Дюран Джелли

РАБ

Талант — религия, требующая постоянных жертвоприношений. Если один его адепт отрекается, его место на костре занимает другой. А слава, эта неверная возлюбленная, с улыбкой зажигает факел, становясь палачом.

Талант сжигает жизнь человека, чтобы человечество продолжало жить… Спасибо тем фанатикам, огонь таланта которых осветил жизненный путь многим и многим другим людям.

На поверхности воды в выложенном каменными плитами бассейне играли веселые солнечные блики. Бассейн был разделен сетью на две части; в глубокой части плескались старшие дети царя Керха, умеющие плавать, в мелкой резвились малыши. На краю бассейна разлеглись две большие мохнатые собаки, специально обученные для спасения тонущих. Дети часто забываются, играя, и могут не заметить, как гибнет братик или сестричка. Собаки — нет.

Им было жарко, они высунули розовые влажные языки, но бдительности не теряли, готовые в любой момент броситься в воду. Им не нужна была команда, собак приучили вытаскивать из воды человека, как только он начинал барахтаться.

Собаки приглядывали за старшими детьми, а в мелкой части бассейна по пояс в теплой, прогретой солнцем воде стоял Ксантив. Он учил плавать Эвилу, самую младшую дочь царя. Лежа на широкой ладони Ксантива, трехлетняя девочка шлепала ручками и ножками по воде и весело смеялась, когда фонтаны сверкающих брызг обдавали его. Два братика годом и двумя старше не отставали от нее.

У мощного, немного грузного, обладавшего зычным басом и неукротимым аппетитом ко всему — будь то еда, вино или женщины — царя Керха было девять детей, но лишь самая старшая дочь, царевна Илона, была рождена в законном браке. За те два года, которые Ксантив прожил во дворце, он видел ее всего несколько раз — маленькая хрупкая фигурка, всегда с головой закутанная в тонкие драгоценные покрывала, она почти никогда не выходила во двор, паланкин для прогулок подавали к особой двери из ее покоев. Ей было около семнадцати лет; говорили, что она необыкновенно красива, хотя мало кто видел ее лицо.

Ее матерью была царевна из маленькой страны, покоренной Керхом в молодости. Через два года после свадебных торжеств она умерла родами, подарив царю двойняшек — мальчика и девочку. Мальчик ненамного пережил свою мать, уйдя вслед за ней через несколько дней, а девочка так и не узнала, что такое хворь. Безутешный Керх дал дочери имя ее матери и совершенно ее избаловал. Он ни в чем ей не отказывал.

В память об искренне любимой жене он поклялся никогда больше не вступать в брачный союз, но, будучи молодым здоровым мужчиной, он не мог совсем обойтись без женщин. Его ложе делили юные рабыни, от них и родилось еще восемь детишек, начиная от тринадцатилетнего Аврелия и заканчивая трехлетней Эвилой.

По закону дети рабынь не могли претендовать на корону, но дети царя не могли быть и рабами. По крайней мере, при жизни отца. Они воспитывались, как отпрыски благородных семейств и по достижении зрелых лет либо по смерти царя должны были получить свою долю в наследстве. Все три незаконных дочери царя были обручены с мальчиками из древних родов — их отцы боролись за честь породниться с царем — а сыновья Керха прямо с рождения становились владельцами обширных поместий, которые до их совершеннолетия управлялись надежными людьми. Керх не забывал о том, что этот выводок детишек разобрал по капельке его кровь, и каждый из них — его маленькое продолжение. Он пошел еще дальше в своей заботе: он возвращал свободу женщине, подарившей ему очередного малыша.

Ксантив любил этих детишек и с удовольствием выполнял свои обязанности няньки и воспитателя. Дети платили ему искренней привязанностью, поверяли ему свои маленькие секреты — Ксантив хранил их, как военную тайну, и никогда не смеялся над детьми. Иногда маленькие отпрыски царя звали Ксантива по ночам, когда им снилось что-то страшное, и он до утра не смыкал глаз, охраняя детский сон.

Керх терпеть не мог, когда его детям напоминали о том, что их матери когда-то носили рабский ошейник, и тем лучше было его отношение к рабу Ксантиву, который в разговорах с детьми умело избегал щекотливых тем. Но не только Керх выделял его из толпы остальных рабов.

Рожденный свободным, Ксантив был воспитан в храме Бога войны, настолько грозного, что даже его жрецы не решались вслух произносить его имя. Перешагнув через порог юности, Ксантив стал солдатом и попал в рабство на поле боя… Он сумел не опуститься, не стать скотом в человечьем обличье, нашел в себе силы сохранить гордость и достоинство свободного человека. Узкий бронзовый ошейник с вычурным рельефом он носил с таким видом, будто это было украшение, а не позорное клеймо. Он заставлял с уважением относиться к себе — своим умом, своей невозмутимостью и уверенностью в том, что он человек, а не скот. С ним считались, как если бы он был свободным, и никто не решался окликнуть его — «Эй, раб!» Даже его странное, непривычное для слуха имя все запомнили очень легко…

Звеня серьгами и задыхаясь, прибежала Олака, молодая рабыня-повариха. От быстрого бега туника сбилась, обнажая пышную красивую грудь и круглые бедра, каштановые волосы растрепались. Старшие мальчики, в которых уже проснулось влечение к женщинам, подплыли ближе к краю бассейна, глядя на нее с нескрываемым интересом.

— Женкай потащил купать Толстого Юрама! — выпалила она, возбужденно блестя глазами.

— Одеваться! — скомандовал Ксантив.

С радостным визгом дети повыскакивали из воды. Наспех вытираясь, натягивали одежду, торопливо шнуровали сандалии, собаки суетились около них виляя хвостами. Ксантив, одеваясь, широкой спиной чувствовал горячий взгляд Олаки… Жаль, что он не испытывал вожделения к ней и был вынужден игнорировать все знаки внимания с ее стороны.

«Купание» было нечастым и невинным развлечением для обитателей дворца. Связано оно было с давним порядком, заведенным Женкаем — управителем царского поместья.

Женкай пользовался симпатией рабов; сморщенный, высохший человечек, который не мог обойтись без язвительной брани, он обладал обостренным чувством справедливости. «Люди делятся на три породы: благородные, свободные и рабы», — любил повторять он. Он не считал рабов скотами и никогда не допускал напрасной жестокости. Конечно, надсмотрщики ходили с плетями — как и в любом другом месте — но никто не видел с плетью Женкая.

Пища для рабов во дворце была очень неплохой — кое-кто из свободных мог позавидовать — одежда была далека от сравнения с лохмотьями. А предметом постоянных придирок Женкая была чистота — он требовал, чтобы рабы во дворце мылись не реже раза в неделю, и даже распорядился выдавать им немного дешевого мыла. «Купание» же ожидало грязнуль.

Толстый Юрам на самом деле был не толстым. Вечно отекший, апатичный; сначала Ксантив думал, что тот болен, но быстро понял — Юрам опустился. Его одутловатая физиономия наводила уныние на всех; Женкай купил его, потому что тот был прекрасным конюхом, но это качество никак не могло влиять на отношение к нему остальных рабов. Рабы избегали его, в общей комнате, где спал и Ксантив, Юрама быстро прогнали в самый дальний и неудобный угол. К тому же, кроме равнодушия, Юрам отличался потрясающей нечистоплотностью. Он в буквальном смысле слова порос грязью. Рабы с замиранием сердца ждали — ну когда же терпение Женкая лопнет, и Юрама пару раз окунут в речку.

Они прибежали на берег одними из первых. Ксантив посадил на плечи двоих младших мальчиков, Олака взяла на руки Эвилу, чтобы малышам было лучше видно. Вскоре в клубах пыли показалась процессия — впереди Женкай, за ним трое рабов тащили обвязанного подмышками Толстого Юрама, которого подстегивали плетями двое надсмотрщиков. Юрам, внезапно оживший, упирался поупрямее иного осла, плакал, размазывая слезы по грязному лицу, пытался упасть на колени. Вопли его были слышны издалека.

— Не надо! — вопил он. — Я ничего такого не сделал! Не надо меня топить!..

Шедшие рядом свободные слуги и рабы отвечали громким смехом на каждый вскрик Толстого Юрама. Когда его вывели на обрыв, он завизжал, змеей вывернулся из рук державших его рабов, припустил бежать прочь от берега. Веревка натянулась, он упал, вцепился в жухлую от жары траву, не переставая вопить на самых высоких нотах. Его вновь подтащили к краю, столкнули вниз. Юрам упал, вытолкнув столб воды, тут же вынырнул, все еще отчаянно крича.

Плача от смеха, Женкай крикнул ему сверху:

— Мойся, помесь гиены и навозной мухи! От твоей вони уже лошади беситься начали. Мойся, а то я в самом деле утоплю тебя!

Ему опустили мыло в ведре; всхлипывая, Толстый Юрам принялся судорожными движениями оттирать грязь, пока Женкай виртуозно издевался над грязнулей. Вскоре он устал, но испытания Юрама на этом не закончились: теперь он стал мишенью для молодых рабынь, будто соревновавшихся в меткости колкостей.

Ксантив хохотал вместе со всеми. Приученный к чистоте с детства, он никогда не оказывался в положении Юрама, вынужденного публично отмываться и стирать свою одежду, а потому мог по достоинству оценить находчивость и чувство юмора Женкая, придумавшего такой замечательный способ борьбы с грязью.

Олака прислонилась мягким плечом к Ксантиву, одарила его жарким взглядом. Будто почувствовав это движение, Аврелий повернул голову, гадко ухмыльнулся:

— Ксантив, а ты знаешь, что я вчера слышал?

Ксантив только поднял глаза к небу. Дети, обожавшие «своего» Ксантива, естественно, ревновали его решительно ко всем, и Аврелий явно не собирался сказать ничего хорошего по адресу Олаки.

— Ты потом мне это скажешь, ладно? — попробовал урезонить его Ксантив.

— Не-ет, ты послушай, — упрямо гнул свое Аврелий. — Я вчера слышал, как Олака плакалась Женкаю! Она ему сказала, что если он не прикажет тебе прийти ночью в ее комнату, то она утопится в этой речке. А он ей ответил, — Аврелий давился от смеха, — он ей сказал, что если она не прекратит топить его в слезах, то он выдаст ее замуж за Толстого Юрама! — он звонко рассмеялся и, показывая пальцем на бултыхавшегося в мутной воде раба, добавил: — И пусть она его моет!

Щеки Олаки покрылись пурпурным румянцем. Ксантив вздохнул и терпеливо объяснил:

— Аврелий, во-первых, чужие разговоры подслушивают только очень дурно воспитанные и очень нехорошие люди. Во-вторых, нельзя смеяться над любовью. Любовь — это святое чувство, которое людям подарили Боги. И они сделали это вовсе не для того, чтобы мальчики вроде тебя посмеивались над этим.

Найрам, с деланно серьезным лицом, неожиданно прислонился к Аврелию, томно закатил глаза, передразнивая Олаку. Остальные прыснули. Аврелий дал Найраму подзатыльник и сурово сказал:

— Ты слышал, что сказал Ксантив? Смеяться над святым — все равно, что смеяться над Богами.

Найрам обиженно посмотрел на старшего брата, взъерошил волосы на затылке, но ничего не сказал. Яния тоненько и жалобно спросила:

— Ксантив, а если ты женишься на Олаке, ты будешь спать только с ней? И не будешь приходить к нам ночью?

— Конечно! — ответил Найрам быстрее, чем Ксантив успел открыть рот. Ведь у тебя нет таких грудей, как у Олаки. Ты даже не знаешь, как надо целоваться по-взрослому. Конечно, он будет спать с ней!

— Зато ты все знаешь! — сказал Ксантив, пряча невольную улыбку. — И как целуются «по-взрослому», и что мне нравится в женщинах. Все вызнал! Только, Найрам, мужчины любят женщин совсем не за то, что ты сказал.

— А за что? — деловито спросил Найрам.

— За их душу. И за то, что они есть рядом с нами.

— Вот! — торжествующе выпалила Яния. Подошла к Ксантиву, недовольно отпихнула Олаку, обвила тонкими ручонками его талию. — Я скажу отцу, и он не разрешит тебе жениться на Олаке. Потом я вырасту, и ты женишься на мне.

— Нет, Яния, этого не будет, — твердо сказал Ксантив. — Это невозможно. Как говорит Женкай, мы принадлежим к разным породам людей.

— Невозможно потому, что ты — раб? Да? А тогда я скажу отцу, и он освободит тебя!

Ксантив усмехнулся — как у них все по-детски просто.

— Яния, а если твои сестренки тоже захотят за меня замуж?

— Они еще маленькие, — вполне резонно заметила та.

— Но ведь и тебе пока только десять лет. А сестренки быстро вырастут.

— А я первая буду большой! — нашлась Яния.

— Не первая, — сказал Найрам. — Еще Илона. Она уже большая.

— Да, Илона… — мрачно протянул Аврелий. — Илона — главная во дворце. Она главнее, чем отец. Как она скажет, так и будет. Хорошо, что она не хочет замуж за Ксантива.

Почему-то при упоминании старшей сестры дети разом погрустнели.

— Смотрите, Толстого Юрама вытаскивают, — отвлек их Ксантив.

Юрам трясся крупной дрожью. Вцепившись в веревку, он с ужасом глядел на оставшуюся внизу воду.

— По-моему, он теперь и близко к воде не подойдет, — сказала Олака. Побоится, что Женкай подойдет сзади и утопит его.

Будто услышав ее слова, Женкай обернулся. Сверлящий взгляд его маленьких глаз упал на Ксантива, пронзительный голосок перекрыл общий шум:

— А, Ксантив! Ты-то мне и нужен.

— Я чистый! — смеясь, ответил Ксантив. — В «купании» необходимости нет.

Он давно привык к тому, что за угрожающим тоном управителя редко скрывалась реальная угроза.

— И Аврелий здесь, — сказал Женкай, подойдя ближе.

— И я чистый, — в тон Ксантиву ответил Аврелий. — Мы только что плавали, у меня еще волосы мокрые.

— Я вижу! Аврелий, а почему ты отказался стричь волосы? Хочешь с длинными кудрями ходить? Или на Ксантива смотришь? Ну так ему положено — он бывший монах. А ты должен стричься.

