь, вас этот мужчина ждет. Никому неохота торчать здесь целый день, так что он следующий, после миссис Мерфи. Сколько вы за этот чай запросили?

Так все и длилось почти до часу пополудни. Ни перерыва, ни поесть, ни попить, а Эйлиш уже донимал голод. Очередь не соблюдалась. Некоторым покупателям, в число которых попали и две поздоровавшиеся с Эйлиш подруги Роуз, мисс Келли доверительно сообщала, что у нее имеются прекрасные свежие помидоры. Для этих двух она взвесила овощи сама, и было очевидно, что знакомство Эйлиш с ними произвело на нее немалое впечатление. Другим же она твердо объявляла, что помидоров нет, совсем никаких. Кроме того, она открыто и почти с гордостью выдавала покупателям, к которым благоволила, свежий хлеб. Проблема, поняла Эйлиш, состояла в том, что в городе не было другого магазина с таким большим выбором продуктов, да еще и открытого по воскресеньям, однако она почувствовала, что люди приходят сюда также и по привычке, против стояния в очереди ничего не имеют и даже получают удовольствие от толпы и толкотни.

Хоть Эйлиш и не собиралась в тот день рассказывать за ужином о своей новой работе – если только Роуз не заговорит об этом первой, – удержаться ей не удалось, и, едва все уселись за стол, она принялась описывать свое утро.

– Я один раз побывала в ее магазине, – сказала Роуз, – зашла по пути домой после мессы, а она обслужила вместо меня Мэри Делахант. Я развернулась и ушла. Помню, там чем-то пахло. Я не смогла понять чем. У нее ведь есть маленькая рабыня, так? Взяла ее из монастыря.

– Отец ее производил довольно приятное впечатление, – сказала мать, – однако ей надеяться было не на что, потому что ее мамаша, как я говорила тебе, Эйлиш, была воплощением зла. Я слышала, когда одна ее служанка ошпарилась, так она бедняжку даже к доктору не отпустила. Мамаша заставила Колли работать, едва та ходить научилась. Она света белого не видела, вот в чем ее беда.

– Колли Келли? – спросила Роуз. – Так ее, значит, зовут?

– В школе звали иначе.

– И как же?

– Доколе Келли. И монахини ничего с нами поделать не могли. Я хорошо ее помню, она всего на год-другой моложе меня. Каждый раз, как она возвращалась домой из монастыря, за ней шли пять-шесть девчонок, кричавших: «Доколе». Неудивительно, что она такая злющая.

Все немного помолчали, Роуз и Эйлиш переваривали рассказанное матерью.

– Тут и не знаешь, смеяться или плакать, – сказала Роуз.

Во время ужина Эйлиш обнаружила в себе способность имитировать голос мисс Келли – да так, что сестра и мать покатывались со смеху. И погадала, не единственная ли она, кто помнит, что младший из ее братьев, Джек, умел изображать воскресную проповедь, спортивных радиокомментаторов, школьных учителей и многих городских персон и смешил их всех. Она не знала, понимают ли также мать с сестрой, что со времени отъезда Джека в Бирмингем смех прозвучал за их столом впервые. Ей захотелось сказать что-нибудь об этом, однако она сознавала, что может сильно опечалить мать. И потому продолжала высмеивать мисс Келли, прервавшись, лишь когда кто-то заехал за Роуз и та укатила в гольф-клуб, оставив Эйлиш с матерью убирать со стола и мыть посуду.

Направляясь тем вечером к дому Нэнси Бирн, Эйлиш понимала, что над внешностью своей поработала спустя рукава. Конечно, голову она вымыла и надела летнее платье, но все же считала, что выглядит невзрачно, а потому решила: если Нэнси станцует с Джорджем Шериданом больше одного раза, я сбегу домой. Хорошо еще, Роуз не видела, как она уходит, – сестра непременно заставила бы ее сделать что-нибудь с волосами, накраситься и вообще придать себе вид более элегантный.

– Значит, правило такое, – сказала Нэнси, – в сторону Джорджа Шеридана мы даже не смотрим, тем более что он может прийти с целой компанией из регбийного клуба, а то и вовсе не прийти. Она воскресными вечерами часто в Кортаун отправляется, эта компания. Так что мы просто сидим и разговариваем. Я ни с кем танцевать не буду – на случай, что он вдруг войдет и увидит меня. Поэтому, если кто-то подходит и приглашает нас, мы просто встаем и удаляемся в уборную.

Видно было: с помощью матери и сестры, которым она все-таки рассказала, что в прошлое воскресенье танцевала с Джорджем Шериданом, Нэнси провела серьезную подготовительную работу. В субботу она сделала в парикмахерской прическу; надела голубое платье, которое Эйлиш видела до сей поры всего один раз; накрасилась перед зеркалом ванной комнаты, куда то и дело заскакивали ее сестра и мать, чтобы подать Нэнси совет, отпустить замечание или просто сказать, до чего она хороша.

Подруги молча прошлись по Фрайэри-стрит, потом по Черч-стрит, потом свернули на Кастл-стрит, вошли в «Атенеум» и поднялись по лестнице в зал. Нервозность Нэнси не удивляла Эйлиш. Минул уже год, как прежний поклонник бросил ее, да еще и самым гнусным образом – просто заявился вот в этот самый зал с другой девушкой и весь вечер танцевал с ней, а Нэнси в упор не замечал, она же сидела у стенки и наблюдала за ним. А после уехал в Англию и вернулся лишь ненадолго – чтобы жениться на той самой девушке. Дело было даже не в том, что Джордж Шеридан красив, разъезжает на автомобиле и управляет процветающим магазином на Рыночной площади, полноправным хозяином которого он станет после смерти матери. Для Нэнси, проводившей дни за прилавком «Отборного бекона Баттлса», ухаживание Джорджа Шеридана было сладким сном, от которого ей не хотелось пробуждаться, – так думала Эйлиш, оглядывая вместе с Нэнси зал и притворяясь, будто никого в частности они найти не пытаются.

В зале танцевало лишь несколько пар, да группка мужчин топталась у двери.

– Вид у них такой, точно они на коровий рынок пришли, – сказала Нэнси. – И боже ты мой, до чего же я ненавижу их бриллиантин.

– Если хоть один подойдет к нам, я встаю, – заявила Эйлиш, – а ты говоришь, что должна проводить меня в уборную.

– Нам следовало нацепить очки из бутылочного стекла, присобачить к зубам приставные челюсти, да еще и волосы салом намазать, – согласилась Нэнси.

Зал понемногу наполнялся, однако Джордж Шеридан не появлялся. Некоторые из мужчин осмелели и приглашали девушек потанцевать, но к Нэнси и Эйлиш ни один так и не подошел.

– Просидим еще немного у стенки – и нас с тобой «обоями» прозовут, – сказала Нэнси.

– Бывают прозвища и похуже, – ответила Эйлиш.

– Это верно, – согласилась Нэнси. – Могут и «дохлыми паучихами» назвать.

Даже когда они отсмеялись и снова начали оглядывать зал, одна из них время от времени прыскала и к ней сразу присоединялась другая.

– По-моему, мы с тобой смахиваем на слабоумных, – сказала Эйлиш.

Однако Нэнси вдруг посерьезнела. Посмотрев в сторону безалкогольного бара, Эйлиш увидела только что появившихся Джорджа Шеридана, Джима Фаррелла, ребят из регбийного клуба и составлявших им компанию молодых женщин. Отцу Джима принадлежал паб на Рафтер-стрит.

– Ну так и есть, – прошептала Нэнси. – Я пошла домой.

– Подожди, – ответила Эйлиш. – Как закончится танец, пойдем в уборную и поговорим, решим, что нам делать.

Когда музыка смолкла, они пересекли опустевший пол; Эйлиш полагала, что Джордж Шеридан их заметил. В уборной она сказала Нэнси, что предпринимать ничего не следует, только ждать, а когда они вышли оттуда, новый танец был в полном разгаре. Посмотрев в сторону Джорджа и его друзей, Эйлиш встретилась с ним глазами. Лицо Нэнси, пока они искали, где присесть, пошло красными пятнами, она походила на школьницу, которой монахини велели выйти из класса и постоять за дверью. Они сели, не произнеся ни слова, танец продолжался. Эйлиш пыталась придумать, что бы такое сказать, однако в голову приходили лишь разного рода нелепости, и потому она молчала, сознавая, впрочем, что всякого, кто надумает к ним приглядеться, зрелище ожидает плачевное. Она решила: если Нэнси хотя бы намеком предложит уйти, соглашусь сразу. Эйлиш уже не терпелось покинуть зал, даром что она хорошо понимала: спустя совсем недолгое время им обеим удастся найти в происходящем сейчас смешную сторону.

Впрочем, по окончании танца Джордж – еще до того, как музыка зазвучала снова, – пересек зал и пригласил Нэнси. Когда она встала, Джордж улыбнулся Эйлиш, и та улыбнулась в ответ. Танец начался, Джордж что-то говорил Нэнси, а она изображала веселость. Эйлиш смотрела в сторону, боясь смутить взглядом подругу, – глядела в пол и надеялась, что ее никто танцевать не пригласит. Теперь ей будет легче, думала она, тихо ускользнуть домой, как только Джордж снова попросит Нэнси потанцевать с ним.

Однако Джордж и Нэнси вернулись к ней и сказали, что собираются выпить лимонада и Джордж хотел бы угостить и Эйлиш. Она встала, направилась за ними к бару. Там стоял, оберегая место Джорджа, Джим Фаррелл. А с ним несколько их друзей – кого-то Эйлиш знала по имени, кого-то в лицо. При их приближении Джим Фаррелл обернулся, не сняв локтя со стойки. Он оглядел Нэнси и Эйлиш с головы до пят, не кивнув им, не произнеся ни слова, отворотился, и сказал что-то Джорджу.

Когда вновь заиграла музыка, многие их друзья ушли танцевать, но Джим Фаррелл остался у стойки. Джордж, выдав по стакану лимонада Нэнси и Эйлиш, официально представил их Джиму, и тот коротко кивнул, но руки для пожатия не протянул. Джордж, похоже, растерялся – стоял, потягивая лимонад. Потом сказал что-то Нэнси, та ответила. Джордж снова приложился к лимонаду. Интересно, что он собирается делать? – подумала Эйлиш; ясно же, что его другу ни Нэнси, ни Эйлиш не нравятся, разговаривать с ними он не желает; не стоило ей подходить к бару Она пила лимонад и смотрела в пол. А подняв взгляд, увидела, что Джим Фаррелл холодно изучает Нэнси, сообразив же, что Эйлиш наблюдает за ним, он переступил с ноги на ногу и повернул к ней лишенное всякого выражения лицо. На нем была дорогая спортивная куртка поверх рубашки с шейным платком.

Джордж опустил стакан на стойку и, повернувшись к Нэнси, пригласил ее на танец, а затем взглянул на Джима, словно призывая его сделать то же самое. Нэнси улыбнулась Джорджу, а за ним – Эйлиш и Джиму, поставила свой стакан и вышла с Джорджем на середину зала. У нее явно полегчало на душе, выглядела она счастливой. Эйлиш, обводя взглядом зал, сознавала, что она и Джим остались у бара одни и что все места у стены, в которой прорезана ведущая в дамскую уборную дверь, заняты. Она словно в капкан попала и уйти может только в уборную или домой. На секунду ей показалось, что Джим Фаррелл сейчас шагнет к ней и пригласит потанцевать, и она готова была принять это приглашение, выбора у нее не осталось – не грубить же приятелю Джорджа. Однако Джим Фаррелл, по-видимому, передумал – отступил на шаг и почти надменно обвел зал взглядом, игнорируя Эйлиш. В ее сторону он так больше и не посмотрел, и, когда танец закончился, она подошла к Нэнси и тихо сказала, что уходит – скоро увидимся. Потом пожала Джорджу руку, извинилась, сославшись на усталость, и со всем достоинством, на какое была способна, удалилась.

На следующий вечер, за чаем, она рассказала о случившемся матери и Роуз. Новость о том, что Нэнси два воскресных вечера подряд танцевала с Джорджем Шериданом, пробудила в них интерес, однако еще сильнее оживились они, услышав о грубости Джима Фаррелла.

– Ты больше к «Атенеуму» и близко не подходи, – посоветовала Роуз.

– Ваш отец хорошо знал его отца, – сказала мать. – Много лет назад. Несколько раз они вместе ходили на бега. А иногда ваш отец выпивал в пабе Фаррелла. Там всегда так чисто было. И мать его была милейшей женщиной, она из гленбриенских Дагганов. Его, должно быть, регбийный клуб испортил. Наверное, родители Джима горюют, что их сын такой задавака, он ведь единственный их ребенок.

– Да он и говорит, как задавака, и выглядит тоже, – сказала Роуз.

– Ну, вчера вечером он был в плохом настроении, – сообщила Эйлиш. – Больше мне о нем сказать нечего. Полагаю, он считает, что Джорджу следовало выбрать кого-то пошикарнее Нэнси.

– Это его не извиняет, – сказала мать. – Нэнси Бирн – одна из самых красивых девушек в городе. Джорджу повезет, если он ее заполучит.

– Интересно, что скажет на сей счет его мамаша, – заметила Роуз.

– Лавочники в нашем городе, – сказала мать, – все эти любители купить подешевле, а продать подороже, всего-то и имеют, что несколько ярдов прилавка, за которым они как пришитые сидят, карауля покупателей. Не понимаю, почему они мнят о себе столько.

Хотя мисс Келли и платила Эйлиш за воскресную работу лишь семь шиллингов и шесть пенсов, она нередко присылала за ней Мэри – то пожелав сходить, не закрывая магазин, в парикмахерскую, то для того, чтобы Эйлиш сняла с полок все консервные банки, отерла с них пыль и вернула на место. Каждый раз мисс Келли выдавала ей по два шиллинга, но задерживала на несколько часов, при всяком удобном случае жалуясь на Мэри. А когда Эйлиш уходила, мисс Келли непременно всучала ей – для матери – буханку хлеба, всегда зачерствелого.

– Она, верно, нищими нас считает, – как-то сказала мать. – Ну зачем нам черствый хлеб? Роуз попросту взбесится. Когда пришлет за тобой снова, не ходи. Скажи, что занята.

– Так я же не занята.

– Рано или поздно тебе тоже подвернется настоящая работа. Я каждый день об этом молюсь.

Мать пустила хлеб на панировочные сухари и поджарила в них свинину. Откуда взялись сухари, Роуз она не сказала.

Однажды в обеденный перерыв Роуз, которая приходила домой из офиса в час и возвращалась на работу без четверти два, рассказала, что прошлым вечером играла в гольф со священником, отцом Флудом, много лет назад знавшим их отца и мать, тогда еще юную девушку Он приехал из Америки на родину впервые с довоенного времени.

– Флуд? – переспросила мать. – Вокруг Монагира жило много Флудов, но я не помню, чтобы кто-то из них подался в священники. Не знаю, что с ними сталось, теперь ни одного не видать.

– Но ведь есть еще Мерфи Флудз, – заметила Эйлиш.

– Это другое, – ответила мать.

– Так или иначе, он сказал, что хотел бы навестить тебя, и я пригласила его к чаю, – сообщила Роуз. – На завтра.

– О боже, – взволновалась мать. – Что любит к чаю американский священник? Придется запастись ветчиной.

– Самая лучшая ветчина у мисс Келли, – улыбнулась Эйлиш.

– У мисс Келли никто ничего покупать не собирается, – ответила Роуз. – А отец Флуд съест все, что мы ему подадим.

– Как ты думаешь, ветчина с помидорами и латуком подойдет? Или, может быть, ростбиф? Или он жареную картошку любит?

– Все подойдет, – сказала Роуз. – Было бы только побольше ржаного хлеба да масла.

– Накрыть придется в столовой и фарфоровую посуду выставить. Может, мне кусочек семги купить? Станет он ее есть?

– Он очень славный, – ответила Роуз. – Что перед ним поставят, то и съест.

Отец Флуд оказался высоким мужчиной со смешанным американо-ирландским выговором. Ничто из его слов не убедило мать Эйлиш в ее давнем знакомстве с ним или его родными. Его матушка, сообщил отец Флуд, была из Рочфордов.

– Не думаю, что я ее знала, – сказала мать. – Единственным известным нам Рочфордом был старый Носач.

Глаза отца Флуда посерьезнели.

– Это мой дядя.

– Правда? – спросила мать. Эйлиш увидела, что она с трудом удерживается от нервного смешка.

– Конечно, мы его Носачом не называли, – сказал отец Флуд. – Его настоящее имя – Шеймус.

– Он был очень славный, – сказала мать. – Разве не безобразие, что мы наградили его таким прозвищем?

Роуз налила всем еще чаю, а Эйлиш вышла из комнаты, опасаясь, что не удержится от искушения и расхохочется.

Вернувшись, она обнаружила, что отец Флуд уже выслушал рассказ о ее работе у мисс Келли, узнал, сколько та ей платит, и малость этой суммы возмутила его. Он расспросил о ее квалификации.

– В Соединенных Штатах, – сказал он, – для девушки вроде вас нашлась бы масса работы, и за хорошую плату.

– Она подумывала об Англии, – сказала мать, – но мальчики уверяют, что надо подождать, там сейчас не лучшее время и устроиться она сможет только на фабрику.

– В Бруклине, где находится мой приход, каждый, кто трудолюбив, образован и честен, может найти место в офисе.

– Но Америка так далеко, – сказала мать. – Это серьезная помеха.

– Некоторые районы Бруклина, – продолжал отец Флуд, – удивительно похожи на Ирландию. Куда ни глянь – сплошные ирландцы.

Он перекрестил ноги, отпил чаю и некоторое время не произносил ни слова. Наступившая тишина ясно поведала Эйлиш, о чем все думают. Она взглянула на мать, и та намеренно, как показалось Эйлиш, не ответила ей взглядом, а продолжала смотреть в пол. Роуз, которая обычно хорошо умела поддерживать разговор с гостями, тоже словно воды в рот набрала. Просто сидела, покручивая на пальце кольцо, а потом переключилась на браслет.

– Переезд в Америку открывает перед человеком большие возможности, – объявил наконец отец Флуд. – Особенно перед молодым.

– Там, наверное, очень опасно, – сказала, по-прежнему глядя в пол, мать.

– Только не в моем приходе, – ответил отец Флуд. – В моем живут милейшие люди.

И жизнь у нас бьет ключом почище, чем в Ирландии. А работа есть для каждого, кто готов работать.

Эйлиш чувствовала себя, как в детстве, когда в дом приходил врач и мать слушала его с испуганной почтительностью. А вот молчание Роуз было чем-то новым. Эйлиш взглянула на нее, желая, чтобы сестра задала какой-нибудь вопрос или высказалась, однако та словно в некий сон погрузилась. Эйлиш подумала вдруг, что никогда не видела Роуз такой красивой. Тут она обнаружила, что уже пытается запомнить эту комнату, сестру, всю сцену как будто увиденными издалека. И, пока длилось молчание, поняла, что каким-то образом все успели безмолвно условиться: Эйлиш должна поехать в Америку. Сестра, наконец-то сообразила она, и пригласила отца Флуда в дом, потому что знала: он может это устроить.

Мать так противилась ее переезду в Англию, что эта мысль стала для Эйлиш потрясением. Интересно, пошли бы мама с сестрой на такой разговор, если бы она не начала работать в магазине, не рассказывала бы им об унижениях, которые еженедельно сносит от мисс Келли? И Эйлиш пожалела, что так много всего наболтала; но ведь она делала это главным образом потому, что ее рассказы смешили Роуз и маму, делали семейные трапезы веселыми, облегчали и украшали их жизнь лучше, чем все, что произошло после смерти отца и отъезда мальчиков. Ее только теперь осенило, что они вовсе не находили ее работу у мисс Келли забавной и именно поэтому ни словом не возразили отцу Флуду когда он закончил нахваливать свой приход и заверил всех, что сможет подыскать для Эйлиш подходящее место.

В следующие дни о визите отца Флуда и возможном переезде в Бруклин никто не упоминал, и само это молчание убедило Эйлиш в том, что мать с Роуз все обсудили и переезд одобрили. Меж тем сама она никогда об Америке не думала. Многие из ее знакомых перебрались в Англию и нередко приезжали оттуда на Рождество или летом. В городе это было обычным делом. И хотя Эйлиш знала людей, которые регулярно получали из Америки подарки – доллары, одежду, – но присылали их дядюшки и тетушки, которые эмигрировали туда задолго до войны. Никто из них в отпуск или на праздники в город не приезжал, никогда. Эйлиш понимала, что это потребовало бы долгого, по меньшей мере недельного, да наверняка и дорогостоящего плавания через Атлантику. Кроме того, она знала, хоть и не смогла бы сказать откуда, что молодые мужчины и девушки из их города уезжали в Англию ради самой обычной работы и самых обычных денег, а вот те, кто отправлялся в Америку, могли там разбогатеть. Не могла она докопаться и до истоков своей уверенности в том, что если перебравшиеся в Англию люди скучали по Эннискорти, то никто из уехавших в Америку по дому не тосковал. Напротив, все они были счастливы и гордились собой. Интересно, правда ли это?

Больше отец Флуд у них не появлялся, но, вернувшись в Бруклин, написал матери, что сразу по приезде поговорил об Эйлиш с одним своим прихожанином, коммерсантом итальянских кровей, и ныне спешит уведомить миссис Лейси, что вскоре у того появится вакантное место. Не в офисе, как он рассчитывал, но в торговом зале большого универмага, которым владеет и управляет этот джентльмен. Однако, добавлял отец Флуд, он уверен, что стоит Эйлиш хорошо показать себя на первой работе, как перед ней откроется масса возможностей. Ему удалось также, сообщал он, собрать положенные документы, которые удовлетворят посольство, что в наши дни не очень легко, а кроме того, он уверен, что сможет подыскать для Эйлиш достойное жилье – рядом с церковью и неподалеку от работы.

Прочитав письмо, мать передала листок младшей дочери. Роуз к этому времени уже ушла на службу. В кухне повисло молчание.

– Он кажется очень чистосердечным человеком, – наконец сказала мать. – В этом ему не откажешь.

Эйлиш еще раз перечитала фразу о торговом зале. По-видимому, ей предстоит работать за прилавком. О том, сколько она будет получать и где возьмет деньги на билет, отец Флуд ничего не написал. Вместо этого он предложил ей обратиться в американское посольство в Дублине и в точности выяснить, какие документы необходимо собрать перед поездкой. Пока она читала и перечитывала письмо, мать, не глядя на нее, молча бродила по кухне. Эйлиш сидела за столом и тоже молчала, прикидывая, сколько пройдет времени, прежде чем мать повернется к ней и что-нибудь скажет, – и решила, что будет просто сидеть и ждать, зная, что занять себя на кухне матери сейчас нечем. Она придумывает себе занятие, понимала Эйлиш, лишь бы не смотреть на нее.

В конце концов мать вздохнула и все-таки произнесла:

– Подержи письмо у себя, покажем его Роуз, когда она вернется.

В следующие недели Роуз удалось организовать все необходимое – она сумела даже обаять по телефону какую-то персону из американского посольства в Дублине, и та прислала нужные анкеты, список врачей, обладавших правом выдать официальное заключение о состоянии здоровья Эйлиш, и перечень других потребных посольству бумаг, а именно предложение конкретной работы, которую Эйлиш сможет выполнять благодаря ее уникальной квалификации, гарантийное обязательство финансовой поддержки, ожидающей ее по приезде, и определенное количество персональных рекомендаций.

Отец Флуд прислал официальное обещание финансировать Эйлиш, обеспечить ей пристанище, равно как и проследить за ее общим и денежным благополучием; кроме того, от «Барточчи и Компания», Бруклин, Фултон-стрит, прибыло письмо на фирменном бланке, предлагавшее Эйлиш постоянную работу в расположенном по тому же адресу большом магазине и упоминавшее о ее опытности и мастерстве по части ведения бухгалтерского учета. Письмо было подписано Лорой Фортини, почерк у нее, отметила Эйлиш, был отчетливый и красивый, да и сама светло-голубая бумага с оттисненным над названием фирмы изображением большого здания казалась более тяжелой, дорогой и многообещающей, чем любой бланк, виденный Эйлиш до той поры.

Было решено, что проезд до Нью-Йорка оплатят ее живущие в Бирмингеме братья. Роуз даст деньги, на которые она поживет, осваиваясь на новом месте. Эйлиш уведомила о своей новости подруг, попросив ничего никому не рассказывать, понимая, впрочем, что кто-то из коллег Роуз наверняка слышал ее телефонные переговоры с Дублином; да и маме несомненно не удастся сохранить все в тайне. И потому надумала сходить к мисс Келли и рассказать ей о предстоящих переменах, пока та не услышала о них от кого-то еще. Самое правильное, решила Эйлиш, сходить в лавку в будний день, когда торговля идет не слишком бойко.

Мисс Келли она застала за прилавком. Мэри, стоя на верхушке стремянки, раскладывала по верхним полкам пакеты мозгового гороха.

– О, вы пришли в самое неудачное время, – сказала мисс Келли. – Как раз когда мы подумали, что сможем недолго подышать спокойно. Но, зачем бы вы ни пришли, не потревожьте нашу Мэри, – она повела подбородком в сторону лестницы, – а то, увидев вас, она тут же и сверзится.

– Я пришла лишь для того, чтобы сказать: примерно через месяц я уеду в Америку, – ответила Эйлиш. – Получила там работу и решила известить вас заранее.

Мисс Келли попятилась от прилавка.

– Это правда? – спросила она.

– Но разумеется, по воскресеньям я до самого отъезда буду приходить сюда.

– Вам что, рекомендация требуется?

– Нет. Вовсе нет. Я просто хотела сообщить вам эту новость.

– Что же, очень мило. Выходит, мы сможем видеть вас, только когда вы станете приезжать домой в отпуск. Если, конечно, вы все еще будете к тому времени разговаривать хоть с кем-то из нас.

– Так я приду сюда в воскресенье?

– О нет, вы нам больше не понадобитесь. Уходите – так уходите.

– Но я могла бы еще поработать.

– Нет, не могли бы. О вас пойдут разговоры, вы станете отвлекать покупателей, а мы, как вам известно, по воскресеньям и без того с ног сбиваемся.

– Я надеялась, что смогу поработать до отъезда.

– Только не здесь. Поэтому – ступайте себе. У нас куча работы, сегодня товар доставляют, его надо расставить по полкам. Разговаривать нам некогда.

– Что же, большое вам спасибо.

– И вам спасибо.

И мисс Келли скрылась в подсобке, а Эйлиш посмотрела на Мэри – не обернется ли та, чтобы они могли попрощаться. Мэри не обернулась, и Эйлиш молча покинула магазин.

Мисс Келли оказалась единственной, кто упомянул о возможности ее приездов в отпуск. Никто другой даже не заикнулся. До сих пор Эйлиш всегда полагала, что проживет в городе всю свою жизнь, совсем как мама, зная всех и каждого, общаясь с теми же подругами и соседями, привычно прогуливаясь все по тем же улицам. Надеялась найти в городе работу, а потом выйти замуж и оставить ее ради детей.

Теперь же она казалась себе избранной для чего-то, к чему готовой ничуть не была, и эта избранность хоть и порождала страх, но внушала чувство, а вернее, совокупность чувств, которые, думалось Эйлиш, она могла бы испытывать в предсвадебные дни, когда все смотрели бы на нее, занятую торопливыми приготовлениями, с каким-то особым светом в глазах, а сама она, не находя себе места от волнения, очень старалась бы не думать о том, что ждет ее в ближайшие недели, дабы не пасть от таких размышлений духом.

Каждый день приносил что-то новое. Присланные посольством анкеты были заполнены и отправлены назад. Она съездила поездом в Уэксфорд ради поверхностного, как ей показалось, медицинского осмотра – доктор удовлетворился ее словами, что никто в их семье чахоткой не болел. Отец Флуд прислал более подробное письмо о том, где она будет жить по приезде, упомянув о близости этого жилья к месту ее работы; пришли билеты на отправлявшееся из Ливерпуля в Нью-Йорк судно. Роуз дала ей денег на новую одежду и пообещала купить обувь и пару комплектов нижнего белья. Все в доме, думала Эйлиш, необычайно, даже неестественно счастливы, а усаживаясь за стол, слишком много говорят и смеются. Это напоминало ей о неделях перед отъездом Джека в Бирмингем, когда они готовы были делать что угодно, лишь бы не думать о том, что скоро останутся без него.

В конце концов – в тот день к ним заглянула и уселась на кухне пить чай соседка – Эйлиш поняла, что мать и Роуз из последних сил стараются скрыть свои подлинные чувства. Соседка почти мимоходом, просто чтобы поддержать разговор, сказала:

– Думаю, вы будете скучать по ней, когда она уедет.

– Ох, ее отъезд просто убьет меня, – ответила мать.

Лицо ее потемнело, застыло, Эйлиш не видела у нее такого лица многие месяцы – с тех пор, как умер отец. Соседку эти слова, похоже, застали врасплох, а мать совсем помрачнела и тихо покинула кухню. Пошла поплакать, поняла Эйлиш. Ее это удивило настолько, что она не последовала за матерью, а завела с соседкой разговор о всякой ерунде, надеясь, что мама скоро вернется и они смогут возобновить беседу, выглядевшую еще так недавно самой обычной.

Даже проснувшись той ночью и обдумывая случившееся, Эйлиш не позволила себе заключить, что уезжать ей не хочется. Она продолжала готовиться к отъезду, беспокоиться о том, как потащит без всякой помощи два чемодана с одеждой и как бы ей не потерять подаренную Роуз сумку, в которой будут лежать паспорт, адреса будущего жилья и работы в Бруклине и адрес отца Флуда – на случай, если он не сможет встретить ее, как обещал. И деньги. И косметичка. Плащ она, наверное, перекинет через локоть, думала Эйлиш, а то и наденет, если будет не слишком жарко. Ее предупредили, что в сентябре там еще бывает жарко.

Один чемодан она уже уложила и надеялась, мысленно перебирая все поместившееся туда, что снова открывать его не придется. Как-то ночью Эйлиш лежала без сна, и ее вдруг поразила мысль, что в следующий раз она откроет этот чемодан в чужой комнате и в чужой стране, а следом пришла еще одна мысль, незваная: она была бы счастливее, если бы его открыла другая женщина – забрала бы себе всю ее одежду и обувь и носила бы их что ни день. А сама она предпочла бы остаться, жить в этом доме, обойтись без новой одежды и обуви. Уже произведенные приготовления, все хлопоты и разговоры – было бы лучше, если б они относились к кому-то другому, думала Эйлиш, к женщине одних с ней лет и роста, может быть, даже одной внешности, лишь бы она, та, что думает об этом сейчас, могла каждое утро просыпаться в привычной постели, ходить, пока тянется день, по привычным улицам и возвращаться домой, на кухню, к маме и Роуз.

Но, позволяя этим мыслям бежать со всей доступной им быстротой, Эйлиш все-таки останавливалась, когда ее сознание подходило к настоящему страху, если не ужасу или чему-то похуже, к размышлениям о том, что ей предстоит навсегда потерять ее мир, что она никогда больше не сможет провести привычный день в этом привычном доме, что остаток ее жизни обратится в борьбу с неведомым. Впрочем, сходя вниз, к Роуз и маме, она разговаривала с ними о делах практических и сохраняла веселость.

Как-то вечером Роуз позвала сестру в свою комнату – выбрать украшения, которые та возьмет с собой, и там Эйлиш пришло в голову нечто новое, удивившее ее своей силой и ясностью. Роуз уже тридцать лет, а поскольку очевидно, что невозможно оставить маму жить одну – не просто из-за малости ее пенсии, но потому, что ей будет слишком тоскливо без детей, – отъезд Эйлиш, с такой скрупулезностью подготовленный ее сестрой, означает, что выйти замуж Роуз не сможет. Ей придется остаться с мамой, жить, как сейчас, работать в офисе «Дэвиса», играть по уикэндам и летними вечерами в гольф. Облегчая ей расставание с домом, поняла Эйлиш, Роуз отказывается от надежд покинуть его самой, обзавестись собственным домом, собственной семьей. Сидя перед зеркалом и примеряя какие-то бусы, Эйлиш понимала, что в будущем, когда мама состарится и ослабнет, Роуз придется еще больше заботиться о ней, подниматься по крутой лестнице с подносом еды, прибираться в квартире, готовить, потому что мама делать это уже не сможет.

А когда она занялась примеркой сережек, ее вдруг озарило: Роуз тоже понимала все это, сознавала, что покинуть дом может либо она, либо Эйлиш, и решила отпустить ее. Эйлиш повернулась, чтобы взглянуть на сестру, ей захотелось предложить Роуз поменяться местами, сказать, что она, так хорошо подготовленная к жизни, так легко заводящая друзей, была бы в Америке счастливее, между тем как Эйлиш с большим удовольствием останется дома. Однако у Роуз имелась в городе работа, а у нее не имелось никакой, Роуз было легче пожертвовать собой, поскольку она могла сделать вид, что ничем и не жертвует. В эти мгновения наедине с сестрой, предлагавшей ей увезти в Америку несколько брошек, Эйлиш отдала бы все за способность четко сказать, что уезжать она не хочет, пусть вместо нее едет Роуз, а сама она будет лишь рада сидеть здесь и заботиться о маме, они как-нибудь справятся, и, может быть, ей все же удастся найти работу.

Эйлиш погадала, считает ли и мама, что дом покидает не та сестра, какой следовало бы, понимает ли она побуждения Роуз? Ей казалось, что мама понимает все. Они знают столь многое, каждая из них, думала Эйлиш, что могли бы позволить себе любые поступки, кроме одного – высказать свои мысли вслух. И, возвращаясь к себе в комнату, решила, что сделает для них все, притворится восхищенной великим приключением, которое ей предстоит. Заставит их, если сможет, поверить, что радостно предвкушает и Америку, и свою первую разлуку с домом. И не позволит себе даже малейшего намека на истинные свои чувства, будет скрывать их даже от себя – пока не уедет.

В доме и так хватает печалей, возможно, их даже больше, чем Эйлиш думала. И она постарается не добавлять к ним новых. Маму и Роуз не одурачишь, конечно, но существовала веская причина, по которой ее отъезд не должен сопровождаться слезами. Они не понадобятся. Что ей потребуется в оставшиеся до отъезда дни, так это улыбка. Пусть они помнят ее улыбающейся.

Роуз взяла на работе отгул и поехала с сестрой в Дублин. Они позавтракали в отеле «Грэшем» – нужно было скоротать время перед тем, как поймать такси и поехать к судну, идущему в Ливерпуль, где Джек пообещал встретить Эйлиш и провести с ней день перед началом долгого плавания в Нью-Йорк. В тот дублинский день Эйлиш поняла: отправиться работать в Америку – это совсем не то что уплыть в Англию; Америка, может, и далека, и совершенно чужда по своим правилам и повадкам, но это почти искупается ее волшебным обаянием. Даже полученная с помощью священника работа в бруклинском магазине и жизнь в нескольких кварталах от него были овеяны романтикой, которую она и Роуз, оставив багаж на железнодорожном вокзале и заказав в «Грэшеме» завтрак, сознавали с полной ясностью.

В сравнении с этим служба в магазине Бирмингема, или Ливерпуля, или Ковентри, или даже Лондона была чистой воды скукой.

Одета Роуз была в тот день прекрасно, ну и Эйлиш постаралась принарядиться. Одной лишь улыбки Роуз, посланной отельному портье, хватило, чтобы он, попросив сестер обождать в вестибюле, вышел на О’Коннелл-стрит и поймал для них такси. В порту всех, у кого не было билетов, останавливали на определенном расстоянии от судна, и снова Роуз добилась для себя исключения – с помощью билетного контролера, который подозвал коллегу и попросил помочь двум молодым леди с их чемоданами. Роуз этот коллега сказал, что она может побыть на борту – за полчаса до отплытия он найдет ее и проводит на берег, а перед тем подыщет кого-нибудь, кто позаботится о ее сестре по пути в Ливерпуль. Такого обхождения не удостаиваются даже пассажиры первого класса, сказала Эйлиш Роуз, и сестра, понимающе улыбаясь, согласилась.

– Хороших людей на свете хватает, – сказала Роуз, – и если с ними правильно разговаривать, они становятся еще лучше.

Обе рассмеялись.

– В Америке это будет моим девизом, – пообещала Эйлиш.

В Ливерпуль судно прибыло ранним утром, корабельный носильщик помог ей с багажом. Услышав, что в Америку она отплывет только под вечер, носильщик посоветовал сразу же отнести чемоданы поближе к месту швартовки трансатлантических лайнеров, там есть навес, под которым работает его друг; если она назовет ему имя носильщика, то сможет на весь день освободиться от чемоданов. Эйлиш поблагодарила его, обнаружив при этом, что говорит с интонациями Роуз – с теплыми, проникновенными, но также и сдержанными, хоть и лишенными робости интонациями женщины, которая полностью владеет собой. В родном городе, да и в любом из мест, где она могла столкнуться со знакомыми или родственниками, за ней прежде таких не водилось.

Джека Эйлиш заметила, едва начав спускаться по трапу. Она не знала, следует ей обнять его или нет. Прежде они не обнимались никогда. Он протянул ей руку, Эйлиш остановилась, вгляделась в него. Джек казался смущенным – пока не улыбнулся. И она шагнула к нему, словно собираясь обнять.

– Ну ладно, ладно, – сказал он, ласково отталкивая ее. – Люди подумают…

– Что?

– Ужасно рад тебя видеть, – сказал Джек. И покраснел. – Правда, ужасно рад.

Он поблагодарил носильщика, назвав его «другом», взял чемоданы сестры. Когда он повернулся к Эйлиш, та снова попыталась обнять его, но Джек ей не позволил.

– Ну хватит уже, – сказал он. – Роуз прислала мне кучу инструкций, одна гласит: никаких поцелуев и объятий.

И засмеялся.

Они шли по оживленному порту, где разгружались и грузились суда. Джек уже отыскал то, на котором предстояло отплыть Эйлиш, и, оставив, как было договорено, чемоданы под навесом, они пошли посмотреть на это судно. Лайнер стоял немного в стороне от других кораблей, массивный, куда более величавый, белый и чистый, чем окружавшие его торговые суда.

– Вот он и доставит тебя в Америку, – сказал Джек. – Это как с терпением и временем.

– А что с терпением и временем?

– Терпение и время даже улитку в Америку приведут. Ты разве никогда не слышала этого?

– Ой, не говори глупостей, – сказала Эйлиш, толкнула его локтем в бок и засмеялась.

– Папа часто повторял это, – сказал Джек.

– Когда я выходила из комнаты, – ответила она.

– Терпение и время даже улитку в Америку приведут, – повторил он.

День стоял ясный. Они молча покинули порт и направились к центру города. Эйлиш хотелось вновь оказаться в своей спальне или даже на корабле, уже пересекающем Атлантику. Поскольку подняться на борт ей предстояло самое раннее в пять пополудни, она прикидывала, как бы им провести день. Увидев первое же кафе, Джек спросил, не голодна ли она.

– Булочку съела бы, – ответила Эйлиш, – и, может быть, выпила чашку чая.

– В таком случае постарайся получить удовольствие от последней твоей чашки чая, – сказал Джек.

– Разве в Америке нет чая? – спросила она.

– Шутишь? Они там детей едят. И разговаривают с набитыми ртами.

Эйлиш отметила, что, когда к ним подошел официант, Джек спросил его о столике тоном почти извиняющимся. Они уселись у окна.

– Роуз велела накормить тебя хорошим обедом – вдруг судовая еда тебе не понравится, – сказал Джек.

Заказали чай, Эйлиш окинула взглядом кафе и спросила:

– На кого они похожи?

– Кто?

– Англичане.

– Честные, порядочные люди, – сказал Джек. – Ценят тех, кто исполняет свою работу. Это все, что их волнует, большинство из них. На улице тебе могут крикнуть что-нибудь обидное, но только субботней ночью. Мы не обращаем на это внимания.

– И что они кричат?

– Ничего такого, что можно повторить приличной, отбывающей в Америку девушке.

– Скажи!

– Ни в коем случае.

– Плохие слова?

– Да, но мы быстро научились пропускать их мимо ушей, к тому же у нас свои пабы, поэтому если с нами что и случается, то лишь по дороге домой. Правило такое: никогда не отвечать на ругань, делать вид, что ничего не случилось.

– А на работе?

– Ну, там все иначе. Я работаю на складе запасных частей. Туда свозят со всей страны старые автомобили, вышедшие из строя станки. Мы разбираем их и продаем по частям – все, вплоть до винтов и металлического лома.

– А чем занимаешься ты? Мне можешь рассказать все. – Эйлиш улыбнулась брату.

– Я отвечаю за инвентаризацию. Когда автомобиль разбирают, я составляю список всех деталей, а в старых машинах попадаются очень редкие. Я знаю, где они хранятся, какие из них уже проданы, а какие нет. Придумал систему, которая позволяет легко отыскивать оставшиеся. Проблема у мена только одна.

– Какая?

– Большинство тех, кто работает в компании, считают, что они вправе утащить домой любую деталь, какая понадобилась какому-то их приятелю.

– Как же ты с этим борешься?

– Я убедил босса, что нам следует позволить любому нашему работнику забирать все, что он хочет, за половинную цену – так у нас немного больше порядка будет. Но люди все равно воруют. Инвентаризацию мне поручили потому, что меня рекомендовал боссу один его друг. Я запасных частей не краду. Не потому что я такой честный и прочее. Просто знаю, что меня схватили бы за руку, и не хочу рисковать.

– С Патом и Мартином часто видишься?

– Тебе бы викторины на радио вести.

– Ты пишешь прекрасные письма, но всего, что нам хочется знать, в них нет.

– Тут мне рассказать особенно нечего. Мартин слишком часто переходит с места на место, но, похоже, на нынешней его работе он задержится. Мы встречаемся субботними вечерами, все трое. Паб, потом танцы. Перед этим отмываемся дочиста, принаряжаемся. Жаль, что ты не в Бирмингем переезжаешь, к тебе бы очередь по субботам выстраивалась.

– Ужас какой.

– Нет, там зашибенно. И мужчин больше, чем женщин.

Они прогуливались по центру города, разговаривая и смеясь. Эйлиш удивляло, что временами оба говорили как умудренные взрослые люди – Джек рассказывал ей о своей работе, об уик-эндах, – а потом вдруг обращались в детей или подростков, высмеивали друг дружку, обменивались анекдотами. Ей казалось странным, что рядом не появляется вдруг ни мама, ни Роуз, дабы попросить их вести себя потише, и в тот же миг она сознавала, что они с братом идут по большому городу, никому ничем не обязанные, и заняться им до пяти часов, когда она заберет свои чемоданы и направится с билетом в руке к судну, особо нечем.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы вернуться домой? – спросила она Джека, бесцельно бредя с ним по центру города, нагуливая аппетит перед посещением ресторана.

– Ай, да что мне там делать? В первые несколько месяцев, когда я ничего в Бирмингеме не знал, мне отчаянно хотелось домой. Я бы на все пошел ради этого. Но теперь привык, мне нравится моя зарплата, независимость. Нравится мой нынешний босс, да и прежний нравился, оба никогда не задавали мне вопросов, просто присмотрелись к тому, как я работаю, и решили, что я им гожусь. И никогда ко мне не лезли, а если я предлагал что-то, какой-нибудь способ улучшить нашу работу, внимательно меня слушали.

– А девушки английские, какие они? – спросила Эйлиш.

– Одна очень хороша, – ответил Джек. – За остальных ручаться не могу.

И покраснел.

– Как ее зовут?

– Больше ты из меня ничего не вытянешь.

– Маме я не скажу.

– Это я уже слышал. Я и так тебе лишнего наболтал.

– Надеюсь, ты не водишь ее по субботам на какие-нибудь задрипанные танцульки.

– Она хорошо танцует. Ничего не имеет против. И это не задрипанные танцульки.

– У Пата с Мартином подружки есть?

– Мартин перед девушками пасует.

– А девушка Пата тоже англичанка?

– Хочешь побольше вынюхать, да? Теперь понятно, почему они просили тебя встретить.

– Так она англичанка?

– Она из Маллингара.

– Если не скажешь, как зовут твою девушку, я про тебя всем расскажу.

– Что расскажешь-то?

– Что по субботним вечерам ты таскаешь ее на задрипанные танцульки.

– Ничего я тебе больше не скажу Ты еще хуже Роуз.

– Наверное, какое-нибудь вычурное английское имечко. Вот подожди, мама все узнает. Надо же, ее любимый сыночек.

– Не говори ей ни слова.

Тащить чемоданы по узким лестницам лайнера было трудно, а по коридору Эйлиш, следовавшей указателям, которые вели к ее каюте, пришлось передвигаться бочком. Она знала, что все билеты на лайнер распроданы и каюту ей придется с кем-то делить.

Каюта оказалась совсем маленькой, с койками в два яруса, без окна и даже без вентиляции, с дверью в крошечную ванную комнату, которая, как было сказано Эйлиш, обслуживала и еще одну каюту, смежную. Внутри висела табличка, гласившая, что, покидая уборную, следует отпирать дверь на другой ее стороне, предоставляя соседям доступ в нее.

Эйлиш забросила один чемодан на багажную полку, а другой прислонила к стене. Прикинула, не переодеться ли, поразмыслила, чем занять себя до ужина, который подадут пассажирам третьего класса после отплытия. Роуз уложила в один из чемоданов две книги, однако свет в каюте был слишком тускл для чтения. Эйлиш прилегла на койку, закинула руки за голову, радуясь, что первая часть путешествия позади, хоть до прибытия на место и осталась целая неделя, которую нечем будет занять. Хороню бы и все остальное далось ей так же легко!

Одно из высказываний Джека запало ей в память, потому что обычно он так сильно не выражался. Джек сказал, что поначалу готов был на все, лишь бы вернуться домой, – странно. В письмах его ничего об этом не говорилось. Ее удивляло, что он никому о своих чувствах не рассказывал, даже братьям, – наверное, ему было очень одиноко. Может быть, думала Эйлиш, каждый из братьев прошел через это и просто чувствовал томившую других тоску по дому. И поняла: если то же самое случится с ней, она-то будет совсем одна, ей останется надеяться лишь на свою готовность к тому, что с ней произойдет, к любым чувствам, какие она испытает, поселившись в Бруклине.

Внезапно дверь отворилась и в каюту вошла, волоча за собой здоровенный чемодан, женщина. На Эйлиш, которая сразу же встала и спросила, не нужна ли помощь, женщина никакого внимания не обратила. Просто втянула чемодан в крошечную каюту и попыталась закрыть дверь, но не смогла – места для этого не хватило.

– Это ад, – сказала она с английским выговором и приступила к попыткам поставить чемодан на попа. А преуспев в этом, постояла немного в пространстве между койками и стеной. Для двоих места в каюте явно не хватало. Даже воздвигнутый вертикально, чемодан почти блокировал дверь.

– Ваша койка верхняя, – сказала женщина. – Номер один закреплен за нижней, а в моем билете значится он. Так что перебирайтесь. Я – Джорджина.

Эйлиш в свой билет заглядывать не стала, просто представилась.

– Меньших кают не бывает, – сказала Джорджина, – здесь и для кошки места не хватит.

Эйлиш с трудом удержалась от смеха и пожалела об отсутствии Роуз, которой могла бы признаться, что едва не спросила Джорджину, плывет ли та до Нью-Йорка или собирается сойти где-то по пути.

– Покурить бы, – сказала Джорджина, – да здесь не дозволено.

Эйлиш полезла по маленькой лесенке на верхнюю койку.

– Никогда больше, – заявила Джорджина. – Никогда.

Тут уж Эйлиш не удержалась:

– Никогда не станете связываться с таким большим чемоданом или никогда больше не поплывете в Америку?

– Никогда не поплыву третьим классом. Никогда не прикоснусь к чемодану. Никогда не поеду домой, в Ливерпуль. Просто никогда, и все. Такой ответ вас устроит?

– Но вы довольны хотя бы тем, что у вас нижняя койка? – спросила Эйлиш.

– Да, довольна. Значит, так, вы ирландка, поэтому пойдем покурим.

– Простите, я не курю.

– Такое мое везенье. Попутчица без дурных привычек.

Джорджина с трудом протиснулась мимо чемодана и покинула каюту.

Позже, когда заработал двигатель корабля, расположенный, казалось, на удивление близко к их каюте, и начали повторяться через равные промежутки времени гулкие гудки, Джорджина вернулась, чтобы взять плащ, и, причесавшись в ванной комнате, пригласила Эйлиш подняться с ней на палубу, полюбоваться на удалявшиеся огни Ливерпуля.

– Может, познакомимся с кем-то, кто нам приглянется, – сказала она, – и нас пригласят выпить в салоне первого класса.

Эйлиш, достав плащ и шарфик, последовала за Джорджиной, не без труда обогнув ее чемодан. Она не могла понять, как та ухитрилась стащить его вниз по лестнице. И только когда они уже стояли в тускневшем вечернем свете на палубе, ей удалось как следует разглядеть женщину, с которой она разделяла каюту. Лет Джорджине, решила она, от тридцати до сорока, хотя, может, и больше. Очень светлая блондинка с прической кинозвезды. Уверенные движения, а когда Джорджина закурила сигарету, затянулась и, поджав губы и прищурившись, выпустила дым из ноздрей, то вид приобрела в высшей степени безмятежный и эффектный.

– Посмотрите на них, – сказала она, указав на компанию, которая так же вглядывалась в уходивший город, стоя по другую сторону барьера. – Пассажиры первого класса. Оттуда и вид открывается самый лучший. Но я знаю, как туда пробраться. Идите за мной.

– Да мне и здесь хорошо, – ответила Эйлиш. – А через минуту и вида никакого не останется.

Джорджина взглянула на нее, пожала плечами:

– Как хотите. Судя по тому, что я слышала, ночка нам предстоит та еще, из худших. Стюард, который тащил мой чемодан, так и сказал.

На палубе быстро темнело, поднимался ветер. Эйлиш отыскала столовую для пассажиров третьего класса, одиноко посидела за столиком, пока официант обслуживал другие, – в конце концов он заметил ее и принес, даже не показав меню, первое: чашку супа из говяжьих хвостов, за которой последовало то, что Эйлиш сочла вареной бараниной с подливой, картошкой и горохом. За едой она поглядывала по сторонам, но Джорджины так и не обнаружила, зато увидела множество пустых столиков. Может быть, подумала она, большинство кают относится к первому и второму классам, а третьим плывет лишь незначительное число людей, представших перед ней здесь, в столовой, и на палубе. Маловероятно, но где же тогда все остальные и как они собираются питаться?

Ко времени, когда официант принес ей желе с заварным кремом, в столовой и вовсе никого не осталось. Эйлиш подумала, что, поскольку другой столовой третьего класса на судне нет, Джорджина, надо полагать, сумела затесаться в ресторан первого или второго, хоть это, наверное, и непросто. Так или иначе, ни бара, ни салона третьему классу не полагается, и ей остается лишь вернуться в каюту и устроиться на ночь. Она устала и, хочется верить, сможет заснуть.

Войдя в каюту, она решила почистить зубы и умыться на ночь, но обнаружила, что пассажиры соседней каюты заперли дверь. Наверное, решила Эйлиш, кому-то из них понадобилась уборная, и постояла, ожидая, когда этот «кто-то» закончит и дверь отопрет. Она прислушивалась, но не слышала ни звука, только рокот двигателя, достаточно громкий, чтобы заглушить любой шум в уборной. В конце концов она вышла в коридор, помаялась немного у соседской двери, однако из-за нее тоже никакие звуки не доносились. Может быть, погадала она, там все уже спят, – и прошлась по коридору в надежде, что появится Джорджина. Уж ее попутчица, думала Эйлиш, мигом сообразила бы, что делать, как и Роуз или мама, – да и как мисс Келли, лицо которой на миг всплыло в ее сознании. А вот она об этом никакого понятия не имеет.

Спустя какое-то время она легко постучала в дверь соседей, а не получив ответа, ударила посильнее, костяшками, – вдруг ее не услышали. Ответа все равно не последовало. Поскольку лайнер был заполнен и поскольку в столовой, которая сейчас наверняка закрылась, никого не было, Эйлиш полагала, что все пассажиры сидят по своим каютам, некоторые могут даже и спать. Возбужденная и обеспокоенная, она вдруг поняла, что ей нужно не только умыться и почистить зубы, но и опорожнить мочевой пузырь и кишечник – и как можно скорее. Она вернулась в свою каюту, подергала дверь уборной. По-прежнему заперто.

Эйлиш снова вышла и направилась к столовой, нужда ее становилась все более настоятельной, однако найти уборную не удавалось. Она попробовала подняться двумя маршами лестницы на палубу и обнаружила, что ведущая туда дверь тоже заперта. Прошлась по множеству коридоров, надеясь обнаружить в конце хоть одного из них ванную комнату или туалет, – ничего, только шум двигателя и рывки, которыми лайнер устремлялся вперед, рывки, заставлявшие ее хвататься, чтобы сохранить равновесие, за перила лестницы.

Положение становилось отчаянным. Если туалет не отыщется, ей долго не продержаться. Она еще раньше заметила, что в каждом из концов ее собственного коридора имеется по маленькой нише для хранения ведер, швабр и щеток. И сообразила: раз она никого до сих пор не встретила, можно укрыться в одной из них и никто ее, если повезет, не заметит, – и направилась к нише, находившейся справа от ее каюты. В ведре было немного воды – уже хорошо. Она торопилась, старалась облегчиться как можно скорее, не высовываясь из ниши, – тогда, если в коридоре появятся люди, они ее не заметят, разве что совсем уж близко пройдут. Закончив, она подтерлась мягкой шваброй и на цыпочках вернулась в каюту, все еще питая надежду на возвращение Джорджины, которая найдет способ разбудить соседей, чтобы те отперли дверь ванной комнаты. Пожаловаться на них судовым властям, думала Эйлиш, нельзя, они могут связать ее с тем, что несомненно обнаружат в ведре завтра утром.

В каюте она переоделась в ночную рубашку, погасила свет, забралась на верхнюю койку И вскоре заснула. Как долго она спала, Эйлиш не знала, но, проснувшись, обнаружила, что обливается потом. И очень быстро поняла, что с ней не так. Ее вот-вот вырвет. В темноте она едва не свалилась с койки, а нащупывая выключатель и стараясь устоять на ногах, не выдержала и извергла из себя часть съеденного этим вечером.

Выключатель наконец отыскался, Эйлиш пролезла мимо чемодана Джорджины в коридор, и там ее стало рвать всерьез. Пришлось встать на колени, уж больно сильно качало лайнер. Она понимала, что нужно постараться выблевать все как можно скорее, пока ее не застукали попутчики-пассажиры или кто-то из служителей корабля, но каждый раз, как она поднималась на ноги, решив, что все уже закончилось, позывы возобновлялись. Едва Эйлиш собралась вернуться в каюту – ей так хотелось залезть на свою койку и накрыться одеялом в надежде, что никто не поймет: это она набезобразничала в коридоре, – на нее напал позыв еще более сильный, заставивший ее опуститься на четвереньки и выблевать густую жидкость вкуса настолько гнусного, что, подняв все же голову, она вся тряслась от омерзения.

Движения корабля приобрели жесткий ритм, ощущение, с которым Эйлиш проснулась – что он прыгает вперед, а его отталкивают назад, – исчезло. Казалось, продвигается он с огромными затруднениями, едва ли не ударяясь о что-то жесткое и мощное, пытающееся его остановить. Появился и новый звук: огромный лайнер покряхтывал, и кряхтение его перекрывало рокот двигателя. Однако, вернувшись в каюту и прислонясь к двери ванной комнаты, Эйлиш услышала еще один звук, совсем призрачный. Она припала ухом к двери уборной – ошибки быть не могло, там кого-то рвало. Эйлиш озлобленно заколотила в дверь. Теперь она поняла, почему та была заперта. По-видимому, люди, находившиеся сейчас по другую ее сторону, знали, насколько бурной окажется ночь, и понимали, что уборная будет нужна им постоянно. Звуки рвоты доносились оттуда раз за разом, и никаких признаков того, что дверь откроется, не было.

