Дэвис Линдсей

Венера из меди

Линдсей Дэвис «Венера из меди»

Моим родителям - Добро пожаловать в Кент!

Подтверждение

Продуктовый отдел Селфриджа, на поставку палтуса[1]

"Чем палтус на блюде огромней, тем громче соседей укоры, и денег бессмысленней трата…"

Гораций Флакк[2], Сатиры II.2

"Наслаждайся тем, что имеешь, - говорю я, раз не могу палтуса дать голодных нахлебников стае…"

Персий Флакк[3], Сатиры 6

"У меня нет времени наслаждаться размышлениями о палтусах - ведь попугай грызет мой дом…"

Фалько, Сатиры I.1

Рим

Август-Сентябрь 71 г. от Р.Х.

Главные действующие лица:

Друзья, враги и прочая родня

Марк Дидий Фалько - "Частный информатор", пытается за посредственную работу получить честный денарий.

Елена Юстина - Его подруга, во многом его превосходящая.

Мама Фалько – (И этим сказано всё).

Майя и Юния - Две сестры Фалько (просто сумасбродка и сумасбродка, которая о себе высокого мнения).

Фамий и Гай Бебий - Зятья Фалько, о которых лучше ничего не говорить (тем более, что ничего хорошего о них и не скажешь).

Деций Камилл Вер и Юлия Юста - Патриции, родители Елены, перед коей, как они считают, Фалько в ответе за многое…

Луций Петроний Лонг - Верный друг Фалько, начальник стражи на Авентине[4].

Смаракт - Домовладелец Фалько, который пытается не попадаться на глаза.

Ления - Владелица прачечной "Орел", нацелилась на домовладельца Фалько (или, вернее, на его деньги).

Родан и Асиак - Костоломы Смаракта. Самые жалкие гладиаторы в Риме.

Тит Цезарь[5] - Старший сын и соправитель императора Веспасиана[6]. Покровительствует Фалько, когда ему разрешает:

Анакрит - Глава шпионов во дворце, ни разу не друг нашего мальчика.

Лапка, Коротышка и Человек на бочке - Люди из службы Анакрита.

Тюремная крыса[7] - Возможно, оттуда же…

Подозреваемые и свидетели

Северина Зотика - Профессиональная новобрачная (очень домолюбивая девушка).

Север Моск - Продавец бус. Ее первый муж (покойный).

Эприй – Аптекарь. Ее второй муж (покойный).

Гриттий Фронтон - Поставщик диких зверей. Ее третий муж (покойный).

Хлоя - Ее попугаиха-феминистка.

Гортензий Нов - Вольноотпущеник, теперь большая шишка в бизнесе. Жених Северины. (может, наконец, последний?)

Гортензий Феликс и Гортензий Крепито - Партнеры Нова по бизнесу (разумеется, все трое - друзья).

Сабина Поллия и Гортензия Атилия - Их жены, полагают, что Гортензий Нов был чем-то взволнован (их интерес, как могли бы сказать некоторые, несколько докучливый).

Гиацинт – Раб на побегушках в доме Гортензиев.

Виридовикс - Галльский шеф-повар, по общему мнению, пленный принц.

Антея – Посудомойка.

Косс – Посредник[8], знакомый Гиацинта.

Минний - Продавец подозрительно вкусных пирожных.

Лузий - Секретарь претора[9], подозревает всех (хитрый пройдоха).

Тюхе – Гадалка, что избегает прямых ответов.

Талия - Танцовщица, проделывает забавные штуки со змеями.

Любопытный змий Скавр - Каменотес (весь в работе).

Аппий Присцилл - Влиятельный тип, с большим количеством недвижимости (еще одна крыса).

Гай Церинт - Некто, кого знает попугай. Все время подозрительно отсутствует.

I

Крысы всегда крупнее, чем ты ожидаешь.

Сперва я его услышал: зловещее шебуршание некоего незваного гостя, достаточно близко, чтоб ощутить дискомфорт в тесноте тюремной камеры. Я поднял голову.

Мои глаза уже почти свыклись с темнотой. Как только пришелец снова зашевелился, я увидел его: серовато-коричневый, типичный самец, его розовые лапки неприятно походили на руки человеческого ребенка. Он был величиной со вставшего на дыбы кролика. Я думаю, во многих забегаловках Рима повара не откажутся заполучить в своею кастрюлю этого жирного пожирателя помоев. Потуши его с чесноком, и кто узнает сорт мяса? В дешевых трущобных обжорках возле Большого Цирка[10] любая кость с настоящим мясом в похлебке будет желанной…

К несчастью, я был голоден, но все что могло поскрипеть у меня на зубах - лишь моя злость от пребывания тут.

Крыса небрежно ковырялась в углу среди мусора, что за месяцы скопился после предыдущих заключенных. Эти отбросы были слишком отвратительными, чтобы я рылся в них. Крысюк казалось, заметил меня, когда я поднял глаза, но на самом деле даже не насторожился. Я догадывался, что если буду лежать неподвижно, он может решить, что я тоже куча старого тряпья, и полезет ее исследовать. Но если бы я шевельнул ногами, это бы его вспугнуло.

Как бы то ни было, крыса все равно будет бегать по моим ногам.

Я пребывал в Латомийской тюрьме[11], вместе с различными мелкими уголовниками, которые не могли позволить себе адвоката, и всеми карманниками с Форума[12], что хотели отдохнуть от своих жен. Все могло быть и хуже. Можно было бы оказаться в Мамертине[13] – месте краткосрочного пребывания для политических заключенных, с ее подземельями в двенадцать футов глубиной, откуда единственный выход для человека без связей был только вниз, в Гадес. Здесь, по крайней мере, у нас было чем развлечься: божба старых каторжников страстно клянущих Субуру[14], и дикие приступы белой горячки у безнадежных пьяниц. В Мамертине ничто не нарушает монотонность существования, пока не войдет общественный душитель, чтобы измерить вашу шею.

В Мамертине нет крыс. Тюремщики не будут откармливать приговоренного к смерти, поэтому грызунам объедков не достается. Крысы знают такие вещи. Кроме того, все должно быть чистенько, на случай, если какие-нибудь надутые как павлины сенаторы, имеющие друзей-идиотов, что оскорбили императора, захотят туда заглянуть и поведать новости с Форума. Только здесь, в Латимии, среди социальных отбросов, заключенный может наслаждаться волнующим ожиданием, когда его усатый сокамерник развернется и запустит свои зубы ему в голень…

Латимию заполнял случайный сброд, она была построена для содержания массы заключенных из охваченных беспорядками провинций. Иноземцы были здесь обычным делом. Но любая заноза, что посмела надоедать коррумпированному бюрократу, могла закончить свой путь здесь, что со мной и произошло, и теперь я наблюдал, как растут мои ногти и мрачно размышлял о сём заведении. Обвинение против меня (поскольку у ублюдка, что спровадил меня в тюрьму, было заготовлено обвинение на каждого) было обычным: я совершил главную ошибку, превзойдя главного шпиона императора. Этот мстительный интриган звался Анакритом. Ранее, этим же летом, он был направлен в Кампанию[15] на задание. А когда он его провалил, император Веспасиан послал меня, чтобы закончить работу, которую я с ловкостью и выполнил. Анакрит отреагировал, как обычно поступает некомпетентное должностное лицо с младшим по чину, проявившим себя: он публично пожелал мне удачи, а при первой же возможности наподдал мне под зад.

Он уловил меня за незначительной ошибкой в бухгалтерской отчетности: он утверждал, что я украл немного казенного свинца - а все, что я сделал, взял его, чтоб моя маскировка была достовернее. Я был готов выплатить деньги, что я получил в обмен на этот металл, если кто-нибудь потребовал бы их с меня. Анакрит не дал мне ни единого шанса, я был брошен в Латимию, и до сих пор никто не удосужился позвать судью, чтоб тот выслушал мои оправдания. Скоро сентябрь, большая часть судов не будет заседать, и все новые дела будут отложены до Нового года…

Я получил по заслугам. Когда-то я знавал лучшее занятие, чем плескаться в политической помойке. Я был частным информатором. За пять лет я не занимался ничем более опасным, чем разыскивать неверных супругов и торгашей-мошенников. Счастливое время: прогуливайся себе туда-сюда по солнышку и помогай торговцам с их семейными неурядицами. Некоторые из моих клиентов были женщинами (а кое-кто из них были весьма привлекательны). Кроме того, частные клиенты платили по счетам. (В отличие от дворца, который придирался из-за каждых невинных расходов.) Если мне когда-нибудь удастся вернуть себе свободу, то перспектива снова работать на себя самого, была весьма привлекательна.

Три дня в тюрьме испортили мой беспечный характер. Мне было скучно. Я становился все более угрюмым. Так же я страдал и физически: рана в боку от меча - одна из тех небольших телесных ран, которые воспаляются в самое неподходящее время. Моя мать присылала мне горячие обеды, чтоб скрасить мою жизнь, но тюремщик забирал себе все мясо. Два человека пытались вытащить меня, оба одинаково безуспешно. Один из них был дружественно настроенным ко мне сенатором, он пытался донести весть о моем положении до Веспасиана, в ему аудиенции было отказано стараниями Анакрита. Другой мой друг - Петроний Лонг. Петроний, командир Авентинской стражи, пришел в тюрьму с амфорой вина под мышкой и попытался действовать через тюремщика - только, чтобы найти себя лежащим прямо посреди улицы с разбитой амфорой. Анакрит сумел отравить даже наши обычные соседские дружественные услуги друг-другу. Так, благодаря ревности главного шпиона, все выглядело, будто я никогда не смогу вновь стать свободным гражданином…

Дверь распахнулась. Голос проскрипел: "Дидий Фалько, кто-то тебя любит несмотря ни на что! Поднимай свою задницу и вали отсюда…"

Когда я с трудом поднимался, крыса пробежала по моей ноге.

II

Мои неприятности закончились, отчасти.

Когда я ковылял через приемную, тюремщик закрывал тяжелую шнурованную сумку, улыбаясь, как будто это был день его именин. Даже его грязных помощников, казалось, впечатлил размер взятки. Мигая от дневного света, я разглядел маленькую, тощую, прямой фигурку, которая встретила меня с презрительным фырканьем.

Римское общество справедливо. Существует множество провинциальных болот, где префекты держат своих преступников в цепях, обрекая их на пытки, если другие развлечения надоедают. Но в Риме, если ты совершил ужасный проступок - или, как дурак, признался - каждый подозреваемый имеет право найти того, кто за него поручится.

– Привет, мам!

Было бы грубо пожелать себе вернуться обратно в камеру к крысе.

Выражение ее лица обвиняло меня в том, что я такой же дегенерат, как и мой отец, хотя даже мой отец (который сбежал с рыжей бабёнкой и оставил бедную ма с семью детьми) никогда не позволил бы себе оказаться в тюрьме… К счастью, моя мать превыше всего ставила честь семьи, чтобы высказать, что она обо мне думает, при посторонних, поэтому она вместо этого просто поблагодарила тюремщика за заботу о сыночке.

– Анакрит, кажется, забыл о тебе, Фалько! – тюремщик надо мной издевался.

– Таково было его намерение, по-видимому.

– Он ничего не говорил об освобождении под залог до суда…

– Он ничего не говорил и о самом суде, – прорычал я. – Держать меня без суда столь же незаконно, как отказать в освобождении под залог!

– Ну, если он решит выдвинуть обвинения…

– Только свистни! - заверил его я. – Я вернусь, выглядя невинным в свою камеру прежде, чем вакханка дважды стукнет в свой бубен.

– Точно, Фалько?

– Разумеется! – я получал наслаждение от вранья.

На улице я сделал глубокий вдох свободы, о котором сразу пожалел. Это был август. Мы стояли перед Форумом. Вокруг трибуны атмосфера была почти столь же душной, как в недрах Латимии.

Большинство аристократов сбежало от этой духоты в летние виллы, но для тех из нас, кто принадлежал к более грубому сословию, жизнь в Риме замедлилась до полусонного состояния. Любое движение в такую жару было невыносимо.

Мать осмотрела своего сынулю-рецидивиста, глядя без всякого восторга.

– Просто недоразумение, ма… - я попытался стереть со своего лица досадливое выражение; частному информатору с крутой репутацией быть спасенным своей мамочкой, как-то несолидно.

– Кто обеспечил столь солидный выкуп? Елена?

Я спросил, имея в виду свою подругу, с избытком наделенную всяческими достоинствами, которую мне удалось приобрести шесть месяцев назад, взамен прежней череды потертых циркачек и цветочниц.

– Нет, залог оплатила я; Елена побеспокоилась об оплате твоего жилища…

Мое сердце упало от такой солидарной поддержки со стороны женщин, что-либо значащих в моей жизни. Я знал, что за все придется заплатить, и не только деньгами.

– Не беспокойся о деньгах.

Тон моей матери свидетельствовал, что с таким сыночком, как я, ей приходится все свои с сбережения держать постоянно под рукой.

– Пошли со мной домой, тебя дожидается отличный обед…

Она, должно быть, планировала цепко держать меня под стражей; а я планировал быть вольной птицей.

– Мне нужно увидеться с Еленой, ма…

В обычной ситуации было бы неразумно для холостяка, которого только что выкупила из тюрьмы его маленькая старая мамочка, сообщить о намерении сбежать к другой женщине. Но моя мать кивнула. Во-первых, Елена Юстина была дочерью сенатора, так что посещение таких высокопоставленных дам считается привилегией для подобных мне, а не, как обычно выражаются матери, развратом. Кроме того, вследствие несчастного случая на лестнице, у Елены только что случился выкидыш, мы потеряли нашего ребенка. В глазах всех моих родственниц я, по-прежнему, выглядел безрассудным бездельником, но, ради Елены, и большинство с этим согласится, в настоящее время я был обязан посещать ее при каждой возможности.

– Пойдем со мной! - стал настаивать я.

– Не будь дураком! – моя мать подняла меня на смех. – Это тебя Елена хочет видеть!

Новость не придала мне уверенности.

Ма жила у реки, за Эмпорием[16]. Мы медленно пересекли Форум (чтобы подчеркнуть, как ее сгорбило от невзгод, которые я ей причинил), и она отпустила меня на волю у моей любимой бани, что стоит за храмом Кастора[17]. Там я отмылся от тюремной вони, переоделся в запасную тунику, которую я оставил в гимнасии на всякий непредвиденный случай, и нашел брадобрея, которому удалось сделать меня выглядящим более респектабельно (если смыть всю кровь от порезов, что он мне нанес).

Я вышел, все еще чувствуя, что лицо у меня, от сидения взаперти, серое, но уже гораздо более расслабленный. Я шел к Авентину, расчесывая пальцами свои влажные кудри в тщетной попытке придать себе вид жизнерадостного холостяка, который еще может разбудить страсть в женщине. И тут случилась беда. Слишком поздно я заметил парочку мускулистых парней с сомнительной репутацией, которые стояли напротив портика так, чтобы они могли демонстрировать свои мышцы всем, кому приходилось идти по их стороне улицы. Они носили набедренные повязки, и кожаные подвязки на коленях, запястьях и лодыжках, чтобы выглядеть круто. Их высокомерие было ужасно знакомо.

– О, смотрите - это Фалько!

– О, чаячье дерьмо - Родан и Асиак!

В следующий момент один из них уже стоял позади меня, обхватив мои предплечья, в то время как другой тряс мне руку - так вытягивая запястье, что суставы напряглись в своих сочленениях, словно канаты у борющейся с ураганом галеры. Запах старого пота и свежего чеснока заставил слезиться мои глаза:

– Ох! Прекрати это, Родан, мои руки и так уже достаточно длинные…

Назвать эту парочку "гладиаторами", значит нанести оскорбление даже тем потрепанным увальням, которые обычны в этом бизнесе. Родан и Асиак обучались в бараках, что были в ведении моего домовладельца Смаракта, и когда они не отшлепывали, как идиоты, сами себя тренировочными мечами, он их посылал, чтобы сделать улицы более опасными, чем обычно. Они никогда особо не отличались на арене, их роль в жизни общества была - запугивать несчастных жильцов, что арендовали квартиры у Смаракта. Я, находясь в тюрьме, имел одно большое преимущество – таким образом я избегал встреч с моим хозяином, и его любимыми головоломами.

Асиак поднял меня и сжал. Я позволил ему немного поперемешивать мои потроха. Я ждал, пока это не наскучило ему, и он положил меня на тротуарные плиты - тогда я потянул его вниз, вывел из равновесия и перебросил через голову к ногам Родана.

– Олимп! Разве Смаракт вас двоих никогда ничему не учил? – я бойко вскочил на ноги вне пределов их досягаемости. – У вас устаревшие сведения, моя квартплата выплачена!

– Значит слух верен! – покосился Родан. - Мы слышали, что ты теперь на содержании!

– Чувство зависти придает тебя, Родан, мерзкое косоглазие! Твоя мать должна была предупредить тебя, что это отпугнет девиц! Возможно, вы слышали, что за гладиаторами бегают толпы восторженных женщин; но, Родан и Асиак, в Риме есть только вы двое, настолько убогих, что лишены любых поклонниц.

Асиак встал, вытирая нос. Я покачал головой:

– Извини, я забыл: ни одним из вас не могла бы заинтересоваться даже пятидесятилетняя торговка, слепая на оба глаза и без чувства благоразумия…

Асиак прыгнул на меня. И они оба принялись напоминать мне, почему я столь сильно ненавидел Смаракта.

– Это последний раз, когда ты опоздал с платой! – хрюкнул Родан, который имел долгую память.

– И это за следующий раз! – добавил Асиак – предсказатель-реалист.

Мы практиковали этот болезненный танец столько раз, что я быстро выскользнул из их захвата. Бросив еще одно или два оскорбления, я припустил прочь по улице. Они были слишком ленивы, чтобы бегать за мной.

Я был на свободе уже час. И я был уже побит и пребывал в унынии. В Риме, городе домохозяев, свобода сулит двусмысленные радости.

III

Отец Елены Юстины, сенатор Камилл Вер, жил около Капенских ворот[18]. Превосходное место, недалеко от Аппиевой дороги, где она выходит за городскую стену времен республики. По дороге мне удалось найти еще одну баню, чтобы ублажить урожай свежих синяков. По счастью, Родан и Асиак всегда молотят по грудной клетке жертвы, так что мое лицо осталось без опознавательных знаков. И если я не забуду не вздрагивать, Елене не узнает о них, ей это без надобности. Болезненного вида сирийской аптекарь продал мне мазь для раны от меча, и мой бедный бок был обихожен, хотя мазь и оставила жирной след на моей тунике, голубоватой, как плесень на стенной штукатурке, которая и не была предназначена, чтобы производить впечатление на модников из окрестностей Капенских ворот.

Привратник в доме Камиллов меня знал, но, как и обычно, отказался впускать. Я не позволил этому вшивцу надолго задержать меня. Я пошел за угол, где позаимствовал шляпу у дорожного рабочего, вновь постучал, повернувшись спиной, и когда привратник глупо открыл, думая что это бродячий торговец, я прошмыгнул внутрь, убедившись, что мой ботинок хорошенько припечатал его по лодыжке, когда он встал на моем пути.

– За четвертак[19] я бы оставил тебя перед запертой дверью! Я Фалько, ты, баранья отбивная! Сообщи обо мне Елене Юстине, или твои наследники будут ссориться за обладание твоими лучшими сандалиями, раньше, чем ты ожидаешь!

Как только я оказался в доме, он стал относиться ко мне с угрюмым уважением. То есть, он вернулся к себе в каморку, чтобы догрызть яблоко, в то время как я отправился искать свою принцессу самостоятельно.

Елена была в приемной, бледная и задумчивая, с тростниковым пером в руке. Ей было двадцать три - или, возможно, двадцать четыре, в то время я понятия не имел, когда у нее был день рождения; даже после того, как я побывал в постели с их сокровищем, я не был приглашен участвовать в семейных торжествах в доме сенатора. Они только позволяли нам видеться, вот и все, потому что их самих допекло своеволие Елены. Прежде, чем она встретила меня, она была замужем, но решила развестись (по эксцентричной причине, мол ее муж с ней никогда не разговаривал), так что ее родители уже поняли, что их старший отпрыск была еще тем наказанием.

Елена Юстина была высокой, статной девушкой, чьи прямые темные волосы были подвергнуты пытке горячей завивкой, хотя они изо всех сил и сопротивлялись. У нее были красивые карие глаза, которым не нужна была косметика, хотя ее горничные и накладывали ее из принципа. Дома она носила очень мало украшений, и от этого выглядела ничуть не хуже. В компании она была застенчивой, даже наедине с близким другом, вроде меня, она могла бы сойти за скромницу, пока не начнет трубить о своих убеждениях - да так, что дикие псы сорвутся со сворок и помчатся по улицам в поисках укрытия. Я считал, что могу управиться с ней - но я никогда не испытывал свою удачу.

Я встал в дверях со своей обычной неучтивой усмешкой. Елена приветствовала меня сладкой и непринужденной улыбкой. Это было лучшее, что я видел за всю неделю.

– Почему такая красивая девушка, как ты, сидит в одиночестве и строчит рецепты?

– Я переводила Историю Греции, - заявила Елена надменно. Я заглянул через плечо. Это был рецепт фаршированных фиг.

Я наклонился и поцеловал ее в щеку. Потеря нашего ребенка, из-за которой мы оба до сих пор переживали, придала болезненную формальность нашим отношениям. Затем наши правые руки нашли и вцепились друг друга с таким пылом, что напыщенные старые адвокаты из базилики Юлия[20] могли бы и осудить нас.

– Я так рада тебя видеть! - прошептала Елена страстно.

– Нужно больше, чем тюремные засовы, чтобы удержать меня вдали от тебя.

Я раскрыл ее ладонь и приложил к своей щеке. Ее пальцы были надушены эксцентричным сочетанием редких индийских благовоний и чернилами из дубовых орешков - совсем не похоже на затхлые запахи, что витали вокруг уличных девиц, которых я знавал раньше.

– О, сударыня, я люблю тебя, - признался я (все еще охваченный эйфорией от моего недавнего освобождения). – И это не из-за того, что я узнал, что это ты заплатила за аренду моей квартиры!

Она выскользнула из кресла, чтоб встать на колени рядом со мной, укрыв голову. Дочь сенатора вряд ли допустит, чтоб домашний раб нашел ее плачущей в подол каторжника, - но я погладил успокаивающе ее шею, на всякий случай. Кроме того, задняя честь шеи Елены была очень привлекательным местом для незанятой руки.

– Не понимаю, почему ты беспокоишься обо мне, - заметил я через некоторое время. – Я неудачник. Я живу в дыре. У меня нет денег. Даже крыса в моей камере смеялась, когда смотрела на меня. Всякий раз, когда ты нуждаешься во мне, меня нет рядом…

– Брось ворчать, Фалько! – Елена фыркнула глядя вверх, на ее щеке отпечаталась вмятинка от пряжки моего ремня, но оставаясь в прежней позе.

– Я выполняю работу, к которой большинство людей и не притронется, - продолжал я мрачно. – Мой собственный работодатель бросает меня в тюрьму и забывает, что я существую.

– Ты был выпущен.

– Не совсем так! - признался я.

Елена никогда не спорила о вещах, с которыми, как она считала, я должен разбираться сам.

– Что ты намерен теперь делать?

– Снова работать на самого себя.

Она ничего не сказала, не нужно было спрашивать, почему я столь безрадостен. Мой блистательный план имел одну большую проблему: мой заработок, работай я сам по себе, будет гораздо меньше, чем жалованье за служение на благо общества, несмотря на то, что кассиры Веспасиана задолжали мне уже за несколько месяцев.

– Как ты думаешь, это глупо?

– Нет, ты совершенно прав! - без колебаний согласилась Елена, хотя она, должно быть, понимала, что уход с государственной службы уничтожал всякую надежду на мой брак с патрицианкой. – Ты рисковал жизнью для государства. Веспасиан нанял тебя потому, что он знал, во сколько ты ему обойдешься. Но, Марк, ты слишком хорош, чтобы страдать из-за жалких подачек от скупого работодателя и мелочной ревности Дворца…

– Милая, ты знаешь, что это значит…

– Я сказала, что буду ждать.

– А я сказал, что я не позволил бы тебе…

– Дидий Фалько, я никогда не обращала внимания на то, что ты говоришь.

Я улыбнулся, потом мы вместе сидели молча несколько минут.

После тюрьмы, эта комната в доме ее отца была оазисом спокойствия. Здесь у нас был лоскутные коврики и подушки с кистями, чтобы обеспечить нам комфорт. Толстая кладка стен приглушала уличный шум, а свет струился сквозь высокие окна со стороны сада, освещая стены, что были расписаны под искусственный мрамор цвета зрелой пшеницы. Это создавало приятное впечатление - хотя и слегка поднадоевшее. Отец Елены был миллионером (тут не требовались мои дедуктивные способности, просто, это обязательное требование для сенатора), но даже он считал себя на грани нищеты в городе, где только мультимиллионеры могли привлечь голоса на выборах.

Мое собственное положение была гораздо хуже. У меня не было ни денег, ни статуса. Чтобы похитить Елену соблюдая приличия, я должен был бы сперва найти четыреста тысяч сестерциев[21], а затем убедить императора включить меня в список жалких ничтожеств, которые формируют средний класс[22]. Даже если мне когда-нибудь это удалось бы, все равно считалось бы, что она остановила выбор на человеке с сомнительной репутацией.

Она читала мои мысли:

– Марк, я слышала, твой конь выиграл скачки в Большом Цирке.

Жизнь иногда может и порадовать: конь, которого звали Малыш, по счастливой случайности достался мне по наследству. Я не мог позволить себе содержать его, но прежде чем конь отправился к торговцу лошадьми, я выступил с ним только в одном состязании - которое он и выиграл с удивительным перевесом.

– Елена, ты правы, я срубил немного монет на этих скачках. Я мог бы инвестировать их в более приличную квартиру, чтобы привлечь клиентов получше.

Она одобрительно кивнула, ее голова лежала на моем колене. Ее волосы были заколоты целым пантеоном булавок из слоновой кости, все с резными ручками в виде строго глядящих богинь. Пока я размышлял об отсутствии денег, я вытащил одну и сунул ее за пояс, как охотничий нож, затем поддразнивая Елену принялся за оставшиеся. Елена, слегка раздраженная, попыталась прекратить это, ухватив меня за запястья. В конце концов она рассыпала булавки, которые я сжимал в горсти, по полу, и я позволил ей пошарить вокруг, пытаясь найти их, пока я, согласно с моим планом, методично продолжал.

К тому времени, как я освободил все ее волосы, Елена возвратила себе все заколки – хотя я заметил, что она позволила мне оставить одну, спрятанную в моем поясе. она все еще у меня: Флора, с короной из роз, что прописывают при сенной лихорадке, я нахожу ее иногда, когда роюсь в поисках упущенной ручки в моем письменном ящике.

Я разметал блестящие волосы Елены, как я хотел:

– Так-то лучше! Теперь ты больше похожа на девушку, которая может согласиться, чтоб ее поцеловали… На самом деле ты выглядишь, словно можешь даже поцеловать меня по собственному желанию…

Я наклонился и обвил ее руками свою шею.

Это был длинный, полный глубокой признательности поцелуй. Только то, что я очень хорошо знал Елену, позволило мне заметить, что моя страсть была встречена с необычной сдержанностью с ее стороны.

– Что случилось? Уходишь от меня, ягодка?

– Марк, я не могу…

Я все понял. Этот выкидыш был потрясением для нее, она боялась рискнуть снова. И она, вероятно, боится потерять меня. Мы знали более чем одного умника с его римской прямотой, который, не подумав даже, угробил бы несчастную подругу в такое время

– Прости меня…

Она была смущена, и изо всех сил пыталась убежать. Но она все еще была моей Еленой. Она хотела, чтобы я ее удержал, почти так же сильно, как и я этого хотел. Она нуждалась в утешении – пусть даже она и пыталась уклониться от моей поддержки.

– Моя милая, это естественно.

Я ослабил свои объятья.

– Все как нибудь уладится…

Я знал, что я должен быть крайне аккуратным, поэтому я старался обращаться с ней осторожно, хотя это было трудно, принимая во внимание обманутые надежды, это чувствовалось просто физически. Я ругался про себя, и Елена должна была чувствовала это.

Мы тихо сидели и говорили о семейных делах (плохая идея, как всегда), а потом я сказал, что мне пора уходить.

Елена проводила меня до двери. Привратник теперь исчез, поэтому я откинул засовы сам. Она обняла меня и уткнулась лицом в мою шею.

– Я полагаю, ты будешь бегать за другими женщинами!

– Конечно!

Мне удалось и это обратить в шутку.

От вида ее огромных, полных боли, глаз мне становилось плохо. Я поцеловал ее веки, затем мучая себя, крепко прижал к себе подняв, что ее ноги оторвались от земли.

– Приходи жить ко мне! – предложил я внезапно. – Только боги могут знать, сколько времени мне понадобится, чтобы заработать на респектабельную жизнь для нас. Я боюсь потерять тебя, я хочу, чтобы ты была рядом. Если я сниму квартиру побольше…

– Марк, я просто чувствую…

– Верь мне.

Елена улыбнулась и дернула меня за ухо, как будто она думала, что это самый быстрый способ сделать наши трудности постоянными. Но она обещала подумать о том, что я сказал.

Я легким сердцем шел домой на Авентин. Даже если моя дама не пожелает присоединиться ко мне, с моим выигрышем на Малыше нет ничего, что помешает мне снять более приятную квартиру… Знание, что я наконец иду домой, и мысли о смене жилища подбодряли меня.

Потом я вспомнил, прежде, чем меня потащили в тюрьму, непогашенные жетоны со скачек проглотила моя трехлетняя племянница.

IV

Прачечная "Орел", Фонтанный Дворик.

Из всех скрипучих многоквартирных домов в самых грязных переулках города, самый унижающий достоинство жильца – Фонтанный Дворик. Он всего в пяти минутах ходьбы от большой дороги в Остию[23], одной из самых важных в Империи, но эта язва в подмышке Авентина совсем иной мир. Наверху, на двойной вершине холма стоят большие храмы Дианы и Венеры, но мы жили слишком близко, чтоб любоваться их возвышенной архитектурой из нашей глубокой и темной путаницы безымянных тупичков. Здесь жилье было дешевым (для Рима). Некоторые из нас готовы заплатить более справедливому домовладельцу, лишь бы тот нанял парочку приставов и выселил нас на лучшую улицу с более свежим воздухом.

Моя квартира располагалась на верхнем этаже огромного ветхого здания. Весь первый этаж занимала прачечная; шерстяные туники, ожидавшие хозяев были единственными чистыми вещами в округе. Однако их первозданную чистоту можно было порушить одной прогулкой вниз по грязной улочке, что использовалась и для выхода из квартала и для слива нечистот. Повсюду была сажа от печи, в которой одноглазый поставщик канцелярских товаров варил зловонные чернила и дым, который напускал наш местный хлебопек Кассий, который, как ни один другой пекарь в Риме, мог обуглить каравай.

Это были опасные закоулки: только я потерял бдительность, и тут же вляпался по самые лодыжки в липкое коричневое дерьмо. Пока я ругался про себя и пытался очистить обувь о бордюрный камень, Ления, прачка, высунула свою круглую голову из-за развешанных на веревке туник. Увидев меня, она, как обычно, поспешила высмеять мою персону. Она была растрепана и напоминала садящегося на воду лебедя: дикие космы огненно рыжих крашеных волос, водянистые глаза и голос, хриплый от слишком большого количества кружек плохо перебродившего вина.

– Фалько! Где ты был всю неделю?

– За городом.

Было непонятно, поняла ли она, что я имел в виду Латомийскую тюрьму. Не то, чтоб Лении было все равно. Она слишком ленива, чтоб быть любопытной, если дело не касалось бизнеса. В этот круг включался и вопрос о том, получил ли мой грязный домовладелец Смаракт свою плату – и то, ее это стало интересовать только с тех пор, как она вознамерилась выйти за него замуж. Решение было принято по чисто финансовым соображениям (Смаракт, десятилетия выжимая деньги из бедняков, стал богат как Красс[24]), а теперь Ления готовилась к свадьбе с клинической страстью хирурга. (Зная, что пациент заплатит побольше за его услуги, после того как сам же его и искромсал ножом…)

– Я полагаю, что имею кредит, – усмехнулся я.

– Ты наконец-то научился выбирать женщин!

– Это так, все дело в совершенство моего лица, как у скульптур из паросского мрамора…

Ления, которая была строгим критиком изящных искусств, цинично захохотала.

– Фалько, ты – дешевая подделка!

– Только не я – у меня есть сертификат качества от дамы с хорошей репутацией! Ей нравится меня баловать. Я это заслужил, конечно… Сколько она заплатила?

Я видел, ротик Лении открылся, и она было собралась мне солгать, но потом сообразила, что я если мои манеры мне позволят обсуждать с дамой вопрос о своих долгах, то Елена Юстина должна будет мне сказать.

– За три месяца, Фалько.

– Юпитер!

Это было для меня неожиданностью. Максимум, сколько я мог жертвовать за раз в пенсионный фонд своего домовладельца — плата за три недели (да и то, с задержкой).

– Смаракт должен подумать, что его по радуге доставили прямо на Олимп!

По слегка помрачневшему лицу Лении я понял, что Смаракту еще только предстоит узнать, о свалившемся на него счастье. Она быстро сменила тему разговора.

– Какой-то человек все время заходит и спрашивает тебя.

– Клиент?

Я в тревоге подумал, а вдруг Главарь Подглядывающих уже узнал о моем отсутствии в тюрьме.

– А подробнее?

– Ох, мне и без него есть чем заняться, Фалько! Он является сюда каждый день, и каждый день я ему говорю, что тебя нет дома…

Я расслабился. У Анакрита не было никаких причин искать меня до сегодняшнего полудня.

– Хорошо, теперь я вернулся!

Я чувствовал себя слишком утомленным, чтоб возиться с тайнами.

Я направился вверх по лестнице. Мое жилище было на седьмом[25] этаже, самом дешевом. У меня было достаточно времени, чтоб ощутить знакомые запахи мочи, гнилой капусты; засохший голубиный помет запачкавший каждую ступеньку; рисунки на стенах, далеко не все сделанные детской рукой; проклятия по поводу арендных ставок, скабрезные изображения. Я едва знал своих соседей, но я узнавал их бранящиеся голоса, когда проходил мимо. Некоторые двери были всегда закрыты, с их гнетущими тайнами; другие семьи едва занавешивали вход, что вынуждало соседей быть зрителями их печальной жизни. Голый карапуз выскочил из двери и, увидев меня, бросился обратно с криком. Сумасшедшая старуха на четвертом этаже, она всегда сидит в дверях и провожает каждого прошедшего мимо невнятным бормотанием, я приветствовал ее вежливым жестом, который выделялся среди обычных потоков ядовитых оскорблений.

Мне нужна практика; я спотыкался, когда наконец достиг верхнего этажа. На мгновение я прислушался: профессиональная привычка. Потом я повернул простую защелку и распахнул дверь.

Дом. Что-то вроде квартиры, куда вы приходите сменить тунику, прочитать послания от друзей и найти любой повод, чтоб снова умчаться куда-угодно. Но сегодня я не был готов столкнуться с кошмарами лестницы во второй раз, поэтому я остался дома.

За четыре шага я обошел свое жилище: офис с дешевой скамьей и столом, и спальня с кривобокой конструкцией, служившей мне кроватью. Обе комнаты были пугающе опрятны, это результат того, что моя ма могла целых три дня развлекаться уборкой, и ей никто не мешал. Я с подозрением огляделся, но никого больше тут не было. Тогда я снова все устроил по своему вкусу. Я сдвинул косо мебель, разворошил постель, повсюду наплескал воды, пока освежал зелень на балкончике и раскидал по полу одежду, которую носил.

После этого я почувствовал себя лучше. Теперь это снова был мой дом.

Посреди стола, где я никак не мог не заметить ее, стояла греческая чаша, я купил ее в антикварной лавке за два медных гроша и наглую улыбку; она была наполовину наполнена поцарапанными костяными фишками, некоторые из них имели необычную полосатую окраску. Я хмыкнул. Последний раз, когда я их видел, был ужасный семейный праздник, где моя маленькая племянница Марсия схватила их, чтоб поиграть, и проглотила большую часть: это были мои жетоны с ипподрома.

Когда ребенок съел что-то, что вы не хотите потерять, то у вас только один способ – если вы любите ребенка – чтоб вернуть утраченное. Я был знаком с этой неприятной процедурой с тех пор, как мой братец Фест проглотил обручальное кольцо матери и заставил меня помочь его найти. (Пока он не был убит в Иудее, что положило конец моим братским обязанностям, в нашей семье была традиция: Фест всегда оказывался в беде, и он всегда мог уговорить меня-дурака вытащить его из нее.) Глотание семейных ценностей было явной наследственной чертой; я только что провел три дня в тюрьме, желая запора милому, но безответственному ребенку моего безответственного братца.

Не было причин волноваться. Кто-то из моих сообразительных родственников – моя сестра Майя, вероятно, единственная кто могла все уладить – столь галантно вернула эти фишки. Чтоб отпраздновать, я поднял половицу, под которой я прятал от посетителей пол-кувшина вина, уселся на балкончике, закинув ноги на парапет и обратил все свое внимание на укрепляющий силы напиток.

Как только я устроился столь удобно, тут же явился посетитель.

Я слышал, как он входил, глотая воздух после долгого подъема. Я затаился, но он все же нашел меня. Он высунулся из-за створки двери и спросил меня оживленно:

– Ты[26] Фалько?

– Не исключено.

У него были руки, тонкие как жерди для плетей гороха. Треугольное лицо сужалось к подбородку до точки. Узкие черные усы от уха до уха. Усы вы замечали сразу. Они словно делили на две половинки его лицо, выглядевшее слишком старым для его подросткового тела, словно бы он был беженцем из провинции, где двадцать лет страдал от голода и племенных войн. Истинная причина была не столь драматична. Просто он был рабом.

– Кто ты такой? – спросил я. К этому времени я уже достаточно согрелся на солнце и расслабился.

– Слуга из дома Гортензия Нова.

У него был легкий иноземный акцент, но он проделал долгий путь от невольничьего рынка, что является общей судьбой для всех военнопленных. Я предположил, что латинский язык он освоил еще в детстве, и теперь, вероятно, с трудом вспомнит свою родную речь. У него были синие глаза и, по-моему, был похож на кельта.

– У тебя есть имя?

– Гиацинт!

Он произнес это не опуская взгляда, словно посмел смеяться надо мной. Он был рабом, и у него было достаточно проблем, кроме как получать оскорбления от каждого встречного только потому, что какой-то надсмотрщик, мучившийся тяжким похмельем, дал ему греческое имя цветка.

– Рад знакомству, Гиацинт.

Я предупредил резкий ответ, который он держал наготове.

– Я никогда не слышал о твоем хозяине, Гортензии. Какая у него проблема?

– Если спросить его самого, он ответит, что никакой.

Люди часто говорят загадками, когда нанимают информатора. Очень немногие из клиентов оказываются способными спросить прямо: "Во сколько мне обойдутся доказательства, что моя жена спит с моим кучером?"

– Тогда почему же он послал тебя? – терпеливо спросил я слугу.

– Меня послала его родня, – поправил меня Гиацинт. – Гортензий Нов не знает, что я здесь.

Это убедило меня, что дело касается денариев[27], и я взмахом руки пригласил Гиацинта на свою скамью; намек на деньги стоит того, чтоб посекретничать, и всегда заставляет меня навострить уши.

– Спасибо, Фалько; ты правильный парень!

Гиацинт воспринял мое предложение разделить скамью как предложение разделить и кувшин с вином; к моему негодованию он скрылся за дверью и нашел кубок для себя. Устроившись как дома под моей розой, он спросил:

– Это твоя идея устроить такое милое местечко для бесед с клиентами?

– Моих клиентов легко впечатлить.

– Тут воняет! Или это только одно из прибежищ, что у тебя есть в окрестностях Рима?

– Вроде того.

– Это единственный адрес, который у нас был.

Это единственный адрес, который я имел. Он попробовал вино и булькнул.

– Парнас!

– Подарок от благодарного клиента.

Не достаточно благодарного.

Я налил себе добавки, под этим предлогом я убрал кувшин подальше от него. Он искоса посмотрел на меня. Моя непринужденность заставила его начать сомневаться.

– Здесь есть все, что мне нужно, – сказал я, подразумевая, что, чтобы жить в такой нищете я должен быть круче чем выгляжу. – Те люди, кого я хочу видеть, знают, где меня искать – а от тех, кого не хочу, я могу избавиться при помощи лестницы… Все в порядке, Гиацинт, я не рекламирую свои услуги, но здесь то, что я могу предложить: я собираю информацию, главным образом о семейных делах…

– Разводы? – перевел он, с усмешкой.

– Верно! А также добывание сведений о намечающихся зятьях по поручению щепетильных отцов, или консультация наследников насчет, не включает ли еще не принятое наследство скрытые долги. Я занимаюсь беготней для юристов, если им требуются дополнительные доказательства – с явкой в суд, если потребуется. У меня есть контакты среди аукционистов, и я занимаюсь возвращением похищенных предметов искусства. Я не занимаюсь поиском дезертиров из армии или взысканием долгов. И не устраиваю гладиаторские бои.

– Брезгуешь?

– Здравый смысл.

– Мы просто хотим навести справки.

– Чем я обычно и занимаюсь! Все мои дела совершенно законны.

– Сколько ты берешь, Фалько?

– Зависит от сложности дела. Гонорар за результат, плюс подневная оплата. И я не даю никаких гарантий, кроме обещания сделать все, что в моих силах.

– Ты работаешь на Дворец? – внезапно спросил Гиацинт.

– На Дворец я сейчас не работаю.

Это походило на государственную тайну: производит приятный эффект.

– И потому ты здесь?

– Моя семья обратилась к одному из служителей Дворца, чтоб получить рекомендацию о тебе.

– Их промах! Если меня нанимают, я хорошо выполняю свою работу, и при этом не привлекаю лишнего внимания. Итак, Гиацинт, мы договорились?

– Я должен пригласить тебя домой. Там тебе расскажут о деле.

Я все равно намеревался туда сходить. Я предпочитаю видеть людей, которые мне платят.

– И куда идти?

– Район Широкой улицы[28], на Пинции[29].

Я присвистнул.

– Приятно слышать! Гортензий и родня к какому сословию относятся?

– Вольноотпущенники.

Бывшие рабы! Это было для меня что-то новое. Но все же смена впечатлений после мстительных чиновников и лицемерных сенаторов.

– Ты имеешь что-то против? – спросил с любопытством Гиацинт.

– Отчего, если у них полновесные монеты?

– И правда… никаких причин, – сказал раб.

Он допил бокал и стал ждать, когда я налью еще, но у меня не было такого намерения.

– Мы живем недалеко от Фламиниевой дороги[30], Фалько, любой в том районе укажет наш дом.

– Если Гортензий ничего не знает об этом деле, когда мне прийти?

– Днем. Он коммерсант и уходит обычно из дома после завтрака.

– Чем он занимается?

Мой вопрос был обычным, но Гиацинт пожал плечами и проигнорировал его, что было странно.

– Так, а кого мне спросить?

– Сабину Поллию, или если ее не будет, Гортензию Атилию, но Поллия взяла на себя инициативу в этом деле.

– Жена?

Он хитро усмехнулся.

– Нов не состоит в браке.

– Ничего не говори больше! Значит женщины из его семьи хотят, чтоб я вспугнул охотницу за золотом?

Гиацинт посмотрел на меня, пораженный моей догадливостью.

– Когда холостяк имеет полный дом грозных женщин – и не говорите мне, что у Гортензия Нова это не так, – буркнул я, – потому что ты здесь, без его ведома – почему он считает, что решение его проблем лежит в браке с другой женщиной?

– Только скажи мне, что ты не занимаешься охотницами за золотом? – ответил приказчик.

– Все время занимаюсь! – заверил я его мрачно. – Охотницы за чужим золотом – замечательные женщины, основа моего бизнеса.

Уходя он сказал:

– Если когда-нибудь решишь снять квартиру поприличнее…

– Я подумываю.

– Спроси Косса, – предложил Гиацинт услужливо, – он агент на Длинной улице[31] – спит на ходу, но надежен. У него полно хороших предложений для деловых людей. Упомяни мое имя, и он, будь уверен, позаботится о тебе…

– Спасибо. Возможно, я так и поступлю.

Я догадался, что Гиацинт рассчитывал на чаевые за свой совет. У меня в подкладку туники зашит золотой квинарий[32], но не было никакой возможности расстаться с ним, дабы угодить рабу. Все что я смог найти, была стершаяся медная монетка, такую бы ни один уважающий себя прислужник в общественной уборной не взял в качестве входной платы.

– Благодарю тебя, Фалько. От нее мой выкупной фонд чуть не лопается!

– Извини. Я еще не заходил к своему банкиру!

Я постарался выдать свое нахождение в Латимийской тюрьме за секретную миссию в Нижней Парфии, чтоб он мог вернуться домой с благоприятным отчетом для моих возможных клиентов.

V

Вольноотпущенник Гортензий Нов жил в северной части города, на благоухающих склонах холма Пинций. Его дом стоял окруженный совершенно гладкой стеной, достаточной высоты, чтоб никто не мог заглянуть через нее. Дом не граничил ни с кем из богатых соседей. Ни у кого тут не граничил. Это был район, где участки богатых вилл были гораздо обширнее, чем общественные сады, которым позволялось заполнять промежутки между ними. Если я упомяну Сад Лукулла[33], который императрица Мессалина[34] ценила так высоко, что приказала казнить владельца, когда тот отказался продать его, это даст верное представление об уровне частных имений на холме Пинций.

Я назвал свое имя в сторожке Гортензиевой усадьбы, затем поднялся вверх по склону по засыпанной гравием подъездной дорожке. Вокруг были красивые пейзажи, было чем полюбоваться. По счастью, перед этим я задержался у прилавка торговца сладостями и задал несколько вопросов, так что я был подготовлен к размеру богатства вольноотпущенника. Его деревья, подрезанные в форме крылатых грифонов, его бледные статуи богинь с широкими бровями, его изящные шпалеры, увитые розами и виноградом, его алебастровые урны с розовыми прожилками, его голубятни, его рыбные пруды, его мраморные скамьи в уединенных беседках с видами на аккуратно подстриженные газоны, все радовало глаз.

Меня пропустили мимо бронзовых сфинксов, охранявших лестницу белого мрамора перед входом в парадную прихожую с высокими черными колоннами. Там я потоптался осторожно своими сандалиями по бело-серой геометрической мозаике, пока не появился усталый слуга. Он выслушал мое имя и провел сквозь редкие папоротники и фонтаны в элегантный внутренний дворик, где один из трех вольноотпущенников Гортензиев установил самому себе статую, в своей лучшей тоге, важно глядящую и держащую свиток. Это как раз то, решил я, что необходимо будет в будущем жилище Фалько: я из каррарского мрамора, шикарный щеголь с большим количеством денег, который доволен своим мирком. Я сделал зарубку заказать такое – когда нибудь.

Я остался в приемной, один. Пока я шел через дом, я видел остатки догоревших свечей и факелов. Слабый аромат увядших гирлянд висел в коридорах, и время от времени, когда дверь приоткрывалась, до меня доносился звук убираемых после минувшей ночи блюд и подносов. Пришла весть от Сабины Поллии, она просила обождать. Я сообразил, что дама еще не вставала и не одета. Я решил отказаться от заказа в случае, если она окажется богатой, любящей закатывать пирушки шлюхой.

Через полчаса мне стало скучно и я вышел в коридор осмотреться. Повсюду висели ярко окрашенные занавеси, немного помятые; изящная мебель была расставлена случайным образом. Декор также являл собой странную смесь: белые отштукатуренные строгие потолки, а под ними настенная живопись с откровенными эротическими сценами. Это было так, словно хозяева дома скупали все, что им предлагал любой торговец, который заглядывал в дом, без всякой связи с общим проектом дома, не говоря уж о вкусе. Единственное что у этих произведений было общим – они стоили тысячи.

Я развлекался, пытаясь прикинуть аукционную цену Фидиевой[35] "Венеры, поправляющей сандалию" (которая имела все признаки, чтоб быть подлинником, в отличии от почти всех остальных работ Фидия, на которые вы натыкаетесь в Риме), когда позади меня распахнулась дверь и раздался женский возглас: "Вот ты где!"

Я повернулся с виноватым видом. Когда я увидел, как она выглядит, то не стал приносить официальных извинений.

Она была как персик. Она уже распрощалась со своим сорокалетием, но если она шла в театр, то привлекала к себе гораздо больше внимания, чем игра на сцене. Ее томные темно-коричневые глаза были обведены краской для век, даже оставаясь в первозданном виде, ее глаза могут нанести моральный вред любому человеку с нервной системой, столь же восприимчивой как моя. Глаза располагались на почти идеальном лице, а лицо принадлежало телу, которое заставило бы Фидиеву Венеру выглядеть торговкой яйцами вразнос, что проводит весь день на ногах. Она точно знала о эффекте, который производила; я стоял весь покрытый потом.

Так как я спрашивал Сабину Поллию, я предположил, что это она и есть. Из-за ее спины по направлению ко мне выдвинулись два крепких парня в ярко-синих туниках.

– Отзови своих псов! – приказал я. – У меня приглашение от хозяйки дома.

– Ты информатор?

Манера задавать прямые вопросы, давал возможность предположить, что она не леди.

Я кивнул. Она дала знак двум парням на флангах отступить. Они отошли в стороны как раз достаточно чтоб не мешать приватной беседе, но оставаясь достаточно близко, чтоб как следует намылить мне шею, если я вздумаю причинить обиду хозяйке. У меня не было никакого намерения так поступать, если кто-то не обидит меня первым.

– Если бы меня спросили, – сказал я откровенно, – леди не должны нуждаться в телохранителях в собственном доме.

Я старался не выражать своим лицом никаких эмоций, в то время пока дама пыталась сообразить, не обвинил ли я ее в том, что она публичная девка.

– Дидий Фалько. Сабина Поллия, я полагаю?

Я протянул ей руку для рукопожатия, обдуманный и совершенно не по правилам принятого этикета жест. Она не выглядела довольной, но приняла ее. У нее были маленькие руки с пальцами, украшенными множеством колец с драгоценными камнями; короткие пальцы с бледными овальными ногтями, как у девочки. Сабина Поллия решилась и отослала обоих парней в туниках цвета адриатического моря. Что леди должна была послать за дуэньей, она, очевидно, забыла. Она опустилась на кушетку, довольно неизящно; грациозная Венера снова получила преимущество.

– Расскажи мне о себе, Фалько!

Риск – моя профессия: она собралась развлечь себя, допрашивая меня.

– Ты частный информатор. Как давно занимаешься этим?

– Пять лет. С тех пор как покинул легион из-за ранения.

– Ничего серьезного?

Я ответил сухой, вялой улыбкой.

– Ничего, что помешало бы мне делать то, что я хочу!

Мы долго смотрели друг другу в глаза. С такой красоткой трудно было обговаривать условия моего найма.

Она была из тех кошечек с классическими формами: с прямым носом чуть ниже центра хорошо сбалансированного лица, чистой кожей и чрезвычайно ровными зубами – великолепным профилем, хотя лицу чуть-чуть не хватало эмоций, так как владельцы красивых лиц никогда не должны проявлять эмоций, чтоб получить то, что они хотят; кроме того так можно испортить краску на лице, которая им никогда не нужна, но которой они всегда пользуются. Она была хрупкой, и умело играла на этом – толстые браслеты со змеиными головами подчеркивали тонкость ее рук, и маленькие, по девичьи надутые губки. Все было продумано, чтоб заставить мужчину таять. Ни один не сможет уклониться, когда женщина приложит усилие, я покорно растаял.

– Я слышала, ты работаешь на Дворец, Фалько, хотя мой слуга сказал, что ты не хочешь об этом говорить…

– Правильно.

– Быть частным информатором должно быть увлекательно?

Она, очевидно, надеялась услышать скандальные откровения о бывших клиентах.

– Иногда, – ответил я нелюбезно. Большинство моих прежних клиентов были людьми, о которых я предпочел забыть.

– У тебя был брат, герой войны, как я слышала.

– Дидий Фест. Он заработал корону с зубцами[36] в Иудее.

Мой брат Фест нашел бы это забавным, что я пользуюсь его заслугами.

– Ты знала его?

– Нет, а должна была?

– А многие женщины знали.

Я улыбнулся.

– Сабина Поллия, как я понимаю, есть что-то в чем я могу помочь тебе?

Эти куклоподобные существа могут оставить такую же рану, как стрела из метательной машины.

– И, в чем ты хорош, Фалько?

Я решил, что пришло время восстановить контроль над ситуацией.

– Госпожа, в чем я хорош – это в своей профессии. Мы можем вернуться к делу?

– Давно пора! – заявила Поллия обиженным тоном.

Почему я всегда оказываюсь виноват?

– Если я правильно понял Гиацинта, это семейная проблема? – спросил я несколько сурово.

– Не совсем! – Поллия засмеялась. Она снова надула губки, но это меня не обмануло: леди испытывала трудности. – Ты нужен нам, чтоб не пустить проблему в семью!

– Тогда давайте сперва опишем эту "семью". Здесь живет Гортензий Нов; кто еще?

– Мы все живем здесь. Я супруга Гортензия Феликса; Гортензия Атилия супруга Гортензия Крепито…

Браки между рабами: обычная ситуация.

– Нов, среди этого братского триумвирата, все еще счастливый холостяк?

– Пока еще, – ответила она с напряженностью в голосе. – Но они не братья, Фалько! С чего ты это взял?

Я был немного озадачен.

– Одинаковые имена; ты назвала вас всех семьей…

– Мы не состоим в родстве. Но мы – одна семья. Имя нашего патрона[37] Гортензий Павл.

В добавок к обычной неразберихе, когда каждый римлянин в знак почтения получает имя своего отца, такое же как его братья и собственные сыновья, здесь я имел целую банду бывших рабов, которые после освобождения носили фамилию своего бывшего хозяина. Женщины тоже.

– Гортензия Атилия – вольноотпущенница из того же самого дома?

– Да.

– Но не ты?

– Ах, нет, из того же.

– Твое имя другое…

Сабина Поллия подняла гордые полумесяцы бровей, забавляясь за мой счет.

– Я запутался! – признался я ничуть не смущаясь.

– Я состояла при хозяйке дома, – заявила она. Слова "принадлежала" и "была освобождена" не были произнесены. – Я взяла ее имя… Фалько, это имеет отношение к делу?

– Возможно, будет полезным.

Главным образом это поможет мне избежать случайного оскорбления; я не хотел бы случайно обидеть клиентов, которые мне платят, иначе я рискую, что мне заплатят меньше.

– Итак: вас пятеро, и вы получили свободу за хорошую службу… (По желанию Павла, без сомнения.) Вы живете с тех пор вместе; переженились между собой; работаете вместе, до сих пор.

Так как минимальный возраст для освобождения раба составляет тридцать лет, проницательный взгляд на Поллию позволял полагать, что она уже минимум десять лет как свободная. Возможно, и больше, подумал я бестактно по отношению к возрасту женщины.

– У вас установившееся хозяйство; вы явно процветаете. Об остальном несложно догадаться: сюда может прийти посторонний – возможно шлюха, но мы перейдем к ней через минуту – и схватить ваш незанятый конец. Вы хотите, чтоб я отшил ее?

– А ты догадлив, Фалько.

– Я люблю быть сытым… Как далеко зашло дело?

– Гортензий Нов формально обручен.

– Неосторожный человек! Прежде чем я соглашусь взяться за это дело, – я глубоко задумался, – скажи мне, почему я должен думать, что ты и Атилия просто не раздражены от того, что эта умная ловкачка может порушить ваш привычный распорядок в доме?

Поллия, кажется, признала этот вопрос справедливым.

– Естественно, нас заботит счастье нашего старого друга.

– Естественно! – воскликнул я, – Как я понимаю, вопрос заключается в деньгах?

– Если Гортензий Нов приведет в дом невесту, у которой будут добрые намерения, мы только поприветствуем ее.

Я посчитал чудом, что две женщины смогли разделить одно хозяйство, не говоря уж о трех. Я так и сказал. Она объяснила, как они достигли гармоничного сосуществования:

– Феликс и я живем в этом крыле; Крепито и Атилия в противоположном. Мы встречаемся для дел и развлечений в официальных помещениях в центре дома…

– А куда запихнули Нова?

– У него роскошные апартаменты на втором этаже, они его вполне устраивают, Фалько.

– Мы, холостяки, имеем умеренные запросы. Но если он женится, вы сможете разместить третью супружескую пару? – спросил я, задаваясь вопросом: было ли все с чем я должен был разобраться, обычной жилищной проблемой, которая так затрудняет семейную жизнь в Риме.

– Достаточно просто, – Сабина Поллия пожала плечами. – Наш архитектор пристроит новое крыло.

– Тогда мы подошли к главному вопросу: если Нов и его жена не создадут проблем внутри семьи, в чем тогда состоят твои и Атилии претензии к его подруге?

– Мы полагаем, она намерена его убить, – сказала Сабина Поллия.

VI

Информаторы — люди простые. Есть труп – мы отвечаем, что надо искать убийцу, но мы предпочитаем сперва иметь труп; это выглядит логичнее.

– Госпожа, в приличном римском обществе, говорить об убийстве до того, как оно произошло, считается невежливым.

– Ты думаешь, я выдумываю! – Поллия закатила свои прекрасные глаза.

– Это звучит настолько смешно, что я принимаю тебя всерьез! Когда люди выдумывают, они обычно сочиняют историю, чтоб выглядела правдоподобной.

– Я говорю правду, Фалько.

– Убедите меня.

– Эта женщина уже была замужем - три раза!

– Ах, мы живем во времена упадка нравов. Сейчас нужно минимум пять раз сыграть свадьбу, чтоб это считалось предосудительным…

– Ни один их ее мужей долго не прожил… – настаивала Поллия; я продолжал скалить зубы. – И каждый раз она шла с похорон всё богаче!

Я убрал усмешку с лица.

– А! Деньги придают этой истории налет истинности… Кстати, как ее зовут?

Поллия пожала плечами (небрежно продемонстрировав свои белые плечи между складками заколотых рукавов).

– Она называет себя Северина. Я забыла ее второе имя.

Я сделал пометку в своей записной книжечке стилом, которое держал наготове: "Личное имя — Северина; Фамилия - неизвестно…"

– Она привлекательна?

– Юнона, откуда мне знать? Она должна что-то иметь, чтоб склонить к браку четырех различных мужчин – состоятельных мужчин.

Я сделал еще пометку, на этот раз мысленно: "яркая личность" (это может создать трудности), и, "возможно, умна" (еще хуже!).

– Она делает тайну из своего прошлого?

– Нет.

– Выставляет его напоказ?

– Тоже нет. Она только дает понять, что все три случая с недолго прожившими мужьями, были самыми банальными.

– Умна.

– Фалько, я уже сказала тебе, что она опасна!

Вещи начали выглядеть интригующими (я был мужчиной; я был нормальным: опасные женщины всегда меня очаровывали).

– Поллия, давай решим, что ты хочешь от меня: я могу расследовать прошлое Северины, надеясь пригвоздить ее за какую-нибудь промашку…

– Ты не найдешь доказательств. После смерти ее третьего мужа делом занимался претор, – пожаловалась Поллия, – ничего из этого не вышло.

– Преторы тоже могут не заметить важных вещей. Это может быть нам на руку. Даже охотники за золотом всего лишь люди; и они делают ошибки. После трех удачных случаев люди начинают считать себя полубогами; именно тогда, подобные мне люди, и могут заманить их в ловушку. Скажи, Гортензий Нов знает ее историю?

– Мы уговорили его спросить ее. У нее был готов ответ на любой вопрос.

– Профессиональная невеста должна быть подготовлена. Я попытаюсь спугнуть ее тем или иным способом. Иногда, оказывается достаточным просто показать, что за ней следят, и они удирают, чтоб начать охотиться на более легкую добычу. Вы думали предложить ей деньги?

– Если это поможет. У нас много денег.

Я улыбнулся, подумав о счете, который выставлю. Я знал богачей, что делали из своего состояния тайну, и я знал людей, которые владели своим состоянием, и относились к этому с легкостью. Вульгарное хвастовство Сабины Поллии заставило меня понять, что я встретился с новым наглым миром.

– Я узнаю ее цену, а потом…

– Если она у нее есть!

– Она обязательно есть! И непременно будет меньше, чем Гортензий Нов воображает. Понимаешь, знание того, в какую малую сумму тебя оценивают, часто помогает увлеченным влюбленным взглянуть на предмет своей страсти иными глазами.

– А ты, Фалько, циник!

– Я часто работал на мужчин, которые думали, что они влюблены.

Она лукаво посмотрела меня через полузакрытые веки. Мы снова свернули на скользкий путь.

– Фалько, ты не любишь женщин?

– Я люблю их!

– Кого-то особо?

– Я сам особенный, – огрызнулся я грубо.

– У нас другие сведения.

Их сведения устарели.

– Я спрашиваю, – Поллия постаралась оправдаться с видом нахальной невинности, – потому, что мне надо знать, не будут ли тебе опасны чары Северины…

– Северина оставит любые поползновения на мой счет, как только узнает, что в моем денежном ящике лежат лишь свидетельство о моем рождении, увольнительная с военной службы и несколько дохлых мотыльков моли.

Я повернул разговор обратно к делам, получил еще немного полезных сведений, в которых я нуждался (адрес, имя претора, и, что самое важное, договоренность о моем гонораре), и попросил разрешения удалиться.

Когда я спускался по широким мраморным ступеням лестницы, скорчив гримасу, от того, что они были скользкие (как и хозяева дома), я заметил, что прибыл паланкин.

При нем было шесть одетых в синие туники огромных, широкоплечих, черных и лоснящихся нумидийцев, которые могли бы пройти весь Форум от Государственного Архива до Дома Весталок, ни разу не сбившись с шага несмотря на толпу. Паланкин был резной, блестящий, инкрустированный черепахой, с малиновыми шторами, лакированными горгонами на дверцах и серебряными украшениями на концах шестов. Я сделал вид, что подвернул лодыжку, и под этим предлогом задержался, чтоб посмотреть, кто из него выберется.

Я не жалел, что задержался.

Я решил, что это Атилия.

Она закрывала нижнюю половину лица вуалью, чтоб выглядеть привлекательнее, над вышитым краем вуали светились темные, влажные глаза, выдававшие восточное происхождение. Она и Поллия имели доступ к большим деньгам, и, очевидно было, тратили на себя столько, сколько хотели. Она звенела дорогими украшениями филигранной работы. На ней было столько золота, что для одной женщины было просто незаконно. Ее платье цвета аметиста переливалось такими оттенками, словно краску делали из перемолотых драгоценных камней. Когда она ступила на лестницу, я приветствовал ее самым любезным жестом и отступил в сторону.

Она сняла вуаль. "Доброе утро!" Это было самое большее, что я смог выдавить; у меня перехватило дыхание.

Она была столь же холодна, как белая шапка на вершине горы Ида[38]. Если Сабина Поллия была персиком, новое видение было плодом богатой и темной тайны из некой экзотической провинции, где я еще не бывал.

– Ты, должно быть, информатор.

Выражение ее лица было серьезным, и крайне умным. Я не тешил себя никакими иллюзиями; в старом доме Гортензия она была, вероятно, судомойкой – но все равно, она имела взгляд настоящей восточной принцессы. Если Клеопатра могла кинуть подобный взгляд, это объясняло, почему почтенные римские полководцы отбрасывали прочь свою добрую репутацию на грязные отмели Нила.

– Я Дидий Фалько… Гортензия Атилия?

Она утвердительно кивнула.

– Я рад засвидетельствовать свое почтение…

Ее изысканное лицо помрачнело. Серьезное выражение подходило ей; ее лицу шло любое выражение.

– Прости, что не присутствовала на разговоре, я отвозила своего маленького сына в школу…

Заботливая мать: замечательно!

– …Ты думаешь, что сможешь помочь нам, Фалько?

– Пока еще рано о чем-то говорить. Но я надеюсь помочь.

– Благодарю тебя, – выдохнула она, – не смею отнимать твое время теперь…

Гортензия Атилия подала мне руку так церемонно, что заставила меня почувствовать себя неловко.

– …Зайди навестить меня, и рассказать, как продвигаются твои расспросы.

Я улыбнулся. Женщины, подобная ей, ждет от мужчины улыбки; я думаю в большинстве случаев мужчина постарается не разочаровывать такую женщину. Она тоже улыбнулась, потому что знала, раньше или позже, но я найду предлог нанести визит. Ради таких женщин мужчины всегда готовы пойти на это.

На полпути с холма я остановился, чтоб полюбоваться Римом. При взгляде с Пинция, город лежал купаясь в золотом свете утра. Я ослабил пояс, туника в районе талии стала влажной от пота, успокоил свое дыхание и подвел итоги. Поллия и Атилия оставили меня с чувством, что я несказанно рад от того, что мне так повезло покинуть их дом живым.

Предзнаменования были любопытны: два очаровательных клиента, вульгарный образ жизни которых гарантировал, что я славно развлекусь, охотница за приданым, чье прошлое было столь живописным, что давало реальный шанс выставить ее из игры там, где официальный чиновник потерпел неудачу (я люблю доказывать, что преторы тоже ошибаются); плюс большой гонорар – и, если повезет, за совсем ничтожную работу…

Идеальный случай.

VII

Прежде чем я занялся охотницей за золотом, я решил навести справки насчет хозяйства Гортензия. Люди рассказывают о себе гораздо больше, чем им кажется, тем, где они живут и вопросами, что они задают, а соседи могут быть еще откровеннее. Теперь я имел общее впечатление, и был готов посетить еще раз кондитерскую лавку, где получил первоначальные сведения.

Когда я добрался туда, курица, что любила светскую жизнь, клевала крошки. Лавка размещалась против каменной сосны. У нее был откидной прилавок под матерчатым навесом спереди, и маленький очаг, спрятанный сзади. Места было столь мало, что владелец проводил большую часть времени сидя на скамье через дорогу в тени сосны, и играя сам с собой в латрункули[39]. Если подходил потенциальный покупатель, он давал ему достаточно времени, чтоб тот захотел что-нибудь из товара, а потом медленно переходил дорогу.

Землевладельцы Пинция не допускали соседство магазинов; но им нравились роскошные вещи в них. Я могу понять, почему они позволили этому парковому пекарю обосноваться на своем холме. Недостаток в архитектуре его киоска компенсировался пышностью лакомств.

Центральное место занимало огромное блюдо, где целые плоды инжира были погружены в липкий пласт меда. Вокруг этого блюда соблазнительные деликатесы были разложены так, что образовывали прихотливые завитки и спирали, с пропусками то там, то здесь (таким образом покупатель не чувствовал, что он нарушит целостную композицию). Тут были финики, фаршированные цельными ядрами миндаля теплого оттенка слоновой кости, а другие были заполнены интригующими начинками пастельных оттенков; хрустящие печенья, согнутые полумесяцем или прямоугольником, которые были прослоены тягуче сочащимися фруктами и посыпаны растертой в пыль корицей; свежий чернослив, айва и очищенные груши в сахарной глазури для придания им блеска; бледный заварной крем, посыпанный мускатным орехом, некоторые пластами, другие надрезанные, чтоб показать, что их запекали на слое бузины или шиповника. На полке с одной стороны прилавка располагались горшки с мёдом, маркированные от Гимета[40] до Гиблы[41], или целые соты, если вы хотели бы сделать более театральный подарок на вечеринке. Напротив, темные пластины африканского торта, пропитанного молодым вином прохлаждались рядом с другими кондитерскими изделиями, которые владелец палатки выпекал тут же сам из пшеничной муки пропитанной молоком, нанизав на вертел, и пропитывал медом, перед тем, как добавить декоративно нарезанные ядра лесного ореха.

Я изошел слюной над его фирменным блюдом: глазированными голубями из печеного теста, начиненными изюмом и орехами, прежде чем владелец лавки перебрался на мою сторону дороги.

– Вернулся! Нашел дом, что искал?

– Да, спасибо. Знаешь семейство из дома Гортензия?

– Еще бы!

Кондитер был сухощавым мужчиной с осторожными манерами человека, торговля которого завязана на тонком искусстве. На верхушке палатки, вместо обычной надписи "СЛАДОСТИ", было указано имя владельца — "МИННИЙ".

Я рискнул и задал прямой вопрос:

– Что они за люди?

– Ничего плохого не могу сказать.

– Давно их знаешь?

– Больше двадцати лет! Когда я впервые встретил этот выводок расфуфыренных петушков-задир, они были всего лишь посудомойкой, погонщиком мулов и мальчиком, который подрезал фитили домашних светильников!

– Они с тех пор поднялись! Я получил работу от женщин. Знаешь Сабину Поллию?

Минний рассмеялся:

– Я помню, что раньше она причесывала хозяйку и звалась Ирис!

– О! А Атилию?

– Образованная! Я имею в виду, что если она скажет, мол служила секретарем, это не означает, что она была чем-то вроде греческого книжника. Атилия просто царапала списки белья для прачечной!..

Он усмехнулся собственной остроте.

– …В те времена я торговал вразнос фисташками в Эмпории. Теперь я все еще продавец сладостей – в палатке, что принадлежит одному из этих Гортензиев – мальчишке, следившему за светильниками в доме. Во всяком случае, для меня это шаг вниз: клиенты грубее, я плачу этому ублюдку слишком высокую арендную плату, и я скучаю, сидя на одном месте…

Он разрезал дурманящий торт, сочащийся медом, и дал мне попробовать. Многие люди, едва кинут взгляд на мое дружелюбное лицо, и уже испытывают неприязнь. По счастью другая половина человечества ценит открытую улыбку.

– Спроси меня, как им это удалось!..

Я бы так и поступил, но мой рот был заполнен восхитительными крошками.

– …Еще тогда, когда они принадлежали Павлу, все они были предприимчивыми людьми. У каждого из них под кроватью хранился полный горшок медных монет, которые им удавалось заработать самостоятельно. Они ловко находили для себя всякие мелкие поручения, за которые получали свои чаевые. Если твоя Поллия…

– Ирис! – я сладко улыбнулся.

– …Если Ирис дарили шпильку, или обрезок бахромы, она сразу превращала их в денарии.

– Старый Павл одобрял это?

– Не знаю, но он позволял им это. Он был довольно приятным человеком. Хороший хозяин позволяет своим рабам накопить деньги, если те сумеют.

– Они купили свою свободу?

– Павл избавил их от этого огорчения.

– Помер?

Минний кивнул головой.

– По профессии он был полировщиком мрамора. Для них всегда полно работы, хотя он никогда не старался ухватить все заказы, с которыми к нему обращались; он довольно щедро одарил своих людей, когда преставился.

Павл мог отпустить на волю по завещанию значительную долю своих слуг; мои клиенты выглядели как преуспевающие рабы, уверенно числившие себя среди любимчиков, которым он даровал привилегию стать свободными.

– Они быстро приумножили свои сбережения, - задумчиво сказал Минний. – Есть ведь какие-то особые махинации с грузовыми судами?

Я кивнул.

– Поощрительные выплаты за постройку зерновозов…

По стечению обстоятельств я как раз недавно занимался изучением ввоза хлеба и хорошо разбирался во всех связанных с этим делом плутнях.

– …Еще император Клавдий[42] издал тот закон, чтоб поощрить плавание в зимний период. Он предложил премию в зависимости от грузоподъемности судна тем, кто будет строить новые корабли. И страховку за любое судно, что затонет. Закон никто не отменял. Любой, кто об этом знает, может извлечь выгоду.

– У Поллии был корабль, который утонул, – сказал мне Минний довольно мрачно, – ей удалось слишком быстро раздобыть новый…

Он, очевидно, предполагал, что это был тот же самый корабль, только с новым названием – интригующий намек на мошенничество банды Гортензиев.

– Она оснащала судно сама? – спросил я. В соответствии с замыслом Клавдия, женщина которая сделает такое, приобретает такие же привилегии как мать четырех детей: моя ма говорила, что их суть – право рвать на себе волосы публично и постоянно подвергаться оскорблениям.

– Кто знает? Но она скоро стала носить рубины в ушах и сандалии с серебряными подошвами.

– Чем мужчины Гортензии заработали свое состояние? Чем занимаются сейчас?

– И тем и этим. Практически всем, что может прийти на ум…

Я почувствовал, что моим собеседником овладевает робость: значит пришло время отступить. Я купил двух выпеченных из теста голубей для Елены, и, вдобавок, несколько ломтиков торта для моей сестры Майи – в награду за ее заботу о проглоченных фишках.

Цена была ровно настолько непомерной, как я и ожидал на холме Пинций. Но я получил небольшую опрятную корзинку, устланную виноградными листьями, чтоб донести сладости до дома, не трогая их грязными руками. Это отличалось от тех исписанных чернилами обрывков, что выдраны из философских трудов, в которые заворачивают заварной крем на Авентине, где я живу.

С другой стороны, на виноградных листьях нечего читать, когда вылижешь их дочиста.

VIII

Затем я рискнул поднять себе кровяное давление посещением претора.

Во времена республики двух судей избирали ежегодно (предварительно отобрав из числа сенаторов, так что это были не совсем свободные выборы), но в мое время число судебных дел возросло настолько, что их требовалось уже целых восемнадцать, двое из которых занимались исключительно случаями мошенничества. Того, который занимался охотниками за золотом, звали Корвин. Надписи на стенах Форума познакомили меня с самыми смешными высказываниями на последних судебных слушаниях, поэтому я знал, что Корвин был напыщенным индюком. Все преторы такие. На лестнице государственных должностей претор это последняя ступень перед чином консула, и если человек хочет продемонстрировать всем пренебрежение к современной морали, то должность претора дает ему в этом полную свободу. Корвин занял пост до недавно начавшейся кампании текущего императора по очистке судов, и я считал, что должность претора будет последним достижением Корвина, пока Веспасиан у власти.

К несчастью для моих клиентов, прежде чем Корвин удалился в свою виллу в Лации[43], он успел вынести решение, что бедная Северина потеряла трех богатеньких мужей за короткий срок просто по несчастливому стечению обстоятельств. Вот так. Теперь вам понятно, почему я так невысоко ценю преторианский суд.

Я с ним никогда не встречался, да и не собирался встречаться, но после того как спустился с Пинция, прямиком направился к его особняку на Эсквилине[44].

Обветшалые трофеи висели над дверью, посвященные какой-то древней военной стычке, на которой предка наградили за то, что тот не успел сбежать с поля боя до конца свалки. В прихожей стояли две статуи суровых республиканских ораторов, полный безразличия бронзовый Август и огромная цепь для сторожевого пса (без собаки на ней): обычные потертые атрибуты семьи, которая никогда не была столь значительна, как ей хотелось бы выглядеть, а теперь постепенно погружающаяся в полное забвение.