Действительно, длинные, до плеч, пепельные волосы Ксантива были его отличием как воспитанника Энканоса. Но откуда об этом стало известно Женкаю? Ведь Ксантив с того момента, как на его шее впервые заклепали рабский ошейник, никому не говорил, кем были его наставники.

— Бегом во дворец! Аврелий, тебя хочет видеть царь, а ты, Ксантив, зайдешь в кузницу и там дождешься меня. За детьми Олака присмотрит.

Найрам хмыкнул, Ксантив сдвинул брови:

— И без шалостей!

— Ты рассердишься? — спросила Яния.

— У-у, и ногами топать буду, — пообещал Ксантив. — Обижусь и не буду ничего интересного рассказывать.

— Мы будем смирными, — сказала Яния. — Ты приходи побыстрее, мы будем ждать тебя…

Ксантив никому бы не мог сказать, как он дорожит общением с этими детьми. Они не видели в нем раба, вещь, которой можно помыкать. Каждое их слово могло быть приказом для него, но то уважение, которым он у них пользовался, ставило все на свои места. Они слушались его беспрекословно, он был их любимым воспитателем, хотя и был рабом. Выше него для них были только отец и Боги…

Быстрым шагом Ксантив и Аврелий шли по пыльной дороге. Аврелий мало напоминал своего мощного отца; хрупкий и изящный, как девушка, с тонкими выразительными чертами лица, он, тем не менее, в полной мере обладал отцовской силой воли и широтой души. Аврелия не привлекали богатства, он оценивал людей не по положению в обществе, а по качествам их ума и сердца. Он был горд — по-настоящему, когда гордость заставляет человека отказываться от преимуществ, достигнутых предками, всего добиваться только своими силами. Он обладал живым умом и цепким, памятливым взглядом, и он не был злым… Как Ксантиву хотелось сохранить и развить эти достоинства!

Ему недолго пришлось ожидать Женкая в душной кузнице. Запыхавшийся от быстрой ходьбы, еще более красный, сморщенный и суетливый, чем обычно, управитель прямо с порога крикнул кузнецу:

— Эй, ты! Сними с него ошейник, — и тут же строго сверкнул глазами на Ксантива: — А ты не радуйся, это ненадолго.

Ксантив и не радовался. Ему уже один раз меняли ошейник, и он знал, что это вовсе не является признаком близкого освобождения. Кузнец двумя ловкими движениями сбил заклепки с ошейника, не поцарапав Ксантива, затем разогнул узкую полоску бронзы и отбросил ее в угол.

— Новый одеть? — спросил он у Женкая.

— Успеешь, — буркнул тот и поманил Ксантива.

Ксантив вышел во двор, с легким изумлением потирая загорелую шею, на которой осталась полоска белой кожи — след от ошейника.

— Что, непривычно без железки? — поддел его управитель.

— Я непривычен к ней, а не без нее. Я до смерти не привыкну к рабству.

— Ух, ты, свободолюбивый какой, — хихикнул Женкай, но не одернул, сказав что-нибудь типа: «Ничего, и не таких гордых обламывали.»

Это удивило Ксантива. Женкай чуть ли не вприпрыжку привел его к залу, где Керх вершил суд, и Ксантив не смог сохранить невозмутимость:

— Меня будут судить, как опаснейшего преступника? Как свободного преступника?

Он не случайно выделил голосом слово «свободного» — рабов не судили. Во дворце все было просто: приходил Женкай, пронзительным голосом приказывал привязать провинившегося к столбу и высечь, либо отправить в каменоломни. Судили только свободных. Ксантив еще раз потер шею, с которой только что был снят ошейник.

— Можно было обойтись без этой церемонии, — удивительно, но без всякого раздражения отозвался Женкай. — Но у царя высокий гость, и только из-за этого была затеяна вся эта шумиха.

Ксантив не был испуган. Что бы ни затевалось за дверями зала, но его не за что было судить. Поначалу ему доставалось плетью от надзирателей за отсутствие покорности, но у столба его не секли. А с тех пор, как Керх доверил ему воспитание своих детей, никто не смел ударить его. За ним не было провинностей.

Недоумевая, он вступил в зал. И замер… Ему показалось, что это только сон, что этого не может быть. Невысокий сухой старик, чье узкое лицо с благородными чертами было обрамлено снежно-белыми волосами до плеч, скрепленными узким золотым обручем, в белых одеждах, отделанных символикой Бога войны, по-прежнему величественный… Лакидос, верховный жрец Энканоса и наставник Ксантива.

Он восседал на троне, мало, чем отличавшимся от царского, по правую руку Керха, — и Лакидос заслуживал эти почести. По положению он был равен многим царям; Энканос не был монархией, но он не подчинялся никому, и с мнением его верховного жреца считалось почти все государи. И именно при Лакидосе Энканос достиг такого могущества. А для Ксантива он был больше, чем наставник — Лакидос заменил ему родителей.

За спиной жреца стояли двое юношей. Их лица были закрыты шлемами, украшенными золотыми птицами с распростертыми крыльями; поверх коротких белоснежных туник были одеты нагрудники с чеканным гербом Энканоса, к которым были пристегнуты плащи. Налокотники, наколенники, сандалии с высокой шнуровкой, будто сросшиеся с ногами, на широком поясе — два меча, короткий и длинный… Воспитанники.

… Когда-то и Ксантив был таким. Сейчас ему казалось, что это было очень давно, хотя всего пять лет минуло с того момента, как он покинул Храм.

В Энканосе были суровые порядки, и одним из правил была отчужденность от мира. До двадцати лет воспитанники жили при храме, не имея права общаться с посторонними — чтобы тлетворные веяния не развратили юные неокрепшие души. Храмовые угодья были обнесены высокой стеной, и воспитанники могли покидать храм, только сопровождая жрецов. Но и тогда никто не должен был видеть лица юноши, посвященного Богу войны. Их лица всегда были закрыты крылатыми шлемами.

Хотя они были юны, но, не видя их лиц, их легко было принять за взрослых мужчин. Они были высокими и широкоплечими, мышцы на груди и животе выдерживали удар задних копыт коня, ноги, сильные и выносливые, позволяли целый день размеренно бежать в полном боевом вооружении. Руками Ксантив мог ухватить за рога взбесившегося быка и сломать ему шею. И только лицо — с нежной белой кожей, с синими, как у его матери глазами, с пепельными вьющимися волосами, подстриженными у плеч — выдавало его возраст. Тем более, что Ксантив не отпустил бороду, даже выйдя за храмовые стены.

Впервые он вышел за пределы храма в шестнадцать лет, во время городских празднеств. Они шли по улицам, и на них смотрели все. Впереди на колеснице, запряженной рослыми огненно-рыжими конями, ехал Лакидос в праздничном одеянии. За ним на колесницах, влекомых вороными лошадями, следовали двое младших жрецов, держа два древних меча, по преданию принадлежавших Богу войны. И за ними двумя безупречными колоннами шли двадцать лучших воспитанников Энканоса. А возглавляли десятки два неразлучных друга — Ксантив и Арат.

Они были по-настоящему великолепны. Их мерная поступь у кого-то вызывала трепет и восхищение, у кого-то — острую зависть, у кого-то — уверенность в собственной безопасности. Рядом с такими воинами можно было не опасаться ни разбойников, ни пиратов, а войны обходили Энканос стороной.

Потом Лакидос отправился путешествовать. Он не любил пышную свиту, многочисленные сопровождающие стесняли его свободу, поэтому охраняли жреца только двое его лучших учеников — Ксантив и Арат. Многие страны они повидали, бывали и в царстве Керха. Как чувствовал тогда Ксантив свою судьбу — изучил язык и обычаи этой страны…

Керх старался казаться суровым, но лукавый блеск его глаз выдавал его веселое расположение духа. Рядом с ним стоял радостный Аврелий, а по левую руку царя на подлокотник трона опиралась девушка, и отвести взгляд от ее лица Ксантиву удалось лишь ценой невероятных усилий. Так вот какова царевна Илона… Она была настолько прекрасна, что, будь Ксантив самым гениальным художником, он не смог бы передать ее красоту с помощью одних только красок.

Она была закутана в роскошные покрывала, оставлявшие открытыми лицо — в зале не было нужды прятаться от пыли. Эти ясные зеленые глаза… Сияние изумрудов диадемы над безукоризненной линией бровей — и чистый блеск туго закрученных в узел золотых кос. Она могла бы обойтись и без украшений, сверкание драгоценностей ничего не прибавляло к ее красоте.

Ксантив был настолько поражен, что на несколько мгновений совсем забыл себя, и даже пробуждение от минутного оцепенения не вернуло ему прежнего спокойствия. Будто порыв сильного ветра ворвался в незакрытую хижину и перевернул все вверх дном — так Илона вошла в душу Ксантива, в свои двадцать пять лет еще не знавшего настоящей любви.

Женкай нетерпеливо подтолкнул Ксантива, застывшего на пороге, и тем окончательно привел его в чувство. Выйдя на середину зала, Ксантив остановился; писец, сидевший у ног Керха, поднялся, развернул свиток и нудным, утомленным голосом прочитал:

— Ксантив задолжал царской казне девяносто монет. С процентами его долг составляет две сотни и десять монет.

Ксантив остолбенел. Как мог раб задолжать такую сумму? Он уже забыл, как они выглядят, эти монеты… В растерянности он взглянул на Лакидоса, тот едва заметно улыбнулся — одними глазами — и Ксантиву захотелось заплакать, как в детстве. Не случайно во дворце Керха появился Наставник все переменится в его судьбе. Его осенило: Женкай купил его именно за девяносто монет, и это говорит о том, что Лакидос убедил царя перевести Ксантива из разряда пожизненных рабов в разряд должников…

У него закружилась голова. Да, все правильно — по уставу Энканоса его жрецы не могли иметь рабов, и Лакидос не мог выкупить Ксантива, чтобы вернуть ему свободу. Но внести «долг» за своего воспитанника устав ему не запрещал. Ксантив боялся поверить в то, что его мечта близка к исполнению.

— Ксантив, можешь ли ты сейчас внести долг с процентами? — обратился к нему писец.

— Нет, — твердо и весело ответил тот.

Керх прикрыл ладонью рот, пряча улыбку. Любому понятно, что Ксантив не имеет денег — откуда они появятся у раба? Церемония суда превращалась в комедию.

Писец, который то ли хорошо владел собой, то ли был начисто лишен чувства юмора, то ли не знал о рабском положении «опасного преступника», тяжело вздохнул и еще более уныло забубнил, близоруко уставившись в свиток:

— Закон гласит: должник, неспособный вернуть долг, должен быть обращен в рабство на срок, потребный для возмещения убытков. Если должник рожден в рабстве, то он обращается в рабы до смерти. Если должник имеет хозяина помимо Богов и царя, то есть, находится в рабстве, то долг взыскивается с его хозяина.

Женкай шагнул вперед и с заметной иронией произнес:

— Я свидетельствую, что должник не имеет иных хозяев, кроме Богов и царя Керха.

Ксантив только сейчас обратил внимание на любопытную деталь: по букве закона личный раб царя имел тот же статус, что и свободный гражданин его страны.

Негромкий голос Лакидоса был слышен в каждом уголке зала, так четко и уверенно он выговаривал слова чуждого ему языка:

— Перед лицом Живущих Вечно Богов и царя Керха я, Лакидос из Энканоса, свидетельствую: Ксантив был рожден свободной матерью от свободного отца.

— Закон гласит, — вновь забубнил писец, — если кто-то пожелает внести за должника часть долга, но не более двух третей, то срок рабства будет сокращен на ту часть, какую составит выкуп по сравнению с долгом.

Лакидос сделал знак одному из воспитанников, тот передал ему увесистый мешочек. Жрец протянул его писцу, тот удалился в угол — пересчитывать монеты.

Ксантив опустил глаза. Он не ждал этой милости, и ему было стыдно даже думать о такой возможности. Хотя Энканос, заменяя своим воспитанникам родителей, оказал бы им помощь в любой день, Ксантив был слишком горд, чтобы просить о выкупе. Тем более — после предательства Арата…

… Они были друзьями с самого начала. Они были ровесниками, они всегда понимали друг друга с полуслова. Прямой и честный Ксантив прекрасно уживался с хитрым и дипломатичным Аратом. Они дополняли друг друга до единого неделимого целого. Они нисколько не были похожи внешне: белокожий и синеглазый Ксантив напоминал выходца из северных стран, черноглазый смуглый Арат, вероятно, родился в южных горах. Они не знали своей родины — в Энканосе все были равны, родину и родителей им заменил Храм.

Шестнадцать лет они были вместе. И в ту весну, когда им сравнялось по двадцать лет, они вместе покинули храмовые стены, придя сотниками в царскую армию. Конечно, первое время им пришлось тяжело — они не привыкли к общению, не знали многого, от чего их охраняли строгие храмовые запреты. Особенно тяжело пришлось Арату, не обладавшему нужной душевной стойкостью — той, которая дается лишь вдумчивым отношением к своей жизни, пониманием ее смысла.

Дни летели, как минуты, все дальше разводя в стороны друзей. Ксантив жил простой жизнью, ничем не отличаясь в своих требованиях от солдат и завоевывая уважение настоящей доблестью, умом и непревзойденным военным мастерством. Царь отметил его заслуги, поставив его над пятью сотнями воинов и доверив ему защиту неспокойных северных границ. Но и Арат не стоял на месте, и он быстро обогнал Ксантива — очаровав дочь вельможи из числа ближайших сподвижников царя. Обручившись с ней, Арат возглавил лучшую тысячу воинов царской армии.

Нельзя сказать, чтобы Ксантив полностью одобрял поступок друга. Он считал, что Арат воспользовался недостойными методами для достижения высокого положения. Но, подумав, он пришел к выводу, что поддался зависти: ведь Арат был прекрасным воином, рано или поздно он все равно достиг бы этого места, и судьба улыбнулась ему, сделав такой подарок чуть раньше времени.

Женитьба сильно переменила Арата. Он не расставался с молодой женой, без колебаний принял жезл начальника дворцовой стражи. Он забыл армию, целиком отдавшись плетению интриг. Услышав от Ксантива мягкий упрек в измене идеалам Энканоса, он признался, что никогда не хотел быть воином. Он с детских лет мечтал о жизни близ царя, мечтал быть блестящим, богатым и влиятельным вельможей — таким, каким его сделала женитьба на девушке из древнего рода. За годы, отданные им служению Богу войны, ему надоели дисциплина и жесткий устав. Ему опротивела солдатская жизнь, походы, вечера у костра и ночи на голой земле. Обидно было слышать это от лучшего друга, но Ксантив ничего не сказал. У каждого своя жизнь, свой путь, и каждый живет так, как считает нужным.