Эйлиш ощущала в себе достаточно сил, чтобы заняться блевотиной в каюте. Обувшись и накинув поверх ночной рубашки плащ, Эйлиш вышла в коридор, направилась к той нише, что находилась слева от двери, и обнаружила там швабру, щетку и ведро. Она внимательно смотрела себе под ноги, старалась удержать равновесие. Интересно, многие ли пассажиры третьего класса понимали, какова будет эта ночь, и потому держались подальше от палубы, столовой и коридоров, решив запереться в каютах и не выходить, пока худшее не останется позади? Эйлиш не имела понятия, часто ли такое выпадает на долю лайнеров, что следуют из Ливерпуля в Нью-Йорк, однако, припомнив слова Джорджины «та еще будет ночка», полагала, что ночь выдалась хуже обычных. Сейчас лайнер шел, по ее представлениям, вдоль южного берега Ирландии, впрочем, уверенности в этом у Эйлиш не было.

Вооружившись шваброй и щеткой, она вернулась в каюту, надеясь, что сможет избавиться от запаха, полив испачканные рвотой участки пола и одеяла подаренными Роуз духами. Однако швабра только размазала блевотину, отчего запах лишь усилился, а от щетки проку не было никакого, и Эйлиш решила вернуть их на место. Возвратив обе в нишу, она вдруг почувствовала новый приступ тошноты, выскочила в коридор, и ее снова вывернуло наизнанку. Собственно, извергать из себя ей было уже нечего, только кислую желчь, оставлявшую во рту вкус до того отвратный, что Эйлиш заплакала и со всей силы ударила по двери соседней каюты. Но никто не откликнулся, а лайнер содрогнулся и, казалось, скакнул вперед и содрогнулся еще раз.

Эйлиш и представить себе не могла, на какой глубине находится, знала лишь, что в самом чреве корабля. Когда ее желудок снова начал вздыматься всухую, она поняла, что никогда и никому не сможет рассказать, насколько худо ей было. Она вспомнила маму, стоявшую с напряженным, встревоженным лицом у двери дома, махавшую рукой вслед машине, которая увозила ее и сестру на железнодорожный вокзал, – маму, ухитрившуюся выдавить последнюю улыбку, когда машина свернула на Фрайэри-Хилл. Того, что происходит со мной сейчас, с надеждой подумала Эйлиш, мама даже вообразить никогда не сможет. Если бы корабль мотало поменьше, просто с носа на корму и обратно, она могла бы убедить себя, что это сон или что все скоро закончится, однако каждый нынешний миг был абсолютно реальным, был полностью осязаемой частью ее бодрствования – как и мерзкий привкус во рту, и скрежет двигателей, и жара, которая, казалось, усиливалась, пока ночь продвигалась к концу И все это сопровождалось чувством, что в какое-то из недавних мгновений она поступила неправильно, что это по ее вине Джорджина ушла куда-то, а соседи заперли дверь уборной, и она сама виновата, что заблевала каюту и не смогла отчистить ее.

Дышала она теперь через нос, сосредоточившись на стараниях не позволить желудку вновь подскочить к горлу, потом собрала волю в кулак, залезла по лесенке на верхнюю полку и лежала в темноте, представляя, как лайнер движется вперед, хоть он и дрожал всем корпусом, а волны, казалось, били в него сильнее, чем прежде. Некоторое время Эйлиш воображала себя морем, напирающим на лайнер, стараясь одолеть его массивность и мощь. Да так и погрузилась в неглубокий, лишенный видений сон.

Разбудила ее мягкая, опустившаяся ей на лоб ладонь. Открыв глаза, она вмиг поняла, где находится.

– Ох, бедняжка, – произнесла Джорджина.

– Они заперли дверь в ванную комнату, – сказала Эйлиш, постаравшись, чтобы голос ее звучал как можно слабее.

– Сволочи! – отозвалась Джорджина. – Они каждый раз так делают, если успевают первыми заскочить в уборную. Ну я им еще покажу.

Эйлиш села, потом медленно спустилась по лесенке. Рвотой в каюте пахло ужасно. Джорджина, достав из сумочки пилку для ногтей, уже трудилась над запором двери в уборную. Открыть его удалось без особых хлопот. Эйлиш вошла за Джорджиной в уборную, где лежали оставленные соседями туалетные принадлежности.

– Теперь мы их дверь запрем, потому как следующая ночь будет еще и похуже прошлой, – сказал Джорджина.

Эйлиш увидела, что дверь запирается на простую металлическую щеколду, которую очень легко отодвинуть пилкой.

– Вариант у нас только один, – сказала Джорджина. – Если я втащу сюда мой чемодан, мы не сможем закрыть дверь и на толчке нам придется боком сидеть, однако и им войти не удастся. Бедная вы девочка.

На Эйлиш она смотрела с сочувствием. Джорджина была подкрашена – похоже, ужасы этой ночи никак ее не затронули.

– Что вы съели на ужин? – спросила она, берясь за чемодан.

– По-моему, это была баранина.

– И горох, куча гороха. Как себя чувствуете?

– Хуже мне еще не бывало. Очень я напачкала в коридоре?

– Да, но так оно по всему кораблю. Даже в первом классе. Уборку начнут оттуда, а до нас доберутся спустя не один час. Зачем вы так налопались на ночь?

– Я же не знала.

– Так вы не слышали, что они говорили, когда мы поднимались на борт? Это самый сильный шторм за многие годы. В Атлантике всегда штормит, особенно в здешних местах, но нынешняя буря – это что-то жуткое. Пейте воду и ничего больше, никакой плотной пищи. Это сотворит чудеса с вашей фигурой.

– Простите меня за запах.

– Придут уборщики и все вычистят. Когда услышим, что они приближаются, придется вытащить чемодан в каюту, а как только уйдут, вернем его обратно. Меня застукали в первом классе, велели оставаться здесь до самого порта, иначе я, едва сойдя на берег, окажусь под арестом. Так что, боюсь, вы получили компанию. И, дорогая, когда меня начнет рвать, вы изучите это дело во всех тонкостях. А оно случится назавтра или около того – я про рвоту, ее будет много. Но после мы войдем, как мне сказали, в спокойные воды.

– Чувствую я себя ужасно, – сказала Эйлиш.

– Это называется морской болезнью, утеночек, люди от нее зеленеют с лица.

– Я очень плохо выгляжу?

– О да, как и все на нашей посудине.

Едва она это сказала, из соседней каюты донесся громкий стук. Джорджина вошла в ванную комнату.

– Пошли на хер! – крикнула она. – Слышите меня? Ну и прекрасно! Так вот, пошли на хер!

Эйлиш – в ночной рубашке, босая – стояла за ее спиной. И смеялась.

– Мне нужно в туалет, – сказала она. – Надеюсь, вы не против.

Днем пришли уборщики с ведрами, полными раствора дезинфицирующей жидкости, они вымыли полы в коридорах и каютах, унесли испачканные простыни и одеяла и принесли свежие, а с ними и полотенца. Подстерегавшая их Джорджина успела вернуть чемодан в каюту. Когда же соседки, две пожилые американки, которых Эйлиш увидела впервые, пожаловались уборщикам на запертую дверь ванной комнаты, те лишь пожали плечами и продолжали работать. Едва они удалились, Джорджина и Эйлиш снова запихали чемодан в уборную, прежде чем соседки получили возможность запереть ее изнутри. Соседки колотили в двери уборной и каюты, но Эйлиш и Джорджина только посмеивались.

– Они упустили свой шанс, – сказала Джорджина. – Это их кое-чему научит!

Она сходила в столовую, принесла два кувшина с водой.

– Официант там всего один, – сообщила она, – поэтому можно самой брать что захочешь. Это ваш ночной рацион. Ничего не есть и побольше пить, вот в чем весь фокус. Выздороветь не выздоровеете, но полегче вам станет.

– Мне все время кажется, что корабль отталкивают назад, – сказала Эйлиш.

– Здесь внизу всем так кажется, – ответила Джорджина. – Поменьше двигайтесь и говорите, блюйте сколько душа попросит, и будете завтра как новенькая.

– Послушать вас, так вы на этом корабле уже тысячу раз побывали.

– Побывала, – согласилась Джорджина. – Раз в году я отправляюсь повидаться с мамой. Намучаюсь по пути и целую неделю прихожу там в себя. А как приду – уже и назад возвращаться пора. Но мне приятно повидать своих. Моложе никто из нас не становится, а провести неделю вместе – дело хорошее.

Еще одна ночь беспрестанной рвоты измотала Эйлиш; ей казалось, что лайнер теперь бьет по воде, точно молот. Но затем море утихло. Джорджина, которая время от времени прогуливалась по коридору, столкнулась с парочкой из соседней каюты и договорилась с ними о том, что каждая из сторон не будет препятствовать другой в пользовании ванной комнатой, а постарается делить ее в духе мира и согласия, благо шторм закончился. Она вернула чемодан в каюту и предупредила Эйлиш, которая призналась ей, что оголодала: ничего не есть, как бы ни хотелось, а пить побольше воды и стараться не спать среди дня, несмотря на великое искушение именно это и сделать. Если она сможет проспать всю ночь, сказала Джорджина, то почувствует себя намного лучше.

Эйлиш с трудом верилось, что ей предстоит провести в этой тесной каютке со спертым воздухом и слабеньким светом еще четыре ночи. Только заходя в ванную комнату, чтобы помыться, она получала недолгое избавление от муторной тошноты, смешанной с не покидавшим ее страшным голодом и клаустрофобией, которая почему-то усиливалась, когда Джорджина выходила из каюты.

Поскольку в доме матери имелась только ванна, пользоваться душем Эйлиш до сих пор не приходилось, и потому ей потребовалось время, чтобы научиться доводить воду до нужной температуры, не отключая душ полностью. Намыливаясь и втирая в мокрые волосы шампунь, она гадала, морская ли это вода, только подогретая, а если нет, как удается лайнеру запасать так много пресной? Наверное, здесь есть цистерны, думала Эйлиш, а может, они дождевую собирают. Так или иначе, постояв под водными струями, она почувствовала, что ей впервые со времени отплытия из Ливерпуля стало немного легче.

В вечер перед прибытием Эйлиш сходила в столовую – с Джорджиной, которая сказала, что выглядит она хуже некуда и, если не принять какие-то меры, ее задержат на Эллис-Айленд и поместят в карантин или, самое малое, подвергнут полному медицинскому осмотру. Когда они вернулись в каюту, Эйлиш предъявила Джорджине свой паспорт и документы, желая доказать, что проблем с въездом в Соединенные Штаты у нее не будет. И сказала, что ее встретит отец Флуд. Джорджину, по ее словам, удивило, что у Эйлиш имеется полное, а не временное разрешение на работу. Она думала, что теперь раздобыть такую бумагу непросто – даже с помощью священника. А потом попросила Эйлиш открыть чемодан и показать взятую с собой одежду: Джорджине хотелось выбрать для нее правильный наряд, в котором Эйлиш сойдет с судна, а заодно и убедиться, что тот не будет помятым.

– Ничего чересчур броского, – сказала она. – Нам ни к чему, чтобы вас приняли за потаскушку.

И выбрала белое платье Роуз, с красным цветочным узором, простой кардиган и неяркий шарфик. Потом осмотрела три пары туфель и отдала предпочтение самым простым, сказав, что их необходимо начистить до блеска.

– Плащ понесете перекинутым через руку и постарайтесь выглядеть так, точно вы хорошо знаете, куда направляетесь. Да, голову больше не мойте, на корабле такая вода, что волосы дыбом встают, получается что-то вроде металлической мочалки. Чтобы прилично выглядеть, их потом часами расчесывать приходится.

Утром Джорджина уложила свой чемодан, чтобы отнести его на палубу, и принялась подкрашиваться, а Эйлиш, уже расчесавшую волосы, заставила еще поработать щеткой, дабы сделать их попрямее и собрать на затылке в узел.

– Вид у вас уж больно простецкий, – сказала она. – Ну ничего, я подведу вам глаза, подрумяню, подкрашу ресницы, и никто не решится вас остановить. Чемодан ваш не хорош, но тут мы ничего поделать не можем.

– А что с ним не так?

– Выглядит слишком ирландским, а ирландцев они останавливают.

– Правда?

– Постарайтесь не показаться им слишком испуганной.

– Я просто голодна.

– Все голодны. Но, дорогуша, они это заметить не должны. Притворяйтесь сытой.

– К тому же дома я почти никогда не красилась.

– Ну, вам ведь предстоит ступить на землю свободных и отважных людей. Все-таки я не могу понять, как вы смогли получить в паспорт тот штампик. Должно быть, у вашего священника большие связи. Задержать вас они могут, только заподозрив, что вы больны туберкулезом, поэтому ни в коем случае не кашляйте. Другая причина – какая-то замысловатая глазная болезнь, забыла, как называется. Стало быть, держите глаза широко раскрытыми. Иногда они вообще никого не останавливают, только документы просматривают.

Джорджина усадила Эйлиш на нижнюю койку, лицом к свету, и велела ей закрыть глаза. В течение двадцати минут она неторопливо трудилась над лицом Эйлиш, нанося на него тонкий слой косметики, румяня щеки, подводя веки и крася ресницы. Потом собрала ее волосы сзади. А закончив, отправила Эйлиш с тюбиком губной помады в ванную комнату, предупредив, что следует лишь чуть-чуть подкрасить губы и постараться не размазать помаду по всей физиономии. Увидев себя в зеркале, Эйлиш удивилась. Она выглядела повзрослевшей и, подумалось ей, почти красивой. Ей захотелось научиться правильно наносить косметику – как это умеют Роуз и Джорджина. По ее представлениям, выгляди она, как сейчас, ей было бы легче иметь дело с незнакомыми людьми, с теми, кого она, может быть, никогда больше не увидит. Она бы тогда меньше нервничала, думала Эйлиш, а может, и больше, но по-другому, потому что, если бы она каждый свой бруклинский день одевалась, как сегодня, люди обращали бы на нее внимание и, возможно, приходили к неверным выводам на ее счет.

Часть вторая

Эйлиш проснулась посреди ночи, сбросила одеяло на пол, попыталась уснуть снова, накрывшись одной простыней, но и под ней было слишком жарко. Тело просто купалось в поту Шла, скорее всего, последняя, так ей сказали, теплая неделя; скоро температура спадет, и тогда уж без одеяла не обойдешься, пока же стояла влажная жара, а люди передвигались по улицам медленно и устало.

Ее комната находилась в тыльной части дома, прямо напротив ванной, только коридор перейти. Половицы в коридоре были скрипучие, дверь ванной комнаты тонкой, унитаз громогласным, поэтому, если другие постоялицы посещали ночью туалет или поздно возвращались домой в уик-энды, Эйлиш хорошо их слышала. Против того, что ее будили, она ничего не имела, лишь бы снаружи стояла темнота и можно было уютно свернуться в постели, зная, что еще есть время поспать. Так она могла выкинуть из головы все мысли о предстоящем ей дне. А вот просыпаясь уже засветло, она понимала, что до звонка будильника остался всего-навсего час, самое большее два, а после начнется день.

Ее домохозяйка, миссис Кео, была родом из Уэксфорда и любила поговорить с Эйлиш о своем родном городе, о воскресных поездках в Карракло и Рослэр-Странд, или о соревнованиях по хёрлингу[1], или о магазинах уэстфордской Мэйн-стрит, или о людях, которых она помнила. Поначалу Эйлиш считала миссис Кео вдовой, поскольку на вопрос, откуда родом мистер Кео, та ответила лишь «из Килмор-Ки»[2] да печально улыбнулась. Позже, заговорив об этом с отцом Флудом, Эйлиш услышала, что самое правильное мистера Кео не упоминать, потому как он сбежал на Запад со всеми семейными деньгами, оставив жене лишь долги да дом на Клинтон-стрит – и никаких средств к существованию. Потому-то, сказал отец Флуд, миссис Кео и сдает комнаты и пустила в свой дом еще пять жилиц, кроме Эйлиш.

В доме миссис Кео занимала комнаты на первом этаже, где располагались ее спальня, ванная комната и личная гостиная. Имелся там и телефон, однако хозяйка ясно дала Эйлиш понять, что ни при каких обстоятельствах сообщений для жилиц она не принимает. Две девушки жили в цокольном этаже, четыре – на верхних этажах; каждой дозволялось пользоваться большой кухней на первом, где миссис Кео накрывала для них ужин. Они могли, как было сказано Эйлиш, в любое время заваривать чай или кофе, но должны использовать для этого собственные чашки и блюдца, каковые надлежало затем мыть, вытирать и убирать на место.

По воскресеньям миссис Кео к ним не выходила, таково было ее правило, девушкам следовало самим готовить себе еду, начисто за собой прибирая. Миссис Кео сказала Эйлиш, что по воскресеньям ходит к ранней мессе, а вечером играет с подругами в старомодный, серьезный покер. О покере, отметила Эйлиш в письме домой, она говорила так, точно это еще одна из ее воскресных обязанностей, выполняемых лишь потому, что так полагается.

Каждый вечер перед ужином все торжественно поднимались со стульев, брались за руки и миссис Кео читала молитву, а девушки повторяли за ней каждое слово. Хозяйке не нравилось, когда девушки разговаривали за столом или обсуждали темы, в которых она ничего не понимала; не поощрялись также упоминания об ухажерах. Интересовали ее главным образом одежда и обувь – где их лучше покупать, по какой цене и в какое время года. Веяния моды и новые направления в ней были основным предметом разговоров миссис Кео, хотя сама она часто повторяла, что слишком стара для новых расцветок и стилей. Эйлиш видела, что одевается хозяйка безупречно и замечает каждую частность нарядов каждой своей постоялицы. А еще она любила поговорить об уходе за кожей, разных ее типах и связанных с ней проблемах. Раз в неделю, по субботам, миссис Кео сооружала прическу, проводя по несколько часов у одной и той же парикмахерши, и всю последующую неделю волосы ее пребывали в идеальном порядке.

Фронтальную спальню на этаже Эйлиш занимала мисс Мак-Адам из Белфаста, она работала секретаршей, а сказать за столом о моде ей было почти нечего, разве что речь заходила о росте цен. Очень чопорная, описывала ее Эйлиш в своих письмах родным, она попросила Эйлиш, как об особой услуге, не оставлять, подобно другим девушкам, свои туалетные принадлежности в ванной комнате. Девушки, жившие над ней, писала Эйлиш, моложе мисс Мак-Адам, и миссис Кео на пару с мисс Мак-Адам регулярно делают им замечания. Одна из девушек, Патти Мак-Гуайр, родилась на севере штата Нью-Йорк, а работала, как и Эйлиш, в большом универсальном магазине Бруклина. Она была помешана на мужчинах и на постоянной диете. Лучшая подруга Патти жила на цокольном этаже, звали ее Дианой Монтини, но ее мать была ирландкой, а волосы – рыжими. Как и Патти, говорила Диана с американским акцентом.

Диана вечно жаловалась на ужины, которые готовила миссис Кео, называла их ирландскими и уверяла, что от них толстеешь. По вечерам пятниц и суббот Диана с Патти принаряжались, тратя на это не один час, и отправлялись в парк аттракционов, в кино или на танцы – в любое место, где можно встретить мужчин, как раздраженно отмечала мисс Мак-Адам. Делившие верхний этаж Патти и Шейла Хеффернан вечно препирались из-за шума по ночам. Шейла, которая была постарше Патти и Дианы, происходила из Скерриса и тоже, как мисс Мак-Адам, работала секретаршей. Когда миссис Кео объясняла Эйлиш причину трений между Патти и Шейлой, присутствовавшая тут же мисс Мак-Адам перебила ее, сказав, что не видит между ними никакой разницы – неприятности они всем доставляют одинаковые и обе горазды пользоваться ее мылом, шампунем и даже зубной пастой, когда ей хватает глупости забыть их в ванной комнате.

Она то и дело жаловалась – и самим Патти и Шейле, и миссис Кео – на шум, который создают их каблуки на лестнице и над ее головой.

На нижнем этаже, помимо Дианы, проживала еще мисс Киган из Голуэя, все больше молчавшая, если только речь не заходила о «Фианна Файл» и де Валера[3] или американской политической системе, что случалось редко, поскольку миссис Кео питала, как сама она говорила, совершеннейшее отвращение к любым разговорам о политике.

В первые два уик-энда Патти и Диана спрашивали у Эйлиш, не желает ли она пойти с ними, однако Эйлиш, еще не получившая первого заработка, предпочитала даже субботние вечера проводить на кухне, пока не придет время ложиться спать. Во второе свое воскресенье она пошла после полудня прогуляться – одна, поскольку в предыдущее совершила ошибку, отправившись на прогулку с мисс Мак-Адам, у которой не нашлось ни одного доброго слова о тех, кто попадался им по пути, а принимая кого-то из прохожих за итальянца или еврея, она неодобрительно морщила нос.

– Большое спасибо, я приехала в Америку не для того, чтобы слушать, как люди на улицах тараторят по-итальянски, или любоваться на странные шляпы, – говорила она.

В одном из писем родным Эйлиш описала принятую у миссис Кео систему стирки белья. Правил в доме не так уж и много, писала она матери и Роуз, но среди них есть такие: гостей не принимать, грязных столовых приборов, чашек и блюдец на кухне не оставлять, никакого белья в доме не стирать. По понедельникам в дом приходили, чтобы забрать все, что нуждалось в стирке, живущая поблизости итальянка и ее дочь. Каждая квартирантка оставляла ей мешок с приколотым списком содержавшегося внутри белья; по средам эти мешки возвращались обратно, и на дне каждого лежал счет, который миссис Кео оплачивала, собирая деньги с жилиц, когда те возвращались с работы. Постиранные вещи к тому времени уже висели в гардеробах или лежали в комодах. К ним добавлялись также чистое постельное белье и полотенца. Итальянка, писала Эйлиш, прекрасно все отглаживает и крахмалит ее платья и блузки.

Она подремала немного и наконец проснулась совсем. Посмотрела на часы: без двадцати восемь. Если встать сразу, удастся поспеть в ванную комнату раньше Патти и Шейлы; мисс Мак-Адам, как знала Эйлиш, уже ушла на работу. Взяв пакет с туалетными принадлежностями, она быстро направилась к двери своей комнаты. На голову Эйлиш надела купальную шапочку, поскольку не хотела портить прическу: вода в доме была такая же, как на корабле, волосы от нее курчавились, их потом приходилось часами расчесывать. Как получу деньги, думала она, схожу в парикмахерскую и остригусь покороче, тогда управляться с волосами легче будет.

Внизу она с удовольствием обнаружила, что кухня пуста. Поскольку вести разговоры ей ни с кем не хотелось, за стол Эйлиш садиться не стала – так она могла уйти, едва лишь кто-то появится. Она заварила чай, поджарила тост. Хлеб, который пришелся бы ей по душе, найти пока не удалось, да и у молока с чаем вкус был какой-то странный. И масло ей не нравилось, оно отдавало жиром. Однажды, возвращаясь с работы, она увидела женщину, которая продавала с лотка джем. По-английски та не говорила, на итальянку не походила, угадать, откуда она, было невозможно, однако, едва Эйлиш принялась разглядывать баночки с джемом, женщина улыбнулась ей. Эйлиш выбрала одну из баночек, думая, что джем в ней крыжовенный, но, когда попробовала дома, вкус оказался незнакомым. Что это такое, она так и не поняла, тем не менее джем ей понравился, потому что отбивал привкус хлеба и масла, так же как три ложки сахара отбивали привкус чая и молока.

Часть полученных от Роуз денег она потратила на обувь. Первая купленная пара поначалу казалась удобной, но через несколько дней стала натирать ноги. Вторая была простенькой, без каблуков, зато как раз впору; Эйлиш носила эти туфли в сумке и надевала на службе. Эйлиш не нравилось, что Патти с Дианой уделяют ей столько внимания. Конечно, в доме она новенькая, к тому же моложе всех, и они не могли совладать с желанием давать ей советы и отпускать замечания, в том числе и критические. Эйлиш гадала, долго ли это будет продолжаться, и старалась внушить им, что не одобряет их интереса к себе – выслушивала их речи с вымученной улыбкой, а иногда, в особенности по утрам, смотрела на них пустыми глазами, точно не понимала ни единого слова.

Позавтракав, вымыв чашку, блюдце, тарелку и не уделив никакого внимания появившейся на кухне Патти, Эйлиш выскользнула из дома. До начала работы еще оставалось изрядно времени. Шла ее третья неделя, и хотя она отправила матери с Роуз немало писем, а одно так даже братьям в Бирмингем, от них ничего пока не получила. На перекрестке ей вдруг подумалось, что ко времени ее возвращения домой, к шести тридцати, произойдет немало событий, о которых она могла бы рассказать родным. Каждое мгновение, казалось, приносило с собой новые картины, ощущения, знания. До сих пор скучать на работе ей не доводилось, да и время там летело быстро.

Лишь потом, уже дома, после ужина, когда она ложилась, миновавший день начинал представляться одним из самых долгих за всю ее жизнь, и Эйлиш ловила себя на том, что восстанавливает его, сцену за сценой. Даже мельчайшие подробности западали в ее сознание. А если она заставляла себя думать о чем-то ином или не думать вовсе, события дня тут же возвращались к ней. Для того чтобы осмыслить каждое, думала Эйлиш, требуется еще один день, только так она сможет сохранить его в памяти, оставить размышления о нем, не позволить им мешать ей заснуть, начинять ее сновидения мгновенными картинами того, что произошло в действительности, и иными – не имеющими отношения ни к чему знакомому, но полными стремительных красок или людских толп, исступленных и торопливых.

Ей нравился утренний воздух, спокойствие тенистых улиц, которыми она шла, – улиц с магазинами только на углах, улиц, где люди жили, где каждый дом вмещал три или четыре квартиры, где проходившие мимо нее женщины вели своих детей в школу. Впрочем, она знала, что с каждым шагом приближается к миру реальному – к улицам куда более широким и забитым автомобилями. Она выходила на Атлантик-авеню, и Бруклин вдруг делался странным – столько пустых прогалин между зданиями, столько заброшенных домов.

А дойдя до Фултон-стрит, она вдруг видела такое множество людей, теснившихся в ожидании возможности перейти улицу, что в первое утро даже подумала, уж не драка ли тут происходит или кто-то увечье получил, вот люди и сгрудились, чтобы поглазеть. Как правило, она минуту-другую простаивала чуть в стороне от толпы, ожидая, когда та рассосется.

В «Барточчис» ей следовало отметить время своего прихода, что было несложно, а затем направиться вниз, к своему шкафчику в женской раздевалке, и переодеться в голубую униформу, которую полагалось носить работавшим в торговом зале девушкам. Чаще всего Эйлиш по утрам появлялась раньше большинства других продавщиц. Некоторые из них прибегали в последнюю секунду. Эйлиш знала, что мисс Фортини, заведовавшая торговым залом, этого не одобряет. В первый рабочий день Эйлиш отец Флуд привел ее в главный офис для беседы с Элизабетт Барточчи, дочерью владельца магазина, и та показалась ей одетой с великолепием, какого Эйлиш в жизни не встречала. Позже она описала маме и Роуз ослепительно красный костюм мисс Барточчи и ее простую белую блузку, красные туфельки на высоких каблуках, великолепные блестящие черные волосы, ярко-красную помаду и самые черные, какие Эйлиш только видела, глаза.

– Бруклин меняется с каждым днем, – сказала мисс Барточчи, и отец Флуд кивнул. – Появляются новые люди, они могут быть евреями, ирландцами, поляками, даже цветными. Наши покупательницы перебираются на Лонг-Айленд, но мы за ними последовать не можем, поэтому нам нужны новые. Относимся мы ко всем одинаково. Радушно принимаем любого, кто заходит в магазин. Ведь эти люди готовы оставить здесь деньги. Цены мы держим на низком уровне, а наше обхождение – на высоком. Если женщине у нас понравится, она придет снова. Поэтому к покупательнице вы должны относиться как к новой подруге. Договорились?

Эйлиш кивнула.

Когда мисс Барточчи ушла, чтобы найти заведующую залом, отец Флуд посоветовал Эйлиш приглядеться к тем, кто работает в офисе.

– Очень многие из них начинали так же, как вы, в торговом зале. Посещали вечерние курсы, учились, теперь они в офисе. Некоторые из них – настоящие бухгалтеры, с дипломами.

– Мне хотелось бы изучить бухгалтерское дело, – сказала Эйлиш. – Основной курс я уже прошла.

– Здесь все делается иначе, другая система, – ответил отец Флуд. – Однако я выясню, нет ли поблизости курсов со свободными местами. Даже если нет, мы все равно попробуем раздобыть для вас место. Но мисс Барточчи об этом лучше не знать, сосредоточьтесь на работе, это все, что ей от вас требуется.

Эйлиш снова кивнула. Мисс Барточчи вернулась, приведя мисс Фортини, отвечавшую «да», почти не разжимая губ, на все, что говорила мисс Барточчи. Время от времени ее взгляд пробегался по кабинету и после этого торопливо, как будто она совершила нечто неподобающее, возвращался к лицу мисс Барточчи.

– Мисс Фортини познакомит вас с системой оплаты. Когда ее освоишь, она начинает казаться совсем простой. С любыми вашими затруднениями, даже самыми мелкими, обращайтесь первым делом к ней. Порадовать покупательниц способен только приветливый персонал. Работать будете с девяти до шести, с понедельника по субботу, с одним неполным днем в неделю, перерыв на ленч – сорок пять минут. Кроме того, мы приветствуем вечернюю учебу наших служащих…

– Мы только что говорили об этом, – перебил ее отец Флуд.

– Ну вот, если захотите по вечерам учиться, мы частично оплатим ваше обучение. Но помните, только частично. А если пожелаете что-то купить в нашем магазине, сообщите об этом мисс Фортини – и сможете получить почти любую вещь со скидкой.

Мисс Фортини спросила у Эйлиш, готова ли та начать. Отец Флуд откланялся, мисс Барточчи уселась за свой стол и занялась корреспонденцией. Когда мисс Фортини отвела Эйлиш в торговый зал и объяснила ей систему оплаты покупок, то Эйлиш не сказала ей, что в точности такая же принята в универмаге «Балджерс» на Рафтер-стрит у нее дома. Деньги и чек кладут в металлический цилиндр и по пневматическим трубам отправляют через весь магазин в кассовый отдел, там чек помечают как оплаченный, укладывают вместе со сдачей в тот же цилиндр и пускают его назад. Эйлиш позволила мисс Фортини подробно объяснить все это, словно никогда ничего подобного не видела.

Затем мисс Фортини известила кассовый отдел, что начнет сейчас отправлять фиктивные чеки, приложив к каждому по пять долларов. И показала Эйлиш, как заполнять чек: наверху следует проставить свое имя и дату, ниже описать покупку, слева указать количество купленных вещей, а справа – цену. На обороте чека, сказала мисс Фортини, следует записать, чтобы не вышло никакого недоразумения, сумму, которую вы посылаете. Большинству покупательниц приходится дожидаться сдачи, сказала она. Редко кто приходит в магазин ровно с той суммой, какую платит, да и большинство вещей стоит сколько-то долларов и девяносто девять центов или еще какое-то нечетное их число. Если покупательница приобретет несколько вещей, Эйлиш надо будет самой сложить цены, однако в кассе результат все равно проверят.

– Не будете ошибаться, там вас заметят и полюбят, – добавила мисс Фортини.

Эйлиш понаблюдала, как мисс Фортини заполняет ей в поучение чеки, отсылает их и ждет возвращения. Потом заполнила три чека сама – первый на одну покупку, второй на несколько одинаковых вещей, третий на сложное сочетание. Пока она складывала цифры, мисс Фортини стояла рядом и смотрела.

– Лучше не спешить, тогда и ошибок не будет.

Эйлиш не стала говорить, что в арифметике никогда не ошибается. Просто замедлила, как ей порекомендовали, темп, проверяя правильность результатов.

Некоторые из выставленных в магазине предметов одежды ее удивили. Здесь были лифчики с заостренными чашечками, она таких никогда не видела, и еще один совершенно новый для нее вид – «с двухсторонним растяжением», – похоже, в самую середку лифчика было вставлено что-то вроде пластмассовых костей. А первая вещь, какую она продала, называлась «бралетте»; Эйлиш решила, что, познакомившись с жилицами миссис Кео поближе, надо будет расспросить кого-нибудь из них о белье, которое носят американки.

Работа шла легко. Мисс Фортини следила лишь за точным соблюдением рабочего времени, опрятностью девушек и за тем, чтобы даже простейшая жалоба или вопрос немедленно доводились до ее сведения. Найти ее, обнаружила Эйлиш, труда не составляло – она всегда наблюдала за происходящим в торговом зале, и если ей казалось, что у тебя возникли хотя бы малейшие затруднения с покупательницей или ты ей не улыбалась, мисс Фортини тотчас направлялась к тебе, помахивая рукой, а останавливалась только после того, как ты приобретала вид и деловитый, и радушный.

Эйлиш сразу же выяснила, в каком заведении можно быстро перекусить прямо у стойки, и в остававшиеся двадцать минут перерыва изучала прочие магазины Фултон-стрит. Диана, Патти и миссис Кео, все в один голос сказали ей, что лучший магазин одежды вблизи «Барточчис» – это «Лухманнс» на Бедфорд-авеню. В обеденный перерыв покупательниц на первом этаже «Лухманнса» неизменно было больше, чем в «Барточчис», а одежда стоила дешевле, но, поднявшись на второй этаж, Эйлиш сразу подумала о Роуз – там был самый красивый торговый зал, какой она когда-либо видела, не магазин даже, а дворец – с немногочисленными покупательницами и элегантными продавщицами. Цены ей пришлось, чтобы хоть что-то понять, переводить в фунты. И оказались они совсем не страшными. Эйлиш постаралась запомнить некоторые из костюмов и платьев и цены на них, чтобы в точности описать все Роуз, однако свободного времени у нее были считанные минуты, а опаздывать в «Барточчис» ей не хотелось. До сих пор у нее никаких трений с мисс Фортини не возникало, и создавать проблемы, только-только начав работать, было нежелательно.

Одним утром – к тому времени она проработала уже три недели, шла четвертая – Эйлиш, подходя к «Барточчис» по другой стороне Фултон-стрит и увидев его витрины, поняла: происходит нечто необычное. Витрины были заклеены огромными плакатами, извещающими о «прославленной распродаже нейлона». В раздевалке она столкнулась с мисс Фортини и выразила ей свое удивление.

– Мистер Барточчи всегда держит распродажу в секрете. Нынче ночью он сам руководил всей работой. Мы будем продавать нейлон, сплошной нейлон, и по большей части за полцены. Вы сможете купить для себя четыре вещи. И вот вам пакет для денег, принимать будете только точные суммы, без сдачи, так что чеки выписывать не придется. Все цены сегодня округлены. Ну и охрана будет усиленная. Толкучка предстоит, какой вы еще не видели, потому что даже нейлоновые чулки пойдут за полцены. Обеденный перерыв отменен, однако внизу вы найдете содовую и бутерброды, только больше двух раз сюда не приходите. Я буду следить за этим. Нам нужно, чтобы работали все.

За полчаса до открытия у дверей магазина выстроились очереди. Женщин в основном интересовали чулки; купив три-четыре пары, они уходили в глубину торгового зала, где продавались нейлоновые свитерки всевозможных расцветок и почти любого размера – каждый меньше чем за половину обычной цены. Продавцы-консультанты следовали за толпой, держа в одной руке полиэтиленовую сумку с надписью «Барточчис», а в другой пакет для денег. Судя по всему, покупатели знали, что нынче расплачиваться следует без сдачи.

Мисс Барточчи и две сотрудницы офиса стояли у дверей, которые в десять часов пришлось на время закрыть, уж слишком большая толпа собралась в магазине. Одетые в особые униформы сотрудники кассового отдела тоже работали в торговом зале. Впрочем, некоторые стояли снаружи, поддерживая порядок в очереди. Такой жары и такого оживления, думала Эйлиш, ей еще видеть не доводилось. Мистер Барточчи расхаживал по залу, собирая денежные пакеты и пересыпая их содержимое в огромный мешок, который таскал с собой.

Утречко выдалось безумное, Эйлиш даже по сторонам поглядывать не успевала. Говорили все громко, в какое-то мгновение она вспомнила, как ранним октябрьским вечером шла в Эннискорти с мамой по променаду над стеклянистой, полноводной Слэни, как витал в воздухе запах горевших где-то неподалеку листьев, как медленно и мягко угасал свет дня. Эта картина раз за разом возвращалась к ней, пока она наполняла пакет банкнотами и монетами, пока женщины самого разного рода подходили к ней, спрашивая, где можно найти ту или иную одежду, или могут ли они обменять уже купленное ими на что-то другое, или просто желая оплатить то, что держали в руках.

Мисс Фортини, не так чтобы очень рослая, похоже, обладала способностью видеть сразу все, одновременно отвечая на вопросы, подбирая упавшие на пол вещи, наводя порядок на прилавках и аккуратно раскладывая на полках товары. Утро промелькнуло быстро, а вот после полудня Эйлиш поймала себя на том, что посматривает на часы, и вскоре обнаружила, что делает это каждые пять минут, обслуживая сотни, казалось ей, покупательниц. Между тем запас нейлоновых вещей таял буквально на глазах, и мисс Фортини велела Эйлиш отобрать нужное ей – четыре вещи, не больше – и отнести вниз. Заплатить за них, сказала мисс Фортини, можно позже.

Эйлиш выбрала пару чулок для себя, одну, подходившую, по ее соображениям, для миссис Кео, и еще по одной для мамы и Роуз. Отнесла их вниз, заперла в своем шкафчике и посидела с другими продавщицами, попивая содовую, а потом открыла еще одну бутылку и пила, пока не решила, что мисс Фортини уже заметила ее отсутствие. Поднявшись в зал, она обнаружила, что времени еще только три часа, а запасы иссякнувших было нейлоновых вещей пополняются – их просто наваливали на прилавки какие-то мужчины, которыми руководил мистер Барточчи. Позже, ужиная с миссис Кео, Эйлиш узнала, что и Патти, и Шейла, услышав о распродаже, успели во время своих обеденных перерывов заскочить в магазин, купить кое-что и убежать – времени на то, чтобы найти ее в толчее и поздороваться, им не хватило.

Миссис Кео чулки, судя по всему, обрадовали, она предложила даже заплатить за них, но Эйлиш объяснила, что это подарок. Разговор за ужином шел о Прославленной Распродаже Нейлона в «Барточчис», всегда происходившей без предварительного извещения, – все удивились, услышав от Эйлиш, что даже она, работая там, ничего о предстоящем событии не знала.

– Ну, если услышите что-нибудь хоть краем уха, – сказала Диана, – дайте знать нам всем. Нейлоновые чулки самые лучшие, петли на них не спускаются, как на прочих. А в некоторых магазинах такую ерунду продают.

– Ладно-ладно, – сказала миссис Кео. – Я уверена, все магазины стараются сделать как лучше.

За связанными с распродажей нейлона волнениями и разговорами Эйлиш и не заметила, пока не закончился ужин, что ей пришло три письма. Каждый день, возвращаясь с работы, она подходила к столику на кухне, куда миссис Кео складывала корреспонденцию. И теперь поверить не могла, что в этот вечер про почту забыла. Эйлиш пила со всеми чай, нервно сжимая письма в руке и чувствуя, как бьется ее сердце, как хочется поскорее уйти в свою комнату, вскрыть письма и прочитать новости из дома.

Письма были, Эйлиш определила это по почеркам на конвертах, от матери, Роуз и Джека. Она решила прочитать первым мамино, а последним – письмо от Роуз. Мамино было коротким, новостей не содержало, только перечисление людей, которые спрашивали об Эйлиш, и скудные сведения о том, когда и где мама с ними повстречалась. Примерно таким же оказалось письмо Джека, хотя он упоминал о плавании Эйлиш (она описала его брату, но не маме и Роуз). Почерк Роуз был красивым и четким – как и всегда. Сестра писала о гольфе, о своей работе, о том, как тих и скучен их город, и о том, до чего, наверное, должна быть счастлива Эйлиш среди ярких огней Нью-Йорка. В приписке Роуз высказывала предположение, что, возможно, Эйлиш захочется иногда написать ей о своих личных делах, которые могут слишком растревожить маму, и предлагала отправлять такие письма на ее рабочий адрес.

Письма родных мало что сказали Эйлиш, почти ничего личного в них не было, она не различала голосов их авторов. Тем не менее, снова и снова перечитывая эти письма, Эйлиш на время забыла, где она, и мысленно нарисовала картину: мама входит на кухню, берет блокнот, конверты и усаживается писать обстоятельное письмо, ничего из него не вымарывая. Роуз, думала Эйлиш, писала, скорее всего, в столовой, на бумаге, которую принесла с работы, а конверт использовала более длинный и элегантный, чем у мамы. Эйлиш представила себе, как сестра, покончив с письмом, отнесла его на столик прихожей, как мама отправилась утром с обоими письмами на почту, чтобы купить особые, предназначенные для Америки марки. Где писал свое письмо Джек, она вообразить не могла, оно было короче двух других, почти застенчивым по тону – казалось, брату не хотелось рассказывать о себе слишком многое.

Она легла на кровать, положив письма рядом с собой, и вдруг поняла, что в последние недели она толком о доме не думала. Родной город являлся ей в мгновенных картинах – вроде увиденной во второй половине дня распродажи; конечно, она вспоминала о маме и Роуз, но мысли о прошлой жизни в Эннискорти, жизни, с которой она рассталась и в которую никогда не вернется, Эйлиш не посещали. Каждый вечер она возвращалась в эту комнатушку, в наполненный звуками дом и перебирала в уме то новое, что случилось с ней за день. Но сейчас происходящее здесь показалось ей ничтожным в сравнении с родным городом, прежней комнатой, домом на Фрайэри-стрит, с тамошней едой, с одеждой, которую она там носила, со стоявшими там тишиной и покоем.

Все это навалилось на нее тяжким гнетом, и на секунду ей показалось, что сейчас она заплачет. Эйлиш ощущала в груди боль, норовившую принудить слезы покатиться по ее щекам вопреки усилиям, которые она прилагала, чтобы их удержать. Нет, она не сдастся. Эйлиш пыталась понять, откуда взялось это новое чувство, этот упадок духа, подобный тому, какой она ощущала, когда умер отец, когда закрывали его гроб, – чувство, что он никогда больше не увидит этот мир, а ей не доведется больше разговаривать с ним.

Здесь она – никто. И дело не просто в том, что у нее нет подруг и родных, скорее в том, что она остается призраком и в этой комнате, и на улицах, по которым ходит на работу, и в магазине. Ничто не имеет никакого значения. Комнаты дома на Фрайэри-стрит, думала Эйлиш, принадлежали ей, и, переходя из одной в другую, она по-настоящему присутствовала в каждой. В городе, когда она шла в магазин или в лицей, воздух, свет, земля под ногами были единым целым и составляли часть ее существа, пусть даже ей не встречались по дороге знакомые. А здесь все фальшиво, все пусто. Эйлиш закрыла глаза и попыталась подумать, как делала в жизни множество раз, о чем-то, чего она ждет, что предвкушает, но ничего такого представить не смогла. Ни в малейшей мере. Она и воскресений-то здесь не ждала. Ничего не ждала, кроме, может быть, сна, да и в том, что она ожидает сна, уверенности у нее не было. В любом случае заснуть она сейчас не смогла бы, еще и девяти часов не пробило. И делать ей было нечего. Ее словно под замок посадили.

Утром Эйлиш показалось, что она не столько спала, сколько переходила из одного яркого сновидения в другое, позволяя им затягиваться, избавлять ее от необходимости открыть глаза и увидеть эту комнату. Один из снов был связан со зданием эннискортского суда на Фрайэри-Хилл. Она помнила, с каким испугом восприняли жившие там люди новость о переезде суда в это здание, – не потому что он рассматривал дела о мелких кражах, пьянстве и нарушении общественного порядка, о которых все читали в газетах, но из-за принимаемых им время от времени решений отдать каких-нибудь детей в сиротский приют, или в ремесленную школу, или в детский дом – по той причине, что они прогуливали школу, плохо себя вели или с родителями их было что-то неладно. Иногда рядом со зданием суда можно было увидеть безутешную мать, у которой отняли ребенка, услышать, как она плачет и стенает. Впрочем, Эйлиш приснились не вопящие женщины, а выстроенные в ряд безмолвные дети (среди них была и она), знающие, что скоро их отправят куда-то по распоряжению судьи.

Проснувшись, Эйлиш полежала в постели, думая, как странно, что во сне она, похоже, ждала этой отправки с удовольствием, без страха. Она опасалась только одного – увидеть перед зданием суда маму. Пыталась придумать, как избежать встречи с ней. В конце концов ее выдернули из строя, вывели из суда через боковую дверь и посадили в машину, поездка в которой продолжалась долго-долго – пока Эйлиш не проснулась.

Она встала, заглянула, стараясь производить сколь возможно меньше шума, в уборную и решила позавтракать в одной из закусочных Фултон-стрит, как делали многие, когда она шла на работу. Одевшись и собравшись, она на цыпочках покинула дом. Видеть других жилиц ей не хотелось. Времени было всего лишь половина восьмого. Посижу где-нибудь час, думала Эйлиш, выпью кофе, съем сэндвич и приду на работу пораньше.

Дорогой на нее напал страх перед предстоящим днем. А немного позже, когда она сидела, глядя в меню, у стойки закусочной, ей вспомнились обрывки другого сна, который ко времени пробуждения наполовину стерся из памяти. В нем она тихим днем летела, словно на воздушном шаре, над спокойным морем. Под собой она видела утесы Куш-Гэпа и мягкий песок Балликоннигара. Ветер отнес ее к Блэкуотеру, потом к Баллаху, к Монагиру, а оттуда к Винегар-Хиллу и Эннискорти. Она так ушла в воспоминания об этом сне, что официант из-за стойки спросил, все ли у нее в порядке.

– Все хорошо, – ответила Эйлиш.

– Вид у вас унылый, – сказал он.

Она встряхнула волосами, попыталась улыбнуться и попросила кофе и сэндвич.

– Развеселитесь, – громко сказал официант. – Ну давайте, развеселитесь. Ничего этого не случится. Улыбнитесь нам.

Кое-кто из посетителей повернулся к ней. Эйлиш поняла, что удержаться от слез не сможет, и потому, не дожидаясь заказанного, выскочила из закусочной, прежде чем кто-либо успел сказать ей хоть слово.

В тот день Эйлиш заметила, что мисс Фортини поглядывает на нее чаще обычного, и со всей ясностью поняла, как она выглядит, когда не обслуживает покупательниц. Она старалась смотреть на дверь магазина, на его витрины, на улицу, старалась выглядеть деловитой, но обнаружила, что, если забудется, впадает в своего рода оцепенение, думая и думая об одном и том же – обо всем утраченном ею, – гадая, как ей удастся вытерпеть ужин с другими постоялицами и долгую одинокую ночь в комнате, которая не имеет к ней никакого отношения. А потом заметила, что мисс Фортини смотрит на нее через торговый зал, и постаралась изобразить веселость, готовность помогать покупательницам, выглядеть такой, какой она бывала обычно.

Ужин оказался не так страшен, как ей воображалось, поскольку и Диана, и Патти купили новые туфельки, а миссис Кео пожелала, прежде чем одобрить их покупки, увидеть, с каким костюмом или платьем и с какими аксессуарами девушки собираются их носить. Еще до ужина и, конечно, после него кухня обратилась в зал для показа мод, во время которого миссис Кео и мисс Мак-Адам воздерживались от одобрительных замечаний всякий раз, как Патти или Диана входили туда, облачившись в очередной наряд и держа в руках очередную сумочку. Увидев новые туфли Дианы с костюмом, которому они должны были соответствовать, миссис Кео выразила сомнение в том, что эти вещи вполне отвечают моде.

– Ни рыба ни мясо, – сказала она. – На работу не наденешь, выйти так куда-нибудь вечером тоже нельзя. Не понимаю, зачем вы купили такие, – если, конечно, они не подвернулись вам на распродаже.

Диана приуныла и признала, что нет, не подвернулись.

– Ну ладно, – снисходительно произнесла миссис Кео. – Могу сказать только одно: надеюсь, чек вы сохранили.

– А мне они нравятся, – заявила мисс Мак-Адам.

– И мне, – поддержала ее Шейла Хеффернан.

– Но с чем бы вы их стали носить? – спросила миссис Кео.

– Просто они мне нравятся, и все, – ответила мисс Мак-Адам и пожала плечами.

Эйлиш выскользнула из кухни, довольная, что никто не заметил ее молчания за ужином. Она прикинула – не пойти ли куда-нибудь, куда угодно, лишь бы не в могилу, которой стала для нее комната, лишь бы не перебирать мысли, лезущие в голову, пока она лежит без сна, и не видеть того, что приходит к ней во сне. Но, постояв в прихожей, направилась к лестнице, поскольку поняла, что боится и мира снаружи, а если бы даже не боялась, понятия не имеет, куда можно пойти в такое время. Она думала о том, что ненавидит этот дом, его запахи, звуки, краски. И уже плакала, поднимаясь по лестнице. Поскольку знала: пока все обсуждают на кухне наряды, она может плакать так громко, как хочет, никто не услышит.

Эта ночь оказалась худшей за всю ее жизнь. И лишь на рассвете Эйлиш вспомнила слова Джека, сказанные в Ливерпуле, в день, когда она поднялась на борт лайнера, – отделенный от нынешней ночи несколькими, как ей теперь чудилось, годами. Джек сказал тогда, что поначалу жизнь вдали от дома давалась ему с трудом, однако в подробности вдаваться не стал, а она не догадалась спросить, на что эта жизнь походила. Джек был человеком мягким и добродушным, совсем как отец, и жаловаться ни в коем случае не стал бы. Эйлиш подумала, не написать ли ему, не спросить ли, чувствовал Джек, как она сейчас, что его заперли в месте, где совсем ничего нет? В месте, похожем на ад, думала она, потому что конца этому и чувствам, которые терзают ее, не предвидится, хотя мучения эти странны, поскольку затрагивают лишь ее душу, и похожи на наступление ночи, словно говорящей: ты никогда больше не увидишь свет дня. Эйлиш не понимала, что ей делать. Но знала: Джек слишком далеко и помочь ничем не сможет.

Никто из них не сможет помочь ей. Она потеряла всех. Да и узнать о том, что с ней творится, они не должны, писать им об этом нельзя. А значит, никто из них не узнает, какой она стала. Хотя, возможно, они не ведали и какой она была, иначе сообразили бы, как отразится на ней переезд сюда.

Так она и лежала, пока не забрезжил день, лежала и думала, что второй такой ночи ей не перенести. На время Эйлиш удалось смириться с мыслью, что никаких перемен ждать не приходится, правда, она не знала, какими будут последствия этой неизменности и какой облик они могут принять. И снова встала пораньше, и покинула дом бесшумно, и целый час бродила по улицам, прежде чем выпить чашку кофе. Воздух, заметила она, стал прохладным – впервые. Похоже, погода меняется. Впрочем, погода была ей теперь безразлична. Она отыскала закусочную, где могла сесть спиной ко всем, чтобы никто не отпускал замечаний о выражении ее лица.

Допив кофе, съев булочку и сумев привлечь к себе внимание официантки и расплатиться, Эйлиш поняла: времени на то, чтобы добраться до работы, у нее мало. Если не поспешить, она опоздает. А улицы уже настолько заполнились людьми, что ей почти не удавалось обгонять их. В какой-то миг Эйлиш даже показалось, что они нарочно преграждают ей путь. А как долго приходилось ждать на светофорах. Когда же она вышла на Фултон-стрит, стало еще хуже – тамошняя толпа словно с футбольного матча валила. Даже обычным шагом идти было сложно. В «Барточчис» она появилась за минуту до начала работы. И не знала, как ей удастся протянуть этот день, стоя посреди торгового зала и стараясь выглядеть веселой и приветливой. Переодевшись и поднявшись в торговый зал, она поймала взгляд мисс Фортини, уловила в нем неодобрение и направилась было к ней, но была перехвачена покупательницей. А обслужив ее, Эйлиш старалась в сторону мисс Фортини не смотреть. Держаться спиной к ней.

– Вы не очень хорошо выглядите, – раздался позади нее голос мисс Фортини.

Эйлиш почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Вам лучше спуститься и выпить стакан воды, а я через секунду присоединюсь к вам, – прибавила мисс Фортини. Говорила она по-доброму, но без улыбки.

Эйлиш кивнула. Ей вдруг пришло в голову, что заработанных денег она еще ни разу не получала, продолжала жить на те, что дала Роуз. Если ее уволят, то могут и не заплатить, кто их знает? И тогда у нее в скором времени денег совсем не останется. Найти другую работу, думала она, будет непросто, но если это и удастся, придется просить, чтобы ей выдали заработок в конце первой же недели, иначе нечем будет расплатиться с миссис Кео за жилье.

Внизу она зашла в уборную, ополоснула лицо. И, глядя в зеркало, постаралась привести в порядок волосы. А после вышла в общую комнату – ждать мисс Фортини.

– Итак, объясните мне, что происходит, – попросила та, входя и закрывая за собой дверь. – Я же вижу, что-то не так, а скоро это начнут замечать и покупательницы, и тогда мы не оберемся хлопот.

Эйлиш покачала головой:

– Я не знаю.

– У вас месячные? – спросила мисс Фортини. Эйлиш снова покачала головой.

– Эйлиш, – мисс Фортини произносила ее имя странно, с ударением на втором слоге, – чем вы расстроены?

Она постояла перед Эйлиш, ожидая ответа, а потом задала другой вопрос:

– Хотите, я позову мисс Барточчи?

– Нет.

– Так в чем же дело?

– Я не знаю.

– Вам грустно?

– Да.

– Все время?

– Да.

– Хочется домой, к родным?

– Да.

– Здесь у вас родных нет?

– Нет.

– Никого?

– Никого.

– Когда вы так загрустили? На прошлой неделе вы казались счастливой.

– Я получила письма.

– Плохие новости?

– Нет-нет, нисколько.

– Просто письма, и все? Вы раньше Ирландию покидали?

– Нет.

– С отцом и матерью расставались?

– Отец умер.

– А с матерью?

– С ней я никогда не расставалась.

Мисс Фортини смотрела на нее не улыбаясь.

– Мне придется поговорить с мисс Барточчи и священником, который приходил с вами.

– Прошу вас, не надо.

– В этом нет ничего страшного. Но работать здесь с таким мрачным лицом вы не можете. И конечно, не можете не грустить, впервые в жизни расставшись с матерью. Однако это пройдет, а мы постараемся помочь вам, чем сумеем.

Мисс Фортини велела ей посидеть, попить еще воды и удалилась. Сидя в ожидании, Эйлиш пришла к выводу, что ее не уволят. И даже возгордилась тем, как ловко она управилась с мисс Фортини, позволив той задать столько вопросов и ответив на них совсем коротко, но не произведя впечатления неблагодарной грубиянки. Размышляя об их разговоре, Эйлиш почувствовала, как к ней возвращаются силы, и решила, что, кто бы сейчас ни пришел, да хоть и сам мистер Барточчи, она сумеет добиться их сочувствия. Но не могла же она сказать им, что боится магазина и покупательниц, ненавидит дом миссис Кео, а помочь ей никто не в силах. Тем не менее работу она сохранить обязана. Эйлиш верила, что ей это удастся, и ощущала удовлетворение, казалось сливавшееся с печалью или наплывавшее на нее, отвлекая, по крайней мере на время, от худших сторон тех чувств, что ею владели.