Я надеялся, что Корвин отбыл в Кумы[45] на лето, но он был из тех болванов, что даже собственный день рождения проведут на судебном заседании; они ворчат о массе дел – но надоедливые просьбы, с которыми их осаждают в августовскую жару только кормят их раздутое эго. Меня впустил скучающий привратник. В атриуме висели фасции[46], и я слышал, как в соседней комнате ликторы[47] его чести грызли свою полуденную закуску. В боковом проходе были расставлены скамьи, так что клиенты и истцы могли слоняться с несчастным видом, пока претор почивает после обеда. Солнечный свет бил наклонно через высокое квадратное окно, но когда глаза привыкли к режущей игре света и тени, я обнаружил знакомую толпу жалобщиков, что заполняют офисы известных людей. Все следят друг за другом, хотя притворяются, что это не так; все стараются избежать всезнайки с безумными глазами, который лезет с разговорами; все готовы провести много времени после полудня без всякой пользы.

Я постарался избежать напрасной траты времени, сидя в приемной и ловя рассказы о чужих несчастьях, поэтому я уверенно прошел мимо них. Некоторые из толпы привстали, но большая часть была готова позволить любому, кто выглядел достаточно уверенно, делать то, что ему вздумается. Я не чувствовал угрызений совести, что пролез без очереди. Они пришли на прием к претору, а самая последняя вещь которую я желал, это была встреча с неким официальным ничтожеством. У претора всегда есть секретарь. А так как истцы бывают очень обидчивы, когда имеешь с ними дело, секретари обычно настороже. Я пришел, чтоб поговорить с секретарем.

Я нашел его в тенистом внутреннем дворике. День был теплый, поэтому он вытащил свою складную табуретку из конторы на свежий воздух. У него был восхитительный загар, как если бы он был весь разрисован – вероятно результат усердной обрезки виноградных лоз в течение недели. Он носил большой перстень с печаткой, остроносые красные туфли и блестящую белую тунику, и выглядел столь же элегантно, как истопник в свой выходной.

Как я и ожидал, секретарь был не против после целого утра посвященного разборам дел о сенаторских сынках, что были пойманы за подглядыванием в женской бане, и выслушивания от какой-то старухи истории трех поколений ее предков, хотя она должна была объяснить, зачем стащила два утиных яйца, отодвинуть груду надоевших бумаг и развлечься беседой со мной. Я сразу представился, и он назвал мне свое имя — Лузий.

– Лузий, кое-кого из моих клиентов интересует одна профессиональная невеста. Ее имя Северина, не знаю фамилии…

– Зотика, – резко ответил Лузий. Видимо он решил, что мне просто нечем убить время.

– Ты ее помнишь! Слава богам за удачу…

– Я помню,.. – проворчал секретарь, становясь все более грубым, чтоб выразить свою досаду, – у нее было три мужа, из разных районов города, так что мне пришлось разбираться с тремя бестолковыми эдилами[48], которые прислали мне совершенно неполные сведения спустя четыре недели, как я их запросил, да еще письмо из конторы цензора[49], где все имена были перевраны. Я лично готовил обобщающую справку для Корвина.

– Обычное дело! - посочувствовал я. – Так что ты можешь мне сказать по этому случаю?

– А что ты хочешь услышать?

– Если кратко, это она сделала?

– О, да!

– Твой начальник решил иначе.

Лузий в двух словах описал своего шефа: обычное мнение о преторах из уст их секретарей. "Благородный Корвин, – сообщил Лузий по секрету, – сам не сможет определить, сел он задницей в кипяток или нет". Лузий показался мне интересным; он выглядел человеком того же теневого мира, где обитаю и я.

– И снова обычная история! Так я услышу рассказ?

– Почему бы и нет? – сказал он, вытягивая ноги вперед и складывая руки на груди, и говоря тем тоном, словно решил, мол раз он так усердно трудился, то теперь имеет право немного передохнуть и нарушить обычный распорядок.

– Собственно, почему бы и нет? Северина Зотика…

– Какая она из себя?

– Ничего особенного. Но женщины, которые причиняют больше всего хлопот, не стараются приукрасить себя ради посторонних.

Я кивнул.

– А еще она рыжая, – добавил он.

– Я должен был догадаться!

– Привезена подростком с большого рынка рабов на Делосе[50], но она попала туда кружным путем. Родилась во Фракии – отсюда и цвет волос – затем разные владельцы: Кипр, Египет, затем, перед Делосом, Мавретания[51], если не ошибаюсь.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мне однажды довелось ее допросить. Еще то впечатление!.. – начал он, я заметил, что Лузий постарался не задерживаться на этом. У него было такое выражение лица, словно он намерен придержать исключительно для себя воспоминания о девушке, которую решил не забывать.

– …Как только она попала в Италию, ее купил торговец бисером; у него был магазин в Субуре, магазин все еще на месте. Его звали Север Моск. Он, кажется, был приличным старым ублюдком, который, в конце концов, женился на ней.

– Муж номер один. Прожил недолго?

– Нет, брак длился год или два.

– Жили мирно?

– Насколько я знаю – да.

– Что с ним случилось?

– Перегрелся на солнце, пока смотрел гладиаторов, вот и получил удар от которого умер. Я думаю, он сидел где не было тента, и его подвело сердце.

Лузий был, по видимому, человеком беспристрастным (или хотел таким быть, когда дело касалось рыжей девицы).

– Возможно он был слишком глуп или упрям, чтоб пересесть в тень.

Я тоже мог быть беспристрастным.

– Билет покупала Северина?

– Нет. Один из его рабов.

– Северина оплакивала его потерю?

– Нет… – Лузий задумался, – тут зависит от характера; она не из тех, кто проявляет чувства публично.

– У нее хорошее воспитание, так? Моск настолько ее любил, что оставил ей всё?

– Для старика рыжая девчонка – ей было шестнадцать, когда он женился на ней – не может не быть привлекательной.

– Отлично. Пока всё выглядит правдиво. Но получив внезапно наследство, у нее не появилось идеи, как преуспеть в жизни?

– Может быть. Я никак не мог выяснить, вышла ли она замуж за своего старика-хозяина от безысходности или из чувства благодарности. Она могла его любить, а могла только делать вид. Торгаш мог ее запугать, а могло быть и наоборот: она его заставила силой. С другой стороны, – сказал Лузий, не склоняясь ни к какому собственному мнению, как истинный чиновник, – когда Северина поняла, в каком удобном положении ее оставил Север Моск, она немедленно отправилась искать еще большие удобства.

– Моск был очень богат?

– Он импортировал агаты, полировал их и делал из них бусы. Хороший материал. Достаточно хороший для сенаторских сынков, чтоб дарить шлюхам.

– Процветающий рынок!

– Особенно, когда он стал заниматься и камеями. Знаешь – портреты членов императорской фамилии со всякими девизами: Мир, Удача и переполненный рог изобилия…

– То, чего всегда не хватает в доме! – усмехнулся я. – Портреты императора всегда популярны среди насекомых при дворе. Его изделия были модными, значит его бывшая рабыня унаследовала процветающий бизнес. А что дальше?

– Аптекарь. звали Эприй.

– Как он умер?

– Подавился собственной пилюлей от кашля.

– Сколько он продержался?

– Прилично, ему понадобился год, чтоб предстать с ней перед жрецом: она хорошо изображала нерешительность. Затем он прожил еще десять месяцев; возможно ей нужно было время, чтоб успокоить нервы.

– Аптекарь, вероятно, смог пожить подольше, так как Северине нужно было время, чтоб освоиться с лекарствами… Она была рядом, когда он задыхался? Пыталась вернуть его к жизни?

– Отчаянно!

Мы оба рассмеялись, определенно, у нас были схожие мысли об этом.

– Она была вознаграждена за преданность тремя аптеками и его семейной фермой.

– А затем?

– Гриттий Фронтон. Он ввозил диких животных для арены при Нероне[52]. Она была тогда решительна. Должна была начать обихаживать Фронтона в то время, пока нотариус еще не разрезал ленточку на завещании Эприя. Управитель цирка прожил после свадьбы всего четыре недели…

– Его съел лев?

– Пантера, – поправил меня Лузий, даже не запнувшись. Он был столь же циничен как и я, мне он нравился. – Выбралась из открытой клетки под ареной Цирка Нерона, и напала на бедного Гриттия возле каких-то подъемных механизмов. Говорят, крови было… Тварь расправилась еще и с канатоходцем, вещь лишняя, но это добавило "несчастному случаю" правдоподобия. Гриттий делал большие деньги – его предприятие включало даже отделение, устраивавшее представления на сомнительных званых обедах. Знаешь, голые женщины, проделывающие всякие необычные штуки с питонами… Обслуживание оргий приносит доход как испанский золотой рудник. Северина ушла от погребального костра с полумиллионом больших золотых монет. О! И с попугаем, речи которого заставили бы покраснеть даже надсмотрщика на галерах.

– Были сделаны медицинские заключения по поводу хоть одного из случаев?

– Сердечный приступ старого торговца бусами выглядел слишком естественно, и не было никакого смысла вызывать врача, чтоб исследовать то немногое, что оставила пантера! - Лузий брезгливо передернулся. – Но некий шарлатан осматривал аптекаря…

Я поднял бровь, и он, даже никуда не глянув, дал мне его имя и адрес.

– …Однако он не нашел ничего такого, чтоб придраться.

– Так, а что сказал насчет Северины закон?

– У Гриттия был внучатый племянник в Египте, он занимался отправкой диких зверей; поставщик ожидал, что наследует добыче львов. Он быстро отплыл домой и попытался подать в суд. Мы провели обычное расследование, но дело до суда не дошло. Корвин выбросил бумаги после первичного прочтения.

– На каком основании, Лузий?

Он сердито сверкнул глазами.

– Отсутствие доказательств.

– А были какие-либо?

– Совершенно никаких.

– Тогда какие основания, что она виновна?

Лузий саркастически рассмеялся.

– Когда это отсутствие доказательств что-нибудь значило?..

Я мог бы рассказать, как было дело. Должно быть Лузий проделал всю работу за эдилов (молодые районные чиновники, ответственные за сбор информации, но занятые только своей политической карьерой). Случай заинтересовал его, потом, когда из-за глупости претора дело закончилось ничем, он взялся за него лично.

– …Она была умна, – рассуждал он задумчиво, – она никогда не переоценивала своих сил; типы, которых она чистила, имели много наличных денег, но они были никем для общества – настолько ничтожны, что никто не стал бы беспокоиться, случись с ними что-то подозрительное. Никто, ну, кроме племянника, который претендовал на одно из состояний. Возможно Гриттий запамятовал упомянуть его в завещании, может забыл его намеренно. Во всяком случае, кроме этой запинки, она должна была быть очень осторожной, Фалько; там на самом деле не было никаких доказательств.

– Только умозаключения! – я фыркнул.

– Или как доходчиво выразился Корвин: "трагическая жертва воистину поразительной цепи совпадений"…

Вот это знаток юридического слога!

Поражающая воображение отрыжка из соседней комнаты предупредила нас, что претор намерен явить себя. Дверь распахнулась. Темноглазый мальчик-раб, который, должно быть служил лакомой закуской после изысканного обеда Корвина, прошагал мимо, неся кувшин, и делая вид, что именно за тем он и был в комнате. Лузий подмигнул мне собирая свитки с неторопливой грацией секретаря, который давно изучил хитрость, как выглядеть занятым.

У меня не было намерения наблюдать, как претор станет развлекать себя отказывая просителям; я вежливо кивнул Лузию и поспешил по тихому убраться.

IX

Я убедил себя, что уже достаточно поздно, чтоб прекратить дневные труды и посвятить время личной жизни.

Елена, которая неодобрительно смотрела на мое безалаберное отношение к зарабатыванию средств на жизнь, казалось, была удивлена, увидев меня так рано, но лакомства из кондитерской с Пинциева холма, заставили ее стать более снисходительной. Удовольствие, которое она получила от моей компании, возможно тоже помогло, но если и так, она это искусно скрыла.

Мы стояли в саду дома ее родителей, ели голубей из теста, а я рассказывал о новом деле. Она обратила внимание, что расследование крутится вокруг женщин.

Так как она могла заявить, что я уклоняюсь от работы, я описал ей весь свой день, все что случилось, всякие роскошества в доме и тому подобное. Когда я перешел к рассказу о Гортензии Атилии, что была похожа на экзотический фрукт, Елена мрачно предположила, на какой:

– Вифинский[53] чернослив!

– Не столь сморщена!

– Она с тобой беседовала о деле?

– Нет, то была Поллия, тоже лакомый кусочек.

– Как ты с ними всеми управляешься?

– Легкое дело для знатока!

Она нахмурилась и мне пришлось уступить.

– Ты же знаешь, что мне можешь верить! – поклялся я неискренне ухмыляясь. Мне нравилось заставлять своих женщин гадать, особенно, когда мне нечего было скрывать.

– Я знаю, что могу тебе доверить поухаживать за кем-то, одетым в пару легкомысленных сандалий и нитку безвкусных бус!

Я коснулся ее щеки пальцем:

– Ешь свой липкий пирог, птичка.

Елена не купилась на комплимент и глянула на меня, словно я был какой-то бездельник с Форума, что на ступенях храма Кастора пытается задрать ей юбку. Я решил сменить тему:

– Ты подумала о моем вчерашнем предложении?

– Я думала об этом.

– Думала, чтоб перебраться?

– Наверное.

– А звучит словно: "Возможно, нет".

– Я сказала именно то, что сказала!

– Значит ты думала, что это подразумевал я?

Она внезапно улыбнулась мне с любовью:

– Нет, Марк!

Я почувствовал что мое выражение лица изменилось. Когда Елена Юстина так улыбается, я боюсь, что могу зайти слишком далеко…

По счастью ее отец решил присоединиться к нам именно в этот момент. Неуклюжая фигура с копной прямых непричесанных волос, он вышел подышать свежим воздухом с самым невинным видом - но я по опыту знал, что это совсем не так, я обнаружил себя сидящим выпрямившись. Камилл с облегчением сбросил тогу и раб подобрал ее. Был девятый день месяца и Сенат заседал. Он коснулся текущих дел, обычных пустяковых споров; он был вежлив, но поглядывал на открытую корзинку с пирожными. Я оставил мысль сохранить пирог как подарок моей сестре, и мы пустили корзинку по кругу. Я был не против еще раз посетить Минния в другой день, и купить что-нибудь для Майи.

Когда корзинка опустела, Елена попыталась придумать, как ее использовать: она хотела наполнить ее кампанийскими фиалками в подарок моей матери.

– Это должно ей понравиться, - сказал я. – Все, что стоит в доме, и не приносит никакой пользы, а лишь служит вместилищем всякой ерунды — напоминает ей о моем отце…

– И кое о ком еще!

Я повернулся к сенатору:

– Мне нравится девушка, которая говорит, что думает. Твоя дочь всегда была такой сварливой?

– Мы воспитали ее, - ответил он жуя, - кротким домашним сокровищем. Как ты можешь сам убедиться.

Он был симпатичным человеком, не чуждым иронии. У него было два сына (оба служили послами), и если бы Елена была менее эмансипированным созданием, она бы стала его любимицей. Во всяком случае он относился к ней с осторожностью, но я подозревал, что он относился к ней более заботливо, хотя бы потому, что он никогда не присылал по мою душу бандитов; любой, кто любил бы его дочь столь же сильно как я, заставлял его быть более терпимым.

– Над чем сейчас работаешь, Фалько?

Я рассказал о деле вольноотпущенников Гортензиев:

– Это обычная история богатых и хладнокровных, отражающих приступ авантюриста, желающего породниться с ними. Что делает историю еще более пикантной, так это то, что они сами являются нуворишами. Я возьму с них плату, сенатор, но я должен сказать, что нахожу их снобизм невыносимым.

– Это Рим, Марк! – Камилл улыбнулся. – Не забывай, рабы из богатых домов считают себя стоящими выше даже свободнорожденных бедняков.

– В том числе и тебя! – усмехнулась Елена. Я знал, она подразумевает то, что Сабина Поллия и Гортензия Атилия считают ниже своего достоинства связываться со мной. Я пристально посмотрел на нее через полузакрытые веки, пытаясь вызвать у нее волнение. И, как всегда, потерпел неудачу.

– И вот еще, что я нахожу интересным, – обратился я к сенатору. – Эти люди, вероятно, признали бы, что поднялись практически из ничего. Человек, который ими владел, был полировщик мрамора. Это просто квалифицированный ремесленник, а сдельные ставки таковы, что на них и улитка едва проживет. Теперь же показная роскошь особняка его вольноотпущенников демонстрирует, что их богатство больше, чем у тех, кто может занят консульскую должность по праву рождения. Так что, это тоже Рим!

– Как же они смогли подняться?

– До сих пор это тайна…

Пока мы беседовали, я облизывал мед с виноградных листьев из корзины пирожника, как вдруг получил удар – возможно дочь сенатора не хотела, чтоб ее связывали с мужланом с Авентина, счастливый язык которого очищает обертки от сластей в публичных местах. Или, по крайней мере, не общается с ним в саду ее отца, в окружении дорогих бронзовых нимф и изящных луковичных цветов с Кавказа, особенно в то время, когда ее благородный отец сам сидит рядом…

Мне не стоит беспокоиться. Елена убедилась, что в корзинке не осталось ни единой смородины от пирога. Она даже нашла способ расковырять углы и извлечь все крошки, что застряли между плетеных тростинок.

Я глянул на сенатора. Мы знали, что Елена все еще скорбит о ребенке, которого она потеряла, но мы оба подумали. Что она теперь выглядит гораздо здоровее.

Елена резко оглянулась. Ее отец отвел взгляд. Я не стал смущаться, и продолжал задумчиво рассматривать ее, пока Елена рассеянно глядела куда-то назад, мирно думая, кто его знает о чем.

Затем Камилл Вер нахмурившись посмотрел на меня, скорее с любопытством, подумалось мне.

X

Хотя я и закончил с делами на сегодня, другие люди продолжали трудиться, поэтому я поплелся вдоль Длинной улицы, чтоб выяснить, агент, упомянутый Гиацинтом, еще работает или уже закрылся. Он был на месте.

Косс был бледным длинноносым типом, который имел привычку откидываться назад на табурете раздвинув колени; по счастью, его зеленая с коричневыми полосами туника была достаточно просторна, чтоб все обошлось без оскорбления общественной нравственности. Очевидно, он проводил большую часть дня громко и весело беседуя со своими приятелями, двое из которых и были с ним, когда я его окликнул. Поскольку я хотел от него услуг, я скромно стоял, пока эти ораторы обсуждали различных извращенцев, что выдвинули себя на следующих выборах, толковали о лошади, и горячо спорили, была ли девчонка, которую они все знали (еще одна горячая штучка), беременна или нет. Когда мои волосы отросли на пол-пальца я откашлялся. Слабо изобразив извинения, компания разошлась.

Оставшись наедине с агентом я нашел предлог упомянуть имя Гиацинта, как если бы знал его с тех пор, когда он чесал свои прорезывавшиеся зубы о ремень старой сандалии, затем я объяснил, что желаю знать цены на рынке дорогой недвижимости. Косс втянул в себя воздух.

– Август, Фалько, не так уж много хочет переезжать. Все за городом…

– Зато много смертей, разводов и просроченных платежей!

Поскольку мой отец был аукционистом, я знал, что торговля недвижимостью не прекращается круглый год. Фактически, если бы я хотел приобрести что-то в полную собственность, мой отец мог бы предложить мне несколько ветхих лачуг; но даже он не хотел пачкаться с помещениями, сдаваемыми в аренду.

– Ну, если ты, Косс, не можешь мне ничего предложить…

Лучший способ оживить интерес агента — намекнуть, что ты собираешься обратиться еще к кому то еще.

– В каком районе ищешь жилье? - спросил он.

Все, в чем я нуждался, более-менее просторное помещение со скромной арендной платой, где-нибудь недалеко от центра. Первое, что предложил Косс, была собачья будка за пределами городской стены, прямо на Фламиниевой дороге, в часе ходьбы от города.

– Выбрось из головы! Мне требуется что-нибудь недалеко от Форума.

– Как насчет жилищного товарищества с хорошей репутацией, въезжать можешь сразу, небольшая плата, очень приятный вид на вершину Яникула[54]?

– Не на той стороне реки.

– В придачу там можно сообща пользоваться террасой на крыше.

– Ты, что, по-латыни не понимаешь? Даже если к квартире будут идти весь парк Юлия Цезаря на берегу реки, Косс, это не мой район! Я не какой-то торговец вразнос всяким хламом. Что еще у тебя есть?

– Квартира выходящая во двор, под сенью пиний, напротив Преторианского лагеря…

– Чушь! Ищи глухого съемщика!

– Первый этаж, у моста Проба[55]?

– Ищи того, кто умеет плавать в весеннем паводке…

Мы перебрали все тоскливые помойки, которые он, должно быть, не мог сбыть с рук целую вечность, и Косс наконец признал, что ему лучше предложить их какому-нибудь неискушенному провинциалу.

– Хотя… Вот еще… то, что тебе нужно. Аренда на короткий срок в двенадцатом округе. Но кое-то уже интересовался этим адресом, и только ради тебя, Фалько…

– Не надо разыгрывать драму. Скажи короче, что за предложение?

– Четыре хороших комнаты, удобно расположенные на четвертом этаже…

– Выходят во двор?

– На улицу — но это тихая улица. Район расположен вдалеке от складов Авентина и пользуется популярностью среди благородной публики…

Что за комедиант пишет им речи? Он имел в виду, что это слишком далеко от рынков, и округ заселен инженерами-снобами из водопроводной и канализационной управы.

– …Аренда предлагается на шесть месяцев; владелец не уверен в своих планах насчет этого дома.

Это меня устраивало, так как я не был уверен в своей способности достаточно долго оплачивать такое жилье.

– Сколько?

– Пять тысяч.

– Годовая плата?

– За пол-года! – Косс окинул меня холодным взглядом. – Это предложение для человека с деньгами, Фалько.

– Это предложение для идиота.

– Как хочешь. Это обычная ставка.

Я посмотрел на него, мол, в таком случае я ухожу.

– Ну, я мог бы, пожалуй, скинуть до трех тысяч, но только как другу…

Его комиссия была пятьдесят процентов, если я правильно его оценил.

– …Из-за короткого срока аренды, - попытался неубедительно объяснить он.

Я молча посидел, хмурясь и надеясь, что это заставит его еще немного уступить; ничего не вышло. Двенадцатый округ – вполне терпимое место. Он расположен к востоку от Авентина, по другую сторону Остийской дороги[56] — почти мой дом. Общественные рыбные пруды, давшие имя району[57], пересохли много лет назад, так что я знал, что москиты вывелись вместе с рыбой… Я договорился назавтра встретиться с Коссом и сходить вместе осмотреть квартиру.

К тому моменту, как я добрался до Фонтанного дворика, я решил снять ту квартиру в Рыбных прудах, какой бы она ни была. Мне надоело повышать себе давление, карабкаясь по лестницам. Меня тошнило от грязи, от шума, от чужих скандалов, вторгающихся в мою жизнь. Сегодня вечером я вернулся в запутанную паутину проулков Авентина, что опутывают все вокруг, как какие то подземные нити некоего мерзкого гриба, и я сказал себе, что четыре комнаты, расположенные в другом районе — всяко лучше чем это.

Весь в мечтаниях, я завернул за угол и увидел прачечную Лении. Завтра я подпишу арендный договор, и у меня будет адрес, за который не придется стыдится, называя его незнакомцу…

Пара ног растоптала мои чудесный мечты.

Ноги были огромны, они переминались в портике плетельщика корзин, примерно в десяти шагах от меня. Кроме их размера, я обратил на них внимание потому, что имел привычку, если у меня были какие-либо основания быть осторожным, всегда сперва осматриваться возле своего жилища, прежде чем показать себя.

Эти ноги определенно бездельничали. Человек, к которому они были приделаны, не обращал никакого внимания на товары плетельщика, несмотря на то, что он болтался перед огромной грудой обычных корзин, которые были бы весьма полезны в любом хозяйстве, а под ногами у него лежала отличная корзинка для пикников, которую с радостью бы ухватил какой-нибудь любитель распродаж… Я втиснулся за пилястр, чтоб получше его рассмотреть. Он не был вором. Ворам нравится, чтоб было что украсть, а даже самые бестолковые из них избегают Фонтанного Дворика.

Клиент или кредитор зашел бы к Лении побеседовать. Эти огромные ступни, должно быть, были посланы сюда Анакритом — Главным Шпионом.

Я выкарабкался в обратном направлении, и через боковой проход пробрался на задний проулок. Местность позади прачечной казалась обычной. В этот жаркий летний день открытая канава для нечистот жестоко терзала ноздри. Две тощих черных собаки спали развалившись в тени. Из-за растрескавшейся ставни у меня над головой я мог слышать злобную каждодневную перебранку супружеской пары. Две женщины, ощипывавшие куриц, спорили, а может просто обсуждали, необычную расцветку каплуна. И человек, которого я видел в первый раз, сидел на бочке ничего не делая.

Он мог быть только вторым шпионом. Он сидел на солнце. Это было самое последнее место, чтоб примостить свою задницу, которое бы вы выбрали, если бы захотели просто дать роздых усталым ногам. Но это было единственное место, откуда сидя можно было наблюдать за входами и выходами из прачечной Лении. Разве, что вы были влюблены в одну из кудрявых прачек, на такого он явно не походил.

Я предпринял стратегическое отступление.

Большая семья может быть полезной. Я имел кучу родни, все из которых, как предполагалось, признавали меня. Большинство согласиться предоставить мне койку, в обмен на возможность потом пожаловаться на мои манеры. Мои сестры не преминули бы порассуждать о нашей старенькой ма, которой пришлось устроить мой побег из темницы, поэтому я пошел к матери. Я знал, что придется быть обходительным с ее постоянным покровителем, но я решил, что смогу изобразить вежливое поведение. И мне действительно удалось притворяться достаточно долго, чтоб слопать миску маминых запеченных в тесте креветок, но когда поддерживать видимость любезности стало слишком невыносимо, я направился домой.

Наблюдатель за тыловым подходом к прачечной все хорошо организовал; он устроил себе замену. Теперь его сменщик взгромоздился на бочку, пытаясь выглядеть неприметным. Это ему не удалось, так как он был лысым коротышкой с крючковатым носом и заплывшим левым глазом.

Со стороны фасада все еще топтались чудовищные ступни — он выглядел еще неубедительнее, так как торговец корзинами уже собрал свой товар и перегородил портик сдвижной дверью, заперев ее на замок. Я проскользнул к местному цирюльнику и заплатив одному из его детей, чтоб тот сказал ногам, мол коротышка хочет побеседовать с ним в переулке. Пока Лапка (я так обозвал большеногого) тащился в проулок без всякой пользы, я одним махом взлетел на седьмой этаж на свой балкончик.

И вот я тут. Бывают дни, когда некоторые дела удаются.

XI

На следующий день я встал рано. Прежде чем грязная команда Анакрита вернулась, чтоб продолжить наблюдение за этим кроличьим садком, я вылез из своей норы и поспешил в уличную харчевню двумя районами далее от дома. Я неспешно и со вкусом завтракал (хлеб и финики с мёдом и подогретым вином — ничего слишком возбуждающего для человека, находящегося под наблюдением), разглядывая дом профессиональной невесты.

Северина Зотика жила во Втором округе[58], на холме Целий. Ее улица лежала далеко за Клавдиевыми воротами[59] (в то время в руинах, но были включены в программу Веспасиана по восстановлению общественных зданий и сооружений); охотница за чужими деньгами обитала в тихом треугольнике, который лежал между Акведуком и двумя улицами, сходившимися у Ослиных ворот[60] в городской стене. Косс посчитал бы, что район холма Целий была бы слишком элитный для меня. Во-первых, у улиц были имена. Мне кажется, он решил бы, что это будет меня волновать; боюсь этот плут решил, что я не умею читать.

Северина обосновалась на Счетной улице[61]. Это была изящная улица, достаточно широкая, чтоб по ней могла ехать повозка. У перекрестка на одном конце улицы был общественный фонтан в хорошем состоянии; на другом конце — небольшой уличный рынок: в основном кухонная посуда и овощные прилавки. Торговцы мели и поливали улицу перед своими лавками: они это делали в тот час, когда я появился, между прочим, я нашел обстановку приятно деловитой. По обеим сторонам улицы располагались лавочки ремесленников и магазинчики: ножовщики, сыроделы, торговцы соленьями, тканями, и замочники. Между каждыми двумя лавками находилась лестница, ведущая в квартиры выше и проход в жилье помещения на первом этаже, что находилось позади лавок. Здания были в три этажа, с кирпичным фасадом без балконов, хотя многие имели аккуратные окна со ставнями, в некоторых на подоконниках лежали коврики и покрывала для ежедневного проветривания.

Жильцы приходили и уходили. Старая дама с прямой спиной, тихий торговец, выгуливающий декоративную собачку раб, дети с письменными принадлежностями.

Люди мало разговаривали, просто обменивались кивками. Общее впечатление было, что большинство из них живут тут уже многие годы. Они были знакомы, но предпочитали держаться наособицу.

Четырьмя дверями от меня был публичный дом. Он не имел вывески, но это было легко определить, понаблюдав некоторое время. Клиенты заскакивали внутрь (с напряженным выражением), а спустя полчаса выходили (уже довольные собой).

Я продолжал возиться со своим завтраком. Хотя это и заставило меня вспоминать те утра, когда я просыпался после ночи, проведенной вдвоем, и наслаждался утренним часом с некоей молодой особой, которую я заманил домой накануне… Скоро мне особенно будет ее недоставать. Я сказал себе, что в борделе никто не сможет заменить ее.

Разумеется, ни одна из них не заплатит за мою квартиру.

Было еще довольно рано, когда из прохода между лавками сыродела и торговца скатертями, именно там, где, как мне сказали, жила Северина Зотика, появился слегка потрепанный портшез. Занавески скрывали седока. Носильщиками были несколько крепко сбитых невысоких рабов, выбранных ради широты их плеч, а не для того, чтоб красоваться с ними на Священной дороге[62]; у них были длинные руки и уродливые подбородки, и выглядели они так, словно берутся за любую работу: от переноски воды, до починки обуви.

Я уже заплатил за еду. Я встал, стряхнул крошки. Они прошагали мимо меня и направились в город. Я пошел за ними с небрежным видом.

Когда мы добрались до первого акведука, они повернули налево, пересекли несколько улочек, вышли на Аппиеву дорогу[63], а затем обогнув Большой Цирк направились к Авентину. Я испытал шок: мне почудилось, что искательница золота сама направляется прямо к обители Фалько…

Но на самом деле она имела целью более цивилизованное место. Носильщики опустили портшез у Зала Свободы[64]. Из него вышла женщина среднего роста, так со всей подобающей скромностью закутанная в красно-коричневую ткань, что углядеть можно было только прямую осанку и изящную походку. Она зашла в библиотеку Азиния Поллиона[65], отдала какие-то свитки, обменялась парой шуток со служителем, затем забрала другую подборку книг, которые он уже для нее подготовил. Я ожидал всякого, но не такого, что женщина выйдет из дома всего лишь обменять книги в библиотеке.

Когда она выходила, она прошла совсем рядом. Я сделал вид, что роюсь на полках с философскими трудами, но успел заметить белую руку, сжимавшую новые тома, на третьем пальце было кольцо с каким-то красным камнем. Ее платье было неяркого оттенка умбры, но блеск складок говорил о высокой цене. Край столы[66], все еще скрывавший ее лицо, был вышит жемчугом.

Если бы я задержался, чтоб расспросить библиотекаря, я бы упустил портшез. Вместо этого я притащился вслед за ней в Эмпорий, где она купила ветчины из Бетики[67] и несколько сирийских груш. Следующая остановка была у Театра Марцелла[68]. Она отправила одного из носильщиков за одним билетом в женскую галерею на вечернее представление.

После этого дама в коричневом вернулась на холм Целий. Она купила капусту (мне показалось, она выбирала поплотнее), зашла в женскую баню на часок, потом отправилась домой. Я пообедал в забегаловке (пирожок с мясом), затем просидел там весь день. Одна из ее рабынь выбежала поточить нож, но сама Северина больше не появлялась. Ранним вечером ее отвезли в театр. Я уклонился от посещения. Это была пантомима, изображающая фарс о прелюбодеях, запихивающих мужей-рогоносцев в удачно открытые сундуки; я видел уже этот спектакль; танцы были ужасные. В любом случае у слежки за особой женского пола в театре есть свои сложности. Если такой импозантный мужчина, как я, слишком часто поглядывает на женскую галерею, шлюшки из низов общества начинают слать ему бесстыдные записочки.

Я отправился к Елене. Она ушла с матерью навестить тётю.

Я встретился с Коссом в винной лавке в Двенадцатом округе, купил ему выпить (маленькую), и мы пошли осматривать квартиру. К моему удивлению, она была совсем не дурна; надо было подниматься по довольно узкому проулку, но в скромном доме со съемными квартирами лестницы хоть и были пыльными, но ничем не были загромождены. На поворотах лестницы стояли металлические светильники, правда без масла.

– Ты можешь наполнить их сам, если хочешь осветить свой путь наверх, – сказал Косс.

– Хозяин сам мог бы из наполнить.

– Верно! – он рассмеялся, – я напомню ему об этом.

Я подозревал, что хозяин дома недавно сменился: я заметил строительные козлы в проходе, помещения для торговли на первом этаже были не заняты, и хотя владелец дома (который и будет моим арендодателем) зарезервировал для себя большие апартаменты позади них, они тоже еще стояли пустые. Косс сказал, что мне вряд ли приведется увидится с владельцем дома; всей арендой занимался он сам. Я так привык тратить массу сил, чтоб избежать встреч со Смарактом, что манеры нового хозяина казались милыми, как сон.

Сдаваемая квартира была так же хороша как любая другая в доме, они были совершенно одинаковые и нагромождены одна на другую. В каждой входная дверь вела в коридор, куда выходили четыре комнаты, попарно с каждой стороны. Они были не намного больше, чем у меня в Фонтанном Дворике, но в четырех я мог устроиться более комфортно: отдельная гостиная, спальня, библиотека и офис… В квартире были скрипучие деревянные полы и стоял запах свежей штукатурки. Если крыша протекает, то есть жильцы сверху, и вся вода останется у них, а до меня не дойдет. Я не нашел признаков вредных насекомых. Соседи (если они были живы) вели себя тихо.

Мы с Коссом закрепили сделку рукопожатием.

– Плату за сколько недель ты хотел бы получать за раз?

– За полных пол-года! – воскликнул Косс, он выглядел шокированным.

– Если срок начался в июле, то я теряю два месяца!

– Ладно, тогда за следующие четыре месяца!

Я пообещал, сразу, как смогу обменять жетоны со скачек на наличные, принести ему деньги.

– И залог на случай судебных исков, - добавил он.

– Иски?

Он имел в в иду, что я могу уронить цветочный горшок на голову прохожему, тогда владелец дома будет считаться ответственным, если я всего лишь арендатор. Мой нынешний домовладелец Смаракт никогда не задумывался о подобных претензиях к нему, но большинство живущих на Авентине находят способы получить компенсацию, не обращаясь в суды (они бегут вверх по лестнице и бьют тебе морду).

– Такой залог обычен на этом рынке?

– В новых квартирах залог обычное дело, Фалько.

Так как я собирался приобщится к более изысканным слоям общества, я изящно уступил.

Когда Анакрит следит за моей старой квартирой, то чем быстрее я перееду по адресу, который он не знает, тем проще мне будет жить. Во всяком случае я едва мог дождаться удовольствия сказать Смаракту, куда и каким способом он может отправится со своим грязным клоповником на седьмом этаже. Но прежде, чем я перееду, мне нужно было позаботиться о мебели.

Шпионы все еще наблюдали за домом. Я направился прямо к большеногому.

– Прошу прощения, здесь живет Дидий Фалько?

Он кивнул прежде, чем успел подумать.

– А он сейчас дома?

Соглядатай потупил глаза, пытаясь скрыть свой интерес.

Все еще изображая чужака, я поднялся, чтоб проверить, дома ли Фалько. Когда я поднялся, оказалось, что он дома. Любой, кто следит за зданием, должен помечать, кто входит, и убедиться, что он вышел. Я протянул поперек лестницы веревку с привязанной к ней железной сковородой, которая бы разбудила весь дом, споткнись о нее в темноте, но никто не последовал за мной наверх. Дешевые шпики — все, за что готов платить Дворец. Я знал это, я сам когда-то там работал.

XII

Во второй день моего наблюдения Северина Зотика осталась дома, должно быть читала книги из библиотеки. Были поставки на дом: амфоры с оливковым маслом и рыбным соусом[69]. Потом была женщина, катившая вихляющую ручную тележку, полную мотков шерсти. Колеса были плохо закреплены, поэтому я подошел и подтолкнул тележку ногой снизу, когда женщина изо всех сил пыталась поднять ее.

– Уж кто-то найдет себе занятие! – прокомментировал я с любопытством.

– Она всегда покупает по-много.

Торговка шерстью спиной вперед тащила тележку ко входу в квартиру Северины пыхтя от натуги.

– Она сама ткет, – похвасталась она предо мной своей клиенткой.

Вполне вероятно.

Это был бедный на события день, если бы я надеялся когда-либо опубликовать свой дневник, добиваясь литературного призвания: завтрак – луканская[70] колбаса (и расстройство желудка потом); жаркая погода; собачья драка во второй половине дня (ни одного интересного укуса)…

Наконец ранним вечером из прохода появился портшез, сопровождаемый худощавой горничной с косметической шкатулкой в одной руке и скребком[71] в другой, фляжка масла висела у нее на запястье. Северина исчезла в той же бане, что и вчера, таща за собой горничную. Через час она вышла и поспешила вниз по ступенькам. Ее сандалии были позолочены, все кромки одеяний обшиты тесьмой из золотых нитей, а то, что выглядело как диадема — само просилось, чтоб его украли. Служанка, что убрала ее в этот наряд, отправилась домой пешком, неся прежние тряпки и косметику, в то время как носильщики тащили портшез с Севериной на север, к холму Пинций – светский визит в дом Гортензиев.

Она остановилась у кондитерской Минния, где приобрела одну из выложенных листьями корзинок. Я нагнал ее у ворот виллы Гортензиев, и подмигнул привратнику, который подтвердил, что дама обедает со своим ухажером. Я ничего не получал, торча снаружи весь вечер, пока они там объедаются и болтают о милых пустяках. Я вернулся к Миннию.

– Северина часто заглядывает?

– Каждый раз, как навещает Нова. Он обжора-сладкоежка; их семья регулярно закупается, но она берет его любимые лакомства.

Я купил еще кусок торта для своей сестры, но съел его по дороге к Елене.

– Марк, как твое расследование?

– Все факты говорят, что охотница за золотом – простая девушка, любящая домашний уют, чтение, и желающая получить в конце классическую надгробную плиту. Кроме того, она жила с одним из мужей, которому, как мы можем предположить, она отказывала, это очень целомудренно, возвышенно и достойно… Еще она прядет и ткет шерсть…

– Возможно, она действительно достойная особа!

– И, возможно, в Триполитании[72] будет метель! Пора бы глянуть на нее вблизи…

– В ее женской бане? – Елена притворилась шокированной.

– Моя дорогая, я рассмотрю разные способы маскировки, но я не могу сойти за женщину, когда я в голом виде…

Размышляя, смогу ли я проникнуть в баню под видом уборщика, я адресовал Елене непристойную ухмылку.

– Не скаль на меня зубы, Фалько! И не забывай, что ты выпущен из Латомийской тюрьмы под залог…

Потом она неожиданно сказала.

– Вчера тебя не было.

Ее голос был тих; для того, кто хотел быть убежден, это бы верный знак, что она тоскует.

– Не моя вина. Тебя не было дома, когда я приходил.

Она уставилась на носки своих туфель (кожаных, неяркого оттенка, но с пурпурными шнурками). Я упомянул, ни к селу ни к городу, что снял новую квартиру. Мне было интересно, как она воспримет это. Она подняла взгляд:

– Я могу прийти посмотреть?

– Как только я обзаведусь хоть какой-то мебелью.

Ни один уважающий себя холостяк не пригласит красивую девушку к себе домой, пока не сможет обеспечить ее зеркалом и всем, что могло бы понадобиться. Например, кроватью.

– Не беспокойся, как только слух о моем переезде достигнет моего семейства, я ожидаю, что на меня посыпется всяких хлам, от которого они мечтали избавиться, в первую очередь кривокосые плотницкие поделки моих шуринов…

– У моего отца есть старая кушетка для чтения, он собирался предложить ее тебе, но, возможно, ты теперь откажешься, поднявшись по социальной лестнице?

– Я беру ее! – уверил я ее. Ее взгляд дрогнул. Елена Юстина всегда с легкостью могла разгадать мои намерения.

Чтение – это не единственное, чем можно заняться на диванчике.

Я ушел рано. У нас кончились темы для разговора.

Так или иначе, я оставил свою милую без поцелуя. К тому времени, когда мы прощались, она показалась мне довольно сдержанной, поэтому я тоже держался довольно строго и только кивнул.

Прежде чем я оказался в конце улицы, где жил ее отец, я почувствовал серьезный укол сострадания, и пожалел, что не был более нежен. Я почти было решил вернуться. Но у меня не было никакого намерения позволить сенаторской дочке видеть, что я веду себя как бесхребетный идиот.

XIII

Остаток вечера я провел превращая жетоны со скачек в деньги. Я нашел Косса, заключил сделку и получил свой ключ. Потом мы немного выпили с агентом – этикет требовал. Затем чуть больше с моим лучшим другом Петронием Лонгом (на самом деле несколько больше чем собирались, но мы наслаждались возможностью иметь хоть какой-то повод для небольшого праздника). В итоге, я чувствовал себя слишком счастливым, чтоб дурачить шпионов у Фонтанного Дворика, поэтому доковылял до новой квартиры, ввалился в нее, растянулся на полу и захрапел.

Кто-то барабанил в дверь, и я слышал голос, спрашивающий: "Все ли в порядке?" Приятно знать, что мои новые соседи такие заботливые личности.

Проснулся я рано. Самые удобные для лежания половицы имеют такой эффект.

Радуясь жизни, несмотря на головную боль, я вышел поохотиться за завтраком. Ночные закусочные в Рыбных прудах казалось были редкостью, что могло стать неудобством при моем беспорядочном образе жизни. Но в конце концов я нашел пивнушку, полную злых мух, где мутноглазый подавальщик сунул мне ломоть древнего хлеба с соленым огурцом и сказал, что еда только на вынос.

Было слишком рано, чтоб наблюдать за домом Северины. Однако, об этой маленькой хищнице нельзя было забывать. У клиентов есть необоснованная привычка ожидать быстрого результата, поэтому мне скоро надо будет отчитываться.

Ноги понесли меня на восток. Они дотащили меня до подножия Эсквилина, в старую часть города, которую люди все еще называют Субура, хотя она носила кучу имен после того, как Август[73] расширил границы города и перекроил административные округа. Некоторые люди ворчат, мол тогда Рим потерял весь свой характер; однако я смею сказать, что когда Ромул[74] прокладывал первую борозду, отмечая границы города, вокруг него на Семи холмах[75] стояли старые крестьяне и бубнили в лохматые бороды, мол жить в этом новомодном поселении волчонка совершенно не стоит…

Субура все еще сохраняла свой республиканский характер. Большая часть ее была уничтожена при Нероне в Великом пожаре. После него он забрал большую часть образовавшегося пустыря с обгорелыми развалинами под свой Золотой Дом[76], его огромные парки и площадки для развлечений. Также он приказал отстроить Рим заново, разметив улицы в виде правильной геометрической сетки. (даже Нерон признал, что его Золотой Дом достаточно велик для такого маленького человечка, поэтому не было необходимости планировать дальнейшие расчистки под нужды императора). На самом же деле, многие улицы при восстановлении были, вопреки указу императора, проложены на месте старых. Мне это по сердцу. В Империи слишком много похожих друг на друга пресных городов с одинаковой прямоугольной сеткой однообразных кварталов.

Этот район был когда-то самым грязным в городе. Теперь было много соперников, боровшихся за эту честь. Субура походила на пожилую шлюху; у нее все еще была подмоченная репутация, хотя действительность уже была не такова. Но тебя все равно могли тут ограбить. Как и повсюду, на этих улочках, где можно пройти только по одному, в грабителях не было недостатка. Их прием был: рука на горле, нож под ребро, сорвать кошелек и перстни, и перепрыгнуть жертву, роняя ее лицом в грязь.

Я был в полном рассудке. Я знал Субуру, правда не настолько, чтоб узнавать людей по лицам, и не настолько, чтоб местные злодеи избегали меня.

Я пришел сюда с намерением копнуть поглубже прошлое Северины. Секретарь претора Лузий упомянул, что ее первый муж, торговец бусами Моск, был владельцем магазина, который все еще существовал где-то здесь. Я начал искать ювелиров. Они обычно знают, где болтаются их конкуренты. И действительно, с третьей попытки мне указали правильное направление, и я подошел к лавке как раз, когда она открывалась.

Новый продавец был, вероятно, еще одним бывшим рабом из дома Севера Моска, теперь свободный и работающий на самого себя. Он торговал всякого рода камнями, от инталий, что он вырезал на поверхности драгоценных камней, до камей благородного рисунка. Он использовал всякие сорта полудрагоценных камней, но предпочитал агаты – бледно голубые, с молочно-белыми прослойками; белые камни, с просвечивающими зелеными и красными охряными прожилками; полупрозрачные угольно-черные; строгие матовые цвета кожи и бронзы. Он уже сидел на скамейке, сортируя крошечные золотые бусинки. Очевидно, всю работу он делал сам.

– Привет! - крикнул я. – Это здесь живет Север Моск? Мне сказали искать его тут; моя мать была знакома с его…

Он посмотрел на меня задумчиво:

– Они знакомы по Тускулу[77]?

У него был необычно писклявый голос для человека, державшегося столь солидно.

Подумав, что это может быть ловушка, я неопределенно пожал плечами.

– Может быть. Моя ма жила в разных местах. Она мне об этом рассказывала; Признаюсь, я слушал ее недостаточно внимательно…

– Моск умер.

– Нет! – присвистнул я. – Значит я напрасно потратил время проделав этот путь. Слышь – моя старая мамочка обязательно спросит: можешь ли ты мне сказать, как это случилось?

Продавец облокотился о прилавок и рассказал мне о сердечном приступе от перегрева в амфитеатре.

– Не повезло. Сколько ему было?

– Шестьдесят.

– Не возраст!

Ответа не последовало.

– У него была семья? Моя ма захотела бы, чтоб я выразил им соболезнования.

Я думал, что лицо мужчины было сковано.

– Нет, – сказал он.

Это было странно; и неправильно.

– А ты?

Я держался дружески напористо, словно грубый провинциал.

– Ты теперь владеешь его делом, ты как-то был связан с ним?

– Я работал с ним. Он меня хорошо обучил; я стал заведовать делами, когда он начал чувствовать свои годы, а после того, как он скончался, я полностью заменил его.

Я восхищался его товаром. Тут было все: от ниток дешевого коралла до сказочно красивых подвесок из сардоникса, размером в половину моего кулака.

– Восхитительно! Я знаю даму, которая с радостью примет любой предмет с твоего прилавка…

Не то, чтоб я пытался, с домом, полным всякой мебели, что-то тут купить. У Елены было достаточно всяких ювелирных украшений. Большинство из них было лучше, чем я мог себе позволить; не было смысла соперничать.

– Слышь, не пойми меня неправильно, но я уверен, что моя ма говорила мне, мол Моск был женат.

– Она снова вышла замуж, – ответил он кратко, но не особо угрюмо. – Эту лавку я арендую у нее. Что-нибудь еще хочешь узнать о Моске, сынок? Где у него были родинки, или размер обуви?

Под его агрессивным напором я отступил, с видом стыдливой невинности.

– Юпитер! Я спрашиваю не из любопытства, просто моя ма потребует с меня пристойный рассказ.

– Это так. И ты слышал его, – коротко ответил резчик камей.

– Верно! Спасибо!

Я рискнул задать еще один нахальный вопрос:

– Разве тебя не раздражает, что ты сохранил на плаву бизнес Моска, хотя все еще остаешься лишь арендатором, в то время как его вдова весело проводит время с кем-то другим?

– Нет.

Резчик вызывающе посмотрел на меня, чтоб показать – если до меня не дошло, и я буду пробовать еще наглеть, от может грубо отшить меня.

– Почему я должен раздражаться? – продолжил он своим писклявым голосом. – Она назначила справедливую плату; у нее хорошее деловое чутье. Моск мертв. А что делать со своей жизнью, решать самой девушке.

Если я хотел устроить скандал, у меня не было шансов. Я глупо ухмыльнулся и удалился.

Возвращаюсь к дому охотницы за деньгами. Дневник идет своим чередом. Завтрак. Жаркая погода. Привезли вино. Собака погналась за кошкой. Охотница за золотом пошла в баню…

Так скоро я смогу описывать день Северины еще до того, как она зевнет и составит план на день. Это была легкая работа, но отсутствие результатов меня огорчало. Затем, в тот самый момент, когда я ломал голову над вопросом, как спровоцировать какую-либо перемену, началась цепь событий, что я приобрел массу новой информации в очень быстром темпе.

Портшез появился сразу после обеда. Я последовал за ним через пять улиц до тех пор, пока портшез не внесли в крытый пассаж магазина глиняной посуды. Я остался снаружи на улице. Прошло больше часа, и я начал сомневаться. Я прошел через магазин, ожидая увидеть портшез Северины ожидающим у дальнего конца тенистого пассажа.

Портшеза не было. Пока я как дурак стоял на улице, толкаемый подносами торговцев пирогами, а по моим ногам топтался мул, охотницу за золотом, видимо, пронесли через помещения, и портшез вынесли наружу через садовую калитку. Ловкая работа, Фалько!

Я подошел к дому. Квартиры на первом этаже были довольно скромные. Без окон. Без растений в горшках. Без котят на лестнице. Только темноокрашенная дверь с решеткой на смотровом окошке. Рядом к стене была прикреплена небольшая керамическая табличка. Вывеска была темно-синяя, с черным текстом и рамкой из крошечных золотых звезд. На ней было написано по-гречески только одно слово: "Τύχη"[78].

Я знал, что это за место. Я знал, из какого рода сумасшедших, сморщенных ведьм должна быть эта Тюхе.

Я взял себя в руки, затем поднял кулак и решительно постучал.

– Есть ли возможность назначить встречу?

– Ты хочешь видеть ее сейчас?

– Если у нее никого нет…

– Да вроде свободна. Последний посетитель ушел некоторое время назад…

Я сглотнул. Затем я вошел, чтоб встретиться с женщиной-астрологом.

XIV

Я испытываю трепет перед подобными местами.

Я приготовился увидеть немытого вавилонянина, бормочущего тарабарщину. К моему облегчению, заполненная дымом комната для предсказаний должно быть находилась в другой части дома; вместо этого опрятный мальчик-раб привел меня в волнующе красивый приемный зал. Там был блестящий черно-белый мозаичный пол. Стены, выше деревянных панелей с простым узором, были окрашены в черный цвет; сами панели отделялись одна от другой стилизованными канделябрами и были украшены маленькими золотыми медальонами – завитки раковин и цветочные букеты. В зале стояли два стула с высокими спинками, какими пользуются женщины, они стояли по сторонам низкого белого мраморного стола, который весил, должно быть, не меньше полутонны. На одной стороне стола стояла астролябия (скорее всего нарочно, я так думаю), на другой лежали развернутые свитки с записями положений планет. Напротив двери находился ряд полок, на которых стояла целая коллекция старинных греческих ваз, при виде которых у аукционистов, что я знал, потекут слюнки – все в превосходном состоянии, все большого размера, все с рисунком в древнем геометрическом стиле; повторяющиеся ряды завитков, кружков и стилизованных антилоп – должно быть специально подобраны собирателем с отменным вкусом. Старинные вещи произвели на меня большее впечатление, чем обстановка. Кроме легкого аромата женских духов, словно комнату недавно покинули, не было никаких запахов ладана или наркотиков, чтоб усыпить внимание неосторожного посетителя. Никаких позвякивающих колокольчиков. Никакой тихой пьянящей музыки. Никаких карликов, выпрыгивающих из замаскированных шкафов…

– Добро пожаловать. Чем могу тебе помочь?

Женщина, что скользнула, раздвинув занавеси на двери, была опрятна, спокойна и обладала приятным голосом воспитанного человека. Ее латинское произношение была гораздо лучше моего.

Выглядела она на шестьдесят. Ее прямое темное платье висело на двух серебряных с чернью плечевых заколках, поэтому ее руки были обнажены, хотя и спрятаны в складках одеяния. Ее волосы были скорее тонкими, по большей частью темными, но с широкими серебряными прядями. В ее лице не было ничего профессионально мистического, за исключением слегка прикрытых тяжелыми веками глаз. Глаза не имели никакого особого цвета. Это было обычное лицо женщины, занимающейся бизнесом, в мужском мире Рима: дружелюбное, но таящее в глубине непреклонную твердость, и с едва заметным, как след улитки, оттенком личной горечи.

– Ты астролог?

Ее губы плотно сжались, как если бы она не одобряла меня.

– Я Тюхе.

– Греческое имя Фортуны[79] – прелестно!

– Это звучит оскорбительно.

– У меня есть немало менее красивых имен для людей, что тщетно дарят надежды тем, кто в отчаянии.

– Тогда я должна помнить, – ответила Тюхе, – что не стоит пробуждать твои имена.

Я ожидал, что найду себя предметом внимательного изучения.

– Я вижу, что ты не клиент, – прокомментировала она, хотя я ничего не сказал. Конечно, она притворялась, что будто читает мысли, что было частью ее профессиональных уловок.

– Меня зовут Фалько.

– Мне нет надобности знать твое имя.

– Избавь меня от пустой болтовни. Мистический треп вызывает у меня зубовный скрежет.

– О! Я вижу! – Ее лицо смягчилось, как если бы она жалела меня. – Здешняя обстановка разочаровала тебя. Ты ожидал, что будешь напуган до смерти. Полагал, что увидишь кудахчущую старую ведьму, кидающую сушеные потроха в ярко-зеленый огонь? Я перестала творить заклинания. Дым вреден для росписей. Лучше скажи мне, когда ты родился?

– Зачем?

– Все, кто заходят по иным делам, ожидают получить бесплатное пророчество.

– Я не ожидаю! Март, если хочешь знать.

– Рыбы или Овен?

– Никогда не был точно уверен. Пусть будет "на грани".

– А следовало бы!

– Я был прав; ты действительно относишься неодобрительно ко мне, – проворчал я.

– А большинство людей? Твои глаза видели слишком многое, о чем ты не можешь рассказать в кругу друзей.

– Мои ноги топтали слишком много неровных мостовых по следу слишком многих хватких девушек, кто потворствовал смерти! Ее имя – Северина, между прочим.

– Я это знаю, – сказала Тюхе спокойно.

– О!

– Северина была моим клиентом, – пояснила астролог, с легким укором. – Мне были нужны ее имя и адрес, чтоб отправить счет.

Тут я действительно удивился.

– Что удержало руку с серебряными денариями? Я считал, что в вашей профессии в ходу только оплата наличными.

– Конечно, нет! Я никогда не беру в руки деньги. У меня есть три отличных компетентных бухгалтера, которые занимаются моими финансовыми вопросами.

Она, выходило так, была гадалкой, что проделала долгий путь от сообщения полуправды подружкам пастухов в жарких полотняных палатках. Тюхе обслуживала торгашей в позолоченных паланкинах; держу пари, у нее и расценки были соответствующие.

– Чего ты хочешь, Фалько?

– Предсказатель должен знать! Чего хотела Северина Зотика?

Женщина посмотрела на меня долгим взглядом, который должен был вызвать мурашки по спине. Ей это удалось. Но моя профессия так же основывалась во многом ни блефе, как и ее собственная.

– Ее интересовали гороскопы?

Она молча кивнула.

– Мне нужно знать, что ты ей сказала.

– Профессиональная тайна!

– Разумеется, я заплачу по обычным расценкам…

– Информация не продается.

– Всё продается! Скажи мне, чье будущее она хотела знать?

– Я не могу этого говорить.

– Ладно. Тогда, позволь, я сам это скажу тебе! Ее рассказ был таким: она собирается замуж, и хочет быть уверена в своих перспективах на будущее. Один гороскоп был ее собственный; что позволяет считать, что он был благоприятным. А второй был…

– Ее будущего мужа.

Тюхе криво улыбнулась, как если бы предполагала, что эта информация обязательно будет понята неверно: некоторые люди считают, что обладание чужим гороскопом дает некую власть над его душой.

XV

Первый положительный намек на мотивы Северины; я чувствовал как мои пальцы ног закололо, а пятки пытаются вдавиться в прочный мозаичный пол. Грубый ворс моей поношенной шерстяной туники стал колоть между лопаток. В эту изысканно-цивилизованную комнату, с ее строгим обитателем, прокрался ужас.

Прежде, чем я смог ответить, астролог взяла инициативу в свои руки:

– Я полагаю, ты не суеверен?

– Суть в том, – воскликнул я, – считает ли сама Северина, что обладание гороскопом дает ей власть над женихом!

Рим благосклонно относится к тому, кто проявляет пристальный интерес к собственной судьбе. Но интересоваться чужой – считается признаком дурных намерений. И действительно, в политике получить гороскоп соперника считается очень враждебным актом.

– Будущий он муж или нет, Северина серьезно нарушила запрет на вторжение в личную жизнь. Тюхе, ты можешь оказаться в обвинительном акте, как соучастник в расследовании неестественной смерти. Если вольноотпущенник умрет, то я буду готов указать на тебя, как на лицо, давшее повод убийце, или даже прямого соучастника. Что ты ей сказала?

– Я сказала ей правду, Фалько.

– Хватит наводить тень на плетень! Если Нов должен умереть в ближайшие несколько недель, лучше скажи мне это сейчас…

– Когда человеку предначертано умереть, он умирает!

– Далее ты скажешь, мне, мол все люди смертны…

– Мой дар позволяет только наблюдать. Я могу лишь интерпретировать знаки судьбы, но я не могу изменить ее.

– Ха! И ты никогда не пробовала?

– А ты?

– Меня воспитала хорошая мать; сострадание иногда имеет место в моей работе…

– Ты, должно быть, очень разочаровавшийся человек.

– Я был бы более разочарован, если бы людям с дурными намерениями было позволено и дальше делать свои дела беспрепятственно…

– Любая сила имеет свою противоположность, – заверила меня Тюхе. – Дурные влияния уравновешиваются благоприятными.

Все еще стоя совершенно неподвижно, она внезапно улыбнулась мне с такой энергией, что невозможно было встретить ее прямо в лицо.

– Может быть, ты посланник звезд?

– Выбрось из головы! – зарычал я, отбивая назад ее улыбку. – Никакая небесная канцелярия мной не владеет; Я независимый дух.

– Не вполне, мне кажется!

Мгновение она колебалась, не рассмеяться ли. Она позволила желанию угаснуть, и шагнула в сторону от дверного проема.

Я предсказал (в частном порядке), что некий красивый темноволосый мужчина со смышлеными глазами вот-вот проворно покинет этот дом.

– Тюхе, если ты отказываешься сказать, в безопасности ли Нов, скажи по крайней мере: будет ли Северина Зотика наказана за свои преступления?

– Нет. Может она никогда и не будет счастлива, но она будет жить долго и умрет в своей постели.

– Ты сказала ей это?

Гадалка посмотрела на меня искоса.

– Мы говорили только о ее надеждах на счастье.

– Ну да. Я полагаю, очень немногие спрашивают тебя: не буду ли я скормлен львам как обычный преступник?

– Верно!

– И что ты ответила ей о ее новом замужестве?

– Ты не поверишь.

– Испытай меня.

– Следующий муж Северины проживет дольше нее и умрет стариком.

Я сказал, что это отличная новость для мужа.

Настало время расстаться. Я задумчиво кивнул прорицательнице, с уважением, которое отдаю всякому, на кого трудятся три бухгалтера. Они никогда не дают уйти просто так:

– Ты хотел бы получить предсказание, Фалько?

– Как я могу этому помешать?

– Некто, кто любит тебя, мог бы добиться в жизни большего.

Когда мы затронули Елену, я не мог помешать гадалке заметить изменение выражения моего лица.

– Этот некто не любил бы меня сейчас, если бы имел достаточно здравого смысла избрать менее злую судьбу.

– Твое сердце знает; правда ли это.

Не было никакой проклятой причины, чтоб я оправдывался за Елену перед мелочными уколами вавилонской шарлатанки.

– Мое сердце у ее ног, - резко ответил я. – И я не буду винить ее, если она пнет его ногой прочь! Но не стоит относиться с неуважением к ее верности! Ты видишь меня, и сделала несколько точных умозаключений, но ты не можешь судить о моей женщине…

– Я могу судить о любом, – ответила гадалка спокойно, – посмотрев на того, кого они любят.

Как и любое астрологическое высказывание, это могло означать все, что вы хотели, а могло и вообще ничего.

XVI

Я вернулся по своим следам на Счетную улицу. Почти сразу портшез появился из дома. Я даже не успел добраться до своего привычного места за столом в забегаловке, задержавшись на противоположной стороне улицы, чтоб купить яблоко у старика, который держал там прилавок с фруктами. Он рассказывал мне о своем саде в Кампаньи[80], который находился всего в нескольких милях от овощной фермы семьи моей матери. Мы были так глубоко погружены в беседу о достопримечательностях и нравах Кампаньи, что я не мог так уж легко отвязаться от него и броситься преследовать носилки.

Затем, пока я все еще пытался отклонить предлагаемые старичком бесплатные фрукты, из прохода позади сырной лавки высунулась голова женщины, чей рост и фигура напоминали Северину. Но была ли это она? Во всяком случае, служанка у ее локтя была горничной охотницы за золотом…

Я заметил их совершенно случайно. Это позволяло предположить, что мое наблюдение было замечено; таким образом, мой промах у Тюхе был подстроен; и этот отбывший портшез был приманкой.

Обе женщины теперь наблюдали за забегаловкой. Я ждал у фруктового прилавка, пока они казалось не были удовлетворены видом пустой скамьи, где я обычно сидел. В конце концов они отправились пешком, а я предпринял все меры, чтоб следить за подозреваемой, оставаясь невидимым.

Если визит к гадалке и был показателен, то это было еще ничего, по сравнению с тем, что произошло дальше: Северина Зотика посетила мастерскую каменотеса.

Она заказывала надгробие.

Я мог догадаться, для кого.

После того, как она выбрала глыбу мрамора, я проследил за ее уходом. Лишь убедившись, что она направляется прямо к себе домой, я поспешил на встречу с каменотесом сам.

Его звали Скавр. Я нашел его в узком проходе между его запасами. С одной стороны были штабеля высотой до потолка грубо отесанных блоков вулканического туфа, применяемых в строительстве; с другой стороны ящики, закрывающие более мелкие мраморные плиты, которым суждено получить самовосхваляющие эпитафии второразрядных чиновников, стать памятниками старым солдатам и превратиться в трогательные таблички в память милых потерянных детей.

Скавр был низкорослый, могучий, покрытый пылью мужик с лысой макушкой, широким лицом, и маленькими ушами, стоявшими торчком по обеим сторонам его головы. Разумеется, все договоренности с клиентами были строго конфиденциальны. И, разумеется, размер взятки, которую с охотой могли обеспечить мои клиенты, ставил нас выше этого.

– Я интересуюсь Севериной Зотикой. Она должно быть из твоих постоянных клиенток, которых ты любишь – какая трагедия!

– Я выполнил один или два ее заказа, – признал Скавр, не находя нужным ссориться из-за моего шутливого вступления.

– Три мужа внизу, а следующий собирается! Прав ли я, что она только что заказала новый могильный камень?

Он кивнул.

– Я могу посмотреть текст надписи?

– Северина заходила только договориться о цене и внесла деньги за сам камень.

– Она назвала имя умершего?

– Нет.

– И что за история?

– Вовлечены другие люди – собирают деньги по подписке. Она должна посоветоваться с ними о словах, какие использовать.

"Держу пари! Факт в том, что их отношения столь благовоспитанны, что этому бедному парню желают смерти раньше, чем они придут к взаимному согласию!" Я начал сердиться.

– Это для нее обычно, что надгробный камень высекается заранее?

Скавр стал более осторожным. С одной стороны была процветающая торговля, а с другой стороны он не хотел оказаться перед фактом, что его обвинят как пособника. Я предупредил его, что вернусь, посмотреть что будет вырезано, затем оставил его с этим.

Он дал мне то, в чем я нуждался. Гороскоп и надгробие говорили сами за себя. Если никто не вмешается чтоб остановить Северину, Гортензий Нов покойник.

XVII

Некоторые информаторы, разузнав хоть самую малость, мчатся к клиенту с отчетом. А мне нравится сперва обдумать ситуацию. С тех пор, как я познакомился с Еленой Юстиной, большинство моих лучших умозаключений было сделано в ее компании; у нее острый ум, и она обладает преимуществом беспристрастного взгляда на мою работу. Ее одобрение всегда убеждало меня в правоте, а иногда она высказывала дельную мысль, которую я мог обратить в хитрую уловку и решить дело.

(Иногда Елена говорила, что я втершийся в доверие хорек, и это доказывает мою точку зрения о ее проницательности.)

Я появился у дверей дома сенатора около девяти, перед обедом. Привратник был моим старым недоброжелателем. Он с готовностью сказал мне, что Елены не дома.

Я спросил, куда она пошла. В баню. В которую? Он не знал. Я все равно ему не поверил. Сенаторская дочка редко покидает дом, не сказав, куда идет. Это не обязательно было правдой. Просто выдумка, чтобы ввести в заблуждение ее благородного отца, мол его цветочек вполне респектабелен, и дать ее матери (которая знает ее лучше) что-то новенькое, о чем можно поволноваться.

Я поделился несколькими избранными остротами с Янусом[81], хотя, честно говоря, его интеллект никогда не соответствовал моим требованиям. Я повернулся, когда их потерянная голубка решила залететь в дом.

– Где ты была? – спросил я более резко, чем хотелось.

Она посмотрела испуганно:

– Купалась…

Выглядела она восхитительно чистой. Ее волосы сияли; кожа была мягкая и умащена вся каким-то цветочным маслом, что мне захотелось исследовать это поближе… У меня снова потекли слюнки. Я знал, что она может сказать, и я знал, что она будет смеяться, так что я отступил и попробовал отшутиться:

– Я только что встречался с одной гадалкой, и она пророчествовала, что я обречен на любовь. Так что я, естественно, помчался прямо сюда…

– За приговором?

– Творятся чудеса состраданием. А ты предназначена для "высшей судьбы", между прочим.

– Звучит, как для "тяжелой работы"! Это досталось по наследству? А могу я переложить это быстренько на кого-то другого?

– Нет, госпожа, твои звезды неизменны. Однако, по счастью, пророчица определила, что я – посланец созвездий. За небольшую мзду я могу изменить предназначение и распутать ниты судьбы…

– Напомни мне, чтоб я никогда не позволяла тебе болтаться рядом, когда я пряду шерсть… Ты пришел поднять мне настроение, или это всего лишь мучительное видение, чтоб заставить меня скучать по тебе?

Так как привратник отворил для нее дверь, я тоже оказался внутри.

– А ты? – спросил я беспечно.

– Что?

– Скучаешь по мне?

Елена Юстина подарила мне непостижимую улыбку.

Она провела меня в глубь дома и усадила под цветочной аркой в укромной колоннаде. Елена скользнула на сиденье рядом со мной, и вставила розу в мою плечевую застежку, одновременно заставляя домашних рабов бегать, то за вином для меня, то согреть его, принести блюда с миндалем, потом подушки, затем новую чашу, потому что у моей была крохотная щербинка на глазури… Я откинулся назад в ее собственном кресле и наслаждался вниманием (грызя свой большой палец). Она казалась какой-то необычайно заботливой. Что-то случилось. Я решил, что должно быть какой-то глянцевый педик с сенаторской родословной, пригласил ее к себе посмотреть его коллекцию чернофигурных чаш.

– Марк, расскажи мне о своем дне.

Я уныло рассказал ей.

– Приободрись. Тебе нужно больше возбуждающих впечатлений. Почему бы не позволить некоторым шлюшкам покрасоваться перед тобой? Сходи к своим клиентам. Возможно, пустая трата времени, но расскажи им об астрологе и каменотесе, и посмотри, как они на это отреагируют.

– Ты посылаешь меня в логово ведьм!

– Две перекормленных транжиры, без вкуса и без малейших угрызений совести, обе вываливаются из своих платьев… Я думаю, ты справишься с ними.

– Откуда ты все это узнала?

– Должна же была я взглянуть на них.

Ее лицо смягчилось, но она отвернулась от меня, когда я в тревоге посмотрел на нее.

– Елена Юстина! Как?

– Я обратилась к ним сегодня. Я сказала им, что пытаюсь открыть школу для девочек-подкидышей, и – как женщине, а в другом случае, как матери – предложила им принять в этом участие

– Марс Мститель[82]! А они?

– Сперва только Атилия. Эта Поллия – маленькое твердое шило – но я смутила ее в конце концов. И, разумеется, тогда она дала мне щедрое пожертвование, пытаясь произвести впечатление, какими богатеями они являются.

– Надеюсь, ты не сказала им, кто ты?

– Конечно сказала. У них не было причин связать меня с тобой…

Жестоко, но верно. Было время, когда я сам с трудом находил между нами связь.

– …Люди, что живут на Пинции, жуткие снобы. Они были счастливы видеть сенаторскую дочь, потягивающую их сдобренное пряностями вино в окружении их возмутительных настенных рисунков, в то время как она пыталась вовлечь их в свои скромные общественные дела.

– Они тебя напоили?

– Не совсем. По правде говоря, они считали себя безупречными хозяйками, угощая гостя кипящим ликером в чудовищных кубках, совершенно неподходящим к времени суток. Что мне по настоящему надо было, это маленькую чашку травяного чая. А ты у них напился?

– Нет.

– Невезение! Они хотели, чтоб я восхищалась их массивными серебряными кубками, слишком тяжелыми чтоб поднимать и слишком изукрашенными, чтоб чистить. У моего был топаз, самый большой, какой я когда-либо видела.

Она задумалась, потом прокомментировала:

– Они судят о вещах по тому, сколько они стоят. Если цена не вульгарно высока, то вещь для них ничего не значит… твои расценки слишком разумны; я удивлена, что они наняли тебя.

– Спасибо! – рявкнул я, хотя у меня было неловкое чувство, что моя милая может быть и права. Я на мгновение закрыл лицо руками и рассмеялся.

– Что будешь делать с их деньгами?

– Открою школу. Я не обманщица, Марк.

Она была удивительна. Мне показалось, что лучше оставить свое восхищение при себе. Елена не нуждалась в поддержке. Я был свидетелем, что в публичной жизни она была привлекательно застенчива, но все это она забывала каждый раз, как какая-нибудь странная идея втемяшивалась в ее голову.

– Я беспокоюсь, когда ты неудержимо убегаешь куда-либо. Почему ты так делаешь?

Она не ответила мне.

– Любознательность!

Я скользнул по ее руке, и притянул ее к груди, изучая ее большие темные глаза, в которых невероятно смешивались любовь и отстраненность.

– Так что ты думаешь о моих клиентах?

– Это же более чем очевидно – если я должна буду снова их навестить, возьму в подарок несколько булавок для платья… – ее прежний озорной дух снова искрился, чему я был только рад, – …Сабина Поллия выцарапала себе путь наверх из грязи и грязь еще осталась у нее под ногтями. Мамочка же похожа на трепещущий цветок, который взывает защитить его, а на самом деле, она жестко манипулирует всеми вокруг… Ты встречался с ее сыном? Я подозреваю, что мальчик весь в мать. У Атилии большие планы на его будущее. Цель ее жизни – добиться для него места в Сенате, когда он достигнет подходящего возраста….

Я подумал бы о большей целеустремленности семьи, имеющей достаточно энергии и средств, чтоб дать выдвинуться своему ребенку; но было бестактно так говорить дочери сенатора.

– Зато она замечательная мать! – поддразнил я, не задумавшись, что это тоже бестактно.

– Многие из нас могли бы быть замечательными матерями!

Прежде чем она успела пустить в ход кулаки, я крепко ее обнял обеими руками.

– Ты будешь!

Мы никогда не обсуждали это: не было удобного случая. Возможно это моя вина, я пытался избежать этого разговора; но теперь я нашел себя готовым произнести наспех сочиненную речь:

– Любимая, ни один из нас не был готов; потеря этого ребенка, возможно, была лучшей долей для малыша…

Елена яростно извивалась. Я краем глаза заметил злое выражение, я не стал обращать на это внимание, я не собирался бросать девушку и бежать, только потому, что она ждала этого от меня сейчас.

– …Нет, слушай меня. Я должен сказать об этом. Елена, я никогда ни на что не надеюсь, но насколько я понимаю, нам нужно найти способ быть вместе; и получать от этого радость. И когда это нам действительно покажется хорошей идеей, мы начнем новое поколение забавных чудаков похожих на нас…

– Может быть я не хочу…

– Я сумею тебя убедить…

– Марк, я не хочу об этом думать. Мне нужно жить с тем, что случилось!

– Я знаю что…

Я подозревал, что могу потерять ее навсегда, если она заставит меня сдаться. Кроме того, я был раздражен.

– Позволь мне разделить это с тобой, Не думай, что мне это безразлично!

– Ах, ты и твои старые республиканские привычки! – пробормотала Елена, с обычной для нее внезапной сменой настроения, целуя мое лицо. – Прекрати быть таким рассудительным…

Я ничего не сказал.

– Дидий Фалько, кто-то должен тебе объяснить: информаторы жесткие люди; информаторы суровы и ведут подлую жизнь, и всегда, когда им удается спастись, они бегут обратно в свой низкий мирок…

– Неправда. Информаторы – мягкие слизняки. И любая женщина в приличной обуви может прихлопнуть нас.

Это напомнило мне кое о чем.

– Однако я не собираюсь позволить женщинам из дома Гортензиев размазать меня по садовой дорожке. Не было никакой необходимости устраивать разведку их дома, моя дорогая. Я могу сам позаботиться о себе…

Разумеется я мог это сделать, Моей проблемой было позаботиться о Елене.

– Не вмешивайся в это дело.

– Хорошо, Марк, – пообещала она с кротким видом, который как я знал, был фальшивым.

– Ладно, только не говори мне потом!

Она все еще смотрела на меня.