Арат превратился в царедворца, Ксантив остался в любимой им армии. Дружба между ними сохранилась, и благодаря ей Ксантив попал в дом Арата во время празднеств по случаю рождения наследника царя.

Тяжело было на душе у Ксантива, когда он ехал к другу. Не один раз он пожалел потом, что не послушался внутреннего советчика — голоса сердца. Он всегда считал, что они равны во всем, но не так это было на самом деле. Не было у Арата той мужественности и сердечности, которыми в полной мере обладал Ксантив. И юная жена Арата очень быстро заметила разницу между ними.

Она жестоко корила себя за ошибку, за то, что предпочла умелого в обращении с женщинами Арата искреннему Ксантиву, за то, что поторопилась с выбором. Поздней ночью в саду она со слезами говорила Ксантиву, что готова бежать с ним на край света, что он ей милее всех, что мыслями она каждую минуту с ним. Что ему было делать? Он не мог ответить ей взаимностью, поддаться на ее уговоры означало предать друга, посягнуть на святая святых его души.

Он уехал той же ночью. И навсегда потерял друга… Известие о переводе опередило его. Ксантив понял, что Арат вольно или невольно подслушал ночной разговор, и только его интригам он был обязан тем, что случилось вскоре.

Ему поручили командование семью сотнями новобранцев на самом опасном участке границы. Он принялся спешно обучать солдат, но эти меры запоздали…

…Их было несколько тысяч опытных в завоеваниях солдат против семи сотен молодых ребят, не умеющих держать меч в руках. Ксантив послал гонца в столицу и начал трудное отступление, борясь за каждый шаг.

Ему так и не пришлось узнать, подоспела ли подмога. Он привык без трепета смотреть в лицо смерти, он без труда гнал от себя мысли, что он слишком молод для гибели, но его ждала участь, в его понимании более худшая. Раненый, он попал в плен. Закованного в цепи и с широким ошейником раба, его бросили в затхлый корабельный трюм…

Самым трудным было не сойти с ума. От ярости кружилась голова, он не мог поверить в то, что перестал быть человеком, что он стал вещью, игрушкой в руках таких же людей, которые ничем не лучше него. Мысль, что он стал товаром, что его будут продавать и покупать, что он никогда не сможет распоряжаться собой по велению собственного разума, приводила его в исступление. Он готов был зубами грызть цепи, и ни голод, ни бич надсмотрщика не умаляли его бешенства.

Палящее солнце южных городов, дороги, по которым в облаке раскаленной пыли гнали скованных рабов… Спина и ноги Ксантива были располосованы бичом, каким погоняют быков. Глядя на своих товарищей по несчастью, уже смирившихся и покорных, он негодовал еще сильнее. Он — человек, он образован и обладает многими достоинствами, в конце концов, он просто мыслящее существо и только на этом основании не может быть вещью! Да только кто из свободных об этом задумывается?

Шумный, грязный, портовый невольничий рынок… Ксантив бежал в первую же ночь и к восходу солнца, измученный, он вновь был в липких лапах перекупщиков. По закону беглый раб должен быть повешен в назидание остальным, и это было бы лучше для Ксантива, но он опять остался жив.

И вновь — пыльные дороги, рынки, окрики и свист бичей погонщиков, дощатые позорные помосты… Ксантив неизменно привлекал внимание молодостью и отличным сложением, но купить его никто не стремился. Он был настолько силен, что мог бы не один год проработать в каменоломне, но его цена была слишком высока для такой работы. А затем покупатели обращали внимание на исхлестанные бичом плечи, на кровоточащие ссадины под браслетами кандалов, на утяжеленные втрое против обычного цепи, на дикий блеск синих глаз. Замечали — и брезгливо оттопыривали нижнюю губу: «Строптивый. И даром не нужен.»

Постепенно Ксантива перестали выводить на помост вместе с остальными рабами. Он сидел в сарае, зверея день ото дня, обрастая бородой и все прочнее забывая, что когда-то был человеком. Он действительно стал животным, но не скотом, а диким зверем, пойманным и посаженным в тесную клетку. Он люто ненавидел всех свободных, разгуливавших по невольничьему рынку, и любопытство его стало звериным.

В один из особенно жарких дней он из сарая услышал спор и мгновенно нашел достаточно широкую щель в стене, позволявшую ему следить за происходящим. Маленький человечек в одежде, скромной по покрою, но из дорогой ткани, со сморщенным красным личиком и высоким пронзительным голосом, он с явным удовольствием бранился с хозяином Ксантива. «Это — товар?! — верещал он. — Да от их вида все собаки разбегутся!» Он громко расписывал «достоинства» рабов, не давая продавцу вставить ни слова, на его крики сбежался едва ли не весь рынок. Зеваки хохотали, обступив спорщиков, человечек уже начал подпрыгивать и брызгать слюной в азарте. «Мне нужен красивый раб, это ты понимаешь? Кра-си-вый! молодой, сильный, здоровый! А ты что мне предлагаешь? Что это за выставка уродов?» — «Ладно, есть у меня красивый!» — не выдержал продавец.

Воля Ксантива не была сломлена, а вот разум… Ненависть сделала его безрассудным. Завсегдатаи рынка приоткрыли рты, предвидя потеху: Ксантив всегда бешено вырывался, не помогали никакие цепи. Его выволокли на помост, покупатель несколько секунд ошарашенно смотрел на него. «Ух, ты, неукротимый какой, — в его голосе послышался интерес. — Что это за чудище?»

Ксантив понял, что сейчас будет продан. Кровь ударила в голову, четко очерченные ноздри затрепетали от гнева. Он — человек, им нельзя владеть, он родился свободным и никогда не станет послушным орудием… Как Боги допускают, чтобы люди торговали себе подобными?!

Покупателя не смутил полный ненависти взгляд Ксантива. Он принялся торговаться, Ксантив не прислушивался к торгу. Как это унизительно, отвратительно — слышать, как спорят о твоей цене… Сердце тоскливо сжалось, блуждающий поверх голов взгляд вдруг выхватил из толпы знакомое до боли лицо. Арат! Ксантив воспрял духом — не может быть, чтобы из-за мелкой обиды старый друг бросил его в такой беде. Да и закон Энканоса не позволял воспитанникам отказывать в помощи друг другу, сколько бы лет ни прошло и где бы они ни встретились.

Он бессознательно шагнул по помосту, цепи тяжело зазвенели. Их глаза встретились, и выражение лица лощеного вельможи не изменилось. Неужели он не узнал его? Ксантив выкрикнул его имя во всю мощь своих легких, но… Рядом с Аратом стояла молодая женщина — его жена. Она что-то горячо говорила мужу; глядя Ксантиву в глаза, Арат ответил ей — и Ксантив разобрал слова по движениям губ.

«Среди моих друзей нет рабов»…

У Ксантива потемнело в глазах. Последняя безумная мечта была жестоко обманута. Арат мог только пальцем шевельнуть, и Ксантив вновь стал бы более вольным, чем птица в поднебесье. Но Арат… Друг детства, верный товарищ юности… Сколько раз Ксантив поддерживал его в трудные минуты в Энканосе, сколько раз он приходил ему на помощь позже… Сейчас только Арат мог вернуть другу права человека, от него зависела судьба Ксантива, но он отрекся. Арат не пожелал выручать Ксантива, он был очень доволен тем, что его соперник втоптан в грязь и никогда больше не заставит его держаться в своей тени.

Арат уходил, горделиво подняв голову. Медленно, мелкими чинными шажками, как положено царедворцу. Его жена непрестанно оборачивалась, в ее глазах стояли слезы. Ксантив неотрывно смотрел в затылок Арату тяжелым взглядом, но тот уже забыл об этой случайной встрече… Он равнодушно отвернулся, он был свободен, и он отнял надежду стать свободным у Ксантива…

…Писец закончил пересчитывать монеты.

— Здесь ровно сто и сорок монет, — объявил он. — Это две трети от долга.

Керх подтолкнул вперед Аврелия. Оглянувшись с некоторой робостью на Лакидоса, мальчик сказал:

— Ксантив, по закону ты должен быть обращен в рабство на три года. Твой долг погашен на две трети, и ты будешь носить знак раба только год, начиная с этого дня. Благодари царя за его милостивое решение.

Это была привычная формула. Все решения царя считались милостью, даже если он приговаривал к смертной казни. Ксантив подошел к трону, опустился на одно колено, склонил голову. А затем смело и открыто взглянул в глаза Керху.

— Это настоящая милость, царь.

Они смотрели в глаза друг другу — спокойно, без вызова или раздражения. И еще один взгляд Ксантив чувствовал всей кожей. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто удивлялась — почему она раньше его не видела?…

* * *

Сильные жеребцы ровной рысью несли двух всадников по пустынной дороге. Так повторялось каждое утро, путь для верховой прогулки всегда выбирала царевна Илона, Ксантив держался чуть позади.

Он мучительно жалел, что не может носить крылатый шлем, не позволяющий видеть выражение его лица. Как трудно было сохранять самообладание в ее присутствии… А сопровождал он ее почти повсюду.

Все изменилось. Побеседовав с Лакидосом, Керх принял решение отдать сыновей на обучение в Энканос. Трогательным было прощание с мальчиками, когда они уезжали с Лакидосом; Аврелий мужественно прятал слезы, Найрам требовал у Ксантива обещания приехать в Энканос, как только он получит свободу. Ксантив не мог обещать этого — по условиям Храма мальчики, помнившие свою семью, не меняли имен, но и не имели права видеться с родными и прежними друзьями. «Свободен только одинокий.» Их учили сохранять силу духа в одиночестве.

А девочкам не нужна была забота воспитателя-мужчины. Фактически, Ксантив и раньше занимался детьми только из-за мальчиков. Теперь они уехали, а он охранял царевну Илону… Он ночевал в маленькой комнатке рядом с ее покоями, на его бедре вновь висел короткий меч — ему доверяли настолько, что разрешили носить оружие. У него был иной статус — не столько раба, сколько слуги. И бронзовый ошейник был заменен широким серебряным браслетом на левой руке, больше напоминавшем налокотник.

Он боялся сказать хоть слово в ее присутствии — боялся, что его голос дрогнет. Он был рад, что этикет предписывал ему постоянно держаться позади нее — так она не видела, что он любуется ею. Она была совершенна, как сошедшая с небес богиня, и так же недоступна. Мыслимо ли — мечтать о ней?! Он сам себе не сознавался, насколько сильно он любит ее.

Его неискушенная натура не допускала даже надежды на взаимность. Напрасно разум твердил ему, что в этом нет ничего невозможного — любовь не знает о разнице между царевной и рабом. Ксантив не позволял себе думать об этом…

Илона направила коня в небольшую рощу на берегу уединенного ручья, остановилась в прохладной тени деревьев, обернулась. Ксантив понял, что она хочет сойти — и растерялся: здесь нет никого, кто помог бы ей, это должен сделать он. Он должен прикоснуться к ней… Смиряя волнение, он спрыгнул на землю, подошел к ней. Всего лишь на миг теплое, хрупкое, но сильное девичье тело оказалось в его руках, и он задрожал. И похолодел что, если она догадается и разгневается? Она ведь почти богиня, и любовь простого смертного может показаться ей оскорбительной, хотя Ксантив ни к кому не испытывал таких чистых чувств, как к ней.

— Какой ты неловкий! — засмеялась она. — Ксантив, ты похож на мальчика, впервые увидевшего женщину, — и без всякого перехода спросила: — Это правда, что ты был монахом?

— Почти, — с трудом выговорил Ксантив. — Я был солдатом, воспитанным в храме.

— Понятно. Поэтому ты такой молчаливый, — сделала вывод Илона и поинтересовалась с детской бесцеремонностью: — А женщины у тебя были?

Ксантив слегка опешил, но, с другой стороны, ему стало легче.

— Были. Как и у любого солдата.

— Какие-нибудь крестьянки? — допытывалась Илона.

— Ну, я ведь только в душе — простой солдат. Меньше, чем сотней, я не командовал никогда. Даже в Энканосе я был одним из двоих сотников, хотя на всех церемониях выводил только десять человек из ста. И подруги у меня были непростые. Молодые жрицы, в-основном.

— Ты был женат?

— Нет. Я был молод для этого. Но если бы захотел, я мог бы выбрать любую.

— Даже благородную?

— Энканос равняет своих воспитанников с благородными, а своих жрецов — с царями.

— Что такое Энканос? Город, страна?

— Храм. И семья. Наши отцы — наставники, наши матери — храмовые стены, так мы говорили про себя. Энканос — это братство до смерти. Или до отречения. Мы носим двойное имя, второе — название храма.

— Так тебя зовут Ксантив Энканос?

— Да.

— А почему у тебя такое странное имя? Откуда ты родом?

— Из Энканоса, — с улыбкой ответил Ксантив. — Как и все воспитанники храма.

Илона с недоумением пожала плечами, повернулась и пошла к ручью. Ксантив стреножил коней, пустив их пастись, и последовал за ней.

У него перехватило дыхание, он зажмурился, будто ослепленный. Расстелив на траве покрывало, она сидела спиной к нему, ее царская диадема лежала рядом. Вместе с одеждой. Золотые локоны струились по спине, шелковым плащом окутывали точеные плечи…

Стараясь не смотреть в ее сторону, он подошел к самому берегу, сел на камень. Сзади раздался звонкий серебристый смех:

— Ксантив! Почему ты отвернулся?

Он молчал, понимая, что это ужасно глупо, но он просто окаменел и потерял дар речи. Илона подбежала к нему, присела рядом, повернула его лицо к себе. Она улыбалась…

— Почему ты отвернулся? — повторила она. — Разве я не красива?

— Как богиня, — искренне ответил он.

— А почему ты не смотришь на меня? Боишься ослепнуть?

Ее голос был ласковым, гибельные глаза искали его взгляд.

— Ты любишь меня? — сдвинув брови, строго спросила она.

— Да.

— Сильно?

— Очень.

— А… Ты бы умер за меня? — с наивной серьезностью допрашивала его Илона.

Ксантив только улыбнулся.