Спустя некоторое время мисс Фортини вернулась с сэндвичем, который купила в ближайшей закусочной. По ее словам, она поговорила с мисс Барточчи, заверив ту в простоте возникшей проблемы, объяснив, что прежде с Эйлиш ничего подобного не случалось и, скорее всего, никогда не случится снова. Затем мисс Барточчи переговорила со своим отцом, близким другом отца Флуда, и мистер Барточчи позвонил священнику и оставил сообщение его экономке.

– Мистер Барточчи сказал, что вам следует оставаться здесь, пока он не получит весточку от отца Флуда, и велел мне купить для вас сэндвич. Вам повезло. Он редко бывает таким благодушным. Однако сердить его дважды я бы не стала. И никто не стал бы.

– Я его не сердила, – тихо возразила Эйлиш.

– О нет, милочка, вы рассердили его. Придя на работу в таком состоянии и с таким выражением лица. Конечно, вы рассердили мистера Барточчи, а он такого не забывает.

День тянулся, кое-кто из любопытных продавщиц спускался глянуть на Эйлиш, одни спрашивали, как она себя чувствует, другие делали вид, будто ищут что-то в своих шкафчиках. Она сидела, все яснее понимая, что если ей хочется сохранить работу, то необходимо решительно избавиться от того, что ее гнетет, чем бы оно ни было.

Мисс Фортини больше не появлялась, зато около четырех в двери возник отец Флуд.

– Я слышал, здесь творится что-то неладное.

Эйлиш попыталась улыбнуться.

– Это я виноват, – продолжал отец Флуд. – Мне сказали, что вы прекрасно справляетесь с работой, а миссис Кео называет вас лучшей жилицей, какая у нее когда-либо была, ну я и решил, что вам не захочется, чтобы я приходил к вам проверять, как идут ваши дела.

– Все было хорошо, пока я не получила письма из дома, – сказала Эйлиш.

– Знаете, что с вами не так? – спросил отец Флуд.

– О чем вы?

– У происходящего с вами есть название.

– Какое? – Она решила, что отец Флуд собирается упомянуть какое-то женское расстройство.

– Тоска по дому, вот какое. Она поражает каждого. Но проходит. У одних быстро, у других помедленнее. Нет ничего злее этой тоски. А чтобы ее одолеть, нужно иметь с кем поговорить и подыскать себе дело.

– Дело у меня есть.

– Эйлиш, надеюсь, вы не станете возражать, если я запишу вас на вечерние курсы. Помните, мы говорили о бухгалтерском деле, о счетоводстве? Курсы отнимут у вас два-три вечера в неделю, но вы будете заняты и получите очень хорошую специальность.

– А разве записываться на них не поздно? Одна из наших девушек сказала, что заявку туда следует подавать весной.

– Бруклин место забавное, – ответил отец Флуд. – Если заведует всем не норвежец – а в колледжах это маловероятно, – у меня в большинстве случаев находятся необходимые связи. Лучше всех евреи, они всегда рады что-нибудь для тебя сделать. Слава Богу, евреи верят в силу пастырского воротника. Мы начнем с лучшего из всех колледжей, с Бруклинского. Люблю нарушать всяческие правила. Когда я пришел сюда, Франко сказал, что вы можете отправляться домой, но завтра утром должны вернуться, широко улыбаясь. Я сегодня вечером загляну к мамаше Кео.

Услышав про «мамашу Кео», Эйлиш чуть не рассмеялась. В первый раз выговор отца Флуда показался ей чисто эннискортским. Она поняла, что «Франко» – это мистер Барточчи, и фамильярность, с которой говорил о нем священник, заинтриговала ее. Как только он ушел, Эйлиш надела плащ и тихонько выскользнула из магазина. Она не сомневалась, что мисс Фортини заметила ее, однако та в ее сторону даже не взглянула, и Эйлиш быстро прошла по Фултон-стрит и повернула к дому миссис Кео.

Отперев дверь своим ключом и войдя в прихожую, она увидела поджидавшую ее домовладелицу.

– Идите пока в гостиную, – сказала миссис Кео. – Я заварю для нас чай.

Гостиная, окна которой выходили на улицу, была на удивление красива: старые ковры, тяжелая, уютного вида мебель, потемневшие картины в золоченых рамах. Двойные двери вели в спальню, и, поскольку одна половинка их была открыта, Эйлиш обнаружила, что и спальня убрана в том же тяжеловесном, пышном стиле. Увидев старый круглый обеденный стол, она решила, что за ним-то в покер воскресными вечерами и играют. Маме, подумала она, эта комната понравилась бы. В одном из углов стояли старый граммофон и приемник, Эйлиш отметила также, что кисточки скатерти совпадают по цвету со шторами. Она принялась запоминать все подробности, подумав, впервые за несколько дней, что можно будет рассказать о них в письмах к матери и Роуз. Как только поднимусь после ужина к себе, сяду за письма, решила Эйлиш, но о том, как я провела последние два дня, ни слова не напишу. Нужно постараться оставить эти дни позади. Что бы ей ни приснилось, что бы она ни перечувствовала, выбор, знала Эйлиш, у нее только один – быстро выбросить все из головы. Днем заниматься работой, а к ночи возвращаться сюда и спать. Это все равно что стол скатертью накрыть или задернуть оконные шторы. Может быть, тоска по дому со временем утихнет, – и Джек так говорил, и отец Флуд. Все равно ничего другого ей не остается. И, когда вошла миссис Кео с чаем на подносе, Эйлиш стиснула кулаки, чувствуя, что готова осуществить свое намерение.

После ужина пришел отец Флуд, и Эйлиш снова призвали в личные покои миссис Кео. Когда она вошла в гостиную, отец Флуд улыбнулся и направился к камину, словно собираясь согреть руки, даром что огонь в нем разожжен не был. Потерев ладонью о ладонь, он повернулся к Эйлиш.

– Что же, не буду вам мешать, – сказала миссис Кео. – Если понадоблюсь, я на кухне.

– Не следует недооценивать силу Священной римско-католической апостольской церкви, – начал отец Флуд. – Первой, с кем я столкнулся, была милая и благочестивая секретарша-итальянка, которая уведомила меня, что курсы заполнены, что курсы действительно заполнены, но, главное, объяснила, о чем я не должен просить. Я рассказал ей о вас. И оставил ее в слезах.

– Рада, что вам это кажется забавным, – сказала Эйлиш.

– Ох, ну развеселитесь. Я записал вас на вечерние курсы по бухгалтерскому делу и счетоводству. Объяснил им, какая вы умница. Вы у них первая ирландка. Там полным-полно евреев и русских, есть несколько норвежцев, о которых я говорил, курсы хотели бы заполучить чуть больше итальянцев, но те слишком заняты – делают деньги. Самый главный у них еврейский господин смотрел на меня так, точно в жизни своей не видел священника. Вытянулся, когда я вошел, в струнку, совсем как в армии. Бруклинский колледж, нам подавай только лучшее. Я оплатил ваше обучение в первом семестре. Занятия по понедельникам, вторникам и средам с семи до десяти, а по четвергам с семи до девяти. Если вы проучитесь два года и сдадите все экзамены, любой офис Нью-Йорка захочет получить вас.

– У меня еще осталось какое-то время? – спросила она.

– Конечно, осталось. Начинаете в следующий понедельник. Я принесу вам учебники. Мне дали список. Будете читать в свободное время.

Веселость отца Флуда показалась ей странной, он словно разыгрывал какую-то сценку. Эйлиш постаралась улыбнуться:

– Вы уверены, что это правильно?

– Так все уже сделано.

– Скажите, это ведь Роуз попросила вас об этом? Потому вы все и делаете?

– Я делаю это во имя Божие, – ответил отец Флуд.

– Нет, скажите мне правду – почему?

Он внимательно вгляделся в ее лицо, помолчал. Эйлиш ответила ему спокойным, выжидающим взглядом.

– Меня поразило, что девушка вроде вас не может найти в Ирландии работу. Когда я услышал от вашей сестры, что работы для вас там нет, то изъявил готовность помочь вам перебраться сюда. Вот и все. К тому же нам в Бруклине нужны ирландки.

– И что, вам любая сойдет? – спросила Эйлиш.

– Не злитесь. Вы же сами спросили, почему я это делаю.

– Я очень вам благодарна, – сказала Эйлиш – тоном, к которому иногда прибегала ее мать, сухим и формальным. Сознавая, что отец Флуд не разберет, искренне она говорит или нет.

– Из вас получится прекрасный финансовый работник, – сказал он. – Но первым делом – бухгалтерия. И больше никаких слез. Договорились?

– Больше никаких слез, – тихо ответила Эйлиш.

Вернувшись на следующий вечер с работы, она увидела принесенную отцом Флудом стопку книг, а с ней гроссбухи, тетради и набор ручек. Он также договорился с миссис Кео, что в дни занятий та станет готовить для Эйлиш бутерброды – без всякой дополнительной платы.

– Ну, это будет всего лишь ветчина или ломтик языка, немного салата и темного хлеба, – пояснила миссис Кео. – Я сказала отцу Флуду, что на небесах мне уже уготована награда, об этом я позаботилась, большое спасибо, а он передо мной в долгу, который я хотела бы получить еще здесь, на земле. И поскорее. Знаете, самое время, чтобы кто-нибудь объяснил ему это.

– Он очень милый, – сказала Эйлиш.

– Он мил с теми, с кем мил, – отрезала миссис Кео. – Однако я терпеть не могу священников, которые все время потирают руки и улыбаются. Особенно много таких среди итальянцев, и мне они не нравятся. Лучше бы он держался с большим достоинством. И это все, что я могу о нем сказать.

Некоторые из учебников оказались простыми, один-два выглядели настолько элементарными, что Эйлиш подивилась, как могут такие использоваться в колледже, зато первая глава из руководства по коммерческому праву стала для нее совершенной новостью, к тому же Эйлиш не понимала, какое отношение все это может иметь к бухгалтерскому делу. Чтение было трудное, со множеством ссылок на судебные решения. Оставалось надеяться, что коммерческое право – не самая важная часть обучения.

Постепенно она привыкала к расписанию Бруклинского колледжа – трехчасовые занятия с десятиминутными переменами, – к принятому там странному обыкновению объяснять все, начиная с азов; это относилось даже к такому простому делу, как записи в гроссбух сумм, поступающих в банк и выдаваемых им, с указанием даты и имени того, кто внес или забрал деньги или выписал чек. Ничего сложного тут не было, как и в видах банковских счетов или процентных ставок. А вот когда дело дошло до выставления годовых счетов, выяснилось, что принятая здесь система сильно отличается от уже освоенной Эйлиш, включает в себя намного больше дополнительных факторов и сложных подробностей – к примеру, клиенту полагалось указывать свой город, штат и выплаченные им федеральные налоги.

Она жалела, что никак не научится отличать евреев от итальянцев. Кое-кто из евреев носил ермолки, а людей в очках среди них было гораздо больше, чем среди итальянцев. Но в большинстве своем студенты были смуглыми, кареглазыми, прилежными молодыми людьми с серьезными лицами. Женщин в ее группе насчитывалось очень мало, а ирландки так и вовсе ни одной, как, впрочем, и англичанки.

Все студенты, казалось, знали друг друга и разгуливали стайками. Впрочем, с Эйлиш они были вежливы, уступали ей место в аудитории, старались, чтобы она чувствовала себя непринужденно, вот, правда, проводить ее до дома никто не предлагал. Никто не задавал ей личных вопросов, не садился рядом с ней больше одного раза. Аудитории в колледже были намного просторнее тех, к каким Эйлиш привыкла в родном городе; возможно, поэтому, думала она, обучение и происходит тут медленнее.

Преподаватель коммерческого права, приходивший по средам после первой перемены, был явным евреем; она полагала, что фамилия Розенблюм – еврейская, однако он отпускал шутки насчет евреев, а с другой стороны – акцент его, по представлениям Эйлиш, ничего общего с итальянским не имел. Говорил он самоуверенно и постоянно предлагал студентам представить, что каждый из них – президент огромной корпорации, поогромнее даже, чем у Генри Форда, и судится с другой корпорацией или с федеральным правительством. Розенблюм брал реальные дела и на их примере разбирал спорные вопросы. Он знал имена и послужные списки юристов, которые их вели, знал особенности характера судей, выносивших решения по этим делам, а также тех, кто рассматривал их в апелляционных судах.

Выговор мистера Розенблюма Эйлиш понимала без труда, даже когда он делал грамматические и синтаксические ошибки или использовал неверное слово. Подобно другим студентам, она записывала его рассказы, однако в учебнике по основам коммерческого права большинство дел, которые разбирал мистер Розенблюм, даже не упоминалось. В своих письмах домой она пересказывала иные из анекдотов мистера Розенблюма, персонажами которых неизменно являлись поляк или итальянец, – так легче было передать атмосферу на его занятиях, объяснить, почему большинство студентов ждет каждой среды, какими простыми и увлекательными выглядят в его изложении корпоративные тяжбы. Что ее беспокоило, так это экзаменационные вопросы мистера Розенблюма. Как-то после занятий она заговорила об этом с одним из студентов, молодым человеком в очках, курчавым, на вид дружелюбным и прилежным.

– Может, надо спросить у него, по какому руководству он преподает, – сказал молодой человек, по лицу которого также пробежала тень беспокойства.

– Не думаю, что такое существует.

– Вы англичанка?

– Нет, ирландка.

– А, ирландка. – Он кивнул и улыбнулся. – Что же, увидимся на следующей неделе. Может, тогда у него и спросим.

Становилось все холоднее, по утрам порой дул прямо-таки ледяной ветер. Эйлиш дважды проштудировала учебник по праву, делая из него выписки, купила еще один – порекомендованный мистером Розенблюмом, теперь эта книга лежала на прикроватной тумбочке рядом с будильником, который звонил каждое утро в семь пятьдесят пять, как раз когда Шейла Хеффернан вставала под душ по другую сторону коридора. Что мне больше всего нравится в Америке, думала по утрам Эйлиш, так это отопление, которое не выключают на ночь. Она написала об этом американском обыкновении маме, Роуз, Джеку и другим братьям. Даже зимними утрами, писала она, воздух похож на теплый гренок, и ты вылезаешь из постели, не боясь, что твои ступни примерзнут к полу А проснувшись ночью и услышав, как за окном воет ветер, можешь с удовольствием повернуться в теплой постели на другой бок. Мама написала, что ее удивляет, как это миссис Кео может позволить себе топить всю ночь, и Эйлиш ответила: дело вовсе не в миссис Кео, она никакой экстравагантностью не отличается, отопление работает по ночам у всех американцев.

Уже пришло время покупать рождественские подарки, которые она собиралась послать маме, Роуз, Джеку, Пату и Мартину, – Эйлиш выяснила, когда их следует отправить, чтобы они пришли вовремя, и задумалась о том, как пройдет Рождество за кухонным столом миссис Кео, станут ли жилицы обмениваться подарками. В конце ноября она получила письмо от отца Флуда: он спрашивал, не сможет ли она оказать ему личную услугу – поработать в общественном зале прихода, подавая обед людям, которым некуда больше пойти. Он понимает, писал отец Флуд, что с ее стороны это будет большой жертвой.

Эйлиш немедля ответила, что все рождественские выходные, включая и само Рождество, она в полном его распоряжении. И сообщила миссис Кео, что проведет день Рождества вне дома, будет работать у отца Флуда.

– Хорошо бы вы и некоторых прочих с собой прихватили, – сказала миссис Кео. – Не стану называть имен или еще что, но это один из тех дней в году, когда мне хочется получить хоть капельку покоя. Может статься, и я заявлюсь к вам и отцу Флуду – как нуждающаяся. Просто покоя ради.

– Уверена, вам будут очень рады, миссис Кео, – ответила Эйлиш и, сообразив, что ее хозяйка может счесть эти слова обидными, поспешила добавить (тем более что взгляд миссис Кео и вправду стал гневным): – Но разумеется, вы будете нужны здесь. И это так хорошо – встречать Рождество у себя дома.

– Честно говоря, я его боюсь, – сказала миссис Кео. – И если бы не мои религиозные убеждения, я бы игнорировала Рождество, как делают евреи. В некоторых районах Бруклина оно ничем не отличается от любого другого дня. Я всегда думала, что рождественские холода как раз и придуманы для того, чтобы мы не забывали о нем. А вас, когда мы сядем за стол, нам будет не хватать. Я так надеялась увидеть за столом уэксфордское лицо.

Как-то раз Эйлиш, направляясь на работу и переходя Стейт-стрит, увидела торговца часами. Времени у нее было достаточно, поэтому она остановилась у лотка. В часах она не разбиралась, однако цены показались ей низкими. А денег в ее сумочке хватало, чтобы купить по часам каждому из братьев. Даже если часы у них уже есть, – Эйлиш знала, что Мартин носит отцовские, – эти смогут послужить им, когда старые откажут или потребуют починки, к тому же часы американские, а в Бирмингеме это что-нибудь да значит; опять же, упаковать их будет легко, а переслать – недорого. А в обеденный перерыв она заглянула в «Лухманнс» и приметила там чудесные кардиганы из ангоры. Правда, стоили они больше, чем Эйлиш собиралась потратить, однако на следующий день она вернулась и купила – один для мамы, другой для Роуз, упаковала их вместе с купленными на распродаже нейлоновыми чулками и отправила в Ирландию.

В бруклинских магазинах постепенно начинали появляться рождественские украшения. Как-то пятничным вечером, после ужина (миссис Кео покинула кухню), мисс Мак-Адам вопросила, а намерена ли их хозяйка как-то украсить дом.

– В прошлом году она тянула до последней минуты, а потому удовольствия украшения никому не доставили, – сообщила мисс Мак-Адам.

Патти с Дианой сказали, что собираются встречать Рождество неподалеку от Центрального парка, с сестрой Патти и ее детьми, – праздник будет настоящим, с подарками, с Санта-Клаусом. Мисс Киган заявила, что настоящее Рождество возможно только дома, в Ирландии, и чего уж тут притворяться – весь этот день она прогрустит.

– А знаете что? – заговорила Шейла Хеффернан. – Американские индейки такие безвкусные, даже те, что подают на День благодарения, их как будто из опилок делают. Миссис Кео тут ни при чем, оно по всей Америке так.

– По всей Америке? – переспросила Диана. – В любом ее углу?

Она и Патти прыснули.

– По крайней мере, праздник пройдет в тишине, – подчеркнуто объявила Шейла, глядя в их сторону. – Без всякой глупой болтовни.

– Ну, за это я бы ручаться не стала, – ответила Патти. – Мы можем пролезть по печной трубе, когда вы нас ждать совсем и не будете, и набить подарками ваши, Шейла, чулки.

И Патти с Дианой прыснули снова.

Что она собирается делать на Рождество, Эйлиш говорить не стала, однако на следующей неделе, за завтраком, выяснилось – миссис Кео уже рассказала об этом всем.

– О господи… – вздохнула Шейла. – Они принимают с улицы кого ни попадя. Никогда не знаешь, с кем ты там столкнешься.

– Я об их празднике слышала, – подтвердила мисс Киган. – Они выдают каждому нищему побродяжке по смешной шляпе и бутылке портера.

– Вы святая, Эйлиш, – добавила Патти. – Самая что ни на есть святая.

Мисс Фортини спросила, не согласится ли Эйлиш работать в предрождественскую неделю допоздна, и она согласилась, благо колледж закрылся на двухнедельные каникулы. Согласилась она и проработать в канун Рождества до самой последней минуты, поскольку некоторые продавщицы хотели уехать к своим семьям ранним поездом или автобусом.

Выйдя в тот вечер из «Барточчис», Эйлиш, как и было условлено, отправилась в приходской зал, чтобы получить инструкции на следующий день.

У зала стоял фургон, из которого выгружали длинные столы и скамейки. Утром перед мессой Эйлиш слышала, как отец Флуд просил женщин одолжить ему скатерти, пообещав вернуть их после Рождества. А завершив службу, обратился к прихожанам с просьбой пожертвовать в дополнение к его запасам столовые приборы, стаканы, чашки, блюдца и тарелки. Он сообщил также, что в день Рождества зал будет открыт с одиннадцати утра до девяти вечера и всякого, кто зайдет туда, примут во имя Божие, независимо от вероисповедания и страны происхождения; даже тот, кто не нуждается в еде и питье, сможет заглянуть в зал и поучаствовать в общем веселье, но, прошу вас, прибавил он, не между половиной первого и тремя пополудни, когда подадут рождественский обед. Кроме того, отец Флуд объявил, что с середины января в зале каждый пятничный вечер будут устраиваться танцы с живым оркестром, однако без алкогольных напитков, – это поможет собирать необходимые приходу средства, и он хотел бы, чтобы каждый, кто его сейчас слышит, рассказал об этом своим знакомым.

Пройдя мимо мужчин, расставлявших аккуратными рядами столы и скамьи, и женщин, которые подвешивали к потолку елочные игрушки, Эйлиш увидела отца Флуда.

– Вы не могли бы пересчитать столовые приборы? – попросил он. – Нужно убедиться, что их хватит. Если нет, придется пройтись по улицам и закоулкам прихода.

– Сколько людей вы ожидаете?

– В прошлом году пришло две сотни. К нам идут даже из Куинса и Лонг-Айленда, по мостам.

– И все – ирландцы?

– Да, все ирландцы, это они построили здешние туннели, мосты и шоссе. Некоторых я вижу всего только раз в году. Бог знает, на что они живут.

– Почему же они не возвращаются домой?

– Многие провели здесь лет пятьдесят и потеряли связь с родными. Был год, когда я собрал у тех, кого считал более всех нуждавшимися в помощи, прежние адреса и написал от их имени в Ирландию. Ответов в большинстве случаев не получил, однако золовка одного несчастного старикана прислала подлейшее письмо, в котором говорилось, что ферма или дом, не помню уже, что именно, ему не принадлежит и пусть он не думает даже соваться туда. Она его на порог не пустит, так и написала. Это письмо мне запомнилось.

Эйлиш сходила с миссис Кео и мисс Киган на полуночную мессу, а по дороге домой узнала, что миссис Кео принадлежит к числу прихожанок, которые жарят для отца Флуда индеек, запекают картошку и варят ветчину, все это должно быть передано его посланцам до завтрашнего полудня.

– Совсем как в войну, – сказала миссис Кео. – Солдат положено кормить. Да еще и по часам. Я отрежу от индейки, от самой большой, какую найду, то, что удовлетворит наши скромные нужды, но перед тем как покинуть мой дом, птица должна провести в духовке шесть часов. А как только мы сбудем индейку с рук, то поедим вчетвером – я, мисс Мак-Адам, мисс Хеффернан и мисс Киган. Если что-то останется, приберегу для вас, Эйлиш.

В девять утра Эйлиш уже чистила овощи в большой кухне за приходским залом. Бок о бок с ней трудились незнакомые женщины, все они были старше, говорили с легким американским акцентом, и все – ирландских кровей. Как узнала Эйлиш, им предстояло провести здесь лишь часть утра, а после разойтись по домам, чтобы покормить свои семьи. Вскоре стало ясно, что распоряжаются на кухне две дамы, которых отец Флуд, когда он пришел туда, и познакомил с Эйлиш.

– Это мисс Мерфи. Они из Арклоу, но мы их за это не виним.

Обе мисс Мерфи засмеялись. Они были рослые, веселые, лет пятидесяти с лишком.

– Только мы трое и проведем здесь весь день, – сказала одна. – Остальные помощницы тут лишь на время.

– У нас семей нет, идти нам некуда, – сообщила другая и улыбнулась.

– Стало быть, кормить мы их будем компаниями по двадцать человек, – сказала ее сестра. – Каждая подаст по шестьдесят пять обедов, а может, и больше – в три смены. Я работаю на кухне отца Флуда, вы двое здесь, в зале. Как только принесут индеек или поспеют те, что жарятся наверху, отец Флуд нарежет и их, и ветчину. Здешняя печь нужна лишь для того, чтобы держать еду горячей. Через час начнут приносить индеек, запеченную картошку, а нам останется только сварить овощи да подавать их с пылу с жару.

– По пятачку за пару, – вставила другая мисс Мерфи.

– А пока они будут ждать настоящего угощения, мы нальем им супа и поднесем портера. Люди они очень милые, все.

– И против ожидания ничего не имеют, а если имеют, так не говорят.

– Все они – мужчины? – спросила Эйлиш.

– Есть несколько семейных пар, они приходят потому, что женщины слишком стары, чтобы стряпать, или им просто очень одиноко, или еще что, но в основном – мужчины. Им нравится компания, которая здесь собирается, нравится ирландская еда, понимаете? Настоящий фарш, запеченная картошка и переваренная вусмерть брюссельская капуста.

После десятичасовой службы в зале начали появляться люди. Отец Флуд уставил один из столов стаканами, бутылками лимонада и сладостями для детей. Каждого входившего, в том числе и женщин с совсем недавно сделанными прическами, он заставлял надеть бумажную шляпу. Мужчины, собиравшиеся провести здесь весь рождественский день, были пока неприметны в этой толпе. Лишь позже, после полудня, когда обычные визитеры начали расходиться, мужчины эти начали бросаться в глаза – некоторые одиноко сидели перед бутылкой портера, другие сбивались в кучки, многие так и остались в матерчатых кепках, отвергнув бумажные шляпы.

Обе мисс Мерфи принялись рассаживать мужчин за длинными столами, пытаясь сбить их в компании, которым можно будет принести чашки с супом, чтобы потом, вымыв их, использовать для следующих компаний. Эйлиш велели пойти в зал и рассадить мужчин за ближайшим к кухне столом. Занимаясь этим, она обратила внимание на вошедшего в зал высокого сутуловатого человека в низко надвинутой на лоб фуражке, старом коричневом плаще и с шарфом, обмотанным вокруг шеи. И замерла, вглядываясь в него.

Он закрыл за собой дверь, постоял, и то, как он оглядывал, застенчиво и со своего рода спокойным удовольствием, открывшуюся ему картину, на миг внушило Эйлиш уверенность, что это ее отец. Увидев, как вошедший нерешительно расстегивает плащ и разматывает шарф, она ощутила желание подойти к нему. Он все медлил, неторопливо осматривая зал, почти смущенно выбирая место поудобнее, выискивая знакомые лица. Эйлиш уже поняла, что не может он быть ее отцом, ей это причудилось, а когда мужчина снял фуражку, увидела, что он нисколько на отца не похож. Она смущенно огляделась, надеясь, что никто не обратил на нее внимания. Вот случай, подумала Эйлиш, о котором и рассказать никому нельзя, – надо же, вообразила вдруг, что видит отца, да еще и скончавшегося четыре года назад.

Хотя за первым столом еще оставались свободные места, она вернулась на кухню и принялась пересчитывать тарелки для первой подачи угощения, хоть и знала – тарелок хватит, а потом подняла крышку огромной кастрюли – посмотреть, как там кипит брюссельская капуста, опять-таки зная, что вода еще и согреться как следует не успела. Когда же одна из мисс Мерфи спросила, заняты ли места за ближайшим к кухне столом и каждый ли из мужчин получил по бутылке портера, Эйлиш повернулась к ней и ответила, что постаралась усадить за стол всех, но, может быть, у мисс Мерфи это получится лучше. И попыталась улыбнуться, надеясь, что та не усмотрит в ее поведении ничего неподобающего.

В следующие два часа Эйлиш хлопотала без перерыва – раскладывала по тарелкам еду, относила тарелки, по две сразу, на столы. Отец Флуд кромсал доставленных индеек и ветчину, раскладывал фарш и жареную картошку. На какое-то время одна из мисс Мерфи целиком посвятила себя мытью и вытиранию посуды, расчистке места на столах, а ее сестра и Эйлиш обслуживали едоков, разнося индейку, ветчину, картошку и брюссельскую капусту и следя за тем, чтобы в спешке не дать кому-то слишком много или слишком мало.

– Еды предостаточно, не волнуйтесь, – сказал отец Флуд, – но каждому едоку причитается не больше трех картофелин. И будьте поэкономнее с фаршем.

Когда мяса было нарезано достаточно, он вышел в зал и принялся открывать новые бутылки портера.

Поначалу сидевшие за столами мужчины казались Эйлиш какими-то убогими, от многих попахивало немытым телом. Когда все расселись и в ожидании супа основательно налегли на портер, она никак не могла поверить, что людей собралось так много, некоторые выглядели совершенными бедняками, другие – глубокими стариками, впрочем, и у тех, что помоложе, зубы были плохими, а одежда изношенной. Многие продолжали курить, даже хлебая суп. Она изо всех сил старалась быть со всеми вежливой.

Вскоре Эйлиш отметила, что атмосфера в зале изменилась: мужчины переговаривались, оглушительно приветствовали друг друга через стол или вели негромкие, но запальчивые беседы. Поначалу они напоминали ей людей, что вечно торчат на эннискортском мосту, или в «Кресте Арнольда», или во «Вшивом береге», что у Слэни, – мужчин из дома призрения или городских пьянчуг. Однако, когда она раздавала еду, мужчины оборачивались, чтобы поблагодарить ее, и их улыбки и говор напоминали Эйлиш отца и братьев, их грубые черты смягчалась стеснительностью, а то, что казалось суровостью и упрямством, вдруг обращалось в странную ласковость. Обслуживая мужчину, которого она приняла было за отца, Эйлиш пригляделась к нему и удивилась, насколько мало они схожи. По-видимому, освещение сыграло с ней шутку или у нее разгулялось воображение. Удивилась она и тому, что мужчина этот разговаривал со своим соседом по-ирландски.

– Индейка и ветчина творят чудеса, – сказала мисс Мерфи отцу Флуду, когда на столы отправились большие блюда с добавкой.

– В бруклинском духе, – отозвалась ее сестра и прибавила: – Хорошо, что в этом году у нас на десерт не изюмный пудинг, а трайфл[4], его хоть горячим держать не нужно.

– Вам не кажется, что за едой им следовало бы снимать фуражки? – спросила ее сестра. – Разве они не знают, что здесь все-таки Америка?

– Мы никаких правил не устанавливаем, – ответил отец Флуд. – Если им хочется, пусть даже курят и пьют. Главное, чтобы они до дому добрались живыми и здоровыми. Всегда набирается несколько человек, заложивших за галстук столько, что домой идти не в состоянии.

– Нарезавшихся, – сказала одна из мисс Мерфи.

– Нет, в Рождество мы называем это «заложить за галстук». У меня дома их уже ждут кровати, – сказал отец Флуд.

– А теперь давайте-ка мы и сами поедим, – предложила мисс Мерфи. – Сейчас накрою на стол, а еду для нас я давно горячей держу.

– Ну а я уже гадать начала – будем мы есть или не будем, – сказала Эйлиш.

– Бедная Эйлиш. Проголодалась. Вы только посмотрите на нее.

– Может, лучше сначала трайфл подать? – спросила Эйлиш.

– Нет, подождем, – ответил отец Флуд. – Пусть праздник подлится для них подольше.

Ко времени, когда они убрали тарелки из-под трайфла, зал наполнился табачным дымом и гулом бойких разговоров. Мужчины сидели небольшими компаниями, некоторые переходили от одной группы к другой, держа бумажные пакеты с бутылками виски, которые пускались по кругу. Как только с уборкой кухни и мусором было покончено, отец Флуд предложил выйти в зал и выпить со всеми. Там уже появились новые гости, в том числе и женщины, и Эйлиш, сидя со стаканчиком хереса в руке, думала, что это мог быть приходской зал где-нибудь в Ирландии – в ночь концерта или свадьбы, только тогда ее окружали бы молодые люди и они танцевали бы или стояли у бара.

Некоторое время спустя Эйлиш заметила двух мужчин, которые извлекли откуда-то скрипки, и еще одного – с маленьким аккордеоном; они устроились в углу и заиграли, а гости тут же обступили их. Отец Флуд ходил по залу, занося в записную книжку имена и адреса и кивая обращавшимся к нему старикам. В конце концов он захлопал в ладоши, призывая всех к молчанию, но прошла не одна минута, прежде чем ему удалось привлечь к себе общее внимание.

– Простите, что прерываю ваше веселье, – сказал он, – однако нам следует сказать спасибо милой девушке из Эннискорти и двум милым женщинам из Арклоу, тяжело трудившимся весь этот день.

Все зааплодировали.

– И, чтобы отблагодарить их, в нашем зале присутствует замечательный певец, которого все мы рады увидеть снова и в этом году.

Он указал на мужчину, которого Эйлиш ошибочно приняла за отца. Мужчина, сидевший в отдалении от нее, услышав свое имя, поднялся с места и спокойно направился к ним. А затем встал спиной к стене – так, чтобы все могли его видеть.

– Он записал несколько долгоиграющих пластинок, – прошептала на ухо Эйлиш одна из мисс Мерфи.

Эйлиш увидела, что он манит ее к себе, желая, по-видимому, чтобы она подошла и встала рядом. На секунду ей почудилось, будто он хочет, чтобы она пела с ним, поэтому Эйлиш покачала головой, но певец продолжал манить ее, люди начали оборачиваться, смотрели на нее, и она поняла: выбора нет – придется подойти. Непонятно только, зачем она ему понадобилась. Подойдя поближе, она увидела, насколько плохи у него зубы.

Он не поздоровался с ней, никак не отреагировал на ее приближение, лишь закрыл глаза и взял Эйлиш за руку. Ладонь у него была мягкая. Руку он сжал крепко и, запев, начал производить ею круговые движения. Голос у него был громкий, сильный, несколько носовой; ирландский язык, на котором он пел, – должно быть, коннемарский ирландский, подумала Эйлиш, в монастыре Милосердия работал преподаватель из Голуэя, говоривший с таким же акцентом. Каждое слово выводилось певцом отчетливо и медленно, а вот в его трактовке мелодии проступали буйство и дикость. Впрочем, слова Эйлиш разобрала, лишь когда он добрался до припева: Má bhíonn tú liom, a stóirín mo chroí [5]. Выпевая эти строки, певец смотрел на нее – гордо, почти властно. Все в зале молча слушали. Куплетов было не то пять, не то шесть; слова песни звучали невинно и обаятельно; закрывший глаза и прислонившийся спиной к стене певец нисколько не походил на старика, сила его голоса и мастерство исполнения – вот что было самым главным. И всякий раз, доходя до припева, певец бросал на Эйлиш взгляд и сбавлял темп, отчего мелодия звучала еще чудеснее, а затем опускал голову, словно давая понять, что он не просто выучил эту песню, но искренен в каждом ее слове. Эйлиш понимала, как грустно ему будет, как грустно будет и ей, когда песня закончится, припев прозвучит в последний раз, певец поклонится публике и вернется за стол, уступив место другому исполнителю, и она тоже возвратится на свое место.

Вечер тянулся и тянулся, некоторые из гостей уже спали, некоторым пришлось помогать добраться до туалета. Мисс Мерфи заварили побольше чаю, подали рождественский кекс. Как только пение закончилось, гости стали один за другим подходить к отцу Флуду, обеим мисс Мерфи и Эйлиш, благодарить их, желать им счастливого Рождества и, отыскав свои плащи, удаляться в ночь.

Когда же разошлось большинство гостей и остались лишь те, кто, судя по всему, изрядно захмелел, отец Флуд сказал Эйлиш, что она может уйти, если ей хочется, он попросит обеих мисс Мерфи проводить ее до дома миссис Кео. Эйлиш ответила, что не стоит, она привыкла возвращаться домой в одиночестве, да и в любом случае эта ночь будет спокойной. Она пожала руки обеим мисс Мерфи и отцу Флуду, пожелала им счастливого Рождества и вышла на темные пустые улицы Бруклина. Надо будет, думала она, сразу же подняться к себе, не заходя на кухню. Ей хотелось лечь в постель и перед тем, как заснуть, мысленно перебрать все события этого дня.

Часть третья

В январе Эйлиш, направляясь по утрам на работу, тряслась от лютого холода. Как бы споро она ни шагала, какие бы толстые носки ни надевала, а все равно в «Барточчис» влетала прозябшей. Люди на улицах были одеты так, точно боялись показаться друг другу, – плотные пальто, шарфы, шапки, перчатки, ботинки. Эйлиш заметила, что, выходя на улицу они закрывают шарфами или кашне даже рты и носы. Видны были только глаза, выражавшие страх перед холодом, отчаяние перед ветром. По окончании вечерних занятий студенты толпились в вестибюле колледжа, натягивая одежку за одежкой в надежде защититься от ночного мороза. Выглядит это, думала Эйлиш, как подготовка к давно идущему спектаклю: движения у всех замедленные и обдуманные, лица пусты и решительны. Казалось невозможным представить себе время, когда холода не было, когда она могла идти по улицам, думая о чем-то, не связанном с теплой прихожей дома миссис Кео, теплой кухней и ее собственной теплой спальней.

Одним вечером Эйлиш, готовая подняться наверх, увидела миссис Кео, стоявшую в дверях своей гостиной, – она держалась в тени, словно боялась попасться кому-то на глаза. Не произнеся ни слова, она поманила Эйлиш, завела ее в гостиную и тихо притворила дверь. Даже пересекая комнату, опускаясь в кресло у горящего камина и указывая Эйлиш на кресло напротив, миссис Кео продолжала молчать. Храня на лице серьезное выражение, она вытянула перед собой правую руку и опустила ее, дав Эйлиш понять, что, если та захочет что-то сказать, делать это следует тихо.

– Ну вот, – сказала миссис Кео и перевела взгляд на пламя в камине, затем подбросила полешко, а за ним второе. – О том, что вы здесь побывали, никому ни слова. Обещаете?

Эйлиш кивнула.

– Дело в том, что мисс Киган собирается съехать, и по мне, чем раньше она это сделает, тем лучше. Я заставила ее поклясться никому ничего не говорить. Она из Западной Ирландии, они там умеют помалкивать лучше, чем мы. Ее это вполне устраивает – прощаться ни с кем не придется. Съезжает она в понедельник, и я хочу, чтобы вы перебрались в ее комнату на нижнем этаже. Там совсем не сыро, поэтому не надо на меня так смотреть.

– Я не смотрю, – сказала Эйлиш.

– Вот и не надо.

Миссис Кео перевела взгляд на огонь, затем на пол.

– Это лучшая комната в доме, самая большая и теплая, самая тихая и обставлена лучше всех прочих. Обсуждать я ничего не хочу. Вы занимаете ее – вот и все. Поэтому если вы в воскресенье уложите ваши вещи, то в понедельник, когда вы будете на работе, я перенесу их туда, и конец делу. Вам понадобится ключ, поскольку у вас будет отдельный вход, общий с мисс Монтини, но, разумеется, если вы ключ потеряете, лестница, которая ведет с этого этажа в цокольный, все равно останется на месте, не волнуйтесь.

– А другие не будут против того, что я займу эту комнату? – спросила Эйлиш.

– Будут, – ответила миссис Кео и улыбнулась. И снова посмотрела на огонь, удовлетворенно кивая. А после подняла голову и наставила на Эйлиш бестрепетный взгляд.

Та не сразу поняла, что это сигнал: можешь идти. И встала – бесшумно, поскольку миссис Кео снова простерла правую руку, словно моля Эйлиш не издавать ни звука.

Поднимаясь по лестнице к своей спальне, Эйлиш думала, что цокольная комната вполне может оказаться и сырой, и маленькой. Она ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь называл эту комнату лучшей в доме. И к чему такая секретность – не к тому ли, чтобы переселить ее туда, не дав ей возможности увидеть, что там и как, да заявить протест. Что же, придется подождать до вечера понедельника.

В следующие несколько дней Эйлиш начала всерьез опасаться предстоящего переезда, к тому же ей не доставляла никакого удовольствия мысль, что, пока она будет отсутствовать, миссис Кео заберет все ее вещи и перенесет их в комнату, из которой мисс Киган появлялась что ни день в состоянии, никак уж не позволявшем предположить, что комната эта – лучшая в доме. Эйлиш понимала также, что, если комната окажется грязной, темной или сырой, пожаловаться отцу Флуду будет нельзя. Она и так уж достаточно часто пользовалась его добротой и знала, что миссис Кео это известно.

В воскресенье, укладывая вещи в чемоданы, которые она собиралась оставить рядом с кроватью, Эйлиш обнаружила, что скарб ее в них уже не вмещается, и направилась вниз, чтобы тайком попросить у миссис Кео несколько больших пакетов. Спускаясь, она подумала, что домовладелица злоупотребляет ее положением, и ощутила, как в душе ее нарастает уже знакомая страшная тоска по дому. Заснуть ей в ту ночь не удалось.

Утром дул пронизывающий и какой-то новый ветер. Дул, казалось, со всех сторон сразу и словно лед с собой нес; люди передвигались по улицам понурясь, а ожидая на перекрестках зеленого света, пританцовывали. Эйлиш почти заулыбалась от мысли, что никто в Ирландии и ведать не ведает, что Америка – самое холодное место в мире, а жители ее, выходя из домов в такое вот утро, чувствуют себя глубоко несчастными. Если она напишет об этом домой, ей просто не поверят. Весь тот день люди, заходившие в «Барточчис», рявкали на каждого, кто оставлял дверь на улицу приоткрытой хоть секундой дольше необходимого, а торговля шерстяным нижним бельем шла куда бойчее обычного.

Вечером Эйлиш, конспектируя лекции, изо всех сил старалась не заснуть, а потому думать о том, что она увидит, вернувшись в дом миссис Кео, ей было некогда. Уже шагая от трамвайной остановки к дому, решила, что ей все равно, какая комната ее ожидает, была бы только теплой и с кроватью, в которой можно выспаться. Вечер выдался тихий, ветер улегся, ледяной воздух был сух и злобно покусывал пальцы рук и ног, жег лицо, – Эйлиш, преодолев лишь половину пути и прекрасно зная об этом, все же взмолилась, чтобы поход ее поскорее закончился.

Едва она вошла через парадную дверь, как в прихожей возникла и приложила палец к губам миссис Кео. Жестом велев Эйлиш подождать, она исчезла, миг спустя вернулась и, убедившись, что никто не приближается к прихожей со стороны кухни, вручила Эйлиш ключ, выставила ее обратно в ночь и тихо затворила дверь. Эйлиш спустилась по ведущим к цокольной двери ступенькам. А открыв ее, снова увидела миссис Кео.

– Ни звука, – прошептала та.

Она отперла комнату, расположенную со стороны фасада и совсем недавно покинутую мисс Киган. Стоящий в углу стандартный торшер и лампа на тумбочке у кровати уже горели. Они, и низкий потолок, и темные бархатные шторы, и узорчатое покрывало на кровати, и ковры на полу придавали комнате вид попросту роскошный, Эйлиш словно увидела картину или старую фотографию. Она отметила кресло-качалку в углу, поленья в камине и бумагу под ними, ожидавшую, когда ее зажгут. Комната была вдвое больше прежней спальни Эйлиш; тут имелся стол, за которым она могла заниматься, и кресло у камина. Никакого спартанского духа, присущего ее прежней спальне. И Эйлиш поняла, что занять эту комнату не отказалась бы любая из жилиц.

– Если кто-то из девушек станет вас спрашивать, отвечайте, что в вашей комнате скоро начнется ремонт, – сказала миссис Кео, открывая большой встроенный шкаф с окрашенными в темно-красный цвет деревянными дверцами, чтобы показать Эйлиш ее чемоданы и пакеты. Из того, как стояла и смотрела на нее миссис Кео, из взгляда домохозяйки – гордого, но также и почти мягкого и печального, Эйлиш вывела, что, наверное, эта комната была обставлена незадолго до бегства мистера Кео. А увидев двойную кровать, погадала, не находилась ли здесь супружеская спальня. Интересно, сдавали они уже тогда комнаты верхних этажей?

– Ванная в конце коридора, – продолжала миссис Кео. Она стояла в полной теней комнате как-то неловко, словно пытаясь справиться с собой. – И ничего никому не говорите, – прибавила она. – Если неукоснительно придерживаться этого правила, ошибок не наделаешь.

– Комната чудесная, – сказала Эйлиш.

– Можете разжечь камин, – разрешила миссис Кео. – Правда, мисс Киган делала это только по воскресеньям, поскольку дрова он попросту сжирает. Не знаю уж почему.

– Другие девушки сильно рассердятся? – спросила Эйлиш.

– Это мой дом, пусть сердятся сколько влезет, мне лишь веселее будет.

– Но…

– Вы единственная из них, кто имеет представление о хороших манерах.

Из-за тона, которым произнесла это миссис Кео, из-за ее попытки улыбнуться Эйлиш почувствовала, как в комнату словно прокралась некая печаль. Эйлиш была уверена, что миссис Кео дала ей слишком многое, толком ее не зная, а сейчас слишком многое и сказала. Ей не хотелось сближаться с миссис Кео или попадать в какую-либо зависимость от нее. И Эйлиш позволила молчанию продлиться несколько мгновений, хоть и понимала, что может произвести впечатление человека неблагодарного. А затем почти чопорно кивнула, глядя на миссис Кео.

– А когда другие узнают, что я перебралась сюда насовсем? – в конце концов спросила она.

– В свое время. Да и не их это дело.

Поняв, к каким последствиям приведет сделанное миссис Кео, какие неприятности с другими жилицами оно ей сулит, Эйлиш пожалела, что ее не оставили в прежней комнате.

– Надеюсь, они не станут меня винить.

– Не обращайте на них внимания. Не думаю, что кто-либо из нас должен не спать из-за них ночами.

Эйлиш выпрямилась, чтобы казаться повыше ростом, и холодно взглянула миссис Кео в лицо. Последние слова ее домохозяйки явно были основаны на предположении, что она и Эйлиш – это одно, а прочие жилицы – совсем другое, подразумевали, что они двое действуют заодно. Эйлиш сочла это допущение бесцеремонным, но понимала также, что решение миссис Кео отдать ей, появившейся здесь совсем недавно, лучшую комнату дома не только обозлит Патти, Диану, мисс Мак-Адам и Шейлу Хеффернан и ухудшит ее отношения с ними, но и позволит миссис Кео потребовать со временем какой-то ответной услуги.

Она может, поняла Эйлиш, попросить об этом, когда ей что-то вдруг позарез понадобится или просто захочется сделать их отношения более близкими, завязать нечто вроде дружбы, установить тесную связь. Эйлиш взяла едва ли не злость на миссис Кео, и это чувство, соединившись с усталостью, придало ей отваги.

– Всегда лучше быть честной, – сказала она тоном Роуз, который та пускала в ход, решив, что кто-то бросил вызов ее чувству собственного достоинства или представлениям о допустимом. И добавила: – Я имею в виду – со всеми.

– Вот хлебнете с мое, – ответила миссис Кео, – и поймете, что это помогает лишь время от времени.

Эйлиш посмотрела своей хозяйке в глаза, не дрогнув от обиженной агрессивности, с которой та вернула этот взгляд. И решила ничего больше не говорить, что бы ни сказала миссис Кео. Она чувствовала, что старуха рассердилась, – так, точно она, Эйлиш, каким-то непонятным образом обманула ее доверие, а после вдруг поняла: щедрость, с которой миссис Кео отдала эту комнату, словно высвободила в хозяйке глубоко укрытое негодование на жизнь и теперь та старается вернуть его на место, которое ему отвела.

– Как я уже говорила, ванная комната в конце коридора, – еще раз напомнила миссис Кео. – Ключ от комнаты оставляю вам.

Она положила ключ на столик и вышла, хлопнув дверью так, что удар этот наверняка был услышан всем домом.

Поверят ли ей другие постоялицы, думала Эйлиш, когда она скажет, что не выпрашивала эту комнату? На кухню она во время завтрака не пошла, а, встретив на второе утро у ванной комнаты Диану, проскочила мимо, не произнеся ни слова. Эйлиш понимала, впрочем, что в уик-энд разговора с другими девушками ей не избежать. И когда пятничным вечером миссис Кео покинула кухню, не удивилась, услышав от мисс Мак-Адам, что та желает поговорить с ней с глазу на глаз. Эйлиш сидела на кухне, ожидая ухода и всех остальных, а мисс Мак-Адам не спускала с нее бдительного взора – как с заключенной или с отпущенной под честное слово преступницы, которая вполне способна попытаться удрать.

– Полагаю, вы уже слышали, что случилось, – наконец сказала мисс Мак-Адам.

Эйлиш постаралась, чтобы взгляд ее остался пустым.

Мисс Мак-Адам подошла к кастрюльке, в которой закипала вода, и, прежде чем продолжить, наполнила заварочный чайник.

– Известно ли вам, почему съехала мисс Киган? – спросила она.

– Откуда же?

– Нет? Так я и думала. А вот нашей Кео известно, и всем остальным тоже.

– А куда она перебралась? У нее какие-то неприятности?

– На Лонг-Айленд. И по очень серьезной причине.

– Что же произошло?

– За ней следили. До самого дома. – При этих словах глаза мисс Мак-Адам взволнованно вспыхнули. Она начала разливать чай.

– Следили?

– И не один вечер, а два, может, и больше, не знаю.

– Вы хотите сказать, до нашего дома?

– Именно так.

Мисс Мак-Адам, не спуская с Эйлиш пронзительного взгляда, отпила чаю.

– Но кто за ней следил?

– Мужчина.

Эйлиш налила в свой чай молока, насыпала сахара и при этом вспомнила кое-что, сказанное когда-то матерью.

– Однако, если бы какой-то мужчина так уж заинтересовался мисс Киган, он отстал бы от нее под первым же фонарем, едва ее разглядев.

– Это был не совсем обычный мужчина.

– То есть?

– В последний раз он выставился перед ней голышом. Вот такой это был мужчина.

– Кто вам об этом рассказал?

– Мисс Киган, перед тем как съехать, сама рассказала все мисс Хеффернан и мне. Он шел за ней до двери дома. А когда она стала спускаться по ступенькам, заголился.

– Она обратилась в полицию?

– Разумеется, обратилась, а потом уложила вещи. Она думает, что знает его. Знает, где он живет. Он и раньше за ней таскался.

– Так она рассказала об этом полиции?

– Да, но они там не могут ничего предпринять, пока мисс Киган не опознает его официально, а она к этому не готова. И потому просто уложила вещи. Переехала на Лонг-Айленд к брату и его жене. А эта Кео, словно хотела все еще хуже сделать, стала уговаривать меня переселиться на ее место. Дескать, лучшая комната в доме и так далее. Ну я ее быстро отшила. И мисс Хеффернан тоже ужасно расстроилась. А Диана сказала, что ни за что одна в цоколе не останется. Вот она и переселила туда вас – никто другой все равно не согласился бы.

Мисс Мак-Адам, отметила Эйлиш, выглядит страшно довольной собой. И, глядя, как ее собеседница пьет чай, вдруг подумала, что, возможно, она просто решила отомстить Эйлиш и миссис Кео за не доставшуюся ей комнату. А с другой стороны, признала Эйлиш, не исключено, что сказанное мисс Мак-Адам – правда. Миссис Кео вполне могла просто использовать ее, единственную жилицу, не знавшую, почему съехала мисс Киган. Однако чем дольше наблюдала она за мисс Мак-Адам, тем тверже убеждалась, что если та и не выдумала историю насчет заголявшегося мужчины, то сильно ее приукрасила. Интересно было бы знать – подговорили на это мисс Мак-Адам другие постоялицы или это исключительно ее затея?

– Все-таки комната чудесная, – сказала Эйлиш.

– Комната, может, и чудесная, – ответила мисс Мак-Адам. – Знаете, нам всем хотелось получить ее вместо мисс Киган, по крайней мере, так мы могли бы не попадаться на глаза миссис Кео каждый раз, когда возвращаемся. Но теперь я не посмела бы входить в нее и включать свет, который будет виден снаружи. Наверное, больше мне ничего говорить не следует.

– Нет, почему же, говорите.

– Ну тогда… для девушки, которая по ночам одна возвращается домой, вы выглядите на редкость спокойной.

– Когда кто-нибудь заголится передо мной, вы узнаете об этом первой.

– Если еще буду здесь, – ответила мисс Мак-Адам. – Не исключено, что все мы кончим Лонг-Айлендом.

В следующие дни Эйлиш так и не смогла решить, правду ли рассказала ей мисс Мак-Адам. Ужиная с другими девушками на кухне, она либо склонялась к мысли, что все они сговорились испугать ее в отместку за переезд в комнату мисс Киган, либо приходила к выводу, что миссис Кео переместила ее туда не из расположения к ней, но потому, что сочла не способной на протесты. Она вглядывалась в лица обращавшихся к ней девушек, однако понять по ним ничего не смогла. Ей хотелось считать, что побуждения у них добрые, но ведь маловероятно, думала Эйлиш, что миссис Кео отдала ей комнату из чистой щедрости, как маловероятно и то, что мисс Мак-Адам и прочие действительно против этого не возражали и всего лишь хотели предупредить ее о преследователе мисс Киган и побудить к осторожности. Жаль, что нет у нее среди них настоящей подруги, с которой она могла бы посоветоваться. А может быть, гадала Эйлиш, все дело в ней самой, готовой видеть злой умысел там, где его и в помине нет. Просыпаясь ночами или неторопливо, поскольку времени хватало, шагая на работу, она перебирала все подробности этой истории снова и снова, виня то миссис Кео, то мисс Мак-Адам и прочих своих соседок, то себя самое, и пришла в конце концов к заключению, что лучше всего перестать думать об этом вовсе.

В следующее воскресенье отец Флуд объявил, что зал приходского собрания готов к проведению танцев, которые помогут собирать средства на местные благотворительные нужды, что он подрядил оркестр «Арфа и трилистник» Пэта Салливана и просит прихожан пошире распространить новость о танцах, которые будут устроены в последнюю пятницу января и станут повторяться каждую пятницу вплоть до дальнейшего уведомления.

В тот вечер миссис Кео ненадолго оторвалась от игры в покер, зашла на кухню и подсела за стол к своим обсуждавшим новость о танцах жилицам.

– Надеюсь, отец Флуд знает, что делает, – сказала она. – После войны в этом зале тоже устраивали танцы, но от них пришлось отказаться из-за безнравственности некоторых особ. Туда стали приходить итальянцы, которые подыскивали себе ирландских девушек.

– А я ничего плохого в этом не вижу, – заявила Диана. – Мой отец итальянец, и с мамой он, по-моему, на танцах познакомился.

– Я не сомневаюсь, что человек он очень хороший, – ответила миссис Кео, – однако после войны некоторые итальянцы сильно обнахалились.

– Они красивые, – заметила Патти.

– Как бы то ни было, – сказала миссис Кео, – уверена, что некоторые из них очень милы и всякое такое, но, судя по тому, что я слышала, со многими лучше держать ухо востро. Однако хватит об итальянцах. Поговорим о чем-нибудь другом.

– Надеюсь, танцы будут не ирландские, – сказала Патти.

– Оркестр у Пэта Салливана чудесный, – сообщила Шейла Хеффернан. – Они все-все умеют играть, от ирландских мелодий до вальсов, фокстротов и американских песенок.

– Вот и хорошо, – сказала Патти. – Эти самые кейли[6] я уж как-нибудь пересижу. Господи, их давно уже запретить пора. В наше-то время да в наши дни!

– Если вам не повезет, – заявила мисс Мак-Адам, – вы и весь вечер просидите, не считая, конечно, белых танцев.

– Ладно, довольно и о танцах, – сказала миссис Кео. – Не стоило мне вообще сюда приходить. Просто будьте осторожны. Вот и все, что я хочу вам сказать. У вас еще целая жизнь впереди.

Танцевальный вечер приближался, и на какое-то время дом разделился на две партии: первая, состоявшая из Патти и Дианы, хотела, чтобы Эйлиш пошла с ними в ресторан, познакомилась с их друзьями, а оттуда отправилась на танцы; вторая же – мисс Мак-Адам и Шейла Хеффернан – твердила, что ресторан этот – не что иное, как гостиничный бар, и публика там сплошь либо нетрезвая, либо не очень приличная. Эта партия желала, чтобы Эйлиш отправилась с ней в приходской зал прямо из дома миссис Кео, да и то лишь ради того, чтобы поддержать доброе дело, а там и уйти, как только это перестанет казаться невежливым.