– Обо мне не стоит беспокоиться. Те две женщины из дома Гортензиев всего лишь дешевки. Никто из них не может сравниться с тобой. Кроме того, у меня есть правило: никогда не спать с клиенткой.

– Один раз ты его нарушил.

– Один раз.

Я смущенно усмехнулся. Она нервно улыбнулась мне. Я положил ее голову мне на плечо и прижал ее к себе.

Колоннада, где мы прятались, была закрыта со всех сторон. Я все так же сидел, продолжая держать Елену. Я чувствовал себя расслабленным и более мягким, чем обычно позволял себе быть. Она же все еще выглядела напряженной; я гладил ее волосы, она стала выглядеть спокойнее. Это ободрило меня, и я попробовал двинуться дальше, вдруг есть еще какие-то маленькие напряженные участки, требующие особого внимания…

– Марк!

Я решил продолжать. Ее гладкая нежная кожа, казалось, была в купальне смазана маслом специально, чтоб привлечь умелую руку.

– Перестань! Мы сейчас не можем…

Я решил подтвердить, что я столь же жесток, как она говорила ранее; я перестал.

Вскоре после этого я решил откланяться; разнообразное позвякивание серебряной посуды возвестило, что ее ужинающие родители становятся обеспокоены. Елена пригласила меня к столу, но я не хотел, чтоб Елена или ее родители (в особенности ее мать) решили, будто я из рода тех паразитов-прихлебателей, кто заходит в гости в обеденное время лишь, в надежде, что их накормят.

Выйдя из дома я в задумчивости пошел на север. Некоторые информаторы создают впечатление, будто повсюду, куда они не пойду, восхитительные женщины сами, без всякого приглашения, скидывают свою скудную одежду и стремятся попасть к ним в постель. Я сказал самому себе, что это так редко случается со мной, потому что я привлекаю более отборный тип девушек.

Что же, однажды я привлек такую.

XVIII

Дамы были дома. Их мужья где-то пропадали. Дамам было скучно. Я появился как подарок богов, чтоб заполнить пустое время после ужина. Если бы я притащил с собой флейту и несколько фригийских танцоров с мечами, я, возможно, был бы более полезен им.

Сколько я не посещал дом Гортензиев, меня ни разу не принимали в одной и той же комнате дважды. Этим вечером меня пригласили в волнующе голубой салон, имевший намек на будуар. На кушетки были вызывающе небрежно наброшены дорогие покрывала. Пухлые подушки в сияющих чехлах были обиты бахромой и толстыми кистями. Комната была заставлена мебелью: столешницы бронзовых прикроватных тумбочек поддерживались сатирами с вздыбленными приапами, ножки серебряных кушеток были в виде львов, шкафы, инкрустированные черепаховыми панцирями. В шкафах стояла целая коллекция спиралевидной сирийской посуды (в том числе как минимум одна ваза, недавно переделанная в Кампании), кое какие безделушки из слоновой кости, собрание довольно симпатичных этрусских ручных зеркал и одна чрезвычайно крупная чаша литого золота непонятного предназначения, они, вероятно, называли это "жертвенной чашей", но на мой взгляд, это больше походило на личный ночной горшок особо великого македонского царя.

С их полированной кожей и насурмленными глазами женщины выглядели так же шикарно, как занавески в той комнате. Сабина Поллия раскинулась на своей кушетке, словно разросшийся куст, что старается занять весь сад. Гортензия Атилия сидела более аккуратно, но ее намеренная поза не позволяла не заметить ее обнаженных ног. И действительно, когда они сидели склонившись обе над огромным блюдом с виноградными гроздями, я не мог не вспомнить насмешливые комментарии Елены (таково и было ее намерение, по видимому). Они обе носили платья с обилием складок, которые подходили больше, чтоб соскальзывать, чем закрывать красивые формы под ними. Я все задавался вопросом: какая из наплечных застежек Поллии соскользнет первой вниз по ее прекрасной руке больше, чем дозволено правилами приличия. Поллия была вся в изумрудах, Атилия в индийских жемчугах.

Сын Атилии, обыкновенный ребенок, был с ними. Он ползал на коленях с глиняным игрушечным осликом в руках. Ему было лет восемь. Я подмигнул ему, и он посмотрел в ответ с обычной враждебностью любого маленького мальчика, заметившего чужака в своем гнезде.

– Ну, Фалько, что ты нам принес? – спросила Поллия.

– Только новости, – извинился я.

Левая тесемка ее темно-красного платья сползла так низко, что стала раздражать ее. Поллия дернула ее вверх, что позволило правой тесемке свободно свалиться, обнажив часть ее груди.

– Говори же! – поторопила меня Гортензия Атилия, дернув пальцами ног. Атилия предпочитала, чтоб ее наплечные заколки оставались на ее роскошных плечах. В результате, когда она лежала на кушетке, лиф ее платья (которое было цвета морской волны, вкус был неплох, но все равно не идеален) опускался настолько низко, что любой, стоящий рядом, мог видеть большую коричневую родинку на два дюйма ниже ложбинки между грудей; той области, что так любят изображать у богинь-матерей (разумеется, это оставило меня равнодушным, я не религиозен).

Без каких-либо преамбул, я рассказал своим клиентам подробные сведения о тех результатах, что получил к этому времени.

– …Что касается астролога, то я не хочу заострять внимание на бытующих суевериях, но лучше об этом не упоминать, если Гортензий Нов начнет беспокоиться; нервничающие мужчины склонны к несчастным случаям…

– Это ничего не доказывает, – решительно заявила Поллия. Она удачно отобедала, и теперь пришло взять в руки щипцы, я был тем самым фундуком, на который она положила глаз, как я мог бы выразиться.

Я спокойно продолжал:

– …Я первым готов это признать. Но заказ надгробия — это совсем другой разговор! Северина Зотика идет к новому замужеству с практичной твердостью, так что будь на месте жениха я, я бы уже мчался к ближайшему храму просить убежища.

– Да.

Маленький мальчик разбил своего игрушечного ослика о ножку стола; его мать нахмурилась и приказала ему покинуть комнату.

– Если быть справедливыми к девушке, – предположила Атилия, – возможно, не стоит ее обвинять, если она хочет быть уверенна, что ее прежние неудачи в замужестве не повторятся. Гороскоп может быть совершенно невинной вещью.

Из двух женщин, Гортензия Атилия, несомненно, обладала самым большим великодушием. Как и все остальное, чем она обладала с избытком, дама выставляла его для свободного обозрения публике.

– Что я сейчас хочу сделать, – сказал я, – это добиться беседы с Севериной…

Поллия и Атилия посмотрели друг на друга. По какой-то причине я вспомнил опасения Елены, что в этом деле есть что-то неправильное.

– Это выглядит довольно хитрым трюком.

Застенчивое выражение Атилии подразумевало, что она наивный цветок, ищущий некоего мужественного типа, чтоб он отражал всякие напасти на нее на цветущем лугу жизни; я попытался вести себя как городской бандит, срывающий головы маргариткам, просто ради забавы.

– Возможно, мы должны подождать, – добавила Поллия, ослепительно мне улыбаясь. – Ты не потеряешь в оплате.

Мой интерес обострился.

– Сабина Поллия, мы договорились, что я узнаю цену охотницы за золотом.

Поллия надула губы, что уверило меня, мол были и другие вещи, о которых мы могли бы договориться.

– Я предлагала сперва собрать побольше доказательств. Но ты профессионал, Фалько. Ты должен выбрать подходящее время, и я уверена, твой выбор будет самым наилучшим…

Я ослабил горловину туники, шея изнемогала от жары.

– Тебе выбирать, я могу понаблюдать за ней еще немного. Если ты готова оплачивать мои расходы, я могу следить за ней столько, сколько тебе будет угодно.

Я никогда не находился в более выгодном положении, когда меня рассматривали, как игрушку богачей.

Обычно я предостерегаю своих клиентов от бесполезных трат. С четырьмя пустыми комнатами, которые необходимо обставить мебелью, и двумя женщинами, способными позволить себе купить новую куклу к себе за стол, мои твердые принципы становились более податливыми.

Я ушел сразу. Маленький мальчик сидел на ступеньках их могучего портика. Его взгляд, когда он смотрел, как я скольжу по полированному мрамору, был полон мрачного презрения, потому что я, очевидно, ушел слишком рано, не вкусив всех радостей.

Я шагал домой, чувствуя себя полным агрессии. Все в Риме наслаждались ужином, кроме меня. В это время забегаловки в районе Рыбных прудов стали более заметны, но, все равно, оставались малопривлекательны. Я порысил прочь, чтоб навестить ма. Там я встретил некоторых из моих сестер, и рискнул сообщить им, что мол если у кого-то есть какая-либо лишняя мебель, я мог бы найти ей новый дом. Юния предложила кровать. Юния считая себя выше многих, сумела поймать в ловушку мужа, имевшего хорошее жалование надзирателя за клерками на таможне; они не держали ничего из мебели более двух лет. Обычно я не брал то, что они выбрасывали, так как не хотел чувствовать себя неким пресмыкающимся паразитом, но ради очень приличной кровати я заставил свою гордость склониться. Эта сделка, с практически новой кроватью, стоила мужу моей сестры почти двести сестерциев, мне было приятно это слышать. Попрошайничать тоже надо уметь.

Было уже достаточно поздно, и движение колесных повозок по улицам было разрешено[83]. Мой шурин Мико всегда мог раздобыть тележку, так что мы быстро увезли кровать той ночью прежде, чем Юния успела передумать. Потом мы пустились в обход остальных членов нашего рода, собирая их дары в виде сковород с кривыми ручками и колченогих табуреток. Как только я смог избавиться от Мико, я насладился меблировкой своей комнаты, словно маленькая девочка, играющая с кукольной мебелью. Было поздно, но ма дала мне несколько ламп, а Майя подбросила пол-кувшина масла, шипящего и брызгающего, но вполне годного.

Пока я таскал барахло туда-сюда, соседи по дому то и дело барабанили в стены. Я охотно отстукивался им в ответ, я всегда рад заводить новых друзей.

Новая кровать была отличной, но матрас был совершенно не обмят боками семейства Юнии, и походил по твердости на гранитную глыбу. Однако, ночные приключения, которые я обещал самому себе, скоро создадут в нем удобные вмятины.

XIX

Поскольку мои клиенты требовали больше доказательств, как только рассвело, я отправился, вооружившись именем и адресом, которые мне дал Лузий из дома претора; я собирался побеседовать с врачом, которого вызывали ко второму мужу Северины, аптекарю, после того, как тот задохнулся.

Шарлатан очень был раздражен, что его побеспокоили в столь ранний час, хотя он и близко не был столь раздражен, как я, когда понял его полную бесполезность. То, что я разозлился, не оказалось для него чем-то новым. Я понял, что Лузий был с ним столь же резок, когда допрашивал его в прошлый раз.

– Я рассказал секретарю как все было, и мой рассказ остался таким же!..

Это означало, что самонадеянное ничтожество имеет в виду факты, в которых я сомневался в первую очередь.

– …У аптекаря начались конвульсии…

– Ты при этом присутствовал?

– Мне об этом рассказали! В тот момент его слуги разбежались, а жена делала все возможное, чтоб вернуть его к жизни.

– Не удалось?

– Она едва могла дотронуться до него. Этот человек жестоко корчился…

– Ты имеешь в виду…

– Не говори мне о моих профессиональных обязанностях! – перебил он меня сердито, хотя я сформулировал вопрос максимально корректно. – Я уже наслушался от секретаря претора! Он хотел убедить меня, что мол жена могла задушить своего мужа…

Значит мой приятель Лузий тщательно провел расследование.

– …Это же глупость. Бедная женщина получила сильный удар и была в синяках, но она старалась изо всех сил. Должно быть, Эприй бился так сильно, что отбросил ее и она тоже лишилась чувств…

– Разве ты не находишь это подозрительным, если она ему только помогала?

– Конечно нет. Он понятия не имел, что он делает; у него были предсмертные судороги!

– Попробуем другой сценарий, – настаивал я. – Северина попыталась его отравить, но это не сработало должным образом, поэтому ей пришлось его удерживать; Эприй понимал, что с ним происходит, и боролся с ней…

– Ненужное предположение. Я нашел лекарство, что задушило его.

– Ты сохранил его?

– Конечно, – ответил он холодно. – Я передал этот предмет секретарю претора.

– Я полагаю, это была пастилка от кашля. Аптекарь должен был знать, как сосать конфеты! Ты ему прописал это лекарство?

– Я не лечил его. Сомневаюсь, что он обращался к врачам; он был достаточно квалифицирован, чтоб составить лекарство для себя самого. Они позвали меня когда произошел несчастный случай, потому что я жил неподалеку. Эприй был уже мертв, когда я добрался до них; ничего уже нельзя было поделать, оставалось только как-то успокоить вдову. По счастью вольноотпущенник, которого, как оказалось, она знала, заглянул в дом, таким образом я смог оставить эти заботы на другого…

– Она успокоилась! – заверил я его. – Она вышла замуж в том же месяце.

Напыщенный олух все равно не желал подписывать неблагоприятное для Северины заключение.

История, что он мне рассказал, пугала, но не продвигала меня вперед в расследовании ни на шаг. Я ушел недовольный. Тем не менее, я все еще был намерен доказать Поллии и Атилии, что они не зря тратили на меня деньги. Поскольку я потерпел неудачу с торговцем бусами и аптекарем, мое последнее средство спасения был торговец животными.

Я нанял мула и поехал в северо-восточную часть города. Я знал, что животных для арены размещали за городской стеной, по другую сторону от главного Преторианского[84] лагеря. В Императорском зверинце содержались любые необычные животные, о которых я когда-либо слышал, и многие, о которых и не слышал. Я начал свои расспросы среди крокодилов, щелкавших зубами в клетках позади меня, и страусов, выглядывающих из-за плеч любого, к кому я приближался. Вокруг были полумертвые носороги, грустные обезьяны и леопарды с потускневшей шерстью; за ними ухаживали длинноволосые люди, выглядевшие столь же угрюмо и непредсказуемо и как и сами животные. Стояла кислая, затуманивавшая сознание вонь. Между клетками под ногами хлюпал тонкий слой мерзкой грязи.

Я спросил, где найти племянника Гриттия Фронтона. Мне ответили, что он вернулся в Египет, но если мне надо устроить веселую вечеринку, мне следует обратиться к Талии. Так как я никогда не знал, когда пора смываться, я последовал в указанную мне полосатую палатку, где я смело отдернул закрывающий вход полог и еще более опрометчиво вошел.

– О! – раздался такой скрипучий голос, что им можно было затачивать плужные лемеха. – Удачный день для меня!

Она была большой девочкой. Я имею в виду… ничего так. Она была выше меня. И она была крупной, повсюду. Она была достаточно молода, чтоб описать ее как девушку, не проявив к ней неуважения, и я мог видеть, что то, чем ее наградила природа, полностью соответствовало ее росту. Ее одежда соответствовала тому, как это было принято среди артисток в этом месяце: несколько звезд, пара страусиных перьев (и это объясняло, почему некоторые из птиц снаружи выглядели несколько обиженными), скудные тряпки из прозрачной ткани и ожерелье.

Ожерелье могло бы сойти за коралловое, пока ты не заметишь, что драгоценные витки иногда лениво подрагивали. Время от времени конец ожерелья приподнимался над ее плечом, и она откидывала его назад. Это была живая змея.

– Необычно, да?

У нее было добродушное выражение лица, на котором читалась вся ее биография; в любом состязании с хитрой рептилией мне было бы жалко змею.

– С таким украшением на твоей шее, я полагаю, ты редко сталкиваешься с неприятностями со стороны мужчин!

– От мужчин всегда неприятности, дорогой!

Я улыбнулся извиняясь:

– Все, что я хочу, только несколько добрых слов.

Она громко рассмеялась:

– Все так говорят!

Затем она пристально посмотрела нам меня, словно хотела усыновить. Я испугался.

– Я Талия.

– Одна из Граций[85]! – это дело уже походило на безумие.

– А ты нахал. Как твое имя?

Против собственных благих правил я назвал свое имя.

– Ну, Фалько, ты убежал из дома, чтоб стать укротителем львов?

– Нет, меня мама не отпустила бы. Ты акробатка?

– Любой бы мог стать акробатом, имей питона, который тебя обожает…

– Довольно! – поспешил я прервать ее.

– Я профессиональная танцовщица со змеями, – холодно сказала она мне.

– Я вижу! Ты выступаешь с этой змеей?

– Этой? Эта, чтоб надевать ежедневно! В моем представлении змея в двадцать раз больше этой!

– Извини. Я думал ты репетировала.

Танцовщица со змеями поморщилась:

– То, что я делаю на представлении достаточно опасно, но за это платят. Кто заплатит за репетицию?

Я усмехнулся.

– Я хотел бы увидеть когда-нибудь этот номер.

Талия проницательно глянула на меня, как смотрят люди, что живут с ядовитыми тварями. Она привыкла все замечать, даже когда ее мысли, казалось, витали где-то далеко.

– Что тебе надо, Фалько?

Я сказал ей правду.

– Я информатор. Пытаюсь установить убийцу. Я пришел спросить, знал ли кто-нибудь Гриттия Фронтона?

Талия снова убрала голову змеи.

– Я знала Фронтона.

Она похлопала по скамье рядом с собой. Так как ее манеры не казались враждебными (а змея выглядела спящей), я рискнул приблизиться.

– Я имел разговор с секретарем, помогавшим претору вести расследование смерти Фронтона. Лузий допрашивал тебя?

– Кто верит женщине, проделывающей необычные вещи со змеями?

– Людям следует верить! (Это казалось подходящим моментом проявить галантность.)

Она кивнула. Я мог заметить, что она расстроена.

– Некоторых мужчин влечет опасность. Тогда, когда умер Фронтон, моим последним несчастьем был неуклюжий канатоходец, столь близорукий, что он не видел собственных шаров!

Я попытался изобразить сочувствие.

– Не пострадал ли и он во время того несчастного случая?

– Он никогда бы не оправился полностью, но я ухаживала за ним.

– Вы еще вместе?

– Нет! Он простудился и умер – все мужики такие сволочи!

Змея внезапно развернулась и заинтересовалась моим лицом. Я постарался сидеть неподвижно. Талия вернула змею на место, обмотав ее дважды вокруг шеи, и расположила голову и хвост змеи чуть ниже своего полного подбородка. Так как я слишком оробел, чтоб говорить, она продолжила без посторонней помощи:

– Фронтон импортировал зверей; занимался этим много лет. В некотором отношении, он преуспел в этом, но самую тяжелую работу делал племянник, находя животных в Африке и Индии и отправляя их сюда. Лучшие времена для сражений на арене были при Нероне, Но даже в трудные времена[86] случались побочные заработки – было достаточно состоятельных клиентов, желавших заполучить в свои поместья диковинных зверей.

Я кивнул. Рим многое сделал для уничтожения опасных видов в отдаленных провинциях. Тигры, собранные от Кавказа до Индии. Целые стада разрушительных слонов уничтоженные в Мавретании. Змеи тоже, по видимому.

– Что ты хочешь знать? – спросила Талия, став внезапно более сосредоточенной.

– Все, что будет иметь смысл. Например, ты знала жену Фронтона?

– Никогда ее не встречала. Да и встречать ее никогда не было желания. Она была просто бедой; можно сказать, Фронтон думал также. Он не позволял ей вмешиваться в дела. Он никогда не говорил ей, что у него есть племянник. Ты знал это?

– Я догадывался об этом. Итак, что там случилось? Я слышал, что пантера загнала Фронтона и канатоходца под какое-то подъемное колесо. Это было так?

Талия мрачно воскликнула:

– Хорошо, для начала, это все ложь!

– Что ты имеешь в виду?

– Это произошло в Цирке Нерона[87].

Внезапно я уловил смысл; в отличии от амфитеатра, ипподром устроен проще.

– Там нет подвалов? Ничего вообще нет подземного, и поэтому нет надобности поднимать клетки?

Талия кивнула. Мне хотелось бы, чтоб она этого не делала; это побеспокоило змею. Каждый раз когда она двигалась, это существо оживлялось и начинало проверять, хорошо ли я выбрит, и нет ли у меня вшей за ушами.

– То есть бестолковые эдилы подписали отчет о несчастном случае, даже не сходив посмотреть?

– Должно быть так.

Это было хорошей новостью: появилась возможность отыскать новые улики.

– Ты была там?

Талия кивнула и ее любопытный питомец снова распутался, ей пришлось опять его заматывать.

– Так как же все было на самом деле?

– Это случилось в воротах, ведущих на арену. Фронтон доставил зверей для утреннего представления перед состязанием колесниц – пародия на охоту. Ты знаешь это! Лучники на лошадях скачут туда-сюда вслед за чем-нибудь пятнистым или полосатым, которому случилось оказаться в зверинце в это время. Если у тебя есть очень старый и усталый лев, у которого нет уже зубов, ты иногда позволяешь сынкам аристократов…

– Неужели та пантера была усталая и беззубая?

– О, нет! – Талия посмотрела на меня с укором. – Эта пантера была настоящая. Очень красивая. Ты можешь увидеть ее, если захочешь. Племянник Фронтона содержит ее после всего случившегося – в знак уважения, на случай если его дядя все еще частично находится внутри. Похороны, знаешь Фалько, было сложно провести…

– Я не думаю, что хочу на нее смотреть; как я подозреваю, это животное говорить со мной не будет, а даже если оно это сделает, ни один суд не примет такие доказательства. Так что там случилось то?

– Кто-то ее выпустил.

– Ты имеешь в виду, специально?

– Смотри, Фалько. В Цирк Нерона клетки надо тащить через весь город. Это делается ночью, но все равно возникнет паника, если даже самый маленький лев вырвется на свободу!

Я видел специальные клетки, в которых перевозят диких животных – достаточно больше, чтоб вмещать животное, и достаточно удобные для подъема в амфитеатре. Верхняя секция их крепилась на петлях.

– Фронтон был очень внимателен в отношении животных; они дорого ему обходились! Он самостоятельно проверял замки перед перевозкой, и он проверял их снова, когда клетки прибывали на место. Не было никакой возможности пантере случайно ускользнуть.

– Но, возможно, клетки отпирали в какой-то момент?

– Перед выходом животного на арену. Фронтон должен был всегда за этим приглядывать. Он отпирал замок клетки, только когда ее уже поднимали наверх, на арену. После этого рабу наверху было достаточно сдвинуть защелку, чтоб она открылась…

– Но в Цирке это делалось иначе?

– Да. Клетки для пародии на охоту держали в помещении для колесниц; животные должны были попасть на арену через выездные ворота. Они были бы с радостью размялись, после того как провели ночь в тесных клетках. Так что они живо бы выбежали на арену Цирка, которая была заставлена поддельными деревьями, изображающими лес – это выглядело здорово! Вслед за ними должны были выехать охотники…

– Давай пропустим, как были подстрижены деревья. Что случилось у ворот?

– Кто-то освободил пантеру когда Фронтон и мой канатоходец были в одном из узких проездов для колесниц. Они бросились бежать к воротам на арену, но те были еще заперты, и они оказались в ловушке. Я побежала назад с несколькими мужчинами. Мы видели, как пантера закончила свое первое блюдо и собиралась приступить к десерту. Канатоходец заскочил в пустую клетку и захлопнул крышку, совсем как в комедии любовник спрятался в коробке для грязного белья. Вот так он спасся.

– О, Юпитер!

– Тебе не следует проклинать пантеру, – сказала добросердечная Талия, – она была голодная, и мы считали, что кто-то ее разозлил!

– Хорошо. Очень важный вопрос, – сказал я с большей сдержанностью, чем мне хотелось. – Кто ее разозлил, и кто ее выпустил?

Талия вздохнула. Когда вздыхает девушка подобных размеров, явственно ощущаются порывы ветра. Змея подняла голову и укоризненно посмотрела на меня. Талия сунула голову змеи себе за пазуху; в наказание (а может быть для змеи это и удовольствие).

– У нас был кладовщик. – сказала Талия. – Мне никогда не нравились кладовщики.

XX

Я наклонился вперед, опираясь руками на колени. Даже "ожерелье" было забыто.

– У меня есть шанс найти этого кладовщика?

– Ты думаешь, племянник Фронтона не пробовал? Почему ты считаешь, что мы ничего не сказали законникам? Почему племянник Фронтона прекратил разбирательство?

– Ты мне об этом и рассказываешь.

– Кладовщик мертв. Несчастный случай.

– Какой?

– Он шел мимо заброшенного здания. И на него рухнула стена.

– Ты уверена, что это был несчастный случай?

– Племянник Фронтона был убежден в этом. Было много шума по поводу обрушения дома, но так как никто из родни нашего кладовщика не выступил с иском, никто не мог привлечь к ответственности арендатора. Племянник Фронтона чуть не рехнулся, потому как это разрушило все его судебное дело против вдовы, если только кто-то еще совершенно посторонний не был причиной смерти Фронтона. Стражники опознали тело кладовщика, ты послушай, по ключу в его кошельке. На ключе было имя Фронтона, это был пропавший ключ от клетки с пантерой.

– А из-за чего он был зол на Фронтона?

– Никто не знает. Он был у нас всего несколько недель, и никак не проследить, с кем он мог быть связан. У нас работает много временных сотрудников.

– Как его звали?

– Гай.

– Это очень поможет!

Более половины мужчин откликается на имя Гай. А из оставшихся каждый второй или Марк или Люций; и это делает жизнь информатора очень трудной.

– Ты можешь дать что-то получше?

– У него, возможно, было второе имя. Я сломала себе голову, но никак не могу его вспомнить. Фронтон был единственным, кто мог бы ответить на этот вопрос.

Я задал акробатке еще несколько вопросов, но ей нечего было добавить к тому, что она уже рассказала. Она пообещала попробовать вспомнить еще какие-нибудь подробности о кладовщике. Я покинул зверинец, чувствуя себя ошеломленным.

Мое утреннее расследование дало немного конкретного материала, но описания, как встретили свою смерть Эприй и Фронтон, были настолько яркими, что когда я добрался до холма Целий и занял свое обычное место, я был необычайно подавлен.

Счетная улица походила на печку; от летнего зноя все на ней просто жарились. Тротуары высыхали почти сразу, как только ведра воды выплескивали на них, клетка певчего зяблика в мастерской слесаря была обмотана тканью, чтоб укрыть от солнца его маленькую пернатую головку. Когда я пришел, я махнул рукой владельцу забегаловки; к тому времени он уже знал, что я обычно заказываю. Так как я заметил, что кто-то уже стоит у прилавка, то я остался снаружи и занял единственный столик под тентом.

Я ждал, пока хозяин подогреет мое вино. Было приятное утро (если ты сидишь за столиком в тенечке), и я знал, что Северина вряд ли объявится еще пару часов. Счастливый от перспективы того, что мне хорошо заплатят за такую легкую работу, я закинул руки за голову и с удовольствием потянулся.

Позади меня кто-то вышел из харчевни. Я думал, что это слуга, но быстро понял свою ошибку. Когда я опустил руки, их притянули к моим бокам при помощи петли из толстой пеньковой веревки. Веревка туго затянулась. Мой тревожный вскрик был заглушен большим мешком, который быстро накинули мне на голову.

Я бросился вперед, рыча. Я почувствовал, что стул позади меня упал, но я не мог определить, в каком я положении сам. Ослепленный, задыхающийся от дурманящей вони внутри мешка, и совершенно изумленный. Моим инстинктивным попыткам освободиться кто-то препятствовал; напавшие грубо швырнули меня лицом вниз на стол. Я вовремя успел повернуть голову, и спас свой нос от расплющивания, но получил жестокий удар, и в моем ухе зазвенело. Я пнул назад наугад и попал во что-то мягкое, повторил, но попал только в воздух. Все еще распластанный на столе я изогнулся вбок. Руки схватили меня; я с силой рванулся в другую сторону, и свалился за край стола.

Все происходило так стремительно, что я не успевал определить, где верх, где низ. В тоже время другие люди имели собственные идеи, куда мне следует двигаться; я лежал на спине, и меня тащили ногами вперед, и очень быстро. Самое лучшее, что я мог сделать, ждать, вдруг кто-то из прохожих вмешается. Я был совершенно беспомощен. Каждый из злодеев вцепился в одну из моих ног – я сильно рисковал, если они не договорятся оба обогнуть с одной стороны какой-нибудь встречный столб. Большая часть меня уже вся болела. Ругать моих похитителей из такого положения – мне стало бы еще больнее. Мне приходилось следовать туда, куда меня волокли.

Канавы у края дороги не представляли большой проблемы; ожидая следующую я выгнул спину. Мешок до некоторой степени защищал меня, но основание моей шеи было все исцарапано, и я чувствовал себя, как цыпленок, с чьих костей сдирают мясо. Я хрюкнул. Тряска по туфовым блокам никак не шла на пользу моей голове.

Я знал, что мы свернули, так как угол стены содрал с меня кожу даже через мешок. Мы попали в более прохладное место; это уже была не улица.

Я проехался спинным хребтом по твердому порогу, отметился о него черепом. Еще повороты, еще удары. Наконец мои ноги бросили, и я свалился на землю. Я лежал неподвижно и наслаждался покоем, пока мог.

Пахло ланолином[88], решил я. В мешке, куда меня засунули, раньше была непряденная овечья шерсть; неожиданная подсказка.

Я прислушался. В закрытом помещении я был не один. Послышалось какое-то движение; сперва что-то неопределенное, потом стук, словно большими камнями бьются друг о друга.

– Правильно, – проговорила какая-то женщина. Раздосадована, но не слишком взволнована.

– Вытаскивайте его. Дайте на него посмотреть.

Я сердито отбрыкивался.

– Осторожней! Вы так порвете хорошую вещь…

Я узнал крепкого раба, с большими руками, который вытряхнул меня из мешка. Затем я понял, что за стук я слышал: большие глиняные грузила, что качались друг рядом с другом, пока кто-то протягивал нить основы. Она только что опустила ремизку на следующий колышек и подбила ткань. Я никогда не видел ее без покрывала, но узнал ее.

Вот пример моего профессионализма: я был среди бела дня похищен Севериной Зотикой.

XXI

Рыжие волосы оказались волнистыми и рыжеватого оттенка. Они были достаточно красными, чтоб их обсуждали, хотя и не слишком яркими. Они бы не смутили нервного быка, и меня они тоже не испугали. В комплекте к ним шли бледная кожа, белесые ресницы и водянистые глаза. Волосы были зачесаны назад, чтоб подчеркнуть линию бровей; это должно было бы придать ее лицу несколько детское выражение, но выражение ее лица позволяло предположить, что Северина Зотика слишком быстро рассталась со своим детством, чтоб это принесло ей пользу. Она выглядела как ровесница Елены, хотя я знал, что она должна была быть моложе на несколько лет. У нее были глаза старой ведьмы.

– Ты мог захворать, – сказала она угрюмо, – сидя весь день в тени.

Я проверил, нет ли переломов рук и ног.

– В следующий раз, просто пришли мне приглашение посетить твой дом.

– А ты согласился бы?

– Всегда рад познакомиться с девушкой, которая добилась успеха своими силами.

Профессиональная невеста носила верхнюю серебристо-зеленую тунику с рукавами, которая сочетала в себе простоту и хороший вкус. Она обладала хорошим чувством цвета: полотно на ткацком станке было приятного сочетания янтарного, серовато-желтого и красно-коричневого оттенков. Стены в комнате были матовые шафранового колера, подушки на диванах и портьеры были более яркие, а передо мной покрывал пол огромный ковер с темно-коричневым орнаментом по черному фону. Я чувствовал боль в столь многих местах, что глядя на него думал, это неплохое место, чтоб улечься.

Я ощупал затылок и нашел на волосах кровь. Под туникой закровоточила рана, полученная в последнем расследовании.

– Твои громилы избили меня. Если этот разговор собирается затянуться, один из них мог бы притащить мне стул?

– Принеси его себе сам!

Она жестом остановила рабов. Я сложил руки на груди и покрепче встал на ноги.

– Крутой, а? – издевалась она.

Она продолжила ткать. Сидела она ко мне боком, делая вид, что не обращает на меня внимания, хотя это было не так. Ритмичные движения челнока действовали мне на нервы.

– Сударыня, ты не могла бы не делать это, пока мы разговариваем?

– Ты можешь говорить.

Ее рот сердито сжался, хотя голос оставался спокойным.

– Тебе следует многое объяснить. Ты всю неделю следишь за моим домом и за мной. Один из моих арендаторов рассказал мне, что ты был в Субуре и задавал грубые вопросы о моей личной жизни…

– Ты должна была привыкнуть к этому! – прервал я ее. – Во всяком случае, я не повсюду следую за тобой; пантомиму я пропустил, я уже видел ее. Оркестр был уныл, сюжет глуп, а сам мим был старым лысым пузаном с вытаращенными глазами, настолько страдающим подагрой, что его и стукнуть то было стыдно!

– А мне понравилось.

– Любишь грубые фарсы, а?

– Предпочитаю иметь собственное мнение. У тебя есть имя?

– Дидий Фалько.

– Информатор?

– Правильно.

– И ты еще смеешь презирать меня!

Я не был одним из тех подлых червей, которые подслушивают разговоры сенаторов, чтоб донести о их неосмотрительных словах Анакриту во дворец, или их собственным неудовлетворенным супругам, но я позволил себе не отреагировать на оскорбление.

– Итак, Фалько, кто нанял тебя шпионить за мной?

– Семейство твоего жениха. Не вини их.

– Я и не делаю это, – решительно ответила Северина, – со временем мы с ними придем к должному взаимопониманию. У них есть свои сокровенные интересы. У меня тоже, как это и бывает.

– Влюблена? – едко спросил я.

– Как ты думаешь?

– Ни разу! А он?

– Сомневаюсь.

– Честный ответ!

– Нов и я практичные люди. Романтическая любовь редко бывает долгой.

Я задавался вопросом, был ли Гортензий Нов в большей степени влюблен чем она. Человек, проживший холостым столько лет, обычно любит убеждать себя, что его причина отказа от свободы совершенно особая. Девушка говорила со мной с холодной рассудительностью, которую она вряд ли демонстрировала в его компании. Бедный старый Нов мог вводить себя в заблуждение, что его возлюбленная такая скромница.

Северина потянулась к корзине за новым мотком шерсти наблюдая за мной. Тем временем я все еще пытался отгадать, почему она сегодня взяла инициативу в свои руки. Это могло быть простое нетерпение, от того что я все время следовал за ней. Но я чувствовал, что ей действительно нравится играть с огнем.

Она села и положила свой узкий подбородок на сложенные домиком пальцы.

– Ты бы лучше предал гласности тревоги этого семейства, – предложила она. – А мне скрывать нечего.

– Тревогой моих клиентов является то, что обеспокоило бы любого, юная леди, твое запятнанное прошлое, твои настоящие мотивы и твои будущие планы.

– Я уверена, ты это знаешь, – перебила меня Северина, все еще сдерживаясь, но с блеском в глазах, который я только приветствовал, – что мое прошлое было тщательно изучено.

– Старым напыщенным претором, у которого не хватает ума, обратить внимания на своего чрезвычайно толкового секретаря.

Взгляд, которым она наградила меня мог означать как появившееся уважение, так и возросшую неприязнь.

– Я считаю, что секретарь проявил к тебе свое расположение, и не обязательно тайно, – добавил я, вспомнив Лузия, как прямолинейного типа, способного откровенно высказать свое мнение. - Что ты думаешь по этому поводу?

Северина выглядела удивленной этим вопросом, но сумела заставить ответ звучать несколько манерно:

– Понятия не имею!

– Ложь, Зотика! Ну, я здесь новичок, до сих пор придерживающийся нейтралитета. Предположим, ты шепнешь в мое благосклонное к тебе ушко, что произошло на самом деле. Начнем с твоего первого маневра. Тебя таскали туда-сюда начиная с рынка рабов на Делосе в детстве, и до самого Рима. Ты вышла замуж за своего хозяина. Как ты это сделала?

– Никакого обмана, уверяю тебя. Моск купил меня, потому что я выглядела смышленой; ему нужен был кто-то кого можно было обучить присматривать за складом…

– Способность к счету должно быть помогает тебе в качестве наследницы!

Я заметил, как она вздохнула, но мне не удалось добиться от нее вспышки, на которую я надеялся. Как и подобает рыжим, она была зажата и скрытна – словно тот, кто размышляет на руинах империй. Я мог представить себе, что она плетет заговор, чтоб отомстить за воображаемую обиду, спустя много лет после происшествия.

– Север Моск никогда не домогался меня, но когда мне исполнилось шестнадцать, он предложил мне выйти за его замуж. Возможно, потому что он никогда не злоупотреблял мной – в отличии от других – я согласилась. А почему бы и нет? Его магазин был лучшим местом, где я когда либо жила, я чувствовала там себя как дома. Я получила свободу. Но ведь большинство браков по сути, лишь коммерческие сделки; никто не может осмеивать меня за то, что я воспользовалась своим шансом.

У нее была любопытная особенность уметь предугадывать реплики собеседника. Видимо, наедине она часто говорила сама с собой вслух.

– Что он получил?

– Мою молодость. Мое общество.

– Твою невинность? – подкольнул я.

Это заставило ее яростно вспыхнуть.

– Верную женщину и тихий дом, где он мог принять своих друзей! Сколько мужчин могут похвастаться этим? У тебя это есть, или есть лишь какая-нибудь дешевка, что орет на тебя?

Я не отвечал.

Северина продолжила тихим сердитым голосом:

– Он был уже пожилой. Его сила угасала. Я была хорошей женой, пока могла, но мы оба знали, что это, вероятно, не долго продлится.

– Присматривала за ним, не так ли?

Она посмотрела на меня прямо, отбивая мои шпильки.

– Ни у одного из моих мужей, Дидий Фалько, не было повода для сожаления.

– Настоящая профессионалка!

Она криво усмехнулась. Я пристально разглядывал ее. Эта бледная кожа, хрупкое тело и независимый характер; было невозможно представить, какой она была в постели. Но мужчины, ищущие уюта, могли бы легко убедить себя в ее покорности.

– Ты отправила Моска в Амфитеатр в тот день?

– Я знала, что он ушел туда.

– Ты понимала, насколько там было жарко? Ты когда-нибудь подозревала, что у него больное сердце? Пыталась остановить его?

– Я не назойлива.

– Итак, Моск закипел; ты просто вытерла пену с кухонной плиты и достала чистый горшок! Где ты откопала Эприя, аптекаря?

– Он сам нашел меня.

Она слишком долго держалась спокойного тона; невиновный уже давно бы орал на меня.

– Когда Моска хватил удар в театре, кто-то побежал в его лавку за лекарством, в надежде оживить пострадавшего, но без пользы. Моск уже отправился к богам. Жизнь бывает жестокой; когда я оплакивала своего мужа, Эприй пришел требовать плату за микстуру.

– Ты быстро уговорила своего кредитора!

Северина позволила себе, в знак признательности, слегка улыбнуться, и я знал, что она заметила мою ответную усмешку.

– Тогда вот что – он задохнулся?

Она кивнула. Ее хлопотливые ручки продолжали работать за ткацким станком, в то время как я потерял всякое желание испытывать к ней сочувствие; я представил те же самые руки, удерживающие аптекаря во время смертельных судорог.

– Ты была дома?

– В другой комнате.

Я наблюдал, как она мысленно готовится к новой линии допроса. Она слишком много раз повторяла эту историю, чтоб я мог ее обеспокоить.

– Он был без сознания, когда меня позвали. Я сделала все, что могла, чтоб заставить его снова дышать; большинство бы людей ударилось в панику. Пастилка застряла очень глубоко. Врач выяснил это уже после случившегося, но в тот момент, обезумевшая от испуга, я признаю, потерпела неудачу. Я винила себя – но тебе придется признать, что это был всего лишь несчастный случай.

– Он кашлял? – насмешливо спросил я.

– Да.

– Давно?

– Мы жили на Эсквилине.

Хорошо известен как нездоровый район; она придала своему способу убийства достоверность.

– Кто дал ему ментоловую пастилку?

– Я думаю, он сам назначил их себе! Он всегда держал шкатулку из мыльного камня с ними. Я никогда не видела, чтоб он их брал оттуда, но он сам мне сказал, что они для лечения его кашля.

– Ты по своей инициативе стала участвовать в его деле? Умный и услужливый партнер. Я побьюсь об заклад, первое, что ты сделала войдя в его дом в наряде невесты, это предложила составить каталог его рецептов, с указанием содержания ядов в каждом… Что случилось с Гриттием Фронтоном?

В этот раз она дрогнула:

– Ты должен это знать! Его сожрало животное. И прежде, чем ты спросишь, я отвечу – я не касалась его дел. Я никогда не бывала на арене,где это произошло, или где-либо поблизости, когда Фронтон погиб.

Я покачал головой:

– Я слышал, что сцена была очень кровавая!

Северина не сказал ничего. Ее лицо всегда было настолько белым, что было невозможно решить, взволновалась ли она сейчас. Но я знал, о чем я сейчас думал.

У нее в запасе было слишком много хорошо подготовленных ответов. Я попытался задать глупый вопрос:

– Кстати, ты знала эту пантеру?

Наши взгляды встретились. Это было интересное противостояние.

Я, должно быть, поколебал ее самоуверенность.

Северина посмотрела на меня оценивающе.

– Ты, должно быть, очень храбрая, – сказал я, – раз решились сделать это огненного цвета покрывало к еще одной свадьбе.

– Это хорошая ткань, я ткала ее сама!

Рыжая вернула себе самообладание. Эта самоирония делала ее голубые, холодные глаза привлекательными.

– У одинокой женщины, не имеющей опекуна, очень ограниченный круг общения.

– И верно, это ужасно, быть домохозяйкой, у которой никого не осталось, чтоб приветствовать его дома…

К этому времени, если бы я не слышал так много грязных подробностей о том, что случилось с ее мужьями, я вполне мог бы позволить ей одержать над собой верх. Я ожидал чего-то вроде приглашения на званый ужин у вампира. Мне была неприятна мысль, что эти тихие семейные привычки, лишь фасад, скрывающий расчетливую жестокость. Девушки, которые ткут и ходят по библиотекам должны быть безопасными.

– Ты должно быть в восторге, раз нашла астролога, предсказавшего, что твой следующий муж переживет тебя?

– Тюхе тебе это рассказала?

– Ты знала, что она сделает это. Ты же предупредила ее, что я иду по твоему следу? Она выглядела очень хорошо подготовленной к моему визиту.

– Мы, женщины-профессионалы держимся заодно. – ответила мне Северина сухим тоном, который напомнил мне и саму Тюхе.

– Ты закончил, Фалько? У меня есть еще чем сегодня заняться.

Я почувствовал разочарование, когда она прервала беседу. Затем я увидел, как она попыталась отыграть назад. Ошибкой была попытка избавиться от меня; мой допрос с пристрастием должно быть вызвал у нее смятение чувств. Несколько вяло она добавила:

– Если только у тебя есть еще какие-то вопросы?

Я слегка улыбнулся, давая понять, что ее защита выглядит уязвимой.

– Больше ничего.

Мои синяки сковывали тело. Все тяжелее становилось терпеть эту боль. Чтоб это прошло, потребуется несколько дней.

– Благодарю за потраченное на меня время. Если у меня появятся еще вопросы, я приду прямо сюда и просто задам их тебе.

– Как рассудительно!

Ее взгляд вернулся к моткам цветной шерсти в низенькой корзинке у ее ног.

– Признайся, – я решил подольститься, – служанка делает за тебя эту тяжелую работу, после того как гости уходят!

Северина подняла глаза:

– Не так, Фалько. – она позволила тени печали мелькнуть на ее, обычно сдержанном, лице. Трогательное зрелище. – Все на самом деле не так.

– Ах, замечательно. Мне понравилась твоя сказка. Я наслаждался хорошо сыгранной комедией.

Невозмутимая охотница за золотом приказала мне:

– Убирайся из моего дома, Фалько.

Она была жесткой, и, до определенной степени, честной; мне это нравилось.

– Я ухожу. И последний вопрос: шайка Гортензиев выглядит сплоченной маленькой кликой. Разве ты не чувствуешь себя неуместной?

– Я готова приложить усилия.

– Умная девочка!

– Это наименьшее, что я могу сделать для Нова.

Она была умна, но когда я уходил, ее глаза следовали за мной более пристально, чем следовало бы.

Я похромал в ближайшую открытую баню, прошел прямо в жаркое отделение и позволил своим синякам и ссадинам отмокать в горячей воде. Рана от меча, которую я нянчил, сидя в Латомийской тюрьме, частично открылась, когда меня бросали туда-сюда рабы охотницы за золотом. Я лежал в горячем бассейне, позволяя себе погрузиться в приятное забытье, и теребя незабинтованную рану; то, что не следует делать, но всегда делаешь.

В конце концов я вспомнил, что забыл предложить Северине отступные. Не беда. Я еще смогу сделать это предложение. Придется вернуться и поговорить о цене – в другой день. В другой день, когда я буду морально готов и мои конечности снова будут свободно двигаться.

Она была, определенно, проблемой. И мысль, что я мог бы бросить ей вызов, не беспокоила меня совершенно.

XXII

С меня было достаточно волнений на сегодня. Я не мог найти в себе сил, чтоб вскарабкаться на Пинций и сделать доклад своим клиентам, даже если бы я хотел получить еще ссадин из-за бабьей дури. Я решил также не раздражать Елену, щеголяя у Капенских ворот синяками, полученными от другой женщины. Так что оставалась лишь одна приятная перспектива: идти домой и завалиться на свою новую кровать.

Только я осторожно преодолел три лестничных пролета до своей квартиры, счастливый как никогда, что это не те шесть головокружительных лестниц в Фонтанном дворике, как я столкнулся с Коссом.

– Фалько! Ты выглядишь потрепанным…

– Девушка с избытком энергии. Что принесло тебя сюда, собираешь просроченную арендную плату?

– О нет, наши клиенты всегда платят вовремя.

Я постарался, чтоб мое лицо не выдало, какой шок его может ждать в будущем.

– Вдова с пятого этажа подала жалобу. Какой-то идиот нарушает ночной покой – хрипло поет песни и грохочет чем-то заполночь. Знаешь что-нибудь об этом?

– Ничего не слышал, – я понизил голос, – иногда эти живущие одиноко старые склочницы воображают всякое.

Естественно, Косс был готов скорее поверить в сумасшествие вдовы, чем в то, что некий другого квартиросъемщик, от которого вполне можно получить по морде за критику, имеет склонность к антиобщественному поведению.

– Я слышал, как вдова стучит в стену, – проворчал я, – я мог бы сказать об этом, но я очень терпимый человек.

– …Между прочим, – сказал я, плавно меняя тему разговора, – разве аренда в таком месте не предполагает наличия в доме привратника, чтоб носить воду и подметать лестницы?

Я ожидал, что он начнет препираться.

– Конечно, – согласился агент, – часть квартир не заселена, как ты знаешь. Но нанять привратника стоит в моем списке следующим пунктом…

Он был столь услужлив, что я даже дал ему чаевые, за его хлопоты, когда он уходил.

Входная дверь в мою квартиру была открыта, не было причины врываться с возмущенными воплями; знакомые звуки объяснили мне причину. Мико, мой ненадежный шурин, должно быть поделился моим новым адресом.

Я прислонился к дверному косяку. Несколько крупинок песка осыпало мои ноги, а один камушек попал в башмак.

– Доброе утро, мадам. Не здесь ли живет знаменитый Марк Дидий Фалько?

– Судя по грязи, здесь!

Она хлестнула по моим пальцам ног прутьями метлы, заставив меня подпрыгнуть.

– Привет, ма. Значит, ты меня нашла?

– Я полагаю, ты хочешь рассказать, где ты был?

– Что ты думаешь о моей квартире?

– Ни один из нашей семьи не жил в этом округе.

– Время и нам двигаться вверх!

Моя мать фыркнула.

Я попытался идти, будто слегка растянул мышцу во время приятной утренней тренировки на гимнастической арене. Это не удалось. Мать облокотилась на метлу:

– Что с тобой случилось на этот раз.

Шутка о некоей энергичной подруге показалась мне неуместной.

– Кое-какие люди с дурными манерами застали меня врасплох. Но это больше не повторится.

– Ой ли? – это был не первый случай, когда она заставала меня избитого прежде, чем мне удавалось где-нибудь скрыться и отлежаться. – В тюрьме ты был хотя бы целым.

– И терзаем большой крысой, ма! Мне повезло, что меня вытащили оттуда…

Она сильно стукнула меня метлой, чтоб показать, мол видит меня насквозь, как и все мои попытки солгать.

Раз я оказался дома, моя мать ушла. Наличие меня, ухмыляющегося сидя на табурете мешало ей вести поиски доказательств моей безнравственной жизни; она предпочла расстраивать себя в одиночестве, так она сможет поднять больший шум при оказии. Прежде чем покинуть квартиру, она сделала мне горячего вина со специями, что она принесла для моей кладовки на случай, если меня посетит кто-нибудь заслуживающий уважения. Утешенный, я лег спать.

Проснулся я после полудня, совершенно закоченевший, так как не удосужился приобрести какое-либо покрывало на кровать Юнии. После трех дней я так же нуждался в чистой одежде, и различных недостающих сокровищах, коими я обычно окружаю себя в месте, что зову домом. И так как сегодня я еще не чувствовал себя достаточно бодро, я решил совершить экспедицию в Фонтанный дворик.

Магазины были все еще закрыты ставнями, когда я прыгал по Авентину. На моей старой улочке все выглядело тихим. Бандиты моего домовладельца, Родан и Асиак, удостоили окрестности днем мира. Не было никаких признаков прихвостней Главаря Шпионов. В прачечной тоже все наслаждались сиестой. Я рассудил, что проход безопасен.

Я вскарабкался по лестнице и проскользнул в свою старую квартиру. Там я прихватил свои любимые туники, еще пригодную шляпу, праздничную тогу, подушку, пару более-менее целых (несмотря на пять лет использования) кухонных горшков, восковую табличку, на которой я временам царапал сентиментальные стихи, запасные башмаки и самое ценное имущество: десять бронзовых ложек — подарок Елены. Я запаковал все это в одеяло, которое принес домой из армии, и отправился обратно вниз по лестнице, закинув на спину свой сверток, как какой-нибудь взломщик, уносящий свою добычу.

Взломщику бы это сошло с рук. Настоящие воры могут забрать в доме десять возов старинного мрамора, кучу бронзовых статуй, все выдержанное фалернское вино[89] и красивую дочь-подростка, и никто из соседей ничего не заметит. Я же ни в чем противозаконном не был замешан, и надо же было встретить какую-то грубую торговку колбасами, я прежде ее и не видел, которая заметила меня и подумала самое худшее. Даже в таком случае, большинство воров спокойно продолжили бы свой путь, пока свидетели хлопали глазами им вслед. Я встретил единственного на этом конце Авентина горожанина, который решил вмешаться. Только она увидела меня, спокойно удаляющегося прочь, как тут же подхватила свои огромные шерстяные юбки, издала вопль, что был слышен на другой стороне Тибра, и помчалась за мной.

Паника и досада смазали мои застывшие конечности. Я только припустил вверх по проулку… как два шпиона Анакрита выскочили от цирюльника, где им соскабливали полудюймовую щетину с подбородков. Я завопил, когда мой левый башмак оказался зажат под одной из гигантских ступней.

Я замахнулся своим свертком на второго шпиона. Внутри лежала моя любимая железная сковородка, и она заехала мужлану поперек горла: он отлетел назад с душераздирающим хрипом. Обладатель огромных лап был слишком близко, чтоб достаточно сильно его ударить, но его идея, как одолеть меня, заключалась лишь в том, чтоб созывать криком прохожих на помощь. Большинство из них знало меня, и когда они прекратили ржать над моим беспомощным положением, они стали издеваться над ним. Кроме того они были поражены видом продавщицы колбас – трех футов ростом – которая яростна нападала на нас со своим подносом полным салями. Мне удалось извернуться так, что этот, обутый в лодки, тип получил самые тяжелые удары, включая жестокий удар копченым гигантским фаллосом, который, должно быть, отбил у него вкус к перченой свинине на всю оставшуюся жизнь.

Но его гигантские ласты все еще топтались по моим ногам. Мне мешало то, что я был вынужден крепко держать свой сверток, так как я знал, что если я позволю какому-нибудь бездельнику из Тринадцатого района[90] завладеть им, как не успею я и глазом моргнуть, он примется распродавать мое имущество с аукциона на ближайшем углу. Так что мы с Лапкой тесно прижались друг к другу, как какие-то атлеты на состязаниях по варварской борьбе, пока я пытался освободиться.

Я заметил, что второй соглядатай приходит в себя. В это время из прачечной, чтоб выяснить причину шума и суматохи, выбежала Ления, таща большой железный таз на своем бедре. Она окинула меня презрительным взглядом, и накрыла своим котлом мужика, которому до этого досталось моей сковородкой: не его день с железяками. На его череп обрушилась тяжесть таза, и ноги снова подогнулись. В этот момент мне удалось немного освободить из ловушки ногу, и я сумел двинуть Лапку коленом в ту часть тела, которая была гораздо менее развита, чем его ноги. Его подружка прокляла бы меня. Пальцы его ноги скорчились в агонии, я был свободен. Ления обрабатывала колбасницу, используя выражения, не годящиеся для храма. Я напоследок стукнул Лапку своей ношей, и не стал извиняться.

Я снова был дома.

После побоища на Авентине, здесь казалось смехотворно тихо. Я оживил обстановку, насвистывая грубую галльскую песенку, пока чокнутая вдова этажом выше не начала снова стучать. Она совершенно не имела понятия, как следует отбивать такт, как что я завершил свое выступление.

Измученный, я спрятал ложки Елены в тюфяке, а потом завернулся в изъеденное молью одеяло и рухнул на кровать.

Прохрапеть всю вторую половину дня – приятное времяпрепровождение, которое частные информаторы проделывают с искусной непринужденностью.

XXIII

На следующий день я проснулся освеженный, хотя все равно боль чувствовалась. Я решил пойти к Северине Зотике и поделиться с ней образцами своей мудрости, пока подходящие случаю высказывания так и вертятся на языке.

Перед уходом я позавтракал. Моя ма верит, что домашняя еда способна уберечь нравственность мальчика (особенно, когда ему приходится торчать дома, помешивая в кастрюльке). Я сообразил маленькую жаровню, способную подогреть оказавшуюся под рукой миску, а сооружение плиты оставил на потом. В августе не было достаточно желания таскать домой украденные на стройке кирпичи, только чтоб заполнить свою изящную квартиру, чадом, жаром и вонью от жареных сардин. С другой стороны, было бы проще покончить с этим разом, чем держать оборону от моей ма, по этому вопросу… Ма никогда не желала понять, что у частного информатора могут быть более важные дела, чем заниматься домашним хозяйством.

Я выпил медовый напиток домашнего приготовления, размышляя о том, что наличие суровых матерей может объяснить, почему большинство информаторов – скрытные одиночки, выглядящие так, будто они сбежали из дома.

Когда я прогуливался по Счетной улице, другие прохожие уже позабыли про завтрак и размышляли о возможности пообедать. Я благородной отрыжкой вспомнил свою собственную недавнюю трапезу, и после этого решил присоединиться к общей тенденции и стал подумывать, а не пора ли мне подкрепиться (тем более, что все затраты на еду здесь я мог отнести на "накладные расходы" в счете Гортензиям).

Появление искательницы золота отвлекло меня от мыслей о харчевне. Свитки у нее под мышкой говорили о том, что усердный школяр снова посетила библиотеку. В сырную лавку, что была перед ее квартирой, завезли товар, и перегородившая улицу ручная тележка с ведрами козьего молока и кругами сыра, завернутыми в ткань заставила ее выйти из портшеза. Когда я подошел, она саркастически отчитывала служащих лавки. Они допустили ошибку, начав оправдываться, мол они всего лишь делают свою работу; это позволило Северине Зотике в красках описать, как надо работать, если бы они имели хоть малейшее понятие о правилах пожарной безопасности, о распоряжениях местных властей насчет движения по улицам, о необходимости соблюдать тишину и порядок и не мешать окрестным жителям и прохожим.

Для Рима это была обычная сценка. Я отступил назад, пока она наслаждалась собственным красноречием. Перевозчики с ручной тележкой, разумеется, слышали все это и прежде, так что они отодвинули испачканное сливками ведро, чтоб она,если подберет свои юбки, смогла протиснуться мимо.

– Снова ты, – бросила она мне через плечо тоном, который многие из моих родственников склонны использовать, общаясь со мной. Я почувствовал, что она снова получает удовольствие играя с огнем.

– Да. Прошу прощения… – кое-что отвлекло меня.

Пока я поджидал в засаде Северину, какой-то мужлан на осле подъехал поговорить с торговцем фруктами из садов Кампаньи, с которым я совсем недавно беседовал. Старик вышел из-за прилавка и, казалось, о чем то умолял. Затем, когда грубиян, казалось, уже уезжал, он резко прижал своего осла к прилавку. Склонность к разрушению была в крови у скотины: он качнул крупом, так, словно его обучали развлекать зрителей на арене, между поединками гладиаторов. Все аккуратно выложенные ряды раннего винограда, абрикосов и ягод просыпались на дорогу. Наездник схватил один нетронутый нектарин, надкусил его, и с презрительным смехом бросил в сточную канаву.

Я уже бежал по дороге. Грубиян приготовился направить зад своего скакуна еще разок на прилавок, когда я вырвал у него уздечку и уперся ногами в землю:

– Осторожней, приятель!

Это был потрепанный наглый тип в вязаной коричневой шапочке, в ширину он был больше чем в высоту. Его руки были столь же толстые, как окорока из Бетики, а плечи застряли бы в триумфальной арке. Несмотря на свои мышцы, он выглядел нездоровым; его глаза были опухшие, а на пальцах были гнойные язвы. Даже в городе, полном прыщавых шей, он был чудом, покрытым фурункулами.

Пока осел пытался зубами ухватиться за уздечку в моих руках, мордоворот наклонился вперед и посмотрел на меня между острыми ушами.

– Ты меня еще узнаешь, – спокойно сказал я, – и я тебя узнаю! Меня зовут Фалько. Любой на Авентине скажет тебе, что я не могу просто стоять и смотреть, как какой-то хулиган портит имущество пожилого человека.

Его слезящиеся глазки метнулись к продавцу фруктов, который испуганно стоял посреди своих уничтоженных груш.

– Несчастный случай, бывает… – пробормотал старик, не глядя на меня. Вмешательство было, вероятно, нежелательным, но такое неприкрытое запугивание приводит меня в ярость.

– Несчастный случай можно было предотвратить! – прорычал я, обращаясь к громиле. Я потянул уздечку, чтоб оттащить осла подальше от прилавка. Он выглядел таким же жалким, как дикий жеребенок, только что пойманный в лесах Фракии[91], но если он меня попробует укусить, я был настолько сердит, что тут же сам вопьюсь в него зубами.

– Забери своего четвероногого вредителя на какой-нибудь другой утренний рынок, и не возвращайся сюда больше!

Затем я дал ослу такого пинка, что тот заревел и потрусил легким галопом прочь. Наездник оглянулся в конце улицы, я позволил ему видеть себя, все еще стоящим посреди дороги и наблюдающим за ним.

Небольшая толпа стояла молча. Большинство из них тотчас вспомнило о неотложных делах и поспешно рассеялось. Один ли двое помогли мне собрать фрукты старика. Во всяком случае они сгребли продукты и запихали останки их в ведро позади прилавка, придав уцелевшему вид, что будто ничего не произошло.

Как только прилавок стал выглядеть более опрятно, старик, казалось, расслабился.

– Ты знаешь этого дурня? – спросил я. – Что ему от тебя было нужно?

– Посыльный арендодателей…

Я мог догадаться.

– …Они хотят увеличить арендную плату за все помещения в первом ряду. Некоторые из нас, сезонных торговцев, не могут позволить себе платить больше. Я заплатил по старой ставке в июле, и попросил время… Это был ответом мне.

– Я могу чем-то помочь?

Он покачал головой в испуге. Мы оба знали, что я создал ему больше неприятностей, защитив его сегодня от громилы.

Северина все еще стояла на улице у своего дома. Она ничего не сказала, но выражение ее лица было странным.

– Извини, что убежал, – когда мы вернулись к входу в ее квартиру, я все еще кипел от негодования. – У тебя тот же хозяин дома, что и у лавок?

Она покачала головой.

– Кто владеет ими?

– Паевое общество. Недавно было много неприятностей.

– Действовали силой?

– Думаю, да…

Я не оказал продавцу фруктов никакой услуги. Это засело у меня в мозгу. По крайней мере, пока я шатался по этому району с целью слежки за Севериной, я мог бы присмотреть и за ним.

XXIV

После утренней поездки Северину ждали подкрепляющие силу напитки; я был приглашен присоединиться к ней. Пока нас обслуживали, она сидела нахмурившись; как и я она была озабочена нападением на торговца фруктами.

– Фалько, ты знал о проблемах торговца с арендодателем?

– Когда я увидел его запуганного, это было первое, что я начал подозревать.

Сегодня она надела синее, с глубоким стеклянно-серым отливом. Пояс был более тусклого оттенка, к которому она приплела оранжевую тесьму по краям. Синий придал неожиданную яркость ее глазам. Даже ее жесткие рыжие волосы, казалось, стали более роскошного оттенка.

– Итак, твоя лучшая часть натуры одержала верх.

Казалось, она была восхищена мной за то немногое, что я сделал. Я помешал ложкой свой напиток.

– И давно ты ненавидишь домовладельцев, Фалько?

– С тех пор, как первый начал напоминать мне о моей задолженности.

Северина смотрела на меня поверх своего кубка, недорогого, из красной глины, но удобного в руке.

– Сдача участков в аренду, это как заразная болезнь. Мой двоюродный дед имел на этот счет мнение…

Я запнулся. Она умела слушать: так что раз уж я начал, следовало продолжать.

– Мой двоюродный дед владел садом и торговал фруктами, он разрешил своему соседу держать у него в саду в сарайчике свинью. Двадцать лет они жили в мире и согласии, пока у соседа не завелись кое-какие деньги, и тот не предложил деду ежегодную плату. Мой дед сперва принял эти деньги, а потом задумался, должен ли его старый друг заплатить ему и за замену крыши в сарайчике! Это привело его в такой ужас, что он вернул тому деньги. Мой двоюродный дед Скаро рассказал мне эту историю, когда мне было около семи. Он рассказал, как будто это была просто история, но он предупреждал меня…

– Не становиться арендодателем? – Северина бросила на меня короткий взгляд. Я был одет в свою обычную залатанную тунику, повседневный пояс и не причесан. – Нет большей опасности, чем эта, верно?

– Охотники за приданым не обладают монополией на амбиции!

Она восприняла это с хорошим самообладанием.

– Мне лучше признаться. Причина, по которой владелец помещений под лавки не является моим домовладельцем…

Я догадался, – Эта квартира у тебя в собственности?

– Так получилось, я контролирую все сдаваемые в наем квартиры в этом квартале, но не магазины, я в них никакой доли не имею.

Она говорила смущаясь, так как это признание подводило нас к вопросу о ее быстро приобретенных наследствах. Я знал от резчика гемм в Субуре, что по крайней мере некоторые из арендаторов Северины были ею довольны. Но меня больше интересовало, как она сначала приобрела свою добычу, нежели как она ее после вложила.

Я встал. Мы были в комнате, окрашенной в яркий желто-охристый цвет, в комнате были складывающиеся двери. Я раздвинул их шире, надеясь увидеть зелень, но нашел только замощенный двор без единого деревца.

– А сад у тебя здесь есть?

Северина покачала головой. Я изобразил разочарование, отвернувшись от тоскливого затененного дворика.

– Конечно, ты продвигаешься слишком быстро. Сажать растения удел тех, кто склонен оставаться на месте… Не бери в голову, с Новом ты приобретешь половину Пинция…

– Да, хватит места, чтоб развлекаться фигурной стрижкой кустов… А какое у тебя жилье?

– Всего четыре комнаты, одна под офис. Я недавно снял эту квартиру.

– Нравится?

– Не очень; соседи шумные, мне не хватает балкона. Но там просторно, мне это нравится.

– Ты женат?

– Нет.

– Подружки?

Она заметила, что я колеблюсь.

– Позволь угадать – только одна? У тебя с ней проблемы?

– Почему ты так думаешь?

– Ты похож на человека, что любит переоценивать свои силы.

Она надо мной издевалась, но с пятью сестрами я научился игнорировать чужое чрезмерное любопытство. Северина, которая была умнее моих сестер, сменила тему:

– Когда ты за кем-то следишь, у тебя есть помощник?

– Нет, я работаю один.

Услышав это, она рассмеялась; я чувствовал, что по какой-то причине она все еще дразнит меня. Причину я выяснил много позже.

– Ты выглядишь смущенным, Фалько. Тебе не нравится, когда обсуждают твою личную жизнь?

– Я тоже человек.

– О да! Под личиной крутого мужлана скрывается очаровательная личность.

Это была липкая нить паутины: неприкрытая умелая лесть. Я почувствовал, что у меня по спине побежали мурашки.

– Брось это, Зотика! Если ты намерена продолжать этот приятный диалог, то я попрошу меня извинить.

– Расслабься, Фалько!

Я продолжал сопротивляться.

– Я не нуждаюсь в лести. Я и так знаю, что у меня большие карие глаза, я остроумен…

– Тонко!

– И кроме того, я ненавижу рыжих.

Ее взгляд стал пронзительным.

– Что тебе сделали рыжие?

Я слегка улыбнулся. Некая рыжеволосая девица когда-то сбежала с моим отцом. Но я вряд ли мог обвинить в этом все племя огненноволосых; я знал своего отца, и я знал, что это была его вина. Мое мнение было исключительно делом вкуса: рыжие никогда не притягивали меня.

– Может быть мы поговорим о деле? – предложил я, не позволяя ей продолжить расспросы обо мне.

Северина наклонилась к столу, наполнила свой кубок, затем взяла мой и долила его до края. Так как я подозревал ее в убийстве трех мужей, один из которых был аптекарь, я не исключал возможности, что меня отравят, поэтому я был в растерянности. Зная историю Северины, любой разумный человек отказался бы принять угощение из этих изящных бледных рук. С другой стороны в этом уютном доме, убаюканный приятной беседой, когда тебе предлагают изысканные закуски, казалось было бы плохими манерами отказаться. Был ли и я обезоружен этим так же как все предыдущие жертвы?

– Так что я могу сделать для тебя, Фалько?

Я поставил свой кубок, и водрузил свой подбородок на сплетенные пальцы.

– Я отплачу за комплимент тем, что буду совершенно прям.

Мы разговаривали без резкостей, в открытую, хотя серьезность дела усиливала напряженность. Она смотрела мне прямо в глаза, их расчетливая холодность была смягчена удовольствием, которое она, очевидно, получала от торга.

– Мои клиенты, женщины из дома Гортензиев, попросили меня выяснить, какая сумма потребуется, чтоб ты прекратила отношения с Новом.

Северина так долго молчала, что я начал перебирать свои слова в голове, ища неточность в формулировке. Но, должно быть, именно этого она и ожидала.

– Да, это сказано прямо, Фалько. Ты, видимо, имеешь богатый опыт, в предложении женщинам денег.

– Мой старший брат был светским человеком. Он в свое время удостоверился, чтоб я освоил, как опускать пол-денария в лифчик шлюшки.

– Грубо!

– Разницы никакой.

Я исполнил обязанности того Фалько, которого она назвала крутым мужланом, Северина откинулась назад.

– Что ж, это лестно! Сколько готовы предложить мне эти ужасные Поллия и Атилия?

– Скажи им, сколько ты хочешь получить. Если твое требование будет чрезмерным, я посоветую им отказаться. С другой стороны, мы обсуждаем цену жизни…

– Хотелось бы знать, что это такое! – Северина пробормотала сердито, почти шепотом. Она выпрямилась еще сильнее.

– Фалько, я спросила о предложении из чистого любопытства. Я не собираюсь порывать отношения с Новом. Всякая попытка подкупа будет лишь оскорблением и пустой тратой времени. Я уверяю тебя, то, что меня интересует, это не его деньги!

Последняя часть была произнесена с таким пылом,что я посчитал себя обязанным зааплодировать. Северина Зотика тяжело дышала, но она подавила свое раздражение, потому как нас прервали. Послышалось царапанье. Занавеска дрогнула. На мгновение, я почувствовал себя озадаченным, затем под кромкой занавески показался злой клюв и зловещий глаз с желтым веком, а за ними последовала белая голова и двенадцать дюймов (или около того) серых перьев, оттенка от лунной тени до угольно-черного.

Я заметил, что настроение Северины изменилось.

– Я не думаю, что ты захочешь держать попугая, Фалько? – вздохнула она. По моему мнению, место птицам на деревьях. Экзотических птиц – с их отвратительными болезнями – лучше оставить на их экзотических деревьях. Я покачал головой.

– Все мужики ублюдки! – проверещал попугай.

XXV

Я был столь удивлен, что рассмеялся. Попугай передразнил мой смех, тон в тон. Я почувствовал, что краснею.

– Ублюдки! – повторил попугай одержимо.

– Он очень несправедлив! Кто научил его этим антиобщественным высказываниям?

– Это не он, это она.

– О, какой я глупец!

Птица, которая выглядела как мерзкий комок перьев кусающий насест, с подозрением посмотрела на меня. Она стряхнула с себя дверную занавеску, мелькнув ярко-красным хвостом, а затем вбежала в комнату, таща свой огузок с видом дурного павлина. Она остановилась, чуть дальше досягаемости моего башмака.

Северина окинула взглядом свою любимицу:

– Ее зовут Хлоя. Она была такой, когда я ее получила. Символ любви от Фронтона. Он ввозил диких зверей.

– Да, отлично! Любой, кто проходит мимо мужчин с такой скоростью, как ты, должен скопить гору недооцененных подарков!

Попугаиха распушила передо мной перья; отдельные пушинки полетели в меня. Я попытался удержать себя от чиха.

В это момент занавеска снова отодвинулась, на этот раз это был один из коренастых рабов Северины. Он кивнул ей. Она встала:

– Пришел Нов. Обычно он обедает здесь.

Я был готов незаметно исчезнуть, но она сказала мне, чтоб я остался:

– Я только схожу и поговорю с ним. После этого не хочешь ли присоединиться к нам?

Я был слишком удивлен, чтоб ответить. Северина улыбнулась:

– Я ему рассказал все по тебя, – промурлыкала она, наслаждаясь моей растерянностью. – Останься, Фалько. Мой жених очень хочет встретиться с тобой.

XXVI

Она вышла из комнаты.

Попугаиха издавала чавкающие звуки; я не сомневался, она надо мной насмехалась.

– Одно неуместное слово, – прорычал я угрожающе, – и я склею твой клюв сосновой смолой!

Попугаиха Хлоя театрально вздохнула:

– О, Церинт!

У меня не было времени расспросить птицу о том, кто этот Церинт, потому что Северина вернулась со своим будущим мужем.

Гортензий Нов был тучен и погружен в себя. Он носил тунику столь блестящую, что должен был менять ее раз пять за день, вместе с двумя полными горстями тяжелых перстней. Вся масса его лица была сосредоточена в низком, смуглом подбородке; его пухлые губы были задумчиво сжаты. Было ему около пятидесяти, не слишком стар для Северины в обществе, где наследницы были обручены еще в колыбели, а тучные сенаторы в середине карьеры женились на пятнадцатилетних дочках патрициев. Попугаиха, при виде него, насмешливо захихикала, тот проигнорировал ее.

– Гортензий Нов… Дидий Фалько.

Легкий поклон с его стороны, сдержанное приветствие с моей. Северина, которая теперь была в своей стихии, улыбнулась нам без обычной колкости, вся такая молочно-белая с мягкими манерами.

– Пройдемте в столовую…

Ее триклиний[92] был первой комнатой, которую я здесь видел с настенными росписями – легкие извивы усиков виноградных лоз и изящные урны с цветами на общепринятом гранатовом фоне. Когда Нов лег на кушетку, Северина сама сняла с него уличную обувь, хотя я заметил, что ее заботливое внимание этим и ограничилось; она позволила одному из своих рабов вымыть его огромные мозолистые ступни. Нов ополоснул руки и лицо, пока раб держал перед ним тазик. Тазик был серебряным и довольно большим; полотенце в руках раба с густым ворсом; сам раб выучен по высшему разряду. Все должно было создавать впечатление, что Северина Зотика с минимумом суеты и расходов могла вести приличный дом.

Даже еда была вещью, тонкость которой напрягала меня. Самый обычный вид римского обеда: хлеб, сыр, салат, разбавленное вино и фрукты. И тут были изящные штрихи роскоши: даже для трех человек был полный набор сыров из козьего, овечьего, коровьего и буйволиного молока; яйца были крошечные, перепелиные; изысканные булочки из белой муки. Даже скромная редька была нарезана самым необычным образом и украшала сказочную композицию, залитую желе – очевидно сделанную специально, чтоб быть выставленной перед нами (с преднамеренным щегольством). Затем, в конце обеда был целый сад фруктов.

Это была простая пища, простая пища в роскошном исполнении.

Нов и Зотика казалось чувствовали себя вместе совершенно непринужденно. У них был разговор накоротке об устройстве их свадьбы, пылкий спор, с целью избежать выбора неблагоприятной даты, которым занимают себя пары на протяжении нескольких недель (пока не выберут день рождения какой-нибудь подагрической тетушки – только чтоб найти старую ворчунью отправившейся в путешествие с красивым молодым массажистом, которому она и оставит все свое имущество).

Так как еды было много, все молчали. В любом случае Нов был энергичным предпринимателем, увлеченным только финансами, и полностью отдавшим себя работе. Его не интересовало, что он является одним из предметов моего расследования, это устраивало меня, хотя и ставило в неловкое положение, лишая мое присутствие тут основания. Честно говоря, Нов мне мало помог, все что я смог выяснить по отдельным репликам, это то, что он полностью доверяет Северине.

– Мой груз из Сидона[93] наконец прибыл.

– Это большое облегчение для тебя. Что его задержало?

– Противный ветер с Кипра…

Северина передала ему приготовленный в горшке салат. Он был из того сорта людей, что сильно потеют и часто хмурят брови, а едят быстро и жадно. Его можно было бы посчитать вульгарным, но женщина, жаждавшая утешения, закрыла бы на это глаза, если его подарки будут достаточно щедрыми. Северина относилась к нему с некоторого рода официальным уважением; если она выйдет за него замуж, эта манера будет иметь успех, если она и дальше будет оказывать ему почтение (а он сможет остаться в живых).

Он был щедр. Он принес своей невесте ожерелье из двадцати фиолетовых аметистов. Он вручил подарок как нечто привычное; она получила дар со скрытым удовольствием; я оставил свои циничные мысли при себе.

– Утром у Фалько была стычка с посланником Присцилла, – заметила в конце Северина. Нов проявил первые признаки интереса к моей персоне. Пока я скромно жевал маслину, она описала, как я выручал старого торговца фруктами от громилы землевладельца. Нов закашлялся от смеха.

– Ты поосторожней с этим! Оскорблять Присцилла может оказаться вредным для здоровья!

– Что он из себя представляет? Земельный магнат?

– Предприниматель.

– Грязные дела?

– Обычные.

Нова не интересовали мои взгляды на людей, сдающих в аренду земельные участки.

Северина задумчиво спросила своего жениха:

– Аппий Присцилл не слишком ли задирает нос?

– Он собирает свою арендную плату.

– Это казалось…

Нов отмел ее возражение:

– Арендатор, должно быть имел долги. С должниками нельзя разводить сантименты.

Он вел себя как человек, привыкший действовать жестко, но он глядел на нее потакающе, когда произносил слово "сантименты". Я знал этот тип людей: твердый как нож из Норика[94], которому нравилось держать при себе пушистого котенка, что будет играть роль его совести. Разумно – если бы он еще слушал, когда его совесть говорила.

Северина не выглядела убежденной, но она умолкла, чтоб не поссориться. Именно тот сорт женщин, чтоб присутствовать на обеде: умеющая вести интеллектуальную беседу, и достаточно умная, чтоб сдержаться когда надо. Я начал думать о Елене Юстине. Когда Елене что-то приходило в голову, она считала необходимым настоять на своем.

Я заметил, что Северина тихо наблюдала за мной; по некоторой причине я решил продолжить разговор, оборванный Новом:

– Этот тип Присцилл, грабя окружающих, заставляет тебя нервничать?

Успокаивающая улыбка тактичной хозяйки осветила лицо Северины:

– В коммерческих вопросах я руководствуюсь советами Гортензия Нова.

Мне следовало догадаться, чтоб попусту не тратить дыхание.

Как финальный поклон аппетиту Нова шли пироги, только три (все же это был обед, а не пир), но являвшие собой шедевр кулинарного искусства и элегантно размещенные на серебряном подносе, который Северина затем вручила Нову. Подарок от нее ему выглядел столь же ставшим обычным, как нынешние аметисты. Заодно это дало ему право облизать поднос, его толстый неуклюжий язык елозил по нему, а я с ревностью наблюдал.

Нов ушел вскоре после этого, с подносом под мышкой, но так и не поинтересовавшись, зачем я был там. Северина проводила его, что создало впечатление, будто они целовались наедине. Во всяком случае, я слышал насмешливые вопли попугаихи.

Когда хозяйка вернулась, я сел на кушетку и дал откровенную оценку аметистовому ожерелью, сравнивая его с серебряным подносом:

– Я полагаю, что сегодня Нов был впереди по части финансов. Вещица отлично выглядит, Зотика, красивая работа!

– Жаль, что ты такой циник.

Я встал и подцепил пальцами ювелирное изделие.

– Мило, но пару недостатков и ты скоро заметишь. Если бы моя работа не заключалась в том, чтоб вбить клин между вами, я бы предупредил Нова, не стоит дарить драгоценные камни девушке, прошедшей обучение у ювелира…

Она попыталась отобрать у меня ожерелье. Я уклонился и застегнул его на ее тонкой шейке.

– Не совсем угадал с синим…

– Да, с аметистами всегда сложно угадать.

Она оставалась невосприимчивой к моим попыткам задеть ее.

– Мне пора уходить.

Я взял ее руки в свои и галантно наклонился к ним. У ее рук был цветочный аромат, который напомнил мне о масле для ванн, что недавно принимала Елена. Ромашка, должно быть, в этом месяце была модным ароматом.

На левой руке Северина носила массивное обручальное кольцо с красной яшмой. Лживый символ верности, одна из тех поделок, где две кое-как вырезанные руки крепко сжимают друг друга. Нов носил точно такое же кольцо. На том же пальце другой руки был старый медный ободок, на верхней части расплющенный в виде монеты, и там была незатейливо выгравирована Венера. Дешевая безделушка. Память о ком-то, я догадался. Мало кто из девушек носит медные кольца, опасаясь ярь-медянки[95].

– Симпатичное. Кто-то из мужей подарил?

– Нет, просто друг.

– Мужчина?

– Мужчина, – согласилась она, когда я поджал губы, чтоб показать свое отношение к женщинам, которые жили без покровительства мужчин, но все же имели поклонников, которых называли "просто друзья".

Она вынула свои руки из моих.

– Что ты думаешь о Нове?

– Он слишком ограничен, а ты слишком умна для него…

– Нормальные условия для брака! – парировала она язвительно.

– Проклятие! Как долго ты собираешься растрачивать свою жизнь, угождая посредственным дельцам?

– Лучше сделать это, пока у меня есть на это силы, чем позже, когда мне придется заботиться о себе!

– А, между прочим, ты действительно уважаешь его?..

Она дала в ответ уклончивую улыбку.

– Ты намекнула, что Нов хочет что-то обсудить со мной. Он меня ни о чем не спросил.

– Он хотел посмотреть, понравишься ли ты ему.

– И какое впечатление я на него произвел?

– Во всяком случае, я могу сказать, что он хотел. Раз ты и дальше собираешься околачиваться около Поллии, есть кое-что, что ты можешь сделать и для Нова.

– Извини, – сразу ответил я, подозревая, что она затевает собственную интригу, – я не работаю одновременно на двух клиентов. Но мне все равно было бы интересно знать, чего он хочет.

– Защиту.

– Ой! Я еще весь в синяках, не заставляй меня смеяться, Зотика!

На этот раз она потеряла терпение.

– Не надоело бить меня моим рабским именем как геркулесовой дубиной?

– Людям следует признавать свое происхождение…

– Лицемерие! – резко возразила она. – Ты свободный гражданин, и всегда им был. Ты не можешь знать.

– Неправильно, Зотика. Я знаком с бедностью, тяжелой работой и голодом. Я то и дело испытываю крушение иллюзий. Я сталкиваюсь с насмешками со стороны как самих богатеев, так и рабов этих богатеев. Предмет моих желаний так же далек от меня, как от любого несчастного, прикованного к жалкой каморке истопника при бане…

– Каких желаний? – потребовала она, но предмет был уже слишком личный для меня.

Мы были все еще в столовой, и я собирался уходить, но Северина, казалось, хотела задержать меня.

– Мне, кажется, нравится разговаривать с тобой, – проворчала она. – Это у тебя такой метод изматывать людей?

– Если позволишь подозреваемому расслабиться, никогда не получишь значительного результата.

– Меня беспокоит, когда ты откровенничаешь!

– Сударыня, это беспокоит и меня!

Она внезапно улыбнулась. Такую улыбку я и раньше видывал: опасное оружие женщины, которая решила, что мы были бы особыми друзьями.

– Сейчас я скажу тебе, – пообещала Северина, – настоящую причину, зачем я ходила к астрологу. Надеюсь это поможет тебе, потому что я волнуюсь за Нова…

Я наклонил голову набок, показывая, что не принимаю ничью сторону.

– …У него есть враги, Фалько. Нову угрожали, и угрозы сопровождались необъяснимыми несчастными случаями. Это началось еще до того, как мы с ним познакомились, и это недавно повторилось опять. Я консультировалась у Тюхе об этой угрозе, он в курсе – фактически я там была от его имени.

Я скрыл усмешку. Она не знала, что я видел, как она заказывала надгробную плиту для этого несчастного.

– Кто эти враги? Что конкретно они ему сделали?

– Ты поможешь нам?

– Я говорил тебе; я не могу работать для разных клиентов одновременно.

– В таком случае Нов не хотел бы, чтоб я говорила что-то еще.

– Ваш выбор.

– А что он может сделать? – крикнула она, изображая беспокойство.

– Лучший способ обращаться с врагами – подружиться с ними.

Глаза Северины встретились с моими, высмеивая мой благонравный ответ. На мгновение мы разделили опасное чувство близости.

– Хорошо, признаю, лучший способ – подкупить их.

– Фалько, если ты не хочешь нам помочь, так хоть не превращай все в шутку!

Если она лгала, то она была потрясающей актрисой.

Но я не исключал возможности, что Северина была лгуньей.

XXVII

Я провел день на Форуме, выслушивая пыльные старые слухи, которые страдающие маразмом ораторы с Ростров[96] выдавали за новости. Затем я пошел в свой гимнасий[97] потренироваться, принять ванну, побриться и послушать действительно свежих сплетен. После чего уделил свое внимание личным делам: посетил мою ма и моего банкира. Это было нелегко и по обычным причинам, а тут еще я выяснил, что обоих изводил своими посещениями Анакрит, Глава Шпионов. Его внимание становилось серьезной проблемой. Анакрит официально объявил, что Дидий Фалько сбежал из тюрьмы. А когда моя мать возразила, что мол она внесла поручительство, Анакрит исправил формулировку так, что теперь я был еще и сбежавшим из под залога.

Ма была очень расстроена. А еще было досадно, то, что меня представили перед моим банкиром как ненадежного типа. Ограничение моего кредита в будущем было действительно грязным трюком.

После того, как я успокоил свою мать, я почувствовал необходимость, чтоб кто-нибудь утешил и меня, таким образом я направился к Капенским воротам. И снова неудача: Елена была дома, но вместе с ней там была и половина состоятельной родни Камилла – сенатор давал прием по случаю дня рождения какой-то престарелой тетушки. Привратник, который мог понять по моему неофициальному наряду, что меня не удостоили чести быть приглашенным, позволил мне войти, только чтоб получить удовольствие, наблюдая, как меня снова вышвырнули наружу слуги.

Елена появилась из приемной залы, успокаивающая мелодия флейты звучала позади нее, прежде чем она закрыла дверь.

– Извини, если это неудачное время…

– Это что-то вроде события, – заметила Елена холодно, – видеть тебя вообще!

Дела шли неважно. Утро у Северины лишило меня желания шутить. Я устал; я хотел, чтоб меня успокоили и со мной понянчились. Вместо этого Елена упрекала меня, что мол я, возможно, был бы приглашен на вечеринку, если бы был рядом прошлой ночью, когда ее отец все организовывал. Помимо приятного известия, что ее отец забыл о дне рождения тетушки до самой последней минуты, я так же заметил, как Елена была смущена, не зная, когда она сможет снова увидеть (если вообще сможет) своего неуловимого поклонника.

– Елена, сердце мое, – извинялся я подобострастно, – везде где я, и ты там…

– Дешевая философия!

– Дешевая – значит простая, простая – значит истинная!

Дешево означает просто неубедительно. Она сложила руки:

– Фалько, я женщина, таким образом я считаю, что моя верность будет считаться как само собой разумеющееся. Я знаю, что мое место – ждать, пока ты валяешься дома пьяный, или больной, или и то и другое вместе…

Я сложил свои руки как обычно, неосознанно имитируя ее. Зловещий синяк чуть ниже локтя, должно быть, стал видим.

– Елена, я не пьян.

– На тебе следы драки!

– Я в порядке. Послушай, не противься. Я глубоко увяз в этом деле; у меня есть проблемы, но я могу с ними справится…

– О! Я забыла, – усмехнулась она, – ты же мужик! Самая мягкая критика будит в тебе худшие черты…

Временами я задавался вопросом, о чем я думал, позволяя себе терзать откровенной фурии без чувства времени. Так как я был не при исполнении обязанностей, и возможно, не подготовлен к вероятным неприятностям, я позволил себе упомянуть это, затем добавил очень риторическое описание излишне поспешного на выводы языка ее светлости, ее горячий характер и полное отсутствие веры в меня.

Наступила тишина.

– Марк, скажи мне, где ты был?

Ее тон подразумевал, что она в плохом настроении. Я окинул ее критическим взглядом; дурное расположение духа Елены выражалось в наряде: на ярко карминовое платье было наброшено ожерелье из стеклянных бусин в виде головок гиацинтов, и в таком виде она бесстрашно отправилась развлекаться в шумной компании. Я собирался ответить ей недовольным подшучиванием, когда некий молодой человек вышел из зала для приема.

В честь дня рождения тетушки сенатора он надел тогу, чей роскошный ворс бросал упрек моей вытертой лоснящейся повседневной тунике. Сияющий венок украшал его завитые волосы. У него был строгий вид аристократа, который большинство женщин считает привлекательным, даже если этот эффект происходил из за феноменальной надменности.

Он ожидал, что Елена представит нас. Я знал ее лучше; она была раздражена, что ее прервали. Я улыбнулся ему, демонстрируя терпимость:

– Добрый вечер. Член семьи?

– Приятель моих братьев, – вмешалась Елена, быстро оправившись.

Этот аристократик смотрел с подозрением на мое присутствие, но она дала ему распоряжение в своей обычной манере:

– Мы с Фалько обсуждали дела, если ты не против.

Успокоенный, он вернулся в приемный зал.

Я подмигнул Елене:

– Приятель братьев, а?

– Это собрание для пожилых; мои родители пригласили его, чтоб мне было с кем поболтать. Тебя ведь не было под рукой.

– Тем лучше, дорогая. Твои родители ведь не хотели бы видеть меня тут.

– Фалько, а я, возможно, я хотела бы.

– Ты, кажется, это и делаешь.

– Приходится! – с пылом обвинила она меня.

– Во всяком случае, отец спросил бы о тебе, но кто знает, где ты теперь живешь?

Я сообщил ей свой новый адрес. Она ответила, что теперь отец сможет послать мне старый диванчик из библиотеки, который он обещал.

– Отец вчера пытался срочно связаться с тобой. К нему подходил Анакрит.

– Это не человек, а сущая чума! – выругался я.

– Тебе придется с этим что-то делать. Если он будет преследовать тебя, как ты выполнишь свою работу?

– Я разберусь с этим.

– Обещаешь?

– Да. Жизнь становится невыносимой.

Я вернулся к вопросу о своей новой квартире:

– Я занимаю две комнаты, в третьей мой офис, так что остается одна, которая с легкостью может стать твоей. Ты знаешь, чего я хочу…

– Терпеливую домохозяйку, свободного партнера в постели, и кого-то отважного, чтоб прибить мокрицу, вылезшую из-под половицы!.. Нет, не так, – поправила себя Елена. – Кого-то робкого, кто позволит тебе изображать из себя жутко крутого, убивая насекомых!

– Ладно, предложение остается в силе, хотя я больше не буду напоминать о нем.

Она знала, просить ее внимания не в моем стиле.

– Твой благородный па ждет тебя на вечеринке, мне лучше уйти.

Елена отреагировала со своей обычной задиристостью:

– Так иди же.

Затем она смягчилась:

– Ты придешь снова?

– Когда получится, – ответил я, принимая смягчение ее тона, как извинение. – Просто мне есть о чем подумать. Но сейчас я встретил женщину, и чтоб разрешить задачу по умному, мне надо держаться к ней поближе.

– Ты имеешь в виду, что не придешь, пока не закончишь дело?

– Это звучит, как "проваливай".

Елена выставила вперед подбородок.

– Это я получила "проваливай". Это было благоразумное предложение.

Я сжал зубы:

– Боги, как я ненавижу благоразумных женщин! Тебе решать. Я приду, как только ты позовешь меня. В любое время, когда ты захочешь меня увидеть, ты знаешь, где меня найти.

Я ждал, что она станет просить меня передумать, но Елена Юстина была не менее упряма, чем я. Мы не в первый раз уперлись в какой-то бессмысленный тупик.

Я ушел. Она не стала меня держать.

– Ио[98], любимая! Все, что мне нужно, это девушка, которая бы оставалась дома и принимала сообщения!

– Ты не можешь позволить себе платить ей, – сказала Елена.

XXVIII

Хвастаться тем, что я быстро решу это дело, оказалось опрометчивым решением. Конца даже видно не было. На самом деле, это было только самое начало, как я вскоре узнаю.

Когда я шел домой, я больше думал о женщинах, чем о деле. Нормальное занятие – хотя навешали на меня сегодня ночью много больше обычного. Мои клиентки, Северина, моя девушка, моя мать – все имели собственные планы относительно моего душевного равновесия. Даже моя сестра Майя, которую я еще ни разу не видел с тех пор, как ма выкупила меня из темницы, маячила как символ вины, потому как я еще и не попытался отблагодарить ее за спасение жетонов с ипподрома, которыми я оплатил новую квартиру… Все это выводило меня из себя. Я должен был что-то сделать; лучший способ что-то сделать – не делать ничего. Я должен на время отступить, дать себе передышку, и дать дамам возможность спокойно подумать.

Я планировал следующие три дня провести, посвятив их исключительно моим удовольствиям и пользе. Я сумел справиться с этим всего за два дня: неплохой показатель успешности моего плана.

Сначала я провел утро в постели размышляя.

Затем, так как я все еще считался официально работающим на Императора (я как-то не удосужился сообщить ему об обратном), я отправился на Палатин[99] и обратился с просьбой об аудиенции у Веспасиана. Я целый день бродил по лабиринту дворцовых контор, прежде чем какой-то лакей не соизволил мне сказать, что Веспасиан отсутствует, он наслаждается летним отдыхом на холмах Сабины[100]. Теперь, когда он стал носить пурпур[101], старик любил напоминать себе о своих скромных корнях, скидывая императорские сандалии и шевеля пальцами ног в пыли старых семейных поместий.

Опасаясь встречи с Анакритом, если я буду тут крутиться слишком долго, я покинул Дворец и отдал личность Фалько в распоряжение своих старых друзей. Тем вечером я обедал в доме Петрония Лонга. У него была жена и трое маленьких детей, поэтому это было тихое событие, которое закончилось рано (и по нашим меркам, довольно трезво).

Утром я перенаправил свое прошение об аудиенции к старшему сыну Веспасиана Титу Цезарю. Тит управлял империей, по сути, вместе с Веспасианом, таким образом он обладал достаточными полномочиями, чтоб приказать Анакриту перестать меня беспокоить.. Он также был известен как чрезмерно доверчивый человек. Это означало, что мое прошение должно будет занять место в горах других свитков с историями разных несчастий от всяких сомнительных типов. Тит трудился упорно, но в августе расточение милосердия на бедствующих должно было продвигаться медленнее, чем обычно.

Пока я ожидал, что моя собственная записка привлечет утомленное внимание Его Цезарского Величия, я отправился на конский рынок со своим шурином Фамием. Мне очень не хотелось расставаться с Малышом, но в конюшне для колесничных лошадей, где Фамий работал ветеринаром на партию Зеленых[102], не ожидали, что предоставят место моему коню навсегда, – хорошо, хоть не даром, каковой и была существующая договоренность (неизвестная Зеленым). Таким образом Фамий и я выставили на аукцион бедного старого Малыша, прежде чем стоимость его содержания не превысила его выигрыша. С деньгами в кошельке я направился в Септу Юлии[103], где позволил себе соблазниться ржавым канделябром, выглядевшим так, словно его можно отчистить (как обычно, неправда), и перстнем египетской работы (который хорошо подходил, когда я его примерял, но оказался слишком большим, когда я пришел домой). Затем я заглянул к паре букинистов и ушел с охапкой греческих пьес (не спрашивайте меня зачем, я ненавижу греческие пьесы). Я отдал часть денег матери на ее ежедневные расходы, и, наконец, отнес, что осталось, своему банкиру на Форум.

На следующий день еще не было никаких приглашений подняться во Дворец и заставить Тита посмеяться над моими злоключениями, поэтому я отправился к сестре Майе. Она позволила мне поболтаться вокруг ее дома большую часть утра, что привело к обеду, а затем к послеобеденному сну на солнечной террасе. Я пообещал Майе принести ей кое-каких пирожных с Пинция, но она знала, как со мной следует обращаться: ей удалось расширить обещание до предложения отпраздновать мое новоселье в просторной новой квартире. Подобно дельцу, обещающему все уладить со своим банкиром, я побыстрее ускользнул, забыв условиться о дате.

Мы с Петронием провели этот вечер в различных винных лавках, пытаясь выяснить, настолько ли они хороши, какими мы их помним во времена нашей молодости. Благодаря бесплатным чашам, которые нам наливали, чтоб мы почаще заглядывали, кувшину, которого я купил для Петрония, и стопочек (Петроний честный человек), которые он в ответ выставил мне, это событие закончилось не рано и не трезво. Я проводил его до дома, так как начальник стражи рискует стать жертвой мести, если злодеи, которых ему, возможно, случалось арестовывать в прошлом, встретят его спотыкающейся походкой бредущего через город.

Его жена Сильвия заперла перед нашими носами дверь. Но служители правопорядка знают, как взламывать замки, а информаторы могут силой взять там, где первые потерпят неудачу, итак мы оба оказались внутри, и без того, чтоб слишком многим из соседей пришлось открыть свои ставни, и орать по поводу поднятого нами шума. Мы сломали засов, но дверь осталась целехонькой. Петроний предложил мне кровать, но Сильвия спустилась вниз и стала пытаться при помощи пинцета для выщипывания бровей починить замок, пока Петроний нежно пустил в ход руки, чтоб склонить ее к мирному соглашению (без успеха, я думаю). Затем их дети проснулись напуганные, и младшая дочь Петрония начала кричать, что ее котенок накакал в ее сандалик. Я предпочел удалиться.

Как и большинство решений, принятых после пяти или шести амфор посредственного вина в дешевых пивнушках, это было плохой идеей.

Важный момент: в первый раз я пытался найти свою новую квартиру, когда был безумно пьян. Я заблудился. Большая собака с тонкой мордой чуть не укусила меня, несколько проституток, предложения которых я отверг, кричали мне всякие оскорбления. Затем, когда я все же нашел свои район и улицу, я не заметил, что Преторианский гвардеец низкого ранга (из тех, кого называют "всего пять дней в униформе") поджидает меня, с ордером от Анакрита, набором неудобных ножных кандалов, и тремя такими же зелеными новобранцами в сияющих нагрудниках, которые горели, как Бетийская горчица, желанием выполнить свою первую официальную миссию, арестовав опасного преступника, у которого, по-видимому, было такое же имя как и у меня.

После того, как они опутали меня железом, я просто лег на землю и сказал, что отправлюсь куда им только будет угодно – но им придется нести меня на ручках.

XXIX

Следующие два дня я отходил от своего похмелья, снова помещенный в Латомийскую тюрьму.

XXX

На второй вечер я снова встретился со своим старым сокамерником-крысюком. Я старался держаться в одном углу так, чтоб не беспокоить его, но тот начал поглядывать на меня голодными глазами. Мне пришлось его разочаровать. Меня вызвали из камеры; некто, обладающий большим влиянием, начал расследование моего случая.

Двое преторианцев-первогодков вернулись забрать меня. Сначала я сопротивлялся. Мое хмельное состояние сменилось тяжелым похмельем. Я был не в том состоянии, чтоб выдержать очную ставку с Анакритом и его костоломами, которых он использовал, чтоб стимулировать чистосердечное признание. Только не бояться! Анакрит планировал засадить меня в тюрьму пока я не контролировал себя и был беззуб. Пинком по моей коленной чашечке тюремщик дал понять, что некая шишка хочет на меня взглянуть. Видимо, мое прошение к Титу всплыло из той кучи.

Молодые солдаты были в восторге от перспективы аудиенции у заместителя императора. В прошлом телохранители проявляли склонность заменять императора, который был поручен их заботам, на любого, кто попадется на глаза после хорошей ночной пирушки (Клавдий, благодарение всем богам, и это разряженное ничтожество Отон[104]). Не буду продолжать. При вступлении его отца на престол, Тит благоразумно взял на себя прямое управление Преторианской гвардией; поскольку он щедро одарил их в свой день рождения, они прилипнут к своему командиру, как колючки к юбке пастушки. Теперь Прокулу и Юсту (если вас случайно арестуют, всегда узнавайте имена своих охранников) предстояло встретиться лицом к лицу с их знаменитым новым префектом в первую же неделю службы, и все благодаря мне.

Они настолько были поглощены своим собственным счастьем, что совершенно бестактно провели меня через весь Форум, не сняв с меня цепи. Но они совсем недавно надели свою форму, чтоб растратить остатки человечности; они позволили мне глотнуть из общественного фонтана, чтоб утолить жажду, прежде чем затащили меня в прохладу подземной галереи, что ведет к различным дворцам, захапавшим всю вершину Палатинского холма. Снаружи комнаты стражи их центурион, закаленный ветеран, заставил их снять с меня ножные кандалы. Он знал, что надо было делать. Мы незаметно обменялись хмурыми взглядами старых солдат, когда он осматривал своих неопытных рядовых, отмечая распущенные пояса и пятна грязи на доспехах. Он сопроводил нас в тронный зал, раздражаясь, если его карапузы сбивались с шага.

В первой приемной служитель, который заявил, что ничего обо мне не знает, запихнул нас в какую-то боковую комнатушку. Прокул и Юст стали краснеть; центуриону и мне уже случалось проходить через этот глупый карантин, так что мы сберегли свой пот.

Полчаса спустя нас перевели в коридор, полный слоняющимися там усталыми людьми в мягких тогах. Прокул и Юст обменялись взглядами, думая, что они застрянут в этой бесконечной церемониальной очереди надолго после того, как часы их дежурства закончатся;. Но мое имя было названо сразу и младшие лакеи протолкнули нас мимо толпы. Затем мы очутились в похожем на пещеру вестибюле, где секретарь с изящной речью, разглядывая нас как каких-то паразитов, отметил нас в списке.

– Этого человека вызвали час назад! Что вас так долго задержало?

Мажордом привел Анакрита, который холено выглядел в своей серой тунике, как ручной голубь у фокусника – но не столь симпатичный. В отличии от меня, он был как следует выкупан и подстрижен, его прямые волосы были зачесаны назад в манере, которая мне совершенно не нравилась. Это делало его похожим на шулера, которым он и был. На его фоне я чувствовал себя измятым и покрытым коростой, со ртом, похожим на дно лоханки для цемента. При виде меня он сузил свои бледные, полные подозрения глаза, но в данной ситуации я воздержался от возможности оскорбить его. В следующую минуту Прокул и Юст получили приказ отконвоировать меня в зал.

Когда мы вошли через огромный травертиновый портал, Анакрит был доверенным чиновником, а я захудалым висельником, под стражей и опозоренным. Но ни один протокол, как мне было известно, не предписывал, чтоб я был с этим согласен. Два дня в оставивших синяки ножных кандалах облегчили мне задачу принять бравый вид и охрометь. Это привело к тому, что первое, о чем спросил Тит Цезарь было:

– Что с твоей ногой, Фалько?

– Всего лишь старый перелом. Прошлой зимой я сломал ногу, проводя расследование для твоего отца в Британии. Это беспокоит меня, когда я ограничен в движениях и не могу выполнять упражнения…

– Урежь пафос, Фалько! - рыкнул Анакрит.

Тит бросил острый взгляд на шпиона.

– Британия, я помню! – его тон был резок. Расследование, которое я провел для его отца в Британии, было слишком конфиденциальным, чтоб вдаваться в детали, но Анакрит знал о нем. Я услышал, как он что-то бормочет от досады. Я также заметил, что секретарь, ведущий стенографические записи, осторожно удержал стило, когда разговор коснулся секретной темы. Его экзотические восточные глаза на мгновение поймали меня; тонко чувствуя атмосферу, он приготовился повеселиться.

В этот момент Тит махнул рукой рабу:

– Надо позаботиться о Дидии Фалько. Ты принесешь ему стул?

Даже тут Анакриту не было никакой нужды волноваться. Я никогда не делал секрета из своих демонстративных республиканских взглядов. Иметь дело с императорской фамилией, для меня всегда вызывало затруднения. Глава шпионов знал, чего можно от меня ожидать: М. Дидий Фалько собрался быть неучтивым грубияном и выставить себя дураком, как и обычно.

XXXI

Итак, мы собрались. Тит развалился на троне закинув ногу за ногу и измяв складки пурпурного одеяния. Рабу-прислужнику показалось уместным поставить удобную скамеечку для ног, предназначенную мне в качестве табуретки, рядом с единственным сидящим человеком в помещении, поэтому он затащил ее на возвышение прямо к подножию трона, потом он помог мне туда вскарабкаться. Анакрит было выступил вперед, но затем решил не высказывать протеста, поскольку был вынужден принять любезность, оказанную мне его императорским хозяином. Я воздержался от ухмылки, Анакрит был слишком опасен. Я взгромоздился на свою скамеечку, время от времени бессознательно потирая ногу, как будто это было привычкой, когда мои бедные треснувшие косточки беспокоили меня…

Титу было лет тридцать. Слишком веселый, чтоб его называли солидным, и слишком доступный для своей должности, хотя серьезное чувство общественных обязанностей недавно отрезвило его. Даже те, кому пришлось влачить существование в провинциях знали, благодаря чеканке монет, что у него менее грубая версия крестьянского лица его папаши, и что у него кучерявые волосы. Когда он был еще мальчишкой, эта копна, вероятно, заставляла его мать выражаться так же как и мою. Но будь Флавия Домицилла[105] еще жива, она уже могла бы расслабиться, целый цирк парикмахеров сохранял ее старшего в приличном виде, так что он не опозорит Империю перед иноземными послами.

Мы с Титом образовали приятную дружескую группу на возвышении. Мое письмо было у него в руке; он кинул свиток мне. В его глазах мелькнул проблеск. Тит всегда был столь вежлив, что я заподозрил в этом шутку – но его обаяние было подлинным.

– Это очень эмоциональный рассказ!

– Извини, Цезарь. В свободное время я немного пишу стихи: мой стиль имеет склонность к избытку лиричности.

Тит усмехнулся. Он был покровителем изящных искусств. Я был в безопасности.

Это был неудачный момент, чтоб заставлять Главу Шпионов любоваться, как мы наслаждаемся общением друг с другом. Под влиянием моей собственной осмотрительности, Тит кивнул Анакриту, чтоб тот приблизился и изложил свои доводы.

Анакрит взял слово и сразу перешел к делу. Я видел, как он действовал в других ситуациях, так что приготовился к худшему. Он обладал способностью истинного бюрократа придавать вид разумности любой лжи, которую произносил.

В некотором смысле мне стало жалко этого беспринципного прыща. Это был классический случай карьерной деградации. Он, должно быть, изучал свое ремесло при Нероне, в те безумные годы всеобщей подозрительности и ужаса, когда перспективы доносчиков и шпионов выглядели столь радужными, как никогда. Затем, когда он достиг расцвета своих сил и способностей, он обнаружил, что застрял с новым императором Веспасианом, человеком столь неисправимо провинциальным, что он и на самом деле не верил дворцовым шпионам. Поэтому вместо того, чтоб наслаждаться теневой властью в центре некоей тайной паутины, он был вынужден каждый день доказывать, что он не зря числится в платежной ведомости.

Никаких шуток. Веспасиан действительно прижимист в отношении жалования. Один промах, одна дипломатическая ошибка, одна дверь, открытая слишком внезапно, чтоб застать его дремлющим в офисе, хотя он сказал, что будет отсутствовать по служебным делам, и Глава Шпионов окажется на одном из причалов Тибра торгующим рыбой. Он это знал. Я это тоже знал. И он понимал, что я это знаю. Возможно, это объясняло некоторые вещи.

Я не пытался прервать его речь. Я хотел, чтоб он вывалил все игральные кости из своего стакана. Оттуда вылилась тонкая слизь из ложно толкуемых фактов, после озвучивания которой он выглядел как честный профессионал, которого начальство обременило кучей безруких неумех, с которыми приходится работать. Я же был выставлен в качестве простого вора.

Факты тоже были простые. Некие слитки свинца из Императорских рудников хранились на складе. Я знал, что они лежать там, и что Казначейство забыло про них. Когда меня послали в Кампанию, я взял слитки с собой, и продал свинец водопроводчикам. И я не вернул выручку в казну.

Тит слушал, заложив руки за голову. Сам он не был великим оратором, но в свое время исполнял обязанности адвоката, прежде чем поднялся на более высокий уровень. Несмотря на свою нетерпеливость, происходившую от переизбытка энергии, он умел слушать. Только когда Анакрит закончил жаловаться, он обратился ко мне:

– Дело против тебя хорошо обосновано. Свинцовые слитки принадлежали государству, а ты их взял без позволения.

– Анакрит хороший оратор; а его выступление – хорошее упражнение в риторике. Но, Цезарь, нет никакого дела.

Тит поменял позу, он наклонился вперед и оперся локтями о колени. Его внимание было полностью обращено ко мне.

– Цезарь, у меня была особая причина с почтением относиться к тем слиткам, вероятно, я сам выломал часть руды для них из жилы!

Я взял паузу, чтоб дать время обдумать новую отсылку на мою миссию в Британию, где мне пришлось действовать под видом раба на свинцовом руднике.

– Неприятно, Цезарь,но это было сделано для твоего отца. А когда я взял слитки, мне тоже надо было действовать скрытно. Мы искали беглеца. Анакрит может подтвердить, что это была непростая задача, на которую он сам бесплодно потратил несколько недель…

Челюсти Тита одобрительно сжались.

– …Меня попросили применить мою смекалку. В итоге, мои необычные методы стали причиной того, что твой отец включил в персонал своих служащих меня…

– Это так, – сказал Тит Анакриту резко.

– …Маска водопроводчика на нелегальном рынке помогла мне найти пропавшего человека. Так что маскировка сработала, Цезарь, как тебе это известно.

Шелковым голосом Анакрит напомнил Титу, что слитки, которые я позаимствовал, были необходимы в качестве улик в деле о заговоре.

– Какой обвинитель будет тащить несколько тонн металла в суд? – спросил я. – Вы все знаете, что слитки существовали. Имелись подтверждающие это документы; преторианские гвардейцы уложили слитки, и покорителю Иерусалима я не нужен, чтоб напомнить, мол первое, чему учат новобранцев – подсчитывать все, что попадает им в руки…

Тит сочувственно улыбнулся. Он хотел, чтоб я опроверг обвинения. Я не был наивным. Я знал, что может подвигнуть императора оставить меня в покое: Тит и его отец должно быть столкнулись с какой-то крупной заморочкой, и хотели, чтоб я разрешил ее.

– Я предполагаю, – неизящно намекнул Анакрит, – ты намеревался вернуть деньги от продажи слитков? Или ты растратил всю выручку на женщин и пьянки?

Я выглядел потрясенным. Была всего одна женщина (Елена Юстина); ну пока мы были в Кампании с ней, и еще мой племянник, и Петроний Лонг заодно, и его жена и дети (если уж вспоминать), все мы спокойно ели и пили за казенный счет, но тому объяснением было ведь мое задание от императора.

– Не вешайте вину за задержку на меня, Анакрит! Заключение в Латомийскую тюрьму было незаконным – ведь я использовал те немногие дни, что успел побыть на свободе, чтоб повидать своего банкира и оговорить перевод этих денег в Тайную кассу…

– Хорошая новость! – успокоился Тит. Необходимость списать деньги была единственным препятствием для него, чтоб меня отпустили.

– Но я должен предупредить, Цезарь, – быстро извинился я, – так как я продавал металл нелегально, но и сумма выручки совсем не такая, как при продаже на обычном рынке…

– Он лжет! – взревел Анакрит, – У меня есть полный список его активов. Очень короткий список! У этого краснобая нет ни полушки!

Вот так и доверяй своему банкиру хранить тайну вклада… Но я понял, что Анакрит залез в мою кубышку за день до того, как я продаж своего скакуна; теперь у меня были средства, которые от, должно быть, просмотрел. Теперь не отвертеться. Вздохнув, я мысленно поцеловал на прощание Малыша (или то, что осталось от бедной лошадки, после моих трат в Септе Юлии).

– В этом тронном зале есть лжец, но это не я! – я снял свое кольцо. – Цезарь, если ты пошлешь это к моему банкиру, то сможешь все уладить уже сегодня вечером.

Внезапно заподозрив что-то, Анакрит стал жевать свою губу.

– Слова честного гражданина! – Тит, смутившись, нацелил хмурый взгляд на шпиона, а его слуга, тем временем, взял мое кольцо, в качестве подтверждения моему банкиру, чтоб разорить меня.

– Кажется, это снимает твои обвинения, Анакрит!

– Правда, Цезарь. Если только деньги придут!

– Ты можешь мне верить! Имей в виду, – грустно проворчал я, – я не хочу, чтоб меня оправдали благодаря лживым отговоркам. Если это всего лишь трюк, чтоб сделать меня более сговорчивым для какой-то грязной тайной миссии, с которой никто из ваших штатных сотрудников дворца не может справиться, честно скажу, я предпочту тюрьму…

Тит успокоил меня, слишком поспешно, чтоб это было правдой:

– Дидий Фалько, никаких осложнений нет. Я объявляю тебя свободным человеком!

– И независимым человеком? – начал я торговаться.

– Как всегда! – отрезал он, но затем порывисто добавил. – Итак, ты готов кое-что сделать для моего отца?

Отлично! Прямо из тюрьмы и сразу в фавор. Анакрит выглядел негодующим.

– Рад бы, сударь, но тюрьма не подходящее место для меня; мне надо выздороветь.

Снова в фавор, а потом снова в еще большую немилость.

Тит Цезарь знал меня на протяжении последних четырех месяцев; достаточно долго. Он принял свой самый приятный и любезный вид:

– Что я могу сделать, чтоб переубедить тебя, Фалько?

– Хорошо, – стал размышлять я. – Сначала ты мог бы попробовать заплатить мне за последнее задание, которое я выполнил для Веспасиана…

– А затем?

– Это могло бы помочь, сударь, чтоб мне заплатили за предпоследнее задание!

Он резко выдохнул.

– Британия? Тебе еще не заплатили за Британию?

Я скромно потупился. Тит что-то рявкнул секретарю, стоявшему в тени его трона, и заверил меня, что немедленно будут приняты меры.

– Спасибо, Цезарь, – сказал я, намекая что слово "немедленно" в дворцовом лексиконе имеет смысл "неизвестно когда".

– Как только ты получишь деньги, ты, возможно, почувствуешь себя готовым вернуться к официальной службе?

– Как только я их получу! – бросил я ему вызов.

– Кстати, – я повернулся боком, чтоб адресовать свою реплику и Анакриту, – раз сегодня решено, что я не должен находиться в тюрьме, то могу ли я рассчитывать, что моей пожилой маме вернут деньги, которые она передала тюремщику в качестве залога за меня?

Ублюдок оказался в тупике; ему оставалось только или выполнить это, или признать, что тюремщик присвоил мамины деньги в качестве взятки. В настоящее время штат Латомийской тюрьмы был в кармане у Шпиона и это давало ему возможность пользоваться камерами по своему усмотрению. Естественно, Анакрит хотел сохранить текущее положение дел…

Тит посоветовал ему проследить за этим. (Тит происходил из странной семьи, где женщины чтили своих мужей, а мужчины своих матерей). Анакрит бросил на меня полный ярости взгляд, обещая отомстить потом, и прокрался из зала. Его мать, видимо, взглянула на него, когда он родился, затем испустила визг и бросила в сточную канаву в переулке.

За ним также были отпущены Прокул и Юст с их центурионом. Я почувствовал, как слуги расслабились, когда Тит зевнул и потянулся; он должно быть приберег встречу со мной, как маслину в середине омлета, так как это была последняя аудиенция в этот день. Затем, раз я был теперь свободным и независимым человеком, Тит спросил, могу ли я столь же свободно остаться во Дворце и отужинать с ним.

– Благодарю, Цезарь. Это напомнило мне, что есть и некоторые приятные моменты, почему я позволяю себя вовлекать в политику!

Главная драгоценность Империи сладко улыбнулся мне:

– Возможно, я держу тебя под рукой, на случай, если твой банкир не сможет выдать требуемую сумму…

Я был прав с самого начала. Связываться с политиками – невероятная глупость.

XXXII

Как и всем, мне приходилось слышать, что вечеринки, которые склонен устраивать Тит, как правило, были очень шумные и затягивались допоздна. Людям нравится судачить о скандалах; я сам люблю слушать про скандалы. После моего вторичного пребывания в застенке, я был готов поучаствовать в дебоше за счет Империи, но в эту ночь на Палатине мы наслаждались приятной едой, ненавязчивой музыкой и легкой беседой. Возможно, Тит был просто красивым неженатым парнем, которого заметили по утрам с его приятелями (один или два раза, когда он был моложе), и теперь у него была репутация легкомысленного прожигателя жизни, чем бы он на самом деле не занимался. Я ему сочувствовал. Я сам был красивым и холостым. Моя собственная репутация была настолько плохой, что я и не пытался ее исправить.

Перед ужином я позволил себе расслабиться в Императорской бане, поэтому как только меня накормили и ублажили, мои силы воспряли и я откланялся, под предлогом работы. Было бы неплохо пофорсить по городу с моей новой прической, пока лосьоны дворцового парикмахера все еще источали необычные ароматы. Когда он увидел, как раб завязывает мои сандалии, Тит сказал:

– Фалько, знай, а я не забыл подарке тебе!

– О каком подарке идет речь, Цезарь? – осторожно спросил я, опасаясь, что он имеет в виду обещание дать работу.

– В благодарность тебя за мою удачу на скачках!

Юпитер-громовержец, вот чего я действительно не ожидал.

Этот конь, Малыш, был очень сомнительным приобретением. Тит поддержал заявку его на скачках, и теперь хотел продемонстрировать свое удовольствие от его победы. Я теперь одарен таким подарочком, что мне понадобятся все мои самые дальние связи, чтоб справиться с ним.

– Это честь и удовольствие для меня, Цезарь… – дипломатично солгал я, добавив (с меньшей рассудительностью), что Тит мог бы без церемоний посетить мое обиталище и попробовать кусочек… Он пообещал это запомнить (а я молился, чтоб он забыл).

Моим подарком, если вы задаетесь вопросом, была сказочная рыба.

Я покинул Палатин в задумчивости. Тит намеревался послать мне палтуса.

Палтус был для меня экзотическим блюдом, как и для большей части Рима. Однажды я видел его в рыбацкой лодке, в локоть[106] шириной. Та рыба одна стоила как мой доход за пять или шесть лет, хотя, на самом деле, они редко оказывались на рынке, так как большинство рыбаков, которым она попадается, благоразумно дарят ее Императору.

Теперь я оказался в сложной ситуации. Я умел готовить. Мне это даже нравилось. После пяти лет жизни в одиночку в убогой конуре, я стал королем кухни на одного человека. Я мог запечь, сварить или изжарить большинство продуктов в самых стесненных условиях, без подходящей посуды и с самым минимумом основных приправ. Мои лучшие достижения были восхитительны, а самые грубые ошибки летели в помойное ведро, не успев причинить мне вред. Но было очевидно, что я не могу изжарить палтуса с каплей оливкового масла нанизав на самодельный шампур над огнем из пары тонких веточек. Чудо, которое мне обещал Тит, требует монументальной сковороды и массивных блюд для подачи к столу, соуса от мастера высшего класса, у которого будет доступ к кухонной плите с кучей всяких приспособлений, и целой толпы облаченных в одинаковые туники подавальщиков, чтоб представить это королевское создание как подобает моим льстивым гостям, еще нужен будет оркестр и объявление в "Ежедневной газете"[107].

Единственным реальным выходом было отдать эту рыбу кому-нибудь.

Я это знал. И я знал, что, скорее всего, поступлю иначе.

Блуждая по Форуму я остановился у Храма Весты. Левее меня, у конца Ростров, какой-то богатей возвращался в крытом паланкине с пирушки, окруженный восемью телохранителями, чьи факела качались в такт, как хорошо вымуштрованные светлячки на изгибах Серебряного Склона[108].

Во Дворце я потерял счет времени. Это была жаркая августовская ночь, с безмятежным фиолетовым безоблачным небом. В харчевнях все еще кипела работа, и хотя некоторые лавки были закрыты ставнями и заперты, я миновал мастерские зеркальщика, краснодеревщика и ювелира, чьи двери были распахнуты, и огонь освещал внутри собак, детей и общавшихся женщин. Народ все еще заполнял столики на тротуарах, не желая расставаться со стаканами вина и шашечными досками. Вероятно, те опасные типы, что брали в темноте под свой контроль Рим уже вышли на промысел, но граждане еще не сдали им улицы.

Было много событий. Я остановился поглазеть на пожар. Горел четырехэтажный многоквартирный дом, занявшийся с первого этажа. Мелкие съемщики бежали с тюками скарба, домовладелец изо всех пытался вытащить через дверной проем кровать, инкрустированную черепахой, мешая вигилам[109], так что тем пришлось ждать чтоб освободился проход, прежде чем проникнуть в здание. В конце концов им всем пришлось спасаться, когда здание вспыхнуло целиком. Домовладелец сидел на мостовой, обхватив голову руками и всхлипывал, пока некий проезжавший мимо магнат не вышел из своего засаленного коричневого портшеза, и не предложил купить земельный участок. Я с трудом мог в это поверить. Мошенничество, старое как мир. Но дурак со сгоревшей кроватью только прижал подушку к сердцу, и не сходя с места принял предложение. Я думал, все слышали, как Красс приобрел свои легендарные миллионы – он разъезжал по Риму и охотился на людей, пока они были в шоке. И я думал, что все в наши дни знают, как отклонить предложение таких акул, что всплывают рядом с еще дымящимся участком земли, и предлагают за него гроши – с целью построить что-то, как только зола остынет, и получать прибыль. Очевидно, еще находятся идиоты, которых достаточно поманить наличными деньгами… На секунду я подумал, а не вмешаться ли, но они уже сговорились об условиях; а застройщики, как известно, очень мстительный народ, и я не мог рисковать вовлечь себя в судебное дело по помехе в исполнении контракта.

Пройдя половину следующей улицы, я обо что-то споткнулся, что оказалось трутницей; она лежала рядом с мотком тряпок, которые кто-то в спешке обронил.

По-видимому, спекулянты земельными участками больше не полагались на удачу. Было бы сложно доказать, когда здание сгорело до пепла, но причиной этого пожара поджог, сомнений быть не могло.

Звезды подмигивали над Капитолийским холмом. Маленькие рабы спали у этих фонарей в дверях, ожидая, пока их хозяева где-то развлекаются. Все было заполнено грохотом колес, так как наступило время ломовым извозчикам выполнять свою работу; затем за лязгом дешевого металла упряжи послышалась сладкая трель серебряных колокольчиков на узких лодыжках танцующих девушек в каком-то дорогом питейном заведении. Я шел сумрачными проулками, пиная пустые амфоры, которые небрежные кабатчики сваливали кучей. Я пробирался среди среди сухой грязи и навоза по более широким улицам. Я наступал на цветочные лепестки, осыпавшиеся с гирлянд приглашенных к ужину гостей. Это была ночь, полная жизни. Я был свободным человеком в моем собственном городе, и еще не готовым идти спать.

Было слишком поздно идти стучаться в дом сенатора. Я так же не смог возбудить в себе желание посетить кого-либо из своей родни. Вместо этого ноги понесли меня к северу. Гортензии всегда производили впечатление, что в их доме жизнь не затихает допоздна. Мои извинения Сабине Полли и Гортензии Атилии, без всякого сомнения, были бы приняты, объясни я им причину бездействия в последние несколько дней. Кроме того, мне нужно было выяснить у дам, не происходило ли чего-нибудь после моей встречи с Гортензием Новом за обедом у Северины.

В этот час весь район Пинция был оживлен. Днем эти частные дворцы казались довольно тихими. Ночью в домах и садах жизнь била ключом. Контракты, связанные с бизнесом и удовольствиями любого рода (законными или нет), обсуждались на этом элегантном холме. Некоторые уже были подписаны и заключены. Один из них касался и меня.

От Форума до Пинция путь, в обход бомжей, дешевых шлюх и счастливых пьяниц, занимает пол-часа. В то время, как я свернул с Фламиниевой дороги, еле заметное изменение преобразило Рим. Фиолетовый оттенок исчез с небес, оставив только серость и тревожную атмосферу. Настало время, когда добрые люди расходятся по домам, а недобрые начинают свою игру. Изменилось и мое настроение. Я скользил, держась середины улиц, я был все время начеку, и я жалел, что был без ножа.

В сторожке Гортензиев было пусто. Я прошел через сад, дважды осматривая каждый встречный темный куст. Рядом с домом факелы были воткнуты вдоль подъездной дорожки, некоторые еще горели, часть наклонились и дымили, а большинство уже потухли.

Было понятно, что семейство развлекается. Парадная дверь была распахнута, и в приемном зале горели лампы. Я смог почувствовать запах духов, которыми обрызгали приглашенных на ужин гостей – это был легкий, но приторный аромат роз, который мне кажется слишком похожим на запах тления. Но не было слышно ни музыки, ни чьих либо голосов. Затем из-за занавески показалась стайка слуг, беспечный вид которых говорил, что они остались без присмотра.

Один дурачился с бубном, другой потягивал вино прямо из горлышка золотого кувшина, то и дело капая на тунику. Они заметили меня, а я, в свою очередь, узнал среди них праздношатающегося Гиацинта, тощего раба, который в самом начале принес мне заказ. Как и на других, на нем была туника, с большим количеством орнамента, чем самой ткани; вульгарная смесь из ярких волнистых узоров, должно быть ливрея дома Гортензиев – ночью, как эта, невыносимо тяжелая и жаркая.

– Гляжу, вы тут развлекаетесь, – сказал я.

– Добро пожаловать, гость! Ходят слухи, что ты в тюрьме…

– Злобные сплетни! По какому поводу вечеринка – что-то особое?

– Просто ужин со старым знакомым.

– Деловая встреча или развлечения ради?

– Деловая…

Я должен был догадаться. В этом доме все посвящено делам.

– …У тебя назначена встреча? Поллия и Атилия обе легли спать.

Я усмехнулся:

– Мне не хватит храбрости беспокоить их в спальне!

Один из рабов захихикал.

– Можно позвать кого-нибудь из мужчин, – добавил Гиацинт.

У меня не было никаких отношений с Крепито и Феликсом. Возможно, было бы полезным поговорить с Новом, но если я хотел добиться чего-то большего, чем непринужденная болтовня за ужином, я должен был встретиться с ним наедине.

– Северина сегодня здесь, Гиацинт?

– Она была тут с полудня, но в последнее время я ее не замечал.

Кто-то сказал:

– Ее носильщики ушли; должно быть, она уехала.

– Могу ли я встретиться с Новом?

Молодой парень вызвался сходить узнать.

Рабы все еще перебрасывались шутками между собой, и им хотелось, чтоб я ушел. По счастью, ожидание не было долгим; парень вернулся и сказал, что Нова нет ни у себя, ни вместе с Феликсом и Крепито, хотя те и ожидали, что он присоединится к ним за бокалом вина поздним вечером.

Рабы потеряли ко мне интерес, но после того, как я зашел столь далеко, возвращаться ни с чем, было для моих натертых мозолей слишком обидно.

– Должно быть, с Новом что-то случилось, и он где-то тут!

Человек с золотым винным кувшином рассмеялся:

– В последний раз, когда я его видел, он согнулся и быстро бежал!

– Что-то из еды не пошло ему впрок?

Это была душная ночь. Моя туника неприятно облепила мои шею и грудь.

– Возможно, ее количество! – усмехнулся любитель вина. Я вспомнил жадность, с которым Нов, демонстрируя дурные манеры, вылизывал блюдо.

– Когда ты видел его бегущим?

– Около часа назад.

Я посмотрел на Гиацинта:

– Может он в уборной лежит отрубившись, или блюет?

Рабы обменялись поскучневшими взглядами.

– Может ли он позвать кого-нибудь, если с ним случится приступ болезни?

– Только затем, чтоб наорать, мол оставьте его в одиночестве. Он предпочитает уединение, если ему поплохеет от обжорства… – человек с кувшином был едким социальным сатириком, – …Во всяком случае, ты ему не очень то и поможешь; срать – это дело, которое и богачам приходится делать самим…

Гиацинт, который молчал, наконец вернул мне задумчивый взгляд.

– Посмотреть вреда не принесет, – сказал он.

Остальные отказались приложить усилия, так что поиски остались Гиацинту и мне.

Как и в большинстве домов, обладающих собственными удобствами, туалеты дома Гортензиев располагались рядом с кухней, так любая вода, которая выливалась из горшков и раковин, могла быть использована для промывки канализации. Дом вольноотпущенников мог похвастаться трехместным нужником, но мы нашли там только одного обитателя.

Гортензий Нов, должно быть, влетел в уборную, и тяжелая дверь за ним захлопнулась. Шум из кухни, где чистили посуду после званого ужина внезапно стих, и он остался один, в этом тихом темном помещении. Если бы он был достаточно трезв, чтоб понять, что происходит, он, должно быть, был в ужасе. Если бы он позвал на помощь, прежде чем ужасное расстройство желудка вызвало паралич, то никто бы его не услышал.

Это, вероятно, было больно и унизительно. Но смерть пришла быстро, проявив некоторое милосердие. Это была его смерть в одиночестве.

XXXIII

– Я… о! – воскликнул Гиацинт. Он инстинктивно направился было на кухню, но я прикрыл его рот ладонью и удержал его.

– Не поднимай пока шум!

Гортензий Нов лежал на полу. Он рухнул, сделав всего пол-шага, на середине пути от двери до стульчака, сраженный смертью, последнее неудобство, которое создает каждый. Если ему повезло, он умер прежде, чем разбил лицо о плиты пола.

Я осторожно наклонился, чтоб пощупать его шею, хотя заранее знал, что это чистая формальность. Затем я увидел гримасу ужаса. Что-то намного худшее, чем жестокое расстройство желудка потрясло его. Возможно, ужасная уверенность в приближении смерти.

Он был еще теплым, хотя и недостаточно теплым, чтоб можно было вернуть его к жизни. Я не был врачом, но я знал, то было что-то более сильное, чем нагрузка от переваривания слишком обильного ужина, остановило сердце вольноотпущенника.

– Кто-то в конце концов добрался до него, Фалько!

Раб впал в истерику; я сам почувствовал приступ паники, но я часто сталкивался с подобными ситуациями, чтоб справиться с ней.

– Успокойся. Давай не будем перегибать палку.

– Его убили!

– Может быть. Но люди иногда умирают во время приступа диареи… и обжоры, действительно, иногда умирают от переедания, Гиацинт…

Мои слова тоже были формальностью. Я тянул время, чтоб оглядеться.

Нов задрал свое светлое одеяние для пиршества на талию. Я набрался решимости, затем вытащил из под него его левую руку с обручальным яшмовым кольцом, и стащил его одеяние вниз. Мертвые заслуживают некоторого почтения.

Я быстро встал. Затем я схватил Гиацинта за локоть и повернул его к двери. Возможно, еще есть время, чтоб найти доказательства, прежде чем их уничтожат – либо случайно, либо кем-то заинтересованным.

– Гиацинт, стой там и не позволяй никому входить.

Один взгляд на кухню подтвердил мои опасения. Домом управляли кое-как. Мухи кружились над рабочими столами с вялым жужжанием. Но посуда, использованная на пирушке, которая могла бы дать ключи к разгадке, уже была для меня потеряна. Лохматая служанка, которая мыла тарелки, знала, что на это уйдет много времени, поэтому она уже соскоблила остатки пищи, пока они не присохли к блюдам и подносам. Когда я шагнул в дверь, она стояла на коленях около котла с грязной водой, окруженная грудами золотых тарелок. Я видел, как она с прищуром смотрит на огромное серебряное блюдо, в котором я признал то, которое Северина подарила Нову в день, когда мы обедали; усталая служанка пыталась убедить себя, что оно чистое, но нашла жирный мазок, и вяло макнула его в таз.

Трудилась только эта служанка. (Любая служанка скажет, что это совершенно обычная ситуация.)

Кое-кто из поваров и резчиков мяса, когда господа разошлись, сидели кругом развалившись. Они помаленьку отщипывали кусочки от остатков еды, с ленивым видом кухонных работников, знающих, что некоторые из кусков мяса были уже склизкими, когда их доставили от мясника, которые из соусов не хотели густеть, и сколько раз овощи роняли во время готовки на пол, испачканный мышиным пометом.

– Кто тут главный? – потребовал я. Я догадывался, что тут так все безалаберно устроено, что нет конкретного ответственного. И я угадал. Я предупредил их, что одному из гостей стало худо, но никто из этих мелких сошек не удивился. Затем я сказал, что болезнь оказалась смертельной, тут они все внезапно потеряли аппетит.

– Если сможете найти собаку, которая никому не нравится, начните кормить ее этими оставшимися лакомыми кусочками, по одному за раз…

Я вернулся обратно к Гиацинту.

– Мы загородим дверь…

Это послужит моей цели, люди будут думать, что туалет затопило – обычный случай.

–…Теперь, прежде чем какой-нибудь любитель соваться куда не следует приберет тут все, я хочу, чтобы ты показал мне столовую.

В доме, где никогда не опорожняют мусорные ведра, и никогда не чистят разделочные доски, тем не менее могут накормить гостя среди захватывающей дух роскоши.

Сверкающий канделябр начал теперь гаснуть, но огней хватило, чтоб осветить позолоту на пьедесталах и тонкую резьбу колонн, и мерцание парчовых складок занавесей, покрывал и украшений, которые делали комнату и три гигантских кушетки в должной мере роскошными для группы запрыгнувших вверх по социальной лестнице мальчиков, подрезавших фитили у ламп, и женского отребья, что вышли за них замуж. Я не стал беспокоиться, чтоб ухватить разом все детали но я запомнил огромные батальные полотна и превосходно полированные ониксовые вазы. Решетки наверху, в сводчатом потолке оставались открытыми, после того, как с них вниз пролились на пировавших духи, от чьих ароматов у меня запершило в горле.

Мальчик-слуга свернулся с большим пальцем во рту и персиком в другой руке. Он так крепко спал, что выглядел, будто дыхание оставило его. Гиацинт в тревоге пнул его, но ребенок проснулся и удалился.

Я осмотрелся вокруг, ища подсказки. Здесь худшим знаком домашних проблем оказались заляпанные винными пятнами скатерти, которые будут заботой хранителя белья дома Гортензиев, и море разлитого на одной из кушеток масла из светильника. Я отпихнул ногой со своего пути зачерствевшую булку.

– Кто здесь был сегодня вечером, Гиацинт? Сколько человек из семейства?

– Все трое, с обеими женщинами.

– Гости?

– Только один. Деловой партнер.

– И Северина.

Семь. На кушетках было достаточно свободного места.

– Какова была последовательность смены блюд?

– Еда это не моя епархия. Фалько, тебе нужен управляющий домом.

Управляющий был самовлюбленным типом, говорившим с этакой утомленной ленцой (я встречался с ним прежде). Он мог подождать.

Я обошел весь триклиний, но ничего на глаза не попалось. Графины с вином и кувшины с водой остались на приставных столиках после трапезы, как и разбросанные в беспорядке чаши для специй и ситечками для процеживания. Единственно оставшимся предметом пиршества была сложная конструкция на низком центральном столе. Это было дерево, сплетенное из золотой проволоки, которое, по видимому, принесли, обвешанным фруктами на десерт. Грозди винограда и абрикосы все еще свисали с его ветвей и лежали на подставке.

Я все еще стоял в задумчивости, а Гиацинт горестно сгорбился на обеденном ложе, когда тишина была нарушена человеком, который прямо ворвался в комнату.

– Кто-то умер? Да?

– Кто-то, возможно, так и сделал, – ответил я мрачно, обратив взор на это дикое явление. У него была залысина на лбу, широкий рот, нос, в два раза больший лица, и быстрые серебристо-карие глаза. Его рост был заурядным, но он занимал много места, источая мощную энергию, подобно хорошо смазанной критской ветряной мельнице, стоящей на тормозе во время бури.

– От кого ты узнал об этом?

– Служанка прибежала и рассказала.

– Почему? Какое это имеет отношение к тебе?

Гиацинт поднял глаза.

– Если ты говоришь, что причиной отравления Нова была еда, – сказал он мне, с легким оттенком веселья, – он думает, что ты подкапываешься под него – это шеф-повар, Фалько!

XXXIV

– Нов! – дикие глаза шеф-повара стали еще крупнее. Он был явно расстроен.

– Успокойся! Как тебя звать?

– Люди здесь зовут меня Виридовиксом, – сообщил он мне сухо. – И если мой хозяин был отравлен – тогда тебе необходимо поговорить со мной!

– Если ты шеф-повар, – прокомментировал я, – тогда большинство из тех, кто этим вечером тут ели, захотят это сделать!

Если бы мне понадобилось подтверждение, что кучка Гортензиев была всего лишь дилетантами в светской жизни, я бы нашел это в том, что у них был галльский повар.

Минуло сто лет с тех пор, как Рим решил приобщить к цивилизации галлов; с тех пор мы перешли от геноцида от рук Юлия Цезаря к приручению племен товарами, что оказалось дешевле для Казны: керамические чашки, италийские вина и демократические тонкости местного самоуправления. В ответ Галлия заполнила студии художников моделями, которые специализировались в изображении умирающих варваров, а затем наслала на нас толпу чиновников среднего уровня вроде Агриколы[110]. Много видных галлов[111] прибыло к нам из Форума Юлия[112], который украшен тем, что можно было бы назвать университетом, а вдобавок порт, из которого легко можно отправится в Рим. Я готов признать, что когда нибудь три холодных галльских провинции[113] внесут свой вклад в цивилизованное искусство – но никто не сможет меня убедить, что это будет кулинарное искусство. Но даже при всем при этом, я не имел в виду, что Гортензий Нов умер потому, что его повар родом из Галлии. Его, почти наверняка, погубил ужин, но повар к этому был не причастен.

Успокоить Виридовикса было моей первейшей задачей; он мог перестать волноваться без посторонних. Я подмигнул Гиацинту, который любезно исчез.

– Я Дидий Фалько. Я расследую эту трагедию, и, честно говоря, после того, как я нашел тело твоего хозяина, мне нужно выпить! Если предположить, что он был отравлен, я думаю, ты хотел бы присоединиться ко мне. Попробуем найти то, куда скорее всего ничего не подсыпали…

Я усадил его, почти дошедшего до точки кипения. Потом я отыскал один графин с вином, элегантную вещицу из голубого рифленого стекла с серебряным сверкающим горлышком, который стоял уже откупоренный, благоухающий, как особо качественное вино, отложенное для послеобеденных тостов. Янтарное вино плескалось у самого горлышка; трапезничавшие явно забыли про эту благодать. Я рискнул, рассудив, что все, что предназначалось для всей компании, должно быть безопасным. Это был большой риск, но Виридовикс был сильно потрясен, а я был в отчаянии.

– Это должно нам помочь.

Содержимое было густым, как нектар, и, вероятно, имело солидный возраст. Хотя я нашел свою порцию именно такой, как нужно, Виридовикс попросил специй; я нашел небольшой флакон из такого-же голубого стекла, стоявший рядом с графином, и, считая, что повар должен оценить вкус, я вытряхнул все его содержимое – мирру и кассию[114], судя по запаху – в его бокал.

Один глоток убедил меня, что тот, кто должен был наслаждаться этим, был мой старый друг Петроний. Это было фалернское вино пятнадцатилетней выдержки, насколько я мог судить. Я узнал его по тому, как оно скользнуло в мое горло, словно расплавленное стекло, и по теплому ожогу послевкусия. Я знал это, поскольку Петроний имел обыкновение угощать меня в свой день рождения; он всегда говорил, что это пустая трата, заливать такой благородный виноградный нектар в такого растяпу, как я, но фалернское нельзя пить в одиночку (философия, которую я одобряю).

Мы успокоились. Повар стал выглядеть не таким бледным.

– Полегчало? Виридовикс, факт состоит в том, что Нов умер, но никто не сможет обвинить тебя, если только у тебя не было причины быть недовольным им.

Я хотел напомнить повару, что когда свободный гражданин умирает насильственной смертью, первыми подозреваемыми всегда становятся его рабы, и, если он рассчитывает на мою помощь, он должен быть невиновным.

– Лучшее, что ты можешь сделать, это помочь доказать свою невиновность.

– Я все делал как надо.

– Я понимаю это.

– Другие могут не согласиться с тобой?

Мне понравился его мрачноватый юмор.

– Им придется, если я найду настоящего убийцу.

Виридовикс смотрел скептически.

– Меня наняли, чтоб предотвратить это, – проворчал я. – Так что не только твоя репутация под угрозой, приятель.

Мое мрачное настроение убедило его. Мы сделали еще по глотку, затем я убедил его пройтись по меню ужина. Очевидно, он был склонен беспокоиться по любому поводу, так что он повсюду носил его, нацарапанное на клочке пергамента, в кошельке на поясе:

УЖИН НА СЕМЕРЫХ, ДАВАЕМЫЙ ГОРТЕНЗИЕМ НОВОМ

Закуски:

Салат из лука-латука и мальвы;

Павлиньи яйца;

Сосиски в кольцах;

Устрицы из Байи[115] по-Гортензиански;

Сердечки из артишока;

Оливки.

Главные блюда:

Заяц в жирном винном соусе;

Лобстер в шафране;

Запеченная в горшке свинья, увенчанная лавровым венком;

Дикая цапля;

Жареная на сковороде камбала;

Фенхель; Отварной горошек; Тушеные лук-порей и лук-шалот; Грибы.

Десерт:

Белый сыр;

Фрукты на Дереве Гесперид[116];

Пирожные (покупные).

Вина:

К закускам: Мульсум[117], согретый с мёдом и ароматизированная меластомой[118].

К основным блюдам: Красное и белое хиосское вино, подаваемое по индивидуальному выбору.

Для тостов после трапезы сетийское вино[119].

– И кто придумал эту изящную последовательность блюд? – спросил я.

– Я сам, – похвастался Виридовикс, но затем добавил, – некоторые предложения сделала Северина Зотика.

Я не был готов сейчас думать о Зотике.

– Вечеринка имела успех, Виридовикс?

– Конечною

– Твои творения были хорошо приняты?

– Они были из хороших продуктов, – пожал он плечами, – Ты не там ищешь. Я свободно могу покупать лучшие по качеству продукты.

Он, очевидно, был добросовестным человеком. Я выкинул из головы свою собственную шутку о залоснившемся мясе – а с ней и мучительные сомнения, а вдруг его хозяин отравился случайно, просто съев дурной кусочек.

Перечитывая список, я отметил несколько вопросов к повару, не все они были связаны с моей профессией.

– Что такое "Устрицы по-Гортензиански"?

– Сваренные в светлом бульоне из белого вина с лавровым листом, ягодами можжевельника и любистоком…

– Рецепт придуман кем-то из семейства?

– Рецепт придуман мной! – поправил он меня. Разумеется, никто столь же претенциозный как эти вольноотпущенники не позволил бы представить гостям блюдо, названное по имени кельтского раба. Виридовикс приложил свое умение, а они получили всю славу.

– В наши дни люди подумают дважды прежде чем есть грибы…

Я имел в виду печально известное убийство императора Клавдия его женой. Виридовикс, который успешно опорожнил свой кубок вина, просто фыркнул.

– Выпечка от Минния, что торгует по дороге сюда?

– Как обычно. Его работа не плохая, да и он нам дает специальные цены.

– Потому что один из этих вольноотпущенников сдает ему в аренду лавку?

– Я не знаю почему, я лишь повар.

– А как ты им стал?

– Попал в плен на войне. Нов купил меня, – промурлыкал Виридовикс, слащавым голосом, – потому, что работорговец назвал меня вождем племени.

– Ну и сноб!

– Ему нравилось, когда его овсянку помешивает разорившийся принц.

Повар не был озлобленным человеком. Я наслаждался тем, как изящно он высмеивал вульгарность своего хозяина.

– Ты был один?

Он улыбнулся без слов.

– Может быть ты когда-то был чем-то большим, чем повар… Это было для тебя тяжело, попасть сюда?

– Приходится так жить, – сказал Виридовикс спокойно.

– Значит, ты сдался?

– Раз это стало моей работой, то я решил делать ее хорошо, – добавил он с достоинством слегка выпившего.

– Честь заставляет!

Должно быть, я тоже был пьян. Я обратил внимание, что он носит ту же самую режущую глаза ливрею, что и Гиацинт, дополненную ярким шнуром. Еще повар щеголял витым серебряным браслетом.

– Этот браслет был у тебя, когда тебя взяли в плен?

– Еще чего! На меня это повесили.

– Дополнительный знак отличия? Могу ли я судить по твоей одежде, что ты лично руководишь слугами?

– Плохо нарезав блюдо, можно испортить мою лучшую работу.

– Я хотел спросить у мажордома, кто из гостей что ел.

– Он скажет, что не знает, – сказал пренебрежительно Виридовикс.

– Но ты то ведь заметил? – рискнул я. – Ты знаешь, что каждый брал, и кто что оставил на своих тарелках!

Он посмотрел на меня, польщенный комплиментом, затем любезно ответил на мой вопрос:

– Должен сказать, что каждый брал почти все блюда. Поллия оставила в тарелке все, что ей могло показаться хрящиком, Феликс выковыривал из еды все жирные кусочки и откладывал в сторону, гость всю ночь размазывал еду по тарелкам…

– Какая-то причина?

– Человек, который не умеет есть.

– Или не умеет жить! – закричал я, с восторгом рассматривая его меню. Виридовикс принял новый комплимент:

– Ты верно заметил! Нов, как обычно, сожрал полную тарелку, а потом потребовал добавки. Но никто из них не обратил внимание на то, что им подавали.

– Обидно?

– Нормально, Фалько. Для этого дома.

– Разве это не заставляет тебя терзаться?

– Недостаточно, – быстро ответил Виридовикс, – чтоб я желал им смерти!

– Согласно моей теории, повара совершают убийства перегревшись у жаркой печи, тогда они приходят в неистовство и кидаются с топором для разделки мяса.

– Яд, было бы слишком непрофессионально! – он улыбнулся.

– Скажи мне, как наблюдательный человек. Кто нибудь из них нервничал?

Я тщательно старался избегать упоминания Северины Зотики.

– Все они, – ответил он сразу.

– И Нов?

– Он в особенности.

В некоторой степени это было неожиданным.

– Что их обеспокоило?

Он улыбнулся мне широкой галльской улыбкой, полной умного очарования. Я засмеялся:

– Извини. Ты не можешь знать подробностей, ты же только повар!

– А повар, это уши, когда люди едят его блюда!

– Скажешь мне?

– Это из-за бизнеса, ради обсуждения которого они и встретились.

Я ждал. Он немного потянул паузу для большего эффекта:

– Я думаю, создается новое товарищество.

В этот момент он по настоящему смеялся надо мной.

– В какой области?

– Городская недвижимость.

– Ты знаешь подробности?

– Нет, Фалько. Когда они собрались обсудить детали, всех нас отослали из комнаты. Я жду, когда ты спросишь меня, – тихо продолжил Виридовикс, – видел ли я, чтоб Гортензий Нов ел или пил то, что другие не трогали?

– Я, вероятно, подвел бы разговор к этому!

– Ничего, – разочаровал меня повар. – Большинство из них попробовали все блюда и все вина. Если яд был в пище, все они мертвецы. Слуги были внимательны, но это была такая вечеринка, где присутствующие часто передавали деликатесы друг другу…

– Изысканные манеры для ужина?

– Очень. Даже слишком.

– Значит общее настроение было дружеским?

– Да, но напряжение было высокое. Я боялся, что оно перекинется на слуг; они бы начали ронять блюда. Был приглашен арфист, но с ним расплатились, даже не послушав игры. Они закончили довольно рано…

– Ты видел, что произошло потом?

– Конечно. Мы ждали, чтоб начать уборку. После того, как они вышли, Крепито и Феликс постояли в портике некоторое время с гостем.

– Продолжали обсуждение?

– Тихим голосом, кажется что-то, что сделал Нов, вызвало спор. Затем я попытался подслушать разговор, подойдя с выпивкой, но из этого ничего не вышло. Гость сказал, что у него есть еще дело, которое надо сделать. После того как он ушел, Крепито и Феликс исчезли вместе, что-то тихо обсуждая.

– Довольные?

– Я бы не сказал.

– Где был Нов?

– Где-то бродил.

– С Севериной Зотикой?

– Нет, – сказал повар. – Я должен был сказать раньше, Северина Зотика не была на вечеринке.

В этот момент раздался скрип башмака по мрамору. Виридовикс предупреждающе опустил руку мне на плечо. Я повернулся.

Человек, стоявший в дверном проеме, окутанный ароматами чеснока и ладана, мог быть только одним из триумвирата Гортензиев.

XXXV

Он выглядел старше Нова, хотя и имел некое сходство: тот же оттенок кожи и откормленная солидность. Мясистое туловище с тяжелой головой и густыми черными усами, которые скрывали движения губ.

Он проявил странное отсутствие интереса к тому, кто я такой, и о чем я тут беседую в его домашней столовой комнате с их семейным поваром. Вместо этого он прошел перед нами, и схватил голубой графин, который так помог нам с Виридовиксом. По счастью, я успел положить свой бокал на пол и заслонил его ногами. Виридовикс так же позволил своему кубку незаметно укрыться между складок покрывала кушетки. Вольноотпущенник посмотрел на графин, заметив, что часть нектара исчезла:

– Нов не мог подождать, – проворчал он.

Я отвернулся от Виридовикса:

– Прошу прощения, сударь, ты Крепито?

– Феликс.

Муж Поллии. Он все еще хмурился на графин, словно обвиняя Гортензия Нова в том, что он почал его. Ни Вириловикс, ни я не стали его разочаровывать.

– Я Марк Дидий Фалько. Здесь, потому что нанят твоей женой…

Невозможно было сказать, знал ли он что-то об этом.

– …Если Гортензий Крепито здесь. Могу ли я просить о срочной встрече?

Он поднял графин:

– Особый год вина! Крепито и Нов собираются присоединиться ко мне…

– Только не Нов, сударь. Кое-что произошло. Мы можем поговорить, и чтоб Крепито тоже был, если возможно?

Гортензия Феликса все еще больше занимала фляга, чем эта тайна. Он пожал плечами и проводил меня из столовой.

Трое вольноотпущенников должны были собраться и продегустировать свое фалернское вино в маленькой комнатке с другой стороны от их главного зала. В этой комнате я еще не бывал. Она была необычайно чужеземной – картины с видами Нила, опахала, статуэтки богов с головой ибиса, яркие полосатые подушки и кушетки слоновой кости с подлокотниками в виде сфинксов.

– Наш египетский салон, – заметил мне Феликс, отступая в сторону и давая пройти. – Нравится?

– В каждом доме должен быть такой!

Как гнездо ос или дверь, которую никогда не оставляют закрытой.

Еще одно дуновение чеснока коснулось нас. Крепито, он, видимо, искал Нова:

– Я не могу найти этого дурака, во что он играет?

Хотя Поллия заверила меня, что эти вольноотпущенники не состоят в кровном родстве, когда я видел всех троих, могу сказать, они определенно уроженцы одного и того же восточного племени. У Крепита усы были меньше, чем у Феликса, он был менее плотный, чем Нов, и обладал самым громким и грубоватым голосом из всех троих, но у него были те же самые челюсти, смуглая кожа и раздражительный характер. Нов, должно быть, был самым молодым из троицы.

Я представился во второй раз:

– Гортензий Крепито? Я Дидий Фалько, меня наняли ваши супруги.

Крепито что-то проворчал, поэтому я продолжил, полагая, что он обо мне извещен.

– Мне жаль быть тем, кто приносит дурную весть. С Гортензием Новом произошла неприятность, смертельная.

Оба правдоподобно изобразили удивление.

– Невозможно! Мы совсем недавно были с ним… – заявил Крепито.

– Я сам нашел его, – сказал я тихо. – С ним случилось что-то вроде приступа, сразу после того, как он поел этим вечером.

Вольноотпущенники переглянулись:

– Ты имеешь в виду…

– Да. Это похоже на предумышленное отравление.

– Как это произошло? – потребовал Феликс, с поспешностью человека, который слишком остро почувствовал, что только что ел ту же самую пищу, что и убитый.

Я заверил их с сочувствием:

– То, что отравило Гортензия Нова, кажется, сработало очень быстро. Если бы кто-то еще пострадал, я уверен, он бы уже знал об этом.

Несмотря на эти слова, Феликс поставил граненый голубой графин и поспешно отступил назад.

Я сожалел, что не встречался с Крепито и Феликсом раньше. Сообщать подобного рода новости незнакомым людям всегда сложно. Трудно судить, насколько их реакция вызвана шоком, и насколько они по настоящему потрясены.

Гортензий Феликс стал мрачным и необщительным. Крепито потребовал подробности, поэтому я описал, как нашел Нова мертвым на полу туалета, где и оставил его.

– Вам может понадобиться, – предложил я, – позвать чиновника, прежде чем вы будете его передвигать.

– Так положено? – внезапно потребовал Феликс. – Положено звать власти?

В состоянии стресса он впервые показал, что принадлежал к какой-то иной культуре, прежде чем прибыл в Рим.

– Лучше всего действовать ответственно, сударь. Большинство домовладельцев сообщают о предполагаемом убийстве претору сами, не дожидаясь, когда он пошлет к ним своих эдилов, после сообщения от соседей.

– Люди не скажут..

– Люди скажут, – сказал я мрачно. – Не ждите поддержки от людей, с которыми привыкли обедать, как только поползут неприятные слухи.

Они снова обменялись взглядами.

– Я знаю, что Гортензий Нов был вам почти как брат, – сказал я мягче. Они приняли это с определенной оговоркой. Они стали прислушиваться ко мне более внимательно. Я подумал, что мне стоит еще раз попытаться их убедить:

– Я пытаюсь дать вам совет. Если убийца бежал с места преступления, вы должны послать за стражниками, чтоб преследовать его. Но отравители обычно рассчитывают остаться незамеченными, поэтому они остаются на месте преступления, изображая невиновного. Вы можете положиться на то, что чиновники завтра начнут расследование. Тогда случай будет рассмотрен с большей щепетильностью (я подразумевал – вежливой некомпетентностью)…

– А в чем твоя работа тогда будет состоять?

– Я могу продолжать работать на вас в частном порядке. Я настолько зол, что могу обойти претора в поисках истины.

Я надеялся, что Крепито и Феликс, как бизнесмены могут сообщить имя местного претора; не повезло.

– Не было никакой возможности предотвратить это, – сказал я, обращаясь к их разуму. – Но я не успокоюсь, пока не разоблачу отравителя. Северина должна быть главным подозреваемым. Мой следующий шаг – допросить ее. Мне было бы интересно услышать: сегодня вечером она была приглашена, но не пришла?

– Она принесла какие-то извинения Нову, – сказал Феликс.

– Но она была здесь перед этим?

И Феликс и Крепито пожали плечами.

– Ну, если она считает, что отсутствие ее на сцене является достаточным для оправдания, у меня будут новости для этой молодой особы!

Эти два вольноотпущенника снова переглянулись.

Повисла тишина, которая намекала, что мне пора исчезнуть.

– Я пойду… Надо ли мне сперва увидеться с Сабиной Поллией и Гортензией Атилией?

Я надеялся увидеть первую реакцию женщин на случившуюся трагедию.

– Нет необходимости, – ответил Феликс с сухостью, от которой было недалеко до враждебности.

– Отлично! Ну, я конечно зайду снова завтра. Принесу свои соболезнования лично. Между прочим… – спросил я как бы походя, – взаимоотношения между вами и Новом сегодня вечером были довольно дружелюбные?

На этот раз они постарались не смотреть друг на друга. На самом деле, твердость, с которой их глаза были уставлены вперед, была подозрительна сама по себе.

Оба с полной серьезностью уверили меня, что вечеринка проходила в самой дружественной и гармоничной обстановке. Благодаря Виридовиксу я знал, что они лгут. Что вызывало интересный вопрос: "Почему?"

Я предположил, что позже этой ночью в доме будут о чем-то жарко спорить. Мне было жаль, что я никак не мог это подслушать. Я задавался вопросом, какую роль будут играть две женщины, что наняли меня.

Но одновременно я размышлял о еще одном: как меня встретит Северина с новостью об этом преступлении.

Я шел на юг по улицам, заполненным телегами поставщиков товаров, пытаясь избежать, чтоб мои ступни были расплющены под колесами, так что я был слишком занят чтоб освободить в голове место для еще одной мысли: "Какой смысл был во всем этом?"

Гортензий Нов умер слишком рано. Северина не имела никакой надежды унаследовать его состояние, кроме как будучи его женой. На данном этапе их отношений, ей была бы удача получить мешок яблок и наилучшие пожелания. Сыграла ли тут какую-либо роль эта женщина?

XXXVI

Большая часть Счетной улицы лежала во мраке. Горело несколько тусклых огоньков, но проход в квартиру Северины был совершенно темным; я ушиб пальцы ноги о бадью, оставленную сыроделом. Сам ее дом выглядел вымершим.

Потребовалась четверть часа, чтоб разбудить одного из ее рабов. Я пытался осторожно привлечь внимание, но смог это сделать, только беспрерывно колотя металлическим кольцом в дверь. Шум, должно быть, разнесся по всему холму Целий, однако никто не открыл своих ставен, чтоб полюбопытствовать или запротестовать. Как это отличается от нетерпеливых типов, которых я знал по Авентину!

Раб узнал меня, он не стал комментировать мой приход в это время. Возможно, Северина знавала и других мужчин, кто приходили в эти тихие часы. Когда он впустил меня, я заметил, что дом казался притихшим, с немногими горевшими светильниками, он, казалось, был полон покоя.

Я остался дожидаться в комнате, где молодая женщина и я встретились впервые. На ткацком станке теперь было новое полотно. Я заглянул в свиток из библиотеки; что-то о Мавретании. Мне не было это интересно. Я стал слушать, как кто-то ходил в другой части дома.

Раб высунул голову из-за занавески:

– Она выйдет, – неохотно пробормотал он.

– Спасибо. Скажи мне, – спросил я, – Нов и Северина уже назначили дату свадьбы?

– Через десять дней.

– Когда они договорились?

– На этой неделе.

– Значит Нов сегодня вечером объявил об этом всему свету?

– Она выйдет! – повторил мне раб, прожигая меня взглядом. Он мог бы сказать, что я стрелял в темноте наугад.

Я не услышал, как она вошла.

Она была одета, как будто слуга действительно поднял ее с постели: босая, в короткой нижней тунике, не прикрывавшей рук, слегка припухшее лицо, копна медных волос рассыпавшаяся по спине.

Вероятно она лежала в постели без сна, ожидая, когда посланник принесет новости.

– К тебе есть разговор, Зотика!

Она встретила мой прямой взгляд и выдержала его. Я ожидал этого. Никаких колебаний.

– Нов мертв.

– Нов? – она быстро произнесла, затем нахмурилась, будто была озадачена.

– Ты знала?

– Мертв? – повторила она.

– Продолжай, Зотика! – я дразнил ее оскорблениями.

Северина выдохнула возмущаясь:

– Тебе необходимо быть таким грубым?

Она вошла в комнату и закрыла лицо руками.

– Что случилось? Скажи по-человечески.

– Я нашел его сегодня вечером, лицом вниз в уборной. Отравлен, Северина. Не говори, что это для тебя неожиданная новость.

Она закусила губу, когда я рассказывал о деталях, но теперь она была сердита. Отлично. Она подошла к кушетке и села, ее била легкая дрожь.

– Который сейчас час, Фалько?

Я понятия не имел.

– Вопрос, который люди всегда задают, – рассеянно пробормотала она, – когда время больше ничего не значит…

Болезненный взгляд не смог меня убедить.

– Оставь этот пафос! Что помешало тебе быть на званом ужине?

Ее лицо помрачнело.

– Я почувствовала себя плохо, Фалько. Женские проблемы.

Она вызывающе выставила подбородок, обняв живот.

– Знаешь, что я имею в виду!

– Или предполагается, что я постесняюсь спросить? Забудь это! Я вырос с пятью сестрами, Зотика. Из них Викторина была заслуженной артисткой – она могла объявить "плохими днями месяца" целых три недели подряд, особенно если было какое-либо скучное религиозное празднество, которое она хотела бы пропустить.

– Сегодня вечером я пришла в их дом, – коротко сказала Северина, – но в конце концов не смогла заставить себя провести долгий вечер, натянуто формальный, среди людей, которые не скрывают неприязни ко мне…

– Да, тебе было бы необходимо мужество, чтоб лежать рядом с жертвой, пока она пробует отравленный соус!

– Это клевета, Фалько! – резко возразила она. – Я пошла проверить повара. Нов слишком нервничает, с тех пор, как разослал приглашения…

Я заметил, что она использует настоящее время, к этому способу люди прибегают после подлинно тяжелой утраты – тонкий штрих!

– …Это была большая ответственность для Виридовикса…

– Что нашло на Нова, что он купил себе галльского повара? Если человек желает иметь повара с другого края Империи, обычно заказывают в Александрии.

– Знаешь, они держат его в доме как "плененного принца" – редкостную новинку.

– Он действительно редкость – он приобретает лучшую из вещей.

Я мог заметить, что этот трюк с временем глаголов остался без внимания, поэтому я оставил его.

– Расскажи мне о компании на вечеринке. Ради чего это грандиозное сборище? Кто были гостями?

– Аппий Присцилл.

На мгновение я был в замешательстве.

– О! Магнат в области недвижимости! Обидчик торговцев фруктами. Что его связывает с компанией Гортензиев?

– Одинаковые интересы: аренда, собственность, землепользование. Отношения между их финансовыми империями сильно ухудшились. Их конкуренция была не в их собственных интересах, поэтому встреча за этим званым ужином должна была уладить все разногласия.

– Кто предложил это устроить? – спросил я, нахмурившись. Я уже знал ответ.

– Это была я. Но, Фалько, собрать их всех вместе, было изначально твоей идеей… Прости, я на минутку. – внезапно пробормотала Северина. Он выглядела так, будто ей стало плохо.

Она выскользнула из комнаты. Я дал ей несколько минут, потом отправился ее искать.

Интуиция привела меня в комнату, смежную с изящным триклинием, где мы с Новом обедали. Северина стояла в темноте неподвижно. Я поднял лампу, что захватил с собой:

– Ты в порядке?

– Так много всего, о чем надо подумать.

Я осторожно приблизился.

– Зотика?

Она глаза были совершенно бесчувственны и неподвижны, признак настоящего шока. На мгновение она прижала руку ко лбу. Затем она заплакала.

Сдерживая раздражение, я сказал:

– Первое правило для информатора: от плачущих женщин пользы не будет.

– Тогда не стой у них на пути! – огрызнулась Северина.

Я взял ее осторожно под локти и подвел к дивану. Она села, не сопротивляясь, затем отвернулась и всхлипнула. Я взгромоздился рядом и позволил ей справится с рыданиями.

– Извини за это, – наконец пробормотала она, наклонившись вперед, чтоб вытереть лицо о край своей туники. Я краем глаза заметил ее колено, которое нашел странно отвлекающим.

Она медленно дышала, словно смиряясь с некоей неожиданной скорбью. Она явно играла на публику. Она должна была так действовать. Я вспомнил Лузия, клерка претора, который сказал, что Северина под действием стресса вела себя естественно и сдержанно, а приятель Лузий казался довольно наблюдательным. Несмотря на это, я чувствовал, что потребность выпустить все эти эмоции, была отчасти подлинной.

– Надеюсь, у тебя есть история, подготовленная для следственного чиновника?

Она смотрела вперед, все еще в своего рода трансе.

– А еще лучше, – подкинул я мысль, – почему бы тебе не рассказать доброму Дядюшке Марку, что именно произошло, и не позволить ему самому разобраться со всем этим?

Северина вздохнула, вытянув свои маленькие ноги перед собой. Ее стопы, и то, что я мог видеть выше (больше чем обычно), были покрыты веснушками. Такими же были и ее обнаженные руки.

– Брось это, Фалько!

– Ты не собираешься поговорить со мной?

– Если бы я отравила Нова, то, конечно, нет!

– Это ты сделала?

– Нет, Юнона и Минерва! Если бы все, что мне было нужно – его деньги, какой в этом был бы смысл?

– Я думал об этом.

– Блестяще! Итак, какое извращенное объяснение ты придумал?

– Я уверен, его убила ты, но я понятия не имею, зачем.

Она вскочила на ноги:

– Дидий Фалько, у тебя нет никаких причин оставаться здесь! Или арестовывай меня или убирайся…

– Что ты делаешь, Зотика?

– Я иду за кувшином вина в столовую и потом намерена напиться!

Мое сердце предупреждающе заколотилось, но я сказал себе, что это может быть единственным шансом, когда я получу возможность склонить Северину сказать что-нибудь неосмотрительно.

– Ох, сядь, женщина! Я принесу кувшин. Прими пару советов от специалиста: напиваться быстрее, а также веселее, если у тебя есть друг, чтоб помочь!

XXXVII

Зачем я это делаю? (Зачем вообще кто-то это делает?)

Я нашел чаши на буфете, и полупустую амфору чего-то, что имело резкий вкус, того сорта вынужденного питья, которое непременно сделает вас больным. Северина принесла кувшин холодной воды. Мы не заботились о приправах. Наше взаимное недоверие, привнесло бы достаточно горечи, если бы мы нуждались в ней.

Мы сели на пол, головы нам подпирала кушетка позади нас. Сначала мы молчали.

Даже после пяти лет работы в качестве информатора, находка мертвого тела всегда выбивала меня из колеи. Я позволяю всплывать в памяти образу, который сам просится наружу: Нов, с ягодицами обнажившимися в той неприличной конвульсии. Нов, лежащий лицом на полу, с выражением абсолютного ужаса…

– С тобой все в порядке, Фалько? – тихо спросила Северина.

– Убийство задевает меня. Хочешь, чтоб я описал сцену смерти?

Я заметил, что костяшки ее пальцев побелели, когда она сжала ножку своей керамической чаши.

– Я, может быть, сумею вынести это!

Я рассказал ей про самые худшие моменты. Я поберег себя, чтоб не вдаваться в остальные подробности. Северина пополнила свой кубок вином. Мы сами обслуживали себя, не позволяя формальностям мешать нам. Это было как пить с мужчиной.

– Ты часто так делаешь? – спросил я.

– Нет! – призналась она. – А ты?

– Только когда улетучивается память о головной боли после прошлого раза. Если мы тут вместе выпиваем, можно мне звать тебя по имени?

– Нет.

Она на мгновенье сжала зубами свой большой палец.

– Считать ли мне тебя своим добрым Дядюшкой Марком?

– Я Фалько, и я не добрый.

– Я вижу! Пьяный, но держишь себя в руках! – она рассмеялась. Всякий раз, когда Северина смеялась, она казалась мне высокомерной, и это раздражало меня.

– Я думаю, у нас с тобой больше общего, чем ты готов признать, Фалько.

– Мы не имеем ничего общего!

Я плеснул еще вина в свою чашу.

– Нов мертв. Что дальше, Зотика?

– Ничего.

– "Что" было неправильным словом. Я должен был спросить "Кто?".

– Не будь таким настырным! – сказала она мне, но сказала с полуулыбкой и блеском глаз за светлыми ресницами. Она осмеливалась задавать мне и более резкие вопросы. Допрос был острым ощущением.

Я знал, как обходиться с подозреваемым, которому нравилось быть в центре внимания. Вместо этого я лениво растянулся.

– Никогда снова, а? Походит на то, что я всегда имел обыкновение говорить, когда какой либо непостоянный предмет моих увлечений смылся с моими деньгами и разбил мое сердце.

– Говоришь в прошедшем времени? – тут же набросилась на меня Северина, не в силах удержаться.

– Слишком стар. Вертихвостки предпочитают мальчиков, которые как огонь в постели, и позволяют собой помыкать…

– Ты романтик, Фалько, – выругалась она, как будто что-то заставило ее насторожится. – Почему ты никогда не отвечаешь прямо?

– Мне становится скучно, – признался я. – Это достаточно прямо?

Мы оба пьяно фыркнули.

***

Северина сидела слева от меня скрестив ноги и выпрямив спину. А я положил на свое согнутое правое колено руку с чашей вина. Это позволило мне немного повернуться и незаметно наблюдать за ней.

Она снова наполнила свою чашу.

– Я пью больше тебя!

– Я заметил.

– Ты намерен остаться трезвым и выведать мои тайны?

– Мне нравятся женщины с тайнами…

– Тебе не нравлюсь я! Прекрати выдумывать… Я должна была спросить, – промурлыкала она, изображая, по ее мнению, лукавство, – тебя кто-нибудь дома ждет?

– Нет.

Я осушил свою чашу. Действие было более поспешным, чем предполагалось. Я почти захлебнулся.

– Ты удивляешь меня! – мягко рассмеялась она.

Когда я прекратил кашлять, я ответил:

– На днях ты была права: я переоценил свои силы.

– Расскажи мне!

– Нечего рассказывать. Один из нас хочет успокоиться и завести семью, а другой хочет остаться свободным.

Северина выглядела растерянной, как если бы она пропустила шутку.

– Женщины такие непостоянные! – пожаловался я. – Они не могут взять на себя ответственность.

– Как ты ее поймаешь?

Теперь Северина присоединилась к игре, хотя и с презрительным выражением..

– У меня свои методы.

– Вы, мужчины, такие коварные!

– Как только она откроет для себя мою стряпню и мое преданное сердце, я привяжу ее к себе…

– Она помогает тебе в работе?

– Ты уже спрашивала меня об этом. Я не вмешиваю ее в мою работу.

– Мне интересно, послал бы ты шпионить ее в места, куда не можешь пойти сам?

– Я бы никогда не отпустил ее туда, куда не мог бы пойти сам.

– Какая предусмотрительность! – сказала Северина.

Мы оба оторвались от вина и сидели, уставившись перед собой, как бестолковые философы. Действие резкого молодого вина, что легло поверх тонкого фалернского, которое я выпил раньше, не говоря уж о мягких столовых винах, которые подавали во Дворце на обеде у Тита, заставило меня начать подумывать, а смогу ли я стоять ровно, когда понадобится. Даже Северину начала одолевать сонливость.

– Ночь откровений! – проворчал я, чувствуя поднимающееся раздражение. – И до сих пор только с одной стороны! План состоял в том, чтоб сперва открыться самому, а потом склонить тебя на откровенность…

– План, Фалько? Ты хотел добиться от меня признания при помощи такого дешевого трюка, как напоить меня?

– Ты сама напилась.

– Я ненавижу тебя, когда ты такой логичный.

– И я ненавижу тебя… Ох, забудь это, – вздохнул я. – Я слишком устал, чтоб опять начинать препираться с тобой.

– Ты засыпаешь! – сдавленно фыркнула Северина. Возможно, и так. Возможно, я просто хотел, чтоб она так подумала. (А, возможно, я уже ничем не мог помочь себе.)

Когда я ничего не ответил, она откинула назад голову со стоном. Затем она сняла с пальца кольцо с красной яшмой, сложила ладони лодочкой и подкинула его в воздух, поймала и положила рядом с собой на пол. Искра, казалось спрыгнула с драгоценного камня, чтоб вспыхнуть в ее волосах. В ее действиях не было никакой непочтительности, но, оно, очевидно, ознаменовывало конец помолвки с мертвецом.

– Ничего не осталось… никого, кому я нужна… ни одного чтоб изменить… Зачем все это, Фалько?

Драгоценный камень, что сняла, выглядел почти таким же тяжелым, как тот, что носил и сам Нов; слишком большой для пальцев Северины, которые были крохотными, как у ребенка.

– Ради прибыли, сударыня! Это кольцо, по крайней мере, приличный кусок золота!

Северина пренебрежительно толкнула яшмовое кольцо по мозаике пола.

– Золото стирается. Как любовь, которую оно символизирует.

– У некоторых она долгая.

– Ты на самом деле в это веришь? – спросила она. – И твоя известная подруга?

Я рассмеялся:

– Она реалистка, держит меня на коротком поводке, на всякий случай.

Через мгновение Северина подняла правую руку, показывая дешевое кольцо с грубо вырезанной Венерой и маленькой загогулинкой, что должна была означать Амура, сидящего у нее на колене.

– Теперь медь, – сказала она мрачно, – и это навечно!

– Вечность становится дешевой! А знаешь, медь названа в честь гор на Кипре, откуда ее доставляют в слитках в форме бычьей шкуры?

Я люблю собирать всякие интересные факты.

– И Кипр, это место рождения Венеры, поэтому медь – металл любви…

– Только отравишь душу ярь-медянкой, Фалько. – пробормотала она.

– Тебе следует обратиться к врачу по этому поводу.

Я решил не спрашивать ее, что она имела в виду. Ничего не поделать с женщиной, которая решила окутать себя тайной.

– Кто дал тебе это медное кольцо?

– Кто-то, кто был рабом вместе со мной.

– У него есть имя?

– Только среди теней в подземном мире.

Я криво усмехнулся:

– Там многие из твоих друзей!

Северина наклонилась, чтоб убрать амфору. Я поднял ладонь протестуя, и она разделила остаток вина между нами. Северина пододвинулась чуть ближе ко мне. Мы пили, медленно, оба в мрачном уединении, которое приходит с пьяной задумчивостью.

– Мне надо идти.

– Можешь спать здесь.

То, в чем я отчаянно нуждался, было безмятежным сном. В этом доме я бы проснулся, ожидая, что механический потолок опустится и раздавит меня… Я покачал головой.

– Спасибо, во всяком случае, что оставался…

Северина сжала губы, как девушка, что была одна, но пыталась быть храброй.

– Сегодня ночью мне был нужен кто-нибудь…

Я повернул голову. Она повернулась ко мне. Я был в полутора дюймах от того, чтоб поцеловать ее. Она знала это, и не делала попыток отодвинуться. Если бы я сделал это, я знал, что последовало бы дальше: я стал бы чувствовать свою ответственность.

Опершись на кушетку позади себя, я встал на ноги.

Северина тоже поднялась, и протянула мне руку, чтоб я помог ей. Вино, и резкое движение, оказали на нас влияние, мы оба зашатались. На мгновение мы соприкоснулись, все еще держа друг друга за руку.

Если бы это была Елена, я я бы обхватил ее сразу. Северина была меньше ростом, мне пришлось наклоняться. Она не была похожа на костлявую птицу, от которых у меня мурашки по коже; под ее свободной туникой я мог видеть ее притягательную плоть. Ее кожа повсюду выглядела чистой и гладкой, она была надушена каким-то знакомым острым ароматом. В свете ламп, и так близко от меня, тускло-серый цвет ее глаз неожиданно приобрел глубину, стал более привлекательным, голубым. Мы оба знали, о чем я подумал. Я был расслаблен и податлив. Мне не хватало моей девушки, мне тоже была нужна компания.

Она не пыталась привстать на цыпочки; она хотела, чтоб решение (и вина) были моими. Слишком утомленный и пьяный, чтоб быстро соображать, я искал способ сбежать, сохраняя тактичность.

– Плохая идея, Зотика!

– Недостаточно притягательна?

– Слишком далеко зашло, – притворился я галантно. В этот момент я чувствовал себя столь усталым, что был готов на все, только бы лечь.

– В другой раз, – пообещал я.

– Сомневаюсь! – ответила она, довольно мстительным тоном.

Мне удалось направится шатаясь в сторону дома.

Я не возвращался в свою квартиру в Публичных Садках с тех пор, как Анакрит повязал меня. Было бы облегчением найти там какое-нибудь послание от Елены Юстины, какой-то знак, что она скучала по мне, какую-либо награду за мою верность. Там ничего не было.

Однако, я вряд ли мог обвинять дочку сенатора, что она слишком горда, чтоб делать подходы. И, сказав, что я буду ждать от нее письма, не было никакой возможности на всей земле, чтоб я пришел к ней первым…

Я лег спать, проклиная женщин. Северина не желала меня, она хотела, чтоб я ее желал; это не одно и то же.

И я думал сердито (из-за вина, теперь оно сделало меня воинственным), было бы возможным, чтоб пара холодных голубых глаз заставила меня позабыть девушку, которая действительно заставила меня стать сумасшедшим; девушку, о которой я хотел думать; девушку, чьи карие глаза, однажды столь откровенно сказали мне, что она меня хочет…

Больше не способный выносить разочарование, я ударил кулаком со всей силы по стене спальни. Где-то рядом, под обшивкой стены, послышался шум сыплющегося строительного мусора, столь громкий, как будто я сместил балку. Мусор пересыпался долго-долго.

В темноте я провел рукой по поверхности стены. Неспособный найти какой-либо след от кулака на штукатурке, я лежал, чувствуя вину, и слушая шорох.

Довольно скоро я уже ничего не слышал и спал.

XXXVIII

Я проснулся гораздо раньше, чем мог бы, из-за своих снов. Снов, что так сильно меня обеспокоили, но я не стану докучать вам рассказом о них.

Чтоб избавиться от дальнейших кошмаров, я сел и переоделся; долгая процедура, если учесть что она заключалась в натягивании чистой туники поверх мятой, в которой я и спал, и в поисках любимых башмаков, которые моя ма куда-то засунула. Во время этого труда, я мог слушать какую-то суматоху. Старуха наверху орала на какую-то несчастную душу, как будто тот покусился на девственность ее единственной дочери.

– Ты можешь пожалеть об этом! – раздался яростный мужской голос.

Я был рад, что в этот раз не я был причиной ее заблуждений. Я выглянул как раз в тот момент, когда Косс, агент, летел вниз по лестнице мимо моей двери. Он выглядел растерянным.

– Трудности? – спросил я.

– Эта старуха… – пробубнил он оглядываясь через плечо, как будто опасался, что женщина нашлет на него ведьмино проклятие. – …Некоторые люди совершенно не понимают, в чем их польза…

Он казался не склонным, чтоб удовлетворить мое любопытство, поэтому я решил получить удовольствие, досаждая ему:

– Как там дела с водоносом, которого ты обещал мне?

– Дай нам время…

На этот раз я позволил ему удалиться, не получив чаевых.

Я вышел из дома не позавтракав. Нянча больную головушку я поплелся проведать женщин на холме Пинций. Мне потребовалось порядочно времени, чтоб добраться до туда. Мои ноги, видимо, объявили на сегодня забастовку, но я обманул их, наняв мула.

Нова удостоили роскошных проводов через Стикс. По всему дому стоял густой аромат масел для бальзамирования и ладана. Вместо нескольких ветвей кипариса, как было принято, каждую дверь охраняла пара деревьев. Они, должно быть, выкорчевали целый лес. Поверьте, они устроили зрелище даже из похорон.

Рабы были в строгом черном одеянии. Ткань выглядела совершенно новой. У вольноотпущенниц швеи должны были работать всю ночь.

Когда мне удалось свидеться с ними (поскольку они демонстрировали, что слишком переутомлены для визитеров), Поллия и Атилия были изысканно задрапированы в белое, траурный цвет высших сословий (более лестный для бывших рабынь).

Я пробормотал положенные соболезнования, затем перешел к сложившейся ситуации:

– Вы можете спросить меня, как я посмел появиться здесь…

Сабина Поллия кудахтала недолго. Горе может сделать некоторых людей раздражительными. Как обычно, ее лицо было красивым, но сегодня стало очевидно, что ее голос лет на десять старше ее лица.

Я собрался с духом.

– Посмотрите, я сделал все возможное, как я и обещал вам.

Огромные темные глаза Гортензии Атилии, которые выглядели скорее напуганными, чем печальными, с тревогой ставились на меня. Сабина Поллия смотрела на меня сердито.

– Вы были правы насчет Северины, хотя ее выбор момента кажется необъяснимым… Не было никакой возможности предотвратить то, что случилось. Но на сей раз, она не сможет избежать правосудия…

– Как ты можешь быть так уверен? – спросила меня резко Поллия.

– Опыт.

– Ты был уверен и прежде!

– Нет. Раньше я был осторожен. Теперь я зол…

– О происшествии сообщили претору, – перебила меня Поллия.

– Да, я сам это предложил… – я уже догадывался к чему идет разговор.

– В таком случае я предлагаю, чтоб мы оставили претору разбираться с этим делом!

После того, как Поллия перестала хлестать меня своим презрением, я осторожно продолжил:

– Вы наняли меня, потому, что я работал на Дворец, где, так уж случилось, я вчера вечером и задержался.

– Наши мужья поручили нам отказаться от твоих услуг.

Это была Атилия, которая всегда казалась более робкой в этой паре. Ни одну из этих женщин и на булавочную головку не волновало, что сказали им их мужья; Феликс и Крепито были просто пустым местом. Но любой предлог годился, если клиент был намерен отказаться от моих услуг.

– Разумеется, – сказал я, – вы должны с почтением отнестись к пожеланию ваших мужей!

– Ты потерпел неудачу, Фалько! – настаивала Поллия.

– Вероятно так!

Даже мучимый жестоким похмельем, я знал, как вести себя профессионально. Они были напряжены, ожидая гневную вспышку; я же мог облегчить душу позже, так что я их разочаровал:

– Дамы, я никогда не слоняюсь поблизости, если потерял доверие своих клиентов.

Я распрощался с ними вежливо (поскольку я хотел, чтоб мне заплатили). Затем я ушел.

Делу конец. Вот замечательно, если мне не удастся заполучить новое дело, я всегда могу снова вернуться к работе на Дворец.

Выведен из игры.

Опять выведен из игры! Это всегда происходит со мной. Почему-то единственными клиентами, которые обращались ко мне, оказывались бесхребетные типы. Едва я начинал проявлять интерес к их серенькой жизни, как они начинали сомневаться в нужности меня.

Я мог бы решить эту задачу. Мне нравилось ей заниматься. Не беда; за несколько недель наблюдения я мог выставить этим женщинам грабительский счет, а затем отщипнуть еще перед самой грязной частью расследования. Это был лучший способ ведения дел, для человека склонного с философии. Пусть у местных представителей закона и порядка болит голова, от задачи, что им Северина подкинула на этот раз. Пусть чиновники Пинция попытаются привлечь ее к суду, там, где претор Корвин на Эсквилине потерпел неудачу. Я смеялся. Я мог бы отправить счет за свои издержки, провести некоторое время в банях, ублажая себя, а затем прочитать о том, как чиновники запутались с этим делом в Ежедневных делах…

Но это был не конец дела.

Я собирался надменно прошествовать мимо домика, где скрывался привратник Гортензиев, как заметил кого-то, кто ждал поблизости в тени – тонкие руки и черные усики, делящие лицо пополам.

– Гиацинт!

Он ждал меня.

– Фалько, мы можем поговорить?

– Не вопрос.

– Я должен спешить. Нам всем приказано не общаться с тобой.

– Почему так?

Он нервно взглянул на дом. Я стащил его с главной дорожки, и мы присели на корточки под сосной.

– Оставим почему, но что случилось?

– Ты беседовал с Виридовиксом…

– Да, и я намеревался побеседовать еще раз сегодня…

Гиацинт коротко рассмеялся, затем поднял сосновую шишку и швырнул ее между деревьев.

– Они тебе заплатили? – спросил он.

– Ну, они меня уволили, и еще предстоит увидеть, получу ли я деньги!

– Как только выставишь им счет. Они не хотят осложнений.

– Осложнений? Каких осложнений?

Он помолчал мгновение, потом произнес:

– Тебе больше не удастся поговорить с поваром. Виридовикс мертв.

XXXIX

Как только он это сказал, я почувствовал, что меня прошиб холодный пот.

– Как это произошло?

– Он умер этой ночью. Во сне.

– Точно так же как Нов?

– Нет. Он выглядел довольно спокойным. Казалось, что все по естественной причине…

– Ха!

– Он был здоров, – нахмурился Гиацинт.

– Повара всегда могут позволить себе что-нибудь из еды.

Для Виридовикса не возраст, по моей оценке, ему было лет тридцать. Как и мне, совсем молодой.

– Кто нибудь занялся его смертью?

– Еще чего! Кто-то предложил Феликсу, что это может быть убийством, но тот отверг, мол, возможно, Виридовиксу стало так стыдно, что Гортензий Нов умер после его кушаний, что он совершил самоубийство…

– Это возможно?

– Ты сам встречался с ним! – рассмеялся Гиацинт.

– Да! Другие что-нибудь будут делать по этому поводу?

– Если вольноотпущенники скажут "нет", то как мы сможем? Он ведь был, – сухо указал мой собеседник, – просто раб!

Таковы были его друзья. Я закусил большой палец.

– Претор, что расследует смерть Нова, должен был об этом узнать!

Гиацинт шаркнул ногой по рыхлой земле.

– Забудь об этом, Фалько! Претор взял большой кредит, который ему подписал Крепито, так что он будет идти у них на поводу. Семья хочет спокойно похоронить Нова, и чтоб не было никаких помех со стороны.

– Я думал, они хотят защитить свои интересы. Думал, именно поэтому они наняли меня!

Гиацинт выглядел смущенным.

– Я никак не мог понять, почему они выбрали именно тебя, – он на меня не смотрел. – У тебя репутация неудачника…

– Ох…. Ну спасибо! – я воздержался от ругательства. Но затем выдал его до конца. Это было одно из выражений моего брата – особенно цветистое. Раба впечатлило.

– Если они верили в это, то почему поручили это мне?

– Возможно, они думали, что ты обойдешься им дешевле.

– Тогда, возможно, это была одна из их ошибок!

Мне вспомнилось, как Елена говорила, что произвести впечатление на этих кошмарных людей можно только величиной трат.

Даже не видя тело, я разделял сомнения прислужника о смерти повара.

– Виридовикс тоже был отравлен, – сказал я.

– Но паралич был не такой сильный, как у Нова.

– Ты видел оба тела. Ты согласен?

Раб кивнул. Я принял решение.

– Мне было необходимо поговорит с Виридовиксом более подробно о вчерашнем дне. Но теперь он умер. Ты можешь найти кого-нибудь глазастого типа, который был на кухне пока готовилась еда для вечеринки?

Он выглядел неуверенным. Я напомнил ему, что никто кроме и пальцем не пошевелит, чтоб смерть повара была отомщена. Я сообщил ему свой новый адрес. Затем, поскольку он все больше беспокоился, что меня могут увидеть здесь, я позволил ему вернуться в дом.

Я сидел под деревом, думая о человеке из Галлии. Он мне понравился. Он смирился со своей судьбой, но сохранил свой стиль. В нем была какая-то целостность. Он был достойным человеком.

Я долго думал о нем. Я был перед ним в долгу.

Он, без всякого сомнения, был убит. Должно быть, это был более медленный яд, чем тот, который поразил Нова, менее опасный. Можно предположить, он тоже был предназначен для Нова, – и я думаю, он был не единственной жертвой, на которую рассчитывали.

И еще, я никак не мог себя убедить, что один и тот же человек приготовил оба яда. Или, по крайней мере, что были сделаны две попытки, возможно, чтоб подстраховаться. Но я знал, как второй яд должна была получить жертва, это знание будет долго меня преследовать. Яд, должно быть, был среди горько-пряных специй, и повар принял его из своей чаши с фалернским.

И я помнил, что сам смешал для него вино; я сам убил Виридовикса.

XL

Когда я ехал на наемном муле на юг, половина меня твердила, что это дело не завершится, пока я не разрешу его, даже если мне придется работать бесплатно. Это была смелая и благородная половина. Другая половина (думая о Виридовиксе) просто чувствовала себя мерзкой и усталой.

Я отправился домой. Не было никакого смысла идти куда-либо еще. В частности, не было никакого резона идти ругаться с Севериной Зотикой, пока я не обзаведусь чем-нибудь, что поможет половчей ухватить эту конопатую змею женского пола.

Через полчаса она сама постучала в мою дверь. Я в это время думал. Чтоб не терять зря времени, я занимался чем-то практичным.

– Отдыхаешь, Фалько?

– Чиню стул.

Я был педантичен и в дурном настроении.

Она уставилась на потрепанный плетеный предмет, у которого была полукруглая спинка, плавно переходящая в подлокотники.

– Это женское кресло.

– Может быть, когда я поправлю стул, я заставлю женщину сидеть в нем.

Рыжая нервно улыбнулась.

На ней было не совсем черное, но темно-фиолетовое одеяние, оттенка ягодного сока. Ее нетрадиционный наряд показывал большее уважение к умершему, чем Поллия и Атилия в своем ярком драматически белом.

Я продолжил свою работу. Работа превратилась в одно из тех сокровищ, когда ты надеешься поправить несколько растрепавшихся ниток, а в итоге разбираешь половину предмета мебели и переделываешь его с нуля. Я уже провел два часа за этим.

Чтоб пресечь раздражающее любопытство Северины я резко бросил:

– Стул мне достался от моей сестры Галлы. Моя мать принесла свежего тростника. Это свинская работа. И все время, пока я это делаю, я знаю, что как только Галла увидит исправленную вещь, она тут же воскликнет: "О, Марк, ты такой умный!" и попросит вернуть стул обратно.

– У тебя слишком сухой тростник, – сообщила мне Северина, – тебе надо увлажнить его губкой…

– Обойдусь без советов.

Тростинка, что я заплетал, треснула в середине ряда. Я сходил за губкой.

Северина уже сидела на табуретке.

– У тебя полно неприятностей.

– Расплачиваюсь за тщательную работу.

Она сидела тихо, ожидая, пока я успокоюсь. Я не собирался проявлять любезность.

– Сегодня ко мне приходил эдил от магистрата с холма Пинция.

Я боролся с жестким кончиком тростины, чтоб потуже натянуть.

– Не сомневаюсь, что ты его надурила.

Я зажал стул между коленями.

– Я ответила на его вопросы.

– И он осчастливленный ушел?

Северина посмотрела поджав губы.

– Видимо, некоторые люди понимают, что обвинять меня без мотива — нелогично.

– Видимо, претор в августе предпочитает отдыхать.

Я сунул свои натруженные пальцы в мокрую губку.

– В любом случае, вот еще одна хорошая вещь. Пока ты сможешь отшивать этого эдила, никто больше не побеспокоит тебя.

– Что?

Я встал с колен, поправил стул и сел в него. Я оказался выше, чем ее легкая, аккуратная фигурка, укутанная шалью, когда она все еще обнимала колени на моей табуретке.

– Я не занимаюсь больше этим делом, Зотика. Поллия и Атилия отказались от моих услуг.

– Глупо с их стороны! – сказала Северина. – Любой, для кого Нов был небезразличен, позволил бы тебе продолжать расследование.

– Они всегда казались странно беспечными.

– Я не удивлена.

Я постарался не проявить эмоций. Все, что после этого могло последовать, означало только проблемы. Однако, с Севериной это не было чем-то новеньким.

– Тот факт, что они уволили тебя, – продолжала она, – доказывает мои слова.

– Как это?

– Поллия и Атилия наняли тебя, чтоб перевести подозрение на меня.

– Зачем?

– Скрыть свои собственные намерения.

– Что за намерения?

Северина глубоко вздохнула:

– Между тремя вольноотпущенниками были серьезные разногласия. Крепито и Феликс не соглашались с тем, как Нов ведет свои дела. Нов ненавидел проблемы и хотел выйти из партнерства.

Хотя я ей не очень то и доверял, это напомнило мне, что сказал Виридовикс о том, как подслушал препирательства вольноотпущенников после ужина.

– Те двое сильно бы потеряли, если бы Нов порвал с ними?

– Нов всегда был лидером, все новые идеи исходили от него, и он всегда брал инициативу на себя.

– Значит, он забрал бы большую часть их совместного бизнеса с собой?

– Точно. То, что он стал встречаться со мной не улучшило ситуацию, если бы он женился, а, в особенности, если бы у нас появились дети – то его нынешние наследники остались бы ни с чем.

– Феликс и Крепито?

– Феликс и сын Крепито. Атилия одержима этим ребенком. Она рассчитывала на наследство, чтоб оно стало базой в карьере мальчика.

– А что насчет Поллии?

– Поллия хочет украсть долю своего мужа в этих деньгах.

То, что она сказала, имело смысл. Я ненавидел это: решив про себя, что Северина и была злодейкой, я не мог заставить себя передумать.

– Ты утверждаешь, что вольноотпущенники или их жены дошли до того, что убили Нова?

– Возможно, они все в этом замешаны.

– Не суди других людей по своим извращенным нормам! Но я должен согласиться, что момент для убийства – когда ты с Новом объявили о дате вашей свадьбы – выглядит достоверно.

Северина торжествующе захлопала в свои маленькие белые ладоши.

– Но хуже того, я уже говорила тебе, у Нова были враги.

Она рассказывала мне столько разных вещей, что некоторые, вероятно, были ложью. Я рассмеялся.

– Слушай меня, Фалько!

Я сделал слабый жест, как бы извиняясь, она надулась и заставила меня несколько мгновений напряженно ожидать.

– Какие враги?

– Кроме Крепито и Феликса он также имел конфликт с Аппием Присциллом.

– Насколько я понимаю, он управляет конкурирующей компанией с частично совпадающими интересами? Расскажи мне об этом, Северина. Какого рода была вчерашняя встреча за ужином?

– Примирение. Я уже говорила тебе. Это тот Присцилл, о котором я пыталась предупредить тебя раньше.

– Он угрожал Нову?

– И Нову и двум другим. Из-за него Атилия старалась держать сына под постоянным присмотром – одной из угроз было похищение его.

Я знал, что Атилия сама отвезла ребенка в школу, это было необычно.

– Итак, кого из многочисленных подозреваемых ты выбираешь? – спросил я с сарказмом.

– В этом то и проблема – я просто не знаю. Фалько, что бы ты сделал, если бы я предложила тебе работать на меня?

Я, скорее всего, позвал бы на помощь.

– Скажу честно. Чего я хочу в самую последнюю очередь – получить плату от профессиональной невесты, когда она находится на полпути между мужьями и склонна непредсказуемо реагировать…

– Ты имеешь в виду то, что почти произошло вчера? – Северина покраснела.

– Мы можем забыть прошлую ночь.

Мой голос звучал ниже, чем я хотел. Я заметил, что у нее постепенно, из под покрывавшего их платка, показываться ее огненного цвета волосы.

– Мы были пьяны, – Северина посмотрела на меня более откровенно, чем мне могло понравится.

– Ты будешь работать на меня? – настаивала она.

– Я подумаю.

– Это означает "нет".

– Это означает, что я буду об этом думать!

В этот момент я был готов спустить охотницу за золотом с лестницы. (Фактически я колебался между двумя альтернативами: бросить свою карьеру информатора, снять будку и заняться починкой стульев или…)

Раздался стук. Северина, должно быть, оставила мою входную дверь незапертой, и прежде чем я успел ответить, ее открыли. В дверь ввалился задыхавшийся человек. Причина его затруднений была ясна.

Он только что затащил на три лестничных пролета самую большую рыбину, которую я когда-либо видел.

XLI

Я встал. Очень медленно.

– Куда ее тебе, легат[120]?

Он был маленьким человеком. Когда он появился из коридора, он держал мой подарок за пасть, потому что не мог обхватить рыбу руками; рыбина была в длину почти с самого доставщика. И шире него.

– Вали ее сюда…

Человечек застонал, затем отклонился назад и закинул рыбу боком на маленький столик, который я иногда имею привычку ставить под локоть. Затем, будучи человеком, который доводит игру до конца, он стал прыгать вверх и вниз, каждый раз заталкивая все большую часть скользкой рыбы на столик. Северина резко вскочила, устрашенная хвостом, размером с веер из страусиных перьев, что свесился с края стола в футе от ее носа.

Не было никакого запаха. Рыба была в прекрасном состоянии.

Доставщик, казалось, получил достаточное удовольствие от спектакля, который вызвал его приход, но я решил на этот раз пожертвовать полуауресом, что держал про запас в своей тунике для действительно стоящих чаевых.

– Спасибо, легат! Наслаждайся своим приемом…

И он удалился гораздо более легким шагом, чем когда заявился сюда.

– Прием? – намекнула Северина, стараясь выглядеть скромной. – Ты собираешься пригласить меня?

Я чувствовал себя настолько слабым, что позволил бы ей уговорить себя. Это могло создать для меня кучу трудностей, размером с гору Олимп.

Затем дверь распахнулась во второй раз, чтоб впустить того, кто никогда не считал нужным стучаться, если был хоть малейший шанс застукать кого-либо за чем-нибудь скандальным.

– Привет, ма! – крикнул я отважно.

Ма посмотрела на Северину Зотику тем взглядом, который она приберегает для противных мягких вещей, найденных позади темных кухонных полок. Затем она посмотрела на мой экстравагантный подарок.

– Твой поставщик рыбы нуждается в выговоре. С каких это пор ты начал покупать рыбу не на вес, а в длину?

– Должно быть это путаница, все что я заказал – это каракатица.

– В этом ты весь. Дворцовые идеи о грязных деньгах… Теперь ты захочешь большую тарелку!

Я вздохнул:

– Я не могу это держать тут, ма. Лучше я отошлю это в подарок Камиллу Веру. Может выйдет для меня что из этого хорошее…

– Это один из способов проявить твое уважение к сенатору… Жаль. Я могла бы сделать отличный бульон из костей.

Моя мать все еще не снизошла до разговора с Севериной, но позволила ей узнать, что у меня есть влиятельные друзья. Рыжие всегда расстраивают мою мать. И в целом, она неодобрительно относится к моим клиентам женского пола.

Ма куда-то вышла, так что я мог избавить нас от объяснений при ней.

– Северина, я должен буду подумать о твоем предложении.

– Тебе надо спросить разрешения у мамы? – съязвила она.

– Нет. Я должен посоветоваться со своим парикмахером, посмотреть "черные дни" в своем календаре, принести в жертву красивую девственницу и изучить внутренние органы овец с закрученными рогами… Я знаю, где можно раздобыть овец, но вот с девственницами сложнее… И мой парикмахер уехал за город. Дай мне сутки.

Она хотела поспорить, но я жестом указал на палтуса, чтоб она поняла, я серьезно отношусь к организации чего-либо.

Моя мать тут же появилась, освобождая Северине выход с оскорбительной деликатностью. В ответ Северина послала мне гораздо более сладкую улыбку, чем обычно, закрывая за собой дверь.

– Будь с ней осторожней! – пробормотала мама.

Ма и я печально посмотрели на огромную рыбу.

– Мне придется сожалеть, отдавая ее.

– Ты никогда не заполучишь другую!

– Я чувствую зуд, чтоб оставить ее у себя, но как я смогу ее приготовить?

– Ох, смею сказать, мы сможем что-нибудь придумать…

– Камилл Вер никогда не одобрял меня, так или иначе…

– Нет, – согласилась ма, – Но можно пригласить его отведать этой рыбы.

– Не сюда!

– Тогда пригласи Елену.

– Елена не придет.

– Она никогда не придет, если никто ее не попросит! Ты обидел ее?

– Почему ты считаешь, что я в чем-то виноват? Мы лишь обменялись парой слов.

– Ты никогда не изменишься!.. Значит это улажено, – решила моя мать.

– Скромное семейное торжество. И имей в виду, – добавила она на случай, если эта новость каким-то образом приободрит меня, – я всегда считала, что палтус – безвкусная рыба.

XLII

Временами мне казалось, что моя мать ведет двойную жизнь. Я гнал эту мысль, потому что римскому мальчику неприлично подозревать женщину, которая дала ему жизнь.

– И когда же это ты ела палтуса?

– Твой дядя Фабий поймал однажды.

Это походило на правду. Ни у кого из моей родни не хватило бы мозгов подарить палтуса императору, все что попадалось им в руки, шло прямо в кастрюлю.

– Это была совсем молодая рыба. С этой громадиной и рядом не стояла.

– Если Фабий поймал ее, это было предсказуемо!

Рядом с дядей Фабием все выглядело маленьким – семейная шутка.

– Ты же не хочешь, чтоб она горчила. Я вырежу жабры, – вызвалась мать.

Я позволил ей это сделать. Ей нравилось думать, что я все еще нуждаюсь в уходе. Кроме того, мне нравилась мысль, что моя крошечная, пожилая мама нападает с ножом на что-то огромное.

В идеале, стоило бы запечь его в духовке. Для этого потребовался бы соответствующий горшок (но не было времени, чтоб его делать), а затем поручить приглядывать за ним бездельникам из какой-нибудь общественной пекарни. Я мог бы построить себе собственную духовку, но, кроме того, что мне надо было сперва натаскать к себе домой кирпичей, я опасался возможного пожара, а кроме того, любое сооружение, достаточно большое, чтоб вместить моего палтуса, может привести к тому, что пол моей квартиры провалится.

Я решил его сварить. Плоскую рыбу нужно только осторожно кипятить на медленном огне. Мне нужна была огромная кастрюля, но у меня была идея. На чердаке в доме моей матери, где члены семьи держали не понравившиеся им новогодние подарки, хранился огромный овальный щит, который мой покойный брат Фест приволок домой. Он был сделан из какого-то бронзового сплава, и Фест утверждал, что это дорогая антикварная вещь с Пелопоннеса. Я расстроил его, поклявшись, что это, на самом деле, кельтская поделка, должно быть, дешевый сувенир, который мой бестолковый брат или выиграл на пари, или подобрал на пристани в Остии. Фест еще больше бы расстроился, узнав, что я превратил его пыльный сувенир в огромную кастрюлю для рыбы.

Я забежал к моей матери. Когда я забрался на чердак, чтоб забрать щит, то нашел в нем мышиное гнездо, но вышвырнул их без всяких слов. Внутренняя ручка уже потеряла одну из заклепок, когда Фест забавлялся со щитом. Другая заклепка заржавела и покрылась ярью-медянкой, но мне удалось срезать ее (поранив пару суставов). Выпуклая шишка на лицевой части щита могла бы создать проблемы. Я рассудил, что смогу пристроить щит на двух или трех кастрюлях с водой над жаровней, и просто суну туда рыбы, но сперва вскипячу для нее воду. Я провел час, чистя металл и отмывая щит в общественном фонтане. Он оказался действительно, достаточно большим для палтуса, но слишком мелким. Я установил его, заполнил водой и обнаружил, что она достигнет краев щита прежде, чем покроет палтуса. Кипящий бульон просто расплескивался бы со свистом. И переворачивать палтуса, когда он будет наполовину сваренным было бы затруднительно…

Как всегда моя мать позволила мне составить свой собственный план, а она тем временем сидела дома, дожидаясь, когда я, наконец, сяду в лужу. Когда я все еще взирал на наполовину покрытую водой тушу рыбы на щите, она с грохотом заявилась в мою квартиру, почти полностью скрытая под огромным медным тазом из прачечной Лении. Мы постарались не думать о том, как в нем ногами месили грязное белье.

– Я его как следует вычистила.

Таз был короче кельтского щита, но палтуса можно было бы запихнуть туда по диагонали, если мне удастся развернуть вверх его огромную треугольную голову и хвост. Ма также захватила несколько сеток для варки капусты, чтоб вытащить его, когда он станет студенистым.

Теперь я был готов.

Я пригласил мою мать, моего лучшего друга Петрония с супругой Сильвией, и кое-кого из родни. Во всяком случае, мое семейство было настолько большим, что никто и не ожидал от меня, что я смогу развлечь всех сразу. Я выбрал Майю, за ее подвиг по спасению выигрыша на бегах, и Юнию, за подаренную мне кровать. Я не приглашал своих шуринов, но они заявились сами по себе.

Я сообщил гостям, что прибыть они могут и пораньше, так как наблюдение за самим процессом приготовления рыбы будет частью программы. Ни одному из них напоминаний не потребовалось. Вся неожиданно явились прежде, чем я успел поменять тунику или искупаться. Я позволил им бродить по комнатам, критикуя мое новое жилье, и качество ремонта моего движимого имущества, пока я сам заботился о рыбе.

Я предполагал, что для пиршества мы используем помещение, которое я отвел под свой офис, но все притащили с собой табуретки и теперь толпились в гостиной, где могли мешать мне, и приставать с советами.

– Из чего у тебя бульон, Марк?

– Только вода с вином и лавровый лист. Я не хочу искажать натуральный вкус, считается, что так будет тоньше…

– Ты должен добавить гарум. Майя, разве он не должен добавить гарум?

– Я считаю, что он должен использовать гарум…

– Нет, соус мы будем готовить отдельно…

– Ты пожалеешь об этом, Марк! Это шафран или лук?

– Это тмин.

– Тмин? Ох! Марк делает тминную подливу…

Посреди всего этого шума я растирал в ступке травы для моего соуса (тут должен был быть любисток, но Майя подумала, что я просил принести петрушку, еще должен был быть тимьян, но я оставил свой горшочек с приправами в Фонтанном дворике). Кто-то постучал; Петроний открыл дверь вместо меня.

– Камилл Вер прислал кушетку из библиотеки. Куда поставить? – закричал Петроний. Я предполагал, что она будет стоять в офисе, но именно там уже была собрана всю мебель для пиршества (вся мебель, что еще не успели снова растащить по другим комнатам гости).

– Может в твою спальню поставим?

– Нет, там и так тесно. Лучше в пустую комнату напротив.

Одна из моих жаровен опасно вспыхивает, так что я должен оставить хлопоты о кушетке.

Именно этот момент моя мама и Юния выбрали, чтоб повесить занавески, так что я не мог больше видеть, что творится в коридоре, из-за их машущих рук среди складок полосатой материи. Оба моих шурина были привлечены к забиванию гвоздей, чтоб протянуть веревку для занавески, простая задача по прокладке прямой линии превратилась у них в замысловатый исследовательский проект. Что бы ни происходило в остальной части квартиры, до меня доносились лишь звуки разрушаемых дверных проемов и веселый голос Петрония, но в это время вино начало выкипать по краям ванны для стирки, и мне пришлось проигнорировать этот шум за пределами гостиной. Я с красным от натуги лицом поправил ванну на жаровнях, и теперь еле поднял палтуса, чтоб сунуть его в импровизированную кастрюля, как услышал крик Майи:

– Сожалею, но это частный семейный праздник. Дидий Фалько не принимает клиентов…

В воздухе повисло напряжение. Я развернулся, держа рыбу в охапке. В течении одного неприятного момента я ожидал появления Северины, но все оказалось намного хуже. Петроний, с отчаянием во взгляде, встречал кого-то в дверях, кого-то, кто был незнаком большей части моего семейства, но, разумеется, не мне… Елена Юстина.

В первое мгновение она не уяснила всю ситуацию.

– Марк! Я знала, что ты обнаруживаешь разные интересы, но я никогда не ожидала увидеть тебя в обнимку с рыбой.

Затем опустилась тишина. И весь блеск в ее глазах потух, поскольку Елена увидела полный дом веселых гостей, потрясающий подарок, который я готовил, и осознала факт, что я ее не пригласил.

XLIII

После пяти лет службы в страже на Авентине у Петрония выработался острый глаз на всякие неприятности:

– Кто-нибудь, возьмите у него эту рыбу!

Моя сестра Майя вскочила с табуретки и ухватилась за палтуса, но от потрясения я стал упрям и не отпускал его.

– Это Елена, – любезно объявил всем Петроний. Он скользнул ей за спину, чтоб предупредить отступление. Мы с ней стояли беспомощные. Я не хотел говорить с ней в присутствии посторонних. А Елена не стала бы говорить со мной, когда на нас все смотрят.

Я вцепился в рыбину, как утопающий моряк хватается за обломок реи. Это была только моя вина, как обычно, но именно Елена выглядела испуганной. Она попыталась скинуть заботливую руку Петрония, когда тот подхватил ее.

– Марк, Елена зашла, чтоб проследить за доставкой того диванчика для чтения, – кинулся мне на помощь Петроний, – Марк получил замечательный подарок от Тита. Ты останешься отобедать с нами?

– Только не там, куда я не приглашена!

– Ты всегда приглашена, – заговорил наконец неубедительно я.

– Считается удобным сперва сказать об этом человеку!

– Ну, тогда я сейчас тебе говорю.

– Это мило с твоей стороны, Марк!

С энергией слегка подвыпившего человека Майя отняла у меня палтуса. Прежде чем я смог ее остановить, она закинула его на край медной ванны, откуда он соскользнул так изящно, как церемониальная барка в свое первое плавание. На противоположном конце таза поднялась волна ароматной жидкости, и мои жаровни зашипели. Моя родня встретила это радостными воплями.

Майя села, гордая своим успехом. Мои шурины начали передавать по кругу вино, которое я отложил на более поздний срок. Палтус был временно в безопасности, но его начали готовить прежде, чем я нашел время чтоб сосчитать ложки, состряпать соус, поменять тунику или успокоить девочку, которую я так ужасно оскорбил. Петроний Лонг суетился возле нее, пытаясь извиниться за меня, но она освободилась от его опеки.

– Марк проводит тебя, – сказал он с надеждой.

– Марку надо готовить свою рыбу!

Елена исчезла.

Вода в медной ванне закипела.

– Оставь это! – взвизгнула Майя, борясь со мной за жаровню.

Моя мать, которая сидела, ничего не говоря, разняла нас с ворчанием.

– Мы можем позаботиться об этом. Иди.

Я бросился в коридор – пусто. Распахнул входную дверь – на лестнице никого. Я сердито нахмурился, и побежал назад, заглядывая в остальные комнаты. Рядом с кушеткой из библиотеки сенатора в комнате, которую я не использовал, находился дорожный сундучок, с которым, как я знал, Елена путешествовала… О, Юпитер. Я догадался, что это значило.

Петроний загнал ее в спальню. Елена обладала настолько крепкими нервами, что выглядела обычно более расстроенной, чем была на самом деле. Я вошел, к его огромному облегчению.

– Хочешь, мы все уйдем?

Я энергично покрутил головой (думая о рыбе). Петроний на цыпочках вышел.

Я встал между Еленой и дверью. Она дрожала от гнева, а может и от страха.

– Почему ты меня не пригласил?

– Думал, ты не придешь!

Ее лицо было бледным, напряженным и несчастным. Я ненавидел себя, за то, что заставил ее ненавидеть меня.

– Я все ждал, когда ты напишешь мне. Ты, очевидно, не хотела этого. Елена, я не мог сидеть, уставившись в дверь весь вечер и ждать тебя…

– Но я все равно ведь пришла! – решительно возразила она. – А теперь, я, полагаю, должна сказать: "Ох, ну это же Марк, что с него взять!" – как обычно говорит твоя семья в таких случаях!

Я позволяю ей выговориться. Это идет ей на пользу, а мне дает время. Я видел, что она в отчаянии. И ее сундучок сказал мне отчего. Мало того, что я дал ей пощечину, но я сделал это в тот самый день, когда она решилась прийти и начать жить со мной…

– Даже не пытайся! – предупредила она меня, как только я сделал шаг к ней. – Я не могу больше с этим справляться, Марк…

Я положил руки ей на плечи, она напряглась под их весом.

– Дорогая, я знаю…

Я потянул ее к себе. Она сопротивлялась, но недостаточно упорно.

– Марк, я не могу видеть, как ты уходишь, и никогда не знать, вернешься ли ты когда-нибудь снова…

Я привлек ее ближе:

– Я здесь…

– Отпусти меня, Марк, – Елена отстранилась от меня, должно быть я вонял сырой рыбой.

– Нет, позволь мне все исправить…

– Я все равно не хочу остаться! – ответила она все тем же тихим, грустным голосом. – Я не хочу, чтоб меня обманывали при помощи хитрых софизмов. Я не хочу участвовать во лжи. Я не желаю видеть, как ты ползаешь передо мной: "Елена Юстина, я не приглашал тебя, потому что знал, что ты все равно придешь. Елена, я позволяю тебе обвинять меня, потому что я этого заслужил"…

– Я прошу прощения. Не говори мне, что я ублюдок, я сам скажу это про себя…

Елена быстро кивнула.

– Я не буду оскорблять тебя словами мол "я люблю тебя", но это так, и ты знаешь это…

– Ох, прекрати строить из себя такого сурового и заботливого!

Благодарный за намек я обнял ее:

– Забудь, что я обнимался с палтусом, или ко мне…

Она сморщилась, когда склонилась к моей пахнущей рыбой груди.

Майя просунула голову сквозь новую занавеску на двери, увидела нас и покраснела.

– Мы ставим еще одну миску?

– Да, – сказал я, не советуясь с Еленой. Майя исчезла.

– Нет, Марк, – сказала Елена, – мы будем друзьями, я ничего не могу с этим поделать, но ты никогда не заставишь меня остаться!

У нее не было времени завершить. Прежде чем она успела полностью растереть меня в пыль, кто-то еще начал стучаться в мою дверь. Петроний снова пошел открывать. Я мог вообразить его ужас, если он встретит еще одну мою подругу, ухмыляющуюся на пороге… Я скривился и собрался идти ему помогать. Прежде чем я успел что-то сделать, он ворвался в комнату.

– Есть повод для паники, Марк. Ты можешь выйти?

Мой уравновешенный друг выглядел очень взволнованным.

– Это отряд проклятых преторианцев! Только Марс знает, что за этим последует, но, очевидно, ты просил Тита захватить его обеденную салфетку, чтоб попробовать твою рыбку…

Все шло к социальной катастрофе.

Я подмигнул Елене.

– Отлично! Ты намерена просто стоять там, вся такая красивая, или мы объединим наши усилия?

XLIV

Она выручила меня. Ей это пришлось сделать. Она была совестливая девочка. Она не рискнула бы оставить Тита Цезаря в затруднительном положении с компанией буйных плебеев. Елена скрипнула зубами, я усмехнулся ей – и в течении одного вечера, по крайней мере, у меня была сенаторская дочка, чтоб служить в качестве хозяйки вечеринки. Я не ждал, что она станет готовить, но она знала, как со всем надо управляться.

Члены моей семейки не видели причин отказываться от своих привычек, только потому что я заполучил в гости сына императора. Тит уже втиснулся в комнату, и теперь выглядел испуганным, прежде чем Елена и я смогли появиться и приветствовать его достаточно изысканно, как он привык ожидать. Мои родичи немедленно сцапали его и усадили на табуретку с миской оливок на коленях, чтоб он мог полюбоваться, как готовят его палтуса. Дальше все пошло своим чередом, не ожидая меня, Елена стала проверять готовность рыбы кончиком ножа, Петрений сунул мне в руки кубок с вином, и общий хаос удвоился, в то время как я болтался словно мышь-полевка, утонувшая в ливень.

Через пять минут и одну чашу дешевого вина из Кампании Тит ухватил правила поведения в доме, и присоединился к кричащей ораве, дающей советы. Никто из моей семьи не был снобом, его приняли как одного из нас. Большинству из них была более любопытна некая высокородная особа, что склонила свою надушенную голову к моей импровизированной кастрюле.

Преторианцам пришлось ждать снаружи. По счастью, когда женщины из семьи Дидиев приносят булки для вечеринки, они приносят их достаточно, чтоб отослать несколько корзинок, если какой-нибудь высокопоставленный гость придет с телохранителями.

– Какой соус? – пробормотала Елена, макая палец.

– Тминный.

– Почти безвкусный.

Я посмотрел в рецепт – один из тех, что я украл у самой же Елены. Она глянула мне через плечо и узнала свой собственный почерк.

– Ты негодяй!.. Здесь написано скрупул[121]. Я положу больше – ты их раздавил?

– Ты пробовала молоть тминные зерна? Они там сидят и смеются над тобой.

Она подняла голову от мешочка.

– Не лезь под руку, я делаю так!

– Ты подручный. Я шеф-повар – я. И вина будет моя.

Я попробовал что получилось.

– Островато немного!

– Это горчица и перец.

– Заболтай туда ложку меда, пока я буду его сгущать.

– Этот парень знает толк! – крикнул Тит, такие гости мне по вкусу.

– Мой младший брат такой самостоятельный, – похвалилась Юния (которая всегда зовет меня не иначе, как безруким клоуном). Я поймал взгляд Елены. Моя сестра Юния очень гордилась своим приличным поведением и хорошим вкусом, но во всяком случае, на любом семейном сборище она казалась грубой и неуместной. Я был рад обнаружить, что Елена смотрела на Майю, сумасбродку, с которой они уже успели сдружиться.

Нам потребовалось четыре человека чтоб вынуть рыбу из таза. Я зацепил концы сеток для варки капусты ложкой, сваренный палтус оказался достаточно крепок, чтоб быть вытащенным целиком, и положить на кельтский щит моего брата, который держал Петроний. Когда мы пытались снять сетки для капусты, жар от рыбы прошел через металл щита, и обжог ему руки. Петроний стал жаловаться, но мы сказали ему, что это проверка на твердость характера.

– Будь аккуратен с выступом на наружной стороне щита!

– О боги! Марк, я что, должен держать поднос с рыбой весь вечер? Как я могу положить его с этим умбоном внизу?

Мой шурин Гай Бебий, таможенный чиновник, вышел вперед. Гай Бебий (который не желал, чтоб его поминали меньше чем обеими именами) осторожно поставил железную кастрюлю на стол. Петроний опустил щит шишкой в эту кастрюлю, которая поддерживала щит теперь довольно устойчиво. У Гая Бебия вышло что-то наподобие вазы для фруктов на тонкой ножке.

Мой шурин, должно быть, тайно запланировал этот удачный ход, как только пришел сюда. Такое коварство.

Палтус выглядел великолепно.

– О, Марк, отлично! – крикнула Елена, продемонстрировав хоть какое-то подобие приязненности.

Теперь, когда компания увеличилась, начались обычные проблемы вечеринок: нехватка тарелок и стульев. Тит пытался убедить всех, что совсем не против сидеть на полу на корточках, и вместо тарелки пользоваться салатным листом, но моя мать настояла на соблюдении приличий. Пока ма взяла на себя обязанность нарезать палтуса, я отправил Майю, у которой не было никаких тормозов, после вина на голодный желудок, собирать по соседям взаймы табуретки и миски.

– Большинство остальных квартир пусты, Марк. Этот дом – храм для призраков! Я взяла это у пожилой женщины наверху, ты знаешь о ком речь?

Я знал.

Вы, должно быть, помните, чем семейство Гортензиев потчевало Присцилла на их вечеринке, и вам, наверно, будет интересно знать, что было у меня:

РЫБНЫЙ УЖИН, ДАВАЕМЫЙ В ДОМЕ М. ДИДИЯ ФАЛЬКО

Салат

Палтус

Еще салат

Фрукты.

Простенько, но ничто не было отравлено, это я мог гарантировать.

У нас было изысканное вино, которое принес Петроний (он назвал мне марку, но я забыл). Ну, может, я и преувеличиваю чуток. Мои дядюшки со стороны матери занимались выращиванием овощей на продажу, так что в нашей семье представление о салате никогда не ограничивалось просто нарезанным вареным яйцом на горке листьев цикория. Даже трое моих неприглашенных сестер прислали свои взносы, чтоб я почувствовал себя виноватым; у нас был большой поднос белых сыров, а также холодная колбаса и ведерко устриц, чтоб поглотать с простой зеленью. Еда, буквально, вываливалась за двери – так как Юния не раз доставляла себе удовольствие относить блюда слоняющимся внизу преторианским стражам нашего почетного гостя.

Все сказали мне, что палтус вышел отменным. Как повар, я был слишком занят, чтоб попробовать его самостоятельно. Тминный соус, должно быть, оказался удачной приправой, когда я потянулся к нему, кувшин был уже пуст. И только у меня появилось время присесть, оказалось, что свободное место есть только в коридоре. Было так шумно, что у меня разболелась голова. Никто не удосужился беседой со мной, словно я был просто усталым поваренком. Я мог видеть, как моя мать сгрудилась в углу с Петронием и его женой, обсуждая их потомство, вероятно. Мои шурины жрали и пили, и тайком пукали. У Майи была икота, что было неудивительно. Юния прилагала все усилия, чтоб поухаживать за Его Цезарейшеством, что тот терпеливо переносил, хотя было видно, что он был гораздо сильнее увлечен Еленой Юстиной.

Темные глаза Елены постоянно следили за моими гостями; она и Майя делали много полезного: поддерживали беседу, передавали по кругу блюда. Елена была недоступна. Если я позову, она меня не услышит. Я хотел поблагодарить ее. Я хотел пойти и забрать ее, затем увести в одну из моих пустых комнат и заниматься любовью, пока никто из нас и шевельнуться не сможет…

– Где ты ее нашел? – взвизгнула у моего правого уха Майя, когда она тянулась, чтоб положить побольше клейкого палтуса на мою тарелку.

– Она нашла меня, я думаю…

– Бедная девочка, она тебя обожает!

Я почувствовал себя человеком, который выбрался шатаясь из пустыни:

– Почему ты так думаешь?

– Она так на тебя смотрит! – хихикнула Майя, единственная из моих сестер, кто действительно любил меня.

Я возился со своей добавкой. Затем, сквозь гвалт восьми голосов, говорящих одновременно, Елена подняла голову и заметила, что я наблюдаю за ней. На ее лице было всегдашняя смесь ума и характера, которые встряхнули меня. Она слегка улыбнулась. Знак мне, что все наслаждаются моей вечеринкой; затем наступил момент, когда все на мгновение смолкли.

Тит Цезарь наклонился, чтоб что-то сказать Елене. Она тихо ответила ему, как обычно вела себя при людях – ничего общего с тираном, что только что топтал меня. Тит, казалось, был восхищен ею столь же сильно, как и я. Кто-то должен был бы ему сказать, что когда сын Императора желает поразвлечься, почтив своим посещением дом бедного человека, он может есть рыбу и потягивать вино, и оставить стражу снаружи, чтоб поразить соседей – но он должен быть сдержан, если захочет пофлиртовать с девушкой бедного человека… Он без усилий произвел впечатление на мою родню. Я ненавидел его за его счастливую способность Флавиев приходится везде ко двору.

– Выпьем за хозяина! – кто-то в шутку помянул меня, как обычно поступают люди. Елена Юстина казалось выговаривала Титу, она бросила взгляд в мою сторону, и я понял, что она набросилась на него за то, как со мной обошлись во Дворце. Я подмигнул ему, он смущенно улыбнулся. Моя сестар Юния протиснулась куда-то мимо меня. Она бросила взгляд на Елену:

– Идиот! Ты должно быть скоро совсем упадешь в цене! – фыркнула она, не потрудившись подождать и посмотреть, огорчился ли я. И снова я был типичным хозяином вечеринки: усталым и заброшенным. Моя рыба остыла, пока я раздумывал. Я хмуро заметил, что когда домовладелец заново штукатурил стены, раствор высох, и теперь трещина, проходившая через весь коридор по длине, стала шириной в мой большой палец. Итак, я был председателем идеальной римской вечеринке: вкусный ужин для моей семьи, друзья и покровитель, которого я почитал. Я чувствовал себя подавленным и не выпил ни капли, меня оскорбила моя сестра, мне пришлось смотреть, как красавчик Цезарь пытается отбить у меня подружку, и я знал, что когда все остальные весело разбегутся, развалины, что они оставят позади, мне придется разгребать еще много часов.

Одной из приятных особенностей моей семьи было то, что как только они съедят и выпьют все, до чего смогут добраться, они быстро исчезают. Моя мать, извинившись за свой возраст, отбыла первой, хотя и не до того, как супруга Петрония Сильвия крикнула, не дав Титу выбросить прочь останки палтуса. Разумеется, ма позаботилась прихватить скелет и бульон от палтуса на потом. Петроний и Сильвия проводили мою мать домой (с ее ведром костей). Тит не забыл сказать ей что-то лестное о Фесте (который служил под его началом в Иудее). Все еще не оправившись от чуть не случившейся катастрофы с остатками рыбы, его честь решила, что было бы тактично, если бы он тоже удалился. Он уже поблагодарил меня и взял Елену под руку.

– Дочь Камилла Вера отстаивала твои интересы, Фалько!

Я задавался вопросом, слышал ли он, что мои отношения с Еленой выходили за рамки моей профессии, и знал ли он, как я активно пытался удержать ее здесь. Он выглядел неосведомленным. Скользкий ловчила.

Я слегка поклонился ей:

– Я думал мы решили, что твоя роль сегодня вечером будет всего-лишь любезно передавать по кругу маслины и пересчитать кубки для вина, прежде чем кто-то уйдет!

Тит предложил Елене отвезти ее домой.

– Благодарю тебя, – ответила она в своей твердой манере, – но Дидию Фалько доверено позаботиться обо мне. (Прежде я был ее телохранителем.) Тит пытался настаивать.

– Ему нужно зарабатывать! – зашипела она довольно явно.

Тит рассмеялся:

- О, деньги я ему дам…

– Бесполезно, сударь, – язвительно заметила Елена. – Без работы он не возьмет никакой оплаты. Ты знаешь, какой щепетильный этот Фалько!

Однако она была дочерью сенатора. У меня не было никаких формальных прав на нее. Было невозможно нанести обиду сыну Императора, ссорясь на пороге по простому вопросу этикета, так что я, в конце концов, потерял Елену среди шумной толпы, что провожала Тита вниз на улицу.

Это было грубостью с моей стороны, но я чувствовал себя столь подавленным, что остался наверху. Когда моя родня протопала три пролета вниз и помахала моему визитеру, отбывшему на Палатин, они не видели причин подниматься обратно ко мне для прощания. Они отправились по домам. Почтенные жители Публичных Садков должно быть вздрогнули от шума, когда они расходились.

Квартира была мрачной. Меня ждала долгая ночь. Я бросил в мусорное ведро несколько стеблей салата, апатично выпрямил пару кубков, затем рухнул на скамью, как положено утомленному хозяину, и уставился на беспорядок.

Позади меня закрылась дверь.. Кто-то с нежными пальцами и тонким чувством момента помассировал мне шею. Я наклонился вперед, чтоб дать ей больше места.

– Это ты?

– Это я.

Девочка с совестью. Естественно, она стояла позади меня, чтоб помочь мне мыть тарелки.

XLV

Мне следовало этого ожидать. На самом деле вопрос был, смогу ли я ее остаться со мной потом.

Я решил в начале заняться домашними делами, а сложные вещи оставить на тот момент, когда слишком устану, чтоб чувствовать любую боль.

Мы с Еленой составили отличную команду. Я мог смело приняться за тяжелую работу. Она была брезглива, но не уклонялась ни от чего, что надлежало сделать.

– В каком конце улицы мусорная куча?

Схватив два помойных ведра она стояла у входной двери.

– Оставь их на лестничной площадке на ночь. Район кажется тихим, но не стоит рисковать после наступления темноты.

Елена была толковой, но мне было нужно многому еще ее научить о жизни среди плебеев.

Все еще находясь в коридоре она крикнула:

– Марк, ты видел эту трещину в стене? Это так построено?

– Может и так!

Наконец мы закончили. Рыбный запах все еще заполнял дом, но все было чисто, кроме пола, который я мог вымыть и завтра.

– Спасибо, ты просто драгоценность.

– А мне это даже понравилось.

– Мне приятно осознавать, что все кончилось! Есть разница, моя любовь, между выполнением работы двадцати слуг один раз для забавы, и выполнением этого каждый день.

Несколько минут я сидел, полируя неспешно свои отличные ложки из бронзы.

– Ты мне о чем-то не рассказала?

Елена ничего не ответила.

– И без слов понятно; ты сбежала из дома.

Даже когда мы были в лучших отношениях, она становилась нервной, если ей казалось, что я слишком приближался к догадке об истинных причинах ее поступков. В самом деле, заставить Елену открыться, было тем еще испытанием. Она нахмурилась. В ответ я тоже нахмурился.

– Я профессиональный информатор, Елена. Я умею разгадывать подсказки! Кроме кушетки для чтения от твоего отца тут есть сундучок с твоими запасными лучшими платьями и сбережениями на жизнь…

– Я одета в свое запасное выходное платье, – возразила она мне. – Сундучок предназначен для документов, подтверждающих наследство, оставленное моей тетей Валерией…

Когда я влюбляюсь так же сильно, как это произошло с Еленой Юстиной, я вскоре начинаю спрашивать себя, зачем я это позволил себе. Я знал, что тетушкина ферма в Сабине была частью имущества Елены. Я также знал Елену, это выглядело, словно она отказалась от любого содержания, которое мог дать ей отец.

– Рассталась со своей семьей?

– Если я позорю себя, я не могу пользоваться семейным достоянием.

– Что, все так плохо? – нахмурился я. Елена не была обыкновенным избалованным котенком, которая топает ногами и требует свободы вести скандальную жизнь. Она любила свою семью. И она не хотела бы их расстраивать. Я не слишком склонял ее сделать это, чтоб позволить ей опуститься по социальной лестнице.

Она удивила меня, пытаясь оправдаться:

– Мне двадцать три, я была замужем и развелась, но это позор – оставить дом своих родителей, однако я не могу там больше оставаться.

Была большая разница, между побегом от традиционной жизни послушной дочери и побегом ко мне. Что за этим стояло?

– Они пытались снова тебя выдать замуж? На какой-то заносчивой сенаторской полоске[122]?

– Раз ты теперь живешь здесь, – намекнула она (проигнорировав вопрос), – то я могу занять твою прежнюю квартиру…

– Не в одиночку.

– Я не боюсь!

– А следовало бы. Фонтанный дворик испугал меня.

– Прости, – хмуро сказала Елена. – Я должна была позволить Титу проводить меня домой…

– В Аид Тита.

У нас была незаконченная ссора, которая мешала теперь решить все разумно. Если мы начнем опять спорить этой ночью, результаты могут быть самыми плачевными.

– Если хочешь, я отведу тебя домой. Но сперва скажи, что ты хотела сказать, когда пришла сюда.

Она устало закрыла глаза, прекращая разговор.

– Елена, ты должна мне сказать!

– Я хотела спросить, свободна ли еще вакансия секретарши.

– Для правильного претендента.

Она ничего не сказала, но снова смотрела на меня.

– Останься здесь на эту ночь и подумай об этом, – сказал я спокойно. – Я обеспечу тебе хороший дом. Мне бы не хотелось обнаружить тебя спящей на жестком полу в дверях храма и просящей медяки у прохожих на мосту Проба!

Елена все еще колебалась.

– У нас тут есть кровать и кушетка. Ты можешь выбирать. Я не прошу чтоб ты разделила постель со мной.

– Кровать твоя, – сказала Елена.

– Хорошо. Не волнуйся, я смогу держать свои руки подальше от тебя.

По счастью, я был слишком усталым, а может, это было и неправдой. Я встал.

– В моей спальне есть плетеное кресло, умоляющее о хозяине. Лампа здесь, есть немного теплой воды, можешь взять умыться. Этого хватит?

Она кивнула и оставила меня одного.

Мы чего-то достигли. Хотя я не знал точно чего именно. Но Елена Юстина сделала огромный шаг, и мне предстоит пережить это вместе с нею.

Не угомонившись, я попытался отскрести от себя запах рыбы, затем пошатался по квартире как обычный домовладелец, позакрывал ставни, залил жаровни – необычное ощущение. Теперь, когда у меня была Елена, чтоб заботиться о ней, я запер входную дверь. Я не был уверен, это для того чтоб не впустить воров-домушников, или чтоб не выпустить Елену.

Я свистнул, для предупреждения, и вошел с двумя бокалами теплого медового питья. Свет лампы мигнул от сквозняка, который я вызвал. Елена свернулась на кушетке своего отца, заплетая волосы. С креслом Галлы, сундучком Елены и другими вещами небольшая комната выглядела уютной, это чувствовалось сразу.

– Я принес тебе попить. Еще что-нибудь нужно? (Я, к примеру?)

Она нерешительно покачала головой.

Я поставил бокал так, чтоб она могла до него дотянуться, затем направился к двери.

– Обычно я добавляю гвоздику, но если тебе не понравится, скажи мне, и в следующий раз я не буду ее класть.

– Марк, ты выглядишь чем-то расстроенным. Это по моей вине?

– Я думаю, это из-за дела.

– Что-то случилось?

– Тот вольноотпущенник был убит, несмотря на мои жалкие потуги. Его повар тоже мертв – и это отчасти моя вина. Я должен завтра решить, чем хочу заняться.

– Ты расскажешь мне об этом?

– Этой ночью?

Елена Юстина улыбнулась мне. Демонстрация интереса было частью ее новой роли. Она намеревалась постоянно задавать вопросы, выяснять все про моих клиентов, вмешиваться… Я мог бы справиться с этим. Сражаться с Еленой за мою работу было бы славно. Она увидела мою усмешку и улыбнулась сильнее. Я сел в кресло Галлы, установил свой бокал с горячим напитком на колено и рассказал, наконец, Елене все, что произошло с момента нашего последнего разговора.

Почти все. Рассказ о том, как меня чуть не соблазнила Северина, показался не стоящим упоминания.

– Это все? – спросила Елена.

– Сначала женщины Гортензиев наняли меня, чтоб поймать Северину. Теперь они бросили меня, а она хочет, чтоб я доказал их вину…

Елена раздумывала над моими заказами, пока я нежно смотрел на нее.

– Поллия и Атилия выставили тебя из дома Гортензия, а это предательство. Я думаю, ты должен принять предложение Северины, и пусть она станет твоей клиенткой. Если она невиновна, ты ведь ничего не теряешь? Если виновна, то у тебя будет больше шансов доказать это и поступить как должно с твоим покойным приятелем – поваром. Кроме того, – закончила Елена, – Северина должна будет тебе заплатить, если ты будешь работать на нее.

– На это нечем возразить!

Я не стал упоминать свое опасение, что охотница за золотом может рассчитывать уплатить мне натурой.

– Чувствуешь себя получше?

– Ммм… Спасибо. Завтра я навещу Северину.

Пора идти спать.

– Кстати, дочь Камилла Вера, я должен заглянуть к твоему отцу и объяснить, как я тебя опозорил…

– Не о чем рассказывать! Я сама себя опозорила.

– Твой отец может с этим поспорить. Вахлак, что соблазнил дочь сенатора, как считается, запятнал и доброе имя ее отца.

Елена отвергла это:

– Любой отец должен гордиться, когда его дочь ужинает палтусом, а гостем у нее старший сын Императора.

– Милая, иногда в доме Фалько вообще не ужинают!

Она выглядела уставшей. Я взял лампу. Наши глаза встретились. Я подошел к дверям.

– Я не стану целовать тебя с пожеланием доброй ночи. Но это только потому, что если я это сделаю, я не смогу доверять себе, чтоб остановиться.

- Марк, сейчас я не могу сказать, чего я хочу…

– Нет. Но то чего ты не хочешь, ясно видно…

Она начала было говорить, но я прервал ее:

– Первое правило этого дома – не спорь с хозяином. Однако я жду, что ты нарушишь его.

Я погасил светильник. Под прикрытием темноты я добавил:

– Второе правило. Будь добра к нему, потому что любит тебя.

– Ну, это я могу. Что еще?

– Ничего. Это все. И кроме того, Елена Юстина, добро пожаловать в мой дом!

XLVI

Северина сразу заметила во мне перемену.

– Что с тобой случилось?

– Добрый ужин вчера вечером.

Поскольку мои отношения Еленой пребывали в очень хрупком состоянии, я решил не оглашать новость о моем квартиранте. Во всяком случае, проверка благонадежности клиентов может оказаться работой для Елены, а вот мои отношения с Еленой моих клиентов не касаются.

– Это все? – ревниво потребовала Северина. Слова звучали знакомо.

Я сказал ей, что принимаю ее предложение. Мое расследование могло бы двигаться в двух направлениях: выяснение отношений между империями Гортензиев и Присцилла, и добывание подробностей относительно пира в вечер смерти Нова. Она спросила, может ли мне чем-нибудь помочь, и удивилась, когда я ответил отказом.

– Ты была под подозрением, Зотика. Лучше держись в стороне.

– Ну а если мне в голову придет что-нибудь полезное, я могу оставить сообщение в твоей квартире…

– Нет, не стоит этого делать. Я сдал одну из своих комнат одному квартиранту, которому я не доверяю находиться одному с моими посетителями женского пола. Я сам приду к тебе.

– Как хочешь!

Я уже должен был объяснять каждый свой шаг Елене. Одного надсмотрщика более чем достаточно.

Светлые глаза Северины блеснули.

– Что заставило тебя согласиться мне помочь?

– Ненавижу неоконченные дела.

Я направился к двери.

– Уже уходишь?

Она последовала за мной.

– Ты моя последняя надежда, Фалько, – сказала она льстиво. – Никто мне не верит…

Я остановил ее, шутя приставив палец к кончику ее маленького веснушчатого носа.

– Нет, я доказал твою невиновность.

Теперь она расплачивалась за эту привилегию, а я позволил себе покровительственный тон. Моя поза была настолько убедительной, что я сам испугался. Даже половина благорасположения со стороны Елены заставила меня чувствовать себя беззаботно.

– Между прочим, ты все еще ищешь для своего попугая новый дом? Я знаю кое-кого, кому могло бы понравиться домашнее животное-компаньон.

– Кому это?

– Моему дальнему родственнику.

(Ну… кое-кому, кто в каком-нибудь необозримом будущем мог бы стать моим родственником.) Но на самом деле у меня были собственные причины желать эту птицу.

– Я не могу обещать, что возьму ее сразу насовсем, но, если ты согласна, я могу взять Хлою на месяц, на пробу…

После того как я ушел, я сделал длинный крюк к реке, чтоб заглянуть к Петронию Лонгу в будку, которую стража Авентина использовала и как карцер, и как место, чтоб перекусить. Она была полна мужчин, играющих в кости, и перемывающих косточки правителям, поэтому мы сели снаружи, любуясь лодками с провизией, поднимающимися на веслах по Тибру.

Петроний был моим лучшим другом, так что я обязан был рассказать ему о Елене. Чтоб избежать неуклюжих шуток, я также должен был упомянуть, что отношения наши держались на очень тонкой ниточке. Он покачал головой, прикрыв улыбку рукой.

– Ну вы и парочка! Никогда не идете простым путем…

– Есть ли простой путь для плебея, чтоб заполучить дочку сенатора?

– Ни одного, но ты непременно попробуй сделать это!

Он начал было благодарить меня за вечеринку, но я остановил его.

– Да пожалуйста, я был вам с Сильвией должен за ваше гостеприимство. И еще, Петро, скажи мне, что сейчас болтают о мире высоких финансов в сфере недвижимости?

– Ничего необычного, как всегда одни надувательства, мошенничества и притеснения. Ты над чем-то работаешь?

– Возможно. Когда-нибудь сталкивался со стаей земельных хищников по имени Гортензии?

Петроний помотал головой.

– А как насчет Аппия Присцилла?

– О, об этом я слышал! Если ты намерен навестить Присцилла, забей в свой нос затычку…

Я в недоумении поднял брови.

– …Все, чем он занимается, воняет!

– Что-то воняет особо?

– Я сам никогда не встречался с ним, но знаю, половина хозяев магазинов на Остийской дороге прячет головы в котел, при упоминании его имени. Тебе нужны какие-нибудь подробности? Я могу поспрашивать вокруг.

– Буду признателен…

– Ты пытаешься закинуть сеть на очень большую рыбу, Фалько! – предостерег меня Петроний. Размер как таковой – или даже размер, как мера социального статуса – никогда не волновали Петрония, он хотел сказать, что этот человек опасен.

Вернувшись домой, я нашел безупречного личного секретаря, уткнувшегося носом в свиток стихов. Она побывала в бане, тревожные нотки какой-то парфюмерии, половина из которых мне не понравилась, заполняли дом. Она коротко усмехнулась при моем появлении, как будто у меня было шесть ног и жвала, и затем продолжила нахально бездельничать в рабочее время.

Я притворно проскулил:

– Здесь ли живет Фалько?

– Время от времени.

Она не соизволила поднять свою как следует причесанную голову от свитка.

– Не могла ли ты передать ему сообщение?

– Если мне так захочется.

– Просто у меня может быть работа для него, если только он не слишком привередливый.

– Фалько не разборчив, – рассмеялась она с горчинкой.

– Так какова его цена?..

Она наконец оторвалась от чтения.

– …Нет, не говори им, яблочко. Ответ – больше чем ты можешь предложить, судя по твоему виду!

– Почему? Я могу сказать им. Я знаю, какие расценки ты выставил мне…

– Ты была прекрасной женщиной, и я хотел произвести впечатление. И я дал особую цену.

– Особо высокую, ты хочешь сказать.

Под поверхностью этого демонстративного добродушия я посылал сигналы страсти. Елена начинала колебаться.

– Я все правильно делаю? – спросила она.

– Поменьше дружелюбия! Клиенты только приносят проблемы. Зачем их ободрять?

– А что это у тебя трепыхается в сумке?

Я распустил завязки, и рассерженная Хлоя выскочила.

– Не стой там, баба, – прокудахтала она, – дай мне выпить!

Елена взъярилась.

– Дидий Фалько, если ты хочешь тащить в дом подарки, то я не допущу всяких домашних животных, что еще и огызаются!

– Я не хотел тебя оскорблять! Это для тебя работа. Я полагаю, что эта летающая безделушка может дать нам ключик к разгадке. Она девочка, зовут Хлоя, ест всякие семена… мне так сказали. Как свидетель, она хитра и совершенно ненадежна. Лучше держать ее в комнате с запертыми ставнями, если вдруг она захочет смыться прежде, чем проговорится. Я найду тебе грифельную доску – записывай все что она скажет.

– Какого рода ключ я должна услышать?

Попугаиха сделала одолжение, выдав три слова, которые обычно встречаются на стенах уборных в тавернах.

– Это будет еще то удовольствие! – пробормотала возмущенно Елена.

– Спасибо, любимая! Если увидишь агента по имени Косс, попроси его полюбоваться на эту трещину, ради меня.

– Я могу сказать ему, что она мешает твоим планам нанести на стену фреску с Пегасом и Беллерофонтом[123] за тысячу сестерциев.

– Это должно подействовать. Есть еще вопросы, ягодка?

– Останешься на обед?

– Сожалею, нет времени.

– Куда пойдешь?

– Стучать в двери.

– Кто займется ужином?

Она была целеустремленной девочкой.

Я кинул несколько монет в бокал:

– Ты покупаешь, я готовлю, потом мы вместе едим и говорим о моем дне.

Я ее дал ей короткий целомудренный поцелуй на прощание, который оставил ее равнодушной, но оказал неприятный эффект на меня.

XLVII

Жилище Аппия Присцилла, адрес которого у меня был, оказалось мрачной крепостью на Эсквилине. Таким образом он оказался близким соседом претора Корвина, поселившись в районе, который когда-то был известен своей лихорадкой, а теперь стал домом для чумы иного рода: богатеев.

От дома пахло деньгами, хотя владелец демонстрировал свое богатство не как Гортензии с их показной роскошью в отделке интерьера и сокровищами изобразительных искусств. Присцилл показывал размер своего состояния старанием, с которым он оберегал его. Его дом был лишен каких бы то ни было балконов или пергол, которые могли бы служить укрытием для подбирающегося вора, немногие окна наверху были постоянно заперты. Частные охранники сидели, играя в настольные игры, в будочке на одном из углов улицы, которую целиком занимал мрачный особняк, где, как предполагалось, и обитал этот великий магистр недвижимого имущества. Стены дома были окрашены в черный цвет – тонкий намек на характер его владельца.

Два белых глазных яблока, принадлежащие огромному черному африканцу, скосились на меня через решетку в необычайно крепкой черной входной двери. Глаза впустили меня, но промчались через общепринятые формальности со скоростью, предусмотренной чтоб не допустить любого посетителя стать слишком осведомленным о внутреннем распорядке. В вестибюле содержалась свора британских охотничьих собак (на цепи), которые выглядели лишь немногим более дружелюбно, чем одетые в кожу телохранители; я насчитал по крайней мере пятерых, патрулирующих окрестности с блестящими кинжалами, подвешенными к поясам шириной в ладонь.

Меня затолкали в боковую комнатку, куда, прежде чем я начал скучать и карябать свое имя на штукатурке стен, вошел секретарь с явным намерением послать меня туда, откуда я явился.

– Могу ли я видеть Аппия Присцилла?

– Нет. Присцилл принимает своих клиентов по утрам, но мы держим их список. Если тебя нет в списке, у тебя нет шансов на пособие. Если ты арендатор, тебе надо к секретарю по аренде, если тебе нужен кредит – обращайся к секретарю по кредитам.

– Где мне найти секретаря по информации?

Он сделал паузу. Его глаза говорили, что информация тут ценилась.

– Это, возможно, ко мне.

– Информация, за которой я пришел, чрезвычайно деликатного свойства. Присцилл может предпочесть дать мне ее без посредников.

– Он не настолько раним, – сказал его слуга.

Очевидно, Присцилл не слишком много тратил на секретарей. Этот не был каким-нибудь напыщенным греком, что мог говорить и писать на пяти языках. У него было невыразительное североевропейское лицо. Единственным признаком того, что он выступал и в роли писца, была расщепленная на конце тростинка для письма, которую он засунул за кусок коричневой ткани, служивший ему поясом, и пятна чернил на нем.

– Меня зовут Дидий Фалько, – сказал я. Он не посчитал проявить вежливость и спросить меня об этом, но я решил сам быть вежливым.

– Я хотел бы, чтоб ты сообщил Аппию Присциллу, что у меня есть кое-какие вопросы о событиях в доме Гортензиев две ночи назад. Прояснение этих вопросов будет в наших общих интересах.

– Каких вопросов?

– Это конфиденциально.

– Ты можешь мне сказать.

– Возможно, но я не собираюсь.

Секретарь угрюмо свалил, не предложив мне присесть. На самом деле тут не было ни стульев ни скамеек. В комнате были только тяжелые сундуки, видимо набитые деньгами. Любой, кто присел бы на эти ящики, получил бы отпечаток жутких гвоздей, полос и болтов. Я решил сохранить свой нежный зад неклейменым.

Если бы я был адвокатом, судебный служитель только бы успел запустить водяные часы, чтоб отмерить время моего выступления, как мой посланник вернулся.

– Он не желает видеть тебя!

Я вздохнул.

– И что можно сделать?

– Ничего. Тебя не желают видеть. Теперь уходи.

– Давай еще раз это обсудим, – терпеливо сказал я. – Меня зовут Марк Дидий Фалько. Я расследую отравление вольноотпущенника Гортензия Нова, а заодно и убийство его повара…

– И что с того? – издевательским тоном спросил секретарь.

– Таким образом мне кое-кто намекнул, что Аппий Присцилл может быть замешан в эти убийствах.

Услышав обвинение секретарь даже не моргнул.

– Как мне кажется, – намекнул я, – Присциллу могло бы показаться удобным оправдать себя…

– Если он что-то и сделал – ты этого не докажешь! Если бы ты мог что-то доказать – тебя бы здесь не было!

– Это звучит убедительно, но это риторика бандита. А теперь скажи Присциллу следующее: если он сделал это – я докажу это. И когда я докажу, я вернусь.

– Я сомневаюсь в этом, Фалько. А теперь я предлагаю тебе быстро валить отсюда добровольно, потому что если я скажу фригийцам[124] выпроводить тебя, то ты можешь весьма жестко приземлиться.

– Передай Присциллу послание, – повторил я, направляясь к двери. Когда я проходил мимо ухмыляющегося писаришки, я быстро повернулся и рывком завел его руку ему за спину, в тот момент, когда он расслабился и потерял бдительность.

– Давай доставим ему послание сейчас, не против? Мы можем второй раз сходить к нему вместе, и мне почему-то кажется, что он не слышал еще о моем сообщении…

Болван начал рыпаться.

– Брось дергаться, или стенографирование в ближайшую пару недель будет делом болезненным…

Я потянул его руку вверх, чтоб подчеркнуть суть своих слов.

– Не принимай меня за идиота – ты не виделся с Присциллом. Ты вышел ровно настолько, чтоб поймать пару вшей у себя.

– Его здесь нет, – задохнулась чернильная душонка.

– Где же он тогда?

– Здесь только его офис. У него есть еще дом на Квиринале[125], и два напротив Соляных ворот[126], или он может быть в своем новом владении за рекой на Яникуле. Но он принимает своих друзей только в своих личных домах.

– Итак, когда ты ожидаешь его здесь снова?

– Невозможно сказать…

Неожиданно он вывернулся и издал короткий вскрик, который привлек внимание одного из телохранителей.

– Спокойно. Я ухожу, но предай своему хозяину сообщение, как только он объявится!

– Не беспокойся! Когда я это сделаю, Фалько, ты можешь ждать от него весточки!

Я улыбнулся. Некоторые угрозы реально создают проблемы. Но большей частью они ничего не значат.

Когда я пересекал вестибюль, в пол-глаза следя за фригийским головорезом, я заметил портшез. На что бы не тратил свои доходы Присцилл, но только не на средства передвижения. Это был потертый ветеран из коричневой кожи, столь мятый и грязный, что это бросалось в глаза. Я видел его прежде – возле горящего дома, в ту ночь, когда умер Гортензий Нов. Это означало, что я видел и Присцилла, вылезавшего из него.

Тяжка жизнь бизнесмена. Едва ли найдешь время для заслуженного отдыха после убийством конкурента, прежде чем придется снова вернуться на улицы, и броситься к рыдающим жертвам поджога с контрактом в руке…

Наличие портшеза указывало на то, что Присцилл был где-то здесь. Но я покинул дом больше не споря. Я повредил руку писарю, чтоб быть уверенным: он тут же бросится к своему хозяину с жалобами. Мое сообщение дойдет незамедлительно.

Я встретил за дверью еще одну неприятную вещь, слезавшую со своего мула – гнойный нарыв, который я в последний раз видел обижающим старого торговца фруктами на Счетной улице. Я приготовился к драке, но слепая болячка не узнала меня.

Я развлекал себя в тот день в Храме Сатурна[127], ковыряясь в записях цензоров о гражданах и их имуществе, которые хранились ради безопасности в Казначействе. Аппий Присцилл был вольноотпущенником с давних пор, приписанный к избирательной трибе Галериев[128]. Мы давно уже заждались полной переписи жителей Рима, но он должен был бы быть отмечен в каких-нибудь официальных документах. Однако ему удалось скрыть свое существование. Я не был удивлен.

Я обнаружил, что более охотно чем обычно шатаюсь где-то, вместо того, чтоб идти домой. Это было не столько связано с оскоминой, оставшейся после посещения Присцилла, чем с некоей ухмылкой, с которой я мог бы столкнуться в собственном логове.

Она отсутствовала. Это было более-менее приемлемо. Я должен был позволять ей иногда прогуляться свободно по округе. Иначе скептики могли бы решить, что я удерживаю ее дома ради выкупа.

Дома все свидетельствовало, что утро прошло живо. Северина уверила меня, что ее попугаиха выдрессирована, но, по видимому, это означало, что Хлою обучили портить домашнее имущество. Было несколько следов от клюва на дверных косяках и разбитое блюдо в мусорном ведре. Кто-то, смею предположить, что не Елена, яростно напал на мой стул в офисе, и наполовину перегрыз одну из его ножек. А теперь еще и попугай пропал.

Елена оставила мне список высказываний птицы, с яркими комментариями от себя:

"Хлоя умная девочка" (Сомнительно. Е.); "Маникюрный набор"; "Где мой обед?" "Пойдем на вечеринку!" "Яйца в корзинке" (Это какая-то грубость? Е.); Три непристойности (Я отказываюсь писать их. Е.); "Хлоя, Хлоя, Хлоя"; "Хлоя хорошая девочка"; "Ушла к Майе, взяла твою глупую птицу с собой".

Последняя запись привела меня в недоумение, пока я не догадался, что это была шутка, адресованная мне своеобразным угловатым почерком моей сестры.

Я бросился к моей сестре раздосадованный, с намерением подвергнуть цензуре новость о том, что Елена переселилась ко мне. Я должен был знать, что после рыбного пиршества моя семейка будет тыкаться вокруг, в поисках скандалов и остатков трапезы.

Елена и моя сестра устроились на солнечной террасе Майи. Большое количество разнообразных пустых тарелок, бокалов и чаш усеяло край каменного парапета и широкие горлышки больших цветочных горшков Майи. Ни Майя, ни Елена не потрудились встать и предложить мне поесть. Они, должно быть, слегка перекусывали всю вторую половину дня, и теперь были слишком набиты, чтоб сдвинуться с места.

Елена подставила мне щеку, я ее слегка коснулся губами. Майя отвернулась. Наше поведение, казалось смутило ее больше, чем страстные объятия.

– Где попугаиха?

– Спрятана, – сказала Майя. – Она думала, что сможет терроризировать моих детей, но те дали сдачи. Мы должны были накрыть ее кастрюлей для ее собственной же безопасности.

– Я видел, что эта чума сделала дома, – пожаловался я, ища вокруг крошки, как несчастный воробей. – Я раздобуду клетку.

Мне удалось найти пару тусклых миндалин на дне чашки. Они были невкусные. Мне следовало бы знать, что никакие лакомые кусочки, отброшенные моей девушкой и младшей сестрой, не дадут достаточно пропитания.

– Я полагаю, что "два яйца в корзинке" означают тестикулы, – сообщил я им, использовав нейтральный медицинский термин, чтоб показать, что считаю их обоих за светских дам. – Хотя, если "маникюрный набор", это и из солдатского жаргона, то смысл ускользает от меня.

Майя сделал вид, что знает, и скажет Елене потом.

Они позволили мне сесть, кинули мне несколько подушек, и затем снизошли, чтоб выслушать о моем дне. Скоро я понял, что Елена рассказала Майе о деле, которое я расследую.

– Мне никогда не доводилось видеть самого Присцилла. Но он кажется тот тип, что я думал – высокая квартплата и низменные мотивы. Я начинаю склоняться к мысли, что Северина может оказаться права.

– Не смей и пробовать жалеть ее! – предупредила меня моя сестра. Мне показалось, что она и Елена обменялись понимающими взглядами.

Их реакция сразу же сделала мое отношение к охотнице за состояниями более благожелательным.

– А почему бы и нет? Что, если все составили о ней неверно судят? Что, если она просто девушка, желавшая обзавестись домом, и в отношении Гортензия Нова она действовала из лучших побуждений. А со всеми остальными, с кем она была связана, просто произошли несчастные случаи?

Это беспристрастное заявление удивило даже меня. Я должен быть осторожнее.

Моя сестра и моя девушка встрепенулись так, что их браслеты звякнули перед моим носом, затем приказали мне рассказать о Северине Зотике все подробно, так что они могли раскритиковать ее со всех сторон. Майя, которая была опытной ткачихой, особенно заинтересовалась ее домашним рукоделием: "Она что, действительно, делает это сама?" "Как споро она может работать?" "Она использует образец?" "Когда она меняла цвет нити, она задумывалась, или выбирала другой моток ниток автоматически?"

– Ох, я не могу это помнить!

– Марк, ты бездарь!

– Я считаю ее искренней. Разве этот образ непоколебимой Пенелопы[129] не подтверждает ее невиновность? Сидение за ткацким станком кажется приятным тихим занятием…

– Сидение за ткацким станком, – сделала мне замечание Майя, – дает много времени для интриг и заговоров!

– Традиционное занятие почтенных римских матрон. Август всегда подчеркивал, что вся одежда в его доме соткана женщинами его семьи.

Елена рассмеялась:

– И его родня по женской линии, вся превратилась в символ распущенности.

Она пристально посмотрела на меня оценивающе.

– Ты хотел бы неуклюжую тунику, изготовленную дома?

– И не думал об этом. (Даже не осмеливался!)

– Хорошо, расскажи о ее поездках в библиотеку. Что она читает?

– Географию.

– Это безобидно, – согласилась Елена, хотя она и Майя обменялись еще одним глупым взглядом. – Возможно, она ищет приятную провинцию, куда может отправиться в добровольное изгнание со своим незаконно добытым состоянием!

– Сомневаюсь. Единственный свиток, что я заметил, относился к Мавретании. Кто захочет отправиться в пустыню, охваченную эпизотией среди слонов?

– Если бы она взяла три тома о воспитании попугаев, – хихикнула Майя, – в этом, может быть, и был бы смысл. Тебя привлекает эта женщина?

Елена внимательно изучала меня, скосив взгляд, так как это предвещало проблемы, я сказал:

– Она неплоха, если тебе нравятся рыжие!

Майя сказала, что я отвратный тип, Затем она поручила Елене доставить меня (и моего попугая домой.

Как только мы добрались до моей квартиры, я обнаружил, что моя сестра научила попугаиху кричать: "Ох! Марк был непослушным мальчишкой!"

XLVIII

Следующим утром, пока я предпринимал бесплотные попытки разыскать Аппия Присцилла то в одной, то в другой из его причудливых резиденций, Елена купила клетку для попугая и, после этого, приняла два сообщения для меня.

– К тебе заходил раб, который отказался назвать свое имя, хотя он, скорее всего, слуга из дома Гортензиев.

– Они должны мне кучу денег.

– Он их принес. Я пересчитала и выписала квитанцию. Мне следует вести твою бухгалтерию за тебя?

Меня прошиб холодный пот, когда я столкнулся с еще одним аспектом близких отношений, который я никак прежде не учитывал.

– Конечно нет! Мои мозги и мое тело в твоем распоряжении, но нужна же человеку и некая приватность…

– Посмотрим! – Елену это не привело в восторг.

– Посыльный нашел кого-то, кто может тебе помочь. Он приведет ее завтра утром. Ты сможешь быть здесь? Она работает на кухне, поэтому должна быть тут пораньше. Кроме того, похороны повара будут в четверг, если ты захочешь прийти.

– Да, я должен выразить свое уважение Виридовиксу.

– Я сказала, мол думаю, что ты это сделаешь. Второе сообщение было от Петрония Лонга, он хочет срочно тебя видеть.

Петроний был на службе, поэтому я нашел его на Авентине. Он взял перерыв, оторвавшись от охраны Эмпория, чтоб перехватить по стаканчику вина со мной. Я рассказал ему о своем утреннем преследовании Присцилла по его домам, где везде мне указали на дверь.

– Очевидно, он занят покупкой уединенного места для альбанского праздника[130]. Если он не может решить, какое место выбрать, он просто купит их все…

– Присцилл был причиной, почему я хотел тебя видеть, – Петроний бросил на меня хмурый взгляд. Он погонял вино между зубами, в знак того, что оно было на вкус как зубной порошок. – Фалько, в какое ослиное дерьмо ты влез? Все, кого я спрашивал об этом магнате считают, что он так же безобиден, как ведро змей. И еще к этому, – добавил Петроний со смаком, – братьев Гортензиев – или кто они там есть – отзывы о которых не многим лучше!

– Какая-то грязь?

– Начнем с Присцилла. История довольно мерзкая. Он впервые появился как крупный делец во время расчисток после Великого пожара. Он "служил народу", гоняясь за обездоленными арендаторами, которых Нерон выгнал из их жилья, чтоб освободить место под свой Золотой Дом. Присцилл приходил к ним, и его жадные глаза видели только возможность выставить требование о компенсации…

– Я полагал, что "компенсация" это была просто дурная шутка.

– В Риме? На самом деле все было так: Нерон бесплатно убрал трупы и обломки, хотя это и было уловкой, и таким образом он мог забрать развалины и все, что осталось себе. Фонд помощи пострадавшим от огня, собрать который все мы, граждане, помогали так усердно…

Петроний имел в виду, что он был выжат из нас откупщиками.

– …оказался не дальше, чем в собственных сундуках Императора. Тысячи остались без крыши над головой и в полном отчаянии. Итак, во-первых открылись хорошие возможности для подрядчиков, предоставляющих временные приюты за пределами города. Тогда мошенники смогли сколотить свои состояния, строя дешевые трущобы для тех беженцев, что смогли спасти хоть что-то, и еще более дешевые бараки для тех, у кого ничего не осталось. Они сорвали большой куш: как только погорельцы поселились, арендная плата поднялась. А когда цены стали кусаться, циничный Присцилл появился снова – в этот раз в роли ростовщика.

Большая часть Рима живет в кредит. Все, от уборщика при храме до консула, как правило, находятся в долгах большую часть своей жизни. Люди высшего общества могут жонглировать своими закладными, менее удачливые скатываются по спирали вниз под бременем пяти процентов годовых до продажи своих сыновей в гладиаторы а дочерей в дешевые бордели.

– Как насчет триумвирата Гортензиев? Они занимались чем-то похожим?

– Да, хоть и малость почище. Их интересы кажутся более разносторонними…

Я упомянул о рассказе торговца пирожными, как Поллия занималась снаряжением зерновозов.

– Похоже, Нов верил, что не следует все яйца класть в одну корзину, торговые надувательства хорошо балансируют мошенничества с недвижимостью!

– Их стиль ведения бизнеса менее жесткий, чем в ходу у Присцилла. Как домовладельцы, они кажутся плохими управляющими. Почему их должно беспокоить, могут ли видеть их квартиросъемщики солнечный свет сквозь стены?

– Почти так же дружелюбны, как Смаракт! – пошутил я.

– Не смешно. Недавно трое детей погибли в квартире в третьем районе[131], когда обрушился пол. Гортензии в среднем раз в месяц получают судебный иск от пешеходов, которые только чудом избежали упавшей с крыши черепицы или кусков от сломавшейся балюстрады балкона. Целая стена недавно рухнула и насмерть придавила мужчину где-то на Эсквилине. Пренебрежение безопасностью зданий их вторая натура, они гарантируют, что все в порядке, хотя их сооружения всегда рушатся…

– И перестраиваются с прибылью?

– О да! – подтверждая свои слова Петроний слегка поднял руки. – Но их основным методом привлечения финансов является мошенничество с многократным залогом.

– Это как?

– Ты все еще в колыбели, Фалько? – казалось Петроний не мог поверить.

Я был серьезен. Он лучше разбирался в финансовых преступлениях, чем я; как офицер на жаловании, он чаще имел деньги, чтоб вложить их во что-нибудь. Иногда он терял их – но не так часто, как большинство людей, у него было осторожное деловое чутье.

– Юридически это называется "ипотека". Ты понимаешь меня?

– Я не дурак… Так что это означает?

– Это означает жульничество, Фалько!

– Я слышал этот термин, или читал где-то. Разве это слово юристы не используют просто, когда говорят о залоге, которым продолжает пользоваться должник? Какое тут может быть мошенничество?

– Вот как это делается: Гортензии владеют зданием и берут под него кредит. Затем они повторяют операцию – то же самое имущество, но новый кредитор, и затем снова столько раз, сколько получится. Они выбирают простых людей, которые не знают – или не спрашивают – является ли эта собственность уже обеспечением по другому кредиту.

– Значит они закладывают здание на сумму его полной стоимости столько раз, как только смогут?

– Озарения иногда посещают твой пьяный маленький мозг! Затем, как ты догадываешься, Гортензии не возвращают деньги. Конечно, они теряют свою собственность, но они совсем не против! Они получили его стоимость несколько раз за счет кредитов.

– А что делают их кредиторы, Петроний? Разве они не могут подать иск?

– Возмещается в строгом порядке: сперва самый ранний договор. Один или двое могут вернуть свое, когда здание будет продано, но как только вырученная с торгов сумма исчерпается, остальные ничего не могут потребовать.

– Как? Никакой гарантии совсем?

– Они должны были обезопасить себя сами, сначала все проверив! Если нет – значит им не повезло. Это мошенничество основано на лени самих жертв надувательства.

В словах Петрония не было сочувствия. Подобно мне, он был человеком, который к таким вопросам подходит со всей серьезностью.

– Я получил все эти сведения от сирийского банкира. Обычно он только трясет своими сальными локонами, и я не могу вытянуть из него ни слова, но этот Присцилл имеет настолько дурную славу, что все дельцы на Форуме хотели бы, чтоб его как-то ограничили. Мой собеседник рассказал мне о Гортензиях из зависти к их успеху в повторном кредитовании. Никто из профессиональных ростовщиков не купится на такое, но на частном рынке всегда есть болваны, которых можно заинтриговать умными рассуждениями о быстрых процентах. Официальные дилеры ворчат, что Гортензии прибрали к рукам все свободные средства на рынке кредита, в то время как Присцилл, с его зверскими методами, заставляет всех крайне нервничать.

– Что случилось бы, – предположил я, – если бы эти две группы объединили усилия?

Петроний вздрогнул:

– Это был бы просто ужас.

Я сидел и размышлял. Теперь, когда у меня было некое представление о методах работы империй Гортензиев и Присцилла, мне представлялось, какое обширное поле у них всех было для извлечения прибыли. Но это также рождало бесконечную жажду получить еще больше. Бедные привыкают довольствоваться малым, люди с большими деньгами никогда не чувствуют, что имеют достаточно.

– Спасибо, Петроний, что еще мне следует знать?

– Только то, что мой осведомитель сказал, мол если ты хочешь расстроить Аппия Присцилла, то мне следовало бы спросить у тебя, куда ты положил свое завещание.

– Ма знает, – ответил я кратко.

Его спокойные карие глаза осмотрели меня.

– Надень широкий ремень под тунику и держи кинжал в ботинке! Если у тебя будут проблемы – сообщи мне.

Я кивнул. Он вернулся к своим обязанностям, а я остался сидеть со своим стаканом.

Я не буду говорить, что испугался, но моя кожа покрылась мурашками…

Чтоб дать себе возможность побеспокоиться о чем-нибудь другом, я отправился к Северине.

– Как и обещал, я пришел с отчетом.

– Как там моя попугаиха?

– Я слышал, что она чувствует себя как дома…

Я описал следы разрушений, оставленные Хлоей, старательно опуская факт, что птичник, который она рушила, был моим собственным.

– А что ты хотел? – раздраженно упрекнула меня охотница за золотом. – Она чувствительная девочка. Ты должен осторожно знакомить ее с новым местом обитания!

Я улыбнулся, подумав не о Хлое, а о Елене Юстине, которая столь боязливо согласилась раскинуть свой тент у моего водопоя.

– Фалько, ты чему ухмыляешься?

– Мне, вероятно, придется приковать пташку цепью к жердочке.

– Нет, не делай этого. Она может попытаться взлететь и тогда упадет и будет болтаться на ней.

– Ты собиралась от нее поскорее избавиться?

– Да. Хлоя, – объяснила Северина, – была подарком от Гриттия Фронтона, о несчастье с которым я хочу поскорее забыть.

– Расслабься! Я передал твой пучок перьев человеку с гуманными наклонностями, для птички купили большую клетку… Я же хочу поговорить с тобой о более хищных птицах. Садись, слушай внимательно и не говори мне снова "я просто невежественная маленькая женщина".

Прежде чем она снова принялась спорить, я рассказал ей все, что узнал к этому моменту о Присцилле.

– Это соответствует твоей истории, но ничего не доказывает. Расскажи, что тебе известно об отношениях между Присциллом и твоей компанией с Пинция. Ты упоминала ссору, конец которой должен был положить тот ужин. Что послужило причиной первоначального разногласия? Насколько я оказался бы прав, предположив, что Гортензии надули конкурирующую организацию при помощи своего многократного залога?

– Ты умен! – призналась Северина. – Гортензий Нов всегда утверждал, что это произошло случайно, но он обманом склонил Аппия Присцилла подписаться под одним из тех его мошеннических контрактов. Вот почему Присцилл начал угрожать семье, и почему Феликс и Крепито, у которых были не такие крепкие нервы как у Нова, были готовы принять предложение от Присцилла, чтоб сотрудничать в будущем.

– У меня сложилось впечатление, что они пожали руки, договорившись о чем то большем, чем простая компенсация за эту плутню! Я думаю, Феликс и Крепито желали полного слияния их коммерческих империй. Марс Мститель, они могли все же сделать это, и взять за глотку весь рынок арендного жилья в Риме! Твой Нов противился этому?

– Может ты и прав, – сказала она с сомнением в голосе. Я снова узнал ту маленькую невежественную женщину и оставил эту тему. Трюк, при помощи которого, как я обнаружил, можно заставить Северину говорить, заключался в том, чтоб в этой настольной игре сделать маг вперед, и тем заставить ее реагировать на это движение.

– Ты останешься отобедать со мной, Фалько? Мне нужно с кем-нибудь поболтать, а моя подруга в банях слишком занята, чтоб зайти, и я скучаю по своему жениху…

На мгновение я забыл, что Северина была моей клиенткой:

– Не волнуйся, – улыбнулся я любезно, – скоро ты найдешь другого, чтоб заполнить эту пустоту.

Урон, нанесенный ее попугаихой моей квартире, должно быть поколебал мою природную терпимость.

Я хотел видеть Елену, я очень желал наладить с ней отношения, помогая ей управиться с грубой птицей.

Идя домой, я чувствовал, что продвигаюсь в расследовании. Нельзя сказать, что заросли расчистились: у меня было три набора подозреваемых, а мотивов было больше чем блох у кошки. Единственная вещь, которая их объединяла, было то, что ни один из них невозможно было пока доказать.

И все же я радовался. Это намного больше приносило удовлетворения, чем какая-нибудь безнадежная миссия для Веспасиана. Здесь передо мной была более животрепещущая задача, и если бы я ее разрешил, это бы привело не просто к устранению какого-то старого политического червя, исчезновение которого едва ли было бы заметно человеку с улицы. Здесь было реальная социальная язва, чтоб ее раскопать и обличить.

По видимому я уже вскрыл один нарыв. Ожидавший на нижних ступеньках в моем доме оказался посланником. Тучный заикающийся молодой человек с ячменем на глазу передал мне, что Аппий Присцилл получил мое сообщение. Если я хочу встретиться с ним, мне следует быть на Форуме Юлия[132] через полчаса.

Не было времени даже подняться и сообщить об этом Елене. Я поблагодарил юношу (который был удивлен, что кто-то оказался благодарен за приглашение к Присциллу), затем я поспешил на встречу.

Я знал, что Петроний бы возражал против того, чтоб отправиться туда одному, но у меня был нож и уверенность в своих силах, мне ведь приходилось уже проходить через многое. Кроме того, Форум Юлия Цезаря открытое публичное место.

Я пробрался, как полагал, хитрым способом, через здание Курии[133] и вышел через большие двойные двери сзади. Это был бы ловкий маневр, но Присцилл еще не прибыл, поэтому я зря потратил свое время.

Все казалось спокойным. С одной стороны от меня был большой общественный туалет, а с другой стороны магазины, я был готов ко всему! Цезарь построил свой Форум для жителей переполненного города и великодушно окружил его колоннадой. Я вышел на открытое место, на всякий случай.

Через пять минут появился коричневый портшез. Он прибыл с восточной стороны и остановился прямо там, под аркой.

Я тщательно осмотрел местность на случай засады. Никого не заметил. Носильщики стояли неподвижно, глядя перед собой и не обращая на меня внимания. Они могли быть немыми, или тупыми, или иноземцами – или всеми тремя одновременно. Я оглянулся по сторонам, затем приблизился. Когда я откинул в сторону кожаную занавеску, я уже убедил себя, что Аппия Присцилла внутри не будет. Но я ошибался.

– Залезай, – сказал он.

XLIX

Это напоминало встречу лицом к лицу с другой крысой: у него были те же зубы и пронзительный взгляд. Я сел, хотя предпочел бы пинаться коленями со своим сокамерником в Латомийской тюрьме.

Никто не может обвинить Присцилла в излишней роскоши. У него было тощая фигура человека, слишком занятого, чтоб наслаждаться едой. Он носил невзрачную старую тунику. Нельзя сказать, что она была плоха, но она была настолько нагоняющая тоску, что даже я выбросил бы ее бродягам (хотя большинство бродяг, которых я знавал, придерживались более изысканной моды). Явно было видно, что брадобрей недавно несколько раз провел бритвой по его узкому подбородку, но это случилось, вероятно, только потому, что деловые люди полагают, что кресло цирюльника – это место, где можно получить всякие новости. (Я не знаю почему, но все чем я там обзаводился – была сыпь). Забота о приведении Присцилла в приличный вид не дошла даже до дорогих безделушек. Его тонкие волосы были слишком длинные, его ногти нуждались в чистке и подрезке. И я не могу представить, чтоб его брадобрей когда либо предлагал ему небольшие флакончики со смолой кедра в противозачаточных целях…

Присцилл не был женат. И теперь я знал почему. И не потому, что женщина была бы слишком разборчива, чтоб жить с ним (большинство из них стерпит грязные ногти в обмен на туго набитые сундуки), но этот скупердяй-карлик, который и себя то держал в черном теле, пожадничает оплачивать стол и проживание столь несущественной вещи, как жена.

Даже с двумя пассажирами носильщики шли бодрым шагом.

– Куда мы направляемся? – спросил я несколько встревоженный, прежде чем представился.

– Дела на Марсовом поле[134].

Ну, я и так догадался бы, что дела: он вряд ли бы стал тратить время на посещение храма или занятия гимнастикой.

– Итак, ты Фалько. Что тебе от меня надо?

Его голос хрипел, как будто он старался так же цепко удержать свое дыхание, как все остальное.

– Несколько ответов, будь любезен. Я занимаюсь случаем Нова…

– На кого ты работаешь?

– Мне платит Северина Зотика, – ответил я педантично.

– Ты одурачил сам себя! Повнимательнее посмотри на своего собственного клиента, Фалько!

– О, я с ней очень осторожен, но в первую очередь я смотрю на тебя!..

Трудно было сосредоточиться, потому как носильщики продолжали бежать, и сиденья подбрасывало на каждом слоге, пока мы пытались говорить.

– …Северина это профессиональная невеста. У нее не было мотива убивать Нова, прежде чем она не появится в ряду официальных наследников его состояния. Ты и Гортензии более логичные подозреваемые…

В крысиных глазках сверкнула угроза, которая заставила меня вздрогнуть.

– Прошу прощения, но я сужу по фактам: это выглядит мрачным для тебя, если ты намерен объединить дела с Феликсом и Крепито в то время, когда все в Риме знают, что их умерший партнер был так сильно настроен против этого. Между прочим, почему?

Присцилл только впился в меня взглядом. Я ответил сам:

– Он видел это не как объединение, а как поглощение тобой их бизнеса. Нов привык сам быть главным петухом на своей собственной навозной куче. Он отказался довольствоваться вторым местом, в отличии от двух других, так как те всегда были так или иначе зависимы от Нова…

Портшез остановился.

– Ты меня раздражаешь, Фалько, – Присцилл говорил с той усталой небрежностью, которую головорезы всегда используют когда угрожают. Он вел себя как какой-нибудь разжиревший гвардеец в отставке, который перешел улицу, только чтоб получить удовольствие, спихнув меня в сторону.

– Тогда помоги мне.

– Помогай себе сам! – прорычал он оскорбительным тоном. – Мы приехали, выходим.

Я почувствовал, что мы прибыли на Марсово поле с его открытым простором. Я испытал внезапную тоску и желание остаться в безопасности внутри этого портшеза, и далее переносить тряску, пытаясь удержаться от того, чтоб получить синяки от костлявых коленей Присцилла. Он отдернул занавеску и вылез первым. Ему почти удалось одурачить меня, внушив ложное чувство безопасности.

Я вышел наружу. Мои предчувствия меня не обманули. Если бы я стал цепляться и остался внутри, поджидавшие нас фригийцы просто оттащили бы портшез в сторону и занялись бы проблемой, как прикончить моллюска внутри его раковины. Хотя и оказаться снаружи было не лучшим вариантом. Мы остановились посреди площадки для тренировок, и все они держали в руках легкие копья. Наконечники копий не были закрыты тренировочными набалдашниками, их острая норикская сталь была реально острой. Когда я выкарабкался наружу и выпрямился, я оказался зажат между ними так, что при попытке дернуться в любую сторону получил бы порез на своей шкуре.

Я молчал. Один из наконечников упирался мне в трахею, так что при попытке говорить, я бы проткнул себе горло.

В настоящее время равнина Марса довольно плотно застроена всякими монументами, но некоторые ее части все еще пустынны. Мы были в одном из таких мест. Сухой ветер со стороны реки теребил мои локоны, но едва касался моих вспотевших ладоней. Несколько неспешно гарцующих на конях всадников виднелось вдалеке, но они были слишком далеко, чтоб что-то заметить, даже если бы и были готовы вмешаться.

Ни один из фригийцев ни сказал мне ни слова. Их было восемь, никаких шансов. Они были не крупные, но все жилистые. Все остроскулые, и отличались один от другого только отметинами шрамов. Иноземцы, из горных районов Азии, вероятно прямые потомки хеттов[135], которые славились своей жестокостью.

Сначала они вымотали меня. Забавляясь, они пихали меня локтями то так, то этак. Некоторые поднимали свои копья, а другие в это время толкали меня на них. Я балансировал на пальцах ног, едва я налетал на подставленные копья, как меня тут же отбрасывали назад. Если я не проявлял интереса к этой игре, меня побуждали легким порезом. Если бы слишком резко дернулся – насадил бы сам себя на острие. Все знали, что я все время буду искать шанс вырваться и убежать – но вряд ли бы это был долгий забег. Даже если бы мне удалось от них оторваться, в меня полетели бы их копья…

Сигнал перейти к более решительным действиям, по видимому, пришел от человека за моей спиной. Он схватил меня. Фригийцы бросили свое оружие. Затем они начали новую игру – стали перебрасывать меня от одного к другому, одновременно нанося удары по тем моим частям, куда им удавалось дотянуться. Не слишком жестко – они хотели продлить забаву подольше.

Мне удалось добраться до своего ножа и нанести в отместку несколько ударов, но это только заставило их громче насмехаться надо мной, а их удары стали тяжелее, в то время как я только сильнее чувствовал жгучую горечь злости во рту.

К этому времени я уже понял, что Присцилл не собирается меня убивать. Иначе он заставил бы их сразу перерезать мне горло и оставить мой труп, чтоб на него, мокрый и закоченевший в тумане с реки, наткнулись бы на следующий день любители ранних утренних прогулок верхом. Он хотел, чтоб я послужил предупреждением всем, кто слишком пристально интересуется делами могущественного Аппия Присцилла и мешает ему.

В конце всего этого я все еще был жив.

Фригийцы знали, как выполнять приказы, и были достаточно хорошо тренированы. С другой стороны, казалось, что при удачном стечении обстоятельств они могут и прикончить меня, как бы случайно.

L

Для убийц они были аккуратны. Они вернули меня туда, где меня подобрали – на Форум Юлия. Когда чувства вернулись ко мне, я узнал конную статую диктатора, где его честь надменно смотрела на завоеванный им мир (хотя он не снизошел заметить меня).

Я пополз. Я понятия не имел, куда я направляюсь, так как мои глаза затуманились. Когда наткнулся на ступени, я сказал себе, что это должен быть храм Венеры-Прародительницы[136].

Я потерял сознание.

В следующий раз, когда я пришел в себя, я поискал глазами и подтвердил мои впечатляющие познания в топографии города. Рядом была высокая платформа, на которой я распластался, и великолепные колонны коринфского ордера. Если бы какой-нибудь иноземный турист наклонился бы, чтоб спросить меня о храме, то я, возможно, сообщил бы ему, что внутри он найдет изящные статуи Венеры, Цезаря, юной Клеопатры и две восхитительные картины работы Тимомаха[137] изображающие Аякса и Медею. В добавок они могли записать в свои дневники, что снаружи видели несколько менее великолепного частного информатора М. Дидия Фалько, который взывал о помощи таким хриплым голосом, что никто из прохожих не считал безопасным услышать его.

Отличная работа, Фалько. Если тебе суждено недвижно лежать, так именно на ступенях всемирно известного храма на самом красивом форуме Рима.

Вышел священник. Он пнул меня и быстро прошел мимо, думая, что я один из обычных нищих, которые околачиваются на ступенях храма.

Через несколько часов он вернулся, выполнив порученное ему. Теперь я был готов.

– Подождите, во имя Божественного Юлия!

Я оказался прав. Большинство священнослужителей можно поколебать мольбой во имя покровителя, который предоставил им средства к существованию. Возможно они боятся, что вы один из аудиторов культа, тайно их проверяющий.

Как только мне удалось остановить его, священник снизошел до того, что убрал мою кровавящую тушу с ранее девственно чистых мраморных ступеней, и загрузить меня на носилки, которые оплатит потом Петроний.

Я пропустил суматоху, которую мое появление в окровавленном виде вызвало,так как был в обмороке. Хороший трюк, если он вам удается. Помогает избежать споров.

Это был не первый раз, когда меня доставляли к Петронию как пакет перезрелых фруктов, которые слишком долго протомились на полуденной жаре. Но меня еще ни разу не превращали в желе так эффективно.

По счастью он был дома. Я сообразил, что очутился в доме Петрония и Сильвии. Сильвия тушила мясо. Ее маленькие дочки грохотали как легион на строевой подготовке где-то прямо над нами в комнатах наверху. У одного из детей была писклявая флейта, что только добавляло мучений.

Я почувствовал, как Петроний срезает с меня тунику; я услышал его проклятия, затем услышал, как мои сандалии упали в ведро. Я почувствовал знакомый запах ароматных смесей из открывшейся домашней аптечки Петрония. Я позволил ему влить в меня немного холодной воды, чтоб снять шок. Я глотнул часть жгучей микстуры, хотя большая часть нее, казалось вытекла мне на грудь. После этого я потерял сознание, пока он обрабатывал меня.

У него хватило такта смыть грязь и потеки крови, прежде чем он позволил своей жене выйти из дома и бежать за Еленой.

LI

Я не был в состоянии разговаривать с ней.

Она тоже ничего не сказала. Только легкое пожатие ее рукой моей стало слегка иным. Мои заплывшие глаза едва открывались, но она должно быть уловила момент, когда я очнулся. Я мог видеть ее через щелку век: знакомый силуэт тела, форма прически, она так иногда носила волосы, с самшитовыми гребнями за ушами. Ее волосы были слишком мягкие и левый гребень всегда оказывался ниже правого.

Ее большой палец осторожно гладил мне тыльную сторону ладони, она, вероятно, делала это неосознанно. Скривив левую сторону рта мне удалось издать какой-то неразборчивый звук. Она наклонилась. Каким-то образом ей удалось найти на моем лице единственный квадратный дюйм, которому не повредил ее нежный поцелуй.

Она ушла. Меня охватила бессмысленная паника, пока я не услышал ее голос:

– Он проснулся. Спасибо что позаботился о нем, теперь я могу справиться сама. Не мог бы ты найти какие-нибудь носилки, чтоб доставить его домой?

Петроний загораживал большую часть дверного проема, он возражал, мол лучше меня оставить здесь. (Он полагал, что Елена слишком утонченная, чтоб обеспечить мне такой уход, в котором я нуждался.) Я закрыл глаза и подождал. Раздался уверенный голос собственницы:

– Петроний Лонг, я отлично умею делать это! Я не школьница, играющая дома с кукольными горшками и кастрюльками!

– У тебя серьезные проблемы, Фалько! – лаконично сказал Петроний. Он имел в виду все эти побои от Присцилла, а теперь еще и другой тиран забирает меня и кричит на моих друзей.

Я мог только лежать там и позволить Елене самой справиться с этим. Она, разумеется, собиралась все сделать по-своему. Могла она справиться? Петроний думал, что нет. А что думал я? Елена Юстина это хорошо знала:

– Луций Петроний, Марк хочет, чтоб я забрала его домой!

Петроний пробормотал несколько ругательств. Затем он сделал, как ему велели.

Донесли меня быстро, но носильщики отказались подниматься по лестнице. Я поднялся сам. Целых три пролета. Других вариантов не было.

Когда я полностью пришел в сознание, я прислонился к стене своей спальни. Елена посмотрела на меня, а потом продолжила готовить мне постель; Сильвия дала ей старую простынь на случай, если кровь снова пойдет, чтоб я не испачкал свои более приличные. Женщины очень практичны.

Я наблюдал за Еленой, как она работает, ее быстрые экономные движения, она старалась все приготовить как можно быстрее. Недостаточно быстро.

– Я собираюсь упасть…

– Я тебя подхвачу…

Я мог доверять обещанию Елены. Она была всего в шаге от меня. Благодарение богам за такие маленькие комнаты.

Не знаю, как это случилось, но я оказался в кровати. Я мог чувствовать запах цветочных духов, которые все женские бани, казалось, использовали в те дни. То, что вернуло меня в сознание, было ощущение, как с меня снимают плащ. Петроний завернул меня в него для путешествия домой. Под плащом я был весь замотан бинтами.

Елена отдышалась.

– Отлично! Тут понадобится несколько больше, чем чашка горячего бульона внутрь и компресс из запаренных дробленых бобов снаружи… Я уже видела твои мужские причиндалы, но могу набросить на них покрывало, если ты такой стеснительный.

– Не с тобой, - в своем собственном доме я шел на поправку так быстро, что уже мог связать несколько слов. – Ты все знаешь обо мне, я все знаю о тебе…

– Это ты так думаешь! – пробормотала она, но бред не отпускал, и я смеялся слишком много, чтоб сойти за человека в сознании.

Когда она наклонилась, чтоб поправить подушку, я обнял ее. Елена фыркнула. Она попыталась освободиться, но она слишком старалась не причинить мне вредя, когда она опустилась рядом. Она упустила свой шанс вырваться. Я больше ничего не мог сделать, но я крепко держал ее. Она сдалась. После того как она немного поерзала, я услышал, как ее сандалии упали на пол, затем она отцепила свои серьги и отложила в сторону. Я крепко держал ее в объятиях, когда уплывал в забвение. Она лежала тихо, она все еще будет тут, когда я проснусь. Если бы я знал, что это будет все, что нужно, чтоб вернуть ее в мою постель, то я бы сам давно уже выбежал наружу и нанял бы нескольких хулиганов избить себя.

LII

Она была тут. Сидящая у моей постели в чистом сером платье с недавно заколотыми волосами. Задумчиво потягивающая что-то из стакана.

Изменения в освещении подсказали мне, что наступило утро следующего дня. Каждая часть меня, которую вчера отбили, теперь потеряла гибкость. Елена не стала спрашивать, стало ли мне лучше, она и так видела, что мне стало гораздо хуже.

Она позаботилась обо мне, тем способом, который посчитала наиболее разумным. Петроний снабдил ее обезболивающей микстурой, мазями и тампонами из шерсти ягнят. Она уже разобралась с медицинскими вопросами. Любой, кому хоть когда-то поручали присмотреть за младенцем, понимал и мои остальные потребности.

Когда я лежал неподвижно, приходя в себя после подмывания и приема лекарств, она села на кровать и взяла меня за руку. Наши глаза встретились. Я чувствовал нашу близость.

– Чему ты улыбаешься?

– О, любой человек почувствовал бы особую привязанность к девушке, которая моет ему уши и опустошает его ночной горшок.

– Я вижу, это не мешает тебе говорить глупости, – сказала Елена.

В следующий раз я был разбужен попугаихой, которая опять разоралась в очередном припадке. Хорошо повопить несколько раз в день были для нее взамен физических упражнений. В глотке Хлои был, должно быть, самый крепкий набор связок в Риме.

Когда эта антиобщественная бандитка заткнулась, Елена вошла ко мне.

– Я придушу ее!..

До этого мне никогда не приходилось выслушивать ее выступление полностью. Я был в ужасе.

– …Старуха наверху будет жаловаться…

- Она уже это сделала, – сообщила мне Елена. – Я встретила ее, когда возвращала чаши, что твоя сестра взяла взаймы для рыбного ужина. Я хорошо поладила с ней, но птица помешала. Я чувствую жалость к этой несчастной старухе, у нее непрерывная вражда с домовладельцем, тот все время пытается выставить ее вон. Перемывание тебе косточек – единственная радость в ее жизни.

– Полагаю, однажды и я стану таким же…

Должно быть уже минуло несколько часов с моего предыдущего пробуждения. У Елены был теперь другой стакан с горячим медовым напитком, которым она со мной и поделилась. Пока я приходил в себя после попытки сесть, чтоб выпить, в дверь кто-то постучал.

Это был Гиацинт. Он привел с собой посудомойку, которую я помнил по кухне Гортензиев. Я посмотрел на Елену в отчаянии, я никак не мог управиться с этим сам.

Ничто не могло смутить Елену Юстину, если она считала, что ей что-то поручено. Она похлопала по моим повязкам:

– С Дидием Фалько случилась небольшая неприятность, как ты можешь видеть.

Боги знают только, на что я был похож. Посетители толпились в дверях, в подавленном настроении.

– Чтоб не получилось так, что вы прогулялись без толку, мы возьмем несколько стульев в спальню, и вы сможете поговорить со мной. Марк же будет просто лежать и слушать.

– Что с ним случилось? – прошептал Гиацинт.

Елена резко ответила:

– Споткнулся на лестнице!

Принцессу от корыта звали Антея. Она была ростом в три фута и выглядела лет на двенадцать, хотя позже Елена и я пришли к общему мнению, что ее дополнительной обязанностью, было согревать постель шеф-повару. Результатом ее жалкой жизни был плохой цвет кожи, грустное лицо, настороженный взгляд, потрескавшиеся руки и, возможно, болячки на ногах. Ее изношенная туника едва прикрывала ее покрасневшие колени.

Я лежал и задумчиво слушал, как Елена пытается вытащить информацию из этого меленького бедного существа.

– Я хочу, чтоб ты мне все рассказала о дне того званого ужина. Ты была на кухне все время? Я думаю, было много кастрюль и черпаков, которые следовало вымыть, хотя Виридовикс еще только готовил еду?

Антея кивнула, гордая тем, что ее работу признали значимой.

– Что-нибудь произошло, что могло тебе показаться странным?

На этот раз девочка покачала головой. У ее сухих, бесцветных волос, была раздражающая привычка постоянно падать на глаза.

По-видимому, Елена помнила все меню того ужина, потому что она упомянула большую часть блюд. Ей хотелось знать, кто замешивал шафрановый соус для омаров, кто рубил на куски зайцев, кто поливал соком камбалу, жарящуюся на сковородках, даже кто привязывал фрукты к золотому дереву. Выслушивание всего этого вызвало у меня такой приступ тошноты, что я с трудом выдержал.

– А дама, которую зовут Севериной, она на кухню заходила?

– Примерно половину времени он там провела.

– Беседовала с Виридовиксом?

– Да.

– Она ему чем нибудь помогала?

– Большую часть времени она сидела на краю стола. Виридовикс очень волновался, когда работал, она старалась его успокоить. Кажется, она попробовала некоторые соусы.

– В это время все были очень заняты? Значит, у тебя не было времени что-то замечать?

– Да, но я видела, как она взбивала яичные белки.

Щетка для горшков иногда шмыгала носом, это не было вызвано плачем или простудой, просто мелкое разнообразие в ее серой жизни.

– Иногда чтоб взбить яйца требуется очень много времени, не так ли? – щебетала Елена. Она была более терпелива, чем я. – Это хорошая идея, передавать чашу по-кругу. Для чего они использовали взбитые яйца?

– Для глазури.

– Глазури?

– Это она придумала.

– Северина?

– Да. Он был слишком вежлив, чтоб спорить, но Виридовикс полагал, что это не сработает.

– Почему? Глазурью хотели покрыть что-то из еды? – спросила Елена, ее темные глаза прищурились.

– Нет, только тарелку.

– Тарелку?

– Никто не ел ее. Это должно было просто украсить тарелку.

Под напором вопросов посудомойка стала выглядеть угрюмой и смущенной. Я хотел подать сигнал, но Елена продолжала допрос далее.

– Антея, ты можешь мне сказать, как долго Северина оставалась на кухне, и что случилось, после того как она ушла?

– Она была все время.

– Что, все время ужина?

– О нет, не так долго. Пока не началась вечеринка. Как только началась, – повторила она, снова смахивая волосы с глаз, я вцепился в покрывало.

– Тогда что? – дружелюбно подсказала Елена. Я думаю, она поняла что меня раздражало.

– Северина повздыхала и сказала, что плохо себя чувствует, и потому пойдет домой.

– До этого времени все что она сделала это что-то попробовала, поговорила с Виридовиксом и сделала украшения на тарелке?

– Она проверила посуду, прежде чем уйти.

– Что-то случилось?

– Ничего. Она сказала, что все выглядит прекрасно, и Виридовикс должен гордиться собой.

Если Елену и утомил этот допрос, никто не узнал бы об этом.

– Северина ушла, а Виридовикс подошел к дверям триклиния, чтоб наблюдать за резчиками. После этого кто-нибудь, кроме ваших домашних слуг, заходил в кухню?

– Нет.

– Ты кого-нибудь видела из ужинавших?

– Может быть, если они ходили мимо кухни в туалет. Но в это время я была занята.

– Никто из них не заглянул, чтоб поблагодарить вас всех за великолепно приготовленные блюда?

Я подавился смехом, а Гиацинт вслед за мной. Елена не стала обращать на нас внимание.

– Антея, в вашем доме где хранятся готовые блюда, пока их не заберут подавальщики, чтоб доставить в столовую.

– На столе возле кухонной двери.

– Внутри кухни?

– Да.

– Может кто-нибудь что-нибудь с ними сделать, оставаясь незамеченным?

– Нет. Возле стола должен стоять мальчик и отгонять мух.

– Ах! Мне кажется в вашем доме полно мух, – позволила Елена себе сарказм. У нее кончились вопросы.

– Была всего одна, – возразила Антея, почти обвиняющим тоном. – Северина и Виридовикс посмеялись над этим тортом.

Елена оставалась спокойной.

– Это была покупная выпечка от пирожника Минния?

– Один был очень большой.

– Особый! – воскликнула Елена.

– Да, но он не мог быть тем, которым отравился хозяин, – впервые Антея увлеклась своим рассказом. – Я знаю об этом торте то, что другие не знают! Северина сказала, что он может стать причиной ссоры, все будут пытаться заполучить его себе. Она сказала, что припрячет его для Гортензия Нова, чтоб он мог потом его съесть в своей комнате в одиночку…

Елена посмотрела на меня. Мы оба затаили дыхание, и даже Гиацинт напряженно слушал, догадываясь, что означает этот рассказ. Но посудомойка, выдержав паузу, обрушила на нас. – Но его никто не ел.

Она сидела, наслаждаясь разочарованием, причиной которого она была. Елена пробормотала:

– Откуда ты это знаешь?

– Я нашла его! После того как пиршество завершилось, я соскребала объедки с тарелок, прежде чем их мыть. Я видела этот торт в одном из помойных ведер. Я помню это, потому что сперва собиралась вытащить его и съесть, но он был весь облеплен влажной луковой кожурой. А я не люблю лук, – добавила Антея, как будто она съела бы тот торт, несмотря ни на что.

– Интересно, – подумала вслух Елена. – Кто мог выбросить этот замечательный торт?

– Никто не знает. Я была в ярости, я крикнула, мол какая жалкая крыса свалила сюда этот отличный торт? Я бы отстегала их ремнем, но никто не знал.

Я приподнялся:

– Антея, остальные торты были уже съедены, когда сервировочное блюдо возвратилось?

– Я скажу. Мы никогда не видели, чтоб в нашем доме на кухню вернулось что-нибудь из выпечки!

– Как они были сервированы – на виноградных листьях, как их обычно заворачивает Минний?

– Нет, просто на тарелке. Я отмывала ее, – добавила она грустно. – Там не было ни крошки! Мне почти не пришлось их мыть даже.

Я упал на подушку. Торты были ложным ключом к разгадке. Большинство из присутствовавших на вечеринке ели их, но никто, кроме Нова, не пострадал.

Елена сказала тихо:

– Фалько устал. Думаю, вам следует сейчас уйти, но вы оказали огромную помощь. Виридовикс будет отомщен, я обещаю вам.

Она проводила их, но ее мозг все еще был занят этой задачей. Я слышал, как она спросила Антею, было ли блюдо, на котором подали пирожные, тем, которые покрыли глазурью из яичных белков.

Гиацинт крикнул, что мы можем увидеться в четверг, если я смогу принять участие в похоронах, затем он увел маленькую посудомойку. (В еще одном мы сошлись с Еленой во мнениях, что если мы были правы в отношениях между Антеей и Виридовиксом, то Гиацинт, вероятно, теперь взял ее себе.)

От входной двери я услышал как слуга сказал Елене, что мол внизу на улице было двое мужчин, которые не скрываясь следили за нашим домом. Грубые парни, сказал он.

Елена вернулась в гостиную. Она думала о том, что только что сказал Гиацинт, и не хотела беспокоить меня. Я слышал, как она стала что-то взбивать в миске, чтоб отвлечься от этого.

В конце концов она снова появилась.

– На ужин омлет.

– Что это?

Она держала чашку, которую покрывал тонкий слой влажной белой пены.

– Яичный белок. Я думаю, если это оставить, это украсит блюдо. Хотя смотрится не очень. Но я думаю, это была собственная идея Северины, она, возможно, решила, что это должно напоминать слой снега.

– Особенно на серебре.

Елена удивилась.

– Тарелки были золотые!

– Не все. Антея сказала, что ей почти не пришлось мыть блюдо из под пирогов. Я видел его. Это было огромное серебряное блюдо, которое Северина подарила Нову.

– Я все же думаю, она впустую потратила яйца, – пробормотала Елена, с сомнением рассматривая свое произведение.

– Отлично. Скажи мне вместо этого, что слуга сказал о людях, присматривающих за нашим домом.

Она сосредоточилась на яичном белке. Елена не собиралась делиться своими проблемами с инвалидом.

– Я думаю, мы в безопасности, – сказал я ей, потому что догадывался, кто окажется наблюдателем.

– Марк, – возмутилась она.

– Тогда выйди, и прямо спроси у них, кто их сюда послал.

– Ты знаешь?

– Петроний. Он направил сюда очень заметных охранников.

– Если Петроний думает, что это необходимо, то это пугает меня еще сильнее!

Мы посмотрели друг на друга. Елена видимо решила, что не стоит искать повода для спора.

– Я задавала правильные вопросы?

– Ты всегда задаешь правильные вопросы!

– Торты важны, Марк, я знаю это. Ты можешь отравить конкретный торт. Но быть уверенным, что отравленный торт возьмет тот, кто нужно… Я думаю, что это должен быть очень большой торт.

– Я знаю, что ты так подумала, – улыбнулся я ей.

– Это было бы превосходно, Марк! Гортензий Нов был хозяином. Я таком вульгарном доме, я побьюсь об заклад, хозяину первому подают тарелки. Можно быть уверенным, Нов бы сцапал себе самое лучшее!

Я снова улыбнулся:

– Но Северина убрала его с блюда!

– Это сложная головоломка.

– А может и нет. Может быть Северина невиновна. Может быть она пошла в тот дом, даже если чувствовала себя неважно, потому что догадалась, что банкет может быть опасен для ее возлюбленного. Может она действительно хотела проверить, нет ли чего подозрительного в пище.

– Это она так сказала?

Действительно, это был укол с той стороны, откуда она пока еще на меня не нападала.

– Может быть, – холодно возразила Елена, – это Северина хочет, чтоб ты так думал. Разве ты поверил, что Виридовикс понял, что она проверяет людей, которые могут добраться до его блюд?

– Виридовикс не был дураком.

Елена проворчала:

– Возможно огромный торт тебе подсунули специально, и это был хитрый двойной обман, а яд, на самом деле, положили во что-то другое…

О! Он точно было в чем-то другом!

Мы оба замолкли.

– Если он был отравлен за ужином, – сказал я, – значит нет никакой связи с Присциллом. Соперник Нова по бизнесу не мог так легко прикончить его в его же собственном доме.

– Но разве Присцилл не мог подкупить кого-то из рабов в доме Гортензиев?

– Слишком рискованно. Рабы окажутся под подозрением в первую очередь. Здесь потребуется очень большая взятка, а тогда есть риск, что раб с очень большими деньгами привлечет к себе внимание.

– Нет, если этим рабом был Виридовикс, и если Виридовикс теперь мертв!

– Я не верю в то, что это был повар.

– Хорошо. Ты встречался с ним!

Она заметила, что я действительно сильно устал чтоб продолжать.

– Но мы все же продвинулись вперед? – спросила она, поправляя на мне покрывало. Я осторожно погладил ее по щеке ободранным пальцем. – О, я так полагаю!

Я игриво кинул на нее косой взгляд.

– Мне пора идти кормить попугая, а тебе пора спать!

– Попугай достаточно взрослый, чтоб накормить себя сам.

Она продолжала тихо сидеть возле меня.

– Ты выглядишь лучше. Это хороший знак, что ты можешь уже нормально разговаривать.

– Я могу разговаривать, но не могу шевелиться.

Что-то было в ее голове.

– О чем задумалась, ягодка?

– Ни о чем.

– Я знаю свою девочку!

– Марк, тебе было очень больно?

– Когда тебя бьют, ты обычно слишком занят, чтоб обратить на это внимание. А вот потом, тебе просто надо быть храбрым…

Я наблюдал за ней. Иногда упрямая манера Елены идти по жизни своим путем заставляла ее замыкаться в себе, и тогда кому-либо было трудно до нее достучаться, хотя бывало и так, что тогда она искала поддержки у меня.

– Дорогая, когда ты потеряла ребенка, тебе было больно?

– Ммм.

Несмотря на краткий ответ, она была не против поговорить. Возможно более удобный момент никогда больше не представится.

– Поэтому ты и боишься понести другого?

– Я испугалась всего, Марк. Непонимание, что происходит. Невозможность что-то сделать. Беспомощность… Некомпетентные повитухи, бестолковые лекари с жуткими инструментами… – я испугалась, что умру. Я испугалась, что после всех этих стараний ребенок умрет, и как мне перенести это?.. Я тебя так люблю! – сказала она внезапно. И это не было неуместным.

– Я был бы там, – пообещал я. Она грустно улыбнулась:

– У тебя окажется какая-нибудь срочная работа!

– Нет, – сказал я.

Елена вытерла слезы, пока я лежал, пытаясь выглядеть надежным парнем.

– Я пойду и покормлю попугая, – сказала она. Она сделала ошибку, оглянувшись на меня в дверях. Я жалобно простонал:

– Ты используешь этого попугая всего лишь как предлог!

– Посмотри на себя! – ехидно усмехнулась Елена, – Кто тут нуждается в предлоге?

Затем, прежде чем я успел дотянуться и схватить ее, ей пришлось бежать, так как скрежещущий звук оповестил нас, что проклятая попугаиха учится отгибать прутья своей клетки.

– О, прекрати быть такой вредной и скажи мне, кто это сделал? – орала Елена. Но в ответ Хлоя вопила только одно:

– Марк был непослушным мальчишкой!

Это было неправдой, к несчастью.

LIII

Елена решила, что ей стоит навестить своих родителей прежде, чем меня навестит Сенатор (с большой дубиной в руках).

Я дремал, когда мне показалось, что она вернулась. Я укрылся, и когда кто-то вошел в спальню, крикнул:

– Это ты?

– Ох, Юнона! (Неправильный голос!) Это я. Ты испугал меня!

Северина Зотика.

Я резко сел. Попугаиха сидела у нее на руке, она должно быть заходила в офис, где мы держим птицу в клетке. Я задавался вопросом, не потоптались ли маленькие ножки этой любопытной кошки и в комнате Елены. Сюда она прискакала, должно быть, вслед за своим носом, потому как Елена Елена была решительным сторонником припарок из пажитника, применяемых постоянно (в отличии от Петрония, который один раз обработав раны своими смоляными бальзамами, в дальнейшем, как правило, терял к ним интерес).

Моя превращенная в месиво физиономия заставила охотницу за золотом остановиться.

– О нет! Фалько, что с тобой случилось?

– Случился Аппий Присцилл.

Она оказалась у постели, дрожа от волнения:

– Но ты нуждаешься в присмотре…

– За мной есть кому присмотреть.

Ее глаза быстро обшарили все вокруг. Она уже отметила тот факт, что я, несмотря на полунедельную щетину, был тщательно вымыт губкой, причесан и обеспечен, как некий восточный властитель, подушечками и чашкой с инжиром. Мои ссадины и ушибы перестали становиться хуже, хотя на поправку тоже еще не пошли, бинты были сняты, чтоб раны хорошо проветривались, но я был укрыт чистой туникой – не ради скромности, а чтоб не дать мне трогать свои синяки и струпья, проверяя прогресс в лечении, каждый пять минут.

– Твоя мать? – резко спросила Северина.

– Подруга, – заявил я, по какой-то причине не желая знакомить ее.

Бледное лицо Северины, казалось, напряглось. В этот момент попугаиха что-то тихо проворковала, поэтому она погладила перья на ее серой шее.

– Ты солгал мне, Фалько, и об этой птице и о своей подруге тоже.

– Ничуть.

– Ты сказал…

– Я знаю, что я сказал Это было правдой тогда. Это моя девушка, ей Хлоя нужна в качестве компании. У них обеих сложный характер, я думал, что они приручат друг друга…

Эта веселая шутка, казалось немного разрядила обстановку.

– Мне жаль, что я не мог связаться с тобой. С тех пор, как это произошло, я не покидал дом. Чем я могу быть тебе полезен?

– До одного из моих рабов дошел слух, что Присцилл приказал поработать над тобой, и потому я помчалась сюда. Конечно, я и представить себе не могла, что все будет настолько плохо!

– Я уже иду на поправку, не стоит зря волноваться.

Плетеное кресло Елены стояло рядом с моей кроватью, так что я жестом предложил Северине сесть.

– Приятно, что меня посещают.

Атмосфера казалась напряженной, и мне хотелось разрядить обстановку.

Она нахмурилась:

– И где та, что за тобой присматривает?

– Елена?…

Настойчивость девушки стала меня раздражать, но с комфортом лежа на своей кровати, я не собирался влезать в драчку. Рыжая, казалось, из зависти желала завладеть всем, словно ребенок, который выхватывает игрушки у других младенцев, пока его не научат сдерживать себя.

– …Елена Юстина пошла объяснять своему отцу, который, как оказалось, сенатор, почему я все же должен явиться, чтоб принести извинения за похищение его высокородного дитя. Если сюда ворвется человек в красных башмаках (традиционная обувь сенаторов), вооруженный острым мечем и со свирепой физиономией, просто отойди в сторону и дай ему добраться до меня!

– Ты мерзкий лицемер – ты охотишься за ее деньгами!

– Ох, это она за моими. Я с трудом удерживаю ее подальше от своих счетов!

Люди никогда не верят правде.

Наступила тишина. Я был все еще слишком больным, чтоб беспокоиться о чувствах других людей.

– А что это, Фалько?

У меня на кровати лежала грифельная доска.

– Сегодня я страдаю от скуки, меня оставили тут и поручили написать поэму. Хотя я думаю, что смог бы написать сатиру на тему, почему я ненавижу попугаев.

– Какой грубиян! – пропела Северина попугаихе.

– Какой грубиян! – Хлоя немедленно ответила ей.

– Способная ученица! – заметил я.

Северина, не отреагировав на мой комплимент, повернулась ко мне:

– То есть это значит, что расследование прекращено?

– Ах! Расследование… – ответил я шутливым тоном, легкомысленно дразня ее. Имелось несколько вопросов, которые я мог бы ей задать: например, насчет глазури из яичных белкой, или выбрасывании кондитерских изделий в ведро. Но я решил покончить с вопросами прежде, чем позволю Северине Зотике запутать все дело простыми ответами. Я настроил свой самый отважный голос профессионала:

– Мне требуется неделя дома в постели, но мне придется довольствоваться тремя днями. Завтра утром похороны шеф-повара Гортензиев, которые я хочу посетить.

Северина выглядела обеспокоенной:

– Что случилось с Виридовиксом, Фалько? Я слышала, что он умер, очень внезапно. Это как-то связано с тем, что произошло с Новом?

Я успокаивающе улыбнулся:

– Виридовикс умер спокойно, во сне.

– Тогда почему ты собираешься посетить его похороны?

– Во-первых, он мне нравился. А кроме того, это повод подобраться поближе к тому дому.

– Ищешь улики?

– Может быть.

– Фалько, я иногда тебя не понимаю! Я – твой клиент, Фалько. Почему тебе надо быть настолько скрытным?

– В мотиве нет ничего сложного. Ладно. Думаю, было бы полезным показать семейству Гортензиев, и, возможно, дать через них знать этому ублюдку Присциллу, что, вопреки слухам, я все еще в состоянии добраться до них.

Она посмотрела на меня сверху вниз, как будто опасалась, что я не смогу с этим справиться.

– Скажи мне, ты когда нибудь встречалась с Присциллом?

Она с подозрением нахмурилась, хотя вопрос был вызван чистым любопытством.

– Когда я была замужем за аптекарем, мы жили рядом с его домом на Эсквилине. Затем, когда отношения между ним и Новом ухудшились, я сама пошла к Присциллу. Я выступила в качестве посредника и пригласила его на ужин…

– Нов был не против?

– Конечно нет! Я бы никогда не пошла ему наперекор.

Я кивнул с серьезным видом, удивленный этим возмущенным протестом. Конечно, ни одна приличная женщина не посещает мужчин. Но тогда кто приличный?

– Если это Присцилл убил моего жениха, то я устроила это!

У нее была странная черта, не замечать иронии.

– Успокойся, – буркнул я, – Война между ними вспыхнула задолго до того, как ты вмешалась. И теперь, когда я почти добрался до Присцилла, что он почувствовал себя задетым, я считаю, что Гортензий Нов был на пути в Гадес, совершенно независимо от того, что ты сделала.

– Так ты думаешь, что это был Присцилл? Он организовал нападение на тебя потому, что у тебя были какие-то доказательства?

– Присцилл, вероятно, убил бы Нома, если бы смог выйти сухим из воды. Я все еще не уверен. На данный момент я ставлю на Поллию и Атилию…

Она выглядела довольной предложенной альтернативой, как и любая другая женщина на ее месте.

Я начал волноваться, почему Елена ушла так надолго, я начинал скучать по ней, если она покидала дом. Я предложил Северине задержаться и встретиться с ней.

– Нет, я как раз направлялась в бани…

Слишком похоже на предлог, чтоб посетить меня! Она уговорила попугая перепрыгнуть на столбик на конце моей кровати.

– Итак, ты идешь на похороны повара, а я все еще не до конца понимаю зачем…

Она выдержала паузу, как будто не полностью верила мне. Я нахмурился, что, заставило ее стать менее решительной в своих требованиях.

– Ты позже сможешь зайти ко мне?

– Если даме будет угодно.

Прежде чем она вышла, она попросила меня позаботиться о себе (хотя мне казалось, что мы выяснили, что кое-кто уже этим занят), затем, в последний момент, она наклонилась и поцеловала меня в щеку.

Готов поклясться, она ожидала, что я схвачу и завалю ее на кровать. Некоторые люди не проявляют уважения к инвалидам.

– Наконец-то один! – крикнул я попугаю.

– Более бесстыдный, чем пляж в Байи![138] – вернул мне попугай, поддерживая разговор. Я начал свою поэму в стихах.

Через некоторое время я подумал:

Любой, кого изобьют по приказу Аппия Присцилла до состояния желе, может решить, что это одно уже служит достаточным основанием, чтоб обвинить его во всех нераскрытых убийствах в этом месяце. Я же не был настолько в этом уверен. Последовательность событий казалась нелогичной. Гортензий Нов пригласил Присцилла на ужин, обещая подписать соглашение. У Присцилла не было никакой возможности выяснить до того вечера, что Нов откажется от слияния бизнеса в итоге. Когда все выглядит столь обнадеживающе, зачем приходить во всеоружии с намерением убить его?

Слишком бросающийся в глаза торт прозвенел в моей голове в резонанс с женскими характерами. Банально и вульгарно. Мне это показалось слишком очевидным, но преступники часто пользуются смехотворно глупыми уловками. Преступники, как считается, хитры и умны. Но иногда дуракам сходит с рук идиотский замысел, потому что никто не может поверить, что можно вести себя так глупо. Но только не я. После пяти лет работы частным информатором я был готов верить чему угодно.

Я слишком долго размышлял.

– И скажи мне, кто это сделал? – прокричала попугаиха.

Я кинул в нее башмак как раз в тот момент, когда вошла Елена. Она снова выбежала, бессильно корчась от смеха.

– Как там твой отец? – крикнул я ей вслед.

– Он хочет поговорить с тобой.

– Я думал, что он мог бы уже поговорить!

Она высунула голову из-за дверной занавески и одарила меня улыбкой, которая должна была предупредить меня, что все на самом деле гораздо хуже:

– На самом деле, моя мать тоже этого хочет…

Елена Юстина посчитала Сатиру Фалько I.1 ("Позволь мне, Люций, сотню привести причин, за что сего я ненавижу попугая…") лучшим произведением, которое я когда-либо сочинял.

Просто мне повезло.

LIV

Я взял себе за правило никогда не ходить на похороны людей, которых я же сам и убил. Но казалось справедливым сделать исключение для кого-то, кого я убил случайно.

Елена все еще спать ложилась на кушетку из библиотеки в соседней комнате, неубедительно оправдываясь, что боится потревожить выздоравливающую тушку. Что-то нужно было с этим делать. Я уже предвкушал, планируя способ изменить положение вещей.

Я поднялся с постели тихо. В предыдущий день, я уже одевался и шлялся по дому, проверяя свои силы. Но теперь было небольшое отличие, я знал, что мне надо выйти наружу. Впервые с тех пор, как я пострадал, я сам себе сделала утреннее питье, налил воды дремлющему попугаю и осмотрелся вокруг, снова как хозяин квартиры (заметив, что трещина в стене постепенно расширяется). Я отнес стакан Елене. Пряча свое беспокойство, она притворилась полусонной, хотя дюйм теплой щеки и высунулся из под покрывала, чтоб его поцеловали на прощание.

– Будь осторожен…

– И ты.

На ногах, которые казались сделанными из тряпок, я спустился вниз, и там заметил, как возчик уставился на мои синяки, поэтому я проделал весь путь назад, чтоб найти шляпу. На случай, если Елена услышала как кто-то вошел и испугалась, я быстро сунул голову в ее комнату, чтоб заверить ее, что мол это был я.

Ее не было. Озадаченный, я вернулся в коридор. В квартире было тихо, даже попугай скорчился и вернулся ко сну.

Я заглянул в свою спальню. Ее стакан с горячим медовым напитком стоял у моей кровати, среди мусорной кучи из перьев, монет и расчесок. Елена лежала на моей постели. Как только я ушел, она, должно быть, вскочила и свернулась здесь, где прежде лежал я.

Ее карие глаза смотрели на меня как у какой-то непослушной собачонки, оставленной одной, которая прыгала на постель хозяина, только тот уходил из дома.

Она не шевелилась. Я помахал шляпой объясняя, зачем вернулся, потоптался в раздумье, затем пересек комнату, чтоб еще раз поцеловать ее. Я нашел ту же самую щеку – потом, когда я стал подниматься, она потянулась ко мне, руки обхватили мою шею и наши губы встретились. Мой желудок перевернулся. Затем был краткий миг, когда я спрашивал себя, что это, и ко мне пришел однозначный ответ: это было старое, верное приглашение, которое могла дать только Елена – девушка, которую я так сильно хотел, говорила, что она хочет меня…

Я заставил себя остановиться. "Работа!" Я застонал. Никто не задержит похороны повара, если я останусь поиграться.

Елена улыбнулась, все еще обхватывая мою шею, когда я попробовал осторожно освободиться, а мои руки начали путешествовать по ней более целенаправленно. Ее глаза были настолько полны любви и обещания, что я был готов забыть все.

– Работа, Марк… – отозвалась она как эхо. Я снова поцеловал ее.

– Я думаю, настало время, – пробормотал я, не отрываясь от уст Елены, – начать приходить на обед домой, достойно доброму римскому главе семейства…

Елена поцеловала меня.

– Оставайся здесь, – сказал я. – Никуда не уходи, оставайся здесь и жди меня!

LV

На этот раз, когда я спустился до первого этажа, несколько людей подрядчика выгружали свои инструменты из ручной тележки. Добрый знак. Если домовладелец наконец приступил к отделочным работам,то, возможно, у нас появятся новые квартиросъемщики. И это место поменьше будет смахивать на мавзолей. И со временем (хотя, вероятно и не сегодня!), мне удастся убедить этих парней заделать паклей и штукатуркой и мою трещину.

Я чувствовал себя отлично. Даже несмотря на то, что я собирался посетить чужие похороны, моя жизнь меня радовала.

Это были сентябрьские календы[139]. В Риме до сих пор стояла жара до самого вечера, хотя в северных частях империи – в Великобритании, например, где я служил, а потом встретил Елену – будет влажная сырость по утрам, и приближение зимней темноты уже будет чувствоваться со второй половины дня. Даже здесь время сделало оборот вокруг оси. Я чувствовал себя подобно чужестранцу. Я чувствовал себя неуютно, словно вышедший на улицу инвалид, словно город пережил несколько столетий за то время, пока я был заперт в своей комнате.

Я вышел слишком рано. Воздух был неприятен для моей чувствительной кожи. Суета смущала меня. Шум и многоцветие будоражили мой мозг. Но первый настоящий шок, в свой рабочий день, я испытал, когда мой наемный ослик вскарабкался на склон холма Пинций. Прилавка, где Минний обычно продавал свои пирожные, не было.

Ничего не осталось. Прилавок, навес, восхитительная выпечка, все исчезло. Даже печь была разобрана. Кто-то сровнял киоск пирожника с землей.

В обширной усадьбе Гортензиев дым с переносного алтаря привел меня к месту похорон. Члены фамилии все еще выходили чинной процессией из особняка, я отошел назад, пока они собирались в месте, окруженном соснами. Виридовикс оказался бы в знаменитой компании. Холм Пинция украшал со вкусом сделанный монумент императора Нерона[140].

На похоронах не было никаких неожиданностей. Раскрытие тайн на могилах – дешевый прием, что в ходу у эпических поэтом. Я же теперь был сатириком, а значит, знал вещи лучшие, чем ожидание сюрпризов. Мы сатирики – реалисты.

В своей широкополой греческой шляпе и темном плаще, который я ношу в таких случаях, я на цыпочках осторожно бродил среди скорбящих. Я, возможно, и не оказался совершенно незаметным, поскольку обычно на похоронах половина присутствующих проводит большую часть времени глазея на семейных знаменитостей, ища среди них давно потерянных единокровных братьев, чтоб потом поплакаться им, но я был той незнакомой фигурой, о которой можно позже и посплетничать вволю, дав свободу своей фантазии.

Крепито, Феликс и обе их супруги появились на краткий миг, так что их верный слуга был отправлен в Нижний мир без излишней суеты. Благовонные масла были приятны, но не заглушали запахи. Была подготовлена памятная доска, ее прикрепят в высокой ограде имения. Я отметил, что она была приобретена не хозяевами, а его товарищами-рабами.

Как только Гортензии кратко выразили свое уважение усопшему, и огонь был зажжен, они удалились по своим делам; вероятно, помчались на рынок рабов, покупать себе нового повара.

Я откинул шляпу с лица, и меня признал Гиацинт, стоявший рядом с дворецким. Когда огонь разгорелся, мы смогли поговорить.

– Фалько! У тебя такой вид, словно ты уже готов пойти на костер рядом с ним!

– После четырех дней, когда я ничего не мог есть, кроме виноградного желе с молоком – не чихай, а то сдуешь меня – я так надеялся восстановить силы каким-нибудь восхитительным пирожным. Что случилось с Миннием?

– Какая-то проблема с арендой его киоска. Феликс разорвал с ним договор и дал ему под зад.

– А где теперь Минний?

– Кто его знает?

Теперь, когда хозяева ушли, я смог ощутить скрытое дурное настроение рабов. Смерть повара вызвала слухи, однако Гортензии убедили себя, что этот случай уже замят.

– Это только помешало, – проворчал Гиацинт, – что они похоронили Нова по старым традициям, в результате бедному старому Виридовиксу пришлось дожидаться у бальзамировщиков больше половины недели, и теперь его проводы столь оживлены, как только это возможно. Он был рабом, но и они тоже когда-то ими были!

– Так много, – сказал я, – ради идеи фамилии!

Гиацинт представил мне дворецкого, застенчивого типа с оттопыренными ушами, который рассматривал меня с любопытством.

– Привет! Меня зовут Фалько. Мы с Виридовиксом немного выпили и славно поболтали в ту ночь, когда он позже умер, поэтому я здесь. Не против, если я поспрашиваю тебя кое о чем?

Он выглядел смущенным, но не стал возражать.

– Мы с Виридовиксом обсуждали тот званый ужин. Он рассказывал, как гладко все прошло.

Без дозволения от глав семейства, мне приходилось быть быстрым и осторожным.

– Ты знаешь, что произошло потом, когда гости и хозяева остались одни?

Дворецкий оставался рядом, чтоб слышать, когда его позовут, после того как все остальные рабы были отосланы. Он был достаточно натаскан, чтоб знать, какие вещи он должен держать в тайне, и иметь достаточно человеческих черт, чтоб хотеть поделиться своим рассказом.

– Сделка сорвалась, – сказал он.

– В чем была проблема?

Он рассмеялся:

– Проблема была в Нове!

– Что, он дал знать остальным участникам встречи, что никакого объединения не будет, вопреки тому, на что те надеялись?

– Верно. От отказался играть, и они могли положить свои костяшки обратно в мешочек с завязками…

Так вот как было дело, я цыкнул зубом.

– Когда Нов утопал прочь после этого, оставив Феликса и Крепито с Присциллом, те трое стали раскидывать мозгами вместе? И не обнялись ли они все на прощанье, когда Присцилл уходил?

– Если ты спросишь меня, – он понизил голос, – Крепито и Феликс уже давно были связаны с Присциллом.

– В тайне от Нова, – прокомментировал я. И тут я понял:

– Нет… нет, не совсем так… Конечно! Нов узнал об этом!

Это объясняло все: его партнеры по бизнесу и Присцилл полагали, что он пригласил их на ужин, чтоб урегулировать разногласия между ними, но на самом деле Нов запланировал устроить им сцену разоблачения. Когда двери были закрыты, а разговор стал тайным, он выложил им, что знает об их давних нежных отношениях, и чем намерен ответить на это: жениться на Северине Зотике, разорвать освященное веками братство, возможно, сменить жилье после свадьбы, вести дела в одиночку и вышвырнуть их из бизнеса. Это ужаснуло Феликса и Крепито, так как они не только теряли свои доли, но и теряли любой интерес, который ранее представляли для Присцилла. Он не был тем человеком, которому нужны бесполезные партнеры. Они были бы отогнаны от обоих бортов лодки!

– Феликс и Крепито, должно быть, высрали целую нильскую дельту дерьма. А как это воспринял Присцилл?

– На удивление спокойно, – сказал дворецкий.

До этого момента я держался молодцом, но тут слишком остро почувствовал, что это мой первый день на свежем воздухе. Волнение и жар от костра угрожали мне обмороком. Я прервал разговор. Я должен был сосредоточиться на борьбе с этой внезапной дурнотой.

Дворецкий в этот день сделал достаточно для правды и правосудия, я почувствовал, как он снова замыкается в себе.

Мы небольшой группой наблюдали последние всполохи благовонного дыма, когда Виридовикс по римскому обычаю отправлялся к своим собственным богам.

– Он был принцем! – пробормотал я. – Хотя и посвятивший всего себя поварскому искусству. Классический пример. Мы с ним провели его последнюю ночь способом, о котором может мечтать любой повар – за отличным вином, уворованным у хозяев… фактически, – вздохнул я, – я был бы не против узнать, какого года было то вино, чтоб купить амфору и распить в его память…

– Тебе нужен он…

Дворецкий остановил паренька, с опухшими глазами человека, вставшего гораздо раньше привычного для него времени, который вышел вперед, чтоб принести возлияния на костер.

– Гален заведует нашим винным погребом.

– Спасибо! Гален, ты можешь сказать мне какого вида фалернское предпочитают Феликс и Крепито – не "фаустину" случаем?

– Фалернское? – он остановился. – Только не здесь! Ты должно быть имел в виду сетийское – они считают, что оно лучше – одна из их причуд.

Сетийское вино упоминалось в меню Виридовикса, определенно.

– Ты уверен, что не делалось исключения ради особого случая? Здесь было хорошее вино в ту ночь, когда ваш хозяин умер. Оно было в синем стеклянном графине с серебряным сверкающим горлышком…

Тон парня стал еще более уверенным.

– Ничего подобного я не отпускал той ночью.

– Нам был дан приказ произвести впечатление, – подтвердил дворецкий. – Только золотые кувшины украшенные драгоценными камнями.

– Твой графин не из моего погреба, – заверил меня Гален. – Я не могу припомнить, что когда-либо вообще видел такой.

– И его никогда не возвращали в твою кладовку?

– Нет. Я уверен. Я не упустил бы из вида необычного вида графин, так как хозяйки требуют подавать им днем напитки в изящной посуде.

– Это очень интересно! – сказал я удивленный. – Мне интересно, мог бы его принести кто-то в качестве подарка?

– Присцилл, – вставил еще один парень, с лицом круглым и румяным как яблоко, который жадно прислушивался к нашему разговору.

– Я отвечал за обувь, – объяснил он. В самой гуще событий, он снимал гостям обувь, когда они приезжали. – Присцилл принес блестящий стеклянный графин.

– Я улыбнулся румяному парню:

– А там был флакон для специй, из такого же стекла?

Он не колебался:

– Ох, у Присцилла это было в сумке, которая лежала рядом с его плащом. Он уже было ушел после ужина, но вдруг вспомнил про нее и помчался, чтоб поставить ее на буфет рядом с графином. Он даже принес немного мирры в небольшой сумке, которой он немного отсыпал, чтоб сделать подарок завершенным…

Какая трогательная идея. Я едва мог сдержать свое восхищение: образцовый гость!

LVI

Я огляделся вокруг ища глазами посудомойку Антею, но казалось, что только вид пылающего костра окончательно убедил ее в смерти повара, с перекошенным лицом она рыдала на руках двух плачущих близких подруг, как обычная девочка-подросток. У меня было к ней несколько вопросов, но я оставил их.

Незадолго до того, как дым рассеялся, я узнал фигуру, приближающуюся к сторожке. Это был один из рабов Северины.

– Она хочет, чтоб ты пришел к ней на обед, – проворчал в своей обычной манере, без всякого вступления, этот раб-привратник.

– Благодарю, но я не могу.

– Она будет недовольна! – сказал он.

Я устал от его хозяйки, пытающейся наложить на меня руку, когда у меня были собственные планы, но чтоб избавиться от него, я сказал, что отменю ранее назначенную встречу, если получится (даже пробовать не хочу). Затем я закинул один конец своего черного плаща через плечо и стал смотреть на огонь, как скорбящий, который погрузился в меланхолические раздумья о скоротечности жизни, неизбежности смерти, способах спасения от фурий, умиротворении судьбы (и как побыстрее вежливо смыться с этих похорон).

Когда раб ушел, я бросил свой венок и вылил свое масло в костер, сказал несколько слов, обращаясь к душе повара, затем забрал своего наемного ослика и покинул сцену.

На месте, где когда-то стоял киоск пирожника, я натянул поводья в задумчивости.

Я должен был четко определить, что я намерен теперь делать. Я работал на Северину просто с целью оставаться достаточно близко, чтоб изучить ее как подозреваемую. Должно быть настало время выбирать, на чьей стороне я на самом деле нахожусь.

Все же начинало казаться, что предположение Северины, кто убил Гортензия Нова, могло оказаться верным. Присцилл, например, мог это сделать, после того как Нов упрямо отказался от слияния империй. И было очевидно, Поллия и Атилия ответственны за другую попытку – при помощи отравленного пирога.

Я рассматривал ту цепочку событий, которую мог проследить вполне удовлетворительно: Присцилл подбросил отравленные специи, которые и убили Виридовикса. Убийство, которое убирало главного свидетеля того, что произошло в тот вечер на кухне – но это убийство было случайны. Если бы тем вечером я не отправился в столовую расследовать дело, Виридовикс никогда бы не кинулся туда. Никто не мог этого запланировать. Бедный Виридовикс пал жертвой несчастливого стечения обстоятельств.

По очевидных и очень значительным причинам я жаждал отомстить за смерть повара. По столь же значимым социальным причинам у этой мести не было шанса.

Правда у меня было достаточно доказательств, чтоб просить магистрата обвинить Аппия Присцилла. Но факт был в том, что Виридовикс был рабом. Если бы я дал показания, что Присцилл убил его, причем ненамеренно, то, если дело и дойдет до суда, то это не будет уголовным процессом по случаю убийства, а будет гражданским иском со стороны Гортензиев за утрату своего раба. Хуже того, обвинение против Аппия Присцилла, касалось бы только компенсации за утраченное имущество. Ни один суд не назначит большую цену за галльского военнопленного; всего лишь повар, и даже не из Александрии! Двести сестерциев, самое большее.

Это оставляло мне единственную надежду отомстить за Виридовикса действуя не напрямую: надо было доказать, что произошло с его мертвым хозяином, и призвать к ответу этого преступника. Все, что я знал, было тем, что не случилось. Я мог назвать подозреваемых и их мотивы, но наличие мотива для убийства, в наши лишенные предрассудков времена, было недостаточно, чтоб кого-то публично осудить. Они предпринимали попытки, но, насколько я знал, потерпели неудачу. Снова, возможно, некого обвинить.

Наконец, была Северина Зотика. Северина, которая имела отличный мотив, когда Нов согласился жениться на ней, и который исчез, как только он умер до того, как они обменялись брачными договорами[141].

Может быть у нее был иной мотив, но я не мог понять, какой.

Почему похороны всегда вызывают зверский аппетит? Мне пришлось отбросить мысли о жизни, смерти и мести. Все, чем я мог сейчас заниматься, это безрезультатно вспоминать восхитительные пироги.

Какая глупость заставила землевладельца разрушить такое общественно благое заведение? Минний был ценным активом в отношениях с соседями, вне зависимости от размера уплачиваемой им арендной платы. Выгнав его, Гортензий Феликс, должно быть сделал свое имя нарицательным на всем Пинции, как символ бессмысленного разрушения. Ну, землевладельцы к этому привыкли. Кто знает, по каким лабиринтам бродят извращенные мысли арендодателей?

Хотя в этом случае ответ, к сожалению, был очевиден: Минний слишком много знал. А что он мог знать? Это просто: Минний знал, кто покупал торты для вечеринки.

Это было опасное знание. На мгновение я даже подумал, что пирожник может быть уже мертвым. Возможно, в одну из темных ночей после отравления Гортензия Нова зловещие фигуры быстро помчались с холма, от имения вольноотпущенников, избили несчастного короля пирожных пока он спал, и зарыли его труп на месте разрушенных печи и палатки… Нет. Я все еще был болен и бредил. Один взгляд на место киоска меня убедил, что тут никто не копал. (Я был внуком садовника, но более того, я служил в армии, а армия учит всех нас, как копать неподатливую почву.) После длинного и жаркого римского августа, было бы заметно, если бы кто-то попытался ковырять иссохший склон холма. Только солнце заставило раскрыться эти огромные трещины, где яростно суетливые муравьи сновали туда-сюда с зернами сорняков, в то время как более разумные ящерицы просто грелись. Только колеса и копыта когда-либо утрамбовывали поверхность этой дороги.

Минний мог быть мертв, но если итак, то его здесь не было. А если его здесь не было, то в отсутствии других доказательств, я так же мог надеяться, что он жив.

Итак, куда бы он отправился? Вспомнив мои предыдущие встречи с ним, я подумал, что он сам дал мне ответ: "…В те времена я торговал вразнос фисташками в Эмпории…"

Я повернул осла к подножию холма и отправился через весь Рим.

Мне понадобился час, чтоб найти его, но в итоге я справился. Так что час был потрачен не зря.

Эмпорий стоит на городском берегу Тибра[142], под сенью Авентина. Это главный рынок в Италии для продуктов, которые ввозят морским путем, проще говоря, самый большой, самый богатый рынок в Империи – центр мировой торговли. Вы можете купить там все, что угодно, от финикийского стекла до галльской оленины, индийские рубины, британская кожа, аравийский перец, китайский шелк, папирус, соленая рыба, порфир, маслины, амбра, слитки олова и меди, или тюки шерсти медового цвета; и из самой Италии все: строительные кирпичи, черепица, керамическая столовая посуда, оливковое масло, фрукты и вино, все что угодно, но только при условии, что вы готовы покупать в оптовых количествах. Нет смысла вежливо просить человека, чтоб он выбрал для тебя самый лучший мускатный орех; это должны быть двадцать мешков, или тебе придется побыстрее убраться, пока он не подкрепит свою насмешку крепким пинком. Для таких бездельников за пределами рынка есть прилавки, если кто хочет чего-то вкусного к семейному ужину.

Я был знаком с похожим на пещеры интерьером Эмпория, где барки с Тибра толкались в очередях, прежде чем они пристанут, и разгружались у пандусов скрипучие повозки, которые грохотали по суше от Остии, с тех пор, когда ростом я был еще только по колено Македонцу[143]. Я знал в Эмпории больше людей, чем мой шурин, Гай Бебий, хотя он и работал там (разумеется, если бы на тебя не обрушилось бедствие в виде его свадьбы с твоей сестрой, кто хотел бы знать Гая Бебия?). Я даже знал, что несмотря на то, что помещения казались были битком набиты товарами, и в Эмпории был хороший день для торговли, то когда приставали правильные суда, деньки бывали и получше. Имейте в виду, что и здесь властвуют обыкновенные законы человеческой жизни: если ты заглянул за особого рода розовым мрамором, который твой архитектор рекомендовал для ремонта в атриуме, вероятно последние пластины его уже забрал вчера какой-то пекарь для своего отвратительного мавзолея, и что когда ты спросишь, когда можно ожидать следующей поставки, то получишь ответ, мол, легат, это зависит от каменоломни, от грузоотправителя, от ветров, и честно говоря, кто его знает? В лучшем случае, ты купишь себе флакон сирийских духов, чтоб не зря потратить время на поездку, а потом бросишь его на пороге, когда приедешь домой.

Оставим это. Моя поездка была успешной.

Главное здание было наполнено толпой громко переговаривавшихся носильщиков. Проталкиваться через этот шумящий базар было не самым мудрым решением для недавнего инвалида. Но я нашел его. Он опустился от владельца киоска, но все же поднялся и от прежнего торговца вразнос, он стоял за каменным прилавком, хотя и сказал мне, что пока ему приходится готовить свои изделия в общественной пекарне.

– И почему же Феликс прогнал тебя?

– Сладкоежкой в том доме был Нов, – осторожно ответил Минний.

– О, я знаю это! Я прорабатываю версию, что именно его пристрастие к сладкому и послужило поводом к смерти Нова… – я резко остановился. Лучше всего было избежать лишней напряженности, упоминая, что возможно это Минний продал торт, который привел к отравлению, даже если яд в него положил кто-то другой.

– Как ты тут?

– О! Я здесь как дома. Мне следовало вернуться сюда уже несколько лет назад. Я убеждал себя, что не должен покидать то место, потому что там хорошо шла торговля, но ты так же быстро наберешь клиентуру в такой месте как это.

– Тебе по сердцу суета. На Пинции даже блохи – снобы.

Минний подал носильщику огромный кусок восхитительного торта.

– Ответь на три вопроса, мой друг, а потом я оставлю тебя в покое!

Он кивнул. Людям нравится знать, что их время не будут занимать надолго.

– Первый: расскажи мне о тех кондитерских изделиях, которые ты отправил на холм вечером, когда умер Гортензий Нов. Были ли какие-то особые указания, или выбор был за тобой?

Он слегка помрачнел. Я предположил, что кто-то попросил его держать рот на замке, но он все равно решил мне рассказать.

– Сперва заказ был на семь роскошных пирожных. Посыльный пришел накануне, с указанием, что пирожные должны быть разные, на мой выбор. Но во второй половине дня кое-кто спустился и сделал другие распоряжения.

– Гораздо больший, чем те, что ты уже отослал, – тихо сказал я.

– Этот должен был эффектно разместиться в центре блюда. Он действительно должен был оказать эффект! – прокомментировал я, оставив Миннию возможность погадать почему.

– Вопрос номер два, итак: кто выбрал особый торт, Минний?

Я мысленно поставил на двоих. Я проиграл бы. Минний, не моргнув глазом, ответил:

– Гортензия Атилия.

Сама кротость! Это было неожиданное удовольствие. Я задумался над этим.

– Спасибо.

– И твой третий вопрос? – проворчал он. Позади меня собралась очередь. Я улыбнулся ему:

– Третий: сколько стоят два твоих голубя из теста, начиненные изюмом, для меня и моей особенной девушки?

– Насколько особенной?

– Очень.

– Лучшие для тебя по особенной цене.

Он завернул в виноградные листья два самых больших и дал мне их бесплатно. Я положил пирожные в шляпу, которую нес в руках. Потом я повернул к дому и особенной девушке, которая ждала меня там.

Я оставил осла в наемной конюшне, так как ожидал, что проведу некоторое время в помещении, и не нужды лишать его тени, сена и компании. Кроме того, я ненавижу оплачивать время простоя.

Конюшня была всего-лишь за углом от дома, где мы жили. С этого перекрестка можно видеть весь многоквартирный дом. Я походил на парня, впервые влюбленного, который с изумлением смотрит на все вокруг. Я посмотрел наверх, что вы обычно никогда не делаете, так как мыслями уже внутри и пытаетесь найти ключ.

Солнце светило прямо мне в левый глаз. Я сощурился отводя глаза от здания. Затем что-то заставило меня снова посмотреть на него.

Что-то было странным. Я прикрылся рукой от солнца. Казалось, дом дрогнул, но это был не световой эффект. Я был в пятидесяти ярдах от него. Улица была оживленной, никто поначалу ничего не заметил.

Весь фасад моего дома рухнул, очень быстро, как лицо человека расплывается, когда на твой глаз наползает слеза. Здание колебалось, вися без опоры. Все опоры, которые удерживали строение вертикально, перестали действовать, на какое-то мгновение каждая часть держалась сама по себе. Что-то позволяло еще строению сохранять форму, а потом оно исчезло. Многоквартирный дом аккуратно сложился, валясь сам на себя.

Затем на улицу обрушился грохот.

Сразу после этого все мы утонули в большом облаке известковой пыли, которая окутала все жгучей, удушающей грязной пеленой.

LVII

Сначала невероятная тишина. Затем люди начинают кричать.

Сперва надо очистить от пыли глаза. Пытаешься отряхнуться – становится только хуже. Ты не можешь двигаться, пока не начнешь снова видеть. Ты пытаешься понять, что происходит.

Первые крики – это люди на улице, испуганные и потрясенные, но благодарные за то, что у них, по крайней мере, есть еще дыхание, чтоб кричать. Потом могут быть другие, из-под щебня, но будут ли они – сложно сказать, пока паника не уляжется, и кто-то не организует людей. Кто-то всегда находится.

Существует порядок действий, которому все следует. В Риме здания падают часто.

Весть быстро разносится по окрестностям, грохот это гарантирует. В мгновение ока люди сбегаются с лопатами и досками. Другие побегут вслед за ними с тележками, баграми, тачками со строительных площадок, самодельными носилками и, возможно, даже с лебедкой. Но недостаточно быстро. Если дом, как было известно, был жилым, те из вас, кто случился рядом, не ждут. Еще до того, как появятся люди с лопатами, вы начинаете разгребать завал голыми руками. Это мало что дает. Но как можно просто стоять?

Все, о чем я мог беспокоиться на этом свете, были два пирожным в шляпе полной пыли. Я положил шляпу на порог и прикрыл ее плащом. Поступок, в самом деле, пока я пытался прийти в себя.

Оставайся тут… Не волнуйся – оставайся тут и жди меня!

Чтоб добраться до нашего жилища, мне, казалось, потребовался год. Другие тоже шли вперед со мной. Даже если ты тут чужой, ты делаешь все, что в силах.

Я хотел кричать, я хотел реветь. Я не мог вынести, чтоб произнести ее имя. Кто-то закричал; крик, просто звук, чтоб сказать – мы тут. И вот, мы встали около горы обломков, прислушиваясь. Таков порядок: вы кричите или чем-то стучите, а потом слушаете, затем копаете. Если повезет, вы выкапываете кого-то. Но ты все равно копаешь. Ты выламываешь целые балки, как будто это поленья для печи, переворачиваешь двери, которые все еще прикреплены к своим рамам, раздвигаешь треснувшие перекладины и роешься среди тонн бесформенного камня, который совсем теперь не походит на материал, пошедший на строительство дома. Воздух вокруг в клубах пыли. Какие-то фигуры движутся. Месиво под твоим башмаком внезапно осыпается, и ты оступаешься, твое сердце бешено стучит, тебя окутывают более плотные облака пыли. Четырехдюймовый гвоздь, все еще такой же сияющий, как в день, когда он был забит в стену дома, вонзается в твое голое колено. Твои руки исцарапаны в клочья об куски кирпича и бетона. Твой пот с трудом может просочится сквозь толстую корку белесой пыли, от которой иссушается кожа. Твоя одежда задубела. Твои башмаки никогда уже не стоит снова надевать. Сквозь их ремешки твои пальцы и лодыжки сочатся кровью. Пыль забивает твои легкие.

Время от времени люди снова останавливаются и призывают к тишине, затем кто-нибудь, у кого хватает для этого мужества кричит. И ты слушаешь как тонкой струйкой сыплется мелкая крошка из известки среди сломанных кирпичей и плитки и обрывков бумаги, которые когда-то были твоим домом.

Если это было большим зданием, то ты знаешь, еще до того, как будешь вслушиваться, что есть очень маленький шанс, что хоть кто-то ответит.

Пока мы работали, я ни с кем не говорил. Даже незнакомые люди, должно быть, поняли, что это место мне не чужое. Когда принесли первые лопаты, я сразу схватил одну; на правах собственника. В какой-то момент раздался треск, и куча обломков просела, поэтому мы все отскочили назад. Я взял на себя руководство, чтоб укрепить место подпорками. Я был в армии. Меня учили, как руководить гражданскими, когда они бегают вокруг как цыплята. Даже при катастрофе ты не должен терять голову. Даже если бы я потерял ее, она ждала бы этого от меня. Девочка ожидала от меня, что я сделаю все, что смогу, чтоб спасти хоть кого-нибудь. Если она была тут, то по крайней мере, я был рядом с ней. Я оставался бы тут днем и ночью, пока не отыскал бы ее.

Чувства должны были прийти позже. Чем позже, тем лучше. Я не был уверен, что смог бы вынести то, что говорил мне мой разум, если бы стал это чувствовать.

Когда нашли тело женщины, все притихли.

Я не знаю, кто назвал мое имя. Люди расступились. Я заставил себя проковылять туда и посмотреть; все ждали и смотрели на меня. Руки коснулись моей спины.

Она была вся серая. Серое платье, серая кожа, серые матовые волосы, в них была гипсовая пыль о строительная крошка. Целое тело, словно слепленное из пыли. Так покрыта грязью, что узнать было невозможно.

Нет сережек. Не та форма мочки уха, и ничего золотого в нем – ухо даже не проколото.

Я покачал головой:

– Моя была выше.

Кроме того, как только я уверился, что могу смотреть на нее без эмоций, я мог бы сказать, что под покровом серой пыли ее волосы останутся седыми. Волосы были тонкими – только короткий хвостик, не толще моего мизинца, длиной около фута. У моей же была толстая коса, доходившая ей до пояса.

Кто то закрыл ее лицо шейным платком. Раздался голос:

– Должно быть это старуха с верхнего этажа.

Сумасшедшая старуха, что так часто проклинала меня.

Я вернулся к работе.

Это меня расстроило. Я уже начал представлять, что мне предстоит найти.

Я сделал паузу, вытирая пот со своего грязного лба. Кто-то, кто считал, что у него сейчас больше сил чем у меня, взял из моих рук лопату. Я отодвинулся, когда он набросился на завал из строительного мусора, в том месте, где я стоял. Некоторое время я стоял отдыхая, потом что-то привлекло мое внимание.

Это была ручка корзины. Я узнал черное блестящее волокно из пальмового листа, которым моя мать обвила ее, когда тростник начал расплетаться. Я вытащил ее на поверхность. Кое-что из моих вещей. Раньше она висела рядом с дверью в нашей гостиной.

Я отошел в сторону. Стоявшие вокруг тихо протягивали питье, чтоб смочить горло спасателей. Я обнаружил, что мне в руку сунули стакан. Негде было присесть. Я опустился на корточки, выпил, поставил стакан, вытряхнул грязь из корзины и заглянул внутрь. Не много. Все что у меня осталось. Гордость нашего домашнего хозяйства: десять бронзовых ложек, которые Елена когда-то дала мне, она не позволила мне спрятать их в своем матрасе, так как теперь они нужны были для ежедневного употребления; блюдо, которое раньше принадлежало моей матери, отложенное для нее; мои лучшие башмаки, спрятанные от попугая… и терка для сыра.

Я понятия не имел, почему тут оказалась терка. И никогда не смогу спросить. Так много незавершенных дел: это худшее, что приносит внезапная смерть.

Я положил все обратно в корзину, продел руку в ручки, и закинул ее за плечо. И тут мое мужество оставило меня; больше оно не имело смысла. Я закрыл голову руками и попытался отгородиться от всего.

Кто-то потряс меня за плечо. Кто-то кто знал меня, или ее, или нас обоих. Я поднял глаза, полные ярости. Затем я увидел, что он куда-то указывает.

Женщина вышла из-за угла, как я за пол-часа до этого. В руках она держала большую круглую буханку хлеба. Должно быть, она вышла что-то купить к обеду, а теперь возвращалась домой.

Дома больше не было. Она остановилась, как будто решила, что в задумчивости ошиблась улицей. И тут ее поверг в шок вид рухнувшего здания.

Она собралась бежать. Я заметил ее прежде, чем она сдвинулась с места, но ее намерение ясно читалось. Она подумала, что я мог находиться в квартире, и теперь подумала, что я лежу мертвый под обломками. Был только один способ дать ей весть.

Я свистнул. Своим особым свистом. Она остановилась.

Я вскочил на ноги. Она услышала меня. Я заметил, что она не может найти меня. Затем нашла в толпе. Больше не было никакой надобности, но я кричал. Наконец я мог произнести ее имя:

– Елена!

– Любимая – я здесь!

Хлеб рассыпался тысячей крошек, зажатый между нами. Затем она оказалась в моих объятьях. Мягкая. теплая, живая – Елена. Я обхватил ее голову ладонями, как будто держал драгоценность. "Елена, Елена, Елена…"

Ее волосы струились между моими пальцами, загрубевшими от балок, что я ворочал ища ее. Она была чистой и нетронутой, и плачущей беспомощно, потому что на краткий миг подумала, что потеряла меня.

– Елена, Елена! Когда я увидел, что дом рухнул, то подумал…

– Я знаю, что ты подумал.

– Я сказал, что ты должна ждать меня…

– О, Дидий Фалько, – всхлипнула Елена, – я никогда не обращаю внимание, на то, что ты говоришь!

LVIII

Окружающие хлопали нас по спинам, женщины целовали Елену. Я вернулся бы к раскопкам, но толпа решила иначе. Нас втиснули в таверну, где перед нами появился кувшин, в котором я нуждался, и горячие пирожки, без которых я, возможно, мог бы и обойтись. Мне принесли мою шляпу и плащ. Затем, с тем незаметным тактом, который незнакомые люди проявляют друг по отношению к другу при катастрофах, нас оставили в покое.

Мы с Еленой сидели рядом, голова к голове. Мы почти не говорили. Нечего было говорить. Это был один из тех моментов, когда эмоции были настолько общими, что ты знаешь, это, вероятно, никогда уже не повторится.

Голос, который я узнал, вывел меня из нашей поглощенности друг-другом, вряд ли что-то иное могло бы нарушить ее. Я повернулся. Зевака с сонными глазами в полосатой зеленой тунике покупал себе выпить, стоя незаметно в тени навеса и выглядывая наружу. Он изучал степень разрушений. Это был агент домовладельца – Косс.

Прежде чем он получил свой заказ, я оказался рядом. Я, должно быть, выпрыгнул, весь еще покрытый пылью, словно дух из Подземного мира. Он был так потрясен, что не успел сбежать.

– Вот тот человек, кого я хочу видеть! – я пихнул его локтем и увлек внутрь помещения. – Если ты хочешь выпить, Косс, садись и раздели это с нами…

Елена занимала ближайшую ко мне скамейку, поэтому я заставил Косса занять скамью с другого края. Стол преграждал дорогу, но я поднял Косса, и перекинул через стол, так что он плюхнулся на табурет. Затем сам перепрыгнул через стол и сел рядом. Косс беззвучно открывал рот.

– Елена, это Косс, Косс – отличный парень, который собирает арендную плату за нашу квартиру! Садись, Косс…

Он попытался было встать, но сразу сел обратно.

– Выпей, Косс…

Я схватил его за волосы, запрокинул ему голову и вылил все, что оставалось в кувшине на него.

Елена не шевелилась. Она, должно быть поняла, что означал этот жуткий глоток вина.

– Это твое вино. А теперь, – сказал я, все еще прежним приветливым тоном, – я собираюсь убить тебя, Косс!

Елена потянулась через стол.

– Марк.

Косс посмотрел на нее с тем, что должно было выглядеть (для агента) как благодарность.

– Если это тот человек, который занимался сдачей в аренду нашей квартиры, – сказала Елена Юстина своим самым изысканным тоном, – то я хотела бы быть тем, кто сам убьет его!

Косс взвизгнул. Ее холодный, аристократический тон, был более пугающим, чем вся моя жесткость. Я отпустил его. Он распрямился, потирая шею. Он огляделся, осматривая таверну в поисках помощью Все, кого он видел, отворачивались. Они знали этот сорт людей, к которому он принадлежал. Если бы я убил его, никто не пришел бы ему на помощь. Люди надеялись, что я сделаю это. Елена бы приобрела среди соседей популярность. Если бы она стала его убивать, люди, вероятно, помогли бы ей.

Я вернулся на свою сторону стола и сел рядом со своей девушкой.

– Ты выбрал неправильный день, Косс, – мрачно сказал я, – календы сентября это белый день в календаре, а как неудачный люди помечают завтрашний день. Никакого стиля, Косс! Как твоим арендаторам тут планировать заранее?

Он начал что-то бормотать. Я прервал его, повернулся к Елене и тихо спросил ее:

– Сегодня утром я заметил, что нанятые домовладельцем строители начали работы на первом этаже. Они были еще там, когда ты вышла?

– Они только что закончили, – ответила Елена, – они убирали леса, которые были у входа.

– Небольшая путаница, – пробормотал Косс, все еще не догадываясь, когда стоит бросить блефовать. – Должно быть что-то испортили…

– Меня, к примеру!

– Извини, Фалько, – неохотно ответил Косс, зная, что его череп может оказаться сокрушен моим кулаком.

– И ты меня, Косс.

– Хозяин заплатит компенсацию.

– Он сделает это, Косс! Это было бы очень разумно!

– Каким образом, – задала вопрос Елена, – он сможет компенсировать жизнь старушки с пятого этажа, которая умерла?

– Непредвиденный просчет нашего инженера-строителя, – увильнул он, пытаясь оправдаться, он, должно быть, отрепетировал эту фразу для выступления в суде.

– Скорее радикальный способ решения проблем с ее арендой! – вступил в спор я.

Косс вздохнул. Наконец до него дошло, что я знаю достаточно, и увиливать бесполезно. Он был ленив, и ненавидел осложнения. Мой напор так его расстроил, что он не мог отвечать, поэтому я подсказал:

– Домовладелец пытался выселить старуху, прекратив с ней арендный договор, тогда бы он мог снести здание и построить более престижное. Когда она отказалась съехать с квартиры, этот благотворитель избавил ее адвокатов от возможности обчистить ее карманы, так как дом был бы снесен тем или иным способом!

– Но почему бы просто не предупредить ее? – требовательно спросила Елена.

– Мы предупреждали. Ну, – признался агент, – мы должны были это сделать. Старая склочница жила там так долго, что я забыл про нее. У нас огромное число арендаторов. Я не в состоянии помнить всех. В июне она приковыляла в контору и заплатила, ворча себе под нос, как и все остальные, поэтому я поспешил как можно быстрее выставить ее, и только когда она ушла, кляня меня на все корки, я обратил внимание на ее адрес. Владелец дома никогда не давал мне четких указаний об этом здании, поэтому я просто оставил все как есть. Наступил июль, и домовладелец вдруг решил перестраивать дом, но так как старуха выплатила за аренду вперед, мы застряли бы на целый год.

– Почему же, – спросила Елена, – ты тогда заключил новый договор аренды с нами?

Он скорчил рожу, как будто ему стало стыдно. Я поверил в его раскаяние не больше, чем в раскаяние кота, сожравшего цыпленка[144]. Елена, вероятно, выразилась бы изящнее, но чувствовала она тоже самое.

– Сделай вид, будто все отлично, – заявил я. – Когда дом рушится, легче уйти от наказания, если домовладелец сделает вид, что заселял пустующие квартиры. Таким образом это будет выглядеть не как преднамеренный снос, а как несчастный случай при ремонте. Горькая удача для арендатора (если ты случайно выжил) – тебе возвращают арендную плату за оставшийся срок, так что ты можешь выразить свою благодарность и проваливать!

– Я же сказал тебе, что аренда на короткий срок, – проворчал Косс, тоном, как будто он был убежден в своей правоте.

– Прошу прощения! Я должно быть неправильно понял мой договор. Я не сообразил, что в нем сказано "на шесть месяцев, или пока дом не рухнет".

– Мы можем вернуть тебе деньги, пропорционально сроку, – начал было Косс. Его рот никогда не закрывался, подобно дверям храма Януса[145].

– Неверно! – воскликнула Елена. – Ты полностью вернешь Дидию Фалько все деньги, а в добавок заплатишь компенсацию за утраченные вещи и мебель!

– Да, госпожа.

Концепция, что существуют мужчины, дающие поспешные обещания, а потом передумывающие, была знакома моей любимой.

– Ты напишешь расписку для нас к своему банкиру. Здесь и сейчас! – решительно потребовала Елена.

– Да, госпожа. Если вы хотите срочно обрести новую крышу над головой, я, возможно, смогу что-нибудь найти.

Он был настоящим агентом, истинный дурак.

– Еще одно из твоих особых предложений на ограниченный срок? – ухмыльнулся я.

Елена взяла меня за руку. Мы посмотрели на него.

Елена Юстина сбегала к местному торговцу канцелярскими принадлежностями, пока я и Косс оговаривали цену за мою потерянную мебель. Я развернулся вовсю, и согласованная компенсация была гораздо больше, чем стоила моя мебель.

Вернувшись, Елена продиктовала текст платежного поручения.

– Выпиши это на даму, – приказал я. – Ее имя Елена Юстина, она заведует всеми моими счетами.

Косс выглядел удивленным. Как выглядела Елена, я не могу сказать, так как старался на нее не смотреть.

Мы достигли того момента, когда или должны были отпустить агента, или его арестовать. Это была Елена, кто сказала спокойно:

– Я хотела бы знать имя нашего небрежного домовладельца.

Косс занервничал; я подтвердил его опасение:

– Вернуть наши деньги, это только первый шаг.

– Он должен быть привлечен к суду, – сказала Елена.

Косс начал было шуметь, но я резко его одернул:

– Твой хозяин допустил небольшую ошибку. Эта дама, которая сегодня едва не погибла при этом, так называемом несчастном случае, дочь сенатора. Когда ее отец услышит, что приключилось с его сокровищем, он обязательно поднимет вопрос о халатности домовладельца в Курии – и это будет еще не конец всему!

Последняя вещь, которую желал бы Елена, это сообщить своему отцу, о том, как может быть опасной жизнь со мной. Но он обязательно узнает, и Камилл Вер был одним из немногих в Сенате, кто был бы готов заняться этой проблемой.

– Я все равно хочу узнать, – сказал я. – Просто скажи мне, Косс. Тогда я смогу лечь спать этим вечером с чистой совестью, сказав себе, что не вручал себя и свою драгоценную любовь этому ужасному Присциллу!

Он вздохнул с облегчением:

– Ох, нет, Фалько!

– И кто же тогда?

Он стал исповедоваться, захлебываясь словами:

– Я работаю на Гортензиев. Нов владел твоей арендованной квартирой.

LIX

Я вцепился своими почерневшими клешнями в его мешковатую тунику и встряхнул его так, что его зубы клацнули.

– Я тут не при чем, – взмолился Косс, – если ты подумаешь, то это же само собой разумеется!

Он ждал, что я отпущу его, но я продолжал держать.

– Нов мертв! На прошлой неделе Нов умер!

– И что в этом такого?

– По чьему приказанию снесли здание?

– Нов сказал мне, чтоб я сделал заказ еще несколько недель назад…

– А когда Нов умер, ты даже не подумал согласовать это с его преемниками?

– Я получил подтверждение.

Что-то в том, как он это сказал, выдало его обман.

– От Феликса или от Крепито?

Я перестал его трясти, но накрутил тунику на кулак. Я чувствовал, что он был слишком ленив, чтоб подняться на холм и спросить.

– Она заходила в контору, – пробормотал он. – Она часто передавала мне сообщения от Нова и раньше, поэтому я спросил ее. Она сказала, что не стоит беспокоить остальных во время траура, но сделать так, как запланировал Нов…

– Кто, Косс?

– Северина Зотика.

– У женщин нет юридических прав, – ответил я немедленно. Я сказал это без всякого выражения, хотя хотел бы их забрать обратно. – Косс, она сделала тебя соучастником убийства.

Я потерял интерес к агенту, так как полностью осознал значение того, что он сказал: Северина, распорядившись разрушить мою квартиру, пыталась заманить меня к себе этим утром, не сделав ни малейшей попытки предупредить меня, что Елена может оказаться в опасности…

Почувствовав отвращение, я оттолкнул Косса. Люди, которые толпились в таверне, помогли ему пинками. Когда он вылетел на улицу, он споткнулся. Кто-то снаружи, должно быть, его узнал. Я услышал крик, и он побежал. Когда я достиг двери, его уже было не спасти, даже если бы я захотел ему помочь.

Разозленная откапыванием тел толпа загнала агента в угол и избила его инструментами. Затем они соорудили крест из балок, что достали из руин, и подняли его на нем. Но я думаю, что он скончался еще до того, как его распяли.

Я снова сел и обнял Елену. Она обхватила меня обеими руками.

Я говорил очень тихо, обращаясь не конкретно к Елена, а ко всему миру в целом. Я обрушивал свой гнев против домовладельцев – всего этого отвратительного класса. Скупых, вульгарных, алчных; тех, кто действовал грубой силой, подобно Присциллу; и тех, кто как Нов, сваливал все на ленивых, некомпетентных агентов, и таким образом мог дистанцироваться от их грязных преступлений.

Елена позволила мне выговориться, потом мягко поцеловала мое перемазанное лицо. Боль слегка отступила.

Я откинулся назад, так чтоб видеть ее.

– Я тебя люблю.

– Я тоже.

– Может, поженимся?

– Сейчас? Без денег?

Я кивнул.

– Почему? – спросила она.

– Я счастлив, и мы оба счастливы вместе. Кому нужны церемонии, брачные договоры, дураки, кидающие орехи? Если мы живем вместе в доверии и любви… Этого для тебя достаточно?

– Да, – ответила она просто.

У моей сильной, своенравной девушки случилась необычная романтическая полоса в жизни. Кроме того, она однажды уже проходила через все положенные церемонии и знала, что они не дают никаких гарантий. – А для тебя, разве,этого недостаточно?

– Нет, – сказал я. Я хотел бы объявить о нашей свадьбе публично, как полагается.

Елена Юстина тихо рассмеялась, словно думала, что я романтик.

Мы вышли из таверны. У меня были дела. Непростые дела. Я не знал, как суметь сказать Елене, что мне придется сейчас ее оставить.

Мы медленно подошли к разрушенному зданию, которое так недолго было нашим домом. Теперь я понял, почему толпа, которая схватила Косса, повела себя настолько жестоко: тут лежали еще тела, сложенные в горестный ряд – целая семья, в том числе трое детей и младенец. Еще одни "временные" жильцы, мы даже не знали, что это несчастное семейство были нашими соседями.

Копатели все еще работали. Осталось всего несколько зрителей. Ночью придут мародеры. А завтра утром Гортензии пришлют повозки с распоряжением очистить место.

– По крайней мере мы вместе, – прошептала Елена.

– Мы будем. Елена, мне надо…

– Я знаю.

Она была замечательная. Я крепко обнял ее и сказал:

– Так ты все еще хочешь жить со мной?

– Мы подходим друг другу.

– Ох, моя дорогая, мы подходим какому -то другому месту, лучшему чем это!

Как обычно она успокоила меня.

– Мы можем найти себе жилье в другом месте, но я буду выбирать его более тщательно, чем эту квартиру! Елена, я скорее всего, не смогу найти нам новое жилье сегодня – лучше иди в дом своего отца, и мы встретимся там позже…

– Украдкой вернуться с поджатым хвостом? – фыркнула Елена. – И не подумаю!

– Я хочу, чтоб тебе было удобно…

– Я хочу быть с тобой.

– И я хочу тебя! Поверь мне, я не хочу оставлять тебя сейчас. Все что я хочу, это запереть тебя, и крепко держать, пока ты не почувствуешь себя в безопасности, а я не почувствую себя лучше…

– О, Марк, смотри! – перебила меня Елена. – Там попугай!

Попугаиха взгромоздилась на кучу обломков. Сильно потрепанная, но ничуть не напуганная. Елена позвала:

– Хлоя! Хлоя, иди сюда…

Возможно, это клетка спасла ее. Так или иначе существо объявилось живым, и теперь смотрело на окружавшие ее обломки с обычным видом наглого превосходства.

Маленькие мальчишки (чья мать их за это потом не стала бы благодарить) подбирались к птице, пытаясь ее поймать. Хлое никогда не нравились особи мужского пола. Она позволила им подойти на расстояние вытянутой руки, затем распушила перья, отпрыгнула в сторону на ярд и взлетела. Ее хвост вспыхнул алым, когда она поднималась. Я пошутил:

– Стоит предупредить местных скворцов, похоже, что на них начнется охота!

Елена привстала на цыпочки, чтоб лучше наблюдать полет попугая. Хлоя внезапно сделала круг вокруг ее головы.

– Марк, эта птица выживет, оказавшись на свободе?

– Ох, этой птице сказочно везет.

Хлоя села недалеко от нас.

– Хлоя! Хлоя! – закричала Елена.

Теперь более решительные, так как нашлись люди заинтересованные в поимке птицы, мальчишки бросились вперед. Хлоя увернулась от них и вспорхнула на балку крыши вне досягаемости.

– Спускайся сюда и скажи, кто мне это сделал? – крикнула расстроенная Елена.

– О, Церинт! Церинт! Церинт! – пронзительно завопила Хлоя, оказывая любезность.

Затем мы могли наблюдать, как попугай устремился куда-то в голубое римское небо, улетая прочь.

LX

Откладывать далее не принесло бы никакой пользы.

– Милая! То, что я делаю – глупо. Ты избит; твой дом разрушен; самая блестящая женщина, с которой ты когда либо спал, говорит тебе, что ты ей нужен. Однако тебе нужно идти устраивать облаву на преступников, когда ты только что узнал, что человек, которого злодеи убили, останься он в живых, ты бы сам его убил!

Передернувшись, я набросил на себя свой черный плащ. Это напомнило мне, что в моей шляпе все еще были два пирожных от Минния, завернутых в виноградные листья, так что не сильно пострадавшие от пыли.

– Возьми их, мы съедим их в доме твоего отца этим вечером, – сказал я, стараясь не обращать внимания на болезненную потребность Елены быть сейчас со мной рядом. – Обещаю!

Она вздохнула:

– Мой отец все равно ждет встречи с тобой, а теперь иди.

– Это должно порадовать его, если бы я вернул тебя под его крыло!

– Мы сможем поговорить об этом после, – сказала Елена тоном, мол обсуждать тут нечего. Я выколотил из шляпы пыль и нахлобучил ее себе на голову.

– Ты похож на вестника возмездия! Любой, кто увидит твой силуэт в сводчатом проходе, захочет развернуться и убежать…

– Отлично! – сказал я.

Грязь на моей коже и в волосах раздражала меня, и я быстро ополоснулся в бане, пока составлял план действий.

Был еще самый разгар дня. Мозаика уже вполне сложилась у меня в голове, так что я теперь был уверен, что если где не хватит имеющихся кусочков, там я смогу заполнить пробелы при помощи догадки и везения. Я встречался с Присциллом, с женщинами из дома Гортензиев, с Севериной Зотикой. Церинт мог быть и ложным ключом. Но если бы я смог найти, где болтался этот Церинт, я тоже должен был бы с ним увидеться.

Для начала я выбрал Аппия Присцилла, и его дом на Яникуле. Вдохновленный моими новыми побуждениями, я сделал правильный выбор.

От мысли о встрече с фригийцами у меня сводило кишки, но в организации Присцилла наступило время сиесты. По отвратительному коричневому портшезу я понял, что Присцилл дома.

Первой ошибкой, которую допустил его привратник, было позволить мне войти. Вторую ошибку он сделала, когда отправился сообщить о посетителе, не заметив, что посетитель сам идет позади него.

– Благодарю! – улыбнулся я привратнику, отодвигая его с дороги, чтоб войти. – Нет нужды представлять нас, мы с Аппием Присциллом старые приятели.

Я испытывал неприязнь к Присциллу, которая лишь расцвела сильнее от горькой зависти, как только я вошел в комнату.

Это было просторное помещение, с большими панельными дверями, распахнутыми, чтоб дать восхитительный вид через Тибр на Рим. В руках любого компетентного архитектора эффект был бы захватывающим. Присцилл, вероятно, купил дом из-за его расположения, но потом впустую растратил все его преимущества. Здесь было много естественного света – а в комнате не было ничего, кроме нескольких запертых сундуков. Присцилл пожадничал даже на самые обыкновенные предметы мебели. Он ограничился такой мрачной краской и светильниками, что ему удалось все испортить; должен существовать закон против уродования таких потенциально совершенных комнат.

Я почувствовал, как мой нос сморщился. Великолепное расположение дома сделала его многим лучше, чем контора на Эсквилине, но здесь стоял неприятный запах заброшенности.

– Игра началась, Присцилл. Тебе пора убраться из Рима!

Присцилл, тот же самый коротышка с крысиной мордочкой, в той же самой (на мой взгляд) вонючей тунике, наконец обрел дар речи и выдавил из себя ядовитое сопение:

– Не занимай мое время, Фалько!

– Или ты мое! Я привлекаю тебя, чтоб рассчитаться за смерть Нова.

– У тебя нет ничего на меня, Фалько!

– О, разве нет? А как насчет твоего подарка на вечеринке – отличного фалернского?!

– С фалернским было все в порядке, – заверил меня Присцилл, немного слишком самоуверенно.

– Я с этим соглашусь, – усмехнулся я, – я попробовал чуток. Знаток сказал бы, что оно слишком согрелось, когда стояло в столовой – но оно так же гладко пилось, как то, что мне приходилось пробовать до этого. В целом, очень тонкое. Однако! Специи, которые к нему прилагались, были довольно странно выбраны…

Он стрельнул в меня глазами.

– Сам я, – сказал я, – никогда не кладу мирру и кассию в хорошее вино. Слишком горчат. Хотя, правда, в неудачные годы мирра может замаскировать множество огрехов…

Сказано достаточно. Я прошел в глубь комнаты.

Присцилл начал ковырять под ногтями острым кончиком стила.

– Чего ты хочешь, Фалько?

– Мести, естественно.

– Ты будешь разочарован!

– Я так не думаю.

Моя уверенность сбивала его с толка. Он был слишком удивлен, даже чтоб послать за подкреплением. Мне это нравилось. Он боялся, что у меня могло быть что-то против него, так что мне было достаточно рассказать ему все без утайки.

– Присцилл, я знаю, как был убит Гортензий Нов. Если это когда-нибудь дойдет до суда, я буду вызван в качестве свидетеля…

– Этого не будет.

Он продолжал выковыривать грязь. Часть этой грязи попала ему под ногти, видимо, еще тогда, когда у него были молочные зубы.

– Ошибка. То, что я знаю, слишком сильно обличает Крепито и Феликса, чтоб подкупить ведущего расследование претора, как бы тот не висел крепко на крючке у Крепито.

– Откуда ты знаешь, как это произошло? – презрительно усмехнулся Присцилл.

– Я узнал это, когда был нанят, чтоб отшить маленькую охотницу за золотом…

– Девка сделала это! – попробовал он, неуверенная попытка. – Она сидела в этой комнате, когда принесла приглашение, и фактически призналась, что если когда нибудь у нее будет желание избавиться от мужа, она отравит его!

– Нов никогда не был ее мужем, – ответил я логично. – Хотя весьма похвально! Наличие Северины должно было казаться идеальным прикрытием для остальной части вашей компании, кто желал Нову смерти. Не думайте, что она не догадывалась! Я думаю, ее участием стало то, что она пришла сюда и подкинула тебе эту идею. Она тебя подставила! Ты, как предполагалось, должен был сделать это после того, как они поженятся, но к несчастью для нее, ты не смог обождать.

– Какие у тебя доказательства? – мрачно сказал сквозь зубы Присцилл.

– Я зашел в их дом по делам тем вечером. Я был свидетелем, как твою специю подмешали в бокал с вином. Я видел отравленную выпивку. Отлично! – воскликнул я, как будто у меня что-то неожиданно всплыло в памяти. – Я не знаю, чего ты ожидал, но бедного старого Нова, разумеется, скрючило от удивления! В следующую минуту он растянулся на полу в нужнике!

Эта причудливая смесь из правдивых деталей и блефа начала оказывать ожидаемый эффект.

– Сколько? – устало спросил Присцилл.

– О, я пришел не за деньгами!

– Сколько? – повторил он. Очевидно ему приходилось иметь дело с жеманными вымогателями.

Я покачал головой.

– Тебе меня не купить. Дела зашли слишком далеко. С одной стороны, я довольно сильно пострадал, когда по твоему приказу меня избили недавно – так что все, что я сказал этим Гортензиям, находясь под впечатлением травм, это целиком твоя ошибка!

– Прекрати нести чушь, Фалько, – проворчал Присцилл, но я видел, что его интересовало, что же я им рассказал.

Я выпрямился.

– Вот мои соображения: Крепито и Феликс обсуждали с тобой возможность устранения Нова, если он пойдет наперекор уговору. Он так и поступил, поэтому ты оставил для него особый подарок. Когда он умер, те двое вернулись к первоначальным условиям договора.

Присцилл ничего из сказанного не подтвердил, хотя он не стал ничего и отрицать.

– Это вызвало у них шок, когда я указал им, что оставив фалернское – ты умчался даже не разделив его со всеми – ты, должно быть, надеялся прикончить не одного Нова, но все семейство Гортензиев.

Он был хорош. Он был настолько хорош, что был опасен.

– Почему, – спокойно спросил меня Аппий Присцилл, – Феликс и Крепито вообразили, что я хотел это сделать?

Я улыбнулся.

– Ты предупредил их не трогать специи?

Он ничего не ответил. Это было ошибкой, он сам падал мне в руки.

– Феликс и Крепито не самые догадливые мальчики на Фламиниевой дороге, но даже до них дошло: ты хотел очистить поле. Они избежали смерти случайно. Нов никогда не любил ждать, это было на него похоже, завладеть вином только для себя одного. Феликс, прежде чем узнал, что Нов умер, забрал графин в другую комнату – их египетский салон, – добавил я для пущей убедительности. – Он оставил сосуд со специями в столовой. Сперва Феликс и Крепито решили, что ты убил Нова каким-то блестящим и необнаруживаемым способом…

– Но ты сказал им, что было по иному! – с холодной угрозой произнес Присцилл.

– Верно, – сказал я. – И теперь Поллия и Атилия также знают, что ты пытался отравить их мужей. Они послали Феликса и Крепито обратиться за защитой к закону.

Присцилл нахмурился. Его узколобая, скрытная натура требовала бороться со мной до конца:

– Ты глупец, Фалько, что пришел сюда. Я тебя уничтожу!

– Никакого смысла. Я тут ничего уже поделать не могу. Ты будешь обвинен Гортензиями. Их слуги видели, так ты передавал графин. Они видели, как ты сбегал за сосудом со специями после ссоры с Новом. Феликс и Крепито могут даже подтвердить, что существовал предварительный сговор.

– Они достаточно глупы, чтоб это сделать! Что ты задумал? – хрипло потребовал Присцилл с презрением в голосе.

Я опустил руки.

– Я ненавижу всех вас. Я ненавижу Нова, я был его арендатором. Квартира, которую он сдал мне, была чрезмерно дорогая и плохо обслуживалась, а сегодня вообще разрушилась. При этом едва не погибла моя подруга, и едва не погиб я сам…

Присцилл имел такой злобный характер, что мог понять этот вид гнева.

– Ты вцепился в них из-за этого?

– А как иначе? – прорычал я. – Если бы я мог приплести к отравлению и их, я бы сделал это! И теперь, когда они выплескивают всю эту грязь перед своим карманным чиновником, очерняя тебя и обеляя себя, я прибежал сюда. Я хотел посмотреть тебе в лицо, когда скажу, что служители закона уже следят за твоим домом на Эсквилине, и они уже направляются сюда…

По крысиному лицу Присцилла я мог сказать, что он уже прикинул, этот дом находится за городской чертой, так что общественная стража не доберется до него сразу.

– Время убираться, если ты намерен прихватить губку и пару кошельков! – настаивал я. – Рим слишком мал, чтоб скрываться в нем сейчас, Присцилл. Твоя единственная надежда спастись состоит в том, чтоб смыться и отправиться осматривать выдающиеся достопримечательности Империи в течении нескольких лет…

– Пшел вон! – сказал он. Он был слишком озабочен насущной необходимостью спасаться, так что даже не позвал своих фригийских телохранителей, чтоб они оставили на мне свои отметины.

Я нахмурился, как будто мне не понравился приказ. Закинул шляпу за спину, оставив висеть на шее на завязке, резко запахнулся плащом и ушел.

Через несколько минут грязный коричневый портшез помчался прочь.

Лежа среди садовых кустов, я наблюдал, как некие тяжеловесные дорожные кофры последовали за ним на спинах исходящих потом фригийцев. Я слышал, как Присцилл кричал им, чтоб те поторапливались, пока его несли вниз с Яникула к Аврелиевой дороге[146] и Свайному мосту[147].

Отсюда до порта в Остии было более тридцати милевых столбов. Я надеялся, что он заставит этих фригийцев бежать всю дорогу.

LXI

Это было действительно легко.

Только горстка жалких умозаключений и немного лжи. Бандиты так чувствительны. Ты можешь надуть их какой-нибудь гладенькой сказочкой, если она угрожает их привычному образу жизни.

Что дальше?

Прежде чем я мог заняться его конкурентками, этими коварными бабами с Пинция, мне требовался отдых. И я нашел его – может даже больше чем рассчитывал – прогуливаясь по берегу Транстиберина[148].

Я шел на север. Мне все равно пришлось бы идти на север. Не было ничего плохого, чтоб пройтись мимо самого дальнего отрога Яникула и посмотреть на место старого преступления.

Цирк Калигулы[149] и Нерона – вот зловещая пара персон, подобных которым ты можешь встретить в задней части бани – лежит напротив того места, где Тибр круто поворачивает направо, чтоб охватить Марсово поле. По стечению обстоятельств на этой неделе не было скачек, но имелась небольшая выставка диких зверей, которых держали в клетках. Вокруг, как обычно, толпились возбужденные школьники, задававшиеся вопросом, могут ли они кидаться в животных всякой дрянью, была обязательная маленькая девочка, что желала погладить тигра, и неуклюжий укротитель, который время от времени выбегал, чтоб попросить людей отойти от загородок. На выставке был бегемот, неизменный слон, пара страусов и галльская рысь. Еще была пара тюков влажной и грязной соломы и тяжелый запах.

Зверинщики размещались в нескольких холщовых палатках в тени стартовых ворот. Когда я проходил мимо, чтоб попасть в Цирк, я услышал знакомый женский голос, ведущий какой-то безыскусный рассказ:

– …Я думала он пошел отлить. Во всяком случае, я забыла про него – чего беспокоиться? – но когда я пошла кормить питона, он был там. Должно быть он задрал тунику прежде чем заметил змею. Я нашла его, прижавшегося к навесу, боящегося даже крикнуть, с дрожащими коленями и болтающимися причиндалами, словно мешочек с маникюрным набором из трех предметов…

Я отдернул потрепанную занавеску и широко улыбнулся.

– Я больше никогда не смогу снова посмотреть на ковырялку для ушей! Талия! Как дела с выступлением со змеями?

– Фалько? Ты все еще мечтаешь сбежать из дома за приключениями? Откуда ты узнал, что это была я?

– О! Я думаю, я встретил некоего попугая, которого ты должна была знать когда-то…

– Эта ужасная птица! – сказала она.

Ее спутница – тощая особа, которая должно быть была той женщиной, которая кормила того человека, который водил на водопой бегемота, – одарила меня чопорной улыбкой и выскользнула из палатки.

Талия стала более серьезной.

– Ты одет как посланник с дурными вестями для кого-то.

– Для злодеев, надеюсь. Та беседа с тобой на днях, она очень мне помогла. У тебя есть минутка?

– Давай выйдем на воздух, – предложила она, возможно, опасаясь, что кто-то нас подслушает.

Она провела меня в Цирк. Мы немного постояли в стартовых воротах, где однажды пантера пообедала мужем Северины Фронтоном. Продолжая молчать, мы поднялись на несколько рядов и сели на мраморные скамейки.

– Я разрабатываю версию смерти Фронтона, талия, ты говорила, что никогда не встречалась с его женой. Значит, я полагаю, ты не знала, был ли у Северины любовник?

– Не могу сказать, но Фронтон полагал, что так и было.

– Он кого-то подозревал?

– Я ни разу не слышала его имени. Но Фронтон кажется, полагал, что это был кто-то, кого она знала давно, кто-то из тех, кто толпится за кулисами.

– Похоже на правду, – сказал я. – Она упоминала некоего раба ее прежнего хозяина, она носит кольцо, что он ей дал. И лекарь, который освидетельствовал смерть ее другого мужа говорил, что некий "друг" пришел потом, чтоб ее утешить. Но сейчас нет даже и следа от этого парня.

На самом деле, когда мы напивались вместе, она упомянула, что он в Загробном мире.

– Скажи мне,Фронтон и Северина были вместе только несколько недель. Кажется, она плохого о нем мнения. Он бил ее?

– Наверное.

– Он был грубым типом? Вся сладость была до свадьбы, а потом стало кисло?

– Ты знаешь мужиков! – она усмехнулась. Но затем она добавила. – Фронтону не нравилось, когда его выставляли дураком.

– И он считал, что это Северина поспешила выскочить за него?

– Сделала ли она это?

Мы посидели в задумчивости некоторое время.

– Мне придется идти в суд, Фалько?

– Не уверен.

– Кто позаботится о моей змее?

– Я попытаюсь тебя не вмешивать… Но я знаю девушку, которая хорошо обращается с животными, если все таки придется.

– Я все думала об этом кладовщике, – сказала Талия, объясняя, почему она так беспокоится о том, что может последовать дальше. – Я уверена, он устроился к нам на работу, в то время, когда Фронтон женился. Я не уверена, но мне кажется, это она убедила Фронтона взять его.

Я улыбнулся:

– Эту теорию я как раз и обдумывал.

– Дело в том, – медленно произнесла она, – мне кажется, теперь я смогу вспомнить имя этого кладовщика…

– Таинственный Гай? – я выпрямился. – Тот, кто освободил пантеру, тот, на кого потом обрушилась стена?

Что-то щелкнуло в моем мозгу, пока мы тут тихо сидели, детали, которые я услышал от Петрония: "…Трое детей погибли, когда обрушился пол… Гортензии в среднем раз в месяц получают судебный иск… Целая стена недавно рухнула и насмерть придавила мужчину где-то на Эсквилине…"

– Его имя случайно было не Церинт, я правильно полагаю?

– Ты поганый жук… – обвинила меня Талия смеясь. – Ты давно это знал!

Я знал кое-что еще. Я теперь понял, чтоб было настоящей причиной смерти Гортензия Нова.

LXII

День подходил к концу. Когда я добрался до особняка Гортензиев, уже стемнело, но его владельцы так любили показывать всем свое богатство, что они выставили ряды смоляных факелов и десятки мерцающих светильников. Как обычно я оказался в приемной, в которой я еще не бывал до этого, совершенно один.

Вольноотпущенники смело отложили в сторону свою скорбь по Нову и теперь развлекались с друзьями. Стоял тонкий запах ароматных гирлянд, и время от времени, когда двери приоткрывались, до меня доносился звон смеющихся голосов и дробь тамбурина. Сообщение которое я отправил, было обрамлено тайной, и внизу содержало предупреждение. От Сабины Поллии вернулся раб и попросил меня подождать. Чтоб мне было веселее скоротать время, пока компания набивала брюхо, она прислала мне несколько угощений, изящно сервированных на трех серебряных тарелках, в сопровождении графина выдержанного сетийского вина из их погреба. Я нашел, что угощения первосортные, но так как я был не в настроении угощаться этими лакомствами, то я нашел, что будет вполне вежливо выпить хотя бы их сетийское.

На винном подносе была пара кувшинчиков с холодной и горячей водой, маленькая угольная горелка для подогревания вина, чашечка с пряными травами, ситечко и изогнутый бокал для вина из зеленого сирийского стекла. Я забавлялся около получаса с этими предметами, затем развалился на кушетке, украшенной серебряными львами, и задумчиво разглядывал ярко украшенную комнату. Она была слишком вычурно украшена, чтоб быть комфортной, но я достиг того состояния, что лежать посреди этой безвкусицы, кидая на нее презрительный взгляд, соответствовало моему мрачному настроению.

Вскоре появилась Сабина Поллия. Она слегка покачивалась и предложила подать мне еще вина из ее незапятнанных рук. Я сказал ей, что у меня вполне достаточно, если не брать травы и воду. Она рассмеялась, наполнила два бокала и села рядом со мной, а затем мы отважно залпом осушили сетийское, не разбавленное.

После стольких дней на диете для болящего, вино имело вкус более насыщенный, чем я мог справиться. Но я покончил с вином, поднялся на ноги и налил себе еще немного. Я вернулся, чтобы сесть рядом с Поллией. Она закинула одну руку на спинку кушетки, и оперлась о другую, так что я мог смотреть ей прямо в ее изящное личико. От нее шел аромат каких-то пьянящих духов, сделанных и желез животных. Она слегка покраснела и наблюдала за мной опытным взглядом полузакрытых глаз.

– У тебя есть, что сказать мне, Фалько?

Я лениво улыбнулся, восхищаясь ею вблизи, пока ее рука бесцельно теребила мое ухо. Превосходное вино хорошо согревало мою гортань.

– Я могу рассказать о многих вещах, Сабина Поллия, и большинство из них не имеют отношения к причине, по которой я пришел сюда!

Я провел пальцем по идеальной линии ее щеки. Выражение ее лица говорило о ее неосведомленности этой причиной. Я тихо спросил:

– Ты и Атилия знаете,что есть свидетели того, что вы отравили торт?

Она стала более сдержанной.

– Может стоит пригласить сюда Атилию?

В ее голове не чувствовалось ни смущения, никакого иного чувства, которое я мог бы заметить.

– Как хочешь.

Она не двинулась с места, чтоб послать за своей подругой, так что я продолжал.

– Гортензию Атилию, в какой-то мере извиняет то, что она заботилась о будущем своего маленького ребенка. А как насчет тебя?

Поллия просто пожала плечами.

– У тебя нет детей?

– Нет.

Я подумал, что она сделала сознательный выбор, заботясь о сохранении своей фигуры. Затем она спросила:

– Фалько, ты пришел, чтоб угрожать нам?

– Теоретически, я нахожусь на пол-дороги к претору, чтоб сообщить ему все, что я знаю. Я понимаю, – я не дал ей прервать меня, – претор Пинция в большом долгу перед твоей семьей. Но я напомню ему, что при новом правителе Веспасиане, если он хочет добиться должности консула, в его интересах будет продемонстрировать, насколько он может быть беспристрастным. Я сожалею, беспристрастность может неприятно отразиться на личных друзьях претора!

– Почему он послушает тебя?

– У меня есть связи во Дворце, так ты знаешь.

Полия дернулась:

– Атилия захочет это услышать. Атилия в этом замешана, Фалько, это она покупала торт…

Она затихла. Я догадался, она пила всю ночь без перерыва.

Я держал их порознь достаточно долго, чтоб пошатнуть их самообладание, я кивнул. Она хлопнула в ладоши рабу, и вскоре после этого к нам поспешила присоединиться Гортензия Атилия. Поллия тихо переговорила с ней в дальнем углу комнаты, пока я развлекался, играя с сервизом на подносе.

– Итак, о чем ты пришел нам рассказать? – спросила Атилия, присаживаясь ко мне и беря беседу в свои руки.

– Ну, я думал, тебе хотелось бы узнать, что Аппий Присцилл только что покинул город.

Атилия нахмурилась, Поллия, которая выпила намного больше, нахмурилась вслед за ней.

– Это я ему посоветовал. Я сообщил ему, – сказал я, считая, что это им полезно знать, – будто Феликс и Крепито узнали, что Нов был отравлен вином из графина Присцилла, который он оставил здесь, и что будто они подумали, что он заодно хотел убить и их. Присцилл решил, что эта новость может сильно распалить их! Он думает, что они подают на него в суд.

Я откинулся на кушетке со львами и улыбнулся им:

– Могу ли я спросить вас, сударыни, что вы сделали с графином?

Поллия хихикнула:

– Мы вылили вино как жертву на костер…

Должно быть во время похорон Нова, не тогда же когда мы хоронили повара.

– …А затем, – объяснила она, проявив легкое слабоумие, – мы кинули и графин в огонь!

– Уничтожение улик? Неважно, это не имеет значения.

– Не имеет значения? – спросила Атилия. Для матери будущего сенатора, она была неприлично сообразительной.

– Фалернское было безвредным. Присцилл отравил специи, что он оставил, которые к нему надо было подмешивать. Их взял Виридовикс, бедняга. Таким образом, как вы видите, Присцилл убил только вашего повара.

– Тогда, что случилось с Новом? – потребовала Атилия.

– Гортензий Нов был отравлен чем-то из еды.

Они слушали меня очень внимательно.

– Я ожидаю, что вы заметили, – сказал я им, – что, когда к столу подали блюдо со сладким, ваш особый торт отсутствовал?

Атилия напряглась, Поллия последовала бы за ней, но была слишком пьяна. Они, должно быть настроились, чтоб совершить отравление, но потом расслабились, когда подумали, что кто-то сорвал их план. Теперь я говорил им, что они были убийцами, когда они уже не были готовы к этому.

– К сожалению, Северина Зотика выкинула торт, которая посчитала, что Нов захапает его себе, чтоб насладиться им потом в одиночку, после ужина… Я полагаю, что вы понимаете, – сказал я серьезным тоном, – что если это станет известно суду, то наказанием за убийство будет предание львам на арене?

Чувство вины закрыло глаза моих слушательниц на все нестыковки в этом рассказе. Они сели с обеих сторон от меня.

– Что ты сказал? – пробормотала Поллия. – Если это дойдет до суда?

– Что же, мне пришлось поместить свои заметки по этому делу туда, где я храню свои счета – на случай, если со мной что-то произойдет. Знаете… но сейчас, кроме Зотики, я единственный, кто все знает.

– Ты и она, вы намереваетесь что-то с этим делать? – спросила Атилия.

Я поскреб подбородок.

– Я думал по дороге сюда.

Они стали меня подбадривать продолжать.

– Рыжая вас не побеспокоит. Зотике придется смириться с ее потерей, у меня есть доказательства, касающиеся смертей ее прошлых супругов, которые она не рискнет предать огласке.

– А ты? – сладко проворковала Атилия.

– Это может дать мне хороший доход.

– От кого? – бросила Атилия, резко меняя тон.

– От любого адвоката-обвинителя, который ждет какого-нибудь пикантного случая. Некоторые из них покупают у меня информацию, чтоб сделать свою карьеру более блестящей. Ваша история гарантированно выигрышная и на ней можно сделать себе имя в суде в одночасье. Я мог бы сделать кучу денег, если бы привлек вас к суду.

Поллия сказала прямо:

– Тогда ты можешь получить эту кучу денег и не делая этого!

Она заслужила империю Нова: действительно смелая деловая женщина, полная практичных идей! Я пристально посмотрел на каждую из них по очереди. Используя дурную репутацию некоторых частных информаторов, я знал, что смогу убедить их в чем угодно. Чем чернее, тем лучше.

– Я открыт для предложений. Есть одна схема, которую я могу провернуть со своей подругой, чтоб упростить движение больших сумм наличных денег.

Неприятные предложения были тем, что было для них понятно.

– Вы с ней встречались, как это не удивительно. Я посылал ее сюда, чтоб она составила о вас независимое мнение, когда вы наняли меня – Елена Юстина.

– Дочь сенатора?

Я рассмеялся.

– Она так вам сказала? Она работает со мной! Та школа, которую она будто-бы собирается основать – отлично, мы так и будем действовать. Если вы хотите, вы можете внести пожертвование для школы Елены.

– Сколько, – резко отреагировала Атилия.

Я пальцем нарисовал в воздухе огромное число.

– Фалько, этого достаточно для греческого университета!

– Надо все сделать правильно, – заверил я ее. – Мы должны построить настоящую школу, или это прикрытие не сработает. По счастью, я знаю где есть участок земли, который вы можете нам передать – один из ваших собственных многоквартирных домов обрушился сегодня около полудня в Публичных Садках… Дом, где я жил! – проворчал я, когда Поллия попробовала возражать.

Повисла тишина. Я перешел к делам, по настоящему серьезным.

– Погибли люди. Слишком много людей. В Сенате начнут задавать вопросы. Лучше предупредите заранее Феликса и Крепито, что их сонливый агент был распят на улице, и что они столкнутся с сильным общественным интересом к своим делам. Считаетесь с фактами, сударыни, вам надо отмыться от методов, которые использовал в своем бизнесе Нов, и сделать это надо очень быстро. Я предлагаю срочную программу кое-каких работ на благо горожан: возьмите на содержание несколько общественных фонтанов. Поставьте несколько статуй. Сделайте себе лучшее имя, потому как сейчас ваша репутация хуже некуда. Например, – предложил я, – мы могли бы назвать новую школу в честь семейства Гортензиев. Это приличный и респектабельный проект, чтоб произвести впечатление на общество!

Никто не рассмеялся, хотя один из нас и попробовал было.

Ноги Поллии подкашивались. Она почувствовала себя плохо. Я поднял свой бокал, когда она выбежала из комнаты. В комнате повисла тишина, когда я осушил бокал и собрался уходить.

Атилия повернула голову, она была так близко, что ее дыхание щекотало мою щеку. Я вспотел. Я не мог ничего сделать, кроме как ждать, пока Гортензия Атилия подставляла свое лицо мне для поцелуя.

– Жаль, – сказал я резко. – Эта ночь только начинается, а мне еще много что предстоит сделать. И, кроме того, я – хороший мальчик!

LXIII

На холме Пинций аромат каменных сосен, казалось проникал до самого моего измученного мозга. Впереди в черноте лежал Рим, его топография угадывалась только по слабым огням на Семи холмах. Я мог разглядеть Капитолий и двойную вершину Авентина, в другом направлении должен был быть Целийский холм. Чтоб ускорить мои шаги, мне не помешал бы хороший пирог. Но мне пришлось обойтись без него, когда я спустился на оживленные вечерние улицы города, чтоб встретиться с моим последним испытанием на сегодня.

На пути к Северине, я завершил еще одну часть этого выдающегося дела, я зашел во двор каменотеса. Он был открыт, но его освещала всего пара тонких свечек. Каменотес приблизился, шагая сквозь жуткие ряды грубо отесанных камней. Его незабываемые уши торчали, как два полукружия по бокам его лысого черепа. Он с тревогой посмотрел на меня, когда я стоял в конце прохода из глыб вулканического туфа, все еще окутанный моим бесформенным плащом и пряча лицо во тьме под широкими полями шляпы.

– Скавр! Северина заходила по поводу своего заказа? Ты сказал мне, что она должна была посоветоваться с другими людьми.

– Ее друзья не стали. За памятник заплатила Северина.

– Она может себе позволить заплатить по такому случаю дань уважения этому мертвецу! Скавр, я никогда не забываю своих обещаний, я сказал тебе, что вернусь, когда она решит…

Скавр проворчал:

– Камень уже забрали.

– Куда?

– Могила на Аппиевой дороге.

– Не фамильная ли семьи Гортензиев?

– Там имя Моск, я уверен.

Каменотес ошибался, если подумал, что этого будет вполне достаточно, я был намерен довести дело до совершенного конца.

– Я не собираюсь блуждать среди призраков этой ночью. – улыбнулся я ему. – И даже не пытайся, Скавр. Я могу пойти в любой день, но я знаю, что это мне не потребуется… Все что мне нужно, это текст надписи. Только покажи мне свою дощечку для письма…

Он понял, что я заметил вощеные дощечки, на которых он имел обыкновение делать заметки, свисающие с его пояса. Поэтому он протянул мне пару, с последними записями, и это было там.

Не то, что я предполагал, когда спрашивал в первый раз. Но именно то, что я ожидал сейчас:

D+MC+CERINTHO

LIB+C+SEVER+

MOSC+VIXIT+

XXVI+ANN+SEV

ERINA+ZOTICA

+LIB+SEVERI+

FECIT [150]

Я прочитал это вслух, медленно расшифровывая принятые сокращения: "Посвящено Манам[151] Гая Церинта, вольноотпущенника Гая Севера Моска, прожившего двадцать шесть лет, Северина Зотика, вольноотпущенница Севера, поставила это".

– Очень сдержанно. На твоей табличке есть свободное место. Что ты удалил в конце?

– О… она не могла решить, добавлять ли "имеющая большие заслуги перед ним". В конце концов, она по каким-то причинам отказалась от этого.

Невинная фраза, широко в ходу на надгробных плитах, что ставят жены или их неофициальные эквиваленты. Иногда, несомненно, дань содержала иронию. Но любой, кто ее прочитает, догадается о тесных отношениях.

Таким образом, я мог объяснить каменотесу причину, по которой Северина была вынуждена опустить эти слова. Как бы она не хотела сказать добрые слова о своем поклоннике вольноотпущеннике, девочка была слишком хорошим профессионалом, чтоб оставлять хоть малейшую подсказку.

LXIV

Мне казалось, что с тех пор как я в последний раз посетил дом на Счетной улице минула целая эпоха. Была ночь, но дом был залит светом; у нее было три богатых наследства, чтоб заплатить за масло в светильниках. В большинстве домов уже перестали бы работать. Но Северина делала единственное, что оставалось домоседливой девушке, у которой не было никакой возможности заполучить мужа на этой неделе – сидеть у своего ткацкого станка, планируя, как поймать другого.

Я наблюдал за ней, вспоминая как моя сестра Майя говорила, чтоб я обратил внимание, насколько она была искусна в ткачестве. Я считал, что она была искусной ткачихой. Даже если во всем остальном она и лгала, но работала она уверенно. Когда я вошел, она не перестала перекидывать челнок, хотя и выглядела рассерженной.

– Обед давно закончился, Фалько!

– И ужин тоже! Жаль.

Я подошел к дивану, так что ей пришлось отвернуться от своей работы. Я устало прикрыл лицо ладонями.

– Зотика! Сегодня одно испытание за другим, Боги, как я устал…

– Тебе что-нибудь дать? – она почувствовала себя обязанной что-нибудь предложить.

– Нет. Все что я хочу, незамысловатая компания и беседа с другом!

Я глубоко вдохнул, и с шумом выпустил воздух из легких. Когда я я поднял глаза, она совсем забросила свой моток шерсти и с тревогой смотрела на меня.

– Я только что побывал у Гортензиев. А до этого у Присцилла.

– Что случилось?

Теперь она сидела как на иголках, предвкушая знаменательное событие. Она знала, что я пришел чтоб завершить это дело. Волнение было ее образом жизни, мне пришлось бы нанести неожиданный удар, чтоб поколебать ее, или я ни за что не добьюсь успеха.

– Слабое актерство и ложь, главным образом! Так или иначе, я повернул все это дело к твоей пользе… Боюсь, эти бабы напоили меня, а не я сам… – я ухмыльнулся, затем всплеснул руками. – Я чувствую себя запачканным, Зотика! Я рассержен, что мне пришлось играть. Я особенно рассержен на не слишком тонкие намеки, что я – всего лишь еще одна привлекательная статуя, который любая вольноотпущенница, у которой больше денег, чем художественного вкуса, может себе купить!

Я с удовольствием расплылся по дивану.

– Мне нравится быть настоящей находкой. За прожитые годы я получил один или два удара, которые уже не выправишь снова, но моя личность была отполирована так, что стала бы ценным приобретением для знатока…

– В чем дело, Фалько? – Северина захихикала.

– Ни в чем. Фактически, я думаю, что все в порядке. Я думаю, что не имея на руках и клочка неопровержимых улик, я напугал всех тех, кто сам привык пугать!

– Тогда расскажи мне это!

Я стал загибать пальцы:

– Крепито и Феликс знают, что Присцилл был бы счастлив отравить их, поэтому опасная затея совместной деятельности их сорвалась. Теперь Нова не стало, их власть в империи Гортензиев несколько выскользнула у них из рук – тем более, что я им намекнул, что они могут подвергнуться разбирательству в Сенате. Они должны срочно изменить свой подход к ведению дел, и посвятить себя работам на благо горожан за свой счет… Присцилл полагает, что эти двое натравят на него правосудие. Он умчался в дальнее морское путешествие. Это должно стать хорошей новостью для его арендаторов. Если повезет, он утонет еще до того, как решит вернуться в Рим.

– Как тебе все это удалось?

– Пустяки! Убедительность и обаяние. При этом Атилия и Поллия напуганы, что если они что-то сделают не так, то я пошлю их на арену ко львам за их попытку отравить Нова. Взамен моего молчания они будут заниматься благотворительностью – в их собственном расточительном стиле, разумеется. Я убедил их направить свою энергию на учреждение школы для девочек-сирот. Ты ведь сирота, не так ли? Я мог бы похлопотать о местечке для тебя там, если хочешь…

– Сколько вина они в тебя влили?

– Недостаточно, это был очень хороший год для изготовления вина!

Северина смеялась надо мной. Я ей широко улыбался. Внезапно она поняла, что веселость была уловкой, и я был совершенно трезв после всего.

– Сегодня мой дом разрушился, – сказал я. Я позволил улыбке покинуть мои глаза. – Но ты, разумеется, все знаешь об этом.

LXV

Я наблюдал, как Северина терзалась от неопределенности.

– Какая была бы ирония, Зотика, если бы я привел тебя в суд не из-за кого-либо из твоих мужей, или даже из-за убийства Нова, но обвинил бы в смерти людей, кто умерли сегодня! Старушка, я слышал только как она стучала в стену, и семья, про которую я даже не знал, что они жили там.

Мы оба сидели не шевелясь.

– Почему ты не задаешь вопросы? – усмехнулся я.

Она выдавила из себя:

– Твоя подруга в порядке?

– А тебе то какое дело?

Ее, все еще голубые, глаза уже давно сообщали, что она чувствует приближение опасности, но ее мысли лежали столь глубоко, что о них невозможно было догадаться.

– Ты ее знала, не так ли? – спросил я. В моем голосе было достаточно стали, чтоб она подумала, будто Елена погибла. – Она ходила в те же бани, что и ты.

– Я думала, это ты ее послал…

– Да, я понимаю тебя. Но ты ошибаешься. Это была ее собственная идея. Она, должно быть, хотела узнать, с кем я имел дело. Она никогда не говорила мне, или я запретил бы ей – попробовал бы, во всяком случае. Я в нее сперва и влюбился, из-за присущего ей духу противоречий.

– Что с ней случилось? – спросила Северина.

– Дом обрушился. Все, кто оказался внутри, погибли, – я сделал паузу. – О, нет необходимости даже раздумывать, мол стоит признаваться, Зотика, или нет! Я знаю, кто виноват. Косс мне рассказал. Ты знала. В сущности, это ты отдала распоряжение. Затем твой слуга пришел ко мне, чтоб предупредить меня, это была жалкая попытка заманить сегодня меня сюда – не заботясь, что кто-то может еще оставаться там!

В лице Северины что-то слегка изменилось, но так незаметно, что я не мог это определить. Не так как я хотел. Даже если она почувствовала сожаление, я был зол на нее.

– Я не питаю надежды предъявить тебе обвинение. Косс мертв. Он позволил себя опознать, и местные жители разобрались с ним.

В любом случае, домовладельцами были Гортензии, их агент ни в коем случае не должен был слушать твоих указаний. Зачем ты это сделала? Решила избавиться от меня, потому что я стал для тебя угрозой? Что заставило тебя передумать? Надежда, что я буду, в конце концов, полезен?

Наконец она заговорила.

– Ты должен быть благодарен, что я пыталась удержать тебя подальше от дома!

– Пока ты губила Елену?

Она была догадлива, она поняла, что я бы не был в состоянии даже говорить об этом, если бы это было правдой.

– Елены не было в тот момент дома, иначе ты была бы уже мертва. У тебя была причина, чтоб так поступить сегодня. Не притворяйся, что хочешь меня. Даже если бы ты это сделала, ты действительно полагаешь, что я согласился бы стать твоим – или чьим-либо еще – если бы я потерял ее так? Но твой мотив, он несколько сложнее. Я знал, что ты ревнива – и ты ревновала к нам обоим. Тебе была ненавистна сама мысль, что кто-то другой имеет то, что потеряла ты…

Я наклонился вперед, так что наши глаза стали на одном уровне, когда она опустилась на стул.

– Расскажи мне о Гае Церинте, Зотика.

Это было впервые, когда я точно знал, что удивил ее. Но даже сейчас она отказывалась говорить на эту тему.

– Ты сам, очевидно все знаешь!

– Я знаю, что ты и он, вы оба, вышли из дома Моска. Я знаю, что Церинт убил Гриттия Фронтона. Я мог бы это доказать, был свидетель. Но Парки[152] решили за меня, что Церинт не предстанет перед судом. Я знаю, что Церинт был раздавлен рухнувшей стеной. И я знаю, что это была стена дома, принадлежавшего Гортензию Нову.

Она закрыла глаза, другого подтверждения и не требовалось.

Я мог догадаться и об остальном:

– Церинт был рабом вместе с тобой. Что случилось – ты полюбила его? После того как вышла замуж за Севера Моска или раньше?

– Позже, – сказала она спокойно.

– Как только Моск умер, ты стала свободной женщиной с приличным наследством. Ты и Церинт могли вести приятную жизнь. Откуда столько жадности? Скопить огромное состояние было его идеей или твоей?

– Обоих.

– Очень по деловому! Как долго вы собирались продолжать?

– Фронтон должен был быть последним.

– Итак, первым был Моск – это Церинт выбрал для хозяина в амфитеатре место пожарче?

– Церинт покупал билет. Но ты не можешь винить его за солнце!

– Я могу винить его за то, что он не уберег от него пожилого человека – Моска! Затем аптекарь, Эприй. Вам и это удалось. И наконец, поставщик зверей. Там вы допустили две ошибки. Фронтон никогда не говорил вам, что у него есть племянник, который ожидал наследства, и еще он избивал тебя. Церинт, должно быть, был в состоянии смириться с тем, что ты ложишься спать с другими мужчинами, но он не мог вынести жестокого обращения с тобой. Его метод решения был столь ужасный, как только он смог придумать. Но Церинту вскоре случилось проходить под обычной непрочной постройкой Нова. В итоге ты пришла к тому, что у тебя была сомнительная репутация, мертвый любовник, деньги, к которым ты, вероятно, потеряла вкус, и тебе было нечем заняться, кроме как мстить.

Ее кожа выглядела как пожелтевший папирус, но дух ее оставался неизменным.

– Ты, Фалько, можешь сказать, что ты любишь.

– И ты ничего не предпримешь? Я так не уверен. Ты, должно быть, продолжила свой путь к Нову, пылая неподдельной страстью в своем сердце, но в ночь, когда я сообщил, что он мертв, это потрясло тебя, Зотика. Не притворяйся, что это не так! Я думаю, ты поняла истину: ненависть опустошает. Нов был мертв, но твой любовник тоже. Церинт никогда не узнает, что ты отомстила за него. На этот раз не с кем было поделиться своим триумфом. В этот раз ты была одна. Какая, как ты сказала мне, была польза от всего этого? Убийство Нова было ничем, по сравнению с составлением планов на будущее с тем, кого ты любила, не так ли, Зотика?

Северина качнула головой, не соглашаясь принять мои аргументы.

– Я знаю, Зотика! Я знаю, как ты себя чувствовала, когда потеряла его, и я знаю, что ты до сих пор это чувствуешь. Когда вы разделяете такое, другой человек навсегда становится твоей частью.

На этот раз она издала негромкий протестующий возглас. Но было слишком поздно; попытки заставить ее понять, какие я испытывал эмоции по отношению к Елене, мне надоели.

– Чего я не могу понять, так это то, как человек, который пережил тяжелую потерю, мог осознанно пытаться заставить кого-то пережить то же самое! По крайней мере, ради богов, когда погиб Церинт, тебе не пришлось стоять на улице и смотреть на обрушивающуюся стену!

Ее лицо дернулось. Я больше не желал смотреть на это.

– Я знаю, что Нова убила ты.

– Ты не знаешь как.

– У меня есть несколько зацепок.

– Недостаточно, Фалько.

– Я знаю, что ты подвигла Присцилла подумать о яде, и вероятно женщин дома Гортензиев тоже…

– Они ничуть не нуждались в намеке!

– Я знаю, что ты помешала глупому плану женщин, и, вероятно, помешала Присциллу тоже, но ты покинула дом до трапезы. Нервишки шалили, без Церинта, чтоб поддержать тебя? Но зачем, все подготовив, чтоб подозрение могло пасть на других, ты им не позволила это сделать? Почему, ты рисковала своим алиби, нанимая меня? О, ты любишь рисковать, Зотика, но ты по настоящему рисковала. Я не совершенно беспомощен. Я доказал их невиновность, даже если не могу доказать твою вину. Но почему ты не позволила им довести дело до конца, и сделать грязную работу за тебя?

Она ничего не сказал. Я понял ее ответ, она была одержима идеей мести.

– Ты так сильно ненавидела Нова, что должна была закончить все сама!

– Никаких доказательств, Фалько!

– Никаких доказательств, – согласился я. Нет смысла притворяться. – Их еще нет. Но доказательства обязательно существуют, и я найду их. Ты осудила себя тем, что пыталась сегодня сделать с Еленой. Она в безопасности, но я тебя никогда не прощу. Я могу быть столь же терпелив, как ты была с Новом, и подбираться столь же окольными путями. Ты теперь никогда не сможешь сомкнуть глаз, Зотика. Один неверный шаг, и я окажусь рядом…

Она встала. Она сопротивлялась.

– Елена никогда не останется с тобой, Фалько! Она выросла среди комфорта, и знает, что может добиться большего успеха. Кроме того, она слишком умна!

Я посмотрел на ее снисходительно.

– О, она останется.

– Придерживайся людей, подобных тебе, Фалько.

– Я и делаю это! – я резко развернулся. – Я ухожу.

– Я отблагодарю тебя и расплачусь с тобой за работу.

– Я ничего от тебя не хочу.

Северина печально рассмеялась.

– Тогда ты, Фалько, глупец! Если ты хочешь жить с дочерью сенатора, тебе нужно денег даже больше, чем добыли Церинт и я.

Ее подначка не смогла задеть меня.

– Да, мне нужны деньги. Мне нужны четыреста тысяч сестерциев, если быть точным.

– Чтоб войти в среднее сословие? Ты никогда этого не добьешься!

– Я сделаю это. И я сделаю это честным путем.

Мои достойные смеха социальные принципы, похоже разрушили ее отчаянные надежды подкупить меня в конце концов.

– Тебе следует остаться со мной, Фалько. Мы с тобой могли бы неплохо поработать в этом городе. Мы думаем похожим образом, у нас есть амбиции, мы никогда не сдаемся. Мы с тобой могли бы составить отличную компанию в любой области, какую бы мы выбрали…

– У нас нет ничего общего. Я это уже говорил тебе раньше.

Она протянула мне руку, со странной, серьезной церемонностью. Я знал, что я почти сломил ее. Я знал, что этого мне больше никогда не удастся.

Я нажал большим пальцем на медное кольцо, любовный подарок ей от Церинта.

– Итак, это все было лишь хитрой операцией отмщения, а? Все ради Венеры? Все ради любви?

Внезапно смех озарил ее лицо.

– Ты никогда не перестаешь пытаться, не так ли?

– Нет.

– Или терпеть неудачи, Фалько!

Это было ее знакомое мстительное прощание.

Когда я покидал дом, кое-кто только входил. Тип столь же пронырливый, как дядя букмекера: яркая туника, бронзовая кожа, полированные башмаки, много масла для волос – но не столь чванливый. Хотя прошло довольно времени с тех пор, как я его видел, я немедленно узнал его:

– Лузий!

Это был секретарь претора с Эсквилина.

LXVI

Как только я узнал его, мое сердце ёкнуло; я догадался, что затевается что-то новое. Мы топтались друг против друга на пороге.

– Я просто уходил, – улыбнулся я.

– Корвин слышал, что был еще один случай, по которому ее можно было бы заставить отвечать, – мы продолжали увиливать, и щурились друг на друга, словно соперники. – И насколько ты преуспел в этом деле? – спросил Лузий.

– Она снова отвертелась. Мне удалось разобраться, кто все устроил с импортером животных, но преступник мертв. Он был ее любовником, но без него недостаточно улик, чтоб привлечь ее к суду. Мне удалось добиться от нее признания, что у нее был какой-то партнер, и больше ничего.

– Никаких других доказательств? – спросил Лузий.

– Ни шиша.

У меня создалось впечатление, что он что-то скрывал. Я схватил его за локоть и вытянул под яркий свет бронзового фонаря, что висел над крыльцом Северины. Он не сопротивлялся.

– Что ты задумал, Лузий? Ты выглядишь таким довольным собой!

Секретарь расплылся в улыбке:

– Это мое, Фалько!

Я поднял обе руки отступая.

– Если ты что-то нашел… Это выгодная покупка, Лузий.

– Я получил улику в случае с аптекарем.

Я полагал, что мы там копали до изнеможения, но без каких-либо результатов.

– Как? Неужели тот врач, который его осматривал, наконец-то напишет отчет?

– Нет. Но он говорил тебе, что никогда не посещал Эприя до того?

Я кивнул:

– Очевидно, что его позвали при удушье, так как он жил на другой стороне улицы.

– И еще потому, что он был дурак… А вот, что я выяснил, – продолжал Лузий, – Эприй посещал другого лекаря.

– По поводу того знаменитого кашля, что свел его в могилу?

– У Эприя не было никакого кашля.

– Я догадываюсь, что ты поговорил с его постоянным шарлатаном?

– Ага. И я обнаружил, что этот врач лечил его от геморроя. Медикус считал, что Эприй был очень тщеславным, и так смущен своей проблемой, что Северина, скорее всего, не знала об этом.

– Имеет ли это какое-нибудь отношение к нашему вопросу?

– Ах, конечно! – Лузий, действительно был очень доволен собой. – Я показал этому постоянному доктору остатки пилюли от кашля, от которой, якобы, задохнулся Эприй, хотя и не сказал, что это такое. Она была довольно помята и частично растворилась, но он признал в ней свою работу.

– И что?

– Когда я сказал, с какого конца его пациента это было извлечено, он очень удивился!

Я уже начинал догадываться.

– Правильно, – весело сказал Лузий. – Она, должно быть, знала, что у Эприя есть коробочка волшебных пастилок – но он солгал об их назначении. "Таблетка от кашля", которая, по словам Северины, и вызвала удушье, была, на самом деле, одной из его геморройных свечей!

Я сказал, стараясь не слишком сильно давиться от смеха:

– Это вызовет в суде сенсацию!

По его лицу пробежала легкая тень.

– Я сказал, что это мое, Фалько.

– И что?

Он ничего не ответил. Я вспомнил, что ему нравятся рыжие.

– Ты с ума сошел, Лузий!

– Я еще окончательно не решил.

– Если ты пойдешь повидаться с ней, она сделает так, что ты примешь решение… Что вы все в ней нашли?

– Помимо скромных привычек, любопытных взглядов, и того факта, что мне придется ходить по лезвию ножа каждую минуту когда я буду с ней? – спросил секретарь, с грустью, показывая отсутствие каких бы то ни было иллюзий.

– Ну, во всяком случае ты ясно представляешь, что тебя ждет – тебе гораздо легче, чем большинству людей! Она говорит, что не намерена повторно вступать в брак, значит она активно ищет нового мужа. Шагай смело, мой мальчик, но не обманывай себя, что ты один из тех, кто может ею управлять…

– Не волнуйся. То, что осталось от этой пастилки, поможет в этом.

– Где эта отвратительная улика?

– В безопасном месте.

– Где, Лузий?

– Я не идиот. Никто не сможет добраться до нее.

– Если ты как-нибудь проговоришься ей, где она, ты покойник!

Лузий похлопал меня по плечу. Он прямо излучал спокойную уверенность, что почти напугало меня.

– Я отлично защитил себя. Если я умру, прежде чем меня похоронят, мои душеприказчики найдут эту улику, вместе с заявлением врача, данным под присягой, и пояснительной запиской.

Истинный судебный секретарь!

– А теперь, я пошел, – сказал он. – Пожелай мне удачи!

– Я не верю в удачу.

– Да и я, на самом деле, – признался Лузий.

– Тогда я скажу тебе следующее: я встречался с гадалкой, которая сказала мне, что следующий муж, которого Северина зацепит, доживет до глубокой старости… если только ты веришь гадалкам, я полагаю. У тебя есть сбережения?

– Может, что и найдется, – ответил Лузий осторожно.

– Не говори ей.

Лузий рассмеялся.

– И не собирался!

Я отошел от крыльца, он потянул веревку, чтоб позвонить.

– Я все же думаю, что тебе стоит сказать мне, куда ты положил смертельную конфетку.

Он подумал, и решил, что будет неплохо, если кто-то еще будет об этом знать.

– Недавно Корвин оставил свое завещание в Доме Весталок[153]…

Обычное дело для сенатора.

– …Он позволил мне положить и мое туда же. Если со мной что-то случится, мои душеприказчики обнаружат, что у моего завещания довольно любопытная печать…

Он был прав; он не был идиотом. Никто, даже Император, не мог добраться до завещания, не имея надлежащих санкции, как только оно было передано на хранение под ответственность Девам.

– Удовлетворен? – спросил он меня, улыбаясь. Он был великолепен. Он мне нравился. Если бы у него не был такой ужасный вкус при выборе женщины, мы бы могли стать настоящими друзьями. Я даже подумал, с легким чувством зависти, что, возможно, наконец-то Северина Зотика встретила себе равного по силам соперника.

XLVII

Сенатор сидел в саду во дворе, разговаривая со своей супругой. На самом деле они выглядели так, как будто долго обсуждали какую-то тему, пока не устали от этого занятия; вероятно, они говорили обо мне. И если у Камилла Вера в руках была виноградная гроздь, и он продолжал помаленьку отщипывать ягоды, даже когда появился я, то Юлия Юста – чьи темные волосы в сумраке сделали ее поразительно похожей на Елену – не сделала ни малейшего движения, чтоб нарушить свой покой.

– Добрый вечер, сенатор – Юлия Юста! Я надеюсь, что найду вашу дочь здесь.

– Она заходит, – проворчал ее отец. – Берет взаймы мои книги; пользуется горячей водой; совершает набег на винный погреб! Ее матери обычно удается перекинуться с ней парой фраз. А я считаю, что мне повезло, когда вижу ее пятку, уже скрывающуюся за дверным косяком.

Я начал расплываться в улыбке. Вот человек, сидящий в своем саду посреди мотыльков и цветочных ароматов, который позволил себе вслух сетовать на свое дитя.

– …Я воспитал ее. Я виню только себя – она моя…

– И ты прав! – сказала его жена.

– Так она была здесь сегодняшним вечером? – вмешался я в их разговор, улыбнувшись матери Елены.

– О да! – ее отец громко вздохнул. – Я слышал, что твой дом упал, это так?

– Это иногда случается! По счастью, мы были…

Он махнул мне, приглашая присесть на резную каменную скамью.

– Твой дом рухнул, поэтому Елене Юстине надо было спросить у меня, как восстановить документы по наследству, оставленному ей тетей Валерией. Еще Елена забегала в свою старую комнату за платьями. И Елена просила передать тебе, что вы увидитесь позже…

– С ней все в порядке? – мне удалось втиснуться в этот поток слов. Я повернулся к ее матери, ожидая, что она растолкует их смысл.

– О, она кажется была как обычно, – прокомментировала Юлия Юста.

У сенатора закончились шутки, повисла тишина.

Я собрался с духом.

– Мне следовало прийти раньше.

Родители Елены обменялись взглядами.

– Почему? – пожал плечами Камилл. – Это и так довольно ясно, что происходит…

– Я должен был объясниться.

– Это извинения?

– Я люблю ее. Я не буду за это оправдываться.

Юлия Юста, должно быть внезапно дернулась, потому что я услышал, как ее серьги тонко зазвенели и складка ее столы прошуршала по камню.

Тишина затянулась. Я встал.

– Мне лучше пойти и найти ее.

Камилл рассмеялся.

– Могу ли я предположить, что ты знаешь, где ее искать. Или нам надо организовать поисковую партию?

– Я думаю, что знаю, где она.

Усталый, я брел. Я приближался к своему прежнему логовищу на высоком гребне Авентина. Я еле передвигал ноги, размышляя о собственных красивых домах богачей, и о тех жутких дырах, где, как они ожидают, должны будут ютиться бедняки.

Я вступил в Двенадцатый округ. Привычные запахи шибанули меня в нос. Насмешливый свист раздался сзади, правда без какой либо угрозы, когда я свернул в переулок.

Фонтанный дворик.

Из всех скрипучих многоквартирных домов в самых грязных переулках города, самый унижающий достоинство жильца – Фонтанный Дворик…

Перед лавкой цирюльника Родан и Асиак подняли свои гладиаторские туши со скамьи, где они сидели болтая, но потом опустили их обратно. Они могли выбрать какой-нибудь другой день, чтоб избить меня. Из прачечной до меня донеслось веселое пение, посредством которого Ления развлекала своего противного женишка. Рим полон женщин, планирующих, как бы обчистить своих мужиков. Усмехнувшись, я задался вопросом: удалось ли ей заставить его назначить день свадьбы?

Дверь открылась. На фоне ярко освещенного проема я увидел бесформенную массу, увенчанную несколькими тощими пучками волос: Смаракт!

За мою квартиру все было оплачено до ноября, не было смысла останавливаться и оскорблять его. Это подождет. Я мог бы поупражняться в риторике в какой-нибудь другой день. Сделав вид, что я не заметил его, я одернул плащ и натянул шляпу, так что я мог пройти мимо, изображая из себя некое зловещее привидение, закутанное в темноту. Он знал, что это был я, но отступил в сторону.

Я собрался с силами, затем подготовил себя к встрече с привычными неприятностями, первой из которых был подъем на шесть лестничных пролетов.

LXVIII

Жилище напоминало помойку.

Амфора, прихваченная из обители сенатора, стояла, прислонившись к тому, что должно было сойти за стол. Пробки не было. Так вот, что тут происходило, пока я отсутствовал, занимаясь расследованием… Два голубя из теста, истекавшие соком от изюма, стояли на старом сколотом блюде, клюв к клюву, как потрепанные влюбленные. Одному из них удавалось выглядеть вполне прилично, но у другого устало обвис хвост, как у меня.

Гламурная штучка, притворявшаяся, что она нужна, чтоб принимать корреспонденцию для меня, сидела на балкончике с чашкой вина, читая одну из моих личных восковых табличек. Вероятно одной из тех, что я не разрешил ей читать. Со стихами.

Она оставила еще одну чашку на столе, на случай, если заглянет по дороге ненароком кто-то, тоже любящий приличное вино. Я налил себе выпить. Затем я прислонился к складывающейся двери и постучал перстнем. Она сделала вид, будто ничего не заметила, но ее ресницы слегка вздрогнули, и я посчитал,что мое отважное появление принято во внимание.

– Фалько здесь живет?

– Когда ему этого захочется.

– У меня есть сообщение для него.

– Можешь передать через меня.

– Ты прекрасна.

Она подняла глаза.

– Привет, Марк.

Я одарил ее своей особой усмешкой.

– Привет, ягодка! Все закончилось. Ушел, как только смог.

– Ты ее привлечешь к суду?

– Нет.

Елена отложила мои стихи. Рядом с ней на скамье возвышалась небольшая пирамидка свитков. Она была облачена в одну из моих наиболее сомнительных туник, а ее ноги были впихнуты а пару моих же старых растоптанных шлепанцев.

Я сказал:

– Поручи мне отыскать девочку, что ворует мою одежду и грабит мою библиотеку!

– Это принесли от дяди Публия, – она указала на свитки. Я знал, что у сенатора был брат, который умер в этом году, "его забрало море" (совершил непростительную ошибку в политике).

– Его семья поспешно вернулась обратно в провинцию, где он когда-то служил в молодости…

– Ты все это прочитала сегодня вечером? – спросил я, опасаясь, что это обойдется дороговато, содержать такого быстрого читателя.

– Только просмотрела.

– Высмотрела что-то полезное?

– Я читала о царе Юбе[154]. Он женился на Клеопатре Силене[155], дочери Марка Антония[156]. Он оказался довольно интересным человеком – для царя. Один из тех эксцентричных самодеятельных ученых, которые пишут подробные заметки о любопытных предметах – например, трактат о молочае.

– Добрый старый Юба!

– Ты знаком с молочаем?

– Естественно, – сказал я таким тоном, как будто подумал: "Что, о Гадес, это вообще за штука – молочай?" Я усмехнулся:

– Молочай это зеленое растение, самого болезненного цвета, с копьевидными листьями и сухими цветами…

Елена Юстина подняла брови и тихо уставилась на меня, что означало: "Откуда этот идиот знает о молочае?"

Я услышал сердечный смех, смех полный восторга, который она приберегала, чтоб поддразнивать меня:

– О, да ты ведь внук садовника!

– И полон сюрпризов! – сказал я в свою защиту.

– Ты умный, – ответила Елена, с нежностью глядя на меня.

– Мне нравится всем интересоваться. Я умею читать. Я прочитал все, до чего смогли дотянуться мои руки. Если ты оставишь эти свитки дома, я стану специалистом по царю Юбе к концу недели, – я чувствовал себя не очень здоровым, возможно, из-за неудачи в расследовании. – Я не мужлан с Авентина. Куда бы я не пошел, я обращаю внимание на детали. Я внимательно слушаю новости на Форуме. Когда люди что-то говорят, я прислушиваюсь к ним…

Терпеливое молчание Елены остановило мой горький, бурный поток слов.

– Я знаю, что у тебя, дорогая, есть что-то особенное, что ты хочешь рассказать мне о молочае.

Она улыбнулась. Я люблю когда Елена улыбается.

– Это можно использовать в медицине. Царь Юба назвал один сорт Эуфорбия, в честь своего врача. Эуфорбий использовал его в качестве слабительного. Но имей в виду, – язвительно добавила моя любимая, – я бы не позволила Эуфорбию заставить меня выпить и ложку этого!

– Отчего так?

– Доза должна быть очень тщательно отмерена. У молочая есть еще и другое применение.

– Расскажи мне, – пробормотал я, выжидательно глядя в ее блестящие прекрасные глаза.

– В провинции короля Юбы лучники используют его, чтоб смазать наконечники стрел. Молочай очень ядовит.

– Яд на стрелах обычно действует, вызывая быстрый паралич… так, и где, – спросил я, чтоб доставить ей удовольствие сообщив мне то, что я и так уже знал, – эта провинция, в которой когда-то служил твой дядя, и где правил этот склонный к наукам царь?

– Мавретания, – сказала Елена.

Я закрыл глаза.

Елена встала и обняла меня. Она заговорила тихим голосом, тем рассудительным тоном, какой она использовала, когда мы распутывали какой-нибудь сложный случай.

– Конечно, это ничего не доказывает. Адвокат может даже сказать, что это никакая не улика. Но если юрист со стороны обвинения зачитает вслух перед судом отрывок из трактата царя Юбы, а ты сообщишь суду о свитке, который видел в доме Северины, то тогда, если обвинитель будет достаточно убедителен, а ты постараешься выглядеть более в здравом уме, чем обычно – может получиться тот яркий штрих, который и поможет обвинить ее.

Я открыл глаза.

– У растений бывает млечный сок; я помню по прополке. Наверно, у него горький вкус. Возможно, она смешала его с медом, и Нов с жадностью его слопал…

Елена сильнее прижалась ко мне. Я стал пунцовым, но, как говорится, половину пути прошел навстречу сам.

– Ты понял, как она применила его? – спросила она.

– Мы оба это знали уже давно…

Елена кивнула.

– Она намазала отраву на то серебряное блюдо, которое использовали на ужине для тортов. Затем она покрыла его сверху своей белой глазурью, поэтому ни один из тортов не коснулся яда. Минний прислал семь штук, поэтому, когда Северина не смогла остаться на ужин, если бы все придерживались приличий – как мне позже сказали, так и было – то ее торт должен был бы остаться последним на блюде. Во время деловой части ужина, Гортензий Нов, очевидно, положил на него глаз. Когда присутствовавшие разошлись, он улизнул и бросился обратно в столовую. Он проглотил оставшуюся выпечку. Затем…

Я остановился.

– Затем, – Елена закончила за меня, – Гортензий Нов вылизал тарелку!

Это было бы уликой? Только косвенной. Но все доказательства в той или иной степени косвенные. Оборотистый адвокат не преминул бы указать на это.

Могло ли это иметь продолжение? Охотница за золотом добыла себе состояние. Она могла бы теперь измениться, ее мог бы заставить измениться Лузий. У меня были личные мотивы, чтоб привлечь к суду Северину, но у меня были еще более веские мотивы чтоб преследовать моего бывшего домовладельца Нова. Если бы Северина не убила Нова вместо меня, я сам стал бы убийцей сегодня вечером.

– Марк, ты выдохся. Лучше бы я ничего не говорила тебе. Ты сделал достаточно, теперь выброси это из головы!

– Нет клиента, – сказал я, – нет причины что-либо делать… Нет справедливости! – воскликнул я.

Правосудие, оно только для тех, кому оно по карману. Я же был бедняком. Я сам, при поддержке славной женщины, мог заработать денег, которых едва хватило бы, чтоб только дышать, не говоря уж о том, чтоб что-то накопить.

Справедливость никогда не оплачивает счета бедняков.

Я освободился из объятий Елены и вышел на балкон, глядя на темную тень Яникула. Вот место для жизни: хорошие дома с восхитительными садами на склонах и замечательными видами. Рядом с Тибром, но все таки отделенным рекой от от сутолоки города, с его шумом, грязью, суетой. Когда-нибудь, когда у меня будут деньги, Яникул мог бы оказаться местом, где стоило бы поискать дом.

Елена подошла сзади и уткнулась носом мне в спину.

– Сегодня я видел дом, который я куплю для тебя, если когда-нибудь мы станем богаты, – сказал я.

– На что он был похож?

– Стоит того, чтоб подождать…

Мы легли спать. Кровать тут была такой же ужасной, как я ее и помнил, но я чувствовал себя гораздо лучше, потому что в моих объятиях была Елена. Все еще были сентябрьские календы, еще только этим утром я обещал своей девушке уделить ей свое внимание. Я засыпал. Она будет ждать меня. Завтра утром мы проснемся вместе, чтоб ничем не заниматься, а только наслаждаться друг другом. Теперь, когда дело было закрыто, я мог оставаться в постели хоть целую неделю.

Я лежал так, все еще продолжая думать о том, что произошло сегодня. Когда Елена решила, что я уснул, она стала гладить мои волосы. Притворяясь спящим, я начал ласкать ее. Затем мы оба решили, что не стоит ждать завтрашнего утра.

КОММЕНТАРИИ

1

англ. turbot, (лат. psetta maxima) – тюрбо или "большой ромб" крупная рыба рода камбалы, водится в Средиземном море. Переведено как "палтус" по причине использования именно такого варианта в издании АСТ в предыдущей книге серии.

2

Квинт Гораций Флакк (лат. Quintus Horatius Flaccus) – поэт "золотого века" древнеримской литературы. Немного искаженная цитата из второй книги Сатир.

3

Авл Персий Флакк (лат. Aulus Persius Flaccus) – поэт-сатирик "золотого века" древнеримской литературы. Несколько переделанная цитата из 6-ой сатиры.

4

Авентин (лат. Aventinus) – один из холмов Рима. В этом районе находится квартира Фалько.

5

Тит Флавий Веспасиан (лат. Titus Flavius Vespasianus) - старший сын Тита Флавия Веспасиана (старшего), императора Рима. Пока был жив отец, был его соправителем. В книге носит титул Цезарь (Caesar), хотя в это время это был титул императора. Титулом младшего соправителя титул Цезарь стал в III в. н.э., тогда как старший соправитель получал титул Август (Augustus), до этого оба титула были фактически синонимами.

6

Тит Флавий Веспасиан (старший) (лат. Titus Flavius Vespasianus) – римский император, правил с 69 по 79 гг. н.э. Им открывается период римской истории, известный как "пять хороших императоров".

7

Это не имя, это просто крыса.

8

англ. letting agent – посредник между владельцем имущества и арендатором. Собирает арендную плату за процент от сборов.

9

Претор (лат. praetor) – административная должность в Древнем Риме. Во времена императоров исполняли судебные функции.

10

Большой цирк (лат. Circus Maximus) – самый большой ипподром в Древнем Риме. Перестроен при Нероне (известен поэтому и как "Цирк Нерона", не путать с Цирком Калигулы - Нерона).

11

Латомийская тюрьма (греч. Lautumiae) – "Каменоломни" в переводе с греческого.

12

Форум (лат. Forum Romanum) – система площадей и общественных зданий в центре Древнего Рима. Служила центром общественной и политической жизни города и Империи.

13

Мамертинская тюрьма (лат. Carcer Tullianum) – старейшая тюрьма в Риме. Находится на Капитолийском холме. Название "Мамертинская" приобрела в средние века.

14

Субура (лат. Subura) – старый район Древнего Рима. Район трущоб.

15

Кампания – область в Италии, около Неаполя.

16

Эмпорий (лат. Emporium) – портовый и складской район в Риме. Так же крупный крытый рынок на берегу Тибра.

17

Храм Кастора (лат. Aedes Castoris) – один из старейших храмов на Форуме.

18

Порта Капена (лат. Porta Capena) – ворота в Древнем Риме. От них начинались Латинская дорога (лат. Via Latina) (вела в Капую) и Аппиева дорога (лат. Via Appia) (шла параллельно Латинской до Капуи, а потом сворачивала в Брундизий).

19

квадрант (лат. quadrans) – мелкая бронзовая монета в четверть асса.

20

Базилиа Юлия (лат. Basilica Iulia) – общественное здание на Форуме, построенное Юлием Цезарем. Место заседаний Сената, использовалось для проведения судебных разбирательств (в основном по имущественным вопросам) и для лавок менял.

21

сестерций (лат. sestertius) – в I в.н.э. латунная монета стоимостью в 4 асса.

22

Сословие "всадников" (лат. equites). Минимальное состояние для включения в это сословие составляло 400 000 сестерциев. Позволяло занимать ряд должностей и вступать в брак с представителями патрицианского сословия.

23

Остия (лат. Ostia) – античный порт Рима в устье Тибра.

24

Марк Лициний Красс (лат. Marcus Licinius Crassus) – римский политик и военачальник I в.д.н.э., скопил огромное богатство на сделках с недвижимостью и сборах арендной платы.

25

Автор романа англичанка, а в Англии первый этаж называется "наземным", "второй" - "первым" и т.д.

26

Обращение на "Вы" в Древнем Риме возникло только с III века н.э., и до V века применялось только по отношению к императору.

27

денарий (лат. denarius) – серебряная монета, стоимостью, первоначально в 10, затем в 16 медных ассов.

28

Широкая дорога (лат. Via Lata) – северный район города. Через него в город входила Фламиниева дорога, которая проходила через весь район и переходила в городскую улицу Via Lata.

29

Холм Пинций (лат. Mons Pincius) – холм в северной части Рима. Был застроен богатыми виллами и засажен садами. Другое название Collis Hortorum (Садовый холм).

30

Фламиниева дорога (лат. Via Flaminia) – важная римская дорога, которая вела из древнего Рима на север, в сторону Аримина (совр. Римини).

31

Длинная улица (лат. Vicus Longus) – улица, проходившая вдоль долины, разделявшей холмы Квиринал и Виминал.

32

квинарий (лат. quinarius) – золотая монета в половину ауреуса (лат. aureus). Равна по стоимости 200 ассам. Под этим же названием ходила серебряная монета в 8 ассов.

33

Луций Лициний Лукулл (лат. Lucius Licinius Lucullus) – римский политик и военачальник I в.д.н.э., скопил огромные богатства за счет военной добычи, взятой в Понтийском царстве и Армении.

34

Валерия Мессалина (лат. Valeria Messalina) – третья жена императора Клавдия. Отличалась крайне распущенным поведением.

35

Фидий – древнегреческий скульптор.

36

Возможно Corona Vallaris – награда за взятие полевого укрепления.

37

Бывший хозяин раба. После освобождения вольноотпущенник юридически подчинен своему бывшему владельцу и выступает как клиент, поддерживая своего патрона, получая взамен покровительство в делах и в суде.

38

Гора на острове Крит.

39

Римская игра типа шашек. Реконструирована при раскопках лагеря римского легиона в Британии благодаря находке доски с шашками в позиции после первых ходов.

40

Гимет (греч.Hymettus) – гора в Греции, на востоке от Афин.

41

Гибла (греч. Hybla) – гора в Сицилии.

42

Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик (лат. Tiberius Claudius Caesar Augustus Germanicus) – римский император, правил после убийства преторианцами императора Калигулы с 41 по 56 гг. н.э. Провел ряд правовых реформ, укрепивших власть императора, и завоевал Британию.

43

Лаций (лат. Latium) – регион в центральной части античной Италии. Центром области являлся Рим.

44

Эсквилин (лат. Mons Esquilinus) – один из семи холмов Рима. Расположен на востоке города.

45

Кумы (лат. Cumae) – город недалеко от Неаполя. Курорт с античных времен.

46

фасции (лат. fasces) – пучок прутьев, обвязанный красной лентой с воткнутым в пучок топориком. Символ власти магистрата в Древнем Риме. Фасции носили ликторы, разным чинам полагалось разное число ликторов.

47

ликтор (лат. lictor) – почетный охранник при должностном лице в Древнем Риме.

48

эдил (лат. aedilis) – мелкий выборный чиновник в Древнем Риме, в императорский период нес полицейские функции и надзирал за банями, тавернами и т.п. в одном из городских округов.

49

цензор (лат. censor) – выборный чиновник в Древнем Риме, следил за нравственностью и проводил финансовый контроль.

50

Делос – остров в Эгейском море. Крупнейший рынок рабов в Средиземноморье.

51

Мавретания (лат. Mauretania) – римская провинция в Северной Африке, на месте Западного Алжира и Северного Марокко.

52

Нерон Клавдий Цезарь Август Германик (лат. Nero Claudius Caesar Augustus Germanicus) – римский император (54 - 68 гг.н.э.). При нем случился Великий Пожар (64 г.н.э.), длившийся пять дней, уничтоживший большую часть Рима (10 районов из 14). Императора подозревали в поджоге города. Нерон свалил всю вину на христиан.

53

Вифиния – страна в Малой Азии, на южном берегу Босфора.

54

Яникул (лат. Mons Janiculus) – холм на правом берегу Тибра.

55

Мост Проба (лат. Pons Probi) – анахронизм. Мост императора Проба построен через 200 лет после времени действия романа.

56

Остийская дорога (лат. Via Ostiensis) – важная дорога, связывала Рим с портовым городом Остией в устье Тибра.

57

Публичные рыбные садки (лат. Piscina Publica) – двенадцатый округ Древнего Рима. На юге города.

58

Целий (лат. Caelimontium) – второй округ Древнего Рима. На юго-востоке города, на холме Целий. Престижный район.

59

Портик Клавдия (лат. Porticus Claudia) – старинные ворота на Целийском холме. Примыкали к храму Клавдия. Были разрушены при Нероне.

60

Ослиные ворота (лат. Porta Asinaria) – анахронизм. Ворота будут построены через 200 лет после времени действия романа.

61

Счетная улица – вымышленная улица (Abacus Street у автора).

62

Священная дорога (лат. Via Sacra) – главная улица Древнего Рима. Соединяла Палатинский холм с Капитолийским.

63

Аппиева дорога (лат. Via Appia) – одна из важнейших дорог Италии. Вела из Рима на юго-восток, в Капую.

64

Атриум Свободы (лат. Atrium Libertatis) – ошибка автора, речь должна идти о портике храма Свободы (Aedes Libertatis), а не о созвучном Атриуме Свободы. Храм Свободы располагался как раз на Авентинском холме, а Атриум Свободы входил в число общественных зданий Форума.

65

Гай Азиний Поллион (лат. Gaius Asinius Pollio) – военачальник и писатель. Отреставрировал портик храма Свободы на Авентине и учредил в нем первую публичную библиотеку Рима.

66

стола (лат. stola) – женское платье в Древнем Риме.

67

Бетика (лат. Baetica) – римская провинция на юге Пиренейского полуострова.

68

Театр Марцелла (лат. Theatrum Marcelli) – расположен на берегу Тибра.

69

гарум (лат. garum) – соус из перебродившей мелкой рыбы.

70

Лукания – область на юге Италии.

71

стригил (лат. strigil) – серповидный скребок для очищения поверхности кожи от пота и грязи.

72

Ливия.

73

Октавиан Август (лат. Octavianus Augustus) – римский император (27 г.д.н.э. - 14 г.н.э.). Основатель Римской империи.

74

Ромул (лат. Romulus) – легендарный основатель Рима. По преданию вскормлен вместе с братом Ремом волчицей.

75

Семь холмов Рима: Авентин, Виминал, Капитолий, Квиринал, Палатин, Целий, Эсквилин. Из древних поселений на этих холмах сложился город Рим.

76

Золотой Дом (лат. Domus Aurea) – огромный дворцово-парковый комплекс. Строительство началось при Нероне, но не закончилось, и при императоре Тите (79 - 81 гг.н.э.), после очередного пожара, дворец был разобран.

77

Тускул (лат. Tusculum) – античный город в 24 км от Рима. Место загородного отдыха состоятельных древних римлян.

78

Тюхе (греч. Τύχη) – судьба, удача.

79

Фортуна – римская богиня удачи.

80

Римская Кампанья (лат. Сampagna romana) – область вокруг Рима. Важный сельскохозяйственный район.

81

Янус – римский бог дверей, входов и выходов.

82

Марс Мститель (лат. Mars Ultor) – один из эпитетов бога Марса. Его храм стоял на Форуме.

83

В Древнем Риме существовал закон, разрешавший движение колесных повозок только в промежуток времени от заката до рассвета.

84

Преторианцы – императорская гвардия в Древнем Риме (времена ранней империи).

85

В римской мифологии, "грации" это благодетельные богини, олицетворяющие радостное, доброе и вечно юное начало жизни.

86

Период с 6 июня 68 г.н.э. (Сенат сверг Нерона) до 1 июля 69 г.н.э. (императором стал Веспасиан). За это время в Риме в результате переворотов сменилось три императора.

87

Цирк Нерона (лат. Circus Gai et Neronis) – арена для скачек около Ватиканского холма. Строительство начато при императоре Калигуле, закончено при императоре Нероне.

88

ланолин – воскоподобное вещество, содержащееся на шерсти овец.

89

Фалернское вино (лат. Vinum Falernum) – вино из северной Кампании. Считалось самым лучшим сортом и стоило в четыре раза больше обычного.

90

Авентин входил в тринадцатый административный район Древнего Рима.

91

Фракия – область на севере Греции.

92

Триклиний (лат. triclinium) – комната для приема пищи у римлян. Названа так, потому что по традиции в ней стояло три ложа "клинии" (с греч.) (римляне считали, что есть прилично лежа).

93

Сидон – город в Финикии. Сейчас Сайда в Ливане.

94

Норик (лат. Noricum) – римская провинция на территории современной Австрии.

95

ярь-медянка – ацетат меди. Сильный яд.

96

ростра (лат. rostra) – ораторская трибуна на Римском Форуме.

97

гимнасий (лат. gymnasium) – площадка или строение для гимнастических упражнений.

98

Ио – героиня одного из греческих мифов.

99

Палатин (лат. Palatinus) – центральный холм Рима. На нем строили свои дворцы императоры, начиная с Августа.

100

Сабина (лат. Sabina) – регион в центральной Италии, северо-восточнее Рима. Область обитания племени сабинов.

101

Одежда, полностью окрашенная пурпуром, считалась символом императорской власти.

102

В римском цирке существовало четыре партии колесниц: белые, красные, синие и зеленые. Партии являлись прообразом современных спортивных и фанатских клубов. В византийскую эпоху партии ипподрома играли и политическую роль.

103

Септа Юлии (лат. Saepta Julia) – строение на Марсовом поле в Риме. Было построено Августом для проведения голосований среди римских граждан.

104

Марк Сальвий Отон (лат. Marcus Salvius Otho) – римский император, правил после убийства преторианцами императора Гальбы в течении трех месяцев 69 г. н.э. Отличался распутным поведением.

105

Флавия Домицилла Старшая (лат. Flavia Domitilla Major) – жена Веспасиана, умерла за несколько лет до событий, описываемых в романе.

106

В оригинале "half a yard", что соответствует римской единице длины - локтю (kubit) - 44 см.

107

"Ежедневные дела римского народа" (лат. Acta diurna populi Romani) – рукописная ежедневная газета, издание которой начал Юлий Цезарь. Просуществовала до середины III в.н.э. Публиковала официальные сообщения, светскую хронику, сообщения о громких судебных делах, происшествиях и т.п.

108

Серебряный склон (лат. Clivus Argentarius) (в тексте ошибочно Vicus Argentarii) – улица в Древнем Риме, шла от Форума вдоль склона Капитолийского холма. На ней располагались мастерские по серебру и лавки менял.

109

вигилы (лат. vigiles) – городская стража в Древнем Риме. Занималась контролем за соблюдением мер противопожарной безопасности, и тушила пожары. Формировались из вольноотпущенников, за службу они получали римское гражданство и земельный надел.

110

Гней Юлий Агрикола (лат. Gnaeus Julius Agricola) – римсктй полководец I в.н.э. Родом из Южной Галлии из поселения Форум Юлия.

111

намек на Гая Корнелия Галла (лат. Gaius Cornelius Gallus) – римского поэта и государственного деятеля начала I в.н.э. Родился в поселении Формум Юлия (там же, где и Агрикола).

112

Форум Юлия (лат. Forum Iulii) – портовый город основанный Юлием Цезарем, был столицей провинции Нарбонская Галлия. Современный Фрежюс в Провансе, Франция.

113

При Республике и ранней Империи Галлия делилась на три провинции: Нарбонская Галлия (лат. Gallia Narbonensis) на юге, Аквитания (лат. Gallia Aquitania) на западе и Лугдунская Галлия (лат. Gallia Lugdunensis) на севере.

114

мирра и кассия – ароматические вещества, добываемые из растений Ближнего Востока.

115

Байи (лат. Baia) – приморский город на берегу Неаполитанского залива.

116

Геспериды, по греческому мифу дочери титана Атласа. Ухаживали за садом, где росли плоды бессмертия.

117

мульсум (лат. mulsum) – древнеримский напиток из вина и мёда.

118

Меластома (лат. Melastoma) (в книге Malabathrom) – цветковое растение с Малабарского побережья Индии. Обладает пряным запахом.

119

Сетийское вино – вино из города Сеттия (лат. Setia), сейчас горд Сецца, в Лациуме. Очень ценилось императором Августом.

120

легат (лат. legatus) – должностное лицо в Древнем Риме. Служебные функции в разное время менялись. Во времена Веспасиана в основном послы, особые порученцы императора, командующие легионами, заместители магистратов (преторов и т.п.). Здесь просто вежливое обращение к вышестоящему по званию.

121

скрупул (лат. scrupulum) – единица веса, 1.137 грамма.

122

Сенаторы на тоге носили широкую пурпурную полосу.

123

Беллерофонт – герой греческого мифа. Укротил Пегаса.

124

фригийцы – народность из Малой Азии. Здесь, вероятнее всего, охранники названы по типу вооружения, характерному для фригийцев (кинжал и метательные копья), а не по происхождению.

125

Квиринал (лат. Collis Quirinalis) – самый высокий из холмов Древнего Рима. Находился на северо-востоке от исторического центра города.

126

Соляные ворота (лат. Porta Salaria) – ворота в северо-восточной части города. Анахронизм, т.к. были построены императором Аврелианом через двести лет после времени действия романа.

127

Храм Сатурна (лат. Templum Saturni) – расположен на Форуме, один из древнейших храмов Рима. Во времена Республики в нем хранилась государственная казна и казначейский архив.

128

триба (лат. tribus) – территориальные и избирательные округа в Древнем Риме. Триба Галериев состояла первоначально из представителей рода Галериев, возвысившегося при династии Юлиев-Клавдиев.

129

Пенелопа – супруга Одиссея, героиня поэмы Гомера. Занималась ткачеством.

130

Не очень понятно, альбанский праздник отмечался в середине лета, а по календарю - август…

131

Исида и Серапис (лат. Isis et Serapis) – район Древнего Рима к востоку от Форума.

132

Римский Форум (лат. Forum Romanum) состоял из нескольких частей, отделенных общественными зданиями и храмами. Юлиев Форум (не путать с одноименным городом в Нарбоннской Галлии) был построен Юлием Цезарем, и известен и как Форум Цезаря.

133

Курия Юлия (лат. Curia Iulia) – общественное здание на Римском Форуме, предназначенное для заседаний Сената.

134

Марсово поле (лат. Campus Martius) – располагалось на левом берегу Тибра, в его излучине.

135

хетты – древняя народность на территории Малой Азии, столица их империи находилась на территории современной Турции. К I в.н.э. народность полностью исчезла. Ранее эти телохранители названы фригийцами, вероятно автор использовал название "хетты", взамен слова "hatjos", так на протоармянском называли себя предки армян и фригийцев (оно происходит от слова "хетты").

136

Храм Венеры-Прародительницы (лат. Templum Veneris Genetricis) – храм был построен Юлием Цезарем на Форуме Юлия. От Венеры (Афродиты) считалось шел род Юлиев.

137

Тимомах – греческий художник I в. до н.э. Родом из Византия.

138

фраза в оригинале "More front than the beach at Baiae!", происходит от английской идиомы (характерной для лондонских кокни) "more front than …", где "front" это сокращение от слова "effrontery". В целом фраза имеет смысл: "преувеличивающий свои силы".

139

1 сентября.

140

Император Нерон был похоронен в фамильной усыпальнице на холме Пинций.

141

Традиционная процедура заключения брака в Древнем Риме оформлялась как юридическая сделка между сторонами вступающими в брак.

142

Большая часть Рима лежит на одном берегу Тибра. Районы за Тибром долгое время не считались входящими в городскую черту.

143

Александр Македонский. Славился малым ростом, он составлял всего 150 см.

144

фраза в оригинале звучит как "I would not trust him as far as I could see up a camel's backside at midnight". Но оборот "верил не далее" не характерен для русского языка.

145

двери храма Януса в Риме были открыты, если Рим вел какую-либо войну. Плутарх писал, что запирать его двери случалось очень редко когда.

146

Аврелиева дорога (лат. Via Aurelia) – вела из Рима на север вдоль побережья Тирренского моря, через Пизу к Генуе.

147

Свайный мост (лат. Pons sublicius) – старейший мост на Тибре в черте города Рима.

148

Транстиберин (лат. Transtiberim) – район на западном берегу Тибра.

149

Калигула (лат. Caligula — "сапожок") – прозвище римского императора Гая Юлия Цезаря Августа Германика (лат. Gaius Iulius Caesar Augustus Germanicus), правившего с 37 по 41 гг.н.э. Он отличался сумасбродством и расточительностью.

150

Текст надписи: "D(is) + M(anibus) C(aio) + CERINTHO + LIB(ertus) + C(aii) + SEVER(i) + MOSC(i) + VIXIT + XXVI + ANN(os) + SEVERINA + ZOTICA + LIB(ertina) + SEVERI + FECIT". Имя Gaius сокращенно писалось литерой C, только если имя писалось полностью, употреблялась литера G. В надписи автор допустил ошибки в падежах, неправильно расставлены разделители слов и неправильный порядок слов. Должно было быть примерно так: "D + M + C + CERINTHI + C + SEVER + MOSC + LIB + VIXIT + XXVI + ANN + SEVERINA + ZOTICA + SEVERI + LIB + FECIT"

151

Маны (лат. Manes) – добрые духи умерших.

152

Парки (лат. Parcae) – три богини судьбы у древних римлян.

153

Дом Весталок (лат. atrium Vestae) – находился на Форуме, рядом с храмом Весты. Римляне часто отдавали на хранение весталкам важные документы и ценности.

154

Юба II – царь Мавретании (годы жизни 50 г. до н.э. - 23 г. н.э.), сын Юбы I. Считался другом Рима. Был женат на Клеопатре Селене II из династии Птолемеев. Написал несколько научных трудов, в том числе по ботанике.

155

Клеопатра Селена II – принцесса из династии Птолемеев, дочь римского полководца Марка Антония и царицы Египта Клеопатры VII.

156

Марк Антоний (лат. Marcus Antonius) – римский политический деятель и военачальник. Годы жизни 83 - 30 гг. до н.э. Был начальников кавалерии у Юлия Цезаря. После смерти Цезаря соперничал с Октавианом. Покончил с собой в Египте после поражения в битве у Акциума.

Content

Дэвис Линдсей Венера из меди

Линдсей Дэвис «Венера из меди»

Главные действующие лица:

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

XLVII

LXVIII

КОММЕНТАРИИ