— Без раздумий и колебаний.

Она обняла его, прошептала:

— Мне никто этого не говорил. Ты хочешь вручить свою жизнь мне? Только мне?

— Она и так твоя. До конца.

— Тогда ты будешь моим. Сними свою одежду.

Он даже не пытался противиться ее чарам. Расстегнув пояс с перевязью меча, он положил его рядом с ее диадемой, сбросил тунику. Подняв почти невесомую девушку на руки, он перенес ее подальше от берега, осторожно положил на мягкую траву, опустился рядом с ней. Он коснулся золотых волос — и ее взгляд стал умоляющим. Больше не было царевны и раба, остались только юная девушка и молодой мужчина. Он целовал ее, сходил с ума от ответного жара, он отдал ей всю любовь, на какую был способен…

Маленькие птички прыгали с ветки на ветку прямо над их головами; утомленная Илона лежала, приникнув к широкой груди Ксантива. Ее глаза были закрыты, губы шептали слова, как заклинание: «Кто ты, Ксантив? Твое прошлое — загадка, твое будущее — неясно. Ты пришел ниоткуда, и, когда ты захочешь уйти в никуда, я скажу — останься. Тебя еще не было вчера, но сегодня мы вместе. Тебя подарили мне Боги. Я не хочу думать о завтрашнем дне, потому что сегодня мы счастливы.»

У нее было все: богатство, юность, красота, она должна была сменить Керха на его троне. Но у нее не было любви, а зачем птице крылья в клетке? Могло случиться, что она никогда не испытает счастья в замужестве: царевны выходят замуж не по своему желанию. А Илона хотела быть любимой, она встретила Ксантива и полюбила сама, и она не хотела другого счастья.

Судьба сыграла с ними злую шутку, подарив такое хрупкое и ненадежное счастье. Счастье всегда ненадежно, но замок любви царевны и раба мог обрушиться в любую секунду, так много ему угрожало.

Они знали, что их союз никогда не будет освящен законом, никогда не будет свадебных торжеств в их честь. Они наслаждались тем, что имели, они до дна пили каждую минуту. Они так жадно жили часы, которые проводили наедине, что до следующего утра были просто в полусне. Они сгорали, как свечи, казалось, еще немного, и они умрут или навсегда сойдут с ума. Но рассвет будил их, и они загорались вновь.

Ксантив знал, что если Керх узнает об их любви, он обречен. Царь никогда не простит рабу, что тот посмел коснуться его дочери. Но страшней грозящей смерти было постоянное ожидание неминуемой разлуки. Илона была дороже всего для Ксантива.

Он не предполагал, что Илона может отвечать такой страстью на его любовь. Она снизошла до него, как богиня до смертного, но он вновь научил ее летать — уже вдвоем. Они почти не расспрашивали друг друга о прошлом, им не нужны были слова — любовь позволяла им видеть друг друга такими, какими их никто не знал.

Надменная царевна, в любви Илона была яростной и похожей на сильную, гибкую кошку. Нежная — но с коготками, ласковая — но опасная, любящая но загадочная и недоступная. А простодушный солдат Ксантив оказался незаурядным поэтом. И с каждым днем их танец любви становился все жарче…

Яркое солнце било в глаза, заставляя прищуриваться. Ксантив медленно прошел по галерее, выглядывая из стрельчатых окон. Двор был пуст, только у конюшен возились два раба. Наверное, во всем огромном дворце сейчас не спали только рабы и надсмотрщики, хотя солнце встало давно.

Шумный праздник накануне завершился перед самым рассветом. Оно и понятно — встреча двух равных по могуществу монархов случается не каждый день. Естественно, что Ксантив не имел ни малейшего представления о причине визита Матраха, государя-соседа — что бы делал в зале пира он, всего лишь бессменный защитник царевны? — но не сомневался, что Илона расскажет ему на прогулке.

Солнце поднималось все выше. Обычно в это время они уже были в их любимой роще на берегу серебряного ручья. Неужели Илона решила отменить прогулку? Такое бывало несколько раз, и у Ксантива болезненно заныло сердце.

Легкие шаги; обернувшись, он вздохнул с радостным облегчением, узнав Илону. Озарив его лукавым взглядом искристых глаз, она быстро пошла вперед, спустилась во двор. Ксантив помог ей сесть в седло, сам оседлал вторую лошадь.

Илона гнала коней вскачь, будто наверстывая упущенное время. На берегу она так торопливо соскочила наземь, что Ксантив не успел поддержать ее; она не заметила его оплошности. Ее глаза блестели ярче изумрудов ее диадемы, она была обворожительна настолько, что он забыл, что видит ее не впервые. Покрывала слетели на траву, солнце запуталось в золотых кудрях, она обняла его, прильнула всем телом…

Когда они опомнились, солнце стояло в зените. Чистая холодная вода ручья ласкала разгоряченные обнаженные тела, и Ксантив, закрыв глаза, молил Богов лишь об одном — чтобы каждый день его жизни начинался именно так.

— Сегодня опять пир будет? — он осторожно показал свой интерес к недавнему веселью.

— Да, — лениво отозвалась Илона. — Но я не буду присутствовать там.

— Цари хотят посекретничать о мужских делах?

Илона засмеялась:

— Они все дела и все секреты обсудили вчера. Отец угощал Матраха лучшим вином, и языки у них развязались очень быстро. А сегодня они хотят развлечься, и мне не подобает смотреть, как именно развлекаются мой отец и мой жених.

— Твой жених?! Матрах?!

Как хотелось надеяться, что это всего лишь дурацкая шутка! Ксантив не мог опомниться и только растерянно повторял:

— Твой жених? Он же совсем старик. Твой жених — Матрах…

— Ну и что, что старик? Зато я буду царицей двух царств.

Ксантив слышал ее слова, как сквозь сон. Слышал — и не понимал. Его кровь стала холоднее воды ручья, яркие краски весенней природы потускнели, поблекли. Вот и все. Всего десять месяцев было отпущено им…

Нет, не может быть, чтобы все было именно так. Не может быть, чтобы Боги так безжалостно разрушили их счастье. Боги — не люди, они не умеют завидовать, они справедливы. Ксантив и Илона не заслужили такого наказания, они всего лишь любили друг друга. Так разве любовь — грех?

— Свадебные торжества пройдут здесь, в первый день лета. Потом мы уедем туда, к Матраху. А когда отец умрет, два царства сольются в одно, взахлеб рассказывала Илона. — Здесь все будет по-другому. Я прикажу построить новую столицу вместо этой, и там совсем не будет проклятой пыли!

— Всего один месяц остался, — прошептал Ксантив. — Всего один месяц остался, и мы навсегда расстанемся.

— А вот и нет! — выпалила она. — Мы не расстанемся. Помнишь, ты согласился быть моим? Ты сам этого хотел, не отрицай. Ты даже говорил, что готов умереть за меня. А я после тех твоих слов припугнула писца, он отдал мне свиток, в котором написано, что ты должник, и взамен написал другой, где ты — мой раб. Я вчера дождалась, пока отец выпьет побольше вина, и подсунула ему свиток. Он поставил печать, даже не спросив меня, что там, — она хихикнула. — Хорошо, что он не умеет читать. Хотя это не имеет значения — он все равно ни в чем мне не отказывает. Представляю, как он будет удивлен, узнав о том, что ты мой раб, а не его.

— То есть, я никогда не стану свободным? — до Ксантива с трудом доходил смысл ее слов. — Зачем ты это сделала?

— Ты сам сказал, что отдаешь мне свою жизнь. А если ты отдаешь кому-то свою жизнь, ты становишься его рабом.

— Но, Илона, ты слишком буквально понимаешь слова…

— Поздно отрекаться.

— Ты должна все вернуть назад.

— Я должна?! Должна?! — внезапно вспылила Илона. — Я должна? Ты, раб, указываешь мне, что делать?! Да мне стоит одно слово сказать, и тебя насмерть запорют бичами!

— Скажи, — спокойно ответил Ксантив. — Это твое право.

Его равнодушный тон остудил гнев Илоны. Она отвернулась, заговорив через несколько минут уже без прежнего раздражения:

— Ксантив, ты говорил…

— Я никогда не говорил, что хочу быть рабом.

— Да? Ты говорил, что я тебе дороже всего, и о свободе не было ни слова. Я хочу, чтобы ты был со мной, и ты поедешь со мной.

— Я поехал бы и свободным. Нанялся бы на службу, только и всего. Воины из Энканоса никогда не остаются без службы. Но я был бы свободным… — он едва не застонал, осознав тяжесть второго за утро удара судьбы.

— Да ты просто глуп! Ты сам не знаешь, чего хочешь. Все мужчины такие дураки. И все сначала говорят, потом отказываются от своих слов. Но тебе не удастся отвертеться. Да и зачем тебе свобода? Ты ведь не знаешь, что это миф для таких, как ты. По-настоящему свободны только цари, они могут делать все, что хотят, у них есть все, что можно пожелать, а остальные их рабы. Какая тебе разница? Ведь ты не можешь стать царем.

Она шаловливо обняла его, Ксантив мягко, но недвусмысленно высвободился из ее рук. Оделся; многое он мог ответить ей, но промолчал. Глуп не тот, кто хочет свободы, а тот, кто спорит об этом с женщиной. Тем более — с молодой, избалованной и богатой. Слишком многого она не понимала, и бесполезно было объяснять ей что-то. Ее слова причинили ему страшную боль, но она на знала, что оскорбила его. Откуда ей, никогда не носившей ошейника, знать, что такое свобода для раба? Откуда ей знать, как унизительно обращение «раб» для рожденного свободным… Свобода — это больше, чем жизнь, священнее, чем Боги. Но Илоне не понять этого.

Ей восемнадцать лет, но она все еще по-детски беспечна и жестока. Ни слова не сказав ему, она одним махом отняла оба его утешения — свою любовь и надежду стать свободным.

В полном молчании они вернулись во дворец. Илона, притихнув, искоса поглядывала на него, но самолюбие не позволяло ей признать свою неправоту. А Ксантив замкнулся в себе. Она заперлась в своих покоях, он что-то еще делал… Как много людей вокруг было, он впервые заметил, что во дворце слишком много людей. Они мешали друг другу, они все чего-то хотели, и никому не было дела до боли, гнездившейся в сердце высокого синеглазого раба царевны…

… Ослабевшие тонкие пальцы выронили бокал — снотворное, подмешанное Ксантивом, подействовало очень быстро. Он осторожно подхватил падающее безвольное тело, дождался, пока зеленые глаза закроются, положил уснувшую Илону на траву. Ножом сбил застежки браслета на своей левой руке, бросил позорный знак рабства в ямку, спрятал там же диадему царевны и прикрыл тайник плоским камнем. Бережно завернув Илону в темное покрывало, прижав ее к себе правой рукой, Ксантив уселся верхом на одного жеребца, привязал поводья второй лошади к седлу и направился в сторону северной дороги.

До вечера их не должны были хватиться — последние дни утренние прогулки царевны затягивались до ночи. К тому моменту они будут далеко от дворца; Илона проснется не ранее утра, и к следующему вечеру они успеют добраться до портового города. Там Ксантив рассчитывал продать лошадей и бежать за море — в Энканос. Единственным человеком, который не выдал бы беглецов и реально помог бы им, был Лакидос; Ксантив надеялся, что наставник поможет им пробраться на север, к варварам — туда, где нет царей и рабов, где они могли бы быть по-настоящему свободны и счастливы.

Он недолго колебался, принимая решение о побеге; особенно повлияло на него известие, что ему нет смысла ждать освобождения. Его удерживала на месте только любовь к Илоне — он не мог, не находил в себе сил расстаться с царевной. Он простил ей все, найдя объяснение ее поступкам.

Конечно, Илона не могла быть так жестока, как ему показалось. Конечно, она не могла причинить такую боль любимому человеку намеренно, а в ее любви Ксантив был уверен более, чем в том, что утром взойдет солнце.

Просто она была слишком юна и гораздо более наивна, чем он ожидал. Телом женщина, душой ребенок, она росла в царском дворце, ограждаемая ото всех жизненных бурь, и не имела никакого понятия о многих проблемах. Она не представляла себе, что такое замужество. Ее жених был старше ее отца, она вряд ли видела в нем мужчину, и, как ребенок, радовалась предстоящей перемене обстановки, предстоящим праздникам, появлению новой игрушки — царской короны. Возможно, она полагает, что Матрах будет для нее вторым отцом, что распорядок ее жизни мало изменится. И, точно так же, как и здесь, в другой стране Ксантив будет сопровождать ее на утренних верховых прогулках… Она вовсе не хотела унизить его, лишая надежды на возвращение свободы, она боялась потерять его и решила, что этот путь — наилучший, чтобы сохранить любовь.

Крах этих мечтаний, осознание этой ошибки и невозможности ее исправить было бы ужасной трагедией. И жених оказался бы старым, ревнивым и сварливым мужем, а не отцом, и о детских шалостях ей пришлось бы забыть. Она поняла бы, что ее жизнь загублена, что цари могут быть бесправнее рабов. Что тогда стало бы с наивной и чистой Илоной?

Он ничего не говорил ей о своих намерениях. Женщины так пугливы, она обязательно бы обеспокоилась бы и за него, и за себя — ведь ему грозила смерть за побег — и своим страхом выдала бы их планы. Он сумел подготовиться, сумел даже раздобыть немного снотворного. Он со всем справился в одиночку…

Сытые, сильные кони неутомимо несли свою ношу к северу. Ксантиву хотелось петь — он был почти свободен, хотя не забывал, что их ожидало еще очень много испытаний. Дорога изобиловала рощами и перелесками, и это позволяло ему избегать открытых мест, опасных не только нежелательными встречами с другими путниками, но и палящими солнечными лучами. Он не остановился, когда вечерняя прохлада сменила душный дневной зной, только пересел на другого коня и продолжал путь под бархатно-черным звездным небом. Привал он устроил перед рассветом. У них был значительный запас времени, и нужно было с толком им распорядиться. Сам он мало нуждался в отдыхе, но уйти от погони на усталых лошадях было почти невозможно.

Свернув с дороги, он углубился в лес, нашел ручей с чистой прохладной водой. Нарезав ветвей с пышной листвой, Ксантив устроил удобное ложе для Илоны, стреножил коней. Смыв с себя дорожную пыль прозрачной водой из ручья, он растянулся на земле рядом с Илоной, закрыл глаза.