– Единственное, по чему я совсем не скучаю, так это ирландские скотные ярмарки по пятницам и субботам. Я уж лучше одна останусь, чем буду толкаться в толпе полупьяных мужланов с жутко намасленными волосами.

– В наших краях, – заявила мисс Мак-Адам, – мы вообще никуда не выходим и хуже себя от этого не чувствуем.

– А как же вы знакомитесь с мужчинами? – спросила Диана.

– Да ты посмотри на нее, – встряла Патти. – Она за всю жизнь ни с одним не познакомилась.

– Ну, когда познакомлюсь, – сказала мисс Мак-Адам, – это случится не в дешевом баре.

Кончилось все тем, что Эйлиш осталась дома с мисс Мак-Адам и Шейлой Хеффернан, а на танцы они пошли после десяти. Она обнаружила, что ее спутницы несут по пакету с туфлями на высоких каблуках, чтобы надеть их на месте. Обе взбили волосы, накрасились и намазали губы. Она даже встревожилась, что будет казаться рядом с ними страшилищем, и до конца вечера чувствовала себя в их компании неуютно, хоть они и намеревались не задерживаться в приходском зале надолго. Обе так основательно потрудились над собой, а она всего-навсего надела единственное свое хорошее платье да новую пару нейлоновых чулок. И, пока они шли морозным вечером к залу, решила, что нужно будет внимательно приглядеться на танцах к нарядам других женщин и постараться не выглядеть в следующий раз совсем уж простушкой.

Приближаясь к залу, Эйлиш ощущала только страх и жалела, что не изобрела повода остаться дома. Патти и Диана так веселились перед уходом, бегали по лестнице с этажа на этаж, заставляя всех любоваться ими, постучались даже к миссис Кео, чтобы показаться ей перед тем, как уйти. Эйлиш была довольна, что не присоединилась к ним, однако, почувствовав робость в странном напряжении, которое возникло между мисс Мак-Адам и Шейлой Хеффернан, когда они вошли в зал, пожалела обеих, и пожалела также, что ей придется просидеть рядом с ними весь вечер и уйти, когда им того захочется.

Зал был почти пуст; заплатив за вход, они прошли в дамскую гардеробную, где мисс Мак-Адам и Шейла Хеффернан оглядели себя в зеркалах, подкрасились, подвели губы, предложив и Эйлиш тушь и губную помаду. Увидев в зеркале свое отражение, Эйлиш обнаружила, что волосы ее выглядят просто ужасно. Даже если ей никогда больше на танцы пойти не доведется, с волосами следует что-то сделать. И платье, которое она купила с помощью Роуз, тоже выглядело ужасно. Поскольку у нее уже скопились кое-какие деньги, она могла приобрести немного новой одежды, однако понимала, что сделать это в одиночку отнюдь не легко, а помощь от двух ее спутниц ей удастся получить не большую, чем от Дианы и Патти. Первая пара была в выборе нарядов слишком чопорна и церемонна, вторая слишком современна и вульгарна. И Эйлиш решила, что в мае, когда экзамены останутся позади, она потратит некоторое время на посещение магазинов, изучение цен и попытки понять, какого рода американская одежда ей больше к лицу.

Они вышли в зал и пересекли его по голому дощатому полу, чтобы сесть на одну из скамей у стены. В центре зала вальсировали пожилые пары. Девушки увидели отца Флуда, он подошел и пожал им руки.

– Мы рассчитываем на изрядную толпу. Однако люди никогда не приходят вовремя.

– О, нам известно, где они, – сказала мисс Мак-Адам. – Выпивают для храбрости.

– Что же, сегодня, сколько я знаю, пятница.

– Надеюсь, они не заявятся сюда пьяными, – заметила мисс Мак-Адам.

– У нас на входе надежные ребята. Уверен, вечер получится отменный.

– Если бы вы открыли здесь бар, заработали бы целое состояние, – заметила Шейла Хеффернан.

– Не думайте, что это не приходило мне в голову, – ответил отец Флуд и потер руки, засмеялся и направился к входной двери.

Эйлиш присматривалась к музыкантам. Мужчина с аккордеоном, казалось, печалился и томился, исполняя медленный вальс, другой, помоложе, бил в барабаны, а еще один, стоя в глубине сцены, играл на контрабасе. Она заметила на сцене несколько духовых инструментов, микрофон для певца и предположила, что, когда зал наполнится, появятся и другие музыканты.

Шейла Хеффернан принесла для всех троих лимонад, они мирно пили его, сидя на скамье, наблюдая, как заполняется зал. Впрочем, Патти, Дианы и их компании видно пока не было.

– Наверное, нашли где-то танцы получше, – сказала Шейла.

– Ожидать от них помощи своему приходу было бы слишком, – добавила мисс Мак-Адам.

– Я слышала, некоторые танцевальные залы на манхэттенской стороне моста очень опасны, – сообщила Шейла Хеффернан.

– Знаете, чем скорее это закончится и я попаду домой, в теплую постель, тем счастливее буду, – сказала мисс Мак-Адам.

Поначалу Эйлиш не заметила Диану и Патти, а увидела лишь вошедшую в зал шумную компанию молодых людей. Кое-кто из мужчин был одет очень броско, с зачесанными назад намасленными волосами. Один-двое были на редкость красивы, просто вылитые кинозвезды. Люди все прибывали – оживленные, взволнованные, нарядные, полные ожиданий, и Эйлиш хорошо представляла себе, что они могут подумать о ней и ее спутницах. А потом увидела Диану и Патти, обе выглядели ослепительно, и все в них было совершенным, включая и сияющие улыбки.

Сейчас она отдала бы что угодно, лишь бы оказаться с ними, быть пленительной, одетой, как они, легко отзываться на шутки и улыбки окружающих – а не наблюдать за ними со стороны, с перехватывающей дыхание пристальностью. Эйлиш боялась взглянуть на мисс Мак-Адам и Шейлу Хеффернан – знала, что они могут разделять ее чувства, но сознавала и то, с каким упорством станут обе доказывать, что новоприбывшие разочаровали их до глубины души. И просто не могла заставить себя посмотреть на своих спутниц, боясь увидеть в их лицах нечто от собственного пучеглазого смущения, от ощущения неспособности выглядеть довольной собой.

Музыка изменилась, ирландские мелодии больше не звучали. Аккордеонист, поменяв свой инструмент на саксофон, заиграл медленную тему, по-видимому хорошо знакомую большинству танцующих. Зал был уже полон. Танцующие двигались медленно и казались Эйлиш – в том, как они откликались на музыку, – более изящными, чем те, за кем она привыкла наблюдать дома. Ритмы все замедлялись, и она удивилась, увидев, как близко друг к другу танцуют некоторые, кое-кто из женщин едва ли не обвивался вокруг партнера. Диана и Патти двигались уверенно и умело, Эйлиш заметила, когда они проплывали мимо нее, что Диана закрыла глаза, словно желая сильнее сосредоточиться на музыке, на прикосновениях высокого партнера, на удовольствии, которое доставляла ей эта ночь. Когда же они проплыли, мисс Мак-Адам заявила, что, по ее мнению, пора уходить.

Пересекая зал, чтобы взять свое пальто, Эйлиш жалела, что они не дождались окончания танца, тогда никто, возможно, и не заметил бы их слишком раннего ухода. К дому они шли в молчании, ей никак не удавалось разобраться в своих чувствах. Оркестр играл такие красивые, такие томные мелодии. Пары были одеты, на ее взгляд, так модно и так уместно. Она понимала, что ей подобного никогда не достичь.

– Нашей Диане следовало бы стыдиться, – вдруг сказала мисс Мак-Адам. – Бог весть, когда она теперь вернется домой.

– Она была со своим поклонником? – спросила Эйлиш.

– Кто ее знает, – ответила Шейла Хеффернан. – У нее что ни день новый появляется и еще двое по воскресеньям.

– Он привлекательный, – сказала Эйлиш. – И замечательно танцует.

Никто ей не ответил. Мисс Мак-Адам ускорила шаг, заставив и товарок проделать то же. Эйлиш была довольна своими словами, хоть и понимала, что спутниц они рассердили. Хорошо бы сказать что-то еще более резкое, чтобы они не попросили ее через неделю снова пойти с ними на танцы. Вообще-то она уже решила купить себе что-нибудь, хотя бы новые туфли, тогда ей удастся почувствовать себя более похожей на девушек, которые танцевали сегодня. И подумала на миг, не попросить ли у Дианы и Патти совета насчет одежды и косметики, но рассудила, что это будет слишком. А поскольку по возвращении домой мисс Мак-Адам и Шейла Хеффернан не пожелали ей спокойной ночи, Эйлиш решила, с ними она на танцы больше ни ногой.

В понедельник ее поджидала на работе мисс Фортини. В первый момент, после того как та попросила Эйлиш и еще одну помощницу продавца, мисс Делано, пройти с ней в офис мисс Барточчи, Эйлиш подумала, что в чем-то провинилась. Но в кабинете мисс Барточчи попросила их присесть напротив нее.

– Магазин ожидают большие перемены, – сказала она, – потому что перемены происходят вокруг него. В Бруклин переселяется все больше и больше цветных.

Она обвела всех взглядом, но Эйлиш не смогла понять по нему, считает ли мисс Барточчи это благом для бизнеса или зловещим поворотом событий.

– Мы будем обслуживать цветных женщин как обычных покупательниц. И начнем с нейлоновых чулок. Станем первым на нашей улице магазином, который продает чулки «Красная лиса» по невысоким ценам, а вскоре добавим к ним «Сепию» и «Кофе».

– Это такие расцветки, – пояснила мисс Фортини.

– Цветные женщины предпочитают чулки «Красная лиса», мы ими торгуем, а вы двое должны будете вежливо обходиться с любой, какая зайдет в магазин, покупательницей, неважно, цветной или белой.

– Они обе всегда очень вежливы, – сказала мисс Фортини, – однако я начну присматривать за ними, как только в нашей витрине появится первое объявление.

– Некоторых покупательниц мы можем потерять, – перебила ее мисс Барточчи, – но будем продавать наши товары всем, кто их захочет купить, и по хорошей цене.

– Однако чулки «Красная лиса» будут продаваться отдельно, не вместе со всеми другими, – сказала мисс Фортини. – Во всяком случае, поначалу. И займетесь этим вы, мисс Лейси и мисс Делано, ваша задача – делать вид, что ничего особенного не происходит.

– Объявление появится в витрине нынешним утром, – добавила мисс Барточчи. – Вы будете стоять за прилавком и улыбаться. Договорились?

Эйлиш и ее коллега переглянулись и кивнули.

– Скорее всего, сегодня делать вам будет нечего, – сказала мисс Барточчи, – но мы собираемся разместить в людных местах рекламу, и к концу недели, если нам повезет, у вас минуты свободной не будет.

Мисс Фортини отвела их обратно в торговый зал и оставила у длинного прилавка, на который несколько работников уже выкладывали новенькие упаковки с нейлоновыми чулками почти красного цвета.

– Почему они выбрали нас? – спросила у Эйлиш мисс Делано.

– Должно быть, считают нас достойными этого.

– Вы-то хоть ирландка, вы на других не похожи.

– А вы?

– Я из Бруклина.

– Ну, может быть, оно и к лучшему.

– А может, меня просто легко гонять с места на место. Ох, услышит об этом мой папочка.

Брови у мисс Делано, заметила Эйлиш, были выщипаны идеально. И представила себе, как она часами сидит с пинцетом в руке перед зеркалом.

До самого вечера они простояли за прилавком, тихо переговариваясь, однако никто не подошел к ним, чтобы взглянуть на красные нейлоновые чулки. Только на следующий день Эйлиш увидела двух цветных женщин средних лет – они вошли в магазин, приблизились к мисс Фортини, и та направила их к ней и мисс Делано. Эйлиш поймала себя на том, что неотрывно смотрит на покупательниц, а спохватившись, обвела взглядом магазин и обнаружила, что на них смотрят все. Снова взглянув в их сторону, она отметила, что одеты обе прекрасно – в кремовые шерстяные пальто – и небрежно беседуют, как будто в их появлении здесь нет ничего необычного.

Мисс Делано, краем глаза увидела она, отступила при их приближении на шаг, но Эйлиш, когда женщины принялись перебирать чулки, отыскивая нужные размеры, осталась на месте. Она изучала их накрашенные ногти, лица, готова была улыбнуться, если они посмотрят ей в глаза. Однако они ни разу не оторвали взглядов от чулок и, даже выбрав несколько пар и отдав их Эйлиш, в глаза ей не взглянули. Мисс Фортини наблюдала за ней через весь магазин, пока она складывала стоимости покупок и показывала женщинам сумму Получая деньги, Эйлиш заметила, сколь светлые ладони женщин в сравнении с темной кожей на тыльной стороне рук. Она деловито приняла деньги, положила их в цилиндрик и отправила в кассовый отдел.

Пока Эйлиш ожидала возвращения чека и сдачи, покупательницы продолжали беседовать – так, точно вокруг не было ни души. И хотя лет обеим было уже немало, Эйлиш думала о том, до чего они обаятельны, с каким усердием заботятся о своей внешности, как совершенны их прически и красива одежда. Она не смогла бы сказать, пользуются ли эти женщины косметикой; аромат их духов Эйлиш улавливала, но что это за духи, не знала. Вручая им сдачу и аккуратно завернутые в бурую бумагу нейлоновые чулки, она поблагодарила обеих, однако женщины не ответили, просто приняли деньги, чек и пакет с чулками и направились к двери.

Неделя шла, такие женщины приходили все чаще, и при появлении каждой, как замечала Эйлиш, атмосфера в магазине менялась, делалась безжизненной, настороженной. Когда они пересекали зал, никто больше не двигался с места, поскольку не желал стать им поперек дороги; продавщицы склонялись над своими прилавками, что-то перебирали, затем поднимали взгляды на прилавок Эйлиш с разложенными по нему «Красными лисами» и снова отводили глаза в сторону. Впрочем, стоявшая в глубине магазина мисс Фортини следила за этим прилавком неотрывно. Всякий раз, как к нему подходили новые покупательницы, мисс Делано отступала на шаг, предоставляя Эйлиш возможность обслуживать их, однако, если появлялась вторая такая компания, ею занималась она, словно некую договоренность выполняла. По одиночке цветные женщины в магазин не заходили, на Эйлиш, как правило, не смотрели и напрямую к ней не обращались.

Те же немногие, что обращались, делали это с такой нарочитой учтивостью, что Эйлиш становилось неловко и даже стыдно. После того как на прилавке появились «Кофе» и «Сепия», ей пришлось показывать покупательницам эти чулки, рассказывать о преимуществах этих моделей, однако цветные покупательницы не уделяли ее объяснениям никакого внимания. К концу дня Эйлиш изматывалась и вскоре обнаружила, что едва ли не отдыхает на вечерних лекциях, испытывает облегчение, поскольку они отвлекают ее от мыслей о царившей в магазине напряженности, которая в особенности сгущалась вокруг ее прилавка. Она жалела, что ее отобрали для этой работы, и гадала, не удастся ли ей со временем перебраться в другой отдел.

Свою комнату Эйлиш любила и, возвращаясь в нее, надевала пижаму и приобретенный на распродаже халат, влезала в теплые шлепанцы, раскладывала книги по столу у окна и, прежде чем лечь, проводила час, а то и больше, просматривая сделанные на лекциях записи, а затем перечитывая купленные руководства по бухгалтерскому делу Покоя ей не давали лишь лекции по коммерческому праву Ей нравилась жестикуляция мистера Розенблюма, его манера говорить, то, как он временами разыгрывал перед студентами целый судебный процесс, живо описывая тяжущиеся стороны, даже если те были компаниями, однако ни Эйлиш, ни другие студенты, с которыми ей довелось разговаривать, так и не поняли, что от них ожидается, как будут выглядеть экзаменационные вопросы. А поскольку сам мистер Розенблюм был очень сведущ, Эйлиш побаивалась, что он может ожидать от них такого же детального знания судебных дел, их значения и прецедентов, решений, предрассудков и причуд отдельных судей.

Это тревожило ее настолько, что она решила объяснить мистеру Розенблюму, в чем состоит ее затруднение. Лекции он читал быстро, переходя от одного дела к другому, от теоретического смысла определенного закона к его толкованию, а затем с такой же быстротой покидал аудиторию – словно спешил на какую-то неотложную встречу. Эйлиш надумала сесть в первом ряду и подойти к мистеру Розенблюму, едва закончится лекция, однако под конец ее занервничала. Оставалось только надеяться, что он не подумает, будто она лезет к нему с критическими замечаниями, а еще Эйлиш побаивалась, что мистер Розенблюм примется говорить нечто совсем уж непонятное. Ей еще не случалось встречать таких, как он. Мистер Розенблюм напоминал Эйлиш официантов одного кафе рядом с Фултон-стрит, людей нетерпеливых, желавших, чтобы она принимала любое решение мгновенно, и всегда имевших к ней новый вопрос, независимо от того, что она заказывала, – «малую или большую, разогревать надо, вам с горчицей?». В «Барточчис» Эйлиш научилась вести себя с покупательницами решительно и храбро, но знала, что, сама обращаясь в покупательницу, становится неуверенной и заторможенной.

Однако подойти к мистеру Розенблюму было необходимо. Он казался ей таким умным, знающим так много, что, даже направляясь к кафедре, Эйлиш продолжала гадать, как он отнесется к ее простой просьбе. Впрочем, произнеся первые слова, она вдруг обрела – без всяких усилий и колебаний – нечто, очень похожее на самообладание.

– Существует ли посвященная темам вашего курса книга, которую я могла бы купить? – спросила она.

Мистер Розенблюм принял озадаченный вид и ничего не ответил.

– У вас очень интересные лекции, – продолжала Эйлиш, – но меня беспокоит экзамен.

– Они вам нравятся? – Сейчас мистер Розенблюм выглядел моложе, чем когда обращался ко всем студентам сразу.

– Да, – ответила Эйлиш и улыбнулась. Ее удивляло, что говорит она без запинок. И вроде бы даже не покраснела.

– Вы англичанка? – спросил он.

– Нет. Ирландка.

– Из самой Ирландии, – сказал он словно самому себе.

– Я подумала, может быть, вы порекомендуете мне какой-нибудь учебник или руководство, которое я могла бы проштудировать перед экзаменом.

– Вас что-то тревожит?

– Я не знаю, достаточно ли будет моих конспектов и тех книг, что у меня уже есть.

– Вам хочется прочитать побольше?

– Мне хотелось бы иметь книгу, которую я смогу проштудировать.

Он обвел взглядом быстро пустевшую аудиторию. И казалось, крепко задумался – так, точно ее просьба поставила его в тупик.

– Основам корпоративного права посвящены несколько хороших книг.

Эйлиш подумала, что сейчас он продиктует названия, однако мистер Розенблюм сделал это не сразу.

– Вы считаете, что я слишком спешу?

– Нет. Просто я не уверена, что моих записей хватит для сдачи экзамена.

Он открыл портфель, достал блокнот.

– Вы единственная здесь ирландская студентка?

– По-моему, да.

Она смотрела, как мистер Розенблюм выписывает на листок несколько названий.

– На Западной двадцать третьей есть специализированный магазин юридической литературы, – сказал он. – Это на Манхэттене. Вам придется поехать за книгами туда.

– Они помогут мне с экзаменом?

– Конечно. Если вам известны начатки корпоративного права и системы наказаний за гражданские правонарушения, экзамен вы сдадите.

– А этот магазин работает каждый день?

– Вроде бы. Разумеется, вам нужно будет съездить и проверить, но, насколько помню, каждый.

Эйлиш кивнула, попыталась улыбнуться, а он вдруг опять встревожился:

– Но скажите, лекции вам понятны?

– Конечно, – ответила она. – Да, конечно.

Мистер Розенблюм сунул блокнот в портфель и без церемоний повернулся к Эйлиш спиной.

– Спасибо, – сказала она, однако мистер Розенблюм не ответил, а просто торопливо покинул аудиторию.

Когда из нее вышла и Эйлиш, у двери уже топтался сторож, запиравший колледж на ночь. Она уходила последней.

Эйлиш спросила у Дианы и Патти о Западной двадцать третьей, показала им адрес. Они объяснили, что Западная означает к западу от Пятой авеню, а номер дома указывает на расположение магазина между Шестой и Седьмой. Девушки расстелили по кухонному столу карту, удивляясь тому, что Эйлиш никогда не бывала на Манхэттене.

– Там чудесно, – сказала Диана.

– Пятая авеню – райское место, – подтвердила Патти. – Я бы все на свете отдала, чтобы там жить. Вот бы выйти за богача с особняком на Пятой авеню.

– Да хоть и за бедняка, – сказала Диана. – Был бы особняк.

Они рассказали Эйлиш, как добраться подземкой до нужного места, и она решила отправиться туда в следующий свой неполный рабочий день.

Пятничный вечер был уже близко, а Эйлиш все не могла заставить себя спросить у мисс Мак-Адам и Шейлы Хеффернан, собираются ли они на танцы, при этом она сознавала, что, предпочтя компанию Дианы и Патти, совершит что-то вроде предательства, да и потратиться ей, наверное, придется сверх меры, поскольку сначала они отправятся в ресторан. А ей еще и новую одежду, отвечающую их стилю, придется купить.

Вернувшись в пятницу с работы, Эйлиш вышла на кухню к ужину с носовым платком в руке и предупредила всех, чтобы никто не подходил к ней слишком близко, потому что она простудилась и может кого-нибудь заразить. Затем громко высморкалась, а во время еды усердно шмыгала носом. Неважно, думала Эйлиш, поверят ей или нет, простуда – лучшее оправдание для отказа от танцев. К тому же она даст миссис Кео повод поговорить о зимних немочах – любимейшая ее тема.

– Вот, например, ознобление, – тут же начала домовладелица, – с ним нужно быть очень осторожной. Для меня в вашем возрасте оно было настоящим бичом.

– Думаю, в вашем магазине, – сказала, повернувшись к Эйлиш, мисс Мак-Адам, – каких только микробов не водится.

– Микробов и в офисах хватает, – возразила мисс Кео, взглядом дав Эйлиш понять, что проникла в намерение мисс Мак-Адам унизить ее, продавщицу.

– Но никогда же не знаешь, кто может…

– Хватит уже, мисс Мак-Адам, – прервала миссис Кео. – Наверное, в такой холод самое лучшее для нас – пораньше ложиться спать.

– Я всего лишь хотела сказать, что, как мне говорили, в «Барточчис» стали появляться цветные, – заявила мисс Мак-Адам.

На миг наступило молчание.

– Я тоже об этом слышала, – негромко произнесла Шейла Хеффернан.

Эйлиш смотрела в тарелку.

– Что же, они нам могут не нравиться, однако негры сражались в войне за океаном, не так ли? – спросила миссис Кео. – И там их убивали точно так же, как наших мужчин. Я всегда это говорю. Если они нам нужны, никто против них не возражает.

– Но я не хотела бы… – начала мисс Мак-Адам.

– Мы знаем, чего вы не хотели бы, – снова перебила ее миссис Кео.

– Я не хотела бы обслуживать их в магазине, – настояла на своем мисс Мак-Адам.

– Господи, да и я тоже, – сказала Патти.

– Вам что, их деньги не нравятся? – поинтересовалась миссис Кео.

– Они очень милые, – сказала Эйлиш. – И некоторые прекрасно одеты.

– Так, значит, это правда? – спросила Шейла Хеффернан. – Я думала – шутка. Ну ладно. Проходить мимо «Барточчис» я согласна, но только по другой стороне улицы.

На Эйлиш вдруг накатило бесстрашие.

– Я скажу об этом мистеру Барточчи. Он ужасно расстроится, Шейла. Вы и ваши подруги известны там вашим неповторимым стилем, особенно чулками со спущенными петлями и аляповатыми старыми кардиганами, в которых вы щеголяете.

– Ну ладно, поговорили, и будет, – сказала миссис Кео. – Я хочу доесть мой ужин в тишине и покое.

К моменту, когда Патти перестала визгливо хохотать, Шейла Хеффернан успела покинуть кухню, но побелевшая мисс Мак-Адам осталась сидеть за столом, не сводя глаз с Эйлиш.

Разницы между Бруклином и Манхэттеном, куда она поехала во второй половине следующего четверга, Эйлиш обнаружить не смогла, разве что холод, встретивший ее при выходе из подземки, показался ей более суровым и сухим, да ветер более свирепым. Она не сказала бы с уверенностью, чего, собственно, ждала, но некоторый шик в ожиданиях определенно присутствовал – более роскошные магазины, лучше одетые люди, не такие обветшалые, унылые дома и машины, какими они порой казались в Бруклине.

Эйлиш предвкушала, как станет описывать матери и Роуз свою первую поездку на Манхэттен, однако, очутившись там, поняла, что к этому рассказу придется добавить и рассказ о появлении в «Барточчис» цветных покупательниц и связанной с ним перепалке с соседками, а ни о чем подобном она домой прежде не писала, чтобы не встревожить сестру и маму, не навести их на мысли о ее беззащитности. Не хотелось ей писать письма, которые могли их расстроить. И потому, шагая по улице, казавшейся нескончаемой чередой сомнительных магазинчиков и бедно одетых людей, Эйлиш размышляла о том, что ничего нового не видит и потому рассказывать в письмах не о чем – ну, может, разве в качестве шутки, из которой они заключат, что, поскольку Манхэттен, вопреки всем рассказам о нем, ничем не лучше Бруклина, она ничего не потеряла, не поселившись здесь, и снова заглядывать сюда в ближайшем будущем не собирается.

Книжный магазин она отыскала без труда, а войдя в него, поразилась количеству книг по праву, размерам и увесистости некоторых томов. Интересно, подумала она, неужели в Ирландии столько же юридических книг и неужели солиситорам Эннискорти приходилось старательно перелопачивать их во время учебы? Вот о чем следует написать Роуз – ведь она играет в гольф с женой одного из местных солиситоров.

Сперва Эйлиш обошла магазин, просматривая названия книг на полках, отмечая потрепанность иных – это, скорее всего, подержанные. Она с легкостью могла представить, как мистер Розенблюм просматривает здесь книги – два больших тома лежат раскрытыми перед ним на столике, – или как он поднимается по стремянке, чтобы снять книгу с верхней полки. После того как она несколько раз упомянула о нем в письмах, Роуз поинтересовалась, женат ли он. Сложно было объяснить сестре, что мистер Розенблюм выглядит слишком переполненным знаниями и погруженным в детали и тонкости своего предмета, слишком серьезным, чтобы она могла вообразить рядом с ним жену или детей. В своем письме Роуз повторила еще раз: если Эйлиш потребуется обсудить нечто личное, такое, о чем матери лучше не знать, пусть пишет на адрес офиса Роуз, а уж она позаботится, чтобы никто этого письма не увидел.

Эйлиш улыбнулась, подумав, что сообщить сестре она может только о своем первом походе на танцы, однако об этом можно и маме написать, упомянув о том вечере шутливо и мимоходом. Ничего личного она поведать Роуз попросту не могла.

Порывшись в книгах, Эйлиш поняла, что надежды найти среди них те три из ее списка нет, а потому направилась к старику, который вышел к ней из-за кассы, и просто протянула ему листок, сказав, что ищет вот эти книги. Старик поднял на лоб очки с толстыми линзами и прочел список. И прищурился:

– Это вы написали?

– Нет, мой лектор. Эти книги порекомендовал мне он.

– Вы изучаете право?

– Не совсем. Но оно входит в мой курс.

– Как зовут вашего лектора?

– Мистер Розенблюм.

– Джошуа Розенблюм?

– Имени его я не знаю.

– Так чем вы занимаетесь?

– Учусь на вечерних курсах Бруклинского колледжа.

– Тогда это Джошуа Розенблюм. Мне знаком его почерк. – Старик еще раз вгляделся в листок с названиями книг и сказал: – Он умный.

– Да, он очень хорош, – ответила Эйлиш.

– Можете вы представить себе… – начал старик, но примолк и направился к кассе. Что-то взволновало его. Эйлиш медленно последовала за ним. – Так, значит, вам нужны эти книги? – почти вызывающе спросил старик.

– Да, нужны.

– Джошуа Розенблюм, – повторил он. – Можете вы представить себе страну, которой захотелось бы убить его?

Эйлиш отступила на шаг и ничего не ответила.

– Ну как, можете?

– О чем вы говорите?

– Немцы перебили его близких, уничтожили всех до единого, но его мы вытащили, по крайней мере хоть это мы сделали, вытащили Джошуа Розенблюма.

– Во время войны?

Старик не ответил. Просто пересек магазин, нашел маленькую табуретку, забрался на нее и достал с полки книгу А спустившись, гневно повернулся к Эйлиш:

– Можете вы вообразить страну, которая так поступила? Ее следовало стереть с лица земли.

Глаза старика наполняла горечь.

– Во время войны? – повторила Эйлиш.

– Во время холокоста, во время churben.

– Но это же в войну было?

– Да, в войну, – ответил старик, и лицо его вдруг смягчилось.

Отправляясь на поиски двух других книг, он выглядел как человек смирившийся, хоть и непреклонный, а вернулся к прилавку и начал выписывать для Эйлиш счет холодным и неподступным. Она не стала задавать вопросов, просто протянула ему деньги. Он завернул книги, отдал ей сдачу. Эйлиш чувствовала: ему хочется, чтобы она поскорее покинула магазин, а возможности снова разговорить его у нее не было.

Разворачивая книги по коммерческому праву, раскладывая их по столу рядом с тетрадями и руководствами по бухгалтерскому делу, Эйлиш испытывала удовольствие. Открыв и просмотрев первую книгу, она сразу поняла, насколько та сложна, и пожалела, что не купила заодно и словарь, который позволил бы выяснять значение неизвестных слов. Над предисловием она просидела до ужина, однако, и одолев его, не поняла, что означает слово «юриспруденция», встретившееся ей в самом начале.

За ужином Эйлиш, обнаружив, что ни мисс Мак-Адам, ни Шейла Хеффернан разговаривать с ней по-прежнему не желают, надумала было спросить у Патти и Дианы, нельзя ли ей пойти завтра на танцы с ними – или встретиться где-нибудь перед началом вечера. Она поймала себя на том, что вообще не хочет идти туда, но ведь отец Флуд заметит ее двухнедельное отсутствие и примется расспрашивать о ней. В этот вечер за столом появилась новая девушка, Долорес Грейс, поселившаяся в прежней комнате Эйлиш. Рыжая и веснушчатая, она, как вскоре обнаружилось, была родом из Кавана и по большей части молчала, смущенная, видимо, тем, что ее усадили за общий стол. А случилось это, довольно быстро поняла Эйлиш, уже в третий раз, просто в прошлые два она была на лекциях.

После ужина, едва она уселась за стол, чтобы выяснить, не окажутся ли другие две книги полегче первой, в дверь постучали. Диана и с ней мисс Мак-Адам – Эйлиш удивилась, увидев их вместе. Она стояла в двери, не приглашая их войти.

– Нам нужно поговорить с вами, – прошептала Диана.

– А в чем дело? – почти сердито спросила Эйлиш.

– В этой Долорес, – объявила мисс Мак-Адам. – Она уборщица.

Диана засмеялась было, но прикрыла ладонью рот.

– Прибирается в домах, – продолжала мисс Мак-Адам. – И здесь прибирается, у этой Кео, в уплату за жилье. Мы не желаем, чтобы она сидела с нами за столом.

Диана визгливо хихикнула.

– Она ужасная. Невыносимая.

– Так чего вы от меня-то хотите? – поинтересовалась Эйлиш.

– Откажитесь есть за одним столом с ней, когда это сделаем мы. Эта Кео вас послушает, – предложила мисс Мак-Адам.

– И где же она будет есть?

– Да хоть на улице, мне-то что, – сказала мисс Мак-Адам.

– Мы не хотим с ней водиться, никто из нас, – объявила Диана. – Если станет известно…

– Что в этом доме селятся такие люди… – продолжила мисс Мак-Адам.

Эйлиш захотелось захлопнуть перед их носом дверь и вернуться к книгам.

– Мы просто решили открыть вам глаза, – пояснила Диана.

– Уборщица из Кавана, – сказала мисс Мак-Адам, и Диана захихикала снова.

– Не понимаю, что вас так веселит, – обернулась к ней мисс Мак-Адам.

– О господи, простите. Это просто ужасно. Никто из приличных мужчин не захочет иметь с нами дело.

Эйлиш смотрела на них так, как мисс Фортини смотрела в «Барточчис» на докучливых покупательниц. Обе работали в офисах, и ей вдруг пришло в голову, что, когда она появилась здесь, такие же разговоры могли вестись и о ней, продавщице. И она решительно закрыла дверь.

Утром, когда Эйлиш вышла на улицу, миссис Кео постучала в окно и, жестом попросив ее подождать, открыла парадную дверь.

– Я тут подумала, не согласитесь ли вы оказать мне большую услугу? – спросила она.

– Конечно, соглашусь, миссис Кео, – ответила Эйлиш. Это мать научила ее отвечать такими словами, когда кто-нибудь просит об услуге.

– Вы не могли бы взять сегодня Долорес с собой на танцы? Она изнывает от желания пойти туда.

Эйлиш помолчала. Жаль, что она не предвидела этого вопроса и не придумала заранее ответ на него.

– Хорошо, – сказала она и кивнула.

– Что же, прекрасная новость. Скажу ей, чтобы готовилась.

Эйлиш попыталась найти благовидный предлог для отказа, причину, по которой ей не удастся пойти, однако простуду она уже использовала на прошлой неделе и понимала, что рано или поздно отправиться на танцы придется, хотя бы ненадолго.

– Я не уверена, что смогу задержаться там надолго, – сказала она.

– Это не страшно, – ответила миссис Кео. – Совсем не страшно. Ей тоже особо задерживаться неохота.

После работы Эйлиш, поднявшись из своей комнаты, обнаружила Долорес Грейс одиноко прибиравшейся на кухне и сказала, что зайдет за ней в десять.

За ужином о танцах никто не говорил; из царившей на кухне атмосферы, из того, как мисс Мак-Адам поджимала губы и не скрывала раздражения, которое обуревало ее всякий раз, как к ней обращалась миссис Кео, из мертвого молчания Долорес Эйлиш вывела заключение, что какой-то серьезный разговор уже состоялся. А по тому, как мисс Мак-Адам и Диана старались не встречаться с ней глазами, поняла: им известно, что она берет с собой на танцы Долорес. Оставалось надеяться, что они не считают это ее почином, что она сумеет внушить им: взять с собой Долорес ее принудила миссис Кео.

Когда Эйлиш поднялась к десяти наверх, вид Долорес неприятно поразил ее. Девушка надела белую блузку с рюшами, дешевую, сильно похожую на мужскую, кожаную куртку, белую юбку и почти черные чулки. Красная помада ее выглядела – при рыжих-то волосах и веснушках – кричащей. Эйлиш усмотрела в ней разительное сходство с приехавшей на эннискортскую ярмарку женой лошадиного барышника. Увидев Долорес, она едва не удрала к себе вниз. Однако не удрала, лишь улыбнулась девушке, сказавшей, что ей надо сбегать наверх – за зимним пальто и шляпкой. Эйлиш с трудом представляла себе, как она будет сидеть рядом с Долорес в зале, поблизости от избегающих смотреть в их сторону мисс Мак-Адам и Шейлы Хеффернан, и ждать появления Дианы и Патти с друзьями.

– Там хорошие мужики попадаются? – спросила Долорес, когда они вышли на улицу.

– Понятия не имею, – холодно ответила Эйлиш. – Я хожу туда лишь потому, что танцы устраивает отец Флуд.

– О господи. Так он там всю ночь ошивается? Ну совсем как дома.

Эйлиш не ответила и постаралась придать своей походке побольше достоинства – как если бы она шла с Роуз к одиннадцатичасовой мессе в кафедральном соборе Эннискорти. На всякий вопрос Долорес она отвечала негромко и коротко. Было бы лучше, думала Эйлиш, дойти до зала в молчании, однако полностью игнорировать Долорес она не могла, хоть и обнаружила, пока они стояли на светофоре, что сжимает от раздражения кулаки всякий раз, как ее спутница открывает рот.

Эйлиш полагала, что они оставят в гардеробной пальто и подыщут себе место, откуда можно будет наблюдать за танцующими, а мисс Мак-Адам и Шейла Хеффернан постараются устроиться подальше от них. Но нет, их соседки уселись неподалеку, лишь подчеркнув таким образом, что не желают ни разговаривать, ни как-либо еще якшаться с ними. Эйлиш смотрела, как Долорес, сосредоточенно наморщив лоб, обшаривает зал глазами.

– Господи, да тут и нет никого, – сказала девушка.

Смотревшая прямо перед собой Эйлиш притворилась, что не услышала ее.

– Я бы рада была познакомиться с каким-нибудь мужиком, а вы? – спросила Долорес и подтолкнула ее локтем. – Интересно, какие они, американцы.

Эйлиш устремила на нее пустой взгляд.

– Небось совсем другие, – прибавила Долорес.

В ответ Эйлиш немного отодвинулась от нее.

– Прочие наши жилицы – жуткие сучки, – продолжала Долорес. – Так и хозяйка говорит. Сучки. Только одна у нас и не сучка – вы.

Эйлиш посмотрела на оркестр, потом украдкой скосилась на мисс Мак-Адам и Шейлу Хеффернан. Мисс Мак-Адам встретилась с ней глазами и улыбнулась – насмешливо, пренебрежительно.

Патти и Диана появились с еще более многочисленной, чем в прошлый раз, компанией. И тут же стали центром всеобщего внимания. Патти зачесала волосы назад и собрала их в узел, сильно подвела глаза – все это придало ей вид строгий и эффектный. Диана, отметила Эйлиш, притворилась, что не видит ее. Появление компании словно послужило для музыкантов, исполнявших до сей поры старые вальсы, – в чем участвовали лишь пианист и басисты – сигналом, они заиграли мелодии, которые, как слышала Эйлиш от девушек на работе, назывались свинговыми и были в большой моде.

Едва лишь музыка переменилась, кое-кто в компании Дианы и Патти стал аплодировать и одобрительно восклицать, и тут Эйлиш встретилась глазами с Патти, которая поманила ее к себе. Жест был почти неприметным, но сомнений не оставлял. Патти смотрела на Эйлиш почти с нетерпением, и Эйлиш вдруг надумала подойти к ним, улыбаясь всем как старым знакомым. Пересекая зал, она старалась держаться прямо и уверенно.

– Я так рада вас видеть, – сказала она Патти.

– По-моему, я понимаю, о чем вы, – ответила Патти.

Она предложила заглянуть в дамскую комнату, Эйлиш кивнула и последовала за ней.

– Не возьмусь точно определить, с каким видом вы там сидели, – сказала Патти, – но не со счастливым, это уж точно.

Она вызвалась показать Эйлиш, как подводить глаза, и они провели некоторое время перед зеркалом, не обращая внимания на входивших и выходивших женщин. С помощью заколок, которые нашлись в ее сумочке, Патти подобрала волосы Эйлиш.

– Ну вот, теперь вы похожи на балерину, – сказала она.

– Куда уж там, – ответила Эйлиш.

– Ну, по крайней мере, больше не выглядите так, точно коров недавно доили.

– А я так и выглядела?

– Примерно. Правда, коровы были хорошие, чистые, – сказала Патти.

Когда они наконец вернулись в зал, людей там сильно прибавилось, звучала быстрая, громкая музыка, множество пар танцевало. Эйлиш старалась соблюдать осторожность в том, куда она смотрит, и потому не знала, сидит ли еще Долорес там, где она ее оставила. Эйлиш не собиралась возвращаться к ней, да и встречаться глазами с Долорес ей не хотелось. Эйлиш стояла с Патти и ее друзьями, среди которых был молодой человек с изрядно набриолиненными волосами и сильным американским акцентом, старавшийся объяснить ей, перекрикивая музыку, танцевальные па. Танцевать он ее не пригласил, предпочел остаться с друзьями и то и дело поглядывал на них, показывая Эйлиш танцевальные движения, которые следует совершать в такт музыке, все ускорявшейся, заставлявшей танцующих двигаться быстрее и быстрее.

Постепенно Эйлиш осознала, что один молодой человек в зале неотрывно смотрит на нее. Наблюдая за ее попытками освоить танец, он улыбался. Ростом молодой человек был не многим выше Эйлиш, но казался сильным; светлые волосы, ясные голубые глаза. Происходящее вокруг явно забавляло его, он слегка покачивался в такт музыке. Стоял один и, когда она встретилась с ним глазами, на миг отвел взгляд, и Эйлиш удивило выражение его лица – ни тени смущения, оттого что он так долго смотрел на нее. В том, что к компании Дианы и Патти он не принадлежит, Эйлиш не сомневалась – слишком просто одет, не из модников. Когда оркестр снова ускорил темп, все весело закричали, а парень, обучавший ее танцевать, что-то сказал, однако она не разобрала слов. И лишь подавшись к нему, поняла – он говорит, что, может, они попробуют станцевать, когда музыка будет не такой быстрой. Она кивнула, улыбнулась и отошла к Патти, по-прежнему стоявшей в кругу своих друзей.

Музыка прервалась, одни пары разделились, другие направились к бару, за содовой, третьи остались стоять посреди зала. Увидев, что ее наставник собрался потанцевать с Патти, Эйлиш сообразила: должно быть, это Патти попросила его уделить ей внимание и он по доброте душевной согласился. Мимо, слегка задев ее, проскользнула Диана, ясно давая понять: она не собирается разговаривать с Эйлиш, – и тут к ней подошел тот самый молодой человек, что так долго смотрел на нее.

– Вы здесь с парнем, который учил вас танцевать? – спросил он. Эйлиш отметила его американский выговор и белые зубы.

– Нет, – ответила она.

– Можно вас пригласить?

– Не уверена, что я сумею.

– Так тут никто не умеет. Главное – делать вид, что умеешь.

Заиграл оркестр, и они оказались в гуще танцующих. Глаза ее партнера, думала Эйлиш, великоваты для его лица, но, улыбаясь ей, он выглядел таким счастливым, что это не имело никакого значения. Танцором он был хорошим, но ни в малой мере не бахвалился этим, не пытался произвести на нее впечатление или продемонстрировать свое превосходство, и это ей нравилось. Эйлиш старательно изучала его еще и потому, что была уверена – стоит ей поглядеть по сторонам, как она увидит Долорес, сидящую все на том же месте в ожидании ее.

Когда их первый танец закончился и музыка стихла, молодой человек представился: Тони, и спросил, нельзя ли угостить ее содовой. Это наверняка означало, что он хочет пригласить ее и на следующий танец. Глядишь, Долорес к тому времени уйдет домой или подыщет кого-то себе в пару. Проходя мимо Дианы и Патти, она обнаружила, что обе оценивающе оглядывают Тони с головы до пят. Патти знаком показала, что до ее стандартов Тони немного не дотягивает, Диана просто отвела глаза в сторону.

Следующий танец был медленным, и Эйлиш смущала необходимость провести его в чрезмерной близости к Тони, без чего обойтись было сложно – танцующих набралось слишком много. Она впервые по-настоящему осознала его присутствие рядом с собой и почувствовала: он тоже старается сохранять дистанцию между ними, и спросила себя, в чем тут причина – в деликатности или в том, что она ему не очень-то и нравится. Вот закончится этот танец, думала она, я поблагодарю его, пойду в гардеробную, возьму пальто и отправлюсь домой. А если Долорес пожалуется на меня миссис Кео, скажу, что плохо себя почувствовала, оттого и ушла пораньше.

Тони удавалось с легкостью двигаться под музыку, не выставляя напоказ ни себя, ни Эйлиш. Перемещаясь по залу под звуки наигрываемой саксофоном меланхоличной мелодии, Эйлиш осознала, что никто не обращает на них внимания. Она ощущала тепло его тела, а когда он сказал что-то, уловила сладкий аромат дыхания Тони. И на секунду снова вгляделась в него. Гладко выбритый, коротко подстриженный. Мягкая на вид кожа. Поймав ее взгляд, он удивленно изогнул губы, отчего глаза его словно бы еще увеличились. Когда мелодия подходила к концу, сделавшись, на вкус Эйлиш, еще романтичнее, тело Тони придвинулось к ней. Он проделал это тактично, неторопливо; она ощутила нажим и силу этого тела и в свой черед придвинулась к нему, и последнюю минуту танца они провели, приникнув друг к дружке.

Оба повернулись к оркестру, чтобы поаплодировать, Тони не попытался поймать ее взгляд, просто стоял рядом – так, точно уже решено, и с непреложностью, что они останутся вместе и на следующий танец. Он попытался что-то сказать, но было слишком шумно, Эйлиш не расслышала слов, походило, однако, на то, что Тони сделал дружеское замечание о чем-то, и она кивнула и улыбнулась в ответ. Выглядел он счастливым, ей это нравилось. Оркестр заиграл снова – прекрасную, совсем уж медленную мелодию. Эйлиш закрыла глаза и позволила Тони прижаться щекой к ее щеке. Они, можно сказать, почти и не танцевали, просто покачивались в такт музыке, как и большинство пар на площадке.

Эйлиш гадала, кто он и откуда, этот молодой мужчина. На ирландца Тони, по ее мнению, не походил, слишком привлекателен и дружелюбен, со слишком открытым лицом. Впрочем, сказать что-либо с уверенностью она не могла. Прямизной осанки Тони вовсе не был обязан, как друзья Дианы и Патти, костюму. Ей трудно было представить также, чем он зарабатывает на жизнь. И, покачиваясь в его объятиях, Эйлиш гадала, представится ли ей когда-нибудь случай спросить об этом.

Когда танец закончился, саксофонист взял микрофон и объявил (с ирландским выговором), что лучшая часть вечера еще впереди, вернее, вот-вот начнется, поскольку оркестр будет, как и в прошлые разы, играть кейли. Музыканты просят выйти на танцевальный пол сначала тех, кому этот танец знаком, и, прибавил саксофонист под свист и крики, он надеется, что не все они окажутся уроженцами графства Клэр. Когда он подаст знак, сказал саксофонист, к ним смогут присоединиться все остальные, вот и получится у нас «пляши-от-души», как в прошлые недели.

– Вы не из графства Клэр родом? – спросил у Эйлиш ее кавалер.

– Нет.

– Я видел вас в первую неделю, но тогда вы не остались до конца и «пляши-от-души» упустили, а на прошлой вас и вовсе не было.

– Откуда вы знаете?

– Искал вас и не нашел.

Внезапно заиграла иная музыка, и, взглянув на сцену, Эйлиш увидела, что состав оркестра изменился. Двое саксофонистов взялись за банджо и аккордеон, появилась пара скрипачей, за пианино села женщина. Ударник остался прежний.

Несколько танцоров вышли в центр зала, а остальные смотрели, как они с превеликой уверенностью и быстротой исполняют сложные движения. Вскоре к этим танцорам присоединились и другие, не менее искусные, а прочие гикали и покрикивали. Темп возрастал, инструменты вторили аккордеону, танцоры громко били каблуками в деревянный пол.

Когда аккордеонист объявил, что сейчас оркестр сыграет «Осаду Энниса», все начали выстраиваться для упомянутого несколько раньше «пляши-от-души». Тони предложил поучаствовать в танце, и Эйлиш сразу согласилась, хоть и не знала его фигур. Они выбрали группу, выстроившуюся в две шеренги лицом друг к дружке, между тем кто-то произносил в микрофон наставления. Последние в шеренгах танцоры, мужчина и женщина, выходят в центр, кружат там и возвращаются на свои места. Наступает черед следующей пары и так далее. Затем шеренги движутся навстречу одна другой, а когда сходятся, одна поднимает руки вверх и пропускает сквозь себя другую, оказываясь в результате лицом к лицу с новой шеренгой. Музыка заиграла, выкрики, смех, рев инструктора становились все более громкими. Кружение и повороты в центре, удары ног по полу. К последним тактам мелодии каждый танцор уже освоил, казалось, основные фигуры и движения. Эйлиш видела – Тони это нравилось, он очень старался проделать все правильно, но и следил за тем, чтобы не превзойти ее по каким-либо статьям. Он сдерживает себя ради нее, поняла Эйлиш.

Когда музыка стихла, Тони спросил, где она живет, а услышав ответ, сказал, что им по пути. В нем обозначилось что-то новое, столь невинное, нетерпеливое и светлое, что Эйлиш едва не рассмеялась, сказав: да, он может проводить ее до дома. И добавила, что возьмет пальто и встретится с ним снаружи. В гардеробной она поискала в очереди Долорес, но не нашла.

Снаружи подморозило, они медленно шли по улицам, прижавшись друг к дружке и почти не разговаривая. Впрочем, уже вблизи Клинтон-стрит Тони остановился и повернулся к Эйлиш.

– Вам следует кое-что знать, – сказал он. – Я не ирландец.

– Вы и говорите не как ирландец, – ответила она.

– Я о том, что во мне нет ирландской крови.

– Ни капельки? – Она засмеялась.

– Ни одной.

– Так откуда же вы?

– Я-то из Бруклина, – ответил он, – а вот мама с папой – из Италии.

– И что же вы делали…

– Я понимаю, – прервал ее Тони. – Я услышал об ирландских танцах и надумал пойти посмотреть, и мне понравилось.

– В Италии нет своих танцев?

– Я знал, что вы зададите этот вопрос.

– Уверена, они прекрасны.

– Я могу сводить вас туда как-нибудь вечером, но должен предупредить, там все ведут себя как итальянцы.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю, наверное, плохо, потому что, будь это хорошо, я отправился бы туда и сейчас не провожал вас домой.

Они двинулись дальше и промолчали до самого дома миссис Кео.

– Можно мне на следующей неделе зайти за вами? Мы могли бы сначала где-нибудь перекусить.

Эйлиш понимала – это предложение означает, что она сможет ходить на танцы без оглядки на чувства и мнения своих соседок. Даже на взгляд миссис Кео, подумала Эйлиш, это дало бы ей основательную причину не брать с собой Долорес.

На следующей неделе, направляясь из «Барточчис» в Бруклинский колледж, Эйлиш забывала о своих ожиданиях; иногда ей удавалось даже уверить себя, что думает она лишь о родном доме, о картинах домашней жизни, но после, словно резко очнувшись, понимала: нет, голову ее наполняет пятничный вечер, мужчина, с которым она познакомилась, с которым будет танцевать в приходском зале, зная, что под конец он проводит ее до дома миссис Кео. Мыслей о прежнем своем доме она сторонилась, подпуская их к себе, только когда писала или читала письма или пробуждалась от сна, в котором видела мать, либо отца, либо Роуз, либо их комнаты на Фрайэри-стрит, либо улицы родного города. Ей казалось странным, что простое предчувствие чего-то способно внушать мысль, будто она предвкушает свидание с родиной.

История о том, как Эйлиш оставила Долорес с носом, которую рассказала субботним утром Патти, привела к тому, что все опять стали разговаривать с ней, включая и саму Долорес, считавшую поступок Эйлиш в высшей степени оправданным – ведь она сделала это заради знакомства с мужчиной. В благодарность за такую свою рассудительность Долорес желала лишь одного – побольше узнать о кавалере Эйлиш. Как его, к примеру, зовут, чем он занимается, собирается ли Эйлиш встретиться с ним снова. Прочие обитательницы дома миссис Кео также рассмотрели Тони самым тщательным образом и нашли, по их словам, симпатичным, правда, мисс Мак-Адам предпочла бы, чтобы он был повыше, а Патти не понравилась его обувь. Все девушки полагали, что он ирландец – ну хотя бы по одному из родителей, – и упрашивали Эйлиш рассказать о нем, о словах, которыми он пригласил ее на второй танец, интересовались, пойдет ли она танцевать в следующую пятницу и рассчитывает ли увидеть его.

В четверг вечером она поднялась в кухню, чтобы заварить себе чаю, и застала там миссис Кео.

– Все в доме какие-то взбаламученные, – сказала та. – А у этой Дианы, да поможет ей Бог, такой кошмарный голос. Если она завизжит еще раз, я вызову доктора или ветеринара, пусть ей дадут успокоительного.

– Это на них предстоящие танцы так действуют, – сухо ответила Эйлиш.

– Что же, надо будет попросить отца Флуда прочесть проповедь о вреде взбалмошности, – сказала миссис Кео. – И может быть, ему стоит упомянуть в ней еще кое о чем.

И с этим миссис Кео покинула кухню.

В пятницу, в половине девятого вечера, Тони позвонил у парадной двери еще до того, как Эйлиш успела выскочить из своей комнаты и предупредить его о грозящей ему опасности, в итоге дверь открыла миссис Кео. Ко времени, когда до двери добралась и Эйлиш, миссис Кео успела, как рассказал впоследствии Тони, задать ему несколько вопросов – о его полном имени, адресе и профессии.

– Она назвала это так, – сказал он. – Моя профессия. – Он улыбался – похоже, ничего более забавного в его жизни не случалось. – Это ваша мамочка? – спросил он.

– Я же говорила, что моя мамочка, как вы ее называете, живет в Ирландии.

– Говорили, но эта женщина вела себя так, точно вы принадлежите ей.

– Это моя домовладелица.

– Правильная леди. Леди с кучей вопросов.

– А кстати, каково ваше полное имя?

– То, которое я назвал вашей мамочке?

– Она мне не мамочка.

– Или вам нужно настоящее?

– Да, мне нужно настоящее.

– Мое настоящее имя – Антонио Джузеппе Фиорелло.

– А моей хозяйке вы какое назвали?

– Ей я сказал, что меня зовут Тони Мак-Грат. Со мной работает парень по имени Билло МакГрат.

– О господи. И что вы сказали ей о вашей профессии?

– Настоящей?

– Если вы не будете отвечать мне по-человечески…

– Сказал, что я водопроводчик, поскольку так оно и есть.

– Тони?

– Да.

– В дальнейшем, если, конечно, я разрешу вам заходить за мной снова, вы будете тихо подкрадываться к цокольной двери.

– И ни с кем не разговаривать?

– Вот именно.

– Годится.

Тони повел ее в закусочную, они поужинали, затем прошлись до танцевального зала. Эйлиш рассказала ему о соседках, о работе в «Барточчис». Тони в свой черед рассказал, что он – старший из четырех братьев и все еще живет вместе с родителями в Бенсонхерсте.

– Мама взяла с меня обещание поменьше смеяться и шутить, – сообщил он. – Говорит, ирландские девушки не то что итальянские. Серьезные.

– Вы рассказали вашей маме о знакомстве со мной?

– Нет. Мой брат догадался, что я познакомился с девушкой, и доложил ей. Думаю, они все догадались. Наверное, я слишком часто улыбался. Пришлось сказать, что девушка ирландская, не то они подумали бы, что вы из какой-то знакомой им семьи.

Разобраться в Тони Эйлиш так и не смогла. Под конец вечера, когда он провожал ее до дома, Эйлиш знала лишь, что ей нравится танцевать, прижавшись к нему, что с ним весело. Однако не удивилась бы, окажись все рассказанное им неправдой, просто шуткой, в которую Тони обращал очень многое, а вернее, практически все, решила она в последующие дни, перебирая его рассказы.

В доме только и разговоров было, что о ее кавалере-водопроводчике. Она объяснила девушкам, когда миссис Кео вышла из кухни, а Патти с Дианой взялись строить догадки насчет того, почему никто из их друзей никогда прежде его не видел, что Тони итальянец, а не ирландец. На танцах Эйлиш нарочно не стала знакомить его с кем-либо из них и теперь, как только начался этот разговор, пожалела и об этом, и о том, что ничего про него не рассказывала.

– Надеюсь, итальянцы в наш танцевальный зал валом не повалят, – сказала мисс Мак-Адам.

– Вы это о чем? – спросила Эйлиш.

– Ну, они же понимают теперь, что им там и напрягаться особо не придется.

На миг все примолкли. Разговор происходил в пятницу после ужина, Эйлиш захотелось, чтобы покинувшая кухню миссис Кео поскорее вернулась.

– Похоже, все, что от них требуется, это сделать вот так, – мисс Мак-Адам щелкнула пальцами. – Остального я могу и не говорить.

– Я думаю, нам следует быть очень осторожными с незнакомыми мужчинами, – сказала Шейла Хеффернан.

– Возможно, Шейла, – сказала Эйлиш, – нам лучше было бы избавиться от «обойных» девушек с кислыми физиономиями.

Диана визгливо засмеялась, а Шейла Хеффернан стремительно вышла.

Неожиданно в дверях появилась миссис Кео.

– Диана, если я еще раз услышу ваш визг, – сказала она, – то вызову пожарную команду, чтобы вас облили из шланга. Кто-то успел нагрубить мисс Хеффернан?

– Мы всего лишь дали Эйлиш совет опасаться чужаков, – ответила мисс Мак-Адам.

– Ну, мне ее поклонник показался очень симпатичным, – сказала миссис Кео. – Хорошие старомодные ирландские манеры. И больше мы о нем судачить в этом доме не будем. Вы слышите, мисс Мак-Адам?

– Я всего лишь сказала…

– Вы всего лишь отказываетесь не лезть не в свои дела, мисс Мак-Адам. Черта, как я заметила, распространенная в Северной Ирландии.

Диана взвизгнула снова и с поддельным стыдом прикрыла ладонью рот.

– И никаких больше разговоров о мужчинах за этим столом, – продолжала миссис Кео, – если не считать того, что я сейчас скажу вам, Диана. Мужчине, который получит вас, придется расстаться со многими надеждами. А удары судьбы, которые вам выпадут, быстро сотрут с вашего лица вот эту ухмылочку.

Девушки одна за другой покинули кухню, оставив в ней миссис Кео и Долорес.

Тони спросил у Эйлиш, не сходит ли она с ним в кино – в какой-нибудь из вечеров посреди недели. Она уже успела многое рассказать ему о себе, однако о занятиях в Бруклинском колледже не упомянула. Он не задавал ей вопросов о том, что она делает по вечерам, и Эйлиш почти умышленно утаила этот факт, поскольку не желала сокращать расстояние, которое отделяло ее от Тони. До сих пор ей очень нравилось, что он забирает ее пятничными вечерами из дома миссис Кео, она радостно предвкушала возможность провести с ним некоторое время – в особенности за предварявшим танцы ужином. Тони был умен и забавен, рассказывал ей о бейсболе, о братьях, о своей работе и о жизни в Бруклине. Он мигом запомнил имена жилиц миссис Кео и магазинных начальниц Эйлиш и время от времени поминал их, смеша этим Эйлиш.

– Почему вы не сказали мне о колледже? – поинтересовался Тони, когда они уселись перед танцами в закусочной.

– Вы не спрашивали.

– А вот мне больше рассказать уже нечего. – И он в притворном сокрушении пожал плечами.

– У вас нет никаких секретов?

– Выдумать кое-какие я могу, но они не покажутся вам правдоподобными.

– Миссис Кео уверена, что вы ирландец. И откуда мне знать, может быть, вы и вправду родились в Типперэри, а все остальное сочинили. Как получилось, что мы познакомились на ирландских танцах?

– Ну ладно. Один секрет у меня все же есть.

– Я так и знала. Вы родом из Брея.

– Что? Где это?

– Так в чем состоит ваш секрет?

– Хотите знать, почему я пришел на ирландские танцы?

– Хорошо. Спрашиваю: почему вы пришли на ирландские танцы?

– Потому что мне нравятся ирландские девушки.

– Вам, значит, любая сойдет?

– Нет. Мне нравитесь вы.

– Ну да, но если бы меня там не было? Вы подцепили бы другую?

– Нет, если бы вас там не было, я грустный и понурый поплелся бы домой.

Она рассказала ему о своей тоске по дому, о том, как отец Флуд записал ее на учебные курсы, чтобы ей было чем себя занять, о том, как вечерняя учеба сделала ее счастливой – во всяком случае, настолько, насколько ей удается быть счастливой после расставания с домом.

– А я не делаю вас счастливой? – Теперь взгляд его был серьезным.

– Делаете, – ответила она.

И, чтобы избегнуть новых его вопросов, которые могли, как ей казалось, принудить ее заявить, что она знает Тони недостаточно хорошо и потому не готова оценивать его, Эйлиш заговорила о занятиях в колледже, о тамошних студентах, о бухгалтерском деле и о лекторе по правоведению мистере Розенблюме. Брови Тони сошлись, рассказ о том, как трудны и сложны лекции, похоже, обеспокоил его. Когда же Эйлиш передала ему слова книготорговца, сказанные ей, когда она ездила на Манхэттен за юридическими книгами, Тони примолк совершенно. Уже и кофе принесли, а он так и не произнес ни слова, только помешивал ложечкой в чашке и грустно кивал. Таким Эйлиш его еще не видела и вскоре поймала себя на том, что вглядывается в неярком свете закусочной в лицо Тони и пытается понять, как скоро он станет прежним и снова начнет улыбаться и посмеиваться. Однако и прося официантку принести счет, он оставался сумрачным, а из ресторанчика вышел, не произнеся ни слова.

Позже, когда в приходском зале играла медленная музыка и они танцевали, прижавшись друг к дружке, Эйлиш, откинув назад голову, поймала взгляд Тони. Выражение его лица было по-прежнему серьезным, не таким шутливым и ребячливым, к какому она успела привыкнуть. Даже улыбаясь ей, он не обращал улыбку в шутку или в попытку развеселить ее. Улыбка Тони была просто теплой и искренней, говорившей, что человек он надежный, почти зрелый, и что бы с ними теперь ни случилось, он ко всему отнесется всерьез. Эйлиш улыбнулась в ответ, но затем опустила взгляд вниз и закрыла глаза. Она была напугана.

В тот вечер Тони условился с ней, что в следующий четверг встретит ее у колледжа и отведет домой. Ничего сверх этого, пообещал он. Ему не хочется отвлекать ее от занятий. А когда на следующей неделе он попросил ее пойти с ним в субботу в кино, Эйлиш согласилась, поскольку все ее знакомые, за исключением Долорес и нескольких девушек с работы, намеревались побывать на первом показе «Поющих под дождем»[7]. Даже миссис Кео сказала, что собирается посмотреть этот фильм в обществе двух подруг, что и сделало его предметом длинного разговора за кухонным столом.

Так сложился своего рода ритуал. Каждый четверг Тони стоял у дверей колледжа или, если лил дождь, в вестибюле, оттуда провожал ее до трамвая, а от трамвая до дома. Он был неизменно весел, рассказывал о том, что произошло со времени их последней встречи и в особенности с людьми, у которых ему случилось поработать, – рассказывал на разные голоса, в зависимости от возраста этих людей и страны, из которой они родом, изображал, как они описывают свои затруднения с кранами, трубами и прочим. Некоторые, говорил он, были так благодарны за его услуги, что выдавали ему хорошие, иногда чрезмерные чаевые; другие, даже те, что сами забивали свои водостоки всяким сором, норовили оспорить счет. Все домоуправы Бруклина, говорил Тони, скареды, а домоуправы-итальянцы, обнаружив, что он и сам итальянец, становились еще скареднее. Домоуправы-ирландцы, с сожалением должен сообщить он, жадны и прижимисты в любом случае.

– Вот уж кто скуп по-настоящему и дьявольски жаден – это ирландцы, – говорил он, улыбаясь Эйлиш.

По субботам Тони водил ее в кино; нередко они, чтобы посмотреть новый фильм, отправлялись подземкой на Манхэттен. При первом таком походе Эйлиш, встав с Тони в очередь за билетами на «Поющих под дождем», обнаружила, что боится мгновения, когда в зале погасят свет и начнется фильм. Ей нравилось танцевать с Тони, нравилось, как сближаются в медленном танце их тела, нравилось идти с ним домой, нравилось ждать мгновения, когда они окажутся вблизи дома миссис Кео, но не слишком вблизи, и тут он ее поцелует. Нравилось, что Тони никогда, ни разу не вынудил ее оттолкнуть его руку или отшатнуться от него. Однако в тот вечер, перед самым первым их фильмом, она не сомневалась: вот теперь что-то между ними изменится. И едва не поддалась, пока они стояли в очереди, искушению сказать ему об этом, чтобы оградить себя от неприятностей, которые могли возникнуть в темноте. Ей хотелось заметить, этак небрежно, что она предпочла бы и вправду посмотреть фильм, а не провести два часа, обнимаясь и целуясь.

Когда же они вошли в кинотеатр, Тони купил попкорн и, к удивлению Эйлиш, не потащил ее в задний ряд зала, но спросил, где ей хочется сидеть, и, похоже, рад был усесться в среднем ряду, откуда экран виден лучше всего. Пока шел фильм, он обнимал ее рукой за плечи и несколько раз прошептал на ухо пару-тройку слов, но и не более того. А потом, когда они ждали поезда подземки, был так весел, фильм до того ему понравился, что Эйлиш ощутила огромную нежность к нему и спросила себя, удастся ли ей хоть когда-нибудь отыскать в нем что-либо неприятное. Вскоре, поскольку в кино они стали ходить довольно часто, она обнаружила, что фильм грустный или тяжелый способен погружать Тони в молчание, в какие-то раздумья, в подобие гнетущих грез и ему требуется время, чтобы освободиться от них. Точно так же, если она рассказывала ему о чем-либо печальном, его лицо менялось, он переставал шутить и стремился обсудить сказанное. Никогда еще не встречала она таких людей.

Эйлиш написала о нем Роуз, отправив письмо в ее офис, но в письмах к матери и братьям о Тони не упоминала. Сестре она попыталась объяснить, как он внимателен и заботлив. И добавила, что, поскольку она учится, у нее нет времени на то, чтобы встречаться с друзьями Тони или навещать его семью, хоть он и приглашал ее позавтракать с его родителями и братьями.

В ответном письме Роуз спросила, чем он зарабатывает на жизнь. Эйлиш намеренно не стала рассказывать об этом, зная: Роуз надеется, что ее сестра подружилась с человеком, который работает в офисе, в банке или в страховой конторе. Отвечая сестре, Эйлиш упомянула о том, что Тони – водопроводчик, лишь в середине одного из абзацев, понимая, впрочем, что Роуз все равно этих сведений не проглядит.

Вскоре после этого, в одну из пятниц, она пришла с Тони в танцевальный зал. Настроение у обоих было приподнятое, поскольку холод на улицах стоял уже не такой лютый, Тони рассуждал о лете, о том, как они смогут поехать на Кони-Айленд, – и у входа им повстречался отец Флуд, тоже веселый. Эйлиш, впрочем, отметила одну странность: уж больно долго он с ними разговаривал и даже настоял, чтобы они втроем выпили содовой. И поняла – Роуз написала ему и попросила выяснить, что представляет собой Тони.

Эйлиш почти загордилась его непринужденно хорошими манерами, легкостью, с какой он отвечал на вопросы священника, оставаясь уважительным, предоставляя вести разговор отцу Флуду, не произнося ни одного неуместного слова. У Роуз, знала Эйлиш, имелись свои представления о том, на что похожи водопроводчики и как они разговаривают. Сестра наверняка вообразила, что Тони груб, неуклюж и не ладит с грамматикой. Эйлиш решила написать ей, что он совсем не такой, что в Бруклине характер человека угадывается по его работе не так легко, как в Эннискорти.

Она наблюдала за Тони и отцом Флудом, говорившими о бейсболе. Тони забыл, что беседует со священником, его обуял пылкий энтузиазм, он забавно, по-приятельски перебивал отца Флуда, выражая страстное несогласие с ним по поводу матча, который оба они видели, и игрока, которого Тони, по его словам, никогда не простит. На какое-то время они, судя по всему, просто запамятовали о присутствии Эйлиш, а когда наконец вспомнили о ней, договорились сводить ее, как только начнется сезон, на игру – при условии, разумеется, что она заранее принесет клятву верности «Доджерсам».

Роуз написала ей, что, по словам отца Флуда, Тони ему понравился, показался очень приличным, достойным и воспитанным и все же ее беспокоит, что Эйлиш в первый свой бруклинский год встречается только с ним и больше ни с кем. Эйлиш не сообщила сестре, что видится с Тони всего три раза в неделю, ни на что другое лекции ей времени не оставляют. С девушками из дома миссис Кео, к примеру, она ни разу никуда не ходила, что, впрочем, наполняло ее огромным облегчением. Другое дело, что, поскольку она смотрела почти все новые фильмы, ей было о чем поговорить с ними за столом. Они уже привыкли к мысли, что Эйлиш встречается с Тони, и больше не лезли к ней с предостережениями или советами на его счет. Перечитав пару раз письмо Роуз, она пожелала, чтобы и та поступила точно так же. Эйлиш уже почти жалела, что вообще рассказала Роуз о Тони. В письмах к матери она его по-прежнему не упоминала.

На работе она стала замечать, что кое-кто из девушек уходит, появляются новые, и в конце концов в торговом зале осталось лишь несколько прежних продавщиц, наиболее опытных и доверенных. Теперь она два-три раза в неделю проводила обеденный перерыв с мисс Фортини, которую считала умной и интересной. Когда Эйлиш рассказала ей о Тони, мисс Фортини вздохнула и сообщила, что у нее тоже был поклонник-итальянец, ничего кроме лишних забот ей не доставивший, а сейчас он стал бы еще и хуже, потому что вот-вот начнется бейсбольный сезон, во время которого ему только одно и требуется – выпивать с друзьями и обсуждать матчи, а женщин чтобы рядом и духу не было. Эйлиш сказала, что Тони пригласил ее пойти с ним на матч, и мисс Фортини снова вздохнула и рассмеялась.

– Да, Джованни как-то раз проделал то же самое, но за весь матч заговорил со мной только раз – потребовал, чтобы я принесла хотдогов ему и его друзьям. А когда я спросила, нужна ли им горчица, лишь огрызнулся. Я, видите ли, мешала ему следить за игрой.

Эйлиш описала Тони поподробнее и сильно заинтересовала этим мисс Фортини.

– Постойте-ка. Он приглашает вас выпить с его друзьями, а после оставляет в обществе их девушек?

– Нет.

– Не говорит все время только о себе, если, конечно, не рассказывает, какая замечательная у него мама?

– Нет.

– Ну тогда держитесь за него обеими руками, милочка. Второго такого вам не сыскать. Может быть, в Ирландии, но не здесь.

Обе рассмеялись.

– Так что же в нем самое худшее? – спросила мисс Фортини.

Эйлиш немного подумала.

– Хорошо бы он был дюйма на два повыше.

– И больше ничего?

Эйлиш подумала еще.

– Ничего.

После того как объявили дату начала экзаменов, Эйлиш договорилась на работе, что будет всю ту неделю свободна, и приступила к подготовке. До экзаменов оставалось полтора месяца, и все это время она с Тони по субботам в кино не ходила, а сидела у себя в комнате, просматривая конспекты, одолевая книги по праву, стараясь запомнить названия наиболее важных судебных дел и понять значение, которое приобрели вынесенные по ним решения. В порядке компенсации она пообещала Тони, что после экзаменов познакомится с его родителями и пообедает с ними в их квартире на 72-й улице в Бенсонхерсте. Тони сказал, что надеется добыть билеты на игру «Доджерсов» и пойти туда с ней и с братьями.

– Знаешь, чего я действительно хочу? – спросил он. – Чтобы наши дети болели за «Доджерсов».

Он так радовался этой идее, был так возбужден ею, что и не заметил, как застыло лицо Эйлиш. И ей сразу же захотелось поскорее остаться одной, без Тони, чтобы обдумать его слова. Немного погодя, лежа в постели и размышляя, она сообразила, что все сходится одно к одному В последнее время Тони составлял планы на лето, думал о том, сколько времени они смогут провести вместе, а недавно стал повторять, после поцелуев, что любит ее, и Эйлиш знала, он ждет от нее ответа – ответа, которого она пока не дала.

К этому времени, поняла Эйлиш, он решил для себя, что женится на ней и она родит ему детей, которые будут болеть за «Доджерсов». План настолько нелепый, думала она, что о нем и не расскажешь никому, уж определенно не Роуз, да и мисс Фортини, наверное, не стоит. Но ведь Тони не с бухты-барахты его выдумал. Они встречались уже почти пять месяцев – и ни одной размолвки, ни одного взаимного недоразумения, если, конечно, не считать большим недоразумением само его намерение жениться на ней.

Он внимателен и заботлив, весел и красив. Эйлиш знала, что нравится ему, это следовало не только из признаний Тони в любви, но также из того, как он отзывался на ее слова, как слушал. Ведь все у них хорошо, вот закончатся экзамены, начнется долгое лето, которое они уже предвкушают. Несколько раз – в танцевальном зале, а то и на улице – Эйлиш попадался на глаза какой-нибудь мужчина, пробуждавший в ней интерес, но то было мимолетное ощущение, которого хватало всего на пару секунд. А мысль, что она снова будет сидеть у стены с девушками из дома миссис Кео, наполняла Эйлиш ужасом. И все же она понимала, что в мыслях своих Тони забегает вперед, оставляя ее далеко позади, его необходимо попридержать. Но как это сделать, не обидев его?

Вечером следующей пятницы, когда они, прижавшись друг к дружке, возвращались с танцев, он снова прошептал ей слова любви. Она не ответила, и Тони стал целовать ее, повторяя их. И неожиданно для себя Эйлиш оттолкнула его. Он спросил, в чем дело, она смолчала. Признания Тони, его настойчивое ожидание ответа пугали ее, вызывали чувство, что она должна смириться с мыслью: только такая жизнь ей и предназначена, жизнь вдали от родины. Когда они молча дошли до дома миссис Кео, Эйлиш почти сухо поблагодарила Тони за приятный вечер и, стараясь не встретиться с ним глазами, пожелала спокойной ночи и укрылась в своей комнате.

Она понимала, что поступила неправильно, что Тони будет мучиться до четверга. Может быть, он придет повидаться с ней в субботу, думала она, однако Тони не пришел. Придумать причину, чтобы объяснить свое желание встречаться с ним пореже, Эйлиш не удалось. Можно, конечно, сказать, что ей не нравятся разговоры о детях, ведь они с Тони так мало знают друг друга. Но тогда он, наверное, спросит, насколько серьезно она к нему относится, и придется что-то отвечать, произносить какие-то слова. И если эти слова не покажутся ему достаточно утешительными, она может его потерять. Тони не из тех, кому нравится возиться с подружкой, не уверенной, по душе ли он ей. Уж настолько-то она его знала.

В четверг, выйдя из аудитории и начав спускаться по лестнице, Эйлиш заметила Тони еще до того, как он увидел ее, – студентов вокруг него толклось много. Она на секунду остановилась, сообразив, что еще не придумала, какие ему сказать слова. А затем осторожно вернулась на верхнюю площадку лестницы и обнаружила, что может наблюдать за ним оттуда. Если ей удастся как следует рассмотреть его, думала Эйлиш, увидеть, каков он, когда не пытается развеселить ее или произвести на нее впечатление, глядишь, что-то и придет к ней, какое-то новое понимание или способность принять решение.

Она отыскала удобный наблюдательный пункт, где Тони мог увидеть ее, только взглянув вверх и налево. Вряд ли он станет смотреть в эту сторону, слишком уж занимают его студенты, которые спускаются в вестибюль и выходят на улицу. Приглядевшись, она отметила, что Тони не улыбается, но тем не менее чувствует себя совершенно непринужденно и полон любопытства. В нем ощущалась какая-то беспомощность; его готовность к счастью, его пылкость делали Тони странно уязвимым. Эйлиш разглядывала его, и в сознании возникло слово «упоенный». Тони был упоен происходящим, упоен ею и хотел только одного: чтобы она ясно поняла это. И все-таки его упоенность сопровождалась некой тенью, и Эйлиш, наблюдая за ним, задумалась: а что, если она с ее неуверенностью, с ее отчуждением и сама есть лишь тень, и ничего больше? Ей пришло в голову, что Тони именно таков, каким она его видит, и никакой другой стороны у него нет. Внезапно она задрожала от страха и быстро, как только могла, пошла вниз.

По пути к трамваю Тони рассказывал о своей работе, о двух сестрах-еврейках, которые, когда он восстановил для них подачу горячей воды, пожелали покормить его, заранее наготовив неимоверную кучу снеди, даром что времени было всего-то три часа дня. Он даже акцент их изобразил. Слушая его, говорившего так, словно ничего между ними в прошлую пятницу не произошло, Эйлиш понимала, что этот быстрый веселый говор, эти сменяющие одна другую истории необычны для вечера четверга, так Тони пытается показать, что никаких неладов между ними не было и нет.

Когда они подошли к ее улице, Эйлиш остановилась и повернулась к нему:

– Мне нужно сказать тебе кое-что.

– Я знаю.

– Помнишь, ты говорил, что любишь меня?

Он кивнул. Лицо его стало печальным.

– Ну так вот, я правда не знала, что тебе ответить. Может быть, нужно было сказать, что я думаю о тебе, мне нравится встречаться с тобой, ты мне небезразличен и, возможно, я тоже тебя люблю. И в следующий раз, если ты скажешь, что любишь меня, я…

Она примолкла.

– Да?

– Я отвечу, что тоже люблю тебя.

– Ты в этом уверена?

– Да.

– Ни хрена себе! Прости мне такие слова, но я думал, ты объявишь, что не желаешь меня больше видеть.

Эйлиш стояла и смотрела на него. И дрожала.

– Знаешь, судя по твоему виду, ты вовсе так не думаешь, – сказал Тони.

– Думаю.

– Ладно, а почему же ты не улыбаешься?

Она помолчала, потом улыбнулась, слабо.

– Можно я пойду домой?

– Нет. Я хочу немного попрыгать, вверх-вниз. Разрешаешь?

– Только тихо, – сказала она и засмеялась.

Тони взвился в воздух, размахивая руками.

– Давай говорить напрямую, – подступив к ней, сказал он. – Ты любишь меня?

– Люблю. Но не спрашивай больше ни о чем и не рассказывай, как тебе хочется иметь детей, которые болеют за «Доджерсов».

– Что? Ты хочешь вырастить болельщиков «Янки»? Или «Гигантов»? – Он шутил.

– Тони.

– Что?

– Не торопи меня.

Он поцеловал ее, прошептал о любви, а когда они дошли до дома миссис Кео, стал целовать снова, и в конце концов Эйлиш пришлось приказать ему остановиться, пока они не собрали толпу зевак. Следующий вечер она собиралась посвятить занятиям, а танцы пропустить, но согласилась встретиться с Тони и прогуляться немного вокруг квартала.

Экзамены оказались не такими сложными, как она опасалась, даже письменная работа по правоведению свелась к ответам на простые вопросы, которые требовали лишь самых элементарных знаний. Когда экзамены закончились, Эйлиш испытала облегчение, понимая, впрочем, что теперь Тони примется строить планы, и ей уже не отпереться. Первым делом он назначил день визита Эйлиш в дом его родителей, на обед. Этот визит беспокоил ее, поскольку она не сомневалась, что Тони успел наговорить о ней слишком много; к тому же Эйлиш понимала, что будет представлена не просто как подружка.

В назначенный вечер он зашел за ней в настроении самом благостном. Было еще светло, воздух оставался теплым, детишки играли на улицах, взрослые сидели на крылечках. Зимой представить себе такую картину было невозможно, и Эйлиш чувствовала себя легко и счастливо.

– Я должен предупредить тебя кое о чем, – сказал Тони. – У меня есть младший брат, Фрэнк. Ему восемь лет, хоть он и притворяется восемнадцатилетним. Хороший малый, но, познакомившись с моей подругой, он обязательно выложит все, что у него есть за душой. Болтун каких мало. Я попытался дать ему денег, чтобы он ушел играть в мяч с друзьями, и отец ему пригрозил, но он твердит, что никто из нас его не остановит. Однако он понравится тебе – после того, как облегчит душу.

– И что же он скажет?

– lope в том, что мы этого не знаем. Он может сказать все что угодно.

– Звучит заманчиво, – сказала Эйлиш.

– О да. И еще одно…

– Не надо, не говори. У тебя есть старенькая бабушка, она все время сидит в углу, но поговорить тоже любит.

– Нет, бабушка живет в Италии. Дело в том, что все они итальянцы и выглядят, как положено итальянцам. Все смуглые – кроме меня.

– А ты почему другой?

– Я похож на маминого отца, так, во всяком случае, говорят, я его никогда не видел, и мой папа тоже, да и мама отца не помнит, он погиб на Первой мировой.

– И твой папа думает… – Эйлиш засмеялась.

– Он доводит этим маму до белого каления, но на самом деле ничего такого не думает, просто говорит иногда, если я сделаю что-нибудь странное, что, видать, я других кровей. Но это шутка.

Семья Тони жила на втором этаже трехэтажного дома. Эйлиш удивила моложавость его родителей. Увидев троих братьев, Эйлиш поняла, о чем он говорил, – каждый был черноволос, с темнокарими глазами. Двое старших были намного выше Тони. Фрэнк представился как самый младший. И у него, подумала Эйлиш, поразительно темные волосы и глаза. Двух других звали Лоренсом и Морисом.

Она мгновенно уяснила, что не следует отпускать никаких замечаний относительно несходства Тони с остальным семейством, – наверняка у каждого, кто попадал в эту квартиру и впервые видел их вместе, уже нашлось что сказать на сей счет. И притворилась ничего не заметившей. Поначалу Эйлиш полагала, что кухня – это просто первая комната, в которую ее привели, а за нею находятся гостиная и столовая, но постепенно поняла, что одна дверь ведет отсюда в спальню братьев и еще одна в ванную. Других комнат в квартире не имелось. Небольшой стол на кухне был накрыт на семерых. Эйлиш думала, что за спальней мальчиков есть еще вторая, родительская, однако Фрэнк, едва открыв рот, мигом доложил ей, что родители проводят каждую ночь на кровати в углу кухни, и показал эту кровать, поставленную на бок, прислоненную к стене и благопристойно прикрытую.

– Фрэнк, если не замолкнешь, останешься голодным, – сказал Тони.

Пахло едой, пряностями. Двое средних братьев изучали Эйлиш – исподволь, молча, неловко. Оба, подумала она, похожи на кинозвезд.

– Мы не любим ирландцев, – вдруг объявил Фрэнк.

Мать повернулась от плиты:

– Фрэнк!

– Так не любим же, мам. Если начистоту говорить. Целая банда их напала на Маурицио, избила так, что пришлось швы накладывать. А все фараоны тоже ирландцы и делать ничего не стали.

– Закрой рот, Франческо, – сказала мать.

– Вот сами у него спросите. – И Фрэнк указал на Мориса.

– Там не одни ирландцы были, – сказал Морис.

– Ну да, все рыжие и с большими ногами, – возразил Фрэнк.

– Не слушайте его, – сказал Морис. – Не все, только некоторые.

Отец Фрэнка вывел его в прихожую, а когда они вернулись, Фрэнк оказался, к радости его братьев, должным образом вразумленным.

Он уселся напротив Эйлиш и молчал, пока по столу расставлялась еда, а по бокалам разливалось вино. Эйлиш почувствовала жалость к нему, она только теперь заметила, как сильно он похож на Тони. В прошлый уик-энд Эйлиш получила от Дианы инструкции касательно правильного поедания спагетти с помощью одной только вилки, однако то, что она теперь получила, оказалось не столь тонким и скользким, как спагетти, что приготовила для нее Диана. Соус был таким же красным, но ничего подобного она еще не пробовала. Почти сладкий, думала Эйлиш. Пробуя его, она всякий раз задерживала соус во рту, пытаясь понять, из чего он состоит. А еще ей хотелось понять, трудно ли им, столь привычным к спагетти, не замечать ее стараний обойтись, подобно им, одной вилкой и не отпускать на ее счет замечаний.

Мать Тони, в говоре которой проступал время от времени сильный итальянский акцент, расспрашивала Эйлиш об экзаменах, о том, собирается ли она провести в колледже еще один год. Эйлиш объяснила, что обучение там двухгодичное, что, закончив колледж, она сможет стать бухгалтером, оставить работу продавщицы. Пока женщины беседовали об этом, все прочие молчали, глядя в тарелки. Эйлиш попыталась поймать взгляд Фрэнка, улыбнуться ему, однако он не дал ей такой возможности. Она посмотрела на Тони – он тоже склонялся над едой. И Эйлиш вдруг захотелось выскочить из этой комнаты, сбежать по лестнице, домчаться до подземки, влететь в свою комнату и отгородиться от всего мира.

Главным блюдом оказался плоский кусок жареного мяса, покрытого тонким слоем теста. Попробовав, Эйлиш поняла, что к тесту примешаны сыр и ветчина. Определить, что это за мясо, ей не удалось, а само тесто было хрустким и полным вкусовых оттенков, понять происхождение которых ей опять-таки не удалось. Гарнир из овощей либо картошки отсутствовал, но, поскольку Диана успела объяснить ей, что у итальянцев так принято, Эйлиш не удивилась. Она начала нахваливать еду, говорить, как все вкусно, стараясь дать понять, что и необычно тоже, но тут раздался стук в дверь. Отец Тони ушел, а вернулся, покачивая головой и посмеиваясь:

– Ты нужен, Антонио. В восемнадцатом номере сток забился.

– Так ведь обеденное же время, пап, – возразил Тони.

– Это миссис Бруно. Она нам нравится, – сказал отец.

– Только не мне, – подал голос Фрэнк.

– Закрой рот, Франческо, – приказал отец.

Тони встал, отодвинув свой стул от стола.

– Возьми комбинезон и инструменты, – сказала мать. Слова эти она произнесла словно бы через силу.

– Я ненадолго, – пообещал Эйлиш Тони, – и если он хоть что-нибудь скажет, доложишь потом мне. – Он указал на Фрэнка, и тот засмеялся.

– Тони – водопроводчик, всю нашу улицу обслуживает, – сказал Морис и объяснил, что, поскольку сам он автомеханик, вся улица обращается к нему, когда здешним легковушкам, грузовикам или мотоциклам требуется починка, Лоренс же вскоре получит диплом плотника и столяра, поэтому его зовут к себе те, у кого ломаются стулья или столы.

– А вот Фрэнки – мозги нашей семьи. Собирается в колледж поступить.

– Когда научится рот закрытым держать, – заметил Лоренс.

– Те ирландцы, что избили Маурицио, – сообщил Фрэнк с таким видом, точно ничего этого он не слышал, – они теперь на Лонг-Айленд перебрались.

– Рада об этом узнать, – сказала Эйлиш.

– Дома там большие, у каждого отдельная комната, человеку не приходится спать вповалку с братьями.

– Вам это не нравится? – спросила Эйлиш.

– Нет, – ответил он. – Ну, может быть, только иногда.

Эйлиш заметила, что, когда он говорил, все смотрели на него, и у нее возникло впечатление, будто у каждого на уме то же, что у нее: Фрэнк – самый красивый юноша, какого она видела в жизни. Пока не было Тони, ей пришлось делать над собой усилия, чтобы не посматривать на Фрэнка слишком уж часто.

К десерту решено было приступить, не дожидаясь Тони. Похоже на кекс, подумала Эйлиш, наполненный кремом и вымоченный в каком-то вине. И, глядя, как отец Тони отвинчивает крышку кофеварки, наливает в нее воду и насыпает несколько ложек кофе, поняла – ей будет что рассказать своим соседкам. Кофейные чашки были крошечными, кофе густым и горьким, хоть она и высыпала в него чайную, с верхом, ложку сахара. Кофе ей не понравился, однако она постаралась выпить его, тем более что все остальные ничего особенного в нем, похоже, не усматривали.

Разговор постепенно оживлялся, и все же Эйлиш ощущала себя словно выставленной в витрине, а любое ее слово встречалось с особым вниманием. Отвечая на вопрос о родном доме, она постаралась рассказать как можно меньше, а потом испугалась – вдруг они подумают, что у нее имеются какие-то тайны. Говоря, она замечала, что Фрэнк пристально смотрит на нее, впитывая каждое слово так, точно его совершенно необходимо запомнить навеки. С едой было покончено, а Тони так и не вернулся. Лоренс и Морис сказали, что надо бы им пойти и вырвать его из когтей миссис Бруно и ее дочери. Эйлиш предложила родителям Тони помочь убрать со стола, но получила отказ, оба выглядели смущенными долгим отсутствием сына.

– Я думала, он за секунду справится, – сказала мать. – Должно быть, там что-то серьезное случилось. А людям же не откажешь.

Когда родители отошли от стола, Фрэнк подал Эйлиш знак склониться поближе и прошептал:

– Он уже возил вас на Кони-Айленд?

– Нет, – тоже шепотом ответила она.

– Он отвез туда свою прежнюю девушку, они катались на колесе обозрения, и ее вырвало хотдогами – все платье заляпала. Она обвинила в этом его и перестала с ним встречаться. Он потом целый месяц молчал.

– Неужели?

– Франческо, иди отсюда, – велел отец. – Займись уроками. Что он вам наговорил?

– Рассказывал, как хорошо летом на Кони-Айленде, – ответила Эйлиш.

– Тут он прав. Там хорошо. Тони вас туда еще не возил?

– Нет.

– Надеюсь, свозит. Вам понравится.

И по лицу его скользнула легкая улыбка.

Фрэнк смотрел на нее с удивлением, бедняга ожидал, подумала Эйлиш, что она перескажет его слова. Когда отец отвернулся, она состроила Фрэнку гримаску, и тот удивился еще пуще, но затем ответил своей и покинул кухню, как раз когда вошли Тони с братьями. Тони уронил на пол сумку с инструментами и поднял вверх перемазанные руки.

– Я святой, – сказал он и улыбнулся.

Когда Эйлиш сообщила мисс Фортини, что Тони собирается свозить ее в одно из воскресений на пляж Кони-Айленда, благо погода установилась приятнейшая, мисс Фортини встревожилась.

– По-моему, вы не очень-то следили за фигурой, – сказала она.

– Да, я знаю, – ответила Эйлиш. – И купальника у меня нет.

– Итальянцы! – фыркнула мисс Фортини. – Зимой им все безразлично, но летом, на пляже, они обязаны выглядеть наилучшим образом. Мой поклонник отправлялся туда лишь после того, как покрывался загаром.

Мисс Фортини сказала, что у нее есть подруга, которая работает в другом магазине, и там продают купальники намного лучше тех, что предлагает «Барточчис». Она возьмет у подруги несколько – на пробу, чтобы Эйлиш смогла примерить их, а тем временем, посоветовала она, Эйлиш следует заняться своей фигурой. Эйлиш попыталась сказать, что, по ее мнению, Тони не очень волнует загар или то, как она будет смотреться на пляже, но мисс Фортини перебила ее, заявив, что каждого итальянца волнует впечатление, которое производит на пляже его девушка, – каким бы совершенством она ни была во всех остальных отношениях.

– В Ирландии к девушкам никто не присматривается, – сказала Эйлиш. – Это считается дурным тоном.

– А в Италии дурной тон – не присматриваться.

На той же неделе, несколько позже, мисс Фортини подошла утром к Эйлиш и сказала, что купальники доставят после полудня, а в конце рабочего дня, когда магазин закроется, Эйлиш сможет примерить их в раздевалке. День в магазине выдался хлопотливый, и Эйлиш почти забыла о примерке, вспомнив о ней, лишь когда увидела перед собой мисс Фортини с пакетом в руке. Они подождали, пока все уйдут, после чего мисс Фортини сказала охраннику, что ненадолго задержится здесь с Эйлиш и сама выключит свет, когда они будут покидать магазин через боковую дверь.

Первый купальник был черным и вполне подходил Эйлиш по размеру. Она отдернула занавеску кабинки для переодевания, чтобы показаться мисс Фортини. Ту купальник, похоже, чем-то не устроил, она тщательно осмотрела его, поднеся ладонь ко рту, словно это помогало ей сосредоточиться и подчеркивало чрезвычайную важность правильного выбора. Затем обогнула Эйлиш, чтобы посмотреть на купальник сзади, придвинулась к ней поближе, сунула пальцы под крепкую резинку, которая удерживала трусики на бедрах. Чуть оттянула ее, а затем дважды пришлепнула Эйлиш по ягодице, немного задержав на ней ладонь во второй раз.

– Да, над фигурой вам придется поработать, – сказала она и, подойдя к пакету, достала второй купальник, на сей раз зеленый. – По-моему, черный покажется слишком строгим, – сказала она. – Хотя, не будь ваша кожа так бела, он мог бы и подойти. Примерьте этот.

Эйлиш задернула занавеску и облачилась в зеленый купальник. Она слышала, как гудят над головой яркие лампы дневного света, в остальном же сознавала лишь безмолвие и пустоту магазина да резкость и пристальность взгляда мисс Фортини, перед которой предстала вновь. Мисс Фортини молча опустилась рядом с ней на колени, снова сунула пальцы под резинку.

– Вот тут надо побрить, – сказала она. – Иначе на пляже вам придется то и дело стягивать трусики вниз. Есть у вас хорошая бритва?

– Только для ног, – ответила Эйлиш.

– Ладно, я принесу вам такую, что сгодится и для этого места.

Не поднимаясь с колен, она развернула Эйлиш, и та увидела в зеркале себя и мисс Фортини за спиной, проводившую пальцами под резинкой, не спуская глаз с того, что оказалось прямо перед ней. Она отлично знает, подумала Эйлиш, что видна в зеркале, и покраснела, когда мисс Фортини встала и развернула ее лицом к себе.

– Мне кажется, бретельки у этого нехороши, – сказала мисс Фортини и попросила Эйлиш подсунуть под них руки и сбросить их с плеч. Эйлиш послушалась, и чашечки купальника тут же сползли вниз, обнажив грудь – на миг, пока она не поймала их и не вернула на место.

– Значит, и этот не годится? – спросила она.

– Нет, попробуйте другие, – ответила мисс Фортини. – Идите сюда, возьмите вот этот.

По-видимому, она предлагала Эйлиш не отгораживаться занавеской, а примерять купальники у нее на глазах, прямо у стула, на котором лежал пакет.

– Давайте побыстрее, – попросила мисс Фортини.

Эйлиш сняла лифчик, прикрыла одной рукой грудь, наклонилась, стянула трусики, все время глядя на мисс Фортини, это позволяло ей не чувствовать себя совсем уж голой. Потом потянулась к пакету за купальником, однако мисс Фортини уже достала оттуда новый и держала его в руке.

– Может, я все же уйду за занавеску? – сказала Эйлиш. – Вдруг охранник заявится.

Она взяла пакет с купальниками, отнесла его в кабинку и задернула занавеску, сознавая, что мисс Фортини наблюдает за каждым ее движением. Оставалось надеяться, что все это быстро закончится, они выберут один из купальников, а насчет бритья мисс Фортини ничего больше говорить не станет.

Эйлиш стояла, опустив руки, а мисс Фортини рассуждала о цвете купальника, не слишком ли он ярок, о его покрое, чрезмерно, на ее взгляд, старомодном. И, снова зайдя за спину Эйлиш, тронула резинку на ее бедрах, провела снизу вверх по ягодице, похлопала по ней, задержала ладонь.

– Ну и последний, – сказала она, встав так, что занавеску Эйлиш задернуть не смогла.

Эйлиш как можно быстрее сняла купальник и, спеша надеть последний, запуталась, сунула ногу не в то отверстие трусиков. Чтобы поправить дело, ей пришлось нагнуться и использовать обе руки. Никто и никогда такой голой, как сейчас, Эйлиш еще не видел; она не знала, как смотрятся ее груди, обычен или нет размер ее сосков и темный цвет кожи вокруг них. Она то вспыхивала от смущения, то дрогла. И почувствовала облегчение, когда купальник был надет, а сама она выпрямилась перед мисс Фортини – для осмотра.

Большой разницы между купальниками Эйлиш не видела; она не выбрала бы черный и розовый, остальные же приходились ей впору, расцветки глаз ни в каком смысле не резали, и она с удовольствием приобрела бы любой из трех. Поэтому, когда мисс Фортини предложила перемерить их все снова, а там уж и принять окончательное решение, Эйлиш ответила отказом, заявив, что взяла бы любой, а какой – неважно. Мисс Фортини сказала, что утром отошлет их вместе с запиской работающей в соседнем магазине подруге, а в обеденный перерыв Эйлиш сможет сходить туда и купить тот, который придется ей по душе. Подруга постарается, прибавила мисс Фортини, сделать ей хорошую скидку. Когда Эйлиш оделась и была готова отправиться домой, мисс Фортини погасила еще горевший в магазине свет, и они боковой дверью вышли на улицу.

Эйлиш старалась есть поменьше, но это было трудно, поскольку засыпать на голодный желудок она не умела. Глядясь в зеркало ванной комнаты, она не находила себя толстушкой, а, примеряя еще раз выбранный купальник, тревожилась больше о том, что у нее слишком бледная кожа.

Как-то вечером, вернувшись с работы, она обнаружила на столике в кухне присланный по почте конверт – официальное письмо Бруклинского колледжа, извещающее, что она выдержала экзамены первого года обучения по всем предметам, а если ее интересуют точные оценки, пусть обратится в канцелярию колледжа. Они надеются, говорилось в письме, что Эйлиш вернется к ним на следующий учебный год, который начнется в сентябре. Дата крайнего срока регистрации указана.

Вечер стоял прекрасный. Она решила махнуть рукой на ужин и сходить в дом приходского собрания, показать письмо отцу Флуду. Оставив миссис Кео записку, Эйлиш вышла на улицу и вдруг заметила, как все вокруг красиво: листва деревьев, прохожие, играющие дети, свет в окнах зданий. Такое чувство никогда еще ее в Бруклине не посещало. Это письмо, сообразила Эйлиш, привело ее в приподнятое настроение, наделило новой свободой, которой она не ожидала. Она предвкушала, как покажет письмо отцу Флуду, если, конечно, тот окажется дома, а завтра, встретившись, как было условлено, с Тони, и ему, а после напишет, чтобы сообщить новость, домой. Через год она станет дипломированным бухгалтером и начнет искать работу получше. А тем временем наступит невыносимая жара, потом зной спадет, деревья сбросят листву, в Бруклин вернется зима. Но и та истает, обернувшись весной, затем – ранним летом с долгими солнечными вечерами после работы, и она, надеялась Эйлиш, снова получит от Бруклинского колледжа такое же письмо.

И во всех мечтаниях о том, как сложится год, Эйлиш воображала рядом с собой улыбающегося Тони, его внимание, веселые рассказы, объятия на уличных углах, сладкий запах дыхания при поцелуях, ладони на ее спине, его язык у нее во рту Все это у нее уже было, думала Эйлиш, а теперь есть и письмо – такого она, только-только приехав в Бруклин, и вообразить не могла. Ей пришлось убрать с лица улыбку, чтобы люди, мимо которых она проходила, не принимали ее за слабоумную.

Дверь открыл отец Флуд, со стопкой каких-то бумаг в руке. Он провел Эйлиш в парадную гостиную. Читая письмо, он принял озабоченный вид и, даже возвращая ей этот листок, сохранил серьезность.

– Вы чудо, – торжественно объявил он. – Вот и все, что я могу сказать.

Эйлиш улыбнулась.

– Большинство тех, кто приходит в этот дом без предварительной договоренности, нуждается или в помощи, или в решении какой-то проблемы, – продолжал отец Флуд. – А вы почти никогда не появляетесь без хорошей новости.

– Я скопила кое-какие деньги, – сказала Эйлиш, – и смогу оплатить второй год обучения сама, а когда найду работу, верну вам деньги за первый.

– За него заплатил один из моих прихожан, – ответил отец Флуд. – Ему хотелось сделать что-то для людей, и я уговорил его внести деньги за ваш первый год, а скоро напомню, что хорошо бы раскошелиться и на второй. Я объяснил ему, что дело это достойное, что он почувствует себя благородным человеком.

– Вы сказали ему, что деньги предназначены мне? – спросила она.

– Нет. В подробности я вдаваться не стал.

– Поблагодарите его от меня, ладно?

– Конечно. Как там Тони?

Вопрос удивил Эйлиш – отец Флуд задал его словно бы вскользь, совсем спокойно, явно считая Тони частью ее жизни, а не источником хлопот или кем-то нежелательным.

– Тони замечательный, – сказала она.

– Он уже пригласил вас на игру? – спросил священник.

– Нет, но все время грозится. Я спросила, участвует ли в соревнованиях команда Уэксфорда, однако он моей шутки не понял.

– Позвольте дать вам совет, Эйлиш, – сказал отец Флуд, открывая дверь, чтобы проводить ее в прихожую. – Никогда не шутите насчет игры.

– Вот и Тони сказал то же самое.

– Он человек серьезный.

Встретившись на следующий вечер с Тони, Эйлиш показала ему письмо, и он объявил, что в ближайшее воскресенье они отправятся на Кони-Айленд и там отпразднуют это событие.

– Шампанским? – спросила она.

– Морской водичкой, – ответил он. – А после шикарным обедом в «Натансе»[8].

Пляжное полотенце Эйлиш купила в «Барточчис», а шляпу от солнца взяла у Дианы, сказавшей, что та ей больше не нужна. За ужином Диана и Патти показали всем солнечные очки, которые приобрели для этого лета на променаде Атлантик-Сити.

– Я где-то читала, – сказала миссис Кео, – что такие очки могут испортить зрение.

– Ну и пусть, – ответила Диана. – По-моему, они роскошны.

– А я читала, – добавила Патти, – что если в этом году выйти на пляж без очков, то на тебя будут пальцем показывать.

Мисс Мак-Адам и Шейла Хеффернан примерили очки и, открыто проигнорировав Долорес, отдали их Эйлиш для следующей примерки.

– Что же, выглядят они шикарно, ничего не скажешь, – постановила миссис Кео.

– Могу уступить их вам, – сказала Эйлиш Диана. – Мне в воскресенье еще одни принесут.

– Правда? – спросила Эйлиш.

Услышав, что Эйлиш купила новый купальник, все пожелали увидеть его. Вернувшись с ним наверх, Эйлиш подчеркнуто протянула купальник Долорес, чтобы та посмотрела его первой.

– Вам повезло с фигурой, Эйлиш, – сказала миссис Кео, – в самый раз для него.

– А я вообще на солнце выходить не могу, – сообщила Долорес, – тут же вся красная делаюсь.

Патти с Дианой захихикали.

Тони, зайдя за ней воскресным утром и увидев очки, удивился.

– Придется тебя на поводке держать, – сказал он. – А то ведь каждому мужику на пляже захочется тебя умыкнуть.

Станция подземки была забита желавшими попасть на пляж людьми, которые закричали от ужаса, увидев, что первые два поезда проскочили мимо, не остановившись. Люди толкались, было душно. Когда поезд наконец пришел, стало ясно, что все в него не поместятся, тем не менее, толпа начала штурмовать вагоны, смеясь, крича, требуя от других потесниться, дать им место. Протиснувшись, Эйлиш и Тони, нагруженные свернутым пляжным зонтом и сумкой, обнаружили, что места в вагоне не осталось совсем. Она удивилась, когда Тони, держа ее за руку, начал расталкивать людей, пытаясь отвоевать, пока не закрылись двери, хоть какое-то пространство для них двоих.

– Долго ехать? – спросила Эйлиш.

– Час, может, дольше, это смотря сколько остановок будет. Ты не унывай, думай о больших волнах.

На пляже, до которого они в конце концов добрались, было почти так же тесно, как в поезде. Эйлиш отметила, что за всю поездку улыбка ни разу не сошла с лица Тони, хоть один из пассажиров, подзуживаемый женой, нарочно вдавливал его в дверь. Теперь же, озирая толпу на пляже, он, похоже, начинал думать, что места для новоприбывших здесь не найдется, что никакие удовольствия ему и Эйлиш не светят. Они прошлись по променаду, и Эйлиш поняла: им остается только одно – занять крошечный, еще пустующий участок песка и попробовать одним своим присутствием расширить его так, чтобы можно было распаковаться и лечь.

Диана и Патти предупредили ее, что в Италии не принято переодеваться на пляже. Итальянцы привезли с собой в Америку обычай надевать, отправляясь к морю, купальники под одежду, это позволяет им обходиться без свойственного ирландцам обыкновения переряжаться прямо у воды, каковое, сказала Диана, и неизящно, и унизительно – это еще самое малое. Эйлиш решила, что она, наверное, шутит, и обратилась с вопросом к мисс Фортини, и та сказала – все так и есть. Кроме того, мисс Фортини напомнила Эйлиш о необходимости сбросить вес и принесла на работу розового цвета бритву, сказав, что возвращать ее не обязательно. Несмотря на все свои приготовления, Эйлиш нервничала при мысли о том, что придется сбросить одежду и предстать перед Тони в купальнике, а от стараний сделать вид, будто ей все нипочем, только сильнее смущалась. Да еще и гадала, заметит ли Тони, что она сбрила волосы, и сокрушалась о том, какая она упитанная, толстоногая и толстозадая.

Тони мигом разделся до купальных трусов и порадовал Эйлиш тем, что пока она выбиралась из одежды, невозмутимо озирал пляжную толпу А как только Эйлиш осталась в одном купальнике, предложил окунуться. Он попросил сидевшее рядом семейство присмотреть за вещами и направился с Эйлиш к воде. Эйлиш рассмеялась, увидев, как Тони поеживается от холода, ей вода показалась теплой, не то что в Ирландском море. Она пошла на глубину, Тони старался не отставать.

Когда она поплыла, Тони остался беспомощно стоять по пояс в воде; Эйлиш поманила его за собой, крикнув: не валяй дурака, и услышала в ответ, что он не умеет плавать. Медленно подплывая к нему брассом, Эйлиш увидела, чем занимаются вокруг другие пары, и тут уяснила замысел Тони. Похоже, ему хотелось стоять с ней по шею в воде, обнявшись и позволяя волнам перекатываться через них. Когда она обвила Тони руками, он крепко прижал ее к себе, теперь уплыть от него стало непросто. Эйлиш ощутила напор затвердевшего пениса Тони, он улыбнулся шире обычного, положил ладони на ее зад, однако она вырвалась и отплыла от него. Не сказать ли ему, подумала Эйлиш, кто последним прикасался к моим ягодицам? При мысли о том, как Тони воспримет это известие, Эйлиш, плывшая, сильно работая руками, на спине, расхохоталась и понадеялась, что ее смех заставит Тони задуматься, стоит ли ему так уж распускать под водой руки.

День они провели, перемещаясь от своего пятачка на песке к океану и назад. Чтобы не обгореть, Эйлиш надела шляпу, а Тони воткнул в песок пляжный зонт; кроме того, он извлек из сумки приготовленную его матерью закуску и термос с ледяным лимонадом. Вступая в воду Эйлиш несколько раз уплывала от Тони и обнаружила, что волны здесь сильнее, чем дома, и разница была не в том, как они бьют о берег, а в том, как утягивают от него пловца. Она поняла, что в этом непривычном море следует быть осторожной, не заплывать слишком далеко, на большую глубину. Тони, по ее наблюдениям, океана побаивался, ему совсем не нравилось, когда Эйлиш уплывала. При каждом ее возвращении он заставлял Эйлиш повиснуть на его шее и приподнимал так, что она обнимала его ногами. После поцелуя он откидывал голову назад, чтобы вглядеться в ее лицо; возбуждения своего Тони, судя по всему, нисколько не стыдился, но даже гордился им. Улыбаясь ей, он походил на мальчишку, Эйлиш же ощущала огромную нежность к нему и, оказавшись в руках Тони, целовала его взасос. День понемногу гас. И вот уже в воде почти никого, кроме них, не осталось.

Пожаловавшись в магазине на жару, Эйлиш услышала, что это только начало. Впрочем, мисс Фортини сообщила, что мистер Барточчи собирается включить кондиционеры и тогда в магазине женщины станут спасаться от зноя. Задача Эйлиш, сказала мисс Фортини, – добиться, чтобы каждая из них что-нибудь да купила.

Вскоре Эйлиш уже с нетерпением ожидала начала рабочего дня, а просыпаясь ночью в поту, тосковала по кондиционерам «Барточчис». Вечерами миссис Кео выставляла перед домом стулья, все рассаживались по ним и обмахивались чем придется – жарко было даже в тени, а порою и после наступления темноты. Когда у Эйлиш случался короткий рабочий день, Тони тоже уходил с работы пораньше и они ехали на Кони-Айленд и возвращались поздно. Она несколько раз спрашивала, нельзя ли им прокатиться на колесе обозрения или каком-то другом аттракционе, но Тони отвечал отказом, всегда под новым предлогом. О том, что из-за колеса обозрения он расстался с прежней девушкой, Тони так ни словом и не обмолвился, а легкость и изобретательность, с которыми он уклонялся от аттракционов, милое двуличие, позволявшее ему не упоминать о прошлом, казались Эйлиш очаровательными. Ее почти радовало и существование у Тони секретов, и спокойствие, с каким он их скрывал.

Лето шло, и Тони все чаще заговаривал о бейсболе. Имена, которые он называл, – Джекки Робинсон, Пи Ви Риз, «Пастор» Роу – Эйлиш слышала и на работе, встречала в газетах. Даже миссис Кео говорила об этих игроках так, точно была с ними знакома. В прошлом году она ходила в гости к своей приятельнице мисс Сканлан, дабы посмотреть игру по телевизору, и, будучи, как уверяла всех миссис Кео, болельщицей «Доджерсов», намеревалась проделывать то же самое и нынче, если, конечно, мисс Сканлан, также ярая болельщица, ее примет.

Какое-то время Эйлиш чудилось, что все вокруг говорят исключительно о необходимости победы над «Гигантами». Тони с неподдельным воодушевлением сообщил ей, что добыл билеты на стадион «Эббетс Филд» не только для себя и Эйлиш, но и для всех своих братьев, это будет лучший день в их жизни, потому что они станут свидетелями возмездия за то, что Бобби Томсон сотворил с ними в прошлом году Гуляя с Тони по улицам, Эйлиш видела, что не только он изображает любимых игроков и чуть ли не в голос кричит о надеждах, которые на них возлагает.

Она попыталась рассказать ему о команде Уэксфорда по хёрлингу, о том, как ее побила команда Типперэри и как летними воскресеньями отец и братья сидели точно приклеенные перед старенькой радиолой в гостиной, даже если Уэксфорд в этот день не играл. А когда Тони принялся изображать комментаторов, описывая выдуманные им самим матчи, сказала, что ее брат Джек проделывал то же самое.

– Постой, – попросил Тони. – У вас в Ирландии играют в бейсбол?

– Нет, у нас в хёрлинг играют.

Судя по всему, его это удивило:

– Так бейсбола у вас нет? – Лицо его выражало разочарование, если не досаду.

Одним вечером в приходском зале оркестр, обычно исполнявший свинговые темы, заиграл мелодию, которую Тони явно узнал и едва с ума не сошел – как, впрочем, и многие вокруг.

– Это же песня про Джекки Робинсона! – заорал он и принялся размахивать воображаемой бейсбольной битой. – Это же «Видал, как Джекки врезал по мячу?».

Когда в Бруклинском колледже началась учеба, бейсбольная лихорадка усилилась. Эйлиш удивляло, что в прошлом году она ничего подобного не заметила, а ведь вокруг нее наверняка бушевали страсти столь же сильные. Она вернулась к привычной рутине: по четвергам встречалась после занятий с Тони, по пятницам ходила с ним в приходской зал, а по субботам – в кино, и Тони говорил только о том, каким идеальным станет этот год, если они с Эйлиш смогут быть вместе, и Лоренс, Морис и Фрэнки тоже будут с ними, а «Доджерсы» выиграют Мировую серию. К большому облегчению Эйлиш, о детях, будущих болельщиках «Доджерсов», он больше не упоминал.