Разбудил его солнечный лучик, пробравшийся сквозь кружевную листву деревьев и щекотавший ему лицо. Ксантив чувствовал себя таким свежим, будто отдыхал не несколько часов, а целый месяц. Само ощущение освобождения придавало ему бодрости.

Много лет отдав суровой армейской школе, он сумел подобрать все необходимое, чтобы сделать путь если не удобным, то легко переносимым даже для царевны. Лошади, оружие, еда — все это было; лепешки, орехи и сушеное мясо трудно назвать изысканной пищей, но они вполне могли поддержать силы путников, а холодная вода из ручья утоляла жажду не хуже старого вина из дворцовых подвалов.

Но Илона думала иначе. Когда Ксантив разбудил ее, она долго озиралась, не понимая, где они находятся. Его объяснения привели ее в ярость.

— Как ты посмел?! — ее голос был немного хриплым спросонья. — Как ты, ничтожный раб, посмел бежать и увезти меня?

— Я больше не раб, Илона. Я родился свободным, я всегда был свободным в душе. Теперь я свободен до конца.

— Ты раб! Ты беглый раб! Тебя повесят на первом же дереве!

Обида обожгла его, но ему удалось подавить свои чувства. Илона могла быть раздражена тем, что он усыпил ее, не предупредив, и в раздражении, конечно, не могла оставаться той ласковой девочкой, которую он любил. Но скоро злость уляжется.

— Да, повесят, — спокойно согласился Ксантив. — Если найдут. Но этого не случится — я хорошо все рассчитал. Вечером мы будем в городе, завтра утром — в море. Мы найдем корабль еще до того, как все портовые города будут оповещены о нашем исчезновении.

— А за морем? Ты думаешь, ты найдешь там приют? Там приютят беглого раба?! Или ты рассчитываешь на мое покровительство?

— Тебя там не знают. Нет, мы доберемся до Энканоса, он расположен совсем недалеко от побережья.

— А дальше? Что ты будешь дальше?

— Дальше — на север. Там земли варваров, и там нас никто не найдет.

— И ты хочешь покорить их? Да? Ты ведь говорил, что был военачальником, тебя наверняка еще помнят. Тебе дадут большой отряд, с которым ты покоришь все-все северные земли, — глаза Илоны заблестели, она даже улыбнулась. — Ты будешь царем большого и сильного царства, тебя будут все бояться, а я буду твоей царицей. Ах, как это замечательно! Почему ты сразу не сказал?

О Боги, она совсем еще ребенок. Корона для нее — игрушка, но любимая игрушка, и, как все дети, она мечтает о ней. Она обиделась, что Ксантив так обошелся с ней — усыпил, похитил, но она не могла долго обижаться. В конце концов, нечто подобное он предвидел — дурное расположение духа поначалу, но прежнее понимание и доверие потом. Жаль все же, что приходится отбирать у нее мечту об игрушке.

— Илона, я не строил таких планов. Это невозможно по многим причинам. Я был военачальником, но это не значит, что я буду им теперь. Даже если мне поверят — земли, покоренные мной, будут принадлежать не мне, а царю, давшему мне людей.

— А ты поднимешь бунт, — нашлась Илона.

— И начнутся бесконечные войны. Меня попробуют покарать за своеволие, я буду сопротивляться, потом поднимут восстание жители покоренных стран, я должен буду усмирить их… Зачем? В войнах гибнут тысячи достойных людей.

— Странно мне слышать такое от военачальника. Как же ты командовал?

— Илона, Энканос принадлежит Богу войны. И там нас учили: армия нужна не для того, чтобы воевать, а для того, чтобы войны не было. Армия должна беречь мир и покой, а не разрушать его. Мир и покой всех людей, а не только соотечественников.

— Не понимаю. Если все так думают, то зачем тогда всем нужны армии? Если никто не нападает, то от кого тогда надо защищаться? И как быть с настоящей доблестью, которая может проявиться только на поле боя? Как быть с границами государства, которые нужно расширять? Как быть, если сосед оскорбил тебя? Стерпеть?

— Все эти вопросы не обязательно решать силой оружия. Этот метод силой — наилучший лишь для неразвитых людей, которым проще пустить в ход кулаки, чем напрягать ум. А доблесть… Это ведь сила не рук, а духа. На поле боя она отходит на второй план, вытесненная азартом, физической силой, опьянением кровью. Доблесть лучше всего видна там, где нет оружия.

— Так ты и меня считаешь неразвитой? — вспыхнула Илона.

— Нет. Ты всего лишь молода. К тому же ты женщина. Тебе не нужно знать все эти тонкости. На войне не место чутким и нежным женщинам, Ксантив улыбнулся. — Предназначение женщины в другом.

— А в чем ты видишь свое предназначение? Все мужчины считают, что женщины недостойны их знаний. Но скажи мне, в чем смысл твоей жизни?

— Я был бы недостоин того, чтобы называться человеком, если бы сделал доступными для тебя мои знания. Это грубость, постоянные лишения и смерть, а мои знания — всего лишь умение не бояться этих ужасов. Я никогда не позволю тебе испытать беды войны, вот в этом и есть смысл моей жизни.

Как трудно будет выполнить это обещание… Но она должна быть счастлива, пусть даже ценой его жизни. Ксантив достал еду, пододвинул к ней поближе.

— Подкрепись. Нам будет трудно эти несколько дней.

Илона бросила взгляд на лепешки и отвернулась, капризно пожаловавшись:

— Я не могу есть черствые лепешки. Каждое утро во дворце мне подавали хлеб, размоченный в молоке, и тертые орехи, смешанные с медом.

— Здесь некому подавать. Ты не ребенок, чтобы пищу за тебя разжевывали. Ешь, нам предстоит долгий путь.

— Я никуда не поеду! — плаксиво заявила она. — У меня болит все тело, я не могу пошевелиться. Мне кажется, что я упала с крыши дворца на камни.

— Тебе это только кажется. Ты спала не на земле, а на ветвях. Ты будешь есть?

— Нет. Я не могу есть эти лепешки!

— Когда человек требует от пищи изысканности, то он не голоден. Когда человек голоден, он довольствуется тем, что есть.

Обиженная Илона отвернулась. Ксантив жевал лепешки, запивал водой из ручья; жизнь во дворце не лучшим образом отразилась на ней, думал он. Она избалована роскошью, и ей трудно будет привыкать к простой жизни. Поев, он аккуратно завернул оставшуюся провизию, убрал в седельную сумку. Привел отдохнувших коней.

— Поехали.

— Я никуда не поеду.

— Хорошо, — Ксантив говорил с наигранным равнодушием. — Оставайся здесь или пробуй вернуться домой. Только учти, что дорога кишит разбойниками, и защитить тебя от них будет некому — я поеду к морю. А разбойникам все равно, кого грабить и убивать, для них твоя царская кровь ничем не отличается от крови крестьянки.

Тяжело ему было разговаривать с ней таким тоном, но это было необходимо, иначе она привыкла бы капризничать. Илона метнула в него гневный взгляд, но промолчала. Ксантив помог ей сесть в седло; в молчании они тронулись в дальнейший путь.

Лошади бодро стучали копытами по каменистой дороге, в воздухе уже пахло морем. По расчетам Ксантива, им оставалось всего несколько часов пути, и они устроятся на ночлег задолго до заката.

— Ксантив, ты говорил, что был одним из двух сотников Энканоса, — нарушила его мысли Илона.

Ксантив кивнул.

— То есть, там было двести воинов. Это постоянно или было только тогда?

— Постоянно.

— Так это целая армия! Это целая армия непобедимых солдат. Зачем тебе обращаться к какому-то царю, если ты можешь возглавить армию Энканоса?

— Это невозможно по многим причинам. Во-первых, закон запрещает Энканосу вести завоевания. Во-вторых, я не хочу быть завоевателем и не буду им. Цари, вопреки твоим убеждениям, такие же несвободные люди, как и рабы. Власть — это иллюзия свободы, а на деле лишь оборотная сторона рабства. Хозяин и раб связаны одной веревкой, они принадлежат друг другу. Если есть хозяин, он не может обойтись без раба, если нет рабов, то нет и хозяев. А власть над себе подобными связана с обязанностями и ограничениями. Ты не можешь поступать так, как тебе хочется, ты постоянно учитываешь мнение других, и не всегда приятных тебе людей, ты считаешься с мнением своих граждан, которое выражается в приличиях и традициях, и, в конечном счете, ты зависишь от людей больше, чем они от тебя. Ведь кем ты будешь, если твои подданные все разом внезапно перестанут тебе подчиняться? Тебе придется заставлять их слушаться, а для этого тебе понадобится армия солдат и законников. Для армии нужны деньги, а где их взять? У твоих подданных, но у них мало денег и ты не можешь взять их все: если ты отнимешь все их средства, то они перемрут, и ты останешься без рабов и без денег, которые ты можешь с них получить. Тогда ты поступишь точно так же, как и другие цари: ты отправишь армию в набег. В случае удачи ты на деньги убитых жителей другой страны усмиряешь своих, а в случае поражения рабство ждет тебя. Но в любом случае ты ничего не получаешь для себя, кроме хлопот. Ты постоянно думаешь, как бы угодить всем, а если не всем, то какой группе людей — солдатам, жрецам, купцам или вельможам чтобы сохранить власть. Это порочный круг, Илона. И так мы жить не будем. Мы построим свой дом, мы будем жить в нем, потом вокруг нас начнут селиться другие люди, а мы будем основателями города.

— И тебя выберут его правителем.

Ксантив расхохотался.

— Да нет же, Илона! Я не хочу быть правителем, я хочу быть свободным человеком. Свобода — это равенство двух условий. Свободным может быть только тот, кем не помыкает никто и кто не имеет рабов сам.

— Нищий бродяга.

— Нет. Нищий — он тоже раб. Раб голода, жажды денег и власти. А у нас будет все, что нужно для жизни, но столько, чтобы это не тяготило нас. Мы всего добьемся сами и никому за это не будем кланяться.

— Ты украл у меня короны двух царств, чтобы сделать крестьянкой? — возмущенно крикнула Илона.

— Я спас тебя от двух корон. Пройдет немного времени, и ты это поймешь, — мягко сказал Ксантив. — Поверь, мы будем самыми счастливыми людьми, а для счастья совсем не нужны короны.

— Да что ты знаешь об этом? Ты никогда не был на троне, ты не знаешь, что это за наслаждение — повелевать! Ты просто завидуешь царям, как все нищие философы, и поэтому стараешься убедить меня, что завидовать нужно тебе. И все для того, чтобы твоя убогая жизнь была идеалом! Тебе никогда не стать настоящим царем, но ты придумал другое — ты хочешь, чтобы тебе поклонялись, как праведнику, чтобы тебя называли живым богом. Вот чего ты хочешь!

Ксантива позабавили ее обвинения.

— Ну хорошо, пусть я хочу быть богом. А кем тогда будет моя жена? Богиней. Разве богиней быть не лучше, чем царицей?

— Нет! Я хочу быть царицей, носить корону, для которой я рождена, а не притворяться святой. Я хочу купаться в роскоши, а не ограничивать себя во всем, опасаясь разрушить «божественный» ореол.

— А мы не будем притворяться и играть роли богов. Мы будем самими собой. Мы не будем ограничивать себя, но мы сами добьемся всего, что захотим. Своим трудом.

— Пусть рабы трудятся. А я хочу повелевать ими.

— И для этого готова выйти замуж за старика?

— Да! — с вызовом ответила Илона. — Старик скоро помрет.

— А если ты умрешь раньше? Вспомни, твоя мать умерла родами совсем молодой. Или ты надеешься, что твой муж не будет способен иметь потомство? Надеешься, что он будет смотреть на тебя, как на дочь? Ошибаешься. Он не стал бы для этого жениться. Нет, Илона, он возьмет от тебя все, и ты ни в чем не сможешь ему отказать — став женой, ты будешь обязана во всем подчиняться мужу.

Илона замолчала — возразить ей было нечего. Странное чувство оставил этот спор, Ксантив и не предполагал, что его избранница может иметь такой образ мыслей. Но это детство, успокаивал он себя, она побудет несколько дней в храме, она поговорит с мудрыми наставниками и поймет, как была неправа.

Энканос… У Ксантива защемило сердце при мысли, что он вновь попадет в эти стены, в которых прошли лучшие годы его жизни, ни отравленные ни предательством, ни непониманием, ни рабством…

… Он довольно хорошо помнил свои детские годы. Самое первое его воспоминание было связано с отцом. Огромный, сильный, со сверкающей белозубой улыбкой, он учил маленького Ксантива плавать в холодной бурной реке. Правда, звали его тогда не Ксантив — это имя ему дали в Энканосе но свое имя от рождения он не помнил. В какой стране жили его родители? Ксантив так никогда и не узнал, где он родился и кем были его родители. Остались только смутные образы.

Потом исчез отец, а под большим деревом на берегу реки появился камень с выбитой надписью. Став старше, уже в храме, Ксантив понял, что его отец умер совсем молодым. И почти сразу же после его смерти мама, постоянно плакавшая, вместе с маленьким непоседой отправилась в путешествие.

Ксантив почти ничего не помнил об этом пути. Кажется, были леса, в которых был снег, были горы, но не исключено, что Ксантив придумал это. И очень ярко, детально, он запомнил день, когда впервые увидел Храм.

Энканос показался ему сложенным из скал. Невообразимо огромные каменные ступени, раскаленные солнцем, и пышная зелень рощи, окружавшей храм. Ксантив не понимал, почему мама не отпускает его побегать под прохладной зеленью деревьев, зачем она заставляет его подниматься по бесконечной лестнице, от которой волнами поднимался душный жар. А в самом храме царила полутьма. Здесь было прохладно, путникам дали попить холодного молока и съесть по большому куску ароматного хлеба.

Верховный жрец храма потряс воображение Ксантива. Потом он узнал, что Лакидос был добрым и справедливым человеком, но в первый раз мальчик даже испугался той торжественности и величественности, с которыми говорил жрец. Мать опустилась перед ним на колени, подтолкнула к нему сына. «Его отец…»- начала было она, но жрец остановил ее: «Ты носишь траур, я все понял.» Помолчав, сдавленным голосом мать сказала: «Я не смогу воспитать его так, как заслуживает сын такого отца. Я слышала, что Храм принимает учеников.» — «Да. Храм может взять на себя заботу о нем. Но знаешь ли ты наши законы? Он будет считаться сиротой, и он получит новое имя. Храм станет его единственным домом и родиной. Если он когда-нибудь встретит тебя, он не узнает тебя, не назовет матерью.» Мать нервно кивнула, не решаясь посмотреть ни на жреца, ни на сына.