Вместе с четверкой братьев она шла в толпе к «Эббетс Филду». Запас времени позволял им останавливаться и разговаривать с каждым, у кого имелись новости об игроках или мнение о том, как сложится игра; покупать хотдоги и содовую; медлить в толкучке у стадиона. Различия между братьями мало-помалу становились для Эйлиш все яснее. Морис то и дело улыбался, был покладист, с незнакомцами не заговаривал, а когда это проделывал кто-то из братьев, от беседы уклонялся. Тони и Фрэнк норовили держаться поближе друг к другу, и Фрэнк постоянно пытался выяснить мнение Тони по тому или иному предмету. Лоренс, похоже, разбирался в игре лучше всех и с легкостью оспаривал заявления Тони. Эйлиш посмеивалась, наблюдая, как Фрэнк переводит взгляд с Тони на Лоренса, спорящих о достоинствах «Эббетс Филда». Лоренс настаивал на том, что стадион слишком мал, старомоден и его следует снести; Тони отвечал, что его никогда не снесут. Глаза Фрэнка перебегали с одного брата на другого, походило на то, что он совершенно сбит с толку. Морис в их споры не вмешивался, но подгонял братьев к стадиону, говоря, что они едва ползут.

Отыскав свои места, братья усадили Эйлиш между Тони и Морисом, Лоренс сел слева от Тони, а Фрэнк – справа от Мориса.

– Мама велела не сажать вас с краю, – объяснил Фрэнк.

Хотя и Тони, и девушки из дома миссис Кео объясняли ей правила игры, похожей, заключила Эйлиш, на английскую лапту, в которую она играла дома с братьями и их друзьями, никаких определенных ожиданий ей это не внушило. Лапта, думала Эйлиш, игра хорошая, однако она никогда не вызывала в людях такого волнения, как хёрлинг или футбол. Прошлым вечером мисс Мак-Адам уверяла, что бейсбол – лучшая игра в мире, но остальные считали бейсбол слишком медленным, перегруженным паузами. Диана и Патти сошлись на том, что лучшее в бейсболе – это возможность сходить за хотдогами, содовой и пивом, а вернувшись, узнать, что ничего важного за время твоего отсутствия не случилось, пусть все и заходились в крике.

– В последний раз победу у нас украли, вот и все, что я могу сказать, – заявила миссис Кео. – Очень было обидно.

До матча оставалось полчаса, однако все вокруг вели себя так, точно он начнется вот-вот. Тони, как обнаружила Эйлиш, начисто забыл про нее. Обычно он был внимателен, улыбался, задавал вопросы, слушал ее, что-то рассказывал, теперь же его переполняло возбуждение, и роль заботливого, отзывчивого друга была ему не по силам. Он разговаривал с людьми, сидящими за ним, передавая услышанное Фрэнку, склоняясь к нему через Эйлиш, начисто ее игнорируя. Сидеть спокойно он не мог – вскакивал, садился снова, выкручивал шею, стараясь увидеть происходящее за его спиной. Между тем разжившийся программкой Морис сосредоточенно читал, время от времени делясь крупицами почерпнутой информации с Эйлиш и братьями. И выглядел встревоженным.

– Если мы проиграем, Тони с ума сойдет, – сказал он Эйлиш. – А если выиграем, сойдет тем более. И Фрэнки заодно с ним.

– Так что же лучше, – спросила она, – победа или поражение?

– Победа, – ответил Морис.

Тони с Фрэнком пошли за новыми хотдогами, пивом и содовой.

– Поберегите наши места, – попросил Тони и усмехнулся.

– Да, поберегите наши места, – повторил Фрэнк.

Когда игроки высыпали наконец на поле, все четверо братьев вскочили и принялись выкликать их имена, однако довольно скоро произошло нечто, не понравившееся Тони, и он, приуныв, сел снова. И на миг взял Эйлиш за руку.

– Все против нас, – пожаловался он.

Впрочем, едва лишь игра началась, Тони ударился в стремительный комментарий, достигавший апогея всякий раз, как что-нибудь происходило. Временами, когда Тони затихал, эстафетную палочку подхватывал Фрэнк, указывая братьям на что-либо, однако его немедленно останавливал Морис, наблюдавший за игрой с неторопливым, сосредоточенным вниманием и почти ничего не говоривший. Тем не менее Эйлиш чувствовала, что он поглощен и взволнован игрой еще и посильнее Тони, несмотря на все крики, восклицания, посулы и уханье последнего.

Эйлиш же следить за ней попросту не могла – не понимала, как набираются очки и чем хороший удар отличен от плохого. Да и разобраться, кто из игроков есть кто, не могла тоже. Игра шла медленно, как и предсказывали Диана с Патти. Эйлиш знала, однако, что отлучаться в дамскую комнату не следует, поскольку в тот самый миг, когда она объявит об уходе, может случиться что-то, чего, по мнению братьев, упускать ну никак нельзя.

И пока Эйлиш сидела, наблюдая за игрой, пытаясь разобраться в запутанных ритуалах, ее вдруг поразила мысль, что Тони – несмотря на всю его суетливость, выкрики, которыми он пытался привлечь внимание Фрэнка к чему-то важному, восторженные вопли, сменявшие приступы горестного отчаяния, – ни единого раза не вызвал у нее раздражения. Мысль была странная, и Эйлиш принялась то краешком глаза, то в открытую наблюдать за ним, отмечая, как он забавен, как полон жизни, как изящен, как быстро все схватывает. И начала понимать также, какое удовольствие он получает, – даже больше, чем братья, и с большими, чем у них, откровенностью, юмором и заразительной легкостью. Эйлиш не возражала против его невнимания к себе, на самом деле она наслаждалась им – как и тем, что Тони предоставил Морису объяснять ей происходящее на поле.

Тони был до того поглощен игрой, что у Эйлиш появился шанс поразмыслить о нем без спешки, порадоваться его близости, отметить, насколько он не похож на нее во всех отношениях. Ей подумалось, что Тони никогда не сможет увидеть ее так, как она сейчас видит его, и Эйлиш нашла в этой мысли бесконечное облегчение, прекрасное решение множества проблем. Волнение Тони, волнение толпы увлекло ее, и вскоре Эйлиш уже притворялась, что следит за ходом игры. Она так же кричала, подбадривая «Доджерсов», как все вокруг, и, поймав направление взгляда Тони, смотрела туда, куда он указывал, а когда команда, судя по всему, стала проигрывать, просто тихо сидела с ним рядом.

Наконец, по истечении почти двух часов, все встали. Эйлиш, Тони и Фрэнк договорились встретиться (после того как она заглянет в уборную) в очереди к ближайшему киоску, торговавшему хотдогами. Поскольку ее мучила жажда, Эйлиш, отыскав братьев почти у самого киоска, решила, что должна по возможности ничем не отличаться от них, и тоже взяла себе пива и постаралась покрыть хотдог горчицей и кетчупом такими же театральными взмахами, как Тони с Фрэнком. К моменту их возвращения на места игра уже возобновилась. Эйлиш спросила у Мориса: неужели прошел всего лишь первый тайм? – и услышала, что в бейсболе таймов нет, перерыв устраивают после седьмого иннинга, почти под конец игры, и это скорее короткая пауза, а называется она «стретчем». Тут Эйлиш пришло в голову, что Морис – единственный из четверых братьев, кто имеет некоторое представление о подлинной глубине ее невежества по части игры. Она сидела, думая об этом и улыбаясь самой себе, – странно, насколько ей было безразлично это, даже когда что-нибудь из происходившего на поле сбивало ее с толку. Она понимала только одно: по какой-то причине удача и успех в очередной раз медленно ускользают от «Бруклинских Доджерсов».

День благодарения Эйлиш провела с семейством Тони, и его мать решила, что она сможет прийти к ним и на Рождество, и почти обиделась, услышав отказ, – спросила, возможно, ей не по вкусу их еда? Эйлиш объяснила, что не хочет подводить отца Флуда и собирается в этом году тоже поработать в доме приходского собрания. Тони с матерью несколько раз говорили ей, что ее работу там способен выполнить и кто-то другой, однако Эйлиш осталась непреклонной. Она чувствовала себя слегка виноватой, слушая их слова о ее самоотверженном милосердии и зная, что долгий день у отца Флуда будет ей приятнее, чем предрождественский ужин в квартирке Тони и его семьи. Все они нравились ей, несходство четверых братьев представлялось интригующим, но по временам она ощущала, оставаясь одна после завтрака или ужина с ними, удовольствие большее, чем от сидения за их столом.

В послерождественские дни она виделась с Тони каждый вечер. В один из них он рассказал ей о плане, который сложился у него, Мориса и Лоренса, – они собирались купить по бросовой цене участок земли на Лонг-Айленде и застроить его. Это потребует времени, сказал Тони, года, возможно, а то и двух, потому что участок находится вдали от коммунальных сетей – это попросту кусок голой земли. Однако братья знали, что сети туда вскоре подтянутся. Пустая сейчас земля, сказал Тони, через несколько лет обзаведется асфальтированными дорогами, водопроводом и электричеством. Места на их участке хватит для пяти домов, с собственным садом каждый. Морис учится по вечерам на инженера-сметчика, а Тони с Лоренсом будут ведать сантехникой и плотницкими работами.

Первый дом, объяснил он, они построят для семьи – матери давно хочется обзавестись садом и настоящим собственным жильем. А после возведут еще три дома и продадут их. Правда, Лоренс с Морисом спросили у него, не хочет ли он получить в личное распоряжение пятый, и он ответил, что хочет, а теперь и сам спрашивает у нее, придется ли ей по душе жизнь на Лонг-Айленде? Там рядом океан, сказал Тони, и до железнодорожной станции рукой подать. Правда, ему не хочется везти ее туда сейчас, зимой, потому что земля там голая, вид унылый, просто заросшая кустарниками пустошь. Это будет их дом, сказал Тони, они смогут сами его спланировать.

Слушая Тони, Эйлиш пристально наблюдала за ним, поскольку понимала: так он просит ее выйти за него замуж, предполагая, впрочем, что они уже договорились, хоть и не на словах, пожениться. Сейчас он просто описывает в подробностях жизнь, которую может ей предложить. Закончил Тони сообщением о том, что собирается основать вместе с братьями компанию, которая будет строить дома. Они копят деньги, обсуждают планы, однако при их умениях и при наличии первого участка долго им ждать не придется, уже в скором времени все они заживут гораздо лучше. Эйлиш ничего ему не ответила. Предложение Тони, его практичность, серьезность и искренность едва не довели ее до слез. Она не хотела говорить ему, что должна все обдумать, поскольку понимала, как глупо это прозвучит. Она просто покивала, улыбнулась, взяла Тони за руки и притянула его к себе.

Эйлиш снова послала Роуз на адрес офиса письмо, рассказав в нем, как далеко зашли ее отношения с Тони; попыталась описать его, но это оказалось трудно, у нее получался портрет человека не то ребячливого, не то легкомысленного, не то попросту глупого. Тони никогда не сквернословит и дурных слов не произносит, написала Эйлиш, понимая, как важно для Роуз знать, что он не похож на молодых людей ее родного города, что здесь, в Америке, мир выглядит иначе и Тони ярко выделяется в нем, хоть и живет с семьей всего в двух комнатах, а на жизнь зарабатывает черным ручным трудом. Эйлиш несколько раз рвала написанное, поскольку выходило, что она пытается выгородить Тони, а ей хотелось рассказать, какой он замечательный, дать сестре понять: я остаюсь с ним вовсе не потому, что он – первый из встреченных мной мужчин.

А вот в письмах к матери Эйлиш о нем не упоминала и, даже рассказывая о Кони-Айленде и бейсбольном матче, писала, что была там с друзьями. Теперь она жалела, что не написала о Тони двух-трех слов еще полгода назад, тогда теперешний рассказ о нем не стал бы для матери большим сюрпризом. Эйлиш пробовала так или этак вставить его в одно из писем к ней, но всякий раз обнаруживала, что без подробного рассказа о Тони, о ее первой встрече с ним сделать это невозможно. И каждая такая попытка приводила к тому, что она откладывала все на потом.

Ответ Роуз на ее письмо оказался коротким. Эйлиш поняла, что сестра снова обращалась к отцу Флуду. Роуз написала, что Тони представляется ей очень симпатичным, но поскольку оба они еще молоды, то могут не спешить с какими-либо серьезными решениями, лучшая же новость состоит в том, что к лету Эйлиш станет настоящим бухгалтером и сможет приступить к поискам работы. Она представляет себе, писала Роуз, как Эйлиш не терпится покинуть магазин и найти место в офисе, оно не только принесет больше денег, но и ногам отдых даст.

С цветными покупательницами в «Барточчис» все уже свыклись, Эйлиш раз за разом переводили из одной секции торгового зала в другую. Мисс Фортини оповестила хозяев, что Эйлиш успешно сдала экзамены и доучивается последний год, и мисс Барточчи сказала: как только у них освободится место младшего бухгалтера, они рассмотрят кандидатуру Эйлиш, даже если она к тому времени еще не получит диплома.

Второй год обучения оказался легче первого, потому что Эйлиш больше не тревожила мысль об экзаменах. А прочитав и даже законспектировав руководства по праву, она теперь без труда понимала почти все, о чем рассказывал мистер Розенблюм. Однако лекций старалась не пропускать и встречалась с Тони только по четвергам, когда он провожал ее домой, по пятницам, когда они вместе ходили на танцы, и по субботам, когда Тони водил ее ужинать, а после в кино. Даже после того как на Бруклин снова навалилась зима, Эйлиш продолжали нравиться и комната ее, и распорядок жизни, весной же она вновь начала заниматься по ночам, когда возвращалась с лекций, и по субботам. Ей требовалась уверенность, что экзамены она сдаст.

Работа в торговом зале теперь превратилась в утомительную рутину, и нередко, особенно в первые дни недели, когда наплыв покупательниц был невелик, время шло невыносимо медленно. Однако мисс Фортини всегда оставалась настороже и, если какая-то из продавщиц позволяла себе несвоевременный перерыв, или опаздывала, или оказывалась не готовой обслужить очередную покупательницу, замечала это сразу Поэтому Эйлиш старалась следить и за своими манерами, и за покупательницами, которым могла потребоваться ее помощь. Она обнаружила, что если поглядывать на часы или просто думать о времени, то оно тянется медленнее, и научилась быть терпеливой, а покидая магазин, полностью выбрасывала работу из головы и наслаждалась свободой.

Как-то после полудня она увидела в магазине отца Флуда, но никакого значения тому не придала. Хоть он и не появлялся здесь с того дня, когда его вызвали хозяева магазина, однако приятельствовал с мистером Барточчи и мог прийти к нему по какому-то делу. Он заговорил с мисс Фортини, но все поглядывал в сторону Эйлиш, как будто собирался к ней подойти; впрочем, обсудив что-то, оба направились в сторону офиса. Эйлиш обслужила покупательницу, а затем, увидев, что кто-то оставил на прилавке несколько развернутых блузок, подошла, аккуратно сложила их стопкой и вернула на отведенное им место. Когда она обернулась к залу, в ее сторону шла мисс Фортини, и что-то в ее лице внушило Эйлиш желание уклониться от встречи, улизнуть, притворившись, будто ее не заметила.

– Вы не могли бы пройти со мной в офис? – сказала мисс Фортини.

Эйлиш прикинула, не допустила ли какую-либо оплошность, не дала ли кому-то повод пожаловаться на нее.

– А что такое? – спросила она.

– Здесь я не могу вам сказать, – ответила мисс Фортини. – Будет лучше, если вы пройдете со мной.

По тому, как мисс Фортини развернулась и быстро двинулась прочь, Эйлиш поняла, что и вправду натворила что-то, а обнаружилось это только теперь. И, когда они покинули торговый зал, остановилась:

– Простите, но вы должны сказать мне, в чем дело.

– Не могу, – повторила мисс Фортини.

– Хотя бы намекните.

– Это связано с вашей семьей.

– С кем-то или с чем-то?

– С кем-то.

Эйлиш тотчас подумала, что у мамы сердечный приступ, или она свалилась с лестницы, или кто-то из братьев попал в Бирмингеме в беду.

– Кто? – спросила она.

Мисс Фортини, не ответив, снова пошла по коридору, в конце которого открыла последнюю дверь. И отступила в сторону, пропуская Эйлиш. Посреди маленькой комнаты сидел на стуле отец Флуд. Он неуверенно встал, подал мисс Фортини знак, чтобы она оставила его и Эйлиш наедине.

– Эйлиш, – произнес он. – Эйлиш.

– Да. Что стряслось?

– Это касается Роуз.

– Что с ней?

– Этим утром ваша матушка нашла ее мертвой.

Эйлиш молчала.

– Должно быть, она умерла во сне, – сказал отец Флуд.

– Умерла во сне? – переспросила Эйлиш, мысленно перебирая последние известия из дома и пытаясь понять, не было ли в письмах намека на что-либо дурное.

– Да. Все случилось внезапно. Вчера она играла в гольф и прекрасно себя чувствовала. Она умерла во сне, Эйлиш.

– И мама нашла ее?

– Да.

– Остальные знают?

– Да, и уже плывут почтовым судном домой. Бдение у ее тела состоится этой ночью.

А Эйлиш думала о том, как бы сбежать в торговый зал и тем остановить происходящее или хотя бы удержать отца Флуда от рассказа о нем. И, когда он замолчал, едва не попросила его уйти и больше никогда ни с чем таким не приходить, но тут же поняла, до чего это будет глупо. Он уже здесь. Она услышала его рассказ. Время вспять не повернешь.

– Я договорился, что ваша матушка придет в Пасторский дом Эннискорти, и мы позвоним ей из моей пресвитерской.

– Вам позвонил кто-то из тамошних священников?

– Отец Куэйд.

– Они ничего не напутали? – спросила Эйлиш и сразу подняла ладонь, чтобы не дать ему ответить. – Я хотела спросить, все случилось сегодня?

– По ирландскому времени – нынешним утром.

– Поверить не могу. Ведь ничто не предвещало.

– Перед тем как прийти сюда, я побеседовал по телефону с Франко Барточчи, он сказал, чтобы я отвел вас домой, еще я поговорил с миссис Кео, и, если вы назовете мне адрес Тони, я дам знать и ему.

– Что же будет дальше? – спросила она.

– Похороны состоятся послезавтра.

Мягкость его голоса, осторожность, с которой он избегал смотреть ей в глаза, заставили Эйлиш расплакаться. А когда он достал из кармана большой чистый белый носовой платок, явно припасенный как раз для такого случая, рыдания ее стали почти истерическими и она оттолкнула руку священника.

– И зачем только я сюда приехала? – спросила Эйлиш, понимая, впрочем, что вряд ли он разберет хоть слово. И потому приняла платок, высморкалась и спросила снова: – И зачем только я сюда приехала?

– Роуз хотела для вас лучшей жизни, – ответил отец Флуд. – Она совершила доброе дело.

– А теперь я больше никогда ее не увижу.

– Она очень радовалась вашим успехам.

– Я никогда ее не увижу. Разве не так?

– Все это очень печально, Эйлиш. Но Роуз ныне в небесах. Вот о чем нам следует думать. Она смотрит на нас. Все мы должны молиться за души вашей матери и Роуз, и знаете, Эйлиш, нам нужно помнить, что пути Господни отличны от наших.

– Лучше бы я никогда сюда не приезжала.

Она снова заплакала, повторяя: «Лучше бы я сюда не приезжала».

– На улице меня ждет машина, мы можем поехать прямо в пресвитерскую. Я думаю, разговор с матерью поможет вам.

– Я не слышала ее голоса с тех пор, как уехала, – сказала Эйлиш. – Только письма получала. Ужасно, но это будет мой первый разговор с ней.

– Я понимаю вас, Эйлиш. Наверное, и она чувствует то же самое. Отец Куэйд обещал заехать за ней и привезти в Пасторский дом. Думаю, ваша матушка сильно потрясена.

– Что я ей скажу?

В начале разговора голос матери срывался, да и звучал так, будто она обращалась к самой себе, и Эйлиш пришлось прервать ее, сказать, что ничего не слышит.

– А теперь? – спросила мать.

– Да, мама, теперь гораздо лучше.

– Она как будто спит, такая же, как утром, – сказала мать. – Я пошла будить ее, но она так крепко спала, что я решила ее не трогать. Но, спустившись в кухню, подумала: неладно что-то. Так не похоже на нее. И посмотрела на кухонные часы, и сказала себе: дам ей еще десять минуточек, а после поднялась к ней, тронула ее, а она холодная, ну точно камень.

– О господи, какой ужас.

– Я прошептала ей на ухо молитву о прощении. И побежала к соседям.

В трубке наступила тишина, которую нарушало лишь легкое потрескивание.

– Она умерла ночью, во сне, – продолжила наконец мать. – Так сказал доктор Кадиган. Она ходила к нему и ничего никому не говорила, и обследование прошла, и тоже никому ни слова. Роуз знала, Эйли, знала, что это может случиться в любую минуту – из-за ее сердца. У нее было больное сердце, сказал доктор Кадиган, и сделать ничего было нельзя. Она никому не сказала, просто жила как обычно.

– Она знала, что у нее больное сердце?

– Так говорит доктор, но она решила по-прежнему играть в гольф, вести себя как раньше. Доктор сказал ей, чтобы она поменьше уставала, но, говорит, даже если бы Роуз его послушалась, это все равно могло произойти. Я не знаю, что и думать, Эйли. Наверное, она была очень храброй девочкой.

– И она никому не сказала?

– Никому, Эйли, ни одному человеку. А сейчас у нее такое спокойное лицо. Я заглянула к ней, перед тем как пойти сюда, и на секунду подумала, что она по-прежнему с нами, совсем ведь не изменилась. Но ее нет, Эйли. Роуз ушла от нас, а я никогда не думала, что это возможно.

– С тобой кто-то есть дома?

– Все наши соседи, твой дядя Майкл и все Дойлы, они приехали из Клонгала, все у нас. Когда умер твой отец, я сказала себе, что не должна горевать слишком сильно, ведь у меня есть и ты, и Роуз, и мальчики, а когда уехали мальчики, говорила то же самое, и когда уехала ты, у меня оставалась Роуз, а теперь никого, Эйли, совсем никого.

Эйлиш знала, если она попытается что-то ответить, мама все равно ничего не разберет, слишком сильно она плакала. И в трубке некоторое время слышались лишь всхлипы. Наконец мать снова заговорила:

– Завтра я попрощаюсь с ней от тебя. Так я решила. Попрощаюсь сама, а потом за тебя. Она теперь в небесах, вместе с отцом. Мы похороним ее рядом с ним. Я часто думала по ночам, как ему, наверное, одиноко в могиле, но теперь с ним будет Роуз. Они на небесах, оба.

– Да, мама.

– Не знаю, почему ее забрали туда такой молодой, вот и все, что я могу сказать.

– Как это ужасно, – ответила Эйлиш.

– Она была холодная, когда я коснулась ее этим утром, такая холодная.

– Наверное, она умерла в мире, – сказала Эйлиш.

– Лучше бы она сказала мне, поделилась своей бедой. Не хотела меня волновать. Так и отец Куэйд говорит, и другие. От меня, может, большой пользы и не было бы, но я хоть заботилась бы о ней. Не знаю, что думать.

Эйлиш услышала вздох в трубке.

– Ну ладно, пойду назад, почитаю молитвы, скажу ей, что разговаривала с тобой.

– Спасибо тебе за это.

– До свидания, Эйли.

– До свидания, мама, и мальчикам тоже о нашем разговоре скажи, ладно?

– Скажу. Они завтра утром приедут.

– До свидания, мама.

– До свидания, Эйли.

Положив трубку, Эйлиш зарыдала. Увидев в углу комнаты стул, села на него, попыталась сладить со слезами. Вошли отец Флуд и его экономка, принесли чай, однако остановить истерические рыдания Эйлиш все не удавалось.

– Простите, – попросила она.

– Ну что вы, – ответила экономка.

Когда Эйлиш успокоилась, отец Флуд отвез ее к миссис Кео. Тони уже ждал в гостиной. Эйлиш не знала, сколько времени он там провел, и смотрела на него и на миссис Кео, гадая, о чем они говорили, дожидаясь ее, обнаружила ли миссис Кео, что Тони итальянец, а не ирландец. Миссис Кео была добра и участлива, но возникало ощущение, будто и новость, и визитеры, и связанное со всем этим возбуждение приятно развеивали для ее домохозяйки скуку дня. Она суетливо сновала между гостиной и кухней, обращалась к Тони по имени, принесла для него и отца Флуда поднос с чаем и бутербродами.

– Бедная ваша матушка, больше мне нечего сказать, бедная ваша матушка, – повторяла она.

Эйлиш в кои-то веки не ощущала необходимости быть с миссис Кео учтивой. Каждый раз, как та заговаривала с ней, она отводила взгляд в сторону, ничего не отвечая. Что, впрочем, лишь обострило заботливость миссис Кео, она принялась наперебой предлагать Эйлиш что-нибудь – чашку чая, таблетку аспирина, стакан воды, уговаривала ее поесть. Эйлиш хотелось, чтобы Тони перестал уже принимать от миссис Кео бутерброды и кексы и благодарить ее за доброту. Хотелось, чтобы он ушел, а миссис Кео закрыла рот, чтобы отец Флуд ушел тоже, однако Эйлиш боялась остаться наедине со своей комнатой, с предстоящей ночью и молчала. И вскоре миссис Кео, Тони и отец Флуд уже разговаривали так, точно ее в гостиной не было, обсуждали перемены, которые произошли в Бруклине за последние несколько лет, делились мнениями о том, какие еще могут случиться. Впрочем, время от времени они все же прерывались и спрашивали у Эйлиш, не нуждается ли она в чем-нибудь.

– Она так потрясена, бедняжка, – говорила миссис Кео.

Эйлиш отвечала, что ей ничего не нужно, и закрывала глаза, и разговор возобновлялся, и миссис Кео спрашивала у собеседников, стоит ли ей купить телевизор, чтобы ее жилицам было чем занять вечера. По ее словам, она боялась, что телевизор может никому не понравиться, – и куда она тогда его денет? И Тони, и отец Флуд советовали купить, но миссис Кео считала, что никто ведь не гарантирует выпуск все новых и новых программ, потому рисковать ей не хочется.

– Вот когда все заведут телевизоры, тогда и я заведу, – заявила она.

В конце концов они исчерпали темы для разговора и условились, что завтра в десять утра отец Флуд отслужит мессу за упокой души Роуз, а миссис Кео придет на службу в церковь и Тони с матерью тоже. Ну и обычные прихожане соберутся, сказал отец Флуд, и он оповестит их перед мессой, что служит ее в память замечательной женщины, а перед причащением скажет о Роуз несколько слов и попросит всех помолиться за нее. Он предложил Тони подвезти его до дома и тактично остался ждать с миссис Кео в гостиной, когда тот попрощается в прихожей с Эйлиш.

– Прости, что я молчала, – сказала она.

– Я думал о тебе, – ответил Тони. – Представлял, что умер кто-то из моих братьев. Может быть, это звучит эгоистично, но я пытался вообразить твои чувства.

– Я все думаю о ее смерти, – ответила Эйлиш, – и не могу этого вынести, потом на минуту забываю про нее, а когда вспоминаю, чувствую себя так, словно впервые услышала. Никак не могу избавиться от этих мыслей.

– Мне хотелось бы остаться с тобой, – сказал Тони.

– Мы увидимся утром, ты только скажи матери, чтобы она не приходила, если это ее затруднит.

– Она придет. Какие уж теперь затруднения, – ответил он.

Утром Эйлиш подивилась тому, что спала она крепко, а проснулась с мгновенным осознанием, что пойдет не на работу, а на поминальную мессу Сестра, знала она, все еще лежит в доме на Фрайэри-стрит, в кафедральный собор ее перенесут позже, вечером, а похоронят после утренней мессы. Пока они с миссис Кео собирались в приходскую церковь, все представлялось простым, понятным и почти неизбежным. Но, идя по знакомой улице, глядя на чужих людей, Эйлиш говорила себе, что умереть мог и кто-то из них, а не Роуз, и сейчас стояло бы еще одно весеннее утро с намеком на тепло в воздухе, и она шла бы, как обычно, на работу.

Представить себе Роуз умирающей во сне она не могла. Открыла ли сестра глаза хотя бы на миг? Или просто лежала, спокойно дыша, и вдруг, как будто это было в порядке вещей, ее сердце остановилось, а с ним и дыхание? Как такое могло случиться? Кричала ли она ночью, оставшись не услышанной, или бормотала что-то, или шептала? Чувствовала ли что-нибудь накануне вечером? Ощущала, что на исходе последний день ее жизни на этом свете?

У себя в комнате Эйлиш просмотрела стопку писем Роуз, пытаясь угадать, между какими двумя сестра узнала, что больна. Или она знала о своей болезни еще до отъезда Эйлиш? Тогда это меняло для Эйлиш всю ее жизнь в Бруклине – все пережитое здесь становилось таким незначительным. Она вглядывалась в почерк сестры, разборчивый и ровный, говоривший о самообладании и уверенности в себе, и размышляла, случалось ли, что, написав какие-то из этих слов, Роуз отрывала взгляд от письма и вздыхала, а затем, сделав усилие, собиралась с мыслями и продолжала писать, ни на единый миг не умеряя решимость не разделять ни с кем свое знание – кроме врача.

Она представляла себе, как Роуз лежит сейчас в темных одеждах смерти посреди мерцающих на столе свечей. Потом гроб закрывают, в прихожей и на улице стоят люди со скорбными лицами, там и ее братья в темных костюмах и галстуках – тех, что и на похоронах отца. И все утро, во время мессы и после, в доме отца Флуда, Эйлиш перебирала одно за другим мгновения смерти Роуз и ее переселения на кладбище.

Обитательницы дома миссис Кео почти испугались, когда Эйлиш сказала, что хочет пойти после полудня на работу. Она видела, как миссис Кео шепталась об этом с отцом Флудом. Тони спросил, уверена ли она в своем решении, и, после того как Эйлиш настояла, сказал, что проводит ее до «Барточчис», а затем подождет у миссис Кео. Миссис Кео пригласила Тони и отца Флуда на ужин, который начнется с молитвы за упокоение души Роуз.

Эйлиш отправилась в магазин и на следующий день, решив посетить также занятия в колледже. В кино или на танцы они пойти не могли, поэтому Тони повел ее в ближайшую закусочную, сказав, что если она не пожелает разговаривать или заплачет, он не против.

– Я так хочу, чтобы ничего этого не было, – прибавил он. – Все время хочу.

– Я тоже, – ответила Эйлиш. – Хоть бы она открылась кому-то из нас. А еще лучше, чтобы ничего не случилось и она была сейчас дома. Жаль, что у меня нет ее фотографии, ты бы увидел, какой она была красавицей.

– Ты и сама красавица, – сказал Тони.

– Роуз была самой красивой, все так говорили, и я не могу избавиться от мысли о том, где она теперь. Мне нужно перестать думать о ее смерти, о гробе, обо всем этом и, может быть, начать молиться, но это так трудно.

– Хочешь, я помогу тебе? – спросил он.

Погода налаживалась, но для Эйлиш мир будто лишился красок. В торговом зале она тщательно следила за собой и гордилась тем, что ни разу не сорвалась, не кинулась вдруг в дамскую комнату, чтобы поплакать. Мисс Фортини сказала, что если понадобится, то она вправе в любой день уйти с работы пораньше, а если Эйлиш захочет, они могут встретиться где-нибудь, поговорить о случившемся. Тони каждый вечер встречал ее после занятий, Эйлиш нравилось, что он принимает ее молчание, когда ей не хочется говорить. Тони просто держал ее за руку или обнимал за плечи, пока они шли к дому, жилицы которого ясно дали Эйлиш понять: когда ей что-то понадобится, что угодно, она может просто постучать в дверь любой из них или прийти на кухню и они все для нее сделают.

В один из вечеров она поднялась за чашкой чая на кухню и увидела на маленьком столике адресованное ей письмо, которое раньше проглядела. Пришло оно из Ирландии, но конверт был надписан почерком Джека. Эйлиш не стала вскрывать письмо сразу, а отнесла вместе с чаем вниз, чтобы прочитать без помех.

Милая Эйлиш.

Мама попросила, чтобы я написал тебе, потому что у нее самой на это нет сил. Пишу в парадной гостиной, за столиком у окна. Дома было полно людей, но теперь тут не слышно ни звука. Все разошлись. Сегодня мы похоронили Роуз, мама просила передать тебе, что день выдался погожий, без дождя. Отец Куэйд отслужил по Роуз мессу. Вчера утром, после тяжелой ночи на почтовом судне, мы приехали сюда дублинским поездом. Дома еще продолжалось бдение у ее тела. Она была прекрасна – волосы и все остальное. И все говорили, какой спокойной она выглядит, как будто просто спит. Может быть, до нашего приезда так и было, но, когда я увидел ее, она совсем на себя не походила, не выглядела хуже или еще что, просто когда я опустился на колени и притронулся к ней, мне и на секунду не подумалось, что это она. Наверное, не стоило об этом писать, но я решил, что самое лучшее – рассказать тебе все как есть. Мама просила написать обо всем, что происходило, о людях, которые к нам приходили, а пришел весь гольф-клуб, да и офис «Дэвиса» на то утро закрылся. С папой, когда он умер, было иначе, на какую-то минуту могло показаться, что он живой. А Роуз была точно каменная и бледная, «у будто на какой-нибудь картине. Но красивая и спокойная. Не знаю, что со мной было не так, но я совсем не думал, что это она, пока нам не пришлось нести гроб – мальчикам, мне, и Джему, и Биллу, и Фонси Дойлу из Клонгала. Хуже всего то, что я никак не мог поверить, что это ее мы несем, закрываем в гробу, закапываем в землю. Я еще буду молиться за нее, вернувшись назад, но тогда мне просто не удавалось следить за словами молитвы. Мама просила написать, что отдельно попрощалась с ней от тебя, но когда мама говорила с ней, я не смог остаться в комнате, я и гроб-то нести почти не мог, так сильно плакал. И смотреть на нее на кладбище тоже не мог. Все время прикрывал ладонью глаза. Наверное, зря я тебе это рассказываю. Дело в том, что мы должны вернуться на работу, а мама об этом еще не знает, по-моему. Думает, что кто-то из нас сможет остаться с ней, но мы не можем, ты же понимаешь. Не такая в наших местах работа. Не знаю, какова она в твоих, но мы обязаны вернуться, и мама останется здесь одна. Ее будут навещать соседи и другие люди, но, думаю, она пока ни о чем не догадывается. Я уверен, она была бы счастлива повидать тебя, мама все повторяет, что других надежд у нее теперь не осталось, но мы не знаем, что ей об этом сказать. Мама не просила меня упоминать об этом, но, думаю, когда она сможет написать тебе, ты услышишь от нее то же самое. По-моему, она хочет, чтобы ты вернулась. Она ни разу еще не проводила ночь в доме одна и теперь повторяет, что не справится с этим. А нам необходимо возвращаться. Она у меня спрашивала, не слышал ли я о какой-нибудь работе в городе, и я обещал разузнать, однако все дело в том, что я должен вернуться назад, и Пат с Мартином тоже. Прости, что пишу так бессвязно. Наши новости, наверное, ужасно поразили тебя. Так же, как нас. Мы целый день не могли отыскать Мартина, потому что его не было на работе. Тяжко думать о том, что Роуз лежит в земле, и больше мне сказать нечего. Мама хотела, чтобы я написал, как все были к ней добры, и это правда, а о том, что она непрерывно плакала, – не писал, однако так и было, во всяком случае, большую часть времени. Сейчас я закончу письмо, положу его в конверт. Перечитывать не буду, потому что уже начинал писать несколько раз, но, перечитав, рвал и начинал заново. Заклею конверт, а утром отправлю. Думаю, Мартин в эту минуту объясняет маме, что завтра нам придется уехать. Надеюсь, письмо у меня получилось не слишком ужасное, но, как уже было сказано, я не знал, о чем нужно написать. Мама порадуется, что я его посылаю, сейчас пойду скажу ей, что письмо написано. Помолись за нее. Все, пошел.

Любящий тебя брат Джек

Эйлиш перечитала письмо несколько раз, а затем поняла, что не может оставаться сейчас одна. В написанных Джеком словах она слышала его голос, ощущала присутствие брата здесь, в комнате, ей казалось, что он пару минут назад вернулся с матча по хёрлингу, который его команда проиграла, и прерывающимся шепотом рассказывает об этом. Будь она сейчас дома, сидела бы, разговаривала с Джеком, слушала его, – и с матерью, с Мартином, с Патом, – детально обсуждая все случившееся. Она не могла представить себе мертвую, лежащую на столе Роуз. Прежде Эйлиш думала о ней как о заснувшей, уложенной во сне на стол, но теперь видела сестру окаменевшей, покинутой жизнью, закрытой в гробу – изменившейся и продолжающей меняться, удаляющейся ото всех. Эйлиш хотелось, чтобы Джек ничего ей не написал, но ведь кто-то должен был это сделать, понимала она, а лучше, чем он, никто не смог бы.

Она ходила кругами по комнате, пытаясь понять, как ей поступить. На миг мелькнула мысль, что можно дойти до подземки, поехать в порт, найти судно, которое первым отходит в Европу, купить билет, подождать и подняться на борт. Однако Эйлиш быстро сообразила – ничего не получится, свободного места на корабле может не оказаться, да и деньги ее лежат в сберегательном банке. Поговорить с кем-нибудь из девушек? Она мысленно перебрала своих соседок, нет, ни одна из них помочь не сумеет. Только Тони способен на это. Она взглянула на часы: половина одиннадцатого. Если сейчас добежать до подземки, она меньше чем через час, быть может, чуть позже – последние поезда ходят не очень часто – будет у него дома. Эйлиш надела плащ и быстро вышла в коридор. Открыла и закрыла полуподвальную дверь, поднялась по ступенькам, стараясь не произвести ни звука.

На звонок вышла мать Тони, в халате, и повела Эйлиш наверх. Ясно было, что семья укладывалась на ночь, и Эйлиш поняла, что страданий ее все-таки недостаточно для оправдания столь позднего вторжения в чужой дом. Родители Тони, увидела она, заглянув в кухню, уже разложили свою кровать, и Эйлиш решила извиниться перед его матерью, сказать, что у нее все в порядке, попросить прощения за причиненные неудобства и уйти. Однако это, сообразила она, будет совсем уж бессмыслицей. Тони одевается, сказала мать, он хочет отвести ее куда-нибудь; а тут и сам Тони крикнул из спальни, что можно пойти в закусочную за углом.

Неожиданно появился одетый в пижаму Фрэнк. Передвигался он так тихо, что Эйлиш заметила его, лишь когда юноша очутился прямо перед ней. Фрэнк выглядел почти до комичности любопытным и настороженным, точно персонаж фильма, который только что стал на темной улице свидетелем ограбления или убийства. Но вот он взглянул ей в глаза, улыбнулся, и Эйлиш невольно улыбнулась в ответ, а тут вышел Тони и сказал Фрэнку, чтобы он не лез не в свое дело, оставил Эйлиш в покое, и парень скрылся в комнате.

По виду Тони было ясно, что он спал. Проверив карманы, на месте ли ключи, он ускользнул на кухню, где Эйлиш не могла его видеть, пошептался о чем-то с матерью, а может быть, с отцом, и вернулся. Лицо его выражало серьезность, ответственность и заботливость.

Пока они шли по улице к закусочной, Тони прижимал Эйлиш к себе. Шагали медленно, не разговаривали. На секунду, когда они спускались по лестнице его дома, ей показалось, что Тони сердится на нее за столь поздний визит, теперь же она понимала – это не так. Тони прижимал ее к себе все плотнее, и эта близость внушала Эйлиш мысль, что он любит ее. Никогда он так не прижимал ее к себе. Эйлиш понимала, насколько важно для него, чтобы за помощью она без раздумий обращалась к нему, а не к отцу Флуду или миссис Кео, что он у нее на первом месте. То, что она пришла к нему, думала Эйлиш, яснее и лучше прочего доказывало, что она будет с ним.

В закусочной, после того как они заказали еду, Тони медленно, чересчур медленно, на взгляд Эйлиш, прочитал письмо Джека, шевеля губами, словно повторяя слова. Ей пришло в голову, что не стоило давать ему письмо, да и в дом его врываться вот так не стоило. Читая о неспособности матери жить в одиночку, о ее желании увидеть Эйлиш, он сразу подумает, что ей придется уехать, а письмо она показала, дабы сообщить эту новость. И, наблюдая за его лицом – бледным, смертельно серьезным, истово сосредоточенным, – Эйлиш догадалась: Тони перечитывает ту часть письма, где говорится, что она нужна матери в Эннискорти. А догадавшись, пожалела, что не сдержалась, не сообразила, чем обернется для него это письмо. И почувствовала себя дурой, поскольку, какие слова теперь ни говори, убедить Тони в том, что она не собирается возвращаться в Ирландию, ей не удастся.

Когда Тони вернул письмо, в его глазах стояли слезы.

– Твой брат, должно быть, очень славный человек. Я хотел бы… – На миг он замялся, а потом потянулся через стол и сжал ее руку: – Не то что хотел бы, но было бы правильно, если бы мы с тобой присутствовали на похоронах, если бы я мог быть там с тобой.

– Я знаю, – ответила Эйлиш.

– Как только мать напишет тебе, – сказал Тони, – приходи в наш дом еще до того, как прочитаешь письмо.

Эйлиш не знала, имеет ли он в виду, что ей не следует быть одной, когда она вскроет письмо, пусть лучше он будет рядом и утешит ее. Или же на самом деле Тони имеет в виду, что, поскольку он не умеет угадывать ее мысли и намерения, ему хочется своими глазами прочитать слова матери о ее желании видеть Эйлиш дома.

Я совершила ошибку, снова подумала Эйлиш и принялась извиняться, что потревожила его. А сообразив, что звучит это глупо и выглядит так, будто она все сильнее отдаляется от Тони, заговорила о том, как она благодарна ему за поддержку. Он кивал, однако Эйлиш знала, что письмо Джека вывело его из душевного равновесия и, наверное, расстроило не меньше, чем ее саму, а может быть, оба эти состояния каким-то странным образом перемешались в Тони.

Он настоял на том, чтобы проводить ее домой, хоть Эйлиш и твердила, что так Тони может опоздать на последний поезд подземки и ему придется добираться до Бенсонхерста пешком. Дорогой они снова молчали, однако, шагая по темным, холодным и пустым улицам от станции подземки к дому миссис Кео, Эйлиш ощущала, что рядом с ней идет человек уязвленный, что письмо открыло ему глаза на подлинную суть случившегося, сделало для него ясным одно: место Эйлиш не здесь, а где-то еще, в краю, совсем ему не известном. И думала, что вот-вот заплачет, ощущала вину из-за того, что поделилась с ним своим горем, а затем вдруг поняла, насколько Тони, готовый принять и сохранить в себе это горе, такой ранимый, запутавшийся в мучительных мыслях, дорог ей. И расстроилась едва ли не сильнее, чем когда отправлялась к нему.

У дома он обнял ее, но не поцеловал. Эйлиш тесно прижалась к Тони, ощутила тепло его тела, и оба заплакали. Ей хотелось найти слова, способные убедить его, что она не уедет, но вдруг подумалось – Тони может считать, что уехать ей необходимо; прочитав письмо, он понял, в чем ее долг, и сейчас оплакивает все сразу: смерть Роуз, одиночество ее матери, Эйлиш, которой придется уехать отсюда, и себя, которому придется остаться. И пожалела, что не может произнести какие-то простые и ясные слова, не может сказать Тони: я знаю, о чем ты думаешь и почему плачешь даже горше меня.

Она поняла, что не в силах спуститься к себе в комнату, включить свет и снова оказаться в одиночестве. И поняла также, что не в силах и просто отвернуться от своей двери и уйти. Вынув из кармана плаща ключ, она указала на окно миссис Кео и приложила палец к губам. Они на цыпочках спустились по ступенькам, Эйлиш отперла дверь, зажгла в коридоре свет, беззвучно закрыла дверь, открыла перед Тони другую, в свою комнату, и погасила свет.

В комнате было тепло, они сняли плащи. Лицо Тони было припухшим, холодным и влажным от слез. Когда он попытался улыбнуться, Эйлиш обняла его.

– Так ты живешь здесь? – прошептал он.

– Да, и если ты издашь хоть звук, меня выгонят, – сказала она.

Тони нежно поцеловал ее, и Эйлиш, раскрыв губы, приняла в себя его язык. Она притянула Тони к себе, его теплое тело показалось ей странно уязвимым. Ладони Эйлиш спустились по его спине, забрались под рубашку, коснулись кожи. Не произнося ни слова, они направились к кровати, легли, Тони приподнял ее юбку и расстегнул брюки, и она ощутила прижавшийся к ней член. Они продолжали целоваться, Эйлиш знала, Тони ждет ее сигнала и больше ничего делать не станет. Открыв глаза, она увидела, что его закрыты. Эйлиш мягко отодвинулась от него, сняла трусики, а когда придвинулась снова, и Тони уже успел спустить брюки, и теперь она смогла прикоснуться к нему Он хотел положить ладони на ее груди, но не смог справиться с застежкой лифчика, и потому, прижав одну ладонь к ее спине, с головой ушел в неистовые поцелуи.

Когда он лег на Эйлиш и вторгся в нее, она едва не задохнулась и сразу запаниковала. Не только от боли и потрясения, но и от мысли, что ей не удается сдерживать Тони, что его член проникает в нее глубже, чем ей хотелось бы, и может что-то там повредить. Он двинулся вспять, Эйлиш почувствовала облегчение, однако после каждого отступления Тони всегда возвращался, пугая ее все сильнее. Она сжала его, стараясь остановить, жалея, что не может закричать, дать понять – не дави так, ты что-нибудь изувечишь во мне.

От невозможности закричать ужас Эйлиш усилился; тело ее напряглось и сжалось. У Тони вдруг перехватило дыхание, из горла его вырвались звуки совершенно невообразимые, что-то вроде приглушенного, но не затихающего подвывания. Тело его замерло, Эйлиш сжалась еще сильнее, надеясь, что теперь он выйдет из нее, но Тони просто лежал на ней, задыхаясь. Он будто не сознавал ничего, кроме собственного дыхания, будто забыл, лежа на ней, о ее существовании, будто оно перестало его занимать. Как же они теперь посмотрят друг другу в глаза? Эйлиш не шевелилась, ждала, когда он что-нибудь сделает.

То, что он сделал, выйдя из нее, удивило Эйлиш. Тони молча встал, глядя на нее и улыбаясь, сбросил туфли, стянул носки, снял брюки с подштанниками. Потом опустился у кровати на колени и неторопливо раздел ее, а когда она осталась совсем голой, прикрывающей ладонями груди, снял рубашку, тоже вконец оголившись. И нежно, почти застенчиво приподнял одеяло и забрался в постель. Коснувшись его, Эйлиш обнаружила, что Тони опять возбудился, что кожа его гладка, что он прекрасен и в наготе своей намного сильнее, чем казался, когда шел с ней по улице или танцевал в приходском зале, где нередко выглядел почти хрупким в сравнении с другими мужчинами, более рослыми и крупными. И, поняв, что он хочет снова взять ее, шепотом попросила не входить так глубоко, как в первый раз.

– Я думала, ты до моего горла достанешь, – с беззвучным смешком сказала она.

– Хотелось бы, – ответил он.

Эйлиш сильно ущипнула его:

– Этого хотеть не следует.

– Эй, больно же, – прошептал он, медленно взбираясь на нее и целуя.

На этот раз ей было еще больнее – Тони словно утыкался внутри нее в порез или ссадину.

– Так лучше? – спросил он.

Эйлиш опять сжала его со всей силой.

– Это чудесно, – выдохнул он. – Сделаешь еще разок?

И снова, проникая все глубже, он словно забывал о ее существовании. Забывал обо всем на свете. И это ощущение его отчужденности заставляло Эйлиш желать Тони сильнее, чем когда-либо прежде, она чувствовала, что эти мгновения и память о них изменят ее так, как она и вообразить не могла.

На следующий день он поджидал ее после работы, и они дошли от Фултон-стрит до станции подземки, не произнеся ни слова. А там договорились встретиться по окончании занятий у колледжа. Прощаясь, Тони выглядел мрачным, почти сердитым. Позже, когда он проводил ее до дома, Эйлиш, прежде чем спуститься по ступенькам, обернулась и увидела, что он так и стоит там, где они простились. Тони ухмыльнулся, столь сильно напомнив ей ухмылку Фрэнка, озорную и невинную, что она рассмеялась и с насмешливой укоризной погрозила ему пальцем.

Стоя на кухне у плиты в ожидании, когда закипит вода, Эйлиш обнаружила, что миссис Кео, одиноко сидящая за столом, разговаривать с ней не желает. Легкость, которая переполняла Эйлиш, едва не заставила ее спросить, что стряслось, однако она не спросила и вела себя так, будто ничего не замечает.

Только сейчас до нее дошло, что миссис Кео, от ушей которой, как не сомневалась Эйлиш, не укроется ни один звук, могла услышать, как Тони входил в дом или выходил, а возможно, и того хуже, уловить его ночные стенания. Из всех бесчинств, какие могли бы позволить себе ее жилицы, подобное не упоминалось даже в виде вероятия – ни ими, ни самой миссис Кео. Непотребство это было из разряда немыслимого. Патти и Диана нередко вели вольные разговоры насчет мужчин, однако о том, что одна из них проведет в обществе своего ухажера целую ночь или допустит его к себе в спальню, и помыслить было нельзя. И Эйлиш, сидя рядом с хранящей ледяное молчание миссис Кео, решила отрицать, категорически и бесстыдно, что Тони хотя бы близко подходил к ее комнате, утверждать, что одна лишь мысль об этом шокирует ее столь же сильно, как хозяйку дома.

Она сварила яйца-пашот, поджарила тост и облегченно вздохнула, когда явились Диана и Патти с новостью о плаще, который последняя надумала купить, если он еще останется в продаже до пятницы, дня ее получки. Миссис Кео молча встала и вышла, хлопнув дверью, из кухни.

– Какая муха ее укусила? – поинтересовалась Патти.

– Кажется, я знаю, – ответила, глядя на Эйлиш, Диана, – но, бог свидетель, я ничего не слышала.

– Чего не слышала? – спросила Патти.

– Да ничего, – сказала Диана. – Хотя звуки были прелестные.

Спала Эйлиш крепко, однако проснулась усталой, внутри все ныло. Смерть Роуз будто отодвинулась далеко-далеко, а ночь с Тони она переживала снова и снова. Ей хотелось понять, как она узнает, не забеременела ли, насколько быстро проявляются признаки этого. Она прикасалась к животу, спрашивая себя, не совершается ли там нечто в этот самый миг, не возникает ли крошечная завязь, маленький узелок, не больше капли воды, но содержащий в себе все необходимое для дальнейшего роста. И пыталась сообразить, существует ли что-нибудь, чем она может помешать этому, что-то способное омыть ее изнутри, но, едва подумав об этом, тотчас поняла, насколько дурна такая мысль, и поняла, что ей нужно сходить к исповеди и заставить Тони сделать то же самое.

Она надеялась, что он не станет ухмыляться, как прошлой ночью, поймет, какие неприятности сулит ей беременность. А если она и не беременна, Тони должен понять, как понятно теперь ей самой, до чего неправильно они себя повели, и особенно потому, что Роуз только-только опустили в могилу. А следом появилась и другая мысль: даже если она исповедуется, расскажет священнику о содеянном, ей ни за что не удастся описать, как за полчаса до того оба они плакали. Странно.

Увидев в тот вечер Тони, Эйлиш первым делом сказала, что завтра, в пятницу, они должны сходить к исповеди. Надеюсь, прибавила она, ты это понимаешь.

– К отцу Флуду, да и к любому священнику, который может меня узнать, я не пойду. Я понимаю, что это не имеет значения, но просто не могу.

Тони предложил пойти в церковь, расположенную неподалеку от его дома, большинство священников там были итальянцами.

– Некоторые по-английски и не понимают ни слова.

– Тогда это не будет настоящей исповедью.

– Ну, ключевые-то слова они, я полагаю, разберут.

– Не надо шутить. Тебе тоже придется исповедаться.

– Я знаю, – сказал Тони. – Ты можешь пообещать мне кое-что? – Он склонился к ней: – Пообещай, что будешь добра со мной после исповеди. Ну то есть возьмешь меня за руку, улыбнешься.

– А ты обещаешь мне исповедаться по-настоящему?

– Да. И еще. Мама хочет, чтобы ты пообедала с нами в воскресенье. Она тревожится за тебя.

На следующий вечер они встретились около церкви. Тони настоял, чтобы они обратились к разным священникам; ее зовется Энтони (последовала длинная итальянская фамилия), он молодой, славный и говорит по-английски. А сам он исповедуется священнику постарше.

– Постарайся, чтобы тот понял твои слова, – прошептала Эйлиш.

Когда она сказала священнику, что три ночи назад дважды совершила соитие со своим другом, отец Энтони долго молчал.

Наконец спросил:

– Это произошло впервые?

– Да, отец.

– Любите ли вы друг друга?

– Да, отец.

– Что ты сделаешь, если понесешь?

– Он хочет взять меня в жены, отец.

– А ты хочешь выйти за него?

Ответить она не сумела. Подождав немного, отец Энтони повторил вопрос более сочувственным тоном.

– Я хотела бы выйти за него, – неуверенно ответила Эйлиш, – но пока не готова к этому.

– Но ведь ты сказала, что любишь его.

– Он очень хороший человек.

– Разве этого достаточно?

– Я люблю его.

– Однако не уверена в этом?

Эйлиш вздохнула и промолчала.

– Ты сожалеешь о том, что вы с ним содеяли?

– Да, отец.

– Я хочу, чтобы в знак покаяния ты прочитала «Аве Мария» – всего один раз, но вникая в каждое слово. И пообещай, что снова придешь ко мне через месяц. Если ты беременна, мы поговорим еще раз и поможем тебе.

Вернувшись к миссис Кео, Эйлиш обнаружила на полуподвальной двери новый замок, пришлось войти в дом через парадную дверь. Миссис Кео сидела на кухне с мисс Мак-Адам, решившей не идти на танцы.

– В будущем стану держать нижнюю дверь на запоре, – сказала миссис Кео – так, точно обращалась она к одной лишь мисс Мак-Адам. – Никогда же не знаешь, кто через нее может пролезть.

– Вы очень благоразумны, – сказала мисс Мак-Адам.

Пока Эйлиш готовила себе ужин, миссис Кео и мисс Мак-Адам вели себя так, будто она была бестелесным призраком.

Мать написала о том, как ей одиноко, сколь долгими сделались дни и тяжкими ночи. Писала, что соседи то и дело заглядывают к ней, а после чая приходят и другие люди, но ей не о чем разговаривать с ними. Эйлиш отправила матери несколько писем, пересказав все свои новости: о появлении в «Барточчис» и других магазинах Фултон-стрит летней коллекции, о подготовке к майским экзаменам, о том, как усердно она занимается, потому что, сдав их, получит диплом бухгалтера.

О Тони она в письмах ни разу не упоминала и теперь думала, что мама могла найти, убираясь в комнате Роуз, ее письма и прочесть их, а могла и получить в руки те, что хранились сестрой на работе. С Тони она виделась каждый день, иногда встречалась с ним у колледжа и ехала на трамвае и позволяла проводить ее до дома миссис Кео. После ночи в ее комнате между ними все изменилось. Эйлиш чувствовала, что он точно успокоился, с готовностью принимает ее молчание, что не пытается больше произвести на нее впечатление, реже шутит. И каждый раз, увидев, как он ждет ее, Эйлиш понимала, насколько теперь они ближе друг другу. А когда они целовались или просто случайно соприкасались, идя по улице, вспоминала ту ночь.

Едва выяснилось, что она не беременна, мысли об этой ночи начали доставлять Эйлиш удовольствие, особенно после еще одной встречи со священником, который хоть и выражался обиняками, но сумел внушить ей, что при всей неправильности случившегося понять то, что произошло между ней и Тони, не так уж и трудно. Может быть, Бог подал им таким образом знак, что они должны подумать о супружестве и о детях. Разговаривать с ним во второй раз было гораздо легче, и Эйлиш почувствовала искушение поведать ему всю свою историю и спросить, что ей делать с матерью, чьи письма звучали все печальнее, слова, порой почти неразборчивые, как-то странно разбредались по странице, однако Эйлиш ушла, ничего священнику не сказав.

В одно из воскресений, после мессы, Эйлиш, выходя с Шейлой Хеффернан из церкви, увидела отца Флуда – по своему обыкновению, он прощался с прихожанами на ступенях; заметив ее, священник отвел взгляд, отступил в сторону и оживленно заговорил с компанией женщин. Эйлиш постояла, ожидая, когда он освободится, однако отец Флуд повернулся к ней спиной и торопливо удалился. Эйлиш тут же решила, что с ним успела поговорить миссис Кео, а потому нужно повидаться с отцом Флудом, и как можно скорее – пока он не проделал что-то непоправимое, например, не написал о ней маме. Хотя что ему сказать, представления она не имела.

А потому, пообедав с семейством Тони, она условилась встретиться с ним позже, объяснив, что ей нужно позаниматься. И не позволила Тони провожать себя. Выйдя из подземки, Эйлиш направилась к дому отца Флуда.

Уже сидя в гостиной, она поняла, что не может так просто упомянуть о миссис Кео, необходимо подождать, пока это не сделает сам отец Флуд. Если он этой темы не коснется, то она поговорит с ним о матери или о возможности перейти работать в офис «Барточчис», где вскоре должно освободиться место. Из коридора донеслись шаги, и тут Эйлиш сообразила, что у нее есть и иной выбор. Она может, даже не признаваясь ни в чем, принять смиренный вид и разразиться униженными просьбами о прощении, а может взять пример с Роуз – гордо выпрямиться и разговаривать с отцом Флудом так, точно ни на какие прегрешения она и вовсе не способна.

По виду священника было ясно, что ему немного не по себе, взгляда Эйлиш он избегал.

– Надеюсь, я вам не помешала, святой отец.

– О нет, нисколько. Я всего лишь читал газету.

Нужно начать разговор первой, поняла Эйлиш.

– Не знаю, есть ли у вас какие-либо известия от моей мамы, но я получаю письма из дома, и, похоже, чувствует она себя плохо.

– Прискорбно слышать. Признаться, я так и думал, что ей придется нелегко.

В каждый взгляд на нее он ухитрялся вложить двойной смысл, дескать, подразумевает он больше, чем говорит, и ее матери тяжело не только потерять Роуз, но и знать, что оставшаяся у нее дочь способна приводить по ночам мужчин в свою комнату.

Эйлиш удержала его взгляд, промолчав достаточно долго, чтобы отец Флуд понял – ей ясно значение его слов, однако она не намерена уделять им внимание.

– Я надеюсь сдать через месяц экзамены, а это значит, что я получу диплом бухгалтера. Я скопила немного денег и думаю, если «Барточчис» предоставит мне отпуск за свой счет, съездить домой, повидаться с мамой. Кроме того, у меня, как и у некоторых моих соседок, возникли осложнения с миссис Кео, и, вернувшись из Ирландии, я, наверное, начну подыскивать другое жилье.

– Миссис Кео очень хорошая женщина, – сказал отец Флуд. – Да и таких ирландских домов теперь почти не осталось. В прежние времена их было больше.

Эйлиш промолчала.

– Так вы хотите, чтобы я поговорил с Барточ-чи? На какой срок вы думаете уехать?

– На месяц, – ответила Эйлиш.

– А потом вернетесь и продолжите работать в торговом зале, пока в офисе не освободится место?

– Да.

Отец Флуд кивнул и, похоже, о чем-то задумался.

– Хотите, я и с миссис Кео побеседую? – наконец спросил он.

– Я думала, вы с ней уже говорили.

– Нет, со времен смерти Роуз мы не беседовали, – сказал отец Флуд. – По-моему, я и не видел ее с тех пор.

Эйлиш вгляделась в его лицо, однако понять, говорит ли он правду, не сумела.

– Вы не могли бы помириться с ней? – спросил отец Флуд.

– Но как?

– Она очень привязана к вам.

Эйлиш ничего не ответила.

– Я вам вот что скажу. Я договорюсь с Барточчи, если вы помиритесь с миссис Кео.

– Но как? – повторила Эйлиш.

– Будьте с ней поласковее.

До разговора с отцом Флудом Эйлиш и в голову не приходило, что она могла бы ненадолго съездить домой. Сейчас же, облеченная в слова, эта мысль вовсе не казалась нелепой, да и отец Флуд одобрил ее, и вскоре она обратилась в замысел, который Эйлиш решила привести в исполнение. На следующий день, во время обеденного перерыва, она сходила в бюро путешествий и выяснила, каких денег стоит пересечение Атлантики на лайнере. Нужно было дождаться результатов экзаменов, а затем, в следующем месяце, можно отправиться домой. Плавание в одну сторону занимало пять-шесть дней, значит, удастся провести с матерью две с половиной недели.

Вскоре Эйлиш написала матери, но о возможности своего приезда не упомянула. А встретив в магазине отца Флуда, догадалась, что он тут по ее делам, – священник, проходя мимо нее, подмигнул, и у Эйлиш тотчас появилась надежда на хорошие новости.

В пятницу Тони проводил ее после танцев до дома, а там Эйлиш ждало письмо отца Флуда, доставленное посыльным. На кухню зашла миссис Кео, объявившая, что собирается заварить чай и надеется, что Эйлиш составит ей компанию. Эйлиш тепло улыбнулась миссис Кео и сказала, что с превеликим удовольствием, после чего спустилась в свою комнату и вскрыла письмо. «Барточчис», сообщал отец Флуд, готов предоставить ей месячный неоплачиваемый отпуск, сроки которого следует согласовать с мисс Фортини, а если она успешно сдаст экзамены, магазин надеется в ближайшие полгода предложить ей работу в офисе. Эйлиш оставила письмо на кровати и поднялась на кухню, где миссис Кео уже собиралась разлить по чашкам чай.

– Будете вы чувствовать себя в безопасности, если убрать засов с нижней двери? – спросила она. – Я не знала, что делать, спросила об этом милейшего сержанта Малхолла, чья жена играет со мной в покер, и он сказал, что прикажет своим людям с особым вниманием присматривать за этой дверью и докладывать о любых относящихся к ней нежелательных действиях.

– О, прекрасная мысль, миссис Кео, – ответила Эйлиш. – Как увидите его в следующий раз, поблагодарите от всех нас.

Эйлиш надеялась, что экзамен по коммерческому праву окажется столь же простым, как в прошлый раз. Впрочем, один из выпускных экзаменов был таким: каждому студенту предоставлялись данные о годовой деятельности некоторой компании – плата за аренду помещения, за отопление и свет, используемая техника и другие активы, которые могли обесцениваться в течение года, задолженности, капитальные вложения, налоги. С другой стороны, компания производила продажи, а из разного рода источников, будь то оптовая или розничная торговля, в нее поступали деньги. Все это надлежало занести в бухгалтерские книги, не ошибившись столбцами, и занести аккуратно, чтобы на общем годовом собрании правления и акционеров компании все могли ясно понять, просмотрев эти книги, каковы ее прибыли и потери. Студентам сказали, что те, кто не сможет сдать этот экзамен, выходного балла не получат, даже хорошо показав себя на других. Им придется пересдавать все экзамены еще раз.

Одним вечером перед самыми экзаменами Эйлиш сказала провожавшему ее домой Тони, что собирается, узнав результаты, на месяц съездить в Ирландию. Она уже написала об этом матери. Тони ничего не ответил, однако, дойдя до дома миссис Кео, попросил пройтись с ним вокруг квартала. Он был бледен, серьезен и в глаза Эйлиш не смотрел.

Удалившись от дома миссис Кео, он присел на чьей-то пустой верандочке, Эйлиш встала у перил. Она понимала, что ее скорый отъезд расстроил Тони, и собиралась объяснить, что ему, живущему в Бруклине со своей семьей, не понять, каково это – оказаться вдали от дома. Собиралась сказать, что, попади он в ее обстоятельства, ему тоже захотелось бы навестить родной дом.

– Выйди за меня до отъезда, – негромко, почти шепотом попросил он.

– Что ты сказал? – Она поднялась на веранду, села с ним рядом.

– Если ты уедешь, то не вернешься.

– Я же сказала тебе, что уеду всего на месяц.

– Так выйди за меня до этого.

– Ты не веришь, что я вернусь?

– Я читал письмо твоего брата. И понимаю, как тяжело тебе будет приехать домой, а после уехать снова. Для меня это было бы очень трудно. Я знаю, какой ты хороший человек. Я буду все время бояться получить от тебя письмо с объяснениями, почему ты не можешь оставить мать одну.

– Я обещаю тебе вернуться.

Повторяя «выйди за меня», Тони глядел в сторону и бормотал слова так, точно обращался к самому себе. Теперь он повернулся и посмотрел Эйлиш в глаза:

– Я говорю не о церкви, не о том, что мы станем жить вместе как муж с женой, мы же никому не обязаны рассказывать обо всем.

– А разве можно вот так просто взять и пожениться? – спросила она.

– Конечно. Подаешь заявление и получаешь список того, что тебе необходимо сделать.

– Почему ты просишь об этом?

– Я хочу укрепить то, что нас связывает.

– Но почему?

На глаза его навернулись слезы.

– Потому что, если мы этого не сделаем, я сойду с ума.

– И мы никому не скажем?

– Никому. Просто отпросимся на полдня с работы, вот и все.

– И я буду носить кольцо?

– Если захочешь, а нет, так и ладно. Если ты пожелаешь, все останется нашей тайной.

– Разве тебе не достаточно моего обещания?

– Если ты можешь обещать всерьез, то можешь и выйти за меня, – ответил он.

Тони выбрал один из дней сразу после экзаменов, и оба занялись приготовлениями, заполнением необходимых анкет. В последнее перед назначенной датой воскресенье Эйлиш, как обычно, обедала с семьей Тони. Садясь за стол, она почувствовала, что Тони рассказал все матери – или та сама учуяла что-то. А затем в кухню вышли отец Тони и трое его братьев – все в пиджаках и при галстуках, чего, как правило, не бывало. Приступили к еде, и тут Эйлиш заметила, что Фрэнк необычайно молчалив, а если пытается что-то сказать, остальные его тут же осаживают.

В течение обеда он несколько раз открывал было рот, однако его останавливали.

В конце концов Эйлиш настояла на том, чтобы выслушать его.

– Когда мы переедем на Лонг-Айленд, – сказал Фрэнк, – и вы построите себе дом, не могли бы вы отвести комнату для меня, чтобы, если они меня совсем допекут, я сбегал туда и жил с вами?

Тони сидел потупившись.

– Конечно, Фрэнк. Ты сможешь приходить к нам когда захочешь.

– Я только это сказать и хотел.

– Пора бы уже повзрослеть, Фрэнк, – сказал Тони.

– Пора бы уже повзрослеть, Фрэнк, – повторил Лоренс.

– Да, Фрэнк, – прибавил Морис.

– Видишь? – Фрэнк глянул на Эйлиш, затем посмотрел поочередно на братьев. – Вот что мне приходится сносить.

– Не беспокойся, – сказала она. – Я их приструню.

Подали десерт, отец Тони поставил на стол особые бокалы и бутылку просекко.

Он предложил выпить за благополучное плавание Эйлиш и за ее благополучное возвращение. Она все пыталась понять, сказал ли им Тони о свадьбе – или только о ее решении уехать на месяц домой; ей казалось невозможным, что он поставил бы в известность и Фрэнка, однако тот мог и подслушать что-то. Может, они устроили торжественный обед лишь потому, что я уезжаю, думала Эйлиш. За десертом все были сердечны, веселы, и Эйлиш почти начала надеяться: да, Тони рассказал семье, что скоро они станут мужем и женой.

Церемонию назначили на два часа пополудни, за неделю до отплытия Эйлиш. Экзамены прошли хорошо, Эйлиш почти не сомневалась, что диплом она получит. Другие пары пришли с родными и друзьями, поэтому ее и Тони бракосочетание показалось Эйлиш каким-то скоропалительным, завершившимся слишком быстро. Ждавшие своей очереди посматривали на них с любопытством именно потому, что никто их не сопровождал.

После церемонии они поехали поездом на Кони-Айленд, и Тони впервые заговорил о том, когда они смогут обвенчаться в церкви и зажить вместе.

– У меня отложены деньги. Мы могли бы снять квартиру, а как только будет готов наш дом, переехать в него.

– Я не против, – ответила Эйлиш. – Мне хочется, чтобы мы вместе возвращались к себе.

Тони коснулся ее руки:

– И мне тоже. Кольцо на твоем пальце смотрится замечательно.

Она взглянула на кольцо:

– Не забыть бы снять его, прежде чем оно попадется на глаза миссис Кео.

Океан был сер, неспокоен, ветер стремительно нес по небу белые клубящиеся тучи. Эйлиш и Тони неторопливо прогулялись по променаду, вышли на пирс, понаблюдали за рыболовами. Потом посидели, угощаясь хотдогами, в «Натансе», Эйлиш заметила за соседним столиком мужчину, который все поглядывал на ее обручальное кольцо. И улыбнулась.

– Интересно, расскажем мы когда-нибудь нашим детям, как проделали это? – спросила она.

– Может, когда состаримся и успеем пересказать все другие истории, – ответил Тони. – Или припасем эту для какой-нибудь нашей годовщины.

– Хотела бы я знать, что они обо всем этом подумают.

– Фильм, на который я тебя сегодня поведу, называется «Нью-йоркская красавица». В эту часть истории они поверят. Но, услышав, что после кино мы спустились в подземку и я проводил тебя и оставил в доме миссис Кео, не поверят нисколько.

Поев, они дошли до подземки и стали ждать поезда, который отвезет их в город.

Часть четвертая

Мать показала Эйлиш залитую светом утреннего солнца спальню Роуз. И сказала, что оставила все в точности как было, включая и одежду, которая висит в платяном шкафу и лежит в ящиках комода.

– Я только помыла окна, постирала шторы, вытерла пыль да пол подмела, в остальном все, как было при ней.

Сам дом не показался Эйлиш непривычным, она отметила лишь его надежную, знакомую атмосферу, застоявшийся в воздухе запах стряпни, ощущение присутствия матери. Однако к безмолвию спальни Роуз она была не готова. Оглядывая эту комнату, Эйлиш почти ничего не ощутила. Она не знала, хочется ли матери увидеть ее слезы, оставила ли та спальню нетронутой, чтобы младшая дочь с еще большей силой прочувствовала смерть старшей. И молчала.

– Через пару дней, – сказала мать, – мы переберем ее одежду. Роуз только-только купила новое зимнее пальто, посмотрим, может, оно тебе подойдет. Вещи у нее были хорошие.

Внезапно Эйлиш ощутила безмерную усталость. Следовало лечь спать сразу после завтрака, но мать наверняка загодя спланировала эту минуту, в которую они будут стоять вдвоем на пороге спальни и осматривать ее.

– Знаешь, я иногда думаю, что она еще жива, – сказала мать. – Если сверху доносится хоть малейший звук, мне часто кажется, что это Роуз там ходит.

Пока они завтракали, Эйлиш все искала, что бы такое сказать, однако говорить ей и вообще было трудно, поскольку мать, судя по всему, заранее заготовила каждое свое слово.

– Я договорилась о венке, который ты положишь на ее могилу, мы сможем отправиться туда через день-другой, если погода постоит хорошая. И надо будет сказать там, что пора выбить под именем отца имя Роуз и даты ее жизни.

На миг Эйлиш попыталась представить, что произойдет, если она перебьет мать и скажет: «Я вышла замуж». Наверное, та пропустит это мимо ушей или притворится, что Эйлиш ничего не говорила. А может быть, оконное стекло вдруг треснет и осыплется осколками.

Ко времени, когда Эйлиш удалось наконец объяснить матери, что она устала и хочет немного полежать, та не задала ни единого вопроса о ее жизни в Америке или хотя бы о дороге домой.

Точно так же, как мать спланировала, что она скажет и покажет дочери, был у нее продуман и весь распорядок первого их дня. Эйлиш собиралась рассказать ей, как прошло плавание от Нью-Йорка до Кова (намного спокойнее, чем от Ливерпуля до Нью-Йорка), как ей понравилось сидеть на палубе и греться под солнышком. Она собиралась показать письмо из Бруклинского колледжа, извещавшее, что экзамены ею сданы успешно и в скором времени ей пришлют диплом квалифицированного бухгалтера. Кроме того, Эйлиш привезла матери кардиган, шарф и несколько пар чулок, но та рассеянно отложила пакет в сторону, сказав, что заглянет в него попозже.

Эйлиш всегда нравилось закрывать дверь своей комнаты, задергивать шторы. Сейчас ей хотелось лишь одного – спать, несмотря на то что прошлой ночью она хорошо поспала в отеле Рослэр-Харбора. Из Кова она послала Тони открытку с сообщением, что благополучно добралась до суши, а из Рослэра – письмо о плавании. И теперь порадовалась, что ей не придется писать, сидя в своей спальне, которая казалась Эйлиш лишенной признаков жизни, – она едва ли не испугалась, осознав, сколь мало значит для нее эта комната. Эйлиш не представляла себе заранее, каким станет ее возвращение домой, ожидала лишь, что оно окажется легким; она так сильно скучала по привычным комнатам, что ожидала испытать, едва переступив порог, счастье и облегчение, а взамен того могла лишь считать в это первое утро оставшиеся до отъезда дни. Странное, виноватое чувство охватило ее; она свернулась в постели калачиком и закрыла глаза.

Мать разбудила ее, сказав, что пора пить чай. Стало быть, поняла Эйлиш, она проспала около шести часов, и все равно ничего так не хотела, как спать и дальше. Еще мать сказала, что если ей хочется принять ванну, то вода нагрета. Эйлиш открыла чемоданы, развесила в шкафу и разложила по ящикам комода одежду, оставила лишь чистое нижнее белье, летнее платье, показавшееся ей не слишком мятым, кардиган и туфли без каблуков.

Когда она, полежав в ванне и надев свежую одежду, спустилась на кухню, мать окинула ее неопределенно неодобрительным взглядом. Эйлиш подумала, что, может быть, платье ее слишком ярко, но ведь ничего темнее у нее не было.

– Тут о тебе весь город расспрашивал, – сказал мать. – Господи, даже Колли Келли. Я шла мимо ее магазина, а она в двери стояла да как закричит. И всем твоим подругам хотелось зайти к нам, но я объяснила им, что лучше подождать, пока ты не пообвыкнешься.

Эйлиш попыталась припомнить, всегда ли матери была присуща манера говорить, словно бы и не ожидая никаких ответов, и вдруг сообразила, что в прежнее время редко оставалась с ней наедине – между ними всегда стояла Роуз, у которой имелось что сказать каждой из них, которая задавала вопросы, отпускала замечания и высказывала суждения. Наверное, и маме сейчас трудно, подумала Эйлиш, лучше всего подождать несколько дней, посмотреть, не начнет ли она расспрашивать меня о жизни в Америке, тогда я смогу несколько раз упомянуть Тони и в конце концов признаться, что собираюсь, вернувшись назад, выйти за него замуж.

Они уселись в столовой и занялись письмами с соболезнованиями и молитвенными карточками, которые поступили в дом за прошедшие после смерти Роуз недели. Мать заказала в типографии мемориальные карточки с фотографией очаровательной, счастливой Роуз, указанием ее имени, возраста и даты смерти и короткими молитвами под ними и на обороте. Карточки надлежало разослать, приложив к ним короткие записки, а то и письма к тем, кто приходил в дом. Мать Эйлиш разложила мемориальные карточки по трем стопкам. Первая содержала те, которые довольно будет положить в конверт и написать на нем имя и адрес, карточки второй требовали добавления записки или письма от нее, а карточки третьей – нескольких слов от Эйлиш. Ей смутно помнилось, что то же было проделано и после смерти отца, но тогда всю работу взяла на себя Роуз, сама она в ней не участвовала.

Некоторые соболезнующие письма мать знала почти наизусть, кроме того, она составила список всех, кто приходил в дом, и теперь принялась медленно зачитывать его Эйлиш, отмечая имена людей, которые заглядывали сюда слишком часто, или слишком много шушукались, или сказали что-то обидное. Были еще ее жившие где-то за Бри кузины, которые притащили с собой соседей, неотесанную деревенщину, мать надеялась, что ни кузин, ни соседей этих ей больше никогда увидеть не доведется.

Еще, сказала она, в тот вечер прикатили из Куш-Гэпа Дора Девере и ее сестра Статия и тараторили без умолку, рассказывали новости о людях, о которых никто из присутствовавших отродясь не слышал. Ну эти хоть молитвенные карточки оставили, сказала мать, придется послать им записку, поблагодарить за визит, но так, чтобы они опять сюда не примчались. Другое дело Нора Уэбстер, та пришла с мужем Майклом, который учил наших мальчиков в школе, милейшие люди, других таких во всем городе не сыщешь. Вот если бы они снова пришли, было бы хорошо, однако у них маленькие дети, так что навряд ли.

Чтение списка продолжилось, и Эйлиш едва не прыскала, когда произносились имена людей, о которых она и думать забыла в Америке. А когда мать назвала жившую около Фолли старуху, не удержалась от вопроса:

– Господи, так она еще ходит?

Мать опечалилась и надела очки, чтобы найти засунутое ею куда-то письмо от капитана гольф-клуба, – капитан писал о том, каким ценным членом клуба была Роуз и как ее всем не хватает. А найдя, смерила Эйлиш строгим взглядом.

Каждое письмо или записку, составленные Эйлиш, мать просматривала и нередко просила переписать или добавить в конце еще один абзац. В своих же письмах она старалась подчеркнуть (то же требовалось и от написанного Эйлиш), что, поскольку ее младшая дочь вернулась домой, в визитерах она больше не нуждается.

Эйлиш удивляло, насколько по-разному, едва управившись с первым предложением или двумя, начинают выражать соболезнования авторы писем. Мать тоже старалась менять тон и содержание своих писем и записок, пыталась написать что-то, отвечающее характеру адресата. Однако дело шло медленно, и к окончанию первого дня Эйлиш так и не удалось ни выйти на улицу, ни уединиться. А выполнили они меньше половины работы.

На следующий день Эйлиш усердно трудилась, не один раз повторив матери, что если они будут разговаривать или обсуждать каждое полученное ею письмо, то никогда со своей задачей не справятся. И тем не менее мать не только работала медленно, настояв на том, что большинство писем напишет она, а не Эйлиш, но и требовала, чтобы та просматривала каждое. И не могла удержаться от пространных комментариев относительно тех, кто ей писал, в том числе и людей, Эйлиш решительно не известных.

Эйлиш несколько раз пыталась сменить тему, спрашивая у матери, не могут ли они как-нибудь отправиться вместе в Дублин или хотя бы взять да и съездить после полудня поездом в Уэксфорд. Мать отвечала: поживем – увидим, главное покончить с письмами и отправить их, тогда они смогут подняться в комнату Роуз и разобрать ее одежду.

На второй день Эйлиш сказала матери за чаем, что если она не повидается с подругами, те почувствуют себя оскорбленными. А уж затронув эту тему решила отвоевать для себя свободный день, не переходить от производимого под бдительным и все более раздраженным присмотром матери сочинения писем и надписывания конвертов прямиком к копанию в одежде Роуз.

– Я договорилась, чтобы венок нам доставили завтра, – сказала мать, – поэтому день мы проведем на кладбище.

– Что же, хорошо, стало быть, увижусь с Аннетт и Нэнси завтрашним вечером, – ответила Эйлиш.

– Знаешь, они заходили сюда, спрашивали, когда ты вернешься. Я от них отделалась, но если хочешь увидеть их, то пригласи обеих к нам.

– Может, я это сейчас и сделаю? – согласилась Эйлиш. – Оставлю Нэнси записку, а уж она договорится с Аннетт. Нэнси все еще встречается с Джорджем? Она писала, что собирается помолвиться с ним.

– Пусть она сама расскажет тебе все новости, – сказала мать и улыбнулась.

– Джордж был бы хорошей партией, – сказала Эйлиш. – Он и красив к тому же.

– Ох, не знаю, – сказала мать. – Они могут превратить ее в магазинную рабыню. Да и старая миссис Шеридан уж больно горда. Я бы к ней и подступиться не посмела.

Выйдя из дома, Эйлиш мгновенно почувствовала облегчение, а поскольку вечер стоял прекрасный, теплый, она с удовольствием прошла бы и несколько миль. Она заметила, как попавшаяся навстречу женщина оглядела ее чулки, туфли, а следом и загорелую кожу, и, приближаясь к дому Нэнси, весело размышляла о том, что, наверное, выглядит на этих улицах разряженной. Она потрогала палец, на котором столь недолго носила обручальное кольцо, и пообещала себе этим же вечером, как только мать ляжет, написать Тони и решить, как поутру отослать письмо без ее ведома. А может, подумала она, лучше аккуратно и мягко посвятить мать в свою тайну – если, конечно, та не видела ее писем Роуз, – дать понять, что у нее есть в Америке особенно близкий друг.

На следующий день они направились с венком на кладбище, и каждый из попадавшихся им по дороге знакомых останавливался, чтобы поговорить с ними. Все уверяли, что Эйлиш прекрасно выглядит, однако делали это в выражениях довольно сдержанных, ибо понимали – Эйлиш идет с матерью на могилу своей сестры.

Только приближаясь по главной аллее кладбища к семейному участку, она в полной мере поняла, насколько ей страшно. И пожалела, что так часто раздражалась в последние дни на маму. Теперь они шли медленно, неся венок вместе. Несколько бывших на кладбище людей смотрели, как они подходят к могиле.

Там лежал другой венок, почти высохший, мать Эйлиш убрала его и встала рядом с дочерью, глядя на надгробие.

– Ну вот, Роуз, – сказала она, – Эйлиш пришла, она дома, мы принесли тебе свежие цветы.

Эйлиш не знала, ждет ли мать и от нее каких-нибудь слов, а поскольку уже плакала, не была уверена, что сможет ясно произнести их. Она держала мать за руку.

– Я молюсь за тебя, Роуз, думаю о тебе, – сказала она. – Надеюсь, и ты молишься за меня.

– Она молится за всех нас, – сказала мать. – Роуз сейчас в небесах и молится за нас.

Пока они молча стояли у могилы, Эйлиш пришло в голову, что Роуз лежит там, под землей, окруженная почти невыносимой тьмой. Она пыталась думать о сестре, какой та была при жизни, о свете в ее глазах, о ее голосе, о том, как Роуз накидывала, почувствовав сквозняк, кардиган на плечи, как умела внушать маме интерес к мельчайшим подробностям в событиях дня своего и сестры, как будто у нее, у Эйлиш, были те же друзья, те же устремления, тот же опыт. Эйлиш старалась думать о душе Роуз, гнать от себя мысли о происходящем с ее телом здесь, под ними, в сырой глине.

Возвращались они по Саммерхилл, а миновав Ярмарочную площадь, свернули на Бэк-роуд, поскольку матери не хотелось встречать в этот день знакомых; Эйлиш, впрочем, думала, что мать не желает столкнуться с кем-то, кто может увлечь за собой дочь, разлучить их.

Вечером пришли Нэнси с Аннетт, и Эйлиш сразу заметила на пальце Нэнси обручальное кольцо. Нэнси объяснила, что она уже два месяца как помолвлена с Джорджем, просто не стала писать об этом Эйлиш из-за смерти Роуз.

– Но до чего же замечательно, что ты будешь здесь в день свадьбы. И мама твоя очень этому рада.

– А свадьба когда?

– В субботу, двадцать седьмого июня.

– К тому времени я уже вернусь в Америку, – сказал Эйлиш.

– Но твоя мама сказала, что ты еще будешь здесь. Написала нам, приняла приглашение от имени вас обеих.

Мать как раз вносила в комнату поднос с чашками, блюдцами, чайником и плюшками.

– Вот и вы, – сказала она. – Как приятно увидеть вас обеих, и дом прямо ожил. Бедная Эйлиш уже устала от своей старушки-матери. Мы так ждем вашей свадьбы, Нэнси. Все мы уж приоденемся к ней. Этого и Роуз хотела бы.

Из комнаты она вышла прежде, чем кто-либо из трех девушек успел открыть рот. Нэнси посмотрела на Эйлиш, пожала плечами:

– Теперь уж ты не сможешь не прийти.

Эйлиш мысленно прикинула даты – свадьба состоится через четыре дня после запланированного ею отплытия; она вспомнила также, что в бруклинском бюро путешествий ей сказали – дату можно изменить, нужно лишь загодя предупредить судовую компанию. И тут же решила остаться еще на несколько недель – понадеявшись, что «Барточчис» не станет так уж сильно возражать. Объяснить Тони, что мама перепутала дату отплытия, будет легче, хоть Эйлиш и не верила в способность матери перепутать хоть что-нибудь.

– Может быть, в Нью-Йорке тебя кто-нибудь с нетерпением ждет? – поинтересовалась Аннетт.

– Ну как же, моя домохозяйка миссис Кео, – ответила Эйлиш.

Она понимала, что не может довериться ни одной своей подруге, а уж тем более двум сразу, не рассказав им слишком многого. Расскажешь и вскоре обнаружишь, что мать одной поведала что-то твоей матери о нью-йоркском дружке дочери. Самое верное, решила Эйлиш, не говорить ничего, рассказать взамен о нью-йоркских нарядах, об учебе, о каждой из постоялиц миссис Кео и о себе самой.

Девушки, в свой черед, посвятили ее в городские новости – кто с кем ходит, да кто надумал помолвиться, добавив, что самая свежая новость – сестра Нэнси, которая с Рождества время от времени появлялась на людях с Джимом Фарреллом, а недавно порвала с ним, и теперь у нее новый молодой человек родом из Фернса.

– С Джимом Фарреллом она ходила только для того, чтобы другим нос утереть, – сказала Нэнси. – Он был груб с ней, как с тобой в тот вечер, помнишь? Многие на деньги спорили, что она с ним не расстанется. А она взяла да и рассталась. Под конец терпеть его не могла, говорила, что он невыносим, хоть Джордж и твердил, что Джим парень неплохой, нужно только узнать его получше. Джордж с ним в школе учился.

– Джордж такой снисходительный, – заметила Аннетт.

Джим Фаррелл, продолжала Нэнси, будет на свадьбе как друг Джорджа, а сестра требует, чтобы пригласили и ее ухажера из Фернса. Во время этого разговора об ухажерах и свадьбе Эйлиш поняла, что если она сообщит Нэнси с Аннетт о своей тайной свадьбе, на которой никто, кроме нее и Тони, не присутствовал, ответом ей будет озадаченное молчание. Уж слишком странным покажется подругам такое бракосочетание.

Несколько следующих дней она бродила по городу, а в воскресенье, отправившись с матерью на одиннадцатичасовую мессу, услышала далеко не от одного человека похвалы ее прекрасному наряду, изящной прическе и загару. Она старалась выстроить каждый день так, чтобы увидеться с Аннетт и Нэнси – вместе или по отдельности, заранее извещая мать о своих намерениях. В среду Эйлиш сказала матери, что, если та не против, собирается назавтра, была бы погода хорошая, сразу после полудня поехать с Джорджем Шериданом, Нэнси и Аннетт в Карракло, но мать потребовала, чтобы нынче вечером она никуда не выходила, а занялась разборкой вещей Роуз и решила, какие сохранить, а от каких избавиться.

Они достали из платяного шкафа висевшую там одежду, разложили ее по кровати. Эйлиш захотелось сразу же твердо заявить, что никакая одежда сестры ей не нужна, что лучше отдать все какому-нибудь благотворительному обществу. Однако мать уже отложила в сторону зимнее пальто Роуз, купленное так недавно, и несколько платьев, которые, по ее словам, было легко перешить для Эйлиш.

– У меня в чемодане и места-то для них не найдется, – сказала Эйлиш, – а пальто, конечно, прекрасное, но слишком темное для меня.

Мать, продолжая разбирать одежду, притворилась, что ничего не услышала.

– Нам нужно завтра же утром отнести пальто и платья портнихе, там их подгонят под твой размер и новую американскую фигуру, и они будут выглядеть совсем по-другому.

Теперь уже Эйлиш не обратила на слова матери никакого внимания, а выдвинула нижний ящик комода и вывалила его содержимое на пол. Она надеялась найти свои письма к Роуз, если они здесь, раньше, чем те попадутся матери. В ящике хранились старые медали и брошюры, сетки и заколки для волос, которыми никто не пользовался не один уж год, кое-какие старые фотографии (их Эйлиш отложила) и множество используемых при игре в гольф карточек с балльными оценками. Однако никаких следов писем ни в этом ящике, ни в прочих не обнаружилось.

– Тут по большей части хлам, мама, – сказала Эйлиш. – Самое правильное – сохранить фотографии, а остальное выкинуть.

– Сначала мне нужно будет все просмотреть, а пока подойди сюда, помоги сложить шарфы.

Идти завтрашним утром к портнихе Эйлиш отказалась, категорически заявив, что носить платья и пальто Роуз не желает, какими бы элегантными они ни были и во сколько бы ни обошлись.

– Так что же мне их – на помойку стащить?

– Найдется немало людей, которым они понравятся.

– А для тебя они, выходит, недостаточно хороши?

– У меня есть своя одежда.

– Ладно, оставлю их в шкафу – вдруг передумаешь. А то ведь раздашь их, а после увидишь во время воскресной мессы на чужих людях. Вот мило-то будет.

Эйлиш купила в почтовой конторе достаточно марок и специальных конвертов для писем в Америку. Написала Тони, что задержится еще на несколько недель, сочинила письмо судовой компании, попросив изменить дату своего отплытия. Написать мисс Фортини и миссис Кео, что она приедет позже ожидаемого, Эйлиш решила потом, ближе к назначенной прежде дате. Может быть, разумно будет сослаться на болезнь? Она описала Тони посещение могилы Роуз, рассказала о помолвке Нэнси, заверила его, что не разлучается с обручальным кольцом, которое помогает ей думать о нем, когда она остается одна.

Ко времени ленча она уложила в сумку полотенце, купальник и пару сандалий и направилась к дому Нэнси, куда должен был заехать за девушками Джордж Шеридан. Утро выдалось прекрасное – ароматный, спокойный воздух, – правда, в доме, где они ждали Джорджа, было жарко и душно. Услышав гудок фургончика, на котором он развозил клиентам заказанные ими продукты, они вышли на улицу. И тут Эйлиш с удивлением увидела Джима Фаррелла, он придержал для нее дверцу машины, а после сел рядом, предоставив Нэнси место близ Джорджа – переднее пассажирское сиденье.

Эйлиш холодно кивнула Джиму и постаралась отодвинуться от него как можно дальше. В прошлое воскресенье она заметила его на мессе, но от встречи уклонилась. И только на окраине города, сообразив, что с ними поедет он, а вовсе не Аннетт, рассердилась на Нэнси, ничего ей об этом не сказавшую. Знай она все заранее, отказалась бы от поездки, тут и говорить не о чем. Еще пуще раздражило ее обсуждение какого-то матча по регби, которое Джордж и Джим затеяли, пока автомобиль шел по Осборн-роуд к Винегар-Хиллу, где свернул направо, к Карракло. На миг ей захотелось прервать мужчин, сказать им, что в Бруклине тоже имеется Винегар-Хилл, ничем не похожий на здешний, хоть и назван в его честь. Все что угодно, думала она, лишь бы заткнуть им рты. Однако решила просто не разговаривать с Джимом Фарреллом и даже присутствия его не замечать, а как только мужчины умолкнут, заговорить на тему, которая будет им совершенно чужда.

Джордж поставил машину и пошел с Нэнси к променаду, который вел поверх песчаных дюн на пляж; Джим Фаррелл негромко спросил у Эйлиш, как себя чувствует ее мать, и сказал, что был со своей матушкой на похоронной мессе Роуз. Его мать, по словам Джима, очень подружилась с Роуз в гольф-клубе.

– Так или иначе, это самое печальное городское событие за долгое время.

Эйлиш кивнула. Если он хочет, подумала она, чтобы я хорошо к нему относилась, следует при первой возможность дать понять, что у меня такого намерения нет. Однако сейчас момент для этого не совсем подходящий.

– Тебе, наверное, трудно дома, – продолжал он. – Хотя для твоей матери приезд дочери – большое благо.

Эйлиш печально улыбнулась. Больше они, пока нагоняли вышедших на берег Джорджа и Нэнси, не разговаривали.

Тут выяснилось, что Джим не прихватил с собой ни полотенца, ни плавок, – да и в любом случае, сказал он, вода, скорее всего, слишком холодна. Эйлиш посмотрела на Нэнси и, дабы показать ей свои чувства, бросила на Джима уничижительный взгляд. Между тем Джим снял ботинки и носки, закатал штанины и пошел к воде, а остальные начали переодеваться. Будь это несколько лет назад, думала Эйлиш, я бы на всем пути от Эннискорти изводила себя мыслями о моем купальнике и его покрое, о том, не покажусь ли я на пляже слишком нескладной и неуклюжей и что подумают обо мне Джордж и Джим. Но загар, которым она обзавелась на судне и на пляжах Кони-Айленда, еще не сошел, и она чувствовала себя до странного уверенной, идя по берегу, минуя без единого слова Джима Фаррелла, бродившего у кромки воды, а затем вступая в море и, когда накатила первая большая волна, прорезая ее и пускаясь вплавь.

Она знала, Джим наблюдает за ней, и подумала, что вообще-то стоило обрызгать его, и улыбнулась. На секунду эта мысль показалась достойной того, чтобы пересказать ее Роуз, сестре она понравилась бы, но Эйлиш тут же вспомнила – с сожалением, близким к самой настоящей боли, – что Роуз мертва и уже никогда не сможет услышать от нее о самых обычных поступках и мыслях наподобие этой, да сестре они больше и ни к чему.

Немного погодя Нэнси с Джорджем направились в сторону Балликоннигара, предоставив Эйлиш и Джиму последовать за ними. Джим стал расспрашивать ее об Америке. Сказал, что двое его дядюшек живут в Нью-Йорке и он долгое время представлял их себе на фоне небоскребов Манхэттена, пока не узнал – живут-то они в двух сотнях миль от города. В штате Нью-Йорк, пояснил он, и один из них – в деревушке поменьше Банклоди. Когда она рассказала, что поехать в Америку ее уговорил священник, с которым была знакома сестра, он же ей там и помог, Джим поинтересовался его именем. Эйлиш ответила: «Отец Флуд», и Джим Фаррелл на миг ошеломил ее, сказав, что его родители хорошо знали этого священника – отец вроде бы даже учился с ним в колледже Святого Петра.

С пляжа они поехали в Уэксфорд, попили чаю в отеле «Толбот», где полным ходом шла подготовка к чьей-то свадьбе. А когда вернулись в Эннискорти, Джим пригласил всех – перед тем как разойтись по домам – выпить в пабе его отца. За стойкой работала мать Джима, знавшая об их прогудке, она приветствовала Эйлиш с многословной сердечностью, которая ту почти напугала. Расходясь, они договорились повторить прогулку в следующее воскресенье. Джордж обмолвился о возможности съездить из Карракло в Кортаун, потанцевать.

Ключа от входной двери дома на Фрайэри-стрит у Эйлиш не было, пришлось стучать, надеясь, что мать еще не заснула. Эйлиш услышала, как она медленно приближается к двери, и подумала, что мать, должно быть, сидела на кухне. Некоторое время она возилась с замками и засовами.

– Ну вот и ты, – сказала мать и улыбнулась. – Надо бы снабдить тебя ключом.

– Надеюсь, я тебя не разбудила.

– Нет, я решила, что вернешься ты поздно, хотя время сейчас не такое уж и позднее, в небе еще осталось немного света.

Мать закрыла дверь и провела Эйлиш на кухню.

– Ты мне вот что скажи, – попросила она, – хорошая получилась прогулка?

– Хорошая, мама, мы еще и в Уэксфорд заехали, чаю попить.

– И надеюсь, Джим Фаррелл не показал себя чрезмерным невежей?

– Он был вполне милым. О хороших манерах не забывал.

– А тут большая новость образовалась, за тобой присылали из офиса «Дэвиса», у них столпотворение, потому что завтра нужно заплатить всем водителям грузовиков сразу и заводским рабочим тоже, но одна из их девушек в отпуске, а Алиса Рош болеет, в общем, они совсем не знали, как быть, пока кто-то не вспомнил о тебе. Просили прийти туда в половине десятого утра, я сказала, что ты придешь. Всегда лучше соглашаться, чем отказывать.

– Как они узнали, что я здесь?

– Ну что ты, об этом весь город знает. К половине девятого я приготовлю тебе завтрак, а ты надень что-нибудь благоразумное. Не слишком американское.

Лицо матери освещала довольная улыбка, и Эйлиш почувствовала облегчение, поскольку в последние дни начала страшиться разделявшего их молчания, да и полное отсутствие у матери интереса к ее жизни в Америке, хоть к каким-то подробностям этой жизни, обижало ее. Они поговорили, сидя на кухне, о Нэнси и Джордже, об их свадьбе и решили в следующий вторник съездить в Дублин, купить наряды к этому дню. Поговорили и о том, что подарить Нэнси на свадьбу.

Поднимаясь наверх, Эйлиш впервые со дня приезда домой отметила: ощущение неудобства, сопровождавшее ее жизнь в родном доме, слабеет, и поняла, что почти с нетерпением ждет и дня, который проведет в «Дэвисе», разбираясь с заработками водителей, и следующих выходных. А уже раздеваясь, увидела на кровати письмо от Тони – на конверте значились его имя и адрес. Должно быть, это мама оставила его здесь, но почему-то ни словом о нем не обмолвилась. Эйлиш вскрыла конверт с чувством, близким к тревоге. Уж не случилось ли с ним чего, на миг подумала она, и с облегчением прочитала первые слова Тони о том, как он любит ее и как по ней скучает.

Она читала письмо, и ей хотелось спуститься вниз и прочесть его матери. Тон письма был отчасти чопорным, формальным, старомодным, позволявшим заключить, что автор сочинять письма не мастак. И все же Тони удалось вложить в написанное им частицу себя – тепло, доброту, некоторую восторженность. И что-то еще, всегда присутствовавшее в нем, было, думала Эйлиш, в этом письме. Чувство, что, отведи он от нее взгляд, и она может исчезнуть. В этот день она наслаждалась морем, теплой погодой, обществом Нэнси и Джорджа, а под самый конец и Джима и была далека от Тони, очень далека, упивалась свободой, ставшей вдруг снова знакомой и привычной.

И Эйлиш пожалела, что вышла за него, – пожалела не потому, что не любила Тони, а вернуться к нему ей все равно придется, но потому, что невозможность рассказать о нем матери и друзьям обращала каждый прожитый ею в Америке день в своего рода фантазию, в нечто несопоставимое со временем, которое она проводит дома. И это внушало ей странное чувство, что она не цельное существо, а две разные женщины: одна пережила в Бруклине пару холодных зим и множество трудных дней, другая – просто дочь своей матери, Эйлиш, которую знали все или думали, что знают.

Ей хотелось сойти вниз и рассказать матери обо всем, но она понимала, что не сделает этого.

Проще будет объявить, что работа требует ее возвращения в Бруклин, а вернувшись, написать, что она встречается с мужчиной, которого любит, и надеется обручиться с ним и выйти за него замуж. Дома ей осталось прожить всего несколько недель. И, лежа в постели, она думала, что самое правильное – не падать духом, не принимать серьезных решений, относиться к этому времени как к промежуточному. Вряд ли ей еще когда-нибудь выпадет случай вот так пожить дома. Утром, думала Эйлиш, она встанет пораньше, напишет Тони и отправит письмо по дороге на работу.

Трудно было не почувствовать себя поутру призраком Роуз – мать накормила ее завтраком в то же время, в какое кормила сестру, и произнесла те же слова, и похвалила ее наряд в тех же выражениях, с какими обращалась к Роуз, – а затем Эйлиш быстро отправилась на работу. И, шагая по улицам, которыми проходила когда-то сестра, поймала себя на том, что подражает элегантной, решительной поступи Роуз, и замедлила шаг.

Ожидавшая ее в офисе Мария Гетинг, о которой часто рассказывала Роуз, отвела Эйлиш во внутреннее святилище, где хранились наличные средства. Суть дела в том, объяснила Мария, что пора у них сейчас горячая и на прошлой неделе водителям и заводским рабочим пришлось трудиться сверхурочно. Сколько дополнительных часов проработал каждый, известно, однако никто пока не подсчитал, какие кому причитаются деньги, просто к обычным платежным ведомостям добавилось по листку с указанием сверхурочного времени. Их даже в алфавитном порядке разложить не успели, посетовала Мария.

Эйлиш сказала, что если Мария оставит ее часа на два, снабдив информацией о расценках на сверхурочные, то она придумает какую-нибудь простую систему, ей нужна только возможность задавать Марии вопросы, которые у нее могут возникнуть. Лучше всего ей работается в одиночку, пояснила Эйлиш, однако в случае возникновения малейших сомнений она будет обращаться к Марии. Та ответила, что оставит ее в офисе и дверь закроет, и, уже уходя, сообщила, что за конвертами с зарплатой люди приходят обычно около пяти, а наличные деньги лежат вон в том сейфе.

Эйлиш нашла степлер и принялась прикалывать к платежным ведомостям работников формуляры с указанием сверхурочных часов, раскладывая документы по алфавиту. Покончив с этим, она начала просматривать формуляры и подсчитывать в соответствии со списком расценок, которые сильно разнились в зависимости от стажа работника и уровня его ответственности, а результат добавлять к цифрам, значившимся в платежной ведомости. Полученные суммы Эйлиш выписывала на отдельный листок, чтобы затем сложить все вместе и выяснить, сколько наличных потребуется для выплат. Работа была несложной, поскольку отличалась простотой правил, и Эйлиш решила, что если она не наделает ошибок в сложении, то с задачей справиться успеет, лишь бы в сейфе хватило наличных.

Около полудня она устроила для себя короткий обеденный перерыв, сказав Марии, что никакая помощь ей не требуется, нужны лишь конверты да человек, который отопрет сейф и при необходимости сбегает в банк или на почту за мелочью. К четырем часам все было подсчитано и деньги разложены по конвертам. Эйлиш поместила в конверты и листки с расчетами, сняв с каждого копию для офисного архива.

Именно о такой работе она мечтала, стоя в торговом зале «Барточчис», объясняя покупательницам, что «Сепия» и «Кофе» больше идут к светлой коже, а «Красная лиса» к темной, и поглядывая на входивших в зал и покидавших его служащих офиса, – мечтала, слушая лекции и готовясь к экзаменам в Бруклинском колледже. Она понимала, что, когда они с Тони поженятся по-настоящему, ей придется сидеть дома, заниматься уборкой, готовить еду, ходить за покупками, а потом появятся дети, нужно будет и за ними присматривать. Она не говорила Тони о своем желании продолжать работать, пусть даже не полный день, может быть, вести на дому учет доходов и расходов для кого-то, кто нуждается в бухгалтере. В «Барточчис» она не думала, что среди сотрудниц его офиса есть замужние женщины. Под конец рабочего дня в офисе «Дэвиса» Эйлиш пришло в голову, что она могла бы вести бухгалтерские дела компании, которую собираются основать Тони и его братья. А размышляя об этом, сообразила, что не написала ему нынче утром, и дала себе слово непременно сделать это вечером.

Воскресенье тоже выдалось погожим, сразу после ленча у дома Эйлиш на Фрайэри-стрит остановилась машина с Джорджем, Нэнси и Джимом. Джим, пока она усаживалась, придерживал заднюю дверцу машины. На нем была белая рубашка с засученными рукавами; Эйлиш отметила черные волоски на руках, белизну кожи. Волосы Джим напомадил – он явно потрудился над своим внешним видом, подумала Эйлиш. Пока они выезжали из города, Джим негромко рассказывал о том, что происходило прошлым вечером в пабе, говорил, как ему повезло, что родители хоть и передали паб ему, все еще готовы работать там, когда он хочет отлучиться.

Джордж сказал, что в Карракло может быть слишком людно, он думает, что лучше поехать в Куш-Гэп и там спуститься на берег с обрыва. Когда Эйлиш, Роуз и мальчики были детьми, родители возили их туда, но с тех пор она там не бывала, да и не вспоминала об этих местах. А когда машина проезжала через деревушку Блэкуотер, Эйлиш увидела памятные ей дома – паб миссис Дэвис, лавку Джима О’Нейлла – и собралась было указать на них своим спутникам. Но воздержалась. Не хотелось ей выглядеть возвратившейся после долгой отлучки домой. К тому же, подумала Эйлиш, она-то, может быть, больше и не увидит этих домиков в солнечное воскресенье вроде сегодняшнего, но для других они ничего не значат – просто дома, которые попались им на глаза лишь потому, что Джордж решил поехать в место потише.

Эйлиш была уверена: стоит ей начать делиться воспоминаниями об этих местах – и спутники ее решат, что она пытается подчеркнуть разницу между ними и собой. И потому, пока машина поднималась по холму к повороту на Балликоннигар, просто впитывала в себя облик каждого дома, вспоминая прогулки с Джеком до деревни, день, когда к ним приехали погостить их кузены Дойли. Все это заставило ее примолкнуть, почувствовать отрешенность от простой, спокойной атмосферы уюта и веселости, установившейся в машине, которая меж тем уже свернула налево и покатила по узкому песчаному проселку к Кушу.

Затем Джордж с Нэнси направились к обрыву, а Джим и Эйлиш последовали за ними. Джим нес свое полотенце и плавки плюс сумку с купальником и полотенцем Эйлиш. Где-то на середине улочки они остановились у дома Калленсов, перед которым сидел в соломенной шляпе старый учитель Джима мистер Редмонд, по-видимому проводивший здесь отпуск.

– Такого лета нам может больше и не выпасть, сэр, – сказал Джим.

– Значит, нужно взять от этого все лучшее, что оно способно дать, – ответил мистер Редмонд, не очень разборчиво, заметила Эйлиш, произнося слова.

Они пошли дальше, и Джим негромко сказал, что мистер Редмонд – единственный учитель, какой ему когда-либо нравился, так жаль, что он перенес удар.

– А что его сын? – спросила Эйлиш.

– Эймон? Надо полагать, учится где-то. Обычное его занятие.

Дойдя до конца улочки и заглянув за ограду обрыва, они увидели спокойное, почти гладкое море. Песок у кромки воды был темно-желтым. Вереница морских птиц низко летела над волнами, которые, казалось, и не вздымались, прежде чем мирно, почти бесшумно пасть на берег. Легкая дымка скрывала линию горизонта, отделявшую море от неба, но само небо было ясным, синим.

Джордж сбежал по расщелине в обрыве на песчаный берег, Нэнси последовала за ним, и он поймал ее в объятия. Потом сбежал Джим и также поймал Эйлиш, и его объятие показалось ей слишком крепким, впрочем, Джим вроде бы не придал ему никакого значения – обнял и обнял, обычное дело. Тем не менее при мысли о Тони, который увидел бы ее сейчас, Эйлиш пробила дрожь.

Они расстелили на песке два коврика, Джим снял туфли и носки и направился к воде, проверить, какова она, а вернувшись, сообщил – почти теплая, гораздо лучше, чем в прошлый раз, он, пожалуй, переоденется и поплавает. Джордж сказал, что составит ему компанию. Они уговорились: кто войдет в воду последним, заплатит за общий обед. Нэнси и Эйлиш надели купальники, но остались сидеть на ковриках.

– Они иногда ведут себя как малые дети, – сказала Нэнси, глядя на резвившихся в море Джима и Джорджа. – Дай им мячик, так они с ним целый час проиграют.

– Куда подевалась Аннетт? – спросила Эйлиш.

– Я знала, если сказать тебе в четверг, что с нами будет Джим, ты не поедешь, и только со мной и Джорджем тоже не поедешь, ну и придумала насчет Аннетт. Это была ложь во спасение, – ответила Нэнси.

– А что вдруг случилось с манерами Джима?

– Он плохо ведет себя, лишь когда нервничает, – сказала Нэнси. – Не нарочно. Вообще-то он человек очень мягкий. А кроме того, ты ему нравишься.

– Это с каких же пор?

– С прошлого воскресенья, он тогда увидел тебя с матерью на одиннадцатичасовой мессе.

– Ты не окажешь мне услугу, Нэнси?

– Какую?

– Сбегай к воде и скажи Джиму, чтобы он запрыгнул сам на себя с разбега.

Обе рассмеялись и повалились на коврики.

– У тебя к свадьбе все готово? – спросила Эйлиш. Слушать о Джиме Фаррелле и дальше ей не хотелось.

– Все, за исключением моей будущей свекрови, которая каждый день извещает нас о новом своем желании или нежелании. Мама считает ее жуткой старой позершей.

– Но она же такая и есть, верно?

– Я из нее эту дурь выбью, – сказала Нэнси. – Дождусь свадьбы, а там и займусь.

Джордж с Джимом вернулись, все четверо пошли прогуляться по берегу – мужчины поначалу бегом, чтобы обсохнуть. Эйлиш удивляло, насколько тесны и тонки их плавки. Ни один американец, думала она, не показался бы в таких на пляже. Да на Кони-Айленде не нашлось бы и пары мужчин, способных двигаться с такой раскованной простотой, словно забыв о двух женщинах, которые наблюдают за ними, неуклюже скачущими по плотному песку у самой воды.

Никого, кроме них четверых, на этом участке берега не было. Эйлиш поняла уже, почему Джордж выбрал столь уединенное место. Они с Джимом, а возможно, и с Нэнси спланировали идеальный день, на время которого она и Джим станут такой же парочкой, как Нэнси и Джордж. И поняла, когда все повернули назад и Джим заговорил с ней снова, что ей по душе его большое, свободно двигавшееся тело, интонации, столь естественно отзывавшиеся улицами ее родного города. У него ясные голубые глаза, думала она, которые ни в чем не видят дурного. И сознавала, что сейчас взгляд этих голубых глаз устремлен на нее – с интересом, ошибиться в смысле которого было невозможно.

Эйлиш улыбалась, думая о том, что готова принять большую часть происходящего с ней. Она в отпуске, все это совершенно безобидно, другое дело, что купаться с Джимом в море как его девушка она не станет. Ей будет приятно, думала Эйлиш, предстать перед Тони, зная, что ничего такого она не сделала. Она стояла рядом с Джимом, наблюдая за Джорджем и Нэнси, которые плескались на мелководье, постепенно заходя все глубже. А когда Джим предложил последовать за ними, покачала головой и пошла от воды – одна, опередив его. И, пока он ее нагонял, на секунду задумалась, какие чувства она испытала бы, узнав, что Тони поехал в такой день, как этот, на Кони-Айленд в компании друга и двух девушек и прогуливался там с одной из них вдоль моря. Невозможно, решила Эйлиш, он никогда так не поступил бы. И страдал бы при малейшем намеке на то, что она делает сейчас, – а они с Джимом уже вернулись к своим вещам, и он расправил для нее нагретый солнцем коврик и сел рядом, так и оставшись в одних плавках.

– Отец говорит, что эта часть побережья сильно страдает от эрозии, – сказал он, словно продолжая начатый разговор.