Потом она уходила — маленькая изящная женщина в черном покрывале, сквозь которое просвечивали солнечные лучи. Она оглянулась, мальчик подбежал к ней, она поцеловала его в лоб, сказала: «Посиди здесь, я скоро приду.» Такой он ее и запомнил — в траурном покрывале, с заплаканными синими глазами, в которых затаилось сознание вины. Больше он ее никогда не видел.

Наверное, первое время он очень тосковал, плакал по ночам — он этого не помнил. Все заслонили годы обучения. В Энканосе воспитывалось две сотни мальчиков разного возраста, и их учили всему, что должен знать образованный человек. И, конечно, военные науки. Многие мальчики не выдерживали, их отправляли в другие храмы; некоторые умирали от болезней. Но Ксантив всегда был одним из лучших…

К вечеру они достигли шумного портового города. Кони больше не были нужны им, Ксантив отвел их к богатому купцу. Монет, вырученных за скакунов, вполне хватало для оплаты переезда через море; у этого же купца Ксантив нашел ночлег для себя и Илоны.

Илона была непривычно молчалива — вероятно, долгая дорога утомила ее. Она ничего не сказала, когда Ксантив предложил ей поужинать простыми лепешками с молоком. Ломала лепешку на маленькие кусочки, окунала в молоко, не привередничая и не капризничая. И уснула она мгновенно, не жалуясь, что коротать ночные часы приходится на жесткой скамье.

С первыми лучами солнца Ксантив уже был на пристани. Просоленный, пахнущий рыбой влажный ветер трепал его пепельные кудри, в прищуренных синих глазах отражались солнечные блики, как на круглых боках волн. Ему было весело — еще немного, и рабские цепи останутся только кошмарным сном. Он ходил по пристани, приглядывался к кораблям и к людям и очень быстро нашел то, что искал: небольшое рыбацкое судно, которое уходило в море в полдень, и могло причалить к побережью совсем неподалеку от Энканоса. Как на крыльях, летел он к дому купца за Илоной.

… Свободен только одинокий. Он обманывал себя, забыв эту древнюю мудрость. Он был привязан к Илоне, и, если бы не любовь, он получил бы свободу. Но он вернулся — чтобы попасть в ловушку.

Его встретили на улице. Они ждали именно его, и это были не уличные грабители, хотя в их руках были дубины, а не мечи. Это были охотники за вознаграждением, обещанным кем-то за поимку царского раба, совершившего неслыханное преступление — похитившего царевну. Ксантив понял все без слов, и его короткий меч был обнажен раньше, чем охотники обступили его.

Он не мог сдаться. Он не верил, что Илона предала его. Наверное, он ошибся в расчетах и царские гонцы опередили их, и глашатай объявил награду за его голову еще до появления беглецов в городе. Наверное… Как хотелось верить в эту иллюзию!

Он попал в западню, и он остервенело вырывался из нее. Он думал, что у него есть время, чтобы отделаться от преследователей и вместе с царевной скрыться в море. Он должен был выйти победителем из неравной схватки, ведь он обещал Илоне вернуться. Если он исчезнет, она будет думать, что он обманул ее, бросил, что он воспользовался ею, как прикрытием в пути — царские солдаты не осмелились бы напасть на него, пока царевна была рядом. Он должен вернуться, иначе Илона на всю жизнь будет связана со стариком.

Порядком побитый, он отбился от охотников за беглыми рабами, бегом преодолел небольшое расстояние до дома купца… Ему не стоило приходить сюда. Трезвый рассудок подсказывал ему, что не могли гонцы опередить его, что его предала женщина, которую он любил. Ему надо было бежать на пристань, но зачем?! Зачем ему нужны были жизнь, свобода, спасение? Он бежал из рабства, чтобы спасти Илону от участи, казавшейся ему ужасной. И как же он ошибался…

Двор был полон солдат. Слуги купца помогали Илоне удобно устроиться в роскошном паланкине; Ксантив увидел, как она обернулась, как равнодушный взгляд скользнул по его лицу, как шевельнулись губы, столько раз дарившие ему ответный поцелуй: «Взять его. Живым.»

Его разум застыл, сердце стало камнем, но руки продолжали действовать. Его короткий меч окрасился кровью, но солдаты придумали на него управу. Его окружили щитоносцы, стиснули огромными, в рост человека, щитами так, что он не мог двигаться. И кто-то из-за плеч щитоносцев накинул удавку ему на шею. А с паланкина за ним наблюдали равнодушные зеленые глаза…

Клетка из толстых металлических прутьев не давала никакого спасения от жгучих солнечных лучей, браслеты кандалов раскалились почти докрасна. Кожа, натертая железом, нестерпимо саднила, но даже переменить положение он не мог. По особому приказу царевны его приковали стоя; широкий ошейник двумя натянутыми цепями притягивал его к «потолку» клетки, разведенные в стороны руки были прикованы к «стенам», ноги — к «полу». Фактически, он висел на цепях.

Его томила жажда. Горло высохло и потрескалось, но царевна запретила давать ему хоть глоток воды на протяжении всего пути. Он покрылся волдырями от солнечных ожогов, перед глазами плыли радужные круги, опухшие губы запеклись черной коркой. Он высох, он почти сошел с ума… Быки, влекущие повозку с его клеткой, неторопливо переступали крепкими копытами по дороге, с каждым шагом приближая его к гибели. А впереди процессии равномерно покачивался паланкин с красавицей, которую он хотел спасти и которая хотела его смерти.

К несчастью, он был слишком силен, чтобы тягостный трехдневный путь убил его. Его швырнули в темницу, за ним заперлись железные двери, но его это не волновало: он погрузился в блаженную прохладу. Его полагали опасным настолько, что стражи не решились поместить его к другим преступникам. Он был избавлен от духоты и зловония общей тюрьмы, и даже крыс в его каморке не было. Пол, холодный каменный пол, сырые, покрытые холодными каплями воды стены, и — отсутствие палящего солнца. И вода — ее было немного, она была затхлой, в ней плавали дохлые насекомые, но Ксантиву это было неважно. Жадными глотками осушив глиняную чашку, он повалился на пол и забылся в тяжелом, больном сне…

Керх допил вино в глиняном стаканчике, Женкай долил ему из золотого кувшина.

— Вино надо наливать в глиняную посуду. От металла у него портится вкус, — заметил царь. Впрочем, сейчас ему было все равно, из чего пить. Ему было плохо, ему просто хотелось пить и ни о чем не думать. Помолчав, он отхлебнул глоточек и спросил: — Как царевна?

— Говорит, что совершенно больна. С постели не встает, раздражена, всем недовольна, кричит и гоняет служанок. А врач говорит, что она здорова. Кушает, опять же, с аппетитом и спит крепко.

— Ее можно понять. Быть похищенной… — Керх попытался гневно сверкнуть глазами, но не вышло. Не было у царя настоящего гнева, не получалось у него разозлиться.

Царевну похитил раб, да еще тот, к которому Керх чувствовал необъяснимое расположение. Было в этом человеке — язык не поворачивался назвать его рабом — что-то, что привлекало к нему людей. Странный человек со странным именем — Ксантив. Керх повидал немало выходцев их тех краев, откуда был родом Ксантив — Лакидос назвал ему родину своего воспитанника — но ничего похожего не встречал. И имя… Откуда оно взялось, какому языку принадлежит? Лакидос только загадочно улыбнулся, услышав этот вопрос, да сказал, что имя его воспитанника выбрал сам Бог войны…

— Да что за чушь?! — взорвался Керх. — Что, Бог взял и пришел к Лакидосу, чтобы сообщить имя? Вот так — запросто?! Взял и спустился с неба…

Женкай ничего не ответил. Он давно привык к манере Керха отвечать вслух на свои мысли. Да, Бог… Был бы Керх темным землепашцем, он бы поверил. Да только он за свою жизнь немало пообщался со жрецами, и твердо знал — Богов нет. Их придумали жрецы, чтобы крестьяне слушались царей и жрецов. Стихия бушует каждый год, и крестьяне бунтуют каждый год — так почему бы не связать эти беды воедино? Это была на диво остроумная мысль. Связь налицо — крестьяне бунтуют против царя, а Боги карают их ураганом или засухой. А если засуха случится вперед бунта, что чаще всего и случается, то Боги наказывают людей за греховные мысли. А что? Богам ведь все открыто — и дела, и помыслы. Как все просто складывается, и всем все понятно — у людей есть Боги, у царей есть власть, у жрецов есть знания. И все довольны — цари договариваются со жрецами, а люди молятся Богам. Вот бы знать, что думают об этом сами Боги? Вдруг они существуют? Чего только в природе не бывает…

Раб оскорбил царевну. Такого не происходило в истории ни одной царской семьи. Считалось, что раб не может оскорбить — ну как вещь, скот может унизить живую богиню? Он — пустое место, его слова не могли достичь ее слуха, он был слишком низок для нее. И вот — на тебе. Додумался. Придумал способ. Сообразительный раб попался. Взял — и выкрал ее. Интересно, как? Керх пристрастно расспрашивал врача — тот не заметил, чтобы Ксантив применял к Илоне силу. Не трогал он ее. Тогда как ему удалось похитить ее? И не побоялся ведь оставить в городе без присмотра, не ждал, что убежит. Может быть, она по собственному желанию удрала с ним? А в дороге поссорились, она захотела вернуться. И злится сейчас не на похищение, а на ссору, на своеволие его. И смерти его требует из опасения, что ее участие в побеге раскроется.

Нет, это еще хуже. Раб соблазнил царевну, царевна убежала с рабом. А смысл? Он скоро должен был получить свободу, и если бы ей так хотелось замуж за него, то она настояла бы на своем. Но ведь она сама добилась, чтобы он остался рабом… Черт разберет этих женщин. Нет, если верить здравому смыслу, то она не могла бежать — зачем, когда отец и так ни в чем ей не отказывал? Значит, это все-таки оскорбление, которое можно смыть только… Чем его можно смыть? А нужно ли его чем-то смывать?

Вот это и было самым ужасным. Как Керх ни старался, праведный гнев не появлялся. И причина была, и долг обязывал, а не было зла. Жалость — да. Простодушный парень, влюбился в красавицу, никак не мог понять, почему они не имеют права на взаимную любовь. Никак не мог понять, почему раб не может любить царевну, и чем рабы и царевны отличаются от обычных мужчин и женщин. Да ничем, только названием, это Керх и сам знал. Поэтому жалел парня и тут же злился на себя, ругал за непрошеную слабость.

Грохнул кулаком по столу — Женкай и бровью не повел. Керх тяжело вздохнул:

— О-ох… Ты почему только один стакан принес?

— А ты этот еще не разбил. Или ты намерен сразу из двух стаканов пить? — ехидно осведомился Женкай.

— Ты как с царем разговариваешь… — лениво сказал Керх.

— По-человечески.

— А раболепие где?

— В тронном зале. Послушай, Керх, лести ты можешь вдоволь наслушаться от остальных. А так, как я, с тобой никто не поговорит.

Керх не сомневался в этом. Женкай был единственным его другом, ему ничего не было нужно от царя, и, как следствие, он царя не боялся. Они выросли вместе, они всегда были друзьями. Женкай был начисто лишен зависти, поэтому разница в положении его никогда не смущала. И чины ему не были нужны, он всегда от них отказывался. Ему нравилось быть управителем, и он был им. Ему можно было пожаловаться, доверить тайну, излить душу — он не был способен на предательство. Керх сам понимал — ему невероятно повезло, что у него, царя, есть настоящий друг.

— Никто, никто… Ты в трезвенники подался, что ли? Хочешь, чтобы я один напился?

Женкай молча извлек из-под стола еще один стаканчик, наполнил его душистым вином. Ну вот, теперь можно поговорить откровенно.

— Как там этот раб? — спросил Керх якобы равнодушно.

— Хуже, чем твоя дочь. И врача не нужно, чтобы заметить лихорадку. Бредит, мечется. Я уж думал яда ему в воду подсыпать, пока он ничего не соображает.

— Зачем?

— Помрет без мучений. Ты ж его на костер пошлешь. А так — не придется ему проходить через публичную смерть, да и быстро все будет… Ты думал когда-нибудь, каково это — своей смертью веселить толпу?

— Зачем мне это?

— Напрасно не думал. Пригодилось бы. По-другому на жизнь взглянул бы.

Керх не к месту вспомнил о своем долге и предпринял еще одну бесплодную попытку разозлиться или хотя бы притвориться злым.

— Я не понимаю, ты кому сочувствуешь? Моя дочь, моя честь оскорблена, а ты рабу хочешь легкую смерть устроить! Ну-у…

Женкай посмотрел на него не то с осуждением, не то с сожалением.

— Керх, давай в-открытую. Я был в тюрьме, я видел его. Он в бреду думает, что разговаривает с ней. И жаль, ты не слышал, как он разговаривает. Он стихи слагает, и какие! Все твои придворные поэты за сто лет не додумаются до таких эпитетов… Не мог он ее оскорбить. Он любит ее. Просто любит, и если кто и виноват в этой истории, то не он.

— А кто?

— Да кто угодно! Я тебе говорил, что не надо позволять им сближаться? Я тебе говорил, что он нужен ей вовсе не для охраны? Или ты думал, что она не посмотрит на него только потому, что он раб? Еще как посмотрит. Ей это на руку было, что он раб — она что хотела, то и заставила его делать, он бы ей слова против не мог сказать, даже если бы не был влюблен, — Женкай отпил вина. — Пока он занимался твоими младшими детьми, все было хорошо. И дети его любили, и он не пытался воспользоваться детскими привязанностями, и ничему дурному он их не учил. Но стоило Илоне его приметить, все пошло кувырком. А ты идешь на поводу у собственной дочери, а сейчас притворяешься, что почти год ничего не видел.

— А что я должен был видеть? — насторожился Керх.

Неужели эта грязная история началась гораздо раньше?

— Что? Да то, по поводу чего все поварихи судачили: что царевна будет делать, если любовь даст свои плоды?

Керх побагровел.

— Как ты смеешь…

— А что — я? Что здесь особенного? Тебе можно иметь детей от рабынь, а ей — нельзя? Пойди, скажи ей, что ты что-то запрещаешь ей делать! Да она выгонит тебя из своих покоев! А теперь сам посуди: все до единой матери твоих детей получили свободу, а Ксантив за то же самое — за любовь царственной особы — пойдет на костер. Справедлив ли ты, царь?

— Он бежал. И силой увлек ее за собой.

— Ты уверен в этом? — поддел его Женкай. — А я — нет. Как не уверен в том, что он ее соблазнил, а не наоборот.

— Это слишком смело, — угрожающе сказал Керх. — Женкай, знай меру.

— Меру? — не унимался тот. — Хорошо. Как ты мне объяснишь, чем могла разозлить царевну неприметная рабыня Олака? Почему Илона ненавидела ее настолько, что заставила продать девчонку в другое имение? А Олака хотела замуж за Ксантива, и мне об этом говорила. А два года назад, ты помнишь, как она требовала смерти для молодого подхалима? Якобы он украл у нее какую-то безделушку. Конечно, я парня спровадил с глаз долой, но перед этим узнал, за что ему такая немилость, хотя перед этим он был в явном фаворе у царевны. И что ты думаешь? Все было просто: он влюбился в служанку, будучи любовником царевны. И не надо ужасаться — твоей дочери не пять лет, и трудно требовать от нее наивности хотя бы потому, что ты сам не очень-то стараешься скрыть от нее свои утехи с рабынями.

— Речь не о ней, — буркнул Керх. — Речь о беглом рабе.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Год назад в моем присутствии и в присутствии Лакидоса ты поставил свою печать на свитке, где обещал ему свободу. И он об этом знал. А за два дня до его побега твоя дочь со смехом сообщает тебе, что она подменила свитки, и ты боишься поставить ее на место! И Ксантив, опять же, об этой перемене знает. И чему ты удивляешься?

— Он мой раб. Что хочу, то и делаю с ним. Хочу — верну свободу, хочу — в последний момент передумаю и в рудники отправлю. Хочу — на костер пошлю. Просто так, без всякого повода, потому что мне так захотелось, с нарочитым безразличием сказал Керх, больше для того, чтобы убедить в этом себя.

— Ну, не совсем без повода. Твоя дочь поразвлекалась, кто-то должен платить за веселье. Чем не повод? — ядовито сказал Женкай.

— Послушай, он же раб! Он раб, он не человек, он… — Керх запнулся, подбирая слова.

Женкай придвинулся поближе, доверительно сказал:

— Совершенно верно. И то же самое можно сказать о каждом из нас. Керх, мы об этом говорили год назад. Его можно называть скотом, сколько твоей душе угодно, но он никогда не станет им. Именно этим он и выделялся из толпы. Его можно было оскорбить, но его нельзя было поставить на колени. Он мог быть твоим самым надежным другом, повернись судьба другим боком. Посвети звезды иначе — и ты считал бы честью отдать ему свою дочь. Он не раб. Поверь, у меня глаз наметанный, я людей насквозь вижу. На иного глянешь — весь в золоте, лицо надменное, гордость из ушей капает, а в душе — раб. Так и тянет заставить такого ползать у своих ног. А этот — свободен больше, чем ты или я.

— Хватит его защищать! — возмутился Керх и тут же отвернулся, подпер кулаком массивную голову. — Налей вина, что ли… Все бы ничего, да Матрах много кричит. Тоже мне, вояка — его убить проще, чем комара, а туда же лезет. Невестина честь его, видите ли, волнует. Войной мне в запале грозил, будто он отец, а я — похититель. Моя дочь — мне и расхлебывать всю эту кашу, она еще не его жена, это наше внутрисемейное дело, и защитников ее чести хватает без него. Так нет — он требует возмездия! Нет, конечно, покарать наглеца — мой долг, я не спорю. Ну, приговорил я его к костру… Матрах потребовал — в один голос с моей дочерью — чтобы казнь свершилась до свадьбы, а не после. Мол, это очистит Илону от унижения. Вот и будет — утром казнь, вечером свадьба.

— Твой долг, — кивнул Женкай, но в его голосе под вежливостью скрывалось скорее осуждение, чем согласие. — Ты поступил строго по букве закона.

— Да, закон… — Керх внезапно разъярился, опять грохнул по столу, вскочил, уронив дубовую скамью, тяжело заходил по комнате. — Да, закон! Закон гласит, что посягнувший на царскую честь должен быть публично сожжен на костре! Вина неоспорима, закон справедлив, а приговор неверен! — немного успокоившись, Керх поставил на место скамью, уселся, выпил стаканчик вина, задумчиво произнес: — Двадцать лет ношу корону, сотни приговоров вынес, но такого не было никогда. Душа у меня болит, когда вспоминаю об этом. Больно мне, ох, как больно… Веришь? Хуже, чем я себя приговорил бы, хуже, чем своего сына. Как легко было, когда хотел отпустить его — год назад — как мальчишкой снова стал. Смотрел он мне в глаза тогда, и странное чувство было, как озарение. А теперь — все правильно, а сердце ноет, когда думаю, что он умрет. Не хочу я этого, вот что.

— Так куда проще — возьми да отпусти его! Ты царь, ты не обязан отчитываться, что и почему ты делаешь, сам полчаса назад говорил.

— Нет, — Керх горестно покачал головой. — В том-то и дело, что обязан. На самом деле обязан объяснять все мои поступки, оправдывать все свои действия. Я не могу делать то, что хочу. А тут еще Матрах… Стар я стал, наверное, уже боюсь не то, что войны — даже угрозы ее. Матрах ведь старая опытная крыса, он может все повернуть так, будто я хотел отдать ему опозоренную дочь, решив, что большего он не достоин.

— А у тебя с хитростью всегда нелады были, — протянул Женкай. — Есть у меня одна идея. Простая и ты вроде бы в стороне оказываешься. Нужен мне пяток сильных рабов и твоя печать, чтобы дать им свободу — потом. Одного из них под видом страшного разбойника подсадим в тюрьму поближе к Ксантиву. Оставшиеся устроят налет на тюрьму, выручат своего сообщника, заодно выпустят Ксантива и всех, кто там в тюрьме будет — чтобы никаких подозрений не было. Тебе же все равно преступников освобождать надо — ты же амнистию по случаю свадьбы объявишь, правильно? И все довольны — ты свой долг выполнил, приговорив его, я свой долг выполню, оказав тебе помощь, зять к тебе не придерется и Ксантив в живых останется. Как?

У Керха заблестели глаза.

Ксантив сидел на полу в углу сырой камеры. За толстыми решетками маленького окошка виднелось ночное небо. Тихо… Обычно по ночам тюрьма наполнялась стонами и руганью заключенных, но сейчас их не было. Он остался один.

Он мог бы уйти. Но куда? Куда ему идти? Он мог бы бежать из страны, в Энканосе приютили бы его. И лихие разбойники всегда были бы рады ему, решись он примкнуть к ним. Жизнь продолжалась бы, но куда бы он смог убежать от себя? Его воспоминания… Память жгла его.

В один миг он потерял все, чем жил. Он ни во что не верил, ничего не хотел. Много несправедливости было в его жизни, было предательство, но ничто не могло сломать его. И только Илона…

Он любил ее, она была для него выше всего, даже Богов. Если бы он был жрецом, он бы возвел храм в честь новой богини Илоны, богини счастья, и был бы самым ревностным последователем ее культа. Она была его религией, его дыханием, она забрала его всего — и ушла, разрушив его веру. Он понял, что любил не царевну Илону, а неуловимый образ, фею с ее лицом и именем. Царевна Илона была мелочным, капризным, надменным и пустым существом, чья прекрасная головка была создана лишь для того, чтобы носить корону. Она никогда ни о чем не задумывалась, она не могла существовать вне дворцовых стен. Она никогда не любила Ксантива, она видела в нем красивое молодое тело, которое доставляло ей удовольствие. Как пошло, как цинично это было, но это была правда — она тешила свое изнеженное тело, говорила при этом красивые слова, потому что кто-то сказал ей, что это необходимо. Но за этой похотью, за словами ничего не стояло.

И была другая Илона — богиня. Утонченная, вся сотканная из любви, неземная — та, которую он любил. И вся разница между ними могла быть выражена несколькими словами — царевна была живой, а богиню он придумал. Он целовал богиню, но отвечала ему царевна. Почти год он жил только ей, и все это время был так слеп, что не пожелал увидеть разницу между мечтой и земной женщиной. Да, богиню погубил бы брак со старым царем, но царевна получит именно то, что хочет. Она себя не обманывает, и трагедия разыгралась для одного Ксантива.

Он насильно вырвал царевну из привычной ей среды — и она отомстила ему. Тюремные стены никак не давили на него, но она сделала гораздо хуже. Царевна опорочила, сбросила с пьедестала богиню, разрушила его идеал, отняла смысл его жизни. Она убила его душу. «Такая любовь заслуживает того, чтобы умереть за нее», — как-то сказала Илона. Он и умрет — его ждал костер. Хотя, костер был все время — его душа сгорала, и сейчас уже нечему было болеть внутри. Он умрет, это неизбежно… Илона часто говорила, что готова пойти на костер — но на гибельный помост взойдет он.

Ничего другого ему не осталось. Люди никогда не поймут, почему он не стремился спасти свою жизнь. Кто-то скажет, что горе сломало его, что это слабость. Кому-то покажется, что он был слишком горд для того, чтобы бежать, показывать свой страх перед смертью. Нет. Он не боялся смерти, и это не было слабостью. Его богиня умерла, она сгорела под лучами палящего солнца, пока его везли в клетке, будто дикого зверя. Они не могли жить раздельно, и если была мертва его мечта, он должен был уйти вслед за ней. Можно унизить человека, можно предать его, но нельзя отрекаться от любви.

Он не мог предать ее. Никто не видел, как умирала богиня — весь позор публичной смерти ляжет на его плечи. Он не смог спасти любовь — так своей смертью он избавит ее от последнего унижения, от поругания. Он освятит ее, заплатив своей кровью за право других любить и быть любимыми. Ведь любовь — это религия, и, как у любой веры, у нее есть алтарь. Она постоянно требует жертв. Если один, испугавшись, отрекается, его место должен занять другой — сгореть, чтобы любовь жила…

Керх не мог спать; тоска душила его, не помогали ни вино, ни участие Женкая. Так хорошо все было придумано, а Ксантив не захотел уходить. Что удержало его в тюрьме? На что он надеется? Хочет увидеть прощальные слезы Илоны? Дурак, мальчишка, она же черства, как дерево изголовья ее кровати. Почему он не ушел? Что он хотел сказать этим поступком?

Задумчиво почесав в бороде, царь обернулся и обмер. Он был далеко не робкого десятка, хоть и жаловался Женкаю на недостаток смелости. Но увиденное потрясло его. Дверь его спальни была надежно заперта им самим, у единственного окна он стоял и мог поклясться, что в спальню даже птица не залетала.

Тем не менее, у него были непрошеные гости. Двое молодых мужчин в белых тогах, без оружия и регалий власти. Даже узких обручей, скрепляющих волосы, обычных для жрецов, на них не было, а в их глазах светился такой тонкий ум, что они могли быть только жрецами. Оба носили длинные, ниже плеч, волосы, один был черноволосым, волосы другого были светлыми. И одинаковые, неправдоподобно одинаковые лица…

Они очень удобно устроились на низких скамьях, стоявших у дальней стены. Сидели вольготно, будто это было их законное место. Когда к Керху вернулся дар речи, он поинтересовался:

— Я не сплю? И, вроде бы, я не пьян…

— Нет, — спокойно согласился светловолосый. — Мы вполне реальны, хотя явились без приглашения.

— И что вы здесь делаете?

— Ждем, пока царь обратит на нас внимание.

— Давно ждете?

Разговор был явно дурацким, как и вся ситуация. Посреди ночи в запертой спальне царя появляются гости… Сняв засов с двери, Керх пинком разбудил слугу, спавшего на пороге. Как же он не заметил гостей? Впрочем, если они прошли сквозь запертую дверь, то перешагнуть через спящего человека им труда не составило. Слуга был послан за Женкаем.

Несколько минут прошло, и в спальне появились орехи, фрукты, вино в глиняном кувшине и стаканчики. Увидев незнакомцев, сонный Женкай мгновенно изменился в лице и разрешение не присутствовать в спальне во время беседы воспринял, как милость. Гости пригубили вино, переглянулись.

— Хорошее вино, — сказал светловолосый.

— Отрава, — ответил другой. — Но надо отдать должное: на редкость вкусная отрава.

Керх чувствовал себя беспомощным младенцем. Он начал понимать, кем были загадочные гости, но не представлял себе, зачем они пришли.

— Мы не представились, — заметил черноволосый. — Мое имя Ивэл, его зовут Гранд.

Керх кивнул, как будто все понял. Но что-то он не слышал, чтобы Боги носили такие имена.

— Вы не люди? — спросил он на всякий случай.

— Нет, — сказал Ивэл, ничуть не удивившись такому глупому вопросу. Видимо, их часто об этом спрашивали. — Мы кажемся такими же, но мы не люди.

— И вы обладаете властью вершить судьбы людей? — полувопросительно, полуутвердительно продолжал Керх.

— Весьма распространенная ошибка. Большинство верующих склонно так думать и вместе с этим убеждением перекладывать ответственность за себя на нас. Нет, Керх, мы вершим ваши судьбы лишь в той степени, в какой родители вершат судьбы детей. Мы помогали людям, пока они мало отличались от зверей, но сейчас человек вполне способен сам подумать о себе.

— А если человек ошибается? — с надеждой спросил Керх.

— Он должен сам исправить свою ошибку, — сказал Гранд. — Тем более, если он видит ее.

— Но бывают ошибки, которые могут исправить только Боги.

— Зачастую у человека не хватает смелости, хотя возможности имеются. Но я согласен с тобой: редко, но бывают непоправимые ошибки, — ответил Гранд. — Иногда и мы их не можем исправить, мы не всесильны. И мы тоже иногда ошибаемся.

— Нет, мою ошибку Боги исправить могут, — совсем убито сказал Керх.

— Что вы хотите? Я сделаю все — только вмешайтесь. Я сделал все, чтобы спасти его, но он не хочет жить. А я не хочу, чтобы он умирал! Вам ведь ничего не стоит спасти его…

— Да, — кивнул Гранд. — Нам нетрудно это сделать. Но будет ли это справедливо? Мы можем в мгновение ока превратить этот мир в рай или в развалины. А люди? Люди не поймут этого. Они не поймут, за что им досталось благодеяние или беда, потому что они не заслужили ни того, ни другого. Керх, человек бывает счастлив только тогда, когда своими руками построил здание своего счастья. По-настоящему ценится только то богатство — богатство чувств, ума или кошелька — которое заработал сам. Дорог только тот подарок, который заслужен. Ты не будешь счастлив, если мы исправим твою оплошность. Ты успокоишься — на время — потом сознание, что ты был несправедлив, вернется и будет грызть тебя по-прежнему. Ты должен сделать все сам.

— Но как? Матрах…

— Зачем мы будем тебе что-то говорить? Ты сам все знаешь, — загадочно улыбнулся Ивэл. — Мы ничего не делаем за людей, мы иногда подсказываем, иногда предостерегаем. Тебе не нужны подсказки, ты знаешь ответ. Единственное, чего тебе недостает — решимости.

Да. Он был прав. Они оба были правы — да и как могли быть неправы Боги? Ксантив мог не захотеть бежать, но он не сможет сам запалить костер. И костер не загорится сам по себе — он, Керх, должен дать знак. Но он может дать и другой знак — остановить казнь… Он может дождаться, пока упрямого Ксантива выведут на помост — и публично отказаться от мести за оскорбление, которого не было. И мотивы легко объяснимы: царь не хочет портить праздник, царь не упускает случая показать себя милостивым перед народом. Матрах будет возмущен, но ведь Матрах — не главный здесь. И внутренние дела страны не имеют к нему никакого отношения; не указывает же ему Керх, как управлять страной.

— Но, может быть, хоть вы объясните, кто такой Ксантив? — царь заметно повеселел. — Кто он — ангел, пророк, полубог? Что в нем особенного, если вы заботитесь о нем? Откуда это имя?

— Он человек, хотя имя его, действительно, людям не дается. У каждого человека есть два имени, — объяснял Гранд. — Имя его души, и имя его тела — временного пристанища души. У Ксантива имя только одно — имя его души. Заботимся мы о нем потому, что у его души особая миссия. Совершив страшное преступление, его душа была наказана. Он прошел череду перевоплощений, подошел конец сроку, отведенному на искупление. Он обычный человек, обладающий особым даром — будить уснувшие души других. Это и произошло с тобой — Ксантив разбудил твою душу, спавшую под маской черствого правителя. Поэтому тебе так больно — ты вновь начал чувствовать. Собственно говоря, в этом и есть миссия Ксантива.

— И что дальше? — нетерпеливо спросил Керх. — Я должен буду построить новый храм, отказаться от трона?

Богов очень насмешили его выводы. Отсмеявшись, Гранд сказал:

— Ничего этого не надо. Впрочем, если тебе захочется, ты можешь что-нибудь построить. Храм, дворец, галерею — что угодно. Поступай так, как велит тебе твоя душа, не перешагивай через нее. Помни об этом всегда. А Ксантиву передай: любовь — алтарь, но не надо понимать буквально призыв отдать ей жизнь. Посвятить себя и умереть за нее — разные вещи. Любви не нужна кровь.

Они поднялись, подошли к двери. На пороге Ивэл обернулся:

— Да, Керх, я хотел бы предостеречь тебя: не доверяй ни дочери, ни ее жениху. Опасайся их.

Они вышли — как нормальные люди, через дверь, Керх еще некоторое время слышал звуки их шагов по каменному полу коридора. Не исчезли бесследно, не растворились в воздухе, не прошли сквозь стену.

Все-таки они существуют. Не такие, какими их описывали жрецы, но они существуют. Он был почти счастлив, сделав это открытие: хотя они сказали, что не хотят вмешиваться, они не допустят, чтобы произошло несчастье. Ведь они тоже не безразличны к судьбе Ксантива.

Впервые после возвращения дочери под родной кров Керх спал спокойно, как ребенок.

* * *

Ксантив, ухватившись за прутья решетки, смотрел в небо. Вот он и настал, первый день лета. И последний день его жизни. Такой короткой — всего двадцать шесть лет сравнялось ему этой весной.

Он знал, что на городской площади три дня назад возвели помост, завалили его хворостом… Дождей не было, и сухие ветви, а за ними доски помоста вспыхнут, как прошлогодние стебли тростника. Его ждала долгая мучительная боль, он старался не думать об этом. Но против воли он все чаще возвращался к мысли, что напрасно не бежал вместе с разбойниками.

Прошедшего не воротишь, сожаление было бесполезно. Он знал, что сумеет сохранить достоинство в любых испытаниях. Он знал, что его ждет. Он не боялся смерти, но… Как обидно было умирать таким молодым! Отказываясь бежать, он думал, что останется таким равнодушным к себе до конца, но дни летели, и с каждым днем все более властно заявляло о себе его жизнелюбие. Он легко мирился с мыслью о смерти в бою, когда нет времени для раздумий и колебаний, но его ждала совсем другая смерть. Вновь и вновь он стискивал зубы, думая — последний день, и стараясь забыть об этом, отвлечься от этой мысли.

Тюремщики не смотрели ему в глаза. Царь Керх одарил его милостью — он вернул ему свободу, но для Ксантива это значило не так много — свои последние шаги он пройдет без цепей, но и только. По закону свободный человек мог быть помилован, но Ксантив знал, что его казнят.

Он не торопился, съедая свой последний нехитрый завтрак. Свободный человек мог рассчитывать на мелкие поблажки, и он воспользовался ими. Он сбрил щетину, покрывшую его щеки за дни, проведенные в тюрьме, он потребовал чистую одежду. Он не оттягивал время казни, но и не стремился прожить эти часы побыстрее.

Солнечные лучи были, пожалуй, чуть поласковее, чем обычно в эти утренние часы. Ксантив шел по середине улицы между двумя солдатами, и каждый шаг болезненным звоном отдавался в ушах. Еще четверо солдат расталкивали толпу, сбежавшуюся поглазеть на казнимого.

Ксантив шел, высоко подняв голову. Ему нечего было стыдиться, он умирал за то, что для других людей иногда проходит незамеченным. Тысячи мужчин любят тысячи женщин, но он один умирает за это… Жизнь кипела в каждой клеточке молодого тела, сильное сердце билось ровно и немного чаще, чем следовало бы, будто отмеривая последние шаги. Сколько их осталось? Две сотни? Сотня?

Улица повернула, солнце ударило ему в глаза. Когда слепящий диск будет в зените, Ксантива уже не станет, и ветер развеет черный дым с отвратительным запахом… Площадь. Море голов, и над ними будто парит помост… Горы хвороста, в центре — толстое бревно с крюком, к которому прикуют его руки. Вот и конец его пути.

Ни один мускул не дрогнул в его лице. Зеваки с жадным любопытством тянули к нему головы, пытаясь разглядеть признаки малодушия или, что еще забавнее, слепого животного ужаса. Но Ксантив шел так спокойно, будто на помост предстояло взойти не ему. И только в синих глазах застыла боль страшная боль, которую далеко не всякому дано пережить.

Все ближе были шаткие ступеньки лестницы. Толпа раздалась, осталось два десятка шагов. И Ксантив почувствовал, что выдержка изменяет ему… Перехватило дыхание, он на секунду закрыл глаза, опустил голову, предательская дрожь поползла от коленей все выше, захватывая все тело… Захотелось закричать — зажмурившись, чтобы не видеть помост для собственной казни… Прыгнуть в толпу, вырываться до последнего, сойти с ума от бессилия, чтобы не понимать происходящего… Еще немного, и для него погаснет солнце, он уже никогда не откроет глаза, не вдохнет полной грудью. Его не станет… Он видел мир, как часть себя, и себя, как часть мира. Настанет миг, и мир останется, а он… Он не хотел умирать!

Ему казалось, что он еле волочит ноги. Каждый шаг давался ценой колоссальных усилий. Ступеньки… Все его существо кричало: «Поверни!», но он вскинул голову, поставил ногу на первую доску. Ступенька жалобно, сочувствующе скрипнула под его тяжестью. Вторая… Медленно он поднимался над морем голов на площади, и вслед за ним шли подручные палача. Кучи хвороста по краям помоста. Это могила, это его последнее пристанище.

Он прислонился спиной к столбу, вытянул руки перед собой. Ему не было нужды закрывать глаза — стоя на помосте, он больше не видел перед собой символа своей смерти как конечной цели пути. Он пришел. Звон молотков отдавался двойным эхом в ушах, перекликаясь со звоном пульсировавшей крови. Вот надеты браслеты на запястья; цепь, соединявшую их, подтянули к крюку высоко над его головой… Подручные палача, пряча глаза, сошли с помоста.

Гул толпы — возбужденный, радостный… Палач протянул факел к жаровне, смолистое дерево вспыхнуло… Пламя было прозрачным, светло-золотистым на ярком солнечном свету, почти невидимым, только дрожал и струился нагретый воздух вокруг него. Палач замер, ожидая знака царя…

…Керх стоял в глубине помоста, возведенного для царской семьи и придворных. Сюда не проникали солнечные лучи, и возвышенное положение помоста не позволяло толпе видеть, что происходит между царями.

Илона расширенными глазами следила за человеком в центре площади. Он держался с завидным мужеством, но не этого она хотела. Она хотела его паники, его унижения, чтобы он упал на колени, но… Он собрался умереть без единого стона.

Царь Керх благодушно усмехнулся в бороду:

— Ну, помучили человека? Пожалуй, ему эти воспоминания всю жизнь будут хуже смерти.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулась Илона. — Ты хочешь помиловать его?

— Да. Он не заслужил смерти. Тюрьма, эта прогулка на помост… Держится он хорошо, но я готов голову на отсечение дать — у него все поджилки трясутся. Отвяжи его от столба — он замертво упадет. Выслать его из страны — и дело с концом.

— Ты хочешь помиловать человека, посмевшего так оскорбить меня? — бледнея от негодования, медленно произнесла Илона.

Керх не заметил, как она сделала знак одному из воинов из личной охраны Матраха.

— Да, черт возьми, я хочу его помиловать! Пока я решаю, кому оставить жизнь, у кого отнять, и я не обязан слушать упреки своей дочери. Я не хочу, чтобы кушанья на свадебном пиру пахли горелым человечьим мясом. Я не хочу, чтобы твое замужество началось с крови!

— Именно с крови оно и начнется, — сквозь зубы процедила Илона. — И замужество, и царствование.

Юркий, гибкий воин скользнул за спину Керха; Матрах отвернулся, притворившись слепым и глухим. Клинок пронзил могучую шею монарха, Керх грузно упал на колени, не имея возможности издать хоть звук. Дочь, пристально глядя в его стынущие глаза, усмехнулась:

— Достаточно пожил и поцарствовал. Теперь я царица, и если тебе не дорога моя честь, я сама постою за себя, — она быстрыми шагами подошла к краю, махнула черным платком, крикнула: — Эй, вы! Начинайте!

Ксантив напряженно вглядывался в людей на царском помосте. И только когда мелькнул темный платок, он понял — он до последнего надеялся на чудо. Он до последней секунды надеялся, что сердце Илоны дрогнет, что царь помилует его. Не-ет…

Захрустели зубы, когда он сжал челюсти, судорожно сократились мышцы в бессознательном желании вырваться, оборвать цепи, уйти с помоста… Качнулся факел, и громкий, веселый треск сучьев заглушил его единственный стон.

Пламя окружило его мгновенно. Оно пока не подобралось вплотную, но от жара нельзя было дышать. Едкий дым высек слезы, обжег легкие; за прозрачной стеной пламени он еще различал расплывчатые, неверные очертания людей в первых рядах толпы.

Кто же вы, хотелось крикнуть ему, кто же вы?! Кто вам дал право отнимать жизнь себе подобного? Кто вам дал право приходить на площадь, чтобы поразвлечься зрелищем, как убивают человека?! Кто те судьи, что что решили оборвать его дыхание? За что?! Он такой же, он не сделал ничего, за что его действительно стоило бы карать, он не был ни подлецом, ни трусом, ни лжецом… Он молод, он так молод… Так почему он должен погибать на позорном помосте?! Почему такие же, как он, веселятся, глядя на его мучения? Кто же вы, люди…

Треск был почти заглушен мерным гудением набравшего силу огня. От нестерпимого жара он почти ослеп, синие ясные глаза стали мутными и тусклыми, потрескивали волосы, тлела одежда… Язычок пламени лизнул его ногу, Ксантив невольно плотнее прижался к столбу, больно ударившись затылком. Но не было спасения… Горели доски под его ногами, горела кожа. Острейшая боль пронзала его, пробираясь все глубже.

Порыв ветра — и человек у столба был окутан пламенем, занялся, как свеча. Не было крика последней боли, раздирающей, смертельной — слишком быстро все произошло, у него уже не было воздуха для дыхания. Но он еще жил, еще чувствовал, еще не угасла жизнь под горящей кожей…

…Ее руки принесли прохладу, такую неожиданную посреди пылавшего костра. Она прильнула к нему, целуя, и она была так прекрасна, что он забыл о боли. Она была его богиней, она ожила, она пришла к нему, чтобы спасти. Он думал, что ее зовут Илона, но он, конечно, ошибался. Она не могла носить земное имя.

Глядя в ее звездные глаза, он спросил:

— Кто ты?

— Десс. Я та, кого ты любил, я пришла, чтобы забрать тебя к себе. Пойдем, забудь о людях.

Она манила его. Ее пальчики коснулись цепей — и они распались. Он легко оторвался от помоста; она побежала над головами, она взлетала, он устремился за ней. Ему без труда удалось догнать ее, он засмеялся:

— Я будто заново родился.

— Это и есть рождение — рождение другим. Это оборотная сторона…

Она запнулась, и в тот же момент Ксантив все понял. Он оглянулся — посреди площади чадил черным дымом костер, и красноватые языки огня пожирали останки человека.

Он понял, что она имела в виду, говоря о рождении. Он родился — заново, но он не был человеком… Он понял, какое слово не договорила Десс, понял — это же слово было значением ее имени. Ее звали Смерть.

Content

Дюран Джелли
РАБ