– Много лет назад мы снимали здесь на неделю-другую домик, который теперь купили Майкл и Нора Уэбстер. Не знаю, кому он тогда принадлежал. И каждое лето, спускаясь на берег, замечали перемены, – сказала Эйлиш.

– Отец говорит, что видел здесь в те годы твоего отца.

– Все они приезжали сюда на велосипедах из города.

– А рядом с Бруклином есть пляжи?

– О да, – ответила Эйлиш, – и в летние уикэнды на них не протолкнешься.

– Там, наверное, кого только не встретишь, – сказал он таким тоном, точно ему это было по душе.

– Кого угодно, – подтвердила Эйлиш.

Некоторое время они молчали. Эйлиш сидела и наблюдала за Нэнси, которая лежала на поверхности воды, за плававшим вокруг нее Джорджем. Джим тоже смотрел на них.

И наконец тихо спросил:

– Может быть, пойдем попробуем воду?

Эйлиш ждала этого вопроса и уже решила ответить отказом. Надумала даже – на случай, если он будет слишком настаивать, – сказать, что у нее есть в Бруклине мужчина, к которому она в скором времени вернется. Однако вопрос был задан тоном неожиданно смиренным. Джим говорил, как человек, которого ничего не стоит обидеть. Может быть, это притворство, подумала Эйлиш, но в глазах его сквозила такая ранимость, что на миг она растерялась. И поняла – если она откажет, Джим с побитым видом пойдет к воде, а ей наблюдать за такой картиной почему-то не хотелось.

– Хорошо, – сказала она.

Когда они входили в воду, Джим на секунду взял ее за руку. Но накатила волна, и Эйлиш отступила от него и без дальнейших колебаний поплыла в море. Не оборачивалась, чтобы посмотреть, следует ли за ней Джим, но плыла, хорошо помня, где именно целуются и обнимаются Нэнси и Джордж, и стараясь уклониться от них, так же как и от Джима.

Ей понравилось, что Джим, бывший хорошим пловцом, не последовал за ней сразу, оставил ее одну, а сам поплавал немного на спине вдоль берега.

И вода нравилась Эйлиш, успевшей забыть, какой спокойной и чистой она бывает. Эйлиш плыла, глядя в синее небо, мерно ударяя в воде ногами, и Джим приблизился к ней, но не притронулся и даже подплывать вплотную не стал. А встретившись с Эйлиш глазами, улыбнулся. Каждое его слово и движение были деликатными, сдержанными, хорошо обдуманными, полными стараний не рассердить ее, не показаться слишком поспешным. Однако своего интереса к Эйлиш он нисколько не скрывал, и сам этот интерес воспринимался ею почти как составная часть его осторожной повадки.

Она понимала, что не должна позволять их отношениям развиваться слишком стремительно, что ей следовало сказать Нэнси уже после первой прогулки: долг требует, чтобы я сидела с матерью дома или гуляла с ней, поэтому еще раз составить тебе, Джорджу и Джиму Фарреллу компанию я не смогу. Может, довериться Нэнси, не говоря, конечно, всей правды, но сказав, что по возвращении в Бруклин ее ожидает помолвка? И тут же решила, что самое лучшее – ничего не предпринимать. Все равно она скоро уедет.

Когда они с Джимом вышли из воды, Джордж уже держал наготове фотокамеру. Нэнси смотрела на них, а Джим встал за спиной Эйлиш, обвил руками ее шею, она ощутила жар его тела, нажатие груди Джима на ее спину. Джордж несколько раз щелкнул их, потом Джим снял принявших такую же позу Нэнси и Джорджа. Вскоре они увидели одиноко бредущего со стороны Китинга мужчину, и Джордж, показав ему, как работает камера, попросил снять их вчетвером. Джим двигался словно бы небрежно, однако действия его продуманны, отметила Эйлиш, снова ощутив спиной его тело. Впрочем, он соблюдал осторожность и не прижимался к ней так, как Джордж к Нэнси. И нажима его паха она не почувствовала ни разу. Это было бы уже чересчур, и Эйлиш не сомневалась: Джим решил не рисковать. Как только с фотографированием было покончено, она вернулась к коврику, переоделась и полежала под солнышком, ожидая, когда все будут готовы покинуть пляж.

На обратном пути в Эннискорти решено было поужинать в гриль-ресторане отеля «Кортаун», открытом, сказал Джордж, до девяти, а после пойти потанцевать. Джордж поддразнивал Нэнси, рассказывая, сколь долгое время отнимет у нее подготовка к этому, – Нэнси твердила, что после моря и ей, и Эйлиш необходимо помыть голову.

– Так помой ее быстро, – сказал Джордж.

– Быстро это не делается, – ответила Нэнси.

Джим с улыбкой повернулся к Эйлиш:

– Господи, и пожениться еще не успели, а уже препираются.

– Тут причина серьезная, – сказала Нэнси.

– Она права, – поддержала подругу Эйлиш.

Джим ласково сжал ее руку.

– Вы обе правы, не сомневаюсь, – сказал он с иронией, обращенной в том числе и на себя самого и достаточной, чтобы не создалось впечатление, будто он пытается подольститься к Эйлиш.

Они договорились встретиться в половине восьмого. Пока Эйлиш мыла голову, мать перебрала ее платья и туфли, приготовила гладильную доску и утюг – на случай, если выбранное платье окажется помятым. Появившись с полотенцем на голове в своей комнате, Эйлиш увидела, что мать выбрала синее платье в цветочек, которое нравилось Тони больше других, и синие туфельки. Эйлиш едва не сказала, что это платье надевать не хочет, но вовремя сообразила: любые сочиненные ею объяснения приведут лишь к ненужным обидам, и с выбором матери согласилась. Мать, судя по всему, не возмущенная тем, что ее на весь вечер оставляют одну, – напротив, приято взволнованная переодеванием Эйлиш – начала гладить платье, а Эйлиш, накрутив волосы на бигуди, включила электросушилку Роуз.

Джордж и Джим, знавшие владельца отеля «Кортаун» по регбийному клубу, успели договориться с ним насчет особого столика со свечами, вина и ужина, который должен был завершиться шампанским. Эйлиш заметила, что посетители за другими столиками поглядывают на их компанию как на самых важных гостей ресторана. И Джордж, и Джим были в спортивных куртках, при галстуках и во фланелевых брюках. Наблюдая за Нэнси, когда та просматривала меню и заказывала еду, Эйлиш обнаружила в подруге нечто новое: та выглядела более изысканной, чем прежде, а импозантные манеры официанта воспринимала всерьез, между тем как несколькими годами раньше его напыщенность заставила бы Нэнси приподнять брови или сказать ему что-нибудь небрежно дружелюбное. Скоро, подумала Эйлиш, ее подруга обратится в миссис Джордж Шеридан, а в их городе это кое-что значит. И Нэнси уже с удовольствием осваивает эту роль.

Позже, в баре отеля, его владелец, Джордж и Джим – все трое красивые и ухоженные – завели разговор о завершившемся сезоне регби. Странно, думала Эйлиш, что Джордж и Джим не привозили в Кортаун сестер своих друзей. Она знала, все в городе удивились, когда он стал ухаживать за Нэнси, чьи братья в жизни своей в регби не играли, и объясняли эту новость тем, что она красивая и манеры у нее хорошие. Два года назад, вспомнила Эйлиш, Джим Фаррелл открыто нагрубил ей, и она тогда думала, что причина тут в ее семье, которая ничем в городе не владела. А теперь, вернувшись из Америки, она словно привезла с собой нечто близкое к романтическому ореолу, который все для нее изменил, и вот сидит здесь рядом с Нэнси, наблюдая за беседующими мужчинами.

Эйлиш не ожидала увидеть в танцевальном зале столько жителей Эннискорти. Многие из танцевавших знали, по-видимому, о скорой свадьбе Нэнси и Джорджа и поздравляли их, пока они пересекали зал. Джиму, заметила Эйлиш, свойственна манера просто кивать людям, давая понять, что он их узнает. В манере этой не было недружелюбия, но не было и приглашения подойти к нему. Он казался Эйлиш более жестким, чем постоянно улыбавшийся Джордж; интересно, объясняется ли это тем, что Джим управляет пабом и потому знаком со множеством людей, но старается держаться обиняком.

Весь вечер она танцевала с Джимом – если не считать тех редких случаев, когда он и Джордж ненадолго менялись партнершами. Эйлиш знала, что за ней наблюдают, обмениваясь комментариями, люди из ее города, в особенности пока музыка игралась быстрая и позволяла понять, какие она и Джим хорошие танцоры, да, собственно, и позже, когда в зале приглушили свет, музыка пошла медленная и они танцевали, обнявшись.

Танцы закончились, они вышли из зала, ночь еще оставалась теплой. Эйлиш с Джимом позволили Джорджу и Нэнси уйти вперед, сказав, что скоро их нагонят. Весь день Джим вел себя безупречно: не давал ей скучать, но и не раздражал ее, не навязывался чрезмерно, был предельно тактичен, временами забавен, вежлив, не досаждал болтовней. Да и в танцевальном зале, где одни были пьяны, другие слишком стары или выглядели так, точно приехали туда на тракторах, Джим выделялся из общей толпы. Красивый, элегантный, ловкий – пока тянулся вечер, Эйлиш проникалась все большей гордостью за своего спутника. Они нашли место между пансионом и новым бунгало и принялись целоваться. Джим не спешил, время от времени он приподнимал лицо Эйлиш, чтобы взглянуть в полутьме ей в глаза, а после снова целовал ее, страстно. Она чувствовала, как язык Джима вторгается в ее рот, и отвечала ему – поначалу легко, но затем с чем-то близким к настоящему возбуждению.

В машине, которая везла их в Эннискорти, они сидели бок о бок на заднем сиденье, пытаясь скрыть, чем занимались совсем недавно, однако в конце концов сдались, немало насмешив этим Нэнси и Джорджа.

Получив в понедельник утром записку с просьбой зайти в «Дэвис», Эйлиш решила, что ей хотят заплатить деньги. А придя туда, снова увидела ожидавшую ее Марию Гетинг.

– Мистер Браун хочет поговорить с вами, – сказала Мария. – Я пойду посмотрю, свободен ли он.

Мистер Браун был начальником Роуз, одним из владельцев завода. Эйлиш знала, что родом он из Шотландии, и часто видела его за рулем очень большого, сверкающего автомобиля. От нее не укрылось, с каким благоговением Мария произносит его имя. Вскоре Мария вернулась и сказала, что он готов принять Эйлиш немедленно. И провела ее по длинному коридору, который упирался в дверь кабинета мистера Брауна. Он сидел в высоком кожаном кресле за длинным столом.

– Мисс Лейси, – произнес он, встав и перегнувшись через стол, чтобы пожать Эйлиш руку, – я написал вашей матери после смерти бедной Роуз, мы были ужасно огорчены, и я все думал, не зайти ли мне к ней. А недавно мне сообщили, что вы вернулись из Америки, – по словам Марии, вы получили там диплом по бухгалтерскому делу То есть по его американской системе, не так ли?

Эйлиш ответила, что, на ее взгляд, американская и британская системы мало чем отличаются.

– Я так и полагал, – сказал мистер Браун. – Как бы там ни было, Марии очень понравилась работа, которую вы проделали на прошлой неделе с зарплатами, – впрочем, удивляться тут, разумеется, нечему, вы же сестра Роуз. А Роуз была олицетворением эффективности, нам очень ее не хватает.

– Она была для меня замечательным примером, – ответила Эйлиш.

– Пока у нас не закончится горячая пора, – продолжал мистер Браун, – нам будет некогда думать о том, как организовать работу нашего офиса, ясно, однако, что мы нуждаемся и в бухгалтере, и в ком-то знакомом с системой долгосрочного начисления заработной платы. Пока же могу сказать, что мы будем рады, если вы сможете и дальше заниматься зарплатами как наша приходящая сотрудница.

– Я скоро вернусь в Соединенные Штаты, – ответила Эйлиш.

– Ну да, разумеется, – сказал мистер Браун. – Однако мы с вами еще поговорим перед тем, как вы примете окончательное решение.

Эйлиш едва не сказала, что оно уже принято, но, поскольку из тона мистера Брауна следовало, что необходимости в дальнейшем обсуждении этой темы он не видит, решила, что и ответа ее мистер Браун не ждет. И потому просто встала. Он встал тоже, и проводил ее до двери, и попросил передать привет матери, и сдал Эйлиш на руки Марии Гетинг, которая вручила ей конверт с деньгами.

В тот вечер Эйлиш отправилась, как и обещала, к Нэнси, чтобы просмотреть список приглашенных на свадебный завтрак гостей и определить вместе с ней, как рассадить их за столом. И с некоторым недоумением рассказала подруге о своем разговоре с мистером Брауном.

– Два года назад, – сказала она, – он бы меня и увидеть не пожелал. Я знаю, Роуз спрашивала его, существует ли возможность дать мне работу, и он ответил: «Нет». Просто «нет» – и все.

– Ну, с тех пор многое переменилось.

– А Джим Фаррелл, похоже, считал два года назад в «Атенеуме», что ему следует игнорировать меня, хоть Джордж практически и попросил его потанцевать со мной.

– Ты изменилась, – ответила Нэнси. – Выглядишь иначе. Стала совсем другой – не для тех, кто тебя знает, но для жителей города, которые могут судить о тебе только по внешности.

– В чем же я изменилась?

– Ты повзрослела, посерьезнела. Одежда на тебе американская. И впечатление ты производишь совершенно другое. Джим прохода нам не дает просьбами подыскать повод, чтобы пойти куда-нибудь вместе с тобой.

Позже, когда Эйлиш с матерью пили перед сном чай, мать напомнила ей, что знала Фарреллов, хотя уже много лет как не была в их квартире над пабом.

– Снаружи это незаметно, – сказала она, – однако квартира у них – одна из лучших в городе. Две ее комнаты даже соединены двустворчатыми дверями, и, помню, в те времена было много разговоров о том, какие у них хоромы. Я слышала, отец и мать Джима перебираются в Гленбриен, откуда родом ее родители, в дом, оставленный ей теткой. Отец его большой лошадник, поклонник скачек и собирается разводить там лошадей, так мне говорили. А квартира перейдет к Джиму.

– Ему будет не хватать их, – сказала Эйлиш. – Они ведь работают в пабе, когда он куда-нибудь уезжает.

– Ну, я думаю, все произойдет постепенно, без большой спешки, – ответила мать.

Поднявшись к себе, Эйлиш обнаружила на кровати два письма от Тони и только тут почти с испугом вспомнила, что так и не написала ему. Закрыв дверь, она постояла посреди комнаты, глядя на надписанные рукой Тони конверты и думая о том, каким странно далеким кажется ей теперь все, что с ним связано. И не только это. Все, из чего состоял для нее Бруклин, казалось ей почти неосязаемым, утратившим какую-либо ценность, – ее комната в доме миссис Кео, например, экзамены, трамвай, которым она ездила из Бруклинского колледжа домой, танцы, квартира, где жил с родителями и тремя братьями Тони, торговый зал «Барточчис». Она перебирала все, словно пытаясь восстановить то, что еще несколько недель назад представлялось ей таким прочным, полным подробностей.

Эйлиш переложила письма на комод, велев себе написать Тони завтра вечером, после возвращения из Дублина. Она расскажет ему о приготовлениях к свадьбе Нэнси, о нарядах, которые они с матерью купят. Может быть, даже о разговоре с мистером Брауном, о том, как она сказала ему, что собирается вернуться в Бруклин. Напишет так, точно еще не получила двух этих писем, а сейчас вскрывать их не будет, прочтет после того, как закончит свое письмо.

Теперь осознание, что ей придется покинуть дом, снова ставший привычным, теплым, уютным, отправиться в Бруклин и долгое время не возвращаться сюда, пугало Эйлиш. Присаживаясь на край кровати, снимая туфли, ложась на спину, закидывая руки за голову, она все яснее понимала, что в последние дни старалась не думать об отъезде, о том, что ожидает ее в Америке.

Время от времени мысли об этом возникали, вклинивались в сознание, но по большей части они не тревожили ее. Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы вспомнить о своем замужестве, палящем зное Бруклина, ежедневной скуке торгового зала «Барточчис» и комнате в доме миссис Кео. Придется снова вести жизнь, которая ныне казалась ей тяжким испытанием, – чужие люди, чужой говор, чужие улицы. Она старалась думать о Тони как о любящем, утешительном спутнике жизни, но вместо этого видела кого-то, с кем соединилась, не зная, хочет она того или не хочет, человека, который, думала Эйлиш, вряд ли позволит ей забыть о природе их союза, о том, как он ждет ее возвращения.

Незадолго до свадьбы Эйлиш провела половину дня в офисе «Дэвиса», а потом Джим Фаррелл забрал ее оттуда и повез в Уэксфорд – пообедать и посмотреть кино. На обратном пути он спросил, когда она собирается вернуться в Бруклин. И Эйлиш решила не называть ему точной даты.

– Скорее всего, недели через две.

– По тебе будут скучать здесь, – сказал он.

– Мне очень трудно оставить маму одну, – ответила она.

Джим примолк и заговорил снова, лишь когда они проезжали через Ойлгейт.

– Мои родители скоро переедут в деревню. Мамины родом из Гленбриена, ее тетушка жила там и оставила ей свой дом, сейчас они приводят его в порядок.

Эйлиш не стала говорить, что уже слышала об этом от своей матери. Не стоит Джиму знать, что они обсуждали условия, в которых он живет.

– Так что в квартире над пабом я останусь один.

Она собралась было спросить, в шутку, умеет ли он готовить, но вовремя сообразила, что Джим может счесть такой вопрос наводящим.

– Ты бы зашла к нам как-нибудь вечером выпить чаю, – продолжал он. – Родители будут рады знакомству с тобой.

– Спасибо, – сказала Эйлиш.

– Устроим это после свадьбы.

Решено было, что после церемонии в кафедральном соборе Эннискорти Джим отвезет Эйлиш с матерью, Аннетт О’Брайен и ее младшей сестрой Кармель на свадебный завтрак в Уэксфорд. В то утро обитательницы дома на Фрайэри-стрит встали рано, мать принесла в спальню Эйлиш чашку чая и сказала, что день нынче пасмурный, однако она надеется, что обойдется без дождя. Одежду они приготовили с вечера. Костюм, который Эйлиш купила в дублинском «Арноттсе», пришлось слегка перешить – юбка и рукава оказались длинноваты. Костюм был ярко-красный, под него она надела белую хлопковую блузку, а также привезенные из Америки красноватого оттенка чулки и красные туфли. Завершала наряд белая сумочка. Мать собиралась облачиться в купленный в «Суицерсе» серый твидовый костюм. Она жалела, что придется удовлетвориться простыми туфлями без каблуков, – теперь ноги ее после долгой ходьбы или от жары распухали и ныли. Под костюм она решила надеть серую шелковую блузку Роуз – не только потому, сказала мать, что Роуз эту блузку любила, а просто ей будет приятно пойти на свадьбу Нэнси в чем-то из вещей старшей дочери.

Заранее было условлено, что, если польет дождь, Джим заедет за ними и отвезет в собор, а если дождя не случится, встретится с ними там. Эйлиш написала пару писем Тони и получила от него очередное, с рассказом о том, как он, Морис и Лоренс ездили на Лонг-Айленд, чтобы осмотреть купленную землю и разбить ее на пять участков. Ходят упорные слухи, написал он, что водопровод и электричество туда протянут уже скоро и обойдутся они недорого. Эйлиш сложила письмо и сунула его в ящик комода, где лежали другие послания Тони, а с ними и фотографии, сделанные на берегу в Куше, что отдала ей Нэнси. Она постояла, глядя на себя и Джима, – какими они кажутся счастливыми: он, обвивший руками ее шею и улыбающийся в камеру, она, откинувшая голову назад, улыбающаяся так, точно нет у нее на свете ни единой заботы. Что ей делать с этими фотографиями, Эйлиш не знала.

Мать все поглядывала в окно – как там погода? – и Эйлиш понимала, что она надеется на дождь, ей больше всего на свете хочется, чтобы Джим Фаррелл заехал за ней и дочерью и подвез их до собора, пусть он и совсем недалеко. Этот день, свадебный, был одним из тех, когда соседи могли свободно и открыто выйти из своих дверей, и посмотреть на принарядившихся Эйлиш и ее мать, и пожелать им приятного дня. Некоторые из них, думала Эйлиш, уже знают, что она встречается с Джимом Фарреллом, и видят в нем то же, что и мама, – отменный улов, молодого человека, который владеет в городе собственным бизнесом. Если она окажется избранницей Джима Фаррелла, для мамы это будет лучшим из всего, что случилось после возвращения дочери домой.

Когда в оконное стекло ударили первые капли, лицо матери засветилось от неприкрытой радости.

– Рисковать не стоит, – сказала она. – Боюсь, как только мы дойдем до Рыночной площади, как раз и ливанет. И твоя блузка из белой станет красной.

Следующие полчаса мать не отходила от окна – вдруг дождь прекратится или Джим Фаррелл приедет раньше обещанного. Эйлиш ждала на кухне, предварительно убедившись, что к появлению Джима все готово. Мать зашла туда только раз – сказать, что они проведут его в гостиную, однако Эйлиш настояла на том, что им следует быть готовыми уехать, едва покажется машина Джима. Кончилось тем, что она присоединилась к караулившей у окна матери.

Подъехав, Джим открыл водительскую дверцу и выскочил из нее с зонтом в руке. Эйлиш с матерью торопливо вышли в прихожую. Дверь открыла мать.

– Насчет времени не волнуйтесь, – сказал Джим. – Я высажу вас прямо перед собором, а сам поеду на парковку. Думаю, времени у нас более чем достаточно.

– Я собиралась предложить вам чашку чая, – сказала мать Эйлиш.

– Как раз на нее-то времени и нет, – улыбнулся Джим. Он был в светлом костюме, голубой рубашке с галстуком в голубую же полоску и светло-коричневых полуботинках.

– Знаете, по-моему, это настоящий ливень, – сказала мать, направляясь к машине.

Ближайшая их соседка Мэгс Лоутон вышла на крыльцо и помахала им рукой. Эйлиш стояла у двери, ожидая возвращения Джима с зонтом, но в ответ не махала, не желая подстрекать Мэгс к каким-либо комментариям. А закрывая дверь и поворачиваясь к машине, увидела, как открылись двери еще двух домов, и поняла, что, к вящему удовольствию матери, по окрестным домам скоро распространятся рассказы о том, как Эйлиш и ее мать, разодетых, увез в своей машине Джим Фаррелл.

– Джим – настоящий джентльмен, – сказала мать, когда они входили в собор.

Мать, заметила Эйлиш, шла медленно, лицо ее выражало гордость и достоинство, она не поглядывала вправо-влево, хорошо сознавая, что за ней наблюдают, и наслаждаясь представлением, которое устроили в церкви она и дочь, – а вскоре к ним еще и Джим Фаррелл присоединится.

Впрочем, представление это было ничем в сравнении с тем, какое устроила Нэнси, медленно плывшая в фате и длинном белом платье, под руку с отцом, к Джорджу, который ожидал ее у алтаря. Началась служба, прихожане сели, и Эйлиш, сидя рядом с Джимом, снова поймала себя на мысли, посетившей ее ранним утром, когда она, проснувшись, лежала в постели. Она спрашивала себя, что станет делать, если Джим попросит ее выйти за него замуж. Мысль эта по большей части представлялась Эйлиш нелепой; она и Джим недостаточно знали друг дружку, а значит, предложение он сделает ей навряд ли. А кроме того, Эйлиш понимала: необходимо предпринять все возможное, чтобы не подтолкнуть его к этому, потому что чем же она может ему ответить? Только отказом.

И все-таки она никак не могла удержаться от раздумий о том, что произойдет, если ей придется написать Тони: наш брак был ошибкой. Легко ли получить развод? И сможет ли она сказать Джиму, что, живя в Бруклине, позволила себе такое неблагоразумие? В ее родном городе из людей разведенных знали разве что Элизабет Тейлор да, может быть, еще нескольких кинозвезд. Возможно, ей удастся объяснить Джиму, как получилось, что она вышла замуж, однако он провел всю жизнь здесь, в этом городе. Безгрешность и воспитанность Джима, делавшие его общество таким приятным, на самом деле оборачивались ограниченностью, особенно по отношению к чему-то столь неслыханному, неприемлемому и далекому от его опыта, как развод. Самое лучшее, думала Эйлиш, выбросить все это из головы, но сейчас, во время церемонии, ей трудно было не воображать, как она стоит вон там, у алтаря, как братья съезжаются на ее свадьбу, а мать радуется тому, что дочь будет жить в хорошем доме всего в нескольких кварталах от нее.

За день до этого, вернувшись домой после причастия, Эйлиш попробовала помолиться и обнаружила, что ответ, о котором она собиралась просить в молитве, ей, строго говоря, известен.

А состоял он в том, что никакого ответа не существует и что бы она теперь ни сделала, все окажется неправильным. Эйлиш представила себе встречу Тони и Джима – как они стоят лицом к лицу, улыбающиеся, сердечные, дружелюбные, добродушные, Джим чуть менее страстный, чем Тони, не такой занятный и любознательный, но более самостоятельный и уверенный в своем месте под солнцем. А еще она думала о сидящей рядом с ней матери, о том, что приезд дочери смягчил для нее потрясение и пустоту, порожденные смертью Роуз. И вдруг увидела во всех троих – в Тони, Джиме, маме – людей, которым она может лишь навредить, ни в чем не повинных людей, купающихся в свете и ясности, и себя, кружащую вокруг них, темную, ненадежную.

Когда Нэнси и Джордж направились по проходу к дверям собора, Эйлиш думала, что не пожалела бы ничего, лишь бы оказаться на стороне всего благого, надежного и невинного, лишь бы знать – она может продолжать жить, не наделав пагубных глупостей. Какое бы решение я ни приняла, думала Эйлиш, мне не удастся избежать последствий того, что я сделала или могу сделать сейчас. А уже идя с Джимом и матерью по проходу, чтобы поздравить новобрачных, которые стояли у собора под посветлевшим небом, она ощутила уверенность, что больше не любит Тони. Он начал казаться ей частью сна, от которого она резко пробудилась какое-то время назад, теперь она бодрствует, и само существование Тони, некогда столь осязаемое, утратило для нее и явственность, и форму. Он обратился всего лишь в тень на границе дня и ночи.

Все выстроились на ступеньках собора, чтобы сфотографироваться, и тут солнце засияло вовсю, и немало людей подошло, чтобы посмотреть на новобрачных, готовых отправиться в Уэксфорд на большом прокатном автомобиле, украшенном лентами.

Во время свадебного завтрака по одну руку Эйлиш сидел Джим Фаррелл, а по другую – брат Джорджа, который приехал на свадьбу из Англии. Мать все поглядывала на Эйлиш любовно и осторожно. Ей казалось почти смешным, что, отправляя в рот кусочек еды, мать всякий раз бросает на нее взгляд, словно проверяя, здесь ли еще ее дочь, по-прежнему ли Джим Фаррелл сидит справа от нее, приятно ли они проводят время. А вот мать Джорджа Шеридана выглядела навроде старой герцогини, у которой ничего, кроме большой шляпы, кое-каких древних драгоценностей и превеликого самоуважения, не осталось.

Попозже, когда отзвучали речи и фотографы запечатлели новоиспеченных мужа и жену, а затем новобрачную с ее семьей и новобрачного с его, к Эйлиш подошла мать и шепотом сообщила что нашла человека, который подвезет ее и девушек О’Брайен до Эннискорти. Тон у нее был при этом заговорщицкий и немного слишком довольный. Эйлиш сообразила – Джим Фаррелл решит, что мать нарочно все подстроила, а сама она не сможет убедить его в своей непричастности к этой затее. Когда же они вместе смотрели, как отъезжает под приветственные возгласы машина с молодыми супругами, к ней и Джиму подошла мать Нэнси, пребывавшая в самом счастливом расположении духа, чему немало способствовали, подумала Эйлиш, несколько стаканчиков хереса и бокалов вина и шампанского.

– Ну что, Джим, – сказала миссис Бирн, – я тут не единственная, кто говорит, что в следующий раз все мы соберемся на твоем празднике. А тебе, Эйлиш, Нэнси, когда она вернется домой, сможет дать немало полезных советов.

И она засмеялась, словно заквохтала, что показалось Эйлиш совершенно неуместным. Эйлиш огляделась по сторонам, желая убедиться, что они ничьего внимания не привлекли. Джим Фаррелл холодно смотрел на миссис Бирн.

– Мы и не думали никогда, – продолжала та, – что Нэнси станет миссис Шеридан, а еще я слышала, Эйлиш, что Фарреллы переезжают в Гленбриен. – На лице миссис Бирн появилось выражение слащавой вкрадчивости.

Может мне стоит извиниться, подумала Эйлиш, и сбежать в дамскую уборную, чтобы не слушать ее и дальше? Но тогда придется оставить наедине с ней бедного Джима.

– Мы с Джимом обещали показать моей маме, где стоит машина, – торопливо произнесла она и подергала Джима за рукав пиджака.

– Мы с Джимом! – вскричала миссис Бирн голосом женщины с городской окраины, возвращающейся субботней ночью в свой дом. – Вы ее слышите? Мы с Джимом! О, теперь уж недолго нам ждать великого дня, а как обрадуется ваша матушка, Эйлиш. Когда она принесла нам на днях свадебный подарок, то сказала, что будет в восторге, да и как ей в восторге-то не быть?

– Нам пора, миссис Бирн, – сказала Эйлиш. – Извините нас, ладно?

Отходя от нее, Эйлиш повернулась к Джиму, прищурилась и покачала головой:

– Представляешь себе – получить ее в тещи?!

Нехорошо, конечно, так говорить, подумала Эйлиш, но как еще дать Джиму понять, что ничего общего с миссис Бирн в ее нынешнем состоянии она не имеет?

Джиму удалось изобразить ледяную улыбку.

– Уходим? – спросил он.

– Да. Мама точно знает, кто подвезет ее до Эннискорти. Нам незачем здесь оставаться. – Она постаралась произнести это властно и уверенно.

Они свернули от парковки отеля «Толбот» на набережную, потом проехали по мосту. Эйлиш велела себе не думать больше о том, что могла наговорить ее мать миссис Бирн, и уж тем более о болтовне самой миссис Бирн. Если Джиму охота думать о них, если этими мыслями и объясняются его молчание и окаменевшая нижняя челюсть, что же, пусть его. Она решила молчать, пока Джим не заговорит первым, не пытаться привлечь его внимание или развеселить.

Заговорил он, когда машина повернула в сторону Карракло:

– Мама просила передать тебе, что гольф-клуб собирается учредить приз памяти Роуз. Его будут вручать в «День капитана женской команды» новой участнице, набравшей больше очков. Роуз, говорит мама, всегда была очень добра к тем, кто недавно поселился в городе.

– Да, – согласилась Эйлиш, – к новым людям она всегда относилась по-доброму, это правда.

– На следующей неделе клуб устраивает прием, чтобы объявить о призе, и мама думает, что ты могла бы прийти к нам на чай, а после мы все отправимся туда.

– Это было бы замечательно, – ответила Эйлиш. И едва не добавила, что такая новость очень обрадует ее мать, но решила, что о ней Джим сегодня услышал уже достаточно.

Запарковав машину, они спустились на берег. Воздух еще хранил тепло, но над морем висела плотная дымка, почти туман. Они побрели на север, в сторону Балликоннигара. Здесь, вдали от свадебной суеты, Эйлиш было хорошо и покойно с Джимом, она радовалась, что он ничего не стал говорить о миссис Бирн, да, похоже, о ней и не думал.

Миновав Балливалоо, они нашли в дюнах место, где можно было с удобством посидеть. Джим опустился на песок первым и немного подвинулся, чтобы и Эйлиш смогла сесть, прислонившись к нему спиной. А когда она села, обнял ее.

Никого, кроме них, на берегу не было. Оба смотрели на волны, тихо опадавшие на мягкий песок, оба некоторое время молчали.

– Понравилась тебе свадьба? – наконец спросил Джим.

– Да, – ответила Эйлиш.

– И мне, – сказал он. – Всегда приятно видеть чьих-то братьев и сестер, я ведь в семье единственный ребенок. Думаю, тебе было очень больно потерять сестру. Сегодня, пока я смотрел на братьев Джорджа и сестер Нэнси, меня почему-то одолело чувство неловкости.

– Трудно быть единственным ребенком?

– Думаю, теперь это приобретает большее значение, – ответил Джим. – Родители стареют, а, кроме меня, у них никого нет. Но возможно, мое одиночество привело и к определенным последствиям. Мне всегда было нелегко сходиться с людьми. Беседовать с посетителями паба и так далее я умел. Нет, я говорю о друзьях. Мне с трудом удавалось заводить их. Вечно казалось, что я не нравлюсь людям или не умею себя показать.

– Но у тебя же наверняка много друзей.

– Да нет, – сказал он. – А когда у них начали появляться подружки, все стало еще сложнее. Я не умею разговаривать с девушками. Ты помнишь наше знакомство?

– В «Атенеуме»?

– Ну да, – ответил он. – В тот вечер со мной порвала Элисон Прендергаст, за которой я вроде как ухаживал. Я понимал, что все идет к этому, но она порвала со мной по пути на танцы. А тут еще Джордж. Я знал, как ему нравится Нэнси, и она оказалась там. И Джордж занялся ею. Потом он подошел ко мне с тобой, я тебя уже видел в городе, ты нравилась мне, а тут я понял, какая ты дружелюбная, милая. И подумал: ну вот, снова-здорово. Если я приглашу ее танцевать, то двух слов связать не смогу. А пригласить следует. Так неприятно было стоять там в одиночку, и все же заставить себя заговорить с тобой я не смог.

– А следовало, – сказала Эйлиш.

– Потом я услышал, что ты уезжаешь, и подумал: такое уж мое везенье.

– Я помню, каким ты был в тот вечер, – сказала она. – У меня сложилось впечатление, что мы обе тебе не нравимся, и я, и Нэнси.

– И вот мне рассказали, что ты опять дома, – продолжал он, словно не услышав ее, – и я увидел тебя, выглядела ты фантастически, а мне еще не удалось прийти в себя после истории с сестрой Нэнси, и я решил, что пойду на все, лишь бы снова с тобой повстречаться.

Джим прижал ее к себе, накрыл ладонями ее груди. Эйлиш услышала, как тяжело он задышал.

– Мы можем поговорить о твоих планах? – спросил он.

– Конечно, – ответила Эйлиш.

– Я о том, что если ты должна вернуться, то давай обручимся до твоего отъезда?

– Возможно, мы поговорим об этом в самом скором времени.

– Понимаешь, если я опять тебя потеряю… не знаю, как это сказать, но…

Эйлиш повернулась к нему, и они стали целоваться, и оставались на берегу, пока не сгустился туман и не появились первые признаки приближения ночи, и тогда они вернулись к машине и поехали в Эннискорти.

Несколько дней спустя пришло короткое письмо от матери Джима, оно содержало официальное приглашение к чаю на следующий четверг и сообщение о приеме, который гольф-клуб устраивает в честь Роуз и на который они смогут отправиться после чаепития. Эйлиш показала письмо матери, спросила, не хочет ли и она пойти на прием как представительница их семьи, но мать сказала – нет, ей будет там слишком грустно и она только порадуется, если Эйлиш посетит прием вместе с Фарреллами и представит их семью.

Следующий уик-энд выдался дождливым. В субботу Джим заехал за ней, и они направились в Рослэр, пообедали вечером в отеле «Странд». Ковыряя ложечкой десерт, Эйлиш почувствовала искушение рассказать Джиму все, попросить его помощи и совета. Он добр, думала она, благоразумен и даже умен – в некоторых отношениях, – но консервативен. Ему нравится положение, которое он занимает в городе, а то, что он управляет благопристойным пабом и происходит из почтенной семьи, имеет для него большое значение. За всю свою жизнь он не совершил ни одного необычного поступка, да и не совершит никогда, подумала Эйлиш. Его представления о себе и о жизни не допускают возможности встреч с замужней женщиной, хуже того, с женщиной, которая ни ему, и никому другому о своем замужестве не сказала.

В неярком свете гостиничного ресторана она вгляделась в благодушное лицо Джима и решила ничего ему сейчас не говорить. Они вернулись в Эннискорти. А уже дома, посмотрев на письма Тони в ящике комода – некоторые так и остались нераспечатанными – Эйлиш поняла, что никогда и ничего Джиму не расскажет. Просто нельзя, а уж как он отреагирует на ее обман, она и вообразить не могла.

Эйлиш уже не первый день не могла заставить себя написать отцу Флуду, или мисс Фортини, или миссис Кео, объяснить им свое затянувшееся отсутствие. Она дала себе слово сделать это в ближайшие дни. Постараться не откладывать на будущее то, что сделать следует. Однако и необходимость назвать матери дату своего отъезда, и предстоящее прощание с Джим Фарреллом – все это наполняло Эйлиш страхом достаточно сильным, чтобы она в который раз выбросила эти проблемы из головы. Она обдумает и то и другое, но не сейчас.

За день до приема в гольф-клубе Эйлиш сразу после полудня пошла на кладбище, чтобы еще раз навестить могилу Роуз. Пошла одна. Моросил дождь, она взяла с собой зонт. На кладбище Эйлиш отметила, что ветер здесь дует почти холодный, хотя июль только-только начался. В этот серый ветреный день кладбище выглядело голым, заброшенным – ни деревьев, ни кустов, лишь тропинки, ряды надгробий да молчание мертвых под ними. Эйлиш читала на надгробных камнях знакомые имена – родителей или дедов и бабушек ее школьных подруг, мужчин и женщин, которых она хорошо знала, все они умерли и лежат здесь, на окраине города. Живые помнили почти каждого из них, но недолго, воспоминания эти угасали с очередной сменой времени года.

Она стояла над могилой Роуз и пыталась помолиться или прошептать что-нибудь. Что же, думала Эйлиш, мной владеет печаль и, может быть, этого достаточно – прийти сюда, показать душе Роуз, как нам ее не хватает. Но ни заплакать, ни сказать что-либо ей не удавалось. Простояв у могилы сколько смогла, Эйлиш ушла, и лишь покинув кладбище и направившись по Саммерхилл к Сретенскому монастырю, вдруг испытала острое горе.

На углу Мэйн-стрит она решила, что пройдет через центр города, а не по Бэк-роуд. Лица прохожих, открытые магазины, подумала она, смогут исцелить ее от гнетущей печали, едва ли не чувства вины перед Роуз, с которой она ни поговорить не сумела, ни помолиться за нее.

Миновав собор и шагая к Рыночной площади, Эйлиш услышала, как кто-то окликнул ее по имени. А оглянувшись, увидела на другой стороне улицы работавшую у мисс Келли девушку, Мэри, – та звала ее.

– Что-нибудь случилось? – спросила, подойдя, Эйлиш.

– Вас хочет видеть мисс Келли, – сказала Мэри. Она сильно запыхалась и выглядела испуганной. – Говорит, я должна привести вас к ней, сейчас же.

– Сейчас же? – усмехнулась Эйлиш.

– Сейчас же, – повторила Мэри.

Мисс Келли ожидала их у двери магазина.

– Мэри, – сказала она, – мы на минутку поднимемся наверх, если меня будут спрашивать, скажи, что я, как освобожусь, так сразу и приду.

– Да, мисс.

Мисс Келли открыла дверь, что вела в ее жилище, прошла в нее перед Эйлиш. А когда та закрыла дверь за собой, мисс Келли провела ее по темной лестнице в гостиную, которая выходила окнами на улицу, но была почти такой же темной, как лестница, и слишком, подумала Эйлиш, заставленной мебелью. Мисс Келли указала на заваленное газетами кресло:

– Переложите все на пол и садитесь.

Сама же уселась в другое – потертое, кожаное.

– Ну, как ваши дела? – спросила она.

– Очень хорошо, спасибо, мисс Келли.

– Да, я слышала. Вспомнила о вас вчера и подумала, не повидаться ли нам, я как раз с Америкой разговаривала, с Мадж Кео.

– Мадж Кео? – переспросила Эйлиш.

– Для вас она миссис Кео, а для меня сестра, троюродная. До замужества была Консидайн, как и моя мать, да упокоит Господь ее душу. А мать Мадж приходилась ей двоюродной сестрой.

– Она ни разу об этом не упоминала, – сказала Эйлиш.

– О, Коней дайны всегда были очень скрытными, – ответила мисс Келли. – Моя мать тоже.

Говорила мис Келли тоном почти игривым; она словно изображает саму себя, подумала Эйлиш.

И задала себе вопрос: такая ли уж правда, что мисс Келли и миссис Кео сестры?

– Неужели? – сухо спросила она.

– И разумеется, когда вы только появились у нее, она мне все про вас рассказала. Однако у меня тогда новостей не было, а у Мадж правило – поддерживать связь только с теми, кто поддерживает связь с ней. Поэтому я просто позваниваю ей раза два в год. Подолгу мы не разговариваем – дорого. Но звонки мои радуют ее, особенно когда у меня появляются новости. А ваше возвращение домой, что ж, оно и было новостью, к тому же я услышала, что вы в ваших красивых нарядах не вылезаете из Карракло и Кортауна, а потом одна маленькая птичка, покупатель мой, знаете ли, напела мне, как она фотографировала вашу компанию в Куш-Гэпе. Сказала, что выглядели вы очаровательно.

Мисс Келли явно блаженствовала, а как ее остановить, Эйлиш не знала.

– Ну я и позвонила Мадж, сообщила ей новости да заодно рассказала, как вы управились с зарплатами в «Дэвисе».

– И что же, мисс Келли?

Эйлиш понимала, что каждое слово мисс Келли наверняка заготовила заранее. Мысль же о том, что человек, который фотографировал их в Куше и которого она едва помнила, пришел в магазин мисс Келли и рассказал о ней, а потом эта новость полетела в Бруклин, к миссис Кео, вмиг испугала Эйлиш.

– А как только и у нее появилась новость, она сама мне позвонила, – продолжала мисс Келли. – Вот такие дела.

– И что же она рассказала вам, мисс Келли?

– О, я думаю, вам это известно.

– Что-нибудь интересное?

Эйлиш постаралась, чтобы в ее вопросе прозвучало презрение, равное тому, какое изображала мисс Келли.

– Не пытайтесь водить меня за нос, – сказала та. – С большинством людей вам это удается, но со мной не пройдет.

– Я не любительница водить кого-либо за нос, – ответила Эйлиш.

– Да что вы, мисс Лейси? Если вы все еще носите это имя.

– Что это значит?

– Она рассказала мне все. Мир, как говорится, тесен.

По злорадству, написанному на физиономии мисс Келли, Эйлиш поняла – скрыть свою тревогу ей не удалось. Она затрепетала, представив себе, как Тони пришел к миссис Кео и рассказал ей об их женитьбе. Но тут же подумала: нет, невозможно. Скорее всего, кто-то из людей, ждавших с ними тогда в магистратуре своей очереди, узнал ее либо Тони или увидел в списке их имена и сообщил об этом если не миссис Кео, то одной из ее закадычных подруг.

Эйлиш встала:

– Это все, что вы мне хотели сказать, мисс Келли?

– Все, но я позвоню Мадж еще раз и сообщу, что побеседовала с вами. Как ваша матушка?

– Очень хорошо, мисс Келли.

Эйлиш трясло.

– Я видела, как после венчания этой Бирн вы обе садились в машину Джима Фаррелла. Выглядела ваша матушка неплохо. Я с ней давно уж не встречалась, но, по-моему, – неплохо.

– Услышав об этом, она очень обрадуется, – сказала Эйлиш.

– О, не сомневаюсь, – ответила мисс Келли.

– Теперь все, мисс Келли?

– Все, – подтвердила мисс Келли и, мрачно улыбаясь Эйлиш, встала. – Кроме одного: зонт не забудьте.

Выйдя на улицу, Эйлиш порылась в сумочке и нашла письмо от судовой компании, где значился номер, по которому следовало позвонить, чтобы заказать место на лайнере. А дойдя до Рыночной площади, заглянула в «Годфрис» и купила немного писчей бумаги и конверты. Потом прошла по Кастл-стрит и спустилась по Кастл-Хилл к почтовой конторе. Сказала телефонистке номер, по которому ей нужно позвонить, и ее попросили подождать в будке в углу конторы. Когда телефон затренькал, Эйлиш сняла трубку и продиктовала клерку компании свое имя и прочие подробности, и тот нашел ее папку и сказал, что ближайшее судно отходит из Кова в Нью-Йорк в пятницу, послезавтра, – он может, если ее это устроит, забронировать для нее место в третьем классе, никаких доплат не потребуется. Эйлиш согласилась, и клерк назвал ей время отплытия и предполагаемую дату прихода в Нью-Йорк, после чего она положила трубку.

Оплатив разговор, Эйлиш поинтересовалась марками для авиапочты. Таковые нашлись, она купила четыре, отошла к столику у окна и написала за ним четыре письма. Отцу Флуду, миссис Кео и мисс Фортини – перед ними она просто извинилась за опоздание и назвала день своего возвращения. Тони же написала, что любит его, соскучилась по нему и надеется увидеть его до конца следующей недели. Указала название лайнера и возможное время его прихода. Подписалась. А заклеив три письма, перечитала адресованное Тони, и ей захотелось порвать его, однако она все же уложила и это письмо в конверт и отдала вместе с остальными почтмейстеру.

Уже поднимаясь по Фрайэри-Хилл, она обнаружила, что забыла на почте зонт, но возвращаться за ним не стала.

Мать мыла на кухне посуду. Услышав шаги Эйлиш, она обернулась:

– Когда ты уже ушла, я подумала, что надо было и мне пойти с тобой. Это такое одинокое место.

– Кладбище? – спросила Эйлиш, присаживаясь за кухонный стол.

– Ты разве не там была?

– Там, мама.

Она думала, что сможет спокойно поговорить с матерью, оказалось – нет; слова не шли из горла, только тяжелые вздохи. Мать снова обернулась, чтобы посмотреть на нее:

– Что с тобой? Ты чем-то расстроена?

– Мама, я должна была сказать тебе все, как только приехала, а приходится говорить сейчас. Перед возвращением я вышла в Бруклине замуж. Я – замужняя женщина. Надо было тебе сразу сказать.

Мать взяла полотенце, вытерла руки. Потом аккуратно и неторопливо сложила его и подошла к столу.

– Он американец?

– Да, мама. Из Бруклина.

Мать вздохнула, опустила, словно ей потребовалась опора, руку на стол. Медленно кивнула:

– Если у тебя есть муж, Эйли, ты должна быть рядом с ним.

– Я знаю.

Эйлиш заплакала, положив голову на руки. А когда спустя какое-то время подняла ее, еще всхлипывая, то увидела, что мать так и стоит, даже не шелохнувшись.

– Он хороший человек, Эйли?

Эйлиш кивнула:

– Хороший.

– Впрочем, если ты вышла за него, он наверняка хороший, я так думаю, – сказала мать.

Говорила она мягко, негромко, успокоительно, однако Эйлиш по глазам ее видела, какие усилия мать прилагает, чтобы не выдать своих настоящих чувств.

– Я должна вернуться, – сказала Эйлиш. – Должна уехать завтра утром.

– И ты столько времени скрывала это от меня? – спросила мать.

– Прости, мама.

Эйлиш снова заплакала.

– Ты вышла за него не потому, что тебе пришлось? Не потому, что попала в беду?

– Нет.

– И еще скажи мне: не будь ты замужем, ты все равно вернулась бы туда?

– Я не знаю, – ответила Эйлиш.

– Значит, утром тебе нужно сесть в поезд, – сказала мать.

– Да, доеду до Рослэра, а оттуда до Корка.

– Я схожу к Джо Демпси, договорюсь, чтобы он подвез тебя поутру. Попрошу его приехать к восьми, так у тебя будет побольше времени до поезда. – Она замолчала, и Эйлиш увидела, что лицо матери стало вдруг страшно усталым. – А потом лягу, я что-то совсем обессилела, так что утром мы не увидимся. Поэтому я прощаюсь с тобой сейчас.

– Но время еще такое раннее, – сказала Эйлиш.

– Я предпочитаю попрощаться сейчас, и только один раз. – В голосе матери проступила непреклонность.

Она подошла к Эйлиш, та встала, мать обняла ее:

– Перестань плакать, Эйли. Если ты решила выйти за кого-то, значит, он человек очень хороший, добрый и ни на кого не похожий. Ведь он такой?

– Такой, мама.

– Ну, стало быть, он подходящая для тебя пара, потому что ты и сама такая. Я буду скучать по тебе. Однако и он по тебе наверняка скучает.

Эйлиш ожидала, что мать, которая уже подошла к двери и остановилась на пороге, скажет что-то еще. Но та просто смотрела на нее и какое-то время молчала. Наконец спросила:

– Ты напишешь мне о нем, когда вернешься туда? Будешь рассказывать обо всех новостях?

– Я напишу о нем, как только приеду, – пообещала Эйлиш.

– Если я скажу еще что-нибудь, то заплачу. Поэтому пойду к Демпси и договорюсь о машине, – сказала мать и вышла из кухни – с достоинством, медленным, размеренным шагом.

Эйлиш посидела на кухне. Интересно, не знала ли мать все это время, что у нее в Бруклине есть мужчина? О письмах Эйлиш к Роуз так ни слова сказано и не было, но ведь должны же они были где-то обнаружиться. Мать столь тщательно перебрала все вещи Роуз. И Эйлиш спросила себя: может быть, мать давным-давно продумала слова, которые произнесет, если Эйлиш объявит, что возвращается в Америку, потому что там ее ждет возлюбленный? И ей почти захотелось, чтобы мать рассердилась на нее или выразила разочарование. А так ее реакция породила в Эйлиш чувство, что последнее, чем ей хочется сейчас заниматься, это укладывать в молчании чемодан, понимая – мать лежит в своей спальне и прислушивается к каждому звуку.

Она подумала, что стоит пойти повидать Джима Фаррелла, но тут же сообразила – он же сейчас трудится за стойкой бара. Эйлиш попробовала представить себе, как она входит в бар, приближается к Джиму, заговаривает с ним, ждет, пока он отыщет себе на подмену отца либо мать, выходит с ним на улицу и говорит: я уезжаю. Обиду его она представить могла, однако совершенно не знала, как он себя поведет – скажет ли, что будет ждать ее развода, попробует ли уговорить ее остаться или потребует, чтобы она объяснила свой обман.

Встреча эта, решила Эйлиш, ничего не даст. Лучше она сообщит ему о том, что должна вернуться в Бруклин, запиской, которую оставит у двери его дома. Джим обнаружит ее либо нынче поздно вечером, либо наутро. Да, но если он найдет записку этой ночью, то вмиг примчится к ней. Правильнее будет оставить ее завтра утром, по дороге на вокзал. И просто написать, что она должна вернуться, что ей очень жаль, что напишет ему из Бруклина и все объяснит.

Эйлиш услышала, как вернулась и медленно поднялась к себе мать, и захотела пойти попросить, чтобы, пока она будет укладываться, мать посидела с ней, поговорила. Но, вспомнив, с какой непреклонностью, неумолимостью даже мать настояла на прощании, поняла, что просить ее о благословении или о чем-то еще бессмысленно.

Поднявшись в свою комнату, она написала записку Джиму Фарреллу, вытащила из-под кровати чемодан и начала укладывать вещи. Она хорошо представляла мать, которая слушает сейчас, как открывается дверца платяного шкафа, как постукивают снимаемые с круглой перекладины плечики. Представляла, как мать напряженно вслушивается в ее шаги по комнате. Ко времени, когда она выдвинула ящик, в котором лежали письма Тони, чемодан уже почти заполнился. Эйлиш вынула их из ящика, опустила в боковой карман чемодана. Не вскрытые она прочитает, когда будет пересекать Атлантический океан. Потом подержала в руке фотографии, сделанные в Куше: на одной она, Джим, Джордж и Нэнси, на другой – она и Джим, невинно улыбающиеся в камеру. Эйлиш собиралась разорвать их, спуститься в кухню и бросить обрывки в мусорное ведро, но передумала. Неторопливо вытащила из чемодана одежду, положила снимки на самое дно, лицевой стороной вниз, и вернула одежду назад. Когда-нибудь, подумала она, я буду смотреть на них и вспоминать то, что вскоре станет для меня – теперь я понимаю это – похожим на странный, подернутый дымкой сон.

Она закрыла чемодан, снесла его вниз и поставила в прихожей. Снаружи было еще светло, в окно кухни, когда Эйлиш уселась, чтобы немного поесть, проникали последние солнечные лучи.

В последующие часы Эйлиш несколько раз охватывало искушение отнести матери поднос с чаем и печеньем или бутербродами, но дверь ее оставалась закрытой, из комнаты не доносилось ни звука. Эйлиш знала, что если постучать в нее или открыть, мать решительно заявит, что желает покоя. Позже, когда Эйлиш решила лечь спать, она, проходя мимо комнаты Роуз, подумала – не зайти ли, чтобы в последний раз взглянуть на место, где умерла сестра, но хоть и остановилась на секунду у двери, благоговейно потупившись, все-таки ее не открыла.

Поскольку шторы она не задернула, разбудил Эйлиш утренний свет. Было еще рано, с улицы не доносилось ни звука, только пение птиц. Мать тоже не спит, знала Эйлиш, лежит и прислушивается. Двигаясь осторожно и тихо, она оделась во все чистое, приготовленное с вечера, спустилась, чтобы засунуть в чемодан одежду, что была на ней вчера, а с ней и туалетные принадлежности. Проверила, все ли она взяла – деньги, паспорт, письмо от судовой компании, записку для Джима Фаррелла. А затем села в гостиной и стала ждать Джо Демпси с его машиной.

Когда он приехал, Эйлиш поспела к дверям прежде, чем Джо успел постучать. И, открыв одну створку, приложила палец к губам: разговаривать не следует. Джо понес ее чемодан к багажнику, Эйлиш положила ключи от дома на столик в прихожей. Уже отъезжая, попросила Джо остановиться на минуту у дома Фарреллов на Рафтер-стрит, он так и сделал, и Эйлиш просунула записку в прорезь внутреннего почтового ящика.

Поезд шел вдоль Слэни на юг, а Эйлиш представляла себе, как мать Джима Фаррелла несет почту наверх, как Джим обнаружит записку среди счетов и деловых писем. Эйлиш воображала, как он разворачивает записку, и гадала, что сделает Джим, прочитав ее. В какой-то момент этого утра, думала Эйлиш, он постучит в дверь дома на Фрайэри-стрит, мама откроет ему и замрет, глядя на Джима, – плечи ее будут отважно расправлены, зубы стиснуты, глаза полны невыразимой печали и всей той гордости, какую ей удастся призвать себе на помощь.

– Она решила вернуться в Бруклин, – скажет мама.

А когда поезд, приближаясь к Уэксфорду, пересекал по Макминскому мосту реку, Эйлиш вообразила ждущие ее впереди годы, когда эти слова станут значить все меньше и меньше для мужчины, который их скоро услышит, но все больше и больше для нее. Она почти улыбнулась, подумав об этом, а после закрыла глаза и велела воображению угомониться.

Примечания

1

Ирландский травяной хоккей. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Старая рыбацкая деревня в Ирландии.

3

«Фианна Файл» (в переводе с гэльского – «Солдаты судьбы») – либеральная партия Ирландской республики, проводившая жесткую националистическую политику; была основана в 1926 г. бывшим президентом Ирландии Имоном де Валера (1882–1975).

4

Пропитанный вином бисквит со сливками или заварным кремом.

5

Если ты моя, будь моей, о сокровище моего сердца (ирл.).

6

Традиционный ирландский (и шотландский) групповой танец.

7

Фильм-мюзикл «Поющие под дождем» вышел на экраны в 1952 году.

8

Это имя носит сеть ресторанов быстрого питания, специализирующаяся на хотдогах.

Content

Колм Тойбин
Бруклин

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания