Сергей Сартаков

― КАМЕННЫЙ ФУНДАМЕНТ ―

Повесть в рассказах

Часть 1

АЛЕКСЕЙ ХУДОНОГОВ

1

У костра

Осенью тысяча девятьсот тридцать пятого года, обильной затяжными и проливными дождями, мне пришлось побывать по служебным делам в городе Н-ске. В гостинице, куда я с вокзала доехал на случайной подводе, свободных мест не оказалось.

— Где же в таком случае можно переночевать?

Директор только вздернул плечами.

— К знакомым идите, — снисходительно разъяснил он.

— Да нет у меня знакомых, первый раз я в этом городе.

— Очень жаль. У знакомых лучше, — сухо заметил директор, вставая и всем своим видом показывая, что ему надоел этот никчемный разговор.

Кляня судьбу, которая заранее не обеспечила меня знакомыми в Н-ске, я в раздумье стоял на крыльце. Не спеша мимо меня проходили горожане. Доски ветхого тротуара прогибались и хлопали под их ногами. Асфальтовым блеском сияла грязь, затопившая всю середину улицы. По дороге тащился обоз, телеги пронзительно скрипели на каждом ухабе.

Размышлять было некогда: близился вечер. Я подхватил чемодан и без определенной цели зашагал по тротуару, разбрызгивая жидкую грязь.

Так я добрался до угла. Здесь было настоящее «черное море». Я нерешительно стал погружать в него ногу, не надеясь нащупать дно.

— Боишься? Грязь — что надо.

Я повернулся. Передо мной стоял смуглый черноволосый парень лет двадцати пяти. Пряди жестких волос выбивались из-под камасовой шапки. Подстриженные усы топорщились над красиво очерченным ртом. Крупный, прямой нос. Под смелым разлетом густых бровей горели добродушием и смешливостью темно-карие глаза. Легкие морщинки у глаз усиливали это впечатление. Мне как-то сразу и безотчетно понравился этот незнакомец.

— Видать, ты нездешний, — приглядываясь ко мне, сказал он.

— Угадали, — ответил я. — Приехал сегодня в командировку и вот брожу по улицам.

— А-а! Ну, дело, гуляй. Только что же ты в эту сторону идешь — здесь вроде и учреждений никаких нету.

— Какие тут учреждения! Не до них. Приехал, а ночевать негде. В гостинице места все заняты.

— Худо. И знакомых нет?

— То-то, что нет.

— Худо, — повторил парень. — Куда же ты направился?

— Иду куда глаза глядят. Надо к кому-нибудь проситься на ночевку.

— Ну так что? Пойдем ко мне.

— К вам? Можно? Ну, большое спасибо. Только… как же это получается сразу? Мне, знаете, даже неловко…

— А чего там неловко, если ночевать негде. Пошли. Эх, да тебе и улицу не перейти, — посмотрел он на мои ботинки. — Ты вот что, постой здесь, а я в момент вернусь.

И парень решительно зашагал поперек улицы, разбрасывая сгустки черной грязи. Я стоял в недоумении: зачем он оставил меня торчать на углу? Но прошло не более десяти минут, и мой знакомец появился, размахивая на ходу ичигами.

— Ну вот, давай теперь переобувайся, — заявил он, бросая ичиги на тротуар.

— Как тебя звать-то? — спросил парень, отворяя небольшую тугую калитку.

Я сказал.

— А меня Алехой, — отрекомендовался он. — Алехой Худоноговым. Из рубахинских чалдонов я. Там почти все Худоноговы.

Избенка Алексея была небольшая, но удивительно опрятная. Жена его, молоденькая и, как ребенок, круглощекая, румяная, сидела на сундуке, накрытом новым половичком, и расчесывала пышные золотистые волосы. Скосив голубые глаза, она наблюдала, как рассыпались под гребешком волнистые пряди. В комнате пахло полынью, на полу была постлана трава. Алексей подошел к жене, откинул ей волосы с лица, потрепал ладонью по щеке и ласково сказал:

— Моя старуха. Катюшей звать. По отцу — Катериной Федоровной.

Катюша застыдилась и убежала на кухню, отгороженную крашеной дощатой переборкой, но тотчас появилась снова, успев повязать голову беленьким платочком. Проворно разостлав на столе чистую скатерть, она расставила чайную посуду с зелеными полосками, тарелку сметаны, свежие пшеничные калачи, в фарфоровой миске заварила душистую молотую черемуху. Потом притащила кипящий самовар и пригласила нас к столу.

— Получайте сметану, получайте сахар, — потчевала она меня, забыв недавнее смущение. — Не пейте простой чай, пейте с калачами. Черемушка свежая. Да макайте, макайте, куском прямо. Поддевайте больше.

— Еще чашечку, — упрашивала она, наливая четвертую.

Так я познакомился с Алексеем и его женой.

Впоследствии, приезжая в Н-ск, в любое время дня и ночи я прямо с поезда шел к ним и всегда находил радушный прием.

Алексей работал на лесопильном заводе, что находился примерно в трех километрах от города. Возвратившись с работы, он умывался. Размахивая намыленными руками, воодушевленно рассказывал, сколько сегодня обтесал шпал, сколько сдал первым сортом и сколько он думает сделать завтра. Это была его страсть: прежде всего доложить, как идут дела на заводе, кто и почему отстает. Сам он всегда выполнял двойную, а то и тройную норму.

— Вот погоди: на днях к раме переведут, — радостно сообщал он, — там я еще не такое покажу! Терпеть не могу на работе слюнтяев. Я так считаю: ежели пришел на завод — работай! А отдыху время — отдыхай…

Между тем Катя собирала на стол всякую снедь, и мы садились пить чай. Пили основательно, по-сибирски. Начинались разговоры о последних новинках науки и техники. Но больше, пожалуй, Алексей любил слушать приключенческие рассказы. Нетерпеливо перебивал меня, выражал сомнение в правдивости происшествия и тогда сам начинал какую-нибудь побывальщину.

Себя в шутку Алексей называл «боталом» — погремушкой, которую вешают на шею лошадям, чтобы они не затерялись в тайге. Любил поговорить, порассуждать, прикинуться немного простачком. Особенно удавались ему таежные побывальщины, уже слегка подернутые дымкой минувшего времени. Рассказывая, он увлекался, вскакивал с места и бегал по избе. Для наглядности городил из скамеек заплот, изображая непроходимый лесной бурелом, вытаскивал из-под печи ухват и действовал им смотря по обстоятельствам, то как огнестрельным оружием, то как рыбацким шестом. И тогда мне казалось, что дороже и милее тайги для Алексея нет ничего. Понятно, с каким интересом я всегда собирался в очередную поездку в Н-ск.

Однажды зимой Алексей предложил мне:

— Вот что, возьми-ка ты отпуск пораньше весной, вместе на глухариный точок сходим. Интересная вещь! Сам я тоже так подгоню свой отпуск. Давно, понимаешь, с ружьишком не бегал, пятки чешутся.

В апреле я взял отпуск и приехал в Н-ск.

Не теряя времени, со случайным попутчиком мы заехали на лошадях километров тридцать вверх по реке, а там — котомки на плечи и по последней ледовой дорожке ушли на правый берег Чуны.

Каждый лужок, каждый ключик, каждый бор и прогалину Алексей называл собственными именами. У меня в голове все перепуталось: и расположение этих ключей, борков и «улочек», и все их хитрые названия. Помню только, что мы сперва прошли Забкарай, пересекли Мургун, потом Волчью улицу, потом Гольяновские озера, потом перешли через Муксут — речку в два метра шириной — и, поднявшись на Лысую гору, вышли на Хингуйскую тропу. Ночевать мы остановились в бору на Ныретах. Где-то впереди нас струилась речка Аин, направо поднималась отлогая возвышенность Семилужки, а влево осталось Колурайское болото.

Ныретовский бор тянулся широкой полосой с востока на запад, а потом вдруг круто сворачивал на север, образуя глаголь километра в четыре длиной. По бокам его обрамляли сочные ельники, а вторым ярусом опоясывали болота. А там снова — бор, болото, ельник. Ельник, бор, болото…

Снег растаял давно. Прошлогодняя опавшая хвоя и мелкие сучья шуршали под ногами. Вернее, только под моими ногами: Алексей двигался удивительно легко и бесшумно.

Всю ночь мы не спали, балагурили. Я объяснял Алексею строение молекулы воды, потом перешел на закон всемирного тяготения, а под конец попытался вкратце пересказать «Угрюм-реку» Вячеслава Шишкова.

— Выдумка, видать, славная, только… — поморщился Алексей, — как у тебя получается — ни складу ни ладу… Весь интерес пропадает. Хочешь, я расскажу, как меня, парнишкой еще, в тайге балаганом давило?.. Занятная произошла история.

Да…

Поехали мы в тайгу кедровый орех добывать. Собралось нас пятеро: два брата и две сестры из одной семьи, а я, пятый, чужой к ним примазался. Все молодежь, один Афонька малость постарше.

Лошади у меня не было, зато Афонька своих две взял, ну и вышло, что добычу на семь частей делить надо. Мне плевать на это — первый раз ехал орех добывать, больше интерес заманивал, чем доходы, а вот Афонька обрадовался такому случаю: «У меня, говорит, арифметика простая: шесть седьмых теперь получаю, а была бы у тебя лошадь, мне только шесть восьмых досталось бы. А лошадям все равно, что пять, что шесть раз в тайгу сходить — хвост не отвалится». Потом всю дорогу дразнил меня «пешеходом». И смешного-то в этом ничего не было: все мы, после того как колесная дорога кончилась, шли пешком, а на лошадей только харчи и всякий инструмент таежный вьючили. Да уж такой язык был у парня, — как зацепит какое-нибудь слово, потом полгода не спускает.

Выехали мы поздно; как ни старались пораньше выбраться, а только-только в паужин со двора тронулись. То потничок у седла худой окажется — подлатать надо, то подпруга не дотягивается — ремешок натачиваешь, или вдруг туесок со сметаной потечет — переливать в другой приходится. Сборы в тайгу — дело серьезное. Вот забудешь, к слову, ложку взять, ну и приходится после чумачком из бересты суп хлебать. А по осени и бересту-то отодрать не скоро удастся.

Да…

Не доверял нам Афонька, сам все проверил.

«Ну ладно, говорит, кажись, ничего не забыли, складай на телегу».

До Уватчика доехали еще засветло. Свернули с дороги, в распадочек заехали и на ночевку устроились. Разожгли костер и спать вокруг улеглись. Вдруг Афонька пошарил в кармане и говорит:

«Ах, пятнай тебя, забыл ведь трубку-то! На опечек, видно, положил, когда веревку подвивал, там она и осталась».

Нам смешно, а ему хоть плачь: очень к трубке привык. Полежал, повздыхал наш Афонька, глядим, натянул обутки и подался. И что же ты думаешь? Тридцать километров за ночь взад и вперед отмахал, а на заре с трубкой обратно вернулся.

Отправились дальше. Встречается нам на пути объездчик, узнал Афоньку, спрашивает:

«В какую тайгу, Афоня, идешь?» — «В Чепкыр».

Удивился я. Сперва промолчал, а как стали на хребтик подыматься, я и говорю Афоньке:

«Да ведь в Чепкыре всегда народу полно, бабы из города пешие ходят. Мы же в Черный хотели идти?»

Афонька мне: «Дурак ты, Алешка, да мы ни в Чепкыр, ни в Черный не пойдем, а в Красном шишковать будем. Объездчик-то, Иван Терентьевич, знает, что я в худую тайгу не пойду. Спросит кто-нибудь его: „Куда, дескать, Афонька пошел?“ Он и скажет: „В Чепкыр“. Ну и пускай себе на здоровье в Чепкыре шишкуют, нам зато в Красном будет хорошо. Там у меня добрый ключик спрятан».

— Как это: ключик спрятан? — перебил я Алексея.

— Ну-у? Будто ты не знаешь, как в тайге воду прячут? — недоверчиво спросил Алексей.

— Нет, не знаю, — признался я.

— То-то! — лукаво подмигнул Алексей. — Погоди, дойдет дело — скажу.

От Уватчика до Красного километров двадцать пять, больше не будет. Тропа до сворота на Мангулай хорошая, торная. Ну, а там половину этого расстояния пришлось без дороги пробираться. Проволынились мы тут порядочно. В пади бурелом такой, что пешой не пробьшься.

К вечеру только кое-как дошли до Красного. Глядим: шишки — черно, как вороньем кедры залеплены. Афонька прямо скачет от радости.

«Видал, говорит, какая рясная шишка? И ни души нет. Тайга-то сухой слывет, никто в нее и не заходит. Куда человек без питья? Теперь пойдем воду искать».

Петька с девчатами остался сумы разбирать, а я потащился с Афонькой. Пехотинку с собой захватил. Одно ружье и было на всех.

Отошли мы от табора шагов триста, остановился Афоня, пошевелил ногой мох и говорит:

«Будто как здесь. Два года в Красном не был. Запамятовал. А ну, поковыряй…»

Взял я сук, стал мох разворачивать. Слышу, и вправду вода под мохом журчит. Маленький ключик. Да ведь что: прямо из-под земли бьет. И тут же опять в землю уходит, бот ты его и найди!

«Это хорошо, — радуется Афонька, — а я думал, что не сыщу. Теперь смотри, Алеха, чтобы одной дорогой к воде не ходить, не то тропа промнется. Будем уезжать, опять завалим».

Пошли обратно. Только отвернулись от ключа, Афонька цап меня за плечо и шепчет: «Стреляй, стреляй! Медведь».

Сдернул я пехотинку с плеча, заложил боевой патрон, а сам дрожу: что греха таить, перепугался. Расстанавливаю сошки, а сам как есть ничего не вижу.

«Ну, смотри, Алеха, — гудит мне на ухо Афоня, — промахнешь — не уйти. Задерет».

И нож из-за пояса тащит. В жар меня бросило.

«Да не вижу я, Афоня. На-ка, стреляй сам», — бормочу и сую приклад ему в руки.

«Эх, милый, — говорит Афонька и пальцем вперед тычет. — Вот же он, на колодине».

Стоит на выворотне бурундук на задних лапках и стручок какой-то лущит. Афонька прямо со смеху лопнул.

«Ну, герой!» — говорит.

Ночевали под открытым небом. Замерзли, как тараканы. Чуть рассвело, принялись балаган себе ладить.

Накололи из сушняка пластин штук двенадцать. Натаскали. А там просто: забили в землю две березовые рогули, на них слегу положили, односкатником, пластины поставили, а сверху четверти на три моху навалили. Грунт в тайге, надо тебе сказать, прямо пакостный. По колено мох, а под мохом щебенка. Земли вовсе нет. Били, били мы с Афонькой рогули, никак не лезут — хрустит камень, а не раздается. Так мало-мало заткнули, одно что пластинником нажало здорово — с мохом пудов сто будет. И готово.

Выспались в ту ночь как следует. Тепло в балагане: кругом защита, а спереди костер горит. Даже однорядками не закрывались. Раненько утречком, пока похлебка варилась, Афонька пару киев сделал.

— Что это за кий? — спросил я Алексея, представляя себе бильярдный кий.

— Совсем простой инструмент: лиственничный чурбан на пуд и больше весом, а в него на шпонку черен врублен, метра два-три длиной. Вроде молотка получается, — объяснил Алексей. — Да, так вот, вышли мы из табора, Афонька и говорит: «Ты, Алеха, поздоровее, бить будешь со мной, а остальные шишку собирать». — «Ладно, мне все равно», — отвечаю, а сам едва кий на плече держу.

Подвел меня Афонька к кедрине. Не толстая — сантиметров на двадцать пять. «Теперь, говорит, воткни черен в мох поглубже, положи чурбан на плечо да с размаху и чкни в дерево. Только смотри не промахнись».

Ну, думаю, держи карман — промахнусь! Первым рыбаком был, на бегу харюза острогой закалывал.

Надулся, отвел чурбан подальше, чтобы разгон был сильнее, и долбанул по кедрине. И что бы ты думал? В самом деле промахнулся! Да что получилось-то: чурбан с размаху вниз потянул, черен из мха вырвался да концом в правое ухо мне и въехал. Я, понятно, с ног долой. Афонька хохочет, заливается: «Ну как?» — спрашивает. «Ухо, кажись, оторвало». — «Нет, говорит, два у тебя на месте, а третьего и не было».

Поднялся я с земли, гудит голова, будто толще стала впятеро.

«Ну ничего, — уговаривает Афонька, — у меня первый раз еще хуже было. Давай я теперь ударю, а ты гляди, куда шишки падать будут. А то в мох влипнут — не найдешь».

Стукнул Афоня по кедрине, а я кверху смотрю, шуршит где-то по веткам, будто птица летит, а ничего не видно. Только вдруг как вырвется шишка из хвои да прямо в лицо мне, даже слезы выступили. А плакать стыдно; чувствую: проверку мне делает.

«Видел, куда шишка упала?» — спрашивает Афоня.

«На нос. Да отскочила», — говорю, а сам схватил ее с земли, да и пустил Афоньке в спину.

«Молодец, пятнай тебя! — похвалил Афонька. — Злости много, добрый таежник будешь».

— Но дереву это вредит? — спросил я. — Бить по живому стволу таким тяжелым чурбаном.

— Вредит, конечно, — отозвался Алексей. — И теперь с этим борются. А я же тебе, как было, рассказываю.

Да…

Попривык я, попадать научился. Афонька бил по толстому кедрачу, а я молодняк околачивал. Девчата с Петькой шишку собирали.

Вот уже чего бы проще, шишку подбирать, а тяжелое это дело. Весь день согнувшись ходишь, сбоку на лямочке котомка привешена, вниз тянет. Наберешь в нее ведра два-три — в большой мешок ссыпаешь. Набьешь мешки доверху, а вечерком к табору в сусек стаскивать надо. Первые дни было хорошо: близко, а потом с полкилометра и далее таскать приходилось. Шишка тяжелая, вроде картошки, а главное, дорога по тайге плохая: бурелом, ноги в мох по колено уходят и холку сквозь мешок режет здорово.

Поработали мы так недели две, холоднее стало, утренники каждый день падали. Зато шишка легче пошла. Чуть стукнешь, так и сыплется. И серы меньше на шишке: орех суше. Все бы хорошо, да случилось кряду две беды.

Облюбовали мы с вечера таежку. Кедрач в ней тонкий, а шишка крупная. Выносить, правда, круто, да что поделаешь, — на то и тайга! Стали поутру подниматься на хребтик. Слышим, бьют чужие нашу таежку. Да в три кия колотят, только стон стоит. Бросились мы бегом туда, давай отбивать навстречу. А в тайге обычай такой: кто отбил себе уголок, ну, наподобие просеки, что ли, другой в него не лезь. Бились, бились мы с Афонькой, взмокли, как налимы, устали, а и половины таежки не отбили. Успели у нас отрезать остальную.

Уселись мы отдыхать. Подошли новенькие, поздоровались. Тоже сели. Афоньку, вижу, злость разбирает.

«Откуда черт принес?»

«Абалаковские. А вы чем не черти? Вы откуда?»

«Мы подгородние, — отвечает Афонька. — Что ж вы так поздно в тайгу пришли?»

«А мы в Мангараше промышляли, да проклятая кедровка налетела: весь орех в два дня спустила. Ну, мы обратным ходом и завернули сюда. А как у вас с водой?»

«Нет воды, — говорит Афоня. — Замучились вовсе, в туесках из Красной речки носим».

А от Красной речки до табора семь километров.

«Ах, ясное море, — покрутили головами абалаковские, — хороша таежка, да сухая. Ну, думай не думай, а, видно, и нам в Красную речку ходить придется».

Расстались мы с абалаковцами, отправились они свой табор устраивать, а меня Афонька послал ключ спрятать. Не ровен час, не нашли бы.

— Как же вы за водой ходили? Абалаковцы-то вас увидеть могли? — перебил я Алексея.

— Не за водой, — деловито поправил он меня, — а по воду. За водой знаешь куда можно уйти? В океан.

— И вообще это постыдное дело, Алеша, — от людей воду прятать.

— Так ведь тогда так не думали, — вздохнул Алексей. — Теперь бы я сам первый не то что ключ мохом заваливать, столбик бы с указателем врыл, со стрелкой, как пройти к воде.

А эти, абалаковцы, отаборились в другом распадке, поближе к Красной речке. Но все-таки мы береглись, каждый раз мохом ключик закрывали, а для отвода глаз иногда сами с туесками, будто в Красную речку, мимо них ездили.

Побили мы после этого недолго свою таежку. Осталось так еще на недельку. И вот просыпаюсь утречком, гляжу. Афоня сидит, онучки вертит и всех чертей собирает.

«Ты что, Афоня?» — спрашиваю.

«А вот что, послушай».

Прислушался я: живет вся тайга! Не то сороки, не то грачи кричат, и не похоже — голос какой-то противный: кирр, кирр! — будто с натурой выдавливают. Перелетают с дерева на дерево пестренькие птицы, круглые, как мячики, а носы у них, как у ворон, большие да тяжелые. И много их до чего, как мошки вьются!

«Дошла-таки проклятая кедровка и сюда!» — говорит Афоня.

Растолкали мы остальных да скорее в тайгу. И что ты думаешь? Ведь к вечеру кедровка всю шишку спустила. Да как чисто обделывает! Сбросит шишку наземь, обдерет ее и все до одного ядрышка вылущит, только кочерыжка остается. А жрет целый день без отдыха. И что за птица? Как через мясорубку прогоняет.

Делать нечего. Кончился наш промысел. Начали тереть шишку. Это хуже, чем бить. Выберешь ямку, перекинешь через нее бревешко отесанное, а на бревешке зубцы нарезаны, как на рубеле, чем бабы катают белье, и разбиваешь на нем шишки таким же рифленым вальком. Посидишь так от зари до зари, поколотишь вальком, ну и не разогнешься, спина, как у старика, ноет. А потом решетить. Из досок ящичек сколачивают, вместо дна — железный лист, а в нем круглые дырки, чуток побольше ореха. Ну, орех и всякая мелочь проваливается, вниз идет, а крупная шелуха в решете остается.

Кончишь решетить — надо ситить. Это вовсе дело хитрое. Устройство ящика такое же, только вместо круглых дыр в железном листе длинные щели прорезаны. Орех в щель не проходит, а плоская мелочь торчмя задирается и вниз летит. Тут надо знать, когда сито вдоль качать, когда поперек. Я пробовал: вдвое больше времени у меня уходит, и сор остается. Афонька же так отделает, как руками отберет. Да…

Стали у нас харчи к концу подходить. Остались сухари да крупа, а мяса и в помине нет. А работа тяжелая. Натерли мы ореха на два вьюка и решили Маньку за харчами отправить. Девчонке тринадцати лет еще не было, но в тайге она хорошо разбиралась. Проводил ее Афоня немного, а там пустил одну: сама дойдет. Вьюки заделаны хорошо, чего ей, с двумя лошадьми не управиться? На зверя только бы не наскочила.

Остались мы вчетвером. И что ты скажешь? Вдруг морок заносить начало. И то спасибо, — все время погода держалась. Пообедали — дождик пошел, нельзя тереть шишку: сгорит орех. Что делать? Все отдыхать легли, а я взял пехотинку и за рябчиками пошел.

Были у меня на этот случай легонькие заряды с круглыми самодельными пулями. Ничего себе: шагов на сорок в спичечную коробку попадал. В кедрачах рябчики редко встречались: спустился я в падь, в ельник, к Красной речке. Иду, иду — насквозь промок, а нет ничего. Дождь все пуще и пуще. В тайге осенний дождь не такой, как в городе — в косую линейку, в тайге дождь идет мелконький-мелконький, как пыль, а густой — в один момент промочит. И сверху вниз идет, и снизу вверх, и справа налево, и слева направо, и просто кругом вертит.

Тут уж вдаль ничего не видать. Туман сплошной.

Ну, думаю, и рябчик в дождь, видно, здорово хоронится, не выгонишь. И повернул обратно. Вдруг из-под колодины срывается копалуха и тут же на листвень присела. Что ты скажешь! У меня в казне патрон с круглой пулькой, а боевой перекладывать некогда. Расставил я сошки, приложился, выстрелил. Смотрю, летит кувырком моя копалуха. На землю упала — и бежать. Крыло ей перешиб, а далее пуля не вошла, заряд был легонький. Я за ней, но, хоть ты лопни, не могу догнать. Переложу на ходу патрон, выстрелю, да все мимо: с руки я стрелять непривычен. С полчаса гнал, сам задохся, а загнал-таки. Пришиб прикладом, встряхнул — добрая копалуха. Только поглядел кругом, темнеть уже начинает, а куда идти — ничего не понимаю. Туман еще плотнее повис, даже вершин у елок не видать.

Пошел я наугад. Сперва всё следы свои смотрел: на бегу мох-то здорово одавливается; ну, а как стемнело — нет мне ходу. Заколел, спичек с собой нет, весь мокрый, зуб на зуб не попадает, и не знаю, табор в какой стороне.

Прижался под выворотень да так всю ночь грибом и просидел. Уж перед утром слышу — далеко, где-то за хребтом, в два кия по сушняку стучат. Афонька знаки мне дает, понял, что я заблудился. Выстрелил я боевым, пуще застучали. Ну, значит, выйду теперь. К рассвету добрался до табора. Здорово смеялись, а за копалуху похвалили: очень всем пустая похлебка надоела.

А дождь все идет да идет, балаган протекать начинает.

«Давай, ребята, — говорит Афонька, — шелухи насыпем потолще».

Ладно. Насыпали поверх моху еще четверти на три. Не балаган, а утес какой-то получился. Лежим, жареные шишки едим. Ты, поди, ни разу жареных шишек не едал? — обратился ко мне Алексей.

— Нет, — ответил я. — Каленые орехи люблю.

— Ну, каленые — это не то. Ты попробуй шишку брось в костер, прокипит она хорошенько в своем соку, а как начнет сверху обгорать — доставай. Вот тогда узнаешь, какой вкус в кедровом орехе.

Пролежали мы до вечера. Нет Маньки. Значит, непогода задержала. Последнюю крупу Секлетинья сварила. Поели, а все есть хочется. Без хлеба и похлебка не впрок. Смеется Афонька:

«Видно, придется тебе, Алеха, еще раз за копалухой сходить».

«Шалишь, — думаю, — у меня еще с давешнего спина не просохла».

«Нет, говорю, я сегодня жареные шишки есть буду, мне мясо что-то во вред идет. Хочешь, сходи сам».

Сижу, обуток латаю, пробил его где-то на суку. Афонька мне постегонки крутит, а Петька с Секлетиньей дрова пошли таскать.

Кедровый сушняк поблизости мы давно вырубили. Погода мокрая, им, видно, лень было вниз, в распадок, сходить, нарубили они пихтачу. Наложили к ночи костер; трещит, искры так и летят, того и гляди одежду прожжет. Пришлось костер подальше отодвинуть. Опять беда: холодно. Крутишься все время, а путем не заснешь.

Снег пошел, да крупный, хлопьями. Через час какой-нибудь более чем на полметра нападал. Лежит Афонька и скулит:

«Не найдет нас Манька. Дорогу завалило, заблудится, да еще с двумя лошадьми. Придется поутру навстречу ей выйти».

Смотрим. Таково интересно: все кругом бело, только кострище на проталине чернеет, над огнем снежок вьется, потихоньку спускается, красные сполохи от огня по сугробам бегают. Пихтач ветки вниз опустил. Снег на ветках мокрый, тяжелый. А кругом ночь, темень, будто варом тайга залита. Где-то дерево захрястело, упало, не выдержало тяжести. Филин загукал, даже жутко сделалось.

«А, — думаю. — уснуть надо. Ночь скорее пройдет».

Повернулся я ничком — люблю спать в таком виде, — руки вытянул. В головах у меня пехотинка лежала, — пощупать вздумал, не замокла ли. И только я руками за ствол взялся, вдруг что-то треснуло надо мной. Треснуло и, чувствую, жмет меня к земле. Так жмет, что кости врозь расходятся. Встать хочу — куда тебе! — шевельнуться даже невозможно, только кончиками пальцев по земле скребу, а вес остальное зажато.

Хоть бы крикнуть — нельзя. Воздуху нет, все из груди выдавило, да и голову в землю втиснуло. Одна ноздря снаружи осталась, и в ту не дышится.

А сверху жмет все сильней и сильней. Еще момент, и ребра лопнут. Больно, страшно. Кричать хочется, а нечем кричать. Чувствую, из носу кровь пошла. Раздавило. И тут потерял я сознание.

Очнулся. Секлетинья с Петькой трясут меня.

«Скорей, скорей! — кричат. — Помоги балаган разбросать, Афоньку задавило!»

Встаю. Разворочали мы пластинник. Лежит Афонька на спине, под самой серединой балагана он оказался, — почернел, и руки плетьми повисли. Давай его снегом оттирать. Смотрим: вздохнул, поднялся. Сел на пенек, дрожит, а сам хохочет. Так хохочет, что страшно делается. И вдруг, — что со мной стало, не знаю, — я тоже захохотал. Ну, хоть ты лопни, не могу удержаться. Все внутри болит, колотится, а смеюсь, и слезы, чувствую, по щекам текут. Взглянул, а Секлетинья с Петькой тоже заливаются.

С полчаса нас потрясло, а потом отошли, ничего. Стали опять балаган налаживать. Стойки-то не поломало, а только из камней выворотило. Еще бы: снежище такой…

— Да как же вы спаслись? — спросил я, воспользовавшись минутным молчанием Алексея.

— А Секлетинья с краю лежала. Не сильно ее придавило, сама вылезла. Только руку сучком проткнула, дрова потом рубить не могла.

— А Манька?

— Пришла к вечеру. Снегом тропу завалило, ну, поплутала немного, а потом все же нашла дорогу.

Костер весело выбрасывал желтые языки пламени. Черное, как грудь косача, ночное небо низко прижималось к земле, а над костром вдруг выгибалось и узким зевом уходило ввысь: туда летели сверкающие искры. Вершины сосен растворялись во мраке, только ближние к костру ветви резко вырисовывались в отблесках огня, как вышивка красным и зеленым шелком на черном бархате.

Я посмотрел на часы, они стояли. Алексей поймал мое движение и скосил губы:

— Сколько же настукало… на твоих?

— Не знаю, Алеша, остановились часы, забыл завести. По-моему, скоро рассвет.

— По-твоему… А по-настоящему?

— Ну, я и говорю, что скоро.

Алексей встал, поправил опояску, взял меня за рукав и отвел от костра. На черном небе светлыми точками мерцали звездочки.

— Вот гляди: видишь, три звезды, яркие такие. Три Зорьки они называются, — Алексей указал на блещущий Пояс Ориона.

Затмевая своим великолепием все остальные созвездия, Орион гордо подымался из-за горизонта.

— Вижу, Алеша, только в астрономии эти звездочки не Три Зорьки называются, а Три Волхва или, правильнее, Пояс Ориона. А вот та яркая звезда, что повыше, — это голова Ориона. Видишь, в руке (справа две звездочки) он держит…

— Ничего он не держит, и ничего я не вижу… Если по-научному Пояс Лариона, пусть себе будет Лариона, я спорить не буду, а руки ты мне лучше и не показывай — никаких рук у него нету. Так вот, как подымутся Три Зорь… Пояс Лариона, над лесом, значит, скоро будет рассвет. Понял?

— Понял.

Мы вернулись к костру.

— Пора выходить, — предупредил Алексей.

Распустив красную кумачовую опояску, он плотнее запахнул свою однорядку и вновь затянулся так туго, что с трудом подоткнул свободные концы опояски. Нагнулся и так же сосредоточенно перетянул ремешки на ичигах.

— Ну, а ты чего стоишь? — обратился он ко мне и засмеялся. — В твоей бы курточке да с сетями ночью рыбачить. Всех чертей помянул бы. Нитки за пуговицы поймаются, и думай впотьмах, что делать: сеть порвать или пуговицу выкрутить.

— То на рыбалке, а мы на охоте.

— Не в этом сила. И на охоте проклянешь. Ну, давай забирай ружье, и пойдем.

Я вынул из чехла двустволку и вскинул на плечо. Алексей опять улыбнулся.

— Чего еще? — спросил я, оглядывая себя. Все было в порядке. — Ну, чего ты смеешься? — повторил я недовольно.

— Так, — уклонился Алексей. — К чему у тебя сумочка эта? — не вытерпел он, указывая на ягдташ. — Добычу складывать? Так в нее только один глухарь и войдет. Да и к чему его с собой таскать? Никуда убитый глухарь и с земли не денется. А потом еще: чудно ты ружье носишь — стволами вверх. У нас так не принято. Пойдем.

С этими словами Алексей вытащил топор, воткнутый в ствол гигантской сосны, и засунул его за спину, под опояску. Потом деловито осмотрел свою пехотинку и забросил ее на правое плечо стволом вниз так, что она удивительно ловко легла вдоль спины. Только щелкнули сошки, привязанные ремешком к винтовке.

Еще с вечера мы с Алексеем ходили слушать, много ли прилетело глухарей. Глухарь ночует на току, и, когда в сумерках, прилетая, садится на дерево, хлопанье мощных его крыльев далеко разносится по лесу. Мы насчитали не менее пятнадцати глухарей. Алексей радостно потирал руки: ток был на редкость большой.

Теперь, отходя от костра, он шепотом делал последние наставления:

— Смотри, ясное море: твоя будет левая сторона, моя — правая. На земле случится стрелять — поглядывай, в меня бы не угодить. Подходи под песню осторожно: прыгнул три раза — замри. Два рядом играют — стреляй нижнего глухаря под песню верхнего. Чшш!.. — вдруг приложил он палец к губам.

Справа, где-то далеко, слышалось редкое пощелкивание. Казалось, ветер стучит отставшей корой по сучьям — настолько нежен и безжизнен был этот звук. Щелчки стали повторяться чаще, сливаться по два вместе, перекатились короткой трелью и перешли в слюнявое сюсюканье. Не верилось, что такие слабенькие звуки издает этакий верзила — царь лесных птиц, глухарь.

Было еще совсем темно. Лишь восточная часть небосвода слегка посветлела, но в глубине боры властвовала ночь. Алексей махнул рукой и сразу исчез, будто растворился между деревьями. Я двинулся влево. Сучья гулко ломались у меня под ногами, как лед на реке в морозную ночь. Мысленно проклиная свою косолапость, я спускался в ложбину. Алексей был откровеннее: сообразуясь с песней глухаря, откуда-то из темноты вслух отпускал чертей по моему адресу. Я знал, что он ругается беззлобно, следуя охотничьей привычке; знал, что все наши сегодняшние похождения он со временем обратит в занимательный рассказ и мне же его передаст, заменив имена и место действия, и я заранее страдал, чувствуя себя печальным героем какой-нибудь каверзной истории.

Путаясь в зарослях ольховника, я тихонько пересек лощину. Часто останавливался, прислушивался. Бор молчал. Только на Алексеевой стороне, замирая в отдалении, пощелкивал глухарь. Прошло две-три минуты, глухарь засюсюкал и смолк, не закончив песни: ее оборвал выстрел из пехотинки. Алексей стрелял самодельной круглой пулькой. Еще немного, и птица гулко шлепнулась на землю. Я невольно позавидовал ему: попасть ночью в глухаря из винтовки было выше моих способностей.

Вдруг сзади меня, в кустарнике, что-то зашелестело. Я быстро повернулся и сдернул двустволку с плеча. Мне померещилось, что там, высунув из ольховника рогатую голову, замер какой-то диковинный зверь: не то изюбр, не то сохатый. Было видно, как он шевелил ушами. Сердце сразу покатилось вниз, как будто разделилось надвое, и остановилось в пятках — дальше не пускали сапоги! Двустволка сама поднялась к плечу, пальцы инстинктивно взвели курки, и безмолвие ночи разорвал дуплет моей двенадцатикалиберной «зауэровки». Картечь, ломая мелкие ветки, шаркнула по кустам. Зверь немного отпрянул назад, но тут же остановился. Дрожащими от волнения руками я переложил патроны и снова ударил дуплетом. Зверь на этот раз даже не шелохнулся. В третий раз зарядив ружье, я стал нерешительно подходить к чудовищу. Оно стояло, не трогаясь с места. Оно и не могло тронуться или упасть, так как это было… упавшее дерево, вывороченное с корнями ураганом! Среди сплетения корней пальцы нащупали тепленькую тушку бурундука, в клочья разорванного картечью…

Стало немного светлее… Я шел косогором, круша только мелкие сучья: большие я старательно обходил. И тут донеслась до меня глухариная песня. Трели рассыпались впереди. Бесспорно, глухарь был мой, а не Алексея.

Затаив дыхание, я прислушался. Едва глухарь кончил пощелкивание и перешел в зудящее шипение, я сжался, как тигр, и в три прыжка очутился в самой чаще молоденьких сосенок, сбивая с них хвою и не щадя своей охотничьей куртки. И сразу замер.

Когда я начинал свои гимнастические упражнения, мне казалось, что глухарь играет чуть ли не на соседней сосне: так четко слышалось его шипение. Но я сделал по крайней мере сотню прыжков, а глухарь оставался таким же далеким.

Рассвет врывался в тайгу: сперва стали видны верхушки деревьев, потом обрисовались лапчатые сучья сосен, и наконец, как бы вставая с постели, поднялись заросли ольховника и хвойного молодняка.

Справа, с короткими промежутками, пискнули три выстрела пехотинки.

«Вот черт, везет человеку», — подумал я, готовясь к новой перебежке.

«Тэк… тэк… тэк… тентеррек, чиричжи… чиричжи… чи-ричжи», — пронеслось по лесу.

Глухарь, не пугаясь Алексеевых выстрелов, продолжал свою песню. Я сделал еще три перебежки и — о ужас! — явственно услышал, что глухариные трели рассыпаются где-то позади меня. Я проскочил под деревом, на котором сидел глухарь!

Тогда я резко повернулся, прыгнул обратно и… не закончил прыжка: плетеный ягдташ от толчка подскочил кверху и накрепко запутался — с одной стороны в цепких ветках молодой лиственнички, а с другой — оплел сразу две пуговицы на тужурке. И тут я заметил глухаря! Он сидел на самом нижнем суку невысокой сосны и критически рассматривал меня. Я стоял на одной ноге, раскинув в стороны руки, и только исподлобья поглядывал на птицу. Глухарь, опустив хвост, стал тихонько прогуливаться по сучку, не спуская с меня испытующего взгляда.

Красные брови четко выделялись на его черной голове. Результатом своего обзора он, видимо, остался доволен. Хвост медленно поднялся, крылья отвисли, и, в такт подрагиваниям нбрьен, глухарь защёлкал: «Тэк… тэк… тэк…» Однако, не переходя в спасительную для меня трель, остановился и снова подозрительно скосил голову. Я окаменел.

Глухарь еще постоял неподвижно, потом враз ощерился воронеными перьями, развернул веером потрепанный хвост и, дрожа от сладострастного волнения, вытянул шею, завертел головой и быстро закончил свою песню: «Тэк… тэк… тэк… тентеррек, чиричжи, чиричжи, чиричжи…»

Пока он пел свою песню, я успел сделать многое: встать правой ногой на землю, оборвать пуговицы, отломить упрямую ветку и поднять ружье к плечу. Не дожидаясь новых осложнений, я спустил оба курка. Правый ствол неожиданно дал осечку, а левый ударил как-то чересчур мягко и протяжно. Глухарь покачнулся, тяжело спрыгнул на землю и, волоча перешибленное крыло, быстро побежал под откос. Я мгновенно вспомнил рассказ Алексея о его погоне за копалухой.

Сшибая каблуками комья замерзшей земли, облепленной темнолистным брусничником, переломанные сучья и клочья слипшейся прошлогодней хвои, я кубарем скатился вниз и заскакал на четвереньках. Тяжелые сапоги продавили пушистые глыбы мха, и я увяз в нем. Руки вцепились в кусты багульника. Глухарь, мелькая красными бровями среди зарослей таволожника, пересекал ельник и выбегал в бесконечный «мар» — чахлый болотный соснячок. Бесполезно было преследовать его. Оставалось переложить патроны и послать вдогонку прощальный дуплет.

Я долго потом поднимался обратно по крутому склону. Ноги скользили. Тогда я цеплялся руками за плети распластавшейся по земле толокнянки и медленно подтягивался вверх. Алексей, похлопывая по туго натянутым голенищам ичигов, дожидался меня, сидя на обгорелом пне.

— Что, две парочки добыл? — весело спросил он меня и, не дожидаясь ответа, добавил: — Я ведь считал: ты четыре раза выстрелил.

Я был до конца откровенен. Алексей заливисто хохотал, слушая мои признания.

— Ничего, завтра наверстаешь, — утешил он меня, — ток богатый. Глухарей двадцать, однако, будет. Пойдем собирать моих.

— А ты много убил?

— Пойдем, увидишь.

Через час мы сидели на таборе; в котелке варилась душистая похлебка из глухариных потрохов. Из надрубленного ствола березы в берестяной чуманчик капал сок, разогретый утренним солнцем. На Ныретском болоте гундосили журавли. Черный дятел сосредоточенно стучал тяжелым носом по гнилой лиственнице, выгоняя из-под коры какую-то живность. На Семилужках, распаленный утренним боем, никак не мог успокоиться косач.

«Чиушш!» — разносилось в ясном морозном воздухе. Ответа не было.

«Чувши!» — еще яростнее надувался косач. Он был один, его соперники давно уже мирно клевали в болоте прошлогоднюю клюкву.

Я сидел у костра, любовался весенним пейзажем и разглаживал угольно-черные перья убитых Алексеем глухарей. Они лежали рядком, вытянув сильные лапы со скрюченными когтями. Крылья, стертые на концах, бессильно оттопырились. Глухарей было шесть. Все они были убиты выстрелом в голову.

2

Хариусы

Эта поездка в Н-ск для меня была неожиданной и поэтому особенно приятной. Я давно не видел Алексея и очень скучал по нем.

Укладывая чемодан, я вдруг сообразил, что поезд в Н-ск придет в выходной день и что Алексея может не оказаться дома. Я побежал на телеграф и послал ему «молнию» с просьбой никуда не уходить — дождаться моего приезда.

Стояли горячие июльские дни. В вагоне было душно, и я не отходил от окна. Поезд шел быстро, поднимая с полотна целые тучи пыли. Вдобавок к этому встречный ветер прижимал дым паровоза к земле, и мне в лицо стегала густая смесь песка и сажи. Но это почти не портило настроения: так хороша была ядреная синяя тайга, протянувшаяся через зубцы Саянских белков до самых монгольских степей.

А поезд шел и шел, перебегал с одного откоса на другой, забирался в глубокие желтые выемки и дребезжал над речками в пролетах железных мостов.

Наконец мелькнул последний разъезд. Вот и Н-ск. Направо совсем пересохший Уватчик, за ним высокая елань, Гурманжет. Налево депо, потом вокзал, серый, деревянный, одноэтажный, и дальше — поселок. Станционные палисадники, и в них закопченные, как вобла, тополя.

Я соскочил с подножки вагона и попал прямо в объятия Алексея. Он так меня тряхнул — будто колотушкой ударил по кедрине, — что с головы на платформу свалилась фуражка.

— Должно, велика, — закричал Алексей, поднимая фуражку. — Ну, значит, приехал?

— Приехал, Алеша.

— То-то. А что же ты мне такой переполох вздумал прислать?

— Переполох? — не понял я.

— Не то нет! — воскликнул Алексей. — Сижу я на крыльце, берестяжки ножом стружу, поплавки на сетенку лажу; слышу, за воротами крик, орут ребятишки соседские: «Дядя Леша, молния, молния, дядя Леша, молния». Вылетел я на улицу, прямо без памяти, ну, думаю, добаловались пацаны, подожгли избенку. Гляжу: ничего. С сумкой стоит почтальонша, принесла эту твою выдумку.

— Ну ладно, не сердись, Алеша, не думал я, что так получится.

— Нет, голова-то у тебя правильно сработала, — постучал он мне пальцем по лбу. — Ушел бы я чуть свет, ушел бы на Мару харюзов удить. Да чего же мы стоим? Пошли. Катюша там, на жаре, дожидается. Для такого случая на заводе лошадь выпросил. Не из рысаков, да ничего…

Алексей подхватил мой чемодан, забросил себе на плечо и зашагал вперед, в обход пристанционного садика. На ходу он оглянулся, весело подмигнул мне и, передернув свободной рукой свою широкую опояску, сказал:

— Эх, хочешь, сегодня вечером рыбачить закатимся?

— Что ж, я не прочь, Алеша.

— Сеть новую посадил, во! Цапкая.

Из-за палисадника нам навстречу выбежала Катюша. Платок, повязанный колпачком, съехал ей на затылок, волосы рассыпались, и вся она была красная-красная от быстрого бега, а может быть, солнцем была накаленная.

— Он, чего я вижу! — Она ухватила меня за руку н потащила к палисаднику. Там стояла рыжая лошаденка, впряженная в широченную телегу на деревянном ходу.

Мы уселись, Катюша взялась править. Подергала вожжами, хворостиной хлестнула лошаденку, и мы понеслись. Телега грохотала колесами и подскакивала на камнях.

Алексей мне что-то кричал. Катюша его поправляла, я ничего не мог разобрать и по очереди хватался то за чемодан, то за фуражку. И то и другое пыталось сползти со своих мест.

Мне всегда правился запах Алексеева жилья, но в этот раз он был хорош по-особенному. Пахло свежей осочкой, набросанной под столом. На окнах, в глиняных кринках, стояли большие букеты желтых лилейников. Они пахли еще пряней, острее. И ко всему примешивался вкусный густой запах сибирских шанег, таких высоких, тугих, зажаристых.

— Так, так, — радостно потирал руки Алексей. — Вон оно что. Приехал. Ну, давай садись чаевничать.

— Куда ж ты за стол гостя садишь? — всплеснула руками Катюша. — Ты ж дай ему в зеркало взглянуть. Человеку помыться с дороги надо.

Катюша вылила мне на голову с полведра воды. Пока я смывал дорожную пыль и копоть, Алексей стоял сбоку и посмеивался:

— Гляжу я на тебя, так все в этих штанишках навыпуск ты и ходишь, бьешь подолом по щиколоткам. Тоже нашел красоту. Вот я тебя сегодня вечером сетить на реку поведу, посмотрю, как ты в этих брючках по кустам побежишь.

— Не привык я ходить в сапогах, Алеша. Жарко очень.

— Ну, жарко, жарко… Не в этом сила. — И, наклонившись, прошептал: — Меня нынче на лесозаводе премировали, и вот, понимаешь, таким же пиджачком со штанишками. Да! И материал дорогой. В ичиги жалко заправлять, а так носить не могу, ну просто невыносимо, будто в одних низиках хожу. Я, пожалуй, пиджачок оставлю, а штанишки, хочешь, возьми…

Катюша расхохоталась.

— А мне так костюм с ботинками очень правится. Только Лешку никак не уговорю. Прошлый выходной нарочно встала раньше его, все прибрала, замкнула в сундук, а новый костюм оставила. Сама влезла на сеновал и смотрю. Проснулся Лешка, побегал туда-сюда, а потом, как есть, через забор и к соседу. Занял… А усы я как ему сбрила?!

— Ну, ну, — смутился Алексей и потрогал гладко выбритую верхнюю губу, — ты ее очень-то не слушай, она всегда от себя половину прибавит. Вот ведь воду льет, а полотенце не приготовила. — И пошел, будто за полотенцем, а полотенце висело у Катюши на плече.

Потом мы пили чай. Катюша никак не могла усидеть за столом. Она то и дело вскакивала и бежала то на кухню, то в погреб. И всякий раз несла новое угощение: или свежую, в сизом налете, голубицу, или малину, облитую густыми сливками, или нежный, чуть желтоватый творог, или пирог с молодыми таймешатами — гольцами. Все это было необыкновенно вкусно, и я, не кривя душой, повторял:

— Катенька, вы меня закормите насмерть. Перестаньте подносить такие вкусные вещи.

Алексей сидел, улыбаясь. Ему было приятно, что у него жена такая расторопная хозяйка.

Между тем солнце понемногу сползало к горизонту. Окончив чаепитие, мы с Алексеем вышли во двор освежиться. Катюша осталась в избе прибирать посуду.

— Ну что же, — сказал Алексей, засунув руку в распахнутый ворот рубахи и похлопывая себя по груди, — пошли рыбу ловить. Не сидеть же нам в такую ночь дома.

— Конечно, — подтвердил я, — только ты мне, Алеша, дай на ноги надеть что-нибудь другое…

— А! Я тебе говорил?! — торжествуя воскликнул он. Увел меня в амбар и там помог переодеться. Лишних бродней у Алексея не оказалось. Он предложил мне ичиги.

— Тебе бродни ни к чему, — сказал он, — в воду на лезть, будешь ходить по берегу.

Я быстро натянул ичиги и, подражая Алексею, хлопнул по голенищам.

— Ну, значит, тронулись, — оглядел он меня. — Взял бы ты однорядку.

— Да нет, Алеша, в моей гимнастерке холодно не будет. Весь день такой зной стоял.

— Не в этом сила, — пожал плечами Алексей, — некрасиво выглядишь. Пошли!

Он перебросил через плечо сеть, под мышку сунул гагарку — сколоченную из обугленных драниц крестовину — и помахал Катюше рукой.

— Ленчишку поймайте, — крикнула она из дверей. — На пирог тесто поставлю.

Хорошая россыпь была совсем недалеко: каких-нибудь полтора километра от города. Мы присели на бережке, ожидая, когда сгустятся сумерки. Рыбалка с наплавной сетью возможна только ночью.

Над нами столбом толклись комары, звенели надоедливо. В реке плескалась рыба. Хариусы жадно хватали опустившихся на воду неосторожных букашек. Где-то позади нас, на горе, мычали коровы, — пастухи гнали ко дворам стадо.

— Расскажи что-нибудь, Алеша, — попросил я, — пока время есть.

— Ишь ты! Расскажи ему! Что же тебе рассказать? Разве как меня волки кружили на Шуму или как на солонцах зверя караулил?

— Что хочешь, то и рассказывай. Давай хоть про волков.

— Нет, — перебил меня Алексей, — это не к месту, лучше расскажу, как я с братаном рыбу лучил.

Он помолчал немного и вдруг ни с того ни с сего сказал:

— Вчера на заводе новую бревнотаску пустили. Здорово получается. Как зацепит сутунок, вот такой, и прет — только цепи дрожат. Понимаешь, силища какая. А рабочему только всего и делов что цепь на сутунок накинуть да ломиком на ролик его повернуть. Люблю такие штучки. Вот еще штабелер где бы достать! Рассказывал про него Василий Степанович — славная придумана машина.

Мне захотелось немного поддразнить Алексея:

— Да ты же работаешь не на штабелевке, Алеша, что тебя штабелер так интересует?

Алексей быстро повернулся ко мне и даже всплеснул руками:

— Не пойму я тебя, как ты рассуждаешь! Удивительно мне. Верно, не на штабелевке я работаю. Так, по-твоему, что же: мне до всего завода и дела нет? Воткнулся носом в свое, что возле тебя или что тебе задано, а кругом хоть трава не расти? Видишь, ежели бы так, то я и на завод поступать бы не стал, все бы еще по тайге с ружьишком шатался. Как ни говори, фамильная это у нас привычка, — может, десять поколений она закреплялась, — по тайге шататься. А я вот пошел на завод. Я не знаю, как у других, а у меня всегда так: без тебя, мол, Алеха, заводу… нет, не то что не прожить, не те слова… а короче — обязательно ты нужен заводу! Почему? Ну… кредо ты часть его обязательная. Вот как каждый палец у меня на руке. О штабелере начали… — Алексей пошевелил растопыренными пальцами. — Вот, допустим, указательный, портной на него наперсток надевает, чтобы не уколоться. И вот, допустим, не надел, проткнул иглой, и разболелся он. Палец один не будет у портного работать или вся рука? По-моему, вся рука. Не станет сразу в ней прежней ловкости. И выходит, не только указательному пальцу наперсток нужен был, а и всей руке. Так и штабелер. Всему заводу нужен, и это вовсе не важно, что я не на штабелевке работаю. Мне до всего дело есть…

Он ворчал до того наставительно и так хмуро сдвинув брови, что я не вытерпел, улыбнулся. Алексей это заметил:

— Смеешься? А ничего смешного в этом нет. Нескладно говорю?

— Да что ты, Алеша! Я тебя прекрасно понял. Правду сказать, и раньше понимал, но хотелось…

— А сейчас тебе не хочется так вот, прямо в одежде, в реке искупаться? — И Алексей слегка приподнялся.

Я подумал: «А ведь, чего доброго, окунет в реку. Хотя и тепло, но…»

— Алеша, мне просто уточнить хотелось… — сказал я примирительно.

— Уточнить? Ну ладно, потом разберемся. Споры с тобой сейчас разводить я не стану. — Он откинулся на спину, хлопнул в ладоши, ловя особенно назойливого комара, и уже добродушно засмеялся: — Почему бы это так? На заводе работаю — вдруг с ружьишком или с сетенкой пробежать ну прямо до смерти захочется, и не ради добычи, а вот просто так… На рыбалку пойду — о заводе мысли все время сверлят меня…

Я молчал, выжидая. Алексей тогда сам завершил:

— По мне, так это одно другому никак не помеха, без этого и я — не я. — И, поколебавшись, добавил: — Хотя, конечно, главное для меня теперь — завод.

Он задумался, повернулся, оперся на локоть и, чуть прищурившись, стал вглядываться в даль, где за излучиной реки виднелись верхушки высоких железных труб лесозавода. Над ними курились легкие дымки, едва различимые на сиреневом фоне вечернего неба. Мимо нас, едва не касаясь грудью воды, проносились вдоль берега, охотясь за комарами, острокрылые ласточки. Трудно было уследить за полетом какой-либо из них в отдельности: так неожиданно меняли они направление. И было удивительно, как они не столкнутся друг с другом.

— Мы о чем с тобой говорили? — словно очнувшись, спросил Алексей. — Не помнишь?

— Ты рассказать мне собирался, как с лучом рыбу ловил.

— А! Точно. По теперешним временам ловля такая уже страшным злодейством считается. Браконьерством. И правильно! Много зазря рыбы ранится. Особо от неумелых рук. Понятно, гибнет потом она. И я, конечно, с острогой теперь не поплыву, увижу у другого — сам вышибу. А тогда об этом как-то не думали…

Он потянулся рукой к песчаной прогалинке и сощипнул кустик богородской травы. Размял в ладони, поднес к лицу:

— Хорошая травка. Люблю в бане обварить ее кипятком, а потом кипятком этим плескать на каменку, пар поддавать.

И опять задумался. Потом заговорил, как всегда подмигнув с лукавинкой:

— Речка эта, Чуна, небольшая, вся в шиверах да перекатах, плеса короткие; может, оттого и рыбы в ней не очень густо. Но зато рыба! Харюз, ленок, таймень. Это тебе не карась и не щука. Вот хотя бы даже и налим. Хуже всех его считают; впрок оставить нельзя, дух нехороший принимает и жесткий становится. А ежели свежего поджарить в сметане либо уху сварить — из-за стола не вылезешь. Не то пирог с печенкой налимьей да с луком испекут бабы из сдобного теста да еще сверху маслицем польют… А!.. Тут уж… Да чего там, куда вашей копченой колбасе до налимьей печенки!

Да… Так вот!

Облюбовали мы с братаном давно Глазково плесо, километров с десяток повыше Солонцов. Уж очень хорошее плесо: по правому берегу россыпи, а по левому — ямы, разрезы, самое место для ленка. И главное, смолье близко, бор прямо у реки. Туда и наладились.

Вот приехали, переспали, балаган старый подладили и стали к ночи готовиться. Нарубили смолья, натаскали на берег. А смолье так смолье: кореньковое, исчерна-бурое. Рукой поведешь, как по маслу скользит.

Ждем вечера. Так и подмывает. Вот я и то и се. Остроги напильником подправил. Черенки были новые, взял на костре малость обжег: черные не так рыбу пугают. Козу — этакую решетку железную, с рогами загнутыми — клинчиками закрепил, чтобы не болталась. Да… А все еще рано.

Еле дождались. Как смерклось, пошли мы к лодке. Тихо так, небо морочное — в морок рыба крепче спит и палим ближе к берегу подходит. Наложили на козу смолья, зажгли. Враз кругом потемнело, только возле лодки все дно как на ладони. Поплыли вверх левым берегом. Яр высокий, крутой, местами утесы нависли. На дне камень-плитняк. А харюза много. Крупный харюз, таежный, из мелких речонок на зимовку спустился. Ну, скажи ты, никак не стоит! Только острогу начнешь опускать, он как стрельнет! Отскочит метров на десять — остановится. Подплывешь — опять та же история. Три козы сожгли, почти все плесо поднялись, и разу ткнуть не пришлось. К шивере уже стали подходить.

Сильная эта Глазкова шивера. Поворот крутой. Вал с размаху бьет в утес, только брызги летят. Летом на лесосплаве, чуть заглядись, по бревнышку плот распустит.

Видим, сверху тоже с лучом сплывают, на шивере их здорово покачивает. Забойщик даже присел, боится, как бы не вытряхнуло. Ничего, съехали. Мимо плывут. Вот те на! Оказывается, знакомые, солонецкие: Авдокша Дырдык да Кешка Перфильев. Кричат:

«Но, чо, паря, зарыбило?»

«Зарыбило, отвечаю. В самый раз в кооперацию ехать покупать. Не то домой глаз хоть не показывай».

Хохочут:

«У нас тоже не лучше. За две ночи на Худом острове шесть харюзков да налима добыли. Вот и все. Рано еще, не спит рыба. Недельки две подождать надо».

«Так вы куда теперь?»

«А куда? Домой».

Разговариваем.

Вдруг Авдокша присел, ухватил ленковую острогу и шепчет Кешке:

«Давай, давай. Заворачивай вверх. Правее держи малость. Еще чуточку. Еще… стой… замри…»

И острогу вниз пускает. У меня прямо печенку засосало: черт их принес не вовремя. Сам я хотел в этот разрез заглянуть.

Прицелился Авдокша и ткнул с размаху. Стало быть, в крупную рыбину. Только слышу: звякнули зубья о камень — ну, значит, мимо. Сразу мне полегчало. Спрашиваю:

«Чо, паря, зарыбило?»

«Не рассчитал, говорит, отнесло водой острогу. Охвостил».

«А в кого бросал?»

«Да ленчишко здо-оровый был».

Ну, поговорили еще, свежим смольем козы наложили, и поплыли обе лодки вниз. Они разрезами — глубинами, а мы — правым бережком.

Скажу я тебе: вниз по течению плыть вообще не рыбалка. Первое — править худо, ни в жизнь лодку не подвернешь куда надо; второе — острогу вперед пускать нельзя, от черенка струя отходит, мешает, а назад не успеешь ткнуть, водой тебя уже унесет; ну, и третье — рыба всегда против течения бежит, юркнет мимо, и поминай как звали, задом догонять не будешь.

По разрезам, правда, только вниз сплывают: тяжело серединой реки подыматься. Леночки либо таймешата редко встречаются, а попусту маяться никому неохота. Вниз плывут, заметят ленка в разрезе — спустятся, завернутся потихоньку, чтобы шумом не напугать, подплывут опять и стукнут, если дождется ленок-то. А чаще убегает — боится рыба огня.

— Постой, Алеша, как же так? — прервал я рассказ Алексея. — А я где-то читал, что, наоборот, рыба на огонь бежит.

— Это напишут. Напишут. Найдутся такие… Да что же, по-твоему, рыба как мотылек на свечку летит? Может, где-нибудь так и бывает, да не в Сибири.

— Алеша, я здесь ни при чем. Что читал, о том и говорю.

— А ты в другой раз такие книги не читай.

— Ладно, не буду… Рассказывай дальше.

— Да. Плывут они разрезами, сами то и дело заворачиваются. Погонят, погонят, не найдут — опять вниз плывут. Знать, ленка много в разрезах. А наколоть ни одного не закололи. Так все плесо прошли, и в нижнюю шиверу их затянуло. И у нас тоже ничего.

Поплыли мы к табору.

«Будем еще плавать?» — спрашиваю братана. Вижу, устал он.

«Давай. Все равно, говорит. Может, хотя на уху как-нибудь насбираем».

Поднялись еще раз. Два харюзка добыли. Со злости я прямо, не целясь, стал швырять острогу.

«Вот что, Алеха, — говорит мне братан, — давай-ка сейчас разрезами спустимся. Только не по-людски, а вниз кормой. Увидим ленка — поворот делать не надо. Разрезы мы на память знаем и кормой заплывем».

Сказано — сделано. Вышли на разрезы. Чудно как-то вниз кормой плыть. Глубина страшенная, сажени три. Справа — обрыв из брусочного плитняка, а влево — россыпь: самое ленковое место. Пригнулся я низенько к воде, разглядываю. И вижу: из-под кормы выходит ленок прямо под острогу. Подвел я к нему зубцы на две четверти и ткнул. Мягко. Значит, попал. Поднажал. Тащу. Ленчище — я те дам!

Дальше поплыли. Опять такая же история. Пока плесо спустились — одиннадцать ленков запорол.

Радуемся, прямо сил нет: вот это изобрели способ!

Поднялись наскоро правым бережком и опять в разрезы кинулись. Зашли в самый верхний, под шиверой. Вода неспокойно течет, волнуется. А глубина тут еще больше. Зато дно хорошо видно: галька светлая, чистая да ровная, как просеянная.

Несет нас, лодку покачивает; коза шумит, смола на воду капает, попискивает; от воды пар и дымок подымаются.

Дождичек начал накрапывать. Это уже худо: дождь или ветер. Вода морщится, рябит, ничего не разберешь.

Струей на стрежень потянуло, еще глубже в разрезе стало. Присматриваюсь. И вроде справа какая-то тень шевелится. Брательник начал подправлять. Верно: таймень! Здоровенный такой — пуда два, не менее. Подплыли к нему. Стоит. Опускаю острогу, а у самого сердце вовсе окоченело, даже дохнуть боюсь. Перебираю черен руками, за зубьями гляжу. В руках метра полтора, не более, осталось, а до тайменя все далеко. Смотрю и не пойму: близко ли подвел? Вроде близко — четверти на две. А, ладно!

«Замри», — шепчу братану. И со всего размаху как ударю острогой и грудью навалился, чтобы придавить как следует.

Ясное море, ушел в воду мой черен прямо с макушкой и дна не достал! А я за ним ухнул. Коленкой за борт зацепился, с лету надавил и лодку перевернул. Сам под воду. Чудно так: гляжу кверху, а надо мной головешки плывут, огоньки поблескивают.

Вынырнул, ухватился за лодку, кричу:

«Эй, братан!»

Не откликается. Неужто затонул? Вдруг слева воду запучило: гляжу, всплывает мой брательник и с другого конца за лодку ловится.

И сразу темень наступила, последние головешки угасли.

Дождик пуще пошел.

Несет нас серединой, а с которой стороны берег ближе, с правой или с левой, никак не поймешь.

Разговариваем:

«Что будем делать, Алеха?»

«Оторвемся. Давай на берег поплывем».

«Что ты, одурел? Я и так заколол, судороги сводят. Не доплыть. И куда плыть? Где берег-то? Лучше попробуем лодку распрокинуть».

Начали на воде лодку раскачивать. Куда тебе! Разве с козой развернешься? Железо, как якорь, книзу тянет.

«Видно, надо так, руками выгребаться», — говорю я, а сам зубы не сведу. Слышу, братан тоже чечетку выбивает.

Шлепаемся ладошками по воде, а куда гребем — не знаем, может на одном месте вертимся.

Чувствуем, понесло быстрее, песок по дну шуршит, водой его гонит. Зашумела Кирейская шивера. Поняли мы: протащило, значит, все Глазково плесо. Скоро в шивере будем.

Ладно, если к левому берегу угодим: русло там чистое, без камней, только валы высокие… А вдруг к правому отнесло? Там такой бурун, как в котле кипит, камни щеткой из воды торчат.

«Держись, Алеха!» — кричит братан с кормы.

«Держусь, — отвечаю. — А ты сам ноги выше подымай, в камнях не изломало бы».

Подбрасывать начинает лодку. На волнах покачивает. Изголовьем, значит, несет. Еще момент и… конец будет!..

Слыхать, справа ревет пуще: выходит, тащит нас левым берегом.

Вот у самой лодки забурлила вода. Пронесло первый камень — не задели. А в шивере их, может, сотни…

Еще один прошли. Ничего.

Вдруг коза по дну брякнула… Опять…

А впереди так долбит вода в каменьях, что берег охает. Ну, думаю…

Только слышу, чаще заскребла коза. Остановилась лодка. Опускаю ноги — дно. Брательник держится за лодку, ко мне подходит.

«Ну что, братка, остановились?» — говорит.

«Остановились».

«На берег пойдем?»

«Ошалел? В ямину нырнуть захотел?»

Посидели мы с ним этак часа два на лодке. Ноги в воде, а на плечи дождь в три ручья поливает. Да ничего, тепло, как подумаешь, что не утонули.

Стала темень чуть-чуть пореже. Пригляделись — до берега три шага.

Алексей замолчал.

— Ведь ничего так не жаль, как тайменя. Ленков утопили — не жалко. Всю снасть унесло — не жалко. А что в тайменя не попал, до сих пор забыть не могу — сердце щемит…

— Обидно, — добавил он еще через минуту.

На западе исчезли последние отблески заката. Река сразу стала серой; кусты на берегах слились в один сплошной барьер. Тень от них падала на воду волнистой каймой.

Алексей встал, потянулся так, что хрустнули суставы, и рассмеялся.

— Прошлую неделю я в ночной смене работал. Так веришь, нет — вся душа изныла. Ночи тихие, теплые, и вода в самый раз: не большая и не маленькая. Страсть как томился. Охота была с троестенкой пробежать. А вот дождался-таки. Ну, пойдем.

На середине реки шлепнулась какая-то огромная рыбина. Алексей прислушался.

— Ленок! Плашмя бьет — значит, от радости скачет. Далеко. Эх, с лодки бы сеть запустить!

У воды мы тщательно перебрали сеть.

— Не ленчишка, хотя бы гольчик поймался. Катюше на пирог, — сказал Алексей, забродя в воду выше колена.

— А мне что делать, Алеша?

— Тебе? А ничего. Хочешь, иди по берегу да мелкие камешки в воду пошвыривай, пугай рыбу.

Он раскачал и бросил на воду гагарку. Ее тотчас подхватило течением, и вслед за ней стала вытягиваться сеть. Алексей побрел, постукивая костылем — палкой с железным наконечником.

Сеть шла гладко, без задевов. Когда над тетивой мелькал трепещущий хвост хариуса, Алексей радостно кричал:

— А, ясное море, из моей троестенки не вырвешься, посажена с толком. А ты, рыбак, что там отстаешь?

Меня донимали кусты. Полоска сухого камешника была очень узкой, в воду лезть не хотелось, а тальники с подмытого берега склонялись так низко, что постоянно сбивали фуражку с головы. Раза два я попал лицом в густую паутину. Она была холодная и липкая.

— Сейчас, Алеша, — кричал я, — сейчас! Догоняю! — а сам отставал все больше.

Наконец я настиг Алексея. Он стоял на берегу и выбирал из сети рыбу. Я взялся ему помогать. Поднял запутавшегося в частике хариуса и начал искать то окошко режи, в которое провалился кошель частика. Впотьмах разбираться было трудно. Я совал несчастного хариуса то в одно, то в другое окошко… и — неудачно, — кошель затягивался еще туже. На беду, хариус попался неспокойный. Он ворочался у меня в руках, сгибался в кольцо, а потом выпрямлялся, как стальная пружина.

— Нет, не совладать тебе, — засмеялся Алексей. — Ну-ка, держи тетиву.

Он передал мне тетиву, а сам сжал хариуса так, что тот заскрипел. Потом продернул его несколько раз сквозь режь и вытряхнул на песок.

— Вот и вся недолга! Ну, я побрел опять, а рыбу тебе таскать. Я не буду.

Он снял с себя сумку и перебросил мне через плечо.

Сумка была довольно тяжелой. Видимо, попало не менее двух десятков. Хариусы шевелились, пощелкивали жабрами. Один завозился особенно сильно, и мне показалось, что в мешке порхает маленькая птичка. Я запустил руку в сумку и натолкнулся на что-то скользкое, что в тот же миг будто взмахнуло крылышками и перелетело в другой конец мешка. Что за диво? Я хотел позвать Алексея, но он был уже далеко: чернел над водой коротким смешным силуэтом, брел, хлюпая броднями и постукивая о камни костылем. Вскоре он скрылся за поворотом.

Тогда я вылез на гору и заспешил напрямик через луг, чтобы выиграть расстояние. Пока я пробирался сквозь тальник, меня облепили комары. Я едва успевал огребать их обеими руками.

На лугу подул ветерок, и комары стали отставать. Я пошел медленнее. Расстегнул ворот гимнастерки. Под ногами шуршала напоенная росой трава. С высокого белоголовника облетали мокрые круглые лепестки и прилипали к одежде.

Впереди меня, под горой, кричал Алексей:

— Эге-ге! Рыбак, где ты? Не утоп?

Я откликнулся. Испуганная нашими голосами, в курье крякнула утка. Было слышно, как она взлетела и упала опять на воду.

Из-под яра вылез Алексей. Он бросил сеть на траву, присел и начал стаскивать бродни. Подойдя ближе, я увидел, что Алексей вымок до самых плеч.

— Что это с тобой, Алеша?

— Не говори! Ловил ленчишку. Воткнулся в сеть, в речной конец, у самой гагарки и давай хвостом наяривать. А тут перекат. Думаю: не ослабишь сеть, распутается рыбина — уйдет. Ну, я — к нему, чтобы сетью погуще окутать, а там ямина…

— И ленок ушел?

— Ну! Ушел! У меня не уйдет. Вот он — лежит, что твое полено.

Я нагнулся к сети. В ней, как лоскутья бересты, белели хариусы. В слабом свете летней ночи я различал их клинообразные глаза, крупную угловатую чешую, черные крапины на боках. Возле гагарки лежал действительно похожий на полено ленок. Короткий, толстый, с розовым брюхом и огненно-ярким хвостом. В отличие от хариусов чешуя у ленка была яркая, и каждая чешуйка круглая, как лепесток белоголовника.

Алексей выжал одежду, обулся, и мы пошли домой. Прямо так, не выбирая рыбы, перебросили сеть через костыль, подняли на плечи и понесли.

Летние ночи короткие. Чувствовалась близость рассвета. Мы шли тропой вдоль берега реки. Навстречу нам полз холодный серый туман. Издалека доносился приглушенный шум шиверы. Обгоняя нас, просвистел крыльями гоголь-рановставка.

— Подругу ищет, — прошептал Алексей.

Тоненьким голоском жаловался речной куличок. Может быть, у него озябли ножки…

Тропа уходила в густой черемушник, сразу за ним начинались окраинные домики Н-ска. В кустарнике было теплее. Настоявшийся горьковатый запах черемухи щекотал в носу.

Вдруг Алексей остановился.

— Ты что, Катенька? — спросил он, опуская костыль с плеча.

На тропинке, притянув к себе ветку черемухи, стояла Катюша. Она была босая, без платка, с плохо прибранными волосами.

— Ты что? — повторил Алексей.

Катюша смотрела исподлобья. Свободной рукой она теребила застежку кофты. Потом подошла.

— Ничего, Леша. Проснулась, пошла вас встречать. Поймали ленка… на пирог?

И припала к груди Алексея.

3

Катюшина затея

Солнце отыскало в драничатой крыше сеновала щель. Тонкий луч, щекотный и горячий, разбудил меня. Приподнявшись, я поглядел на часы, лежавшие рядом с подушкой: без четверти пять. Какая рань! Неужели в такие часы еще где-нибудь всходит солнце? Не знаю, только не в больших городах; там оно вообще не всходит, а сразу появляется над крышами домов. Спать, спать, спать!

Я облюбовал темный прохладный уголок, недосягаемый для солнца, перетащил туда постель и упал или, вернее, не упал, а прямо окунулся в терпкий, густо-сладкий запах свежескошенного сена. Сухие травинки зашуршали, ломаясь под тяжестью моего тела; я провалился куда-то глубоко, глубоко, в зелень весенних лугов. Меня обступили спесивые желтые жарки — огоньки. Между ними робко теснились слабенькие голубые незабудки, коротышки фиалки, ласковые теплые кискины лапки, размахивал цепкими усиками дикий горошек. Это было так хорошо, так приятно. Я хотел нарвать целую охапку цветов… Но ничего не получилось…

Второй раз я проснулся опять от щекотки, только теперь меня щекотал Алексей. Он тыкал мне большими пальцами в бока и радостно хохотал.

— Ого-го! Как это тебя сюда, в угол, переметнуло?

Я совсем забыл, что перетащился на новое место, и недоуменно таращил глаза на Алексея.

— Куда переметнуло?

— Вот те на, куда? Этак во сне ты, чего доброго, и с сеновала свалишься! В другой раз придется на ночь веревками привязывать. Ну ладно, вставай. Где у тебя эти всякие штуки-то? Что же это ты так разбросался?

И в самом деле: моя одежда лежала дорожкой вдоль всего сеновала. Видимо, она тащилась за постелью. Собрав все в кучу, я начал одеваться. Алексей, сидя рядом, говорил:

— А эта книжечка, что ты нам вчера читал, про бобров… очень интересная. Мы ночью с Катюшей, слово за слово, разговорились, разговорились…

Катюша мне и говорит: «Бобрушки, дескать, умные, и чувства у них нежные, с человечьими схожи. У нас окрест такого зверя нет. Наш зверь жестокий, суровый зверь».

А как это — суровый? Ничего не суровый, присмотреться только надо. Я вот как-то пошел вверх по Уватчику. Уголок там знаю: малину хоть лопатой греби. Думаю, Катюше на квас принесу, она у меня мастерица квас варить из ягоды. Ну, иду. Уватчик вьется — туда-сюда. Я где по бережку, где напрямик через хребтик иду. А раненько поднялся. Везде роса, на кустах паутина лоскутьями серыми, и комар мелкий спит еще, только матерые, вот этакие, летают. Тишина в лесу. Мусор на земле от росы отмяк, под ногами не хрустит, идешь как по кошомке. Сбоку Уватчик журчит, и то ли тропка когда была пробита, то ли так кусты разошлись, а просвет к речке открылся. Видать в него: по камешкам вода перебегает. С того берега смородинник к речке навис, а отсюда, на самой тропке, осочка мягкая. По сторонам кочки моховые. Громадные!

Сел я на пенек и любуюсь. Воздух, ну, воздух какой! Дышу, а в груди места мало, никак весь не заберешь! И вдруг смородинник зашевелился, листочки затряслись… Гляжу, мордочка высовывается. Ага, козленок! Молоденький теленочек. Вышел на бережок и одной ножкой воду пробует. Глубину. А ножка у козленка тоненькая-тоненькая, как хворостинка. И сам он худенький, плоский такой, рыженький, а на боках в два ряда белые пятнышки. Стоит, ужимается — не то от холода, не то в речку боится ступить. Ну, я сразу пластом на живот и по моховым кочкам — к речке. Дополз. Поднял голову. Смотрю, бредет козленок — до половины Уватчик перешел. Идет и все оглядывается, должно быть вперед от матери убежал. Я к осочке припал, соображаю: как выйдет на тропу, тут я его и накрою.

Уватчик здесь хотя и не глубокий, но весь в перекатах. Бурлит, как чай в котелке. В русле камни крупные лежат, вода прямо через них перехлестывает. Козленок-то и ошибись, ножкой в камень ткнулся, скользнул, ну его сразу течением подшибло — брык! — и на бок в воду. Я не растерялся — сам в речку, схватил его. Вытащил на берег, козленок меня по животу ножонками молотит. Вымок я весь до маковки, а радостно. Ежели разобраться, чего радостно? А вот чего: звереныша человек поймал, дикость в руках держит. А теленочек шерстью гладенький, крепенький, тугой — есть в нем силенка.

Раз такое дело — малину в сторону. Катюше другой гостинец несу. Связал опояской козленку ножки — легонько, чтобы не трудно было ему, — и на руки поднял. К груди прижал, а сердечко у него стучит-стучит, прямо все нутро содрогается. Молчит, не пикнет, а глаза испуганные.

Отошел я с полкилометра, руки устали — тяжеленький он все-таки. Присел отдохнуть. Сижу, поглядываю назад, откуда шел. Просто так гляжу, понравилось: очень ровные елочки. Стоят как подстриженные. Макушки у них светло-зеленые, голенькие, за лето кверху вымахали, а сучьями еще не обросли. Только на самом кончике разветвились немного, издали похоже, будто журавли на спину легли да свои длинные ноги вытянули, лапы растопорщили.

Тут глянул я вниз, в комли, — глаз-то у меня острый, — вижу: стоит в чащобе козлуха, притаилась и морду в мою сторону вытянула, слушает. Значит, следом идет. Понимаешь, мать — дитя свое бросить не может. Ах ты, ясное море! Так меня проняло! Сердце не выдержало, будто кто за руки взял. Распутал я опояску, пустил козленочка. Ножки-то у него, должно, затекли, упал он сначала, носом в землю ткнулся, а потом ничего, поднялся, поскакал. Легкий такой. Как листок осенний, понесло его. И бежит куда попало, совсем в другую сторону от матери. А козлуха — что ты скажешь? — забыла про все, сама как ревнет и давай за ним отмахивать, догонять его. Да мимо меня… вплотную. Чуть боком не зацепила — пронеслась. Вытяни я руку, так бы и ударилась коленками.

Вот тебе и суровый зверь! Козел, а не бобрушка. А нежность какую показал! Да что там, не только это; порассказать про всю их жизнь обстоятельно, целая книжка получится. А что ты думаешь? Ясно, получится. Ну и растравил ты меня своими ообрушками. И другие книжки почитать мне стало охота: про наши заповедники, как у нас зверя теперь оберегают. А? Привезешь?

— Ладно, ладно, Алеша, привезу, — сказал я. — Таких тебе интересных найду…

Но тут мой взгляд упал на часы.

— Что же ты меня так рано поднял? Смотри: только десять минут седьмого.

— Ишь ты! — покачал головой Алексей. — Недоспал! Так-таки и не выспался. Ну да ладно. Пойдем чаю попьем, а там валяй себе спи опять хоть до обеда. А мне дельная штука в голову пришла. Смена хотя и не моя, а пойду я сейчас на завод, с директором договорюсь. К четырем отработаю — вечер, значит, свободный. Наденем котомки на плечи и с ночевкой в тайгу. На солонцах ночь посидим. Хочешь?

— Конечно, хочу! — ответил я и вскрикнул: разогнувшись, я ударился о стропилину головой.

…Катюша нас ожидала. Стол был накрыт, заставлен тарелками, мисками и стаканами, а посреди стола громоздился на широком льняном полотенце знаменитый пирог с налимьей печенкой. Верхняя корка пирога была подрезана и сдвинута в сторону, нижняя корка напоминала низенький ящичек: растомившиеся пласты темно-коричневой печенки лежали на дне, между ними блестели лужицы натопившегося жира. Обильные колечки репчатого лука переплетались замысловатыми кружевами. Запах стоял такой, что вызывал невольную улыбку.

— Ну как? — сияя, спросил Алексей. И хитро подмигнул Катюше: «Посмотрим, дескать, знает он толк в пирогах?»

Я отломил кусочек верхней корки, золотистой, хрустящей, поддел вилкой изрядный пласт печенки, истекающей жиром, пожевал и тоже засиял:

— Ну, Катенька! По совести скажу: не встречал ничего вкуснее.

Катюша, покраснев от удовольствия и обдергивая узел платка, скромно оправдывалась:

— Это еще не удалось. Можно и лучше испечь. К новой муке не приспособилась — тесто немного перекисло. Да вы кушайте, поддевайте больше печенку, а корку не ломайте, не ешьте. Да сметану берите. Мясного нет ничего. Вот разве с Лешкой пойдете на солонцы, зверя добудете, тогда уж… — и сама засмеялась.

Алексей поднял указательный палец.

— Знаешь, — обратился он ко мне, — что Катюша придумала? Скажи по душам: не худо на стол собрано? Поесть и без мяса хватает? Ну, а на что мы зверя сейчас пойдем убивать? Ясно: не от нужды, а так, охотничьи души отвести, успокоить. Катюша и насоветовала: «Повытаскивайте, говорит, изо всех патронов пули и ступайте. Еще лучше: пальнете — зверь ускачет, а вам досады больше, вроде промахнулись». Это ее бобрушки разжалобили…

— Бобрушки не бобрушки, — отнекивалась Катюша, — а зачем летом зверя убивать? И законом это запрещено.

Мне сразу понравилась эта мысль — с холостыми патронами провести ночь на солонцах. Вся прелесть охоты сохранялась, а никчемного уничтожения зверя и в самом деле не хотелось.

— Правильно! — поддержал я предложение Катюши. — Так и сделаем.

— Только вот что, милый, — серьезно сказал Алексей, — возьмись-ка ты сам повытаскать пули. На себя не надеюсь, — могу оставить одну.

Стало совсем весело. Поговорили о возможных приключениях на нашей необычной охоте, вроде встречи с медведем…

Алексей вдруг заторопился.

— Ну, давай отдыхай, — сказал он, вставая. — А я побегу на завод, вернусь пораньше, сразу в тайгу поплетемся.

И все же не вытерпел, чтобы не рассказать еще историю:

— В третьем году, в эту же пору летом, пошел я за Чепкыр — болотце там есть, — троелистки нарвать на лекарство. Хорошая трава — сорок болезней излечивает. Прихожу. Лужица — так, небольшая, а троелистка жирная, сочная, потянешь ее из воды, как струна лопается. Хожу, шлепаюсь вокруг лужицы, все покрупнее троелистку выискиваю. А возле этой лужицы кочкарник, осока — во! — до плеча доходит. Прогалина неширокая — ельники с боков ее стиснули, пересечешь ближний ельничек, на бугорке в бору балаган, в нем я и переночевать задумал. Ну, рву троелистку. Вдруг натыкаюсь — след! Через кочкарник и прямо к лужице. На грязи копыта отпечатались: здоровенный сохатый ходит. И должно быть, часто погуливает — местами даже тропки протоптаны. Эх, думаю, жаль, нельзя стрелять в эту пору вашего брата. Да, по правде, я и пришел-то без ружьишка.

Поскребло у меня на душе, да ладно — нарвал травы, ушел в балаган. Время к вечеру. Чай поставил варить. От нечего делать березу срубил, снял бересту. Катюше туесок под варенье лажу. Посвистываю. Гляжу, подъезжает к балагану объездчик Иван Терентьевич. Поздоровались. Слез он с лошади, расседлал ее, стреножил: пусть, мол, попасется.

«Ну, ты что, Алеха?» — говорит.

«А что? Ничего. Пришел троелистки набрать. Ночь на вольном воздухе пересплю».

Сидим. Чай распиваем, про зверя разговариваем.

«Вот, говорю, в эту лужицу сохатый повадился ходить. Следы свежие. На ночь от гнуса ходит спасаться».

«Врешь?» — не верит Иван Терентьевич.

«Не вру. Пойдем посмотрим».

Убедился Иван Терентьевич.

«Я его, говорит, ночью свалю».

«Вот те на! — думаю. — Еще объездчик». Поспорил я с ним. Да куда! Он на своем: «свалю» да «свалю», мне, мол, можно. Так и ушел к болоту, а я спать улегся.

Ночь. Небо запасмурилось. В лесу темень. Костер горит. С елок мох над огнем сосулями свесился, от костра горячим воздухом тянет, мотает мох, как ветром бороду. Чудно. И не спится мне, все про зверя думаю: вот он из ельника выходит, головой трясет — комара отмахивает, вот бредет по кочкарнику, осока шевелится; вот подходит к лужице, бух в нее! Вода всплеснулась, зверь фыркает, сопит, голова над водой что бочонок торчит… Эх, на прицел взять!.. Темень, да ничего, не промахнулся бы… Вдруг слышу: бах! — выпалил Иван Терентьевич.

Вскочил я, а сердце так и мечется. Думаю: «Эх, поди, напугал только зверя. Стрельнул мимо».

Подходит Иван Терентьевич. Со штанов вода течет, на голяшки трава намоталась — берег топкий, он на корточках сидел, до пояса его в грязь и засосало.

«Слава богу, слава богу!» — говорит.

«Свалил?» — спрашиваю.

«Свалил, — говорит. — Слава богу, слава богу!»

Отдохнул, обсох у огня.

«Я тебе, говорит, Алешка, четвертую часть и печенку должен. Ты мне на зверя указал. Рассветает — пойдем свежевать».

Я ему: «Не по закону ты сделал, и доли твоей мне не надо».

Он: «Разрешение я оформлю. Вот тебе честное слово! Знаю сам. Помоги вытащить».

Рассветало. Приходим к лужице. Ясное море, он, оказывается, сослепу своего коня понужнул. Угодил ему прямо под лопатку…

— Ну, я отправился, не то опоздаю, — прервал свой рассказ Алексей.

Я вышел на крыльцо вместе с ним. Он взял меня за руку и, оглянувшись на дверь, сказал:

— Вот что, милый, Катюша-то на тебя обижается.

— За что? — встревожился я. — Чем я мог обидеть ее?

— Мы с тобой друзья, живем попросту, — притянул он меня к себе поближе, — а Катюша вроде как в стороне. Ты ее даже на «вы» называешь: ей это обидно.

— Алеша! Что ж в этом обидного? «Вы» — уважение к женщине.

— Не в этом сила, — перебил меня Алексей, — может, не так я сказал, может, не обидно ей, а горько, что ли…

Теперь я понял, и мне стало самому горько и стыдно.

Я вытаскивал пули из патронов, Катюша прибиралась на кухне, видимо куда-то очень спеша. Никогда она так не гремела посудой, как в этот раз. Наконец шум стих, и Катя появилась в горнице, на ходу вытирая полотенцем руки. Она что-то хотела мне сказать, да засовестилась и отвернулась.

— Катя, ты чего испугалась? — подтрунил я. — Первый раз, что ли, меня увидела?

Но как-то неуверенно выговаривалось первое «ты».

То же самое получалось и у Катюши. Кое-как она решилась.

— Попить захочешь, — неуверенно сказала она, — возьмите на кухне молоко. Я кринку в ведро с водой поставила. Сама неподалечку схожу.

— Ты надолго, Катя? Не то я снова спать на сеновал уйду.

— А чего тебе на сеновал? Сейчас и в избе прохладно. Ложись на кровать и спи.

И, радуясь, что твердо выговорила «тебе», она убежала.

Меня одолевала скука. Пули из патронов я вынул, и больше делать было нечего. Я вышел на крылечко, сел на ступеньку.

Возле меня, на песке, широко раскинув лапы, лежал мохнатый серый кот. Проплутав где-то всю ночь, он теперь нежился на пригреве. Я покликал:

— Васька, Васька! Кис, кис, кис!

Васька быстро поднял голову, вытаращил круглые желтые глаза, но, сообразив, что кличут его от нечего делать, откинулся снова на песок, вывернулся вверх животом и прикрыл лапкой нос. Дескать, идите лучше спать и другим не мешайте.

Так я и поступил.

Проснулся я после полудня, когда вернулась Катюша. Она тотчас принялась готовить обед. Все у нее было припасено с утра, оставалось только расставить на столе посуду да сварить на таганке уху из налимов. Я взялся ей помогать, стал чистить картошку. Катюша на шестке между двух кирпичей, поставленных на ребро, разводила огонь. Когда щепки разгорелись и пламя дружно охватило котелок, Катюша села рядом со мной на скамью.

— Чего я тебя спрошу, — начала она, по-ребячьи побалтывая ногами, — да не знаю, как начать. Только, чур, про наш разговор никому не рассказывать. Такая у меня затея: вздумала я потихоньку от Лешки грамоте выучиться…

— Грамоте? Вот умница. А почему потихоньку? Неужели Алеша препятствует?

Катюша сокрушенно смотрела на меня: «Ничего-то вы не поняли».

— В том и затея, — объяснила она, — чтобы он пока не догадывался. Вот я второй месяц тайком и бегаю. Лешка — на работу, я уберусь — и к подружке. Хорошо она грамотная. Началось-то ради смеха, а теперь твердит мне одно: «Не оставляй свою затею». Так вот, как вы думаете?

— Катенька, — серьезно сказал я, — да за такую затею тебя расцеловать следует.

Катя расхохоталась.

— Ну, это-то чего! Нет, вы скажите… скажи, — поправилась она, — на чем мне надо будет остановиться?

— То есть как остановиться? — не понял я.

— Да ведь нельзя же мне без конца учиться! Я тебя и задумала спросить.

— А ты учись, Катя. Учись без конца. Коли взялась, так зачем же тебе останавливаться?

— Ну-у, — разочарованно протянула Катюша, — так-то мне все говорят. Что толку из этого? Это не совет. Никакой из меня доктор или инженер не получится. Да и не хочу я инженером быть. А ты бы мне сказал, сколько самое большее для дома надо грамоты.

Переспорить ее было трудно. И я пошел в обход:

— Смотря чему ты уже научилась.

Катюша с готовностью побежала на кухню, где-то на полке погремела посудой и принесла тетрадку, бережно обернутую газетой.

Раскрыв тетрадь, я увидел крупные буквы, чуть ли не в медный пятак величиной, со всех сторон измятые, как утильные консервные банки. Они тесно лепились в строчку, иногда даже взбираясь друг другу на плечи. Разрывов между словами почти не было. Писала Катя так, как говорила, — сплошь и рядом встречались сибирские словечки и обороты речи, орфографические ошибки…

И все-таки все это было здорово!

Я несколько раз перелистал тетрадь. Катюша с тревогой наблюдала за выражением моего лица. Тогда, прикинувшись совершенно равнодушным, я сказал:

— На этом останавливаться рано. Даже для дома мало.

— А как же я совсем была неграмотной?

— Зачем же ты тогда вздумала учиться?

— А если письмо написать захочу? — защищалась Катюша.

— Ну и не напишешь. Гляди, у тебя сплошные ошибки.

Катюша недоверчиво повела бровями.

— Все слова получаются понятные.

— А написаны неправильно.

— Да как же неправильно, когда все понятно? Подружка каждый раз сама проверяет.

Я высказал Катюше свои сомнения в грамотности ее подружки и поинтересовался, почему бы ей, Катюше, не пойти учиться в школу для взрослых.

— Да я же тебе говорила! В том и затея, чтобы Лешка до поры не знал. А выучусь — так его разыграю, я уже придумала, какое письмо ему напишу!

Катюша бросилась к таганку: вода в котелке закипела, нужно было опускать рыбу.

— Письмо! Что ж письмо, — убеждал я Катюшу, — а разве больше ничего и знать не надо? Арифметику, географию, историю, физику — мало ли чего!

— Да ведь это ученым знать надо, всякие эти штуки, — серьезно ответила Катюша, бросая в котелок щепоть соли, — а мне, по хозяйству, зачем?

— Будешь знать, и ты будешь ученая.

— Я думала по душам с вами поговорить, посоветоваться, — поморщилась Катюша, — а вы все в шуточки повернули. Пустой разговор вышел. Зря я начала.

И молча стала мешать ложкой в котелке. Я понял, что Катюша очень обиделась, ежели снова вернулась к обращению на «вы», и я перевел разговор на другое.

— Пора бы Алеше прийти.

— Придет. Он всегда вовремя приходит. А тут в тайгу с вами торопится (значит, обида еще не прошла!) — рысью домой прибежит.

Уха сварилась и остывала на шестке. Катюша беспокойно поглядывала на дверь.

— Чего это он? — с досадой сказала она. — Картошка совсем разомлеет, ложкой не поймать, и остынет. Свеженькую похлебать вкуснее!

Прошло еще полчаса. Разговор не вязался. Опоздание Алексея грозило испортить Катюше налимью уху, а нам с Алексеем — охоту.

Наконец Катюша не вытерпела, схватила платок.

— Побегу за угол, посмотрю. Оттуда далеко по улице видно.

Вернулась она всерьез расстроенная.

— Угодил где-нибудь иод пилу…

— Что ты, Катюша, — попытался я успокоить, — Алеша не такой ротозей.

— Ну, бревном пришибло. Завод — не тайга, не заметишь, откуда прилетит. Кругом железо.

— Катенька, да ведь не первый год он на заводе работает!

— В том-то и дело, что не первый, и никогда так не опаздывал. А сегодня — нате! Нет, что-нибудь не так. Пойду-ка я на завод, узнаю. Налью тебе ухи, пока совсем не простыла, а сама схожу. Ты тут кушай, без стеснения.

Я вышел вслед за ней на крыльцо.

— Ничего с Алексеем не случилось, Катя, а на завод давай сходим вместе.

Дорога шла берегом. Три дня назад за поворотом мы ловили хариусов, бежали с Алексеем по широкой россыпи; галька скрипела и раздвигалась под ногами; в воде, на большой глубине, сквозь сумерки летней ночи отчетливо выделялись валуны белого кварца; тихонько шелестели мелкие перекаты. Я удивился, — теперь было совсем не то: река вздулась и, желтая, взъяренная, раздвинулась, уперлась в берега; кусты затопило, забило щепками, мусором, разным хламом.

Прибой трепал, ломал кусты, бросая в них с размаху плавник-бурелом. Из-за излучины вереницей выплывали черные коряги, таращась над водой рогатыми корнями. Проплыла полузатопленная лодка, вслед за ней, приплясывая на волнах, пронесся двудонный бочонок, еще немного погодя — телега. Как мачты, торчали поднятые кверху оглобли. Потом опять потянулись драницы, бревна, жерди, целые изгороди.

— Коренная вода, — объяснила Катюша, — в хребтах снега растаяли, вот и поднялась. А может, еще и дожди в верховьях прошли. Так и накатывает валом.

Сторож лесозавода, еще издали заметив Катюшу, замахал руками, закричал:

— Ты чего, девка, прибегла? За мужиком, поди? Некогда ему. Вода задурила, лес подняло, все спасать пошли, эвон там, в запани, работают, повыше завода. И Алеха твой там.

Мы пошли вдоль забора. На заводской площадке царила тишина, высокая труба не дымилась, машины не стучали, — видимо, даже от рамы рабочие ушли спасать лес. Над плотным тесовым забором поднимались желтые штабеля досок. Доносился кисловато-острый запах опилок.

Тропинки возле забора не было. Мы шли, раздвигая кусты, на ходу обламывали ветки и отмахивались ими от назойливой мошкары. Ветки помогали плохо: мошкара набивалась в нос, в уши, попадала в глаза, забиралась под рубашку. Я оглянулся на Катюшу. Что же это такое? Она улыбалась.

— Каждое лето бывает так. Ничего, подойдем к реке — отстанет.

И в самом деле, у реки мошки стало меньше. На берегу, в воде, в лодках, на связках бревен — везде копошились рабочие, укрепляя запань. Вода поднялась так внезапно, что не выкатанные на берег плоты пообрывали причальные снасти и сплыли в конец запани. Связанная стальными тросами обоновка — плавучая преграда из бревен по четыре в ряд, рассчитанная только на «размолеванный», рассыпной лес, — выдерживала теперь невероятное давление. Рабочие проверяли крепления и в подозрительных местах протягивали дополнительные тросы. Любо было смотреть, как они бегали по боне — плавучей бревенчатой дорожке, соединявшей берег с островом, — как они хладнокровно рассматривали железные узлы, постукивали обухами топоров.

Работа подходила к концу.

Большой тяжелый плот, оборвавший на причалах толстые, в руку толщиной, смоленые канаты, удалось надежно захлестнуть металлическим тросом. С реки подали сигнал, а за забором откликнулись, и тотчас зафыркал, застучал трактор, загремела лебедка, и трос, поблескивая на солнце, постепенно натянулся. Самая серьезная угроза была устранена: плот больше не давил на обоновку запани, и рабочие радостно закричали: «Ура!»

Инженер, руководивший работами, сложил рупором ладони и раздельно, по слогам, объявил:

— Эй, ут-рен-ня-я сме-на, кон-чай. Вто-ра-я — на сво-и мес-та.

— Ого-го! — донеслось с воды. — Айда, ребята!

Рабочие, — одни подъезжая в лодках, другие вприпрыжку перескакивая по бревнам, — мокрые, должно быть крепко проголодавшиеся, но довольные (как же: лес не упустили!), выпрыгивали на берег и поднимались по косогору.

Кто-то, выскакивая из лодки, поскользнулся и ухнул в реку вниз головой. Здесь, у самого берега, было глубоко, и некоторое время, разбрызгивая воду, неудачник отчаянно болтал ногами, будто пытался убежать, потом ноги его исчезли, и на поверхности показалась голова. В волосы набились черные прутья и осыпавшиеся с бревен тонкие пластинки сосновой коры. Держа в кулаках по пучку такого же донного мусора, человек двинулся к берегу, уже выбрел на совсем мелкое место и вдруг ни с того ни с сего закричал:

— Тону, помогите!

Это всех развеселило. Теперь можно было и посмеяться. Мокрого неудачника выволокли на сухое место, подхватили на руки и понесли «откачивать».

В кругу рабочих Катюша увидела знакомого.

— Кеня, а где Лешка?

— Алеха? — переспросил Кеня, вытирая мокрую загорелую шею. — Алеха вон, на острове, плот выручает. — И вновь полез откачивать «утопленника».

У изголовья поросшего мелким кустарником острова, созле небольшого плота, маячила группа людей. На солнце поблескивали мокрые бревна, рядом с ними чернела лодочка. Вот она отделилась, сверкнули, опускаясь в воду, лопасти весел, и следом за лодочкой поплыла на буксире связка бревен.

Вода прибывала. Островок теперь оказался разделенным надвое: его наискось перерезала вновь образовавшаяся протока. Река, будто обрадовавшись этому короткому ходу, торопливо слизывала песчаные наносы у входа в него, вгибалась корытом, тяжелая, разбежавшаяся, и, как траву пригибая таловые кустики, неслась напрямик. Вот над током этой протоки, преодолев силу течения, и надо было пробраться лодочке со связкой бревен, а потом выпустить их в запань, устроенную в нижнем конце острова.

Поставив лодку наискось к течению реки, люди нажимисто гребли. Вбок лодка сдвигалась еле заметно, вниз же ее тащило полным ходом.

Все дальше и дальше выдвигается лодка к середине — ее обгоняет плывущий бурелом — и все сильнее притягивает к себе протока. Вот самый клин, разлив, водораздел… Куда: направо — в протоку — или влево — в запань?.. Струя подхватывает лодку и мчит на самый остров… В нетерпении я вытягиваю шею. Катюша цепляется мне за плечо… Ах, черт!.. Ну, еще! Еще чуть-чуть… Связку бревен затягивает в протоку, а лодку — в главное русло реки… Бечева натягивается, и к клину песчаной косы прижимается с одной стороны лодка, а с другой — бревна. Люди выходят на косу, вынимают из лодки стяги и, шаг за шагом поддевая стягами связку бревен, выталкивают ее против течения. Теперь можно развязать бечеву — бревна сами сплывут в запань.

Освободившись от груза, лодка поплыла опять вверх, к изголовью острова.

— Кого они посадили в корму, лодкой править? — гневно сказала Катюша. — Лешку надо, без горя протоку прошли бы.

— Сильное течение, — возразил я. — Кого хочешь унесет.

— Ну, Лешу не унесет, — гордо ответила Катюша. — А то сели какие-то суслики.

А лодка уже зачалила новую связку бревен и повторила свой путь. Только теперь «суслики», видимо учтя первый урок, зашли вдоль острова как можно выше, еще прилежнее налегли на весла и благополучно миновали протоку.

— Это им Лешка растолковал, — убежденно сказала Катюша, из-под ладони поглядывая на реку (лодка, освободившись от связки бревен, поплыла в очередной свой рейс).

Вдруг, приложив руку к щеке, Катюша жалобно проговорила:

— Лешка-то теперь го-о-лодный…

Закончив проверку и крепление обоновки, рабочие ушли. Остались только двое наблюдать за уровнем воды.

Воткнули в берег у самой воды сторожки — неширокие рейки — и сидели, благодушно покуривая. Волна рабочего шума отхлынула вместе с людьми за забор, и там тоненько, будто прокашливаясь, гуднул гудок; завод очнулся, заработал.

К вечеру, когда солнце приблизится к горизонту, звуки становятся слышнее, особенно над рекой. Где-нибудь далеко тюкнет человек топором по бревнышку — видно, как блеснет лезвие, — пройдет одна-две секунды, и отчетливый, будто умытый, такой чистый, послышится звук удара. Говорят, это к дождю.

На заводе, в дальнем углу биржи, складывали доски. Можно было не глядя определить их ширину. Одни ложились в штабель, издавая смачный, чавкающий звук, — тесины широкие, тонкие; другие дребезжали, подпрыгивали — дебелые плахи, бруски. Как будто вовсе рядом повизгивали вагонетки, на которых подвозили нераспиленные бревна к раме. Громыхала, разматываясь, цепь на лебедке.

Мое внимание привлекла стайка рыбешек. В окне между плотов они смело разгуливали взад и вперед, спинками почти касаясь поверхности воды. Иногда они, повиливая хвостами, опускались вниз и совсем скрывались из виду. Потом появлялись вновь и, завидев упавшую на воду букашку, толпой бросались за ней.

Увлеченный своими наблюдениями, я забыл о Катюше. А когда оглянулся, на берегу ее не было видно.

— Катя! Катя! — позвал я.

Она откликнулась где-то в березнике.

— Ты куда ушла?

— Гри-бы собира-ю-у… Иди помо-га-ать…

Березничек был невысокий, немного выше человеческого роста, но очень густой. Трава в нем тоже была густая. Я долго ходил, пробираясь сквозь плотные заросли, но не мог найти ни грибов, ни Катюши. Я аукнул, она, лукавая, не отозвалась. А тут опять напала мошкара…

Наконец я заметил обабок величиной чуть ли не с чайное блюдце. Однако стоило мне дернуть его за корешок, как шляпка упала на землю — настолько он оказался дряхлым и червивым. Это меня обозлило.

— Катя, — сердито сказал я березнику, — ну их к черту, твои грибы, я пошел обратно на берег.

И тогда березняк отозвался заливистым хохотом.

Катюша, оказывается, ходила все время поблизости от меня, но только из шалости держалась против солнца.

Она вышла навстречу мне простоволосая. Солнце, пробиваясь сквозь плотную листву, озаряло ее мягким желтым вечерним светом. Казалось, лучи этого света запутались у нее в волосах — так неотступно они следовали вместе с нею. В платке, завязанном узелком, она несла грибы, их крепкие шляпки так и выпирали сквозь ткань платка. В другой руке Катюша держала букет желтых с пунцовыми открылками венериных башмачков, перемешанных с голубыми орликами.

— А чего ж ты, — с усмешкой сказала Катюша, — чего ж ты грибов не набрал?

— Я их много наломал, да все побросал: взять было не во что, — небрежно ответил я.

— А-а! — покачала головой Катя. — Ну, пойдем встречать Лешку.

Пока мы бродили по березняку, вода поднялась еще сантиметров на двадцать. Протока, разрезавшая остров, стала еще шире, и течение в ней стремительней. Верхняя часть острова была теперь почти сплошь затоплена. Густые, как всходы пшеницы, торчали над водой макушки тальников. Лодка, пересекая протоку, поднималась, по-видимому, в последний раз; на островке, держась на плаву между кустами, виднелись только два бревна. Солнце опустилось вовсе низко; берег, на котором был расположен лесозавод, затянули вечерние тени, но дальний берег, протока и русло реки сверкали огнями, словно там были разбросаны тысячи зеркал и разноцветных фонарей. Они то гасли, то зажигались вновь, перемещались, скользили по воде и неожиданно из желтых превращались в рубнново-красиые. Даже черная смоленая лодка, казалось, была иллюминована целыми гирляндами маленьких электрических лампочек. Коряжина, узловатая, источенная лесными пожарами, задела корнями за подводный камень, встала на дыбы, стряхивая капли воды, засверкала бенгальским огнем и упала.

Лодка забуксировала последние бревна и отвалила от острова. Люди — их было пятеро — гребли чем попало: кто веслами, кто драницей, кто колом. Так, покрикивая, посвистывая, они проплыли над протокой и выпустили бревна в запань.

Катюша засуетилась.

— Чего ж я жду? — воскликнула она. И я понял, что все это время она таила тревогу за Алексея. — Пойду грибы чистить, похлебку варить. Придете, сразу свеженького покушаете.

— Погоди, Катя, — попытался я удержать ее, — приплывет Алеша, и все вместе пойдем.

— Придете одни. Не то подумаете: хороша хозяйка — совсем заморила.

Она засмеялась н быстро зашагала от берега. Возле забора остановилась и прокричала:

— Лешке скажи, чтобы портянки выжал хорошенько, ноги-то, поди, промочил.

И скрылась в кустах.

Через несколько минут подчалила и лодка. Мужики, едва выбравшись на берег, поспешили к сторожам, сидевшим у реек, вытащили кисеты и закурили. Алексей не курил, отмахнулся от их приставаний и стал подниматься в гору один. Увидев меня, остановился.

— Вот это да! Ругаться пришел?..

— Ругаться? — я удивился. — За что?

— Да вот подвел я тебя, задержался.

— Ну, это пустяки… Ты, Алеша, портянки хорошенько выжми, — вспомнил я наказ Катюши, — ноги, поди, промоч… — И не договорил: Алексей стоял босой, в засученных до колен штанах.

— Промочил! — досадливо фыркнул он. — Пятнай их, этих раззяв, — обутки мои утопили… Глядеть на них муторно, — покосился он на мужиков. — Пошли.

Поеживаясь от колючек, впивавшихся в босые ступни ног, он стал рассказывать:

— Вот, ясное море, не повезло! С утра еще эти раззявы трехчеленный плот сгоняли, да промахнули и на приверху острова посадили. Ну, два челена отрубили, столкнули, в запань водой унесло. Ладно. А третье челено присохло. Так они что? За кисеты, пронастиной дымить, а потом через запань в столовку — обедать. А тут и часы подходят смену кончать. Вот и гудок заревел. Ну, народ, ясно, узелки под мышку — и по домам. Пошли. Иду я берегом, тороплюсь, сам думаю: «Чего-то щепу потянуло, и реку начинает бугром вспирать, похоже, быть большой воде». И время такое — самые коренные воды. Нет мне

только сидит. Я ему так и так. Он и за ухом не чешет,

«Метеролог, говорит, знаменитый. Ежели быть подъему воды, нам с наблюдательной станции позвонят».

А я и говорю: «Пока вам позвонят, вас с заводом вместе водой унесет».

Ну, ему только смешки. Хорошо, заходит директор, Василий Степанович. Прислушался, говорит: «Шутки шутками, а за рекой поглядывать надо».

Тут и звонки с наблюдательной. С выкатки бегут.

«Валом, — кричат, — вода прет! Аврал, аврал!»

Ишь ты — аврал! Побежали первую смену догонять. Ну, кого вернули, а кто уже ушел. Пришлось весь завод останавливать да на запань народ посылать. А река-то словно взбесилась, на глазах дуется, растет!

Ворочаюсь с плотами в запани, а самого червяк сосет. Знаю: поменее метра даст еще река на подъем, перережет протокой островок, сорвет челено в протоку, протокой в русло — и поминай как звали. Я туда, я сюда, все при своем деле заняты.

Гляжу: растяпы-то эти стоят на берегу, между собой разговаривают: «Унесет челено — вычтут с нас».

Я к ним:

«Вычтут? Это что — ерунда! Не в этом сила! А лесу-то не станет. Где его взять? Камни, что ли, пилить завод зимой будет?»

Ну, они: «Эка, подумаешь, для завода плот один. Все равно что медведю дробина. Нашел убытки. Нам-то похуже будет, ежели стеганет по карману».

Тут я их и взял в резку. И взял. Драл, драл с песком.

«Садись, говорю, в лодку. Поехали лес выручать. Унесет — головы пообрываю».

Загнал их в лодку, сам влез. Поехали. Гляжу — через островок уже протока начинает намечаться: словно вспотел камешник, водой напитался. Подошли к челену: один бок на плаву. Давай рассекать да по пятку бревен в запань отводить. Двоих, которые понадежнее, я в лодку, а с другими двумя — челено караулю. На самом бою челено стоит — того и гляди, в реку выжмет.

Ну, что же! Попусту обутки драть пожалел, вода теплая. Разулся, положил обутки на дальнем крайчике челена, стою, кручу из тальника вицы — бревна связывать. А вода прет, как в трубе. Идет-бредет один растяпа, тальнику для вичек нарубил, на плече тащит, а талины длинные, гибкие, по воде сзади него вершинками скребут. Влез он на челено.

Я ему: «Эй ты, тише, обутки не смахни!» А он: «Чего?»

Повернулся и, как метлой, шарк их в реку. Ах ты, ясное море, только голяшками мелькнули! До того мне их жалко было, что слышал, вроде закричал обуток один, когда стал захлебываться. А? Вот дело-то!

Мы выбрались на дорогу. Алексей уже не ежился на колючках, а шел, благодушно шлепая босыми пятками по мягкой пыли. И сразу в другом тоне заговорил о неудачливых сплавщиках.

— Этих растяп по-доброму отлупить бы следовало или, в крайности, хотя одного, да пригляделся — от души ребята взялись. Пыхтят, спины не разгибая работают. Подумал, подумал, не вовремя обругай человека — только вред сделаешь, сердце ему зря обожжешь, а толку ни насколько. Ругать надо тоже умеючи. Ну, так и стерпел. А теперь и зло прошло. Вижу: ребята-то они неплохие.

Он помолчал и решительно закончил:

— Но как там ни говори, а раззяв этаких свет еще не видывал.

Мы вышли на открытую лужайку. Горизонт раздвинулся, с левой стороны вдали сплошь синели горы. И только в одном месте их раздвигала Рубахина падь. Падь начиналась гольцами — безлесными сопками, и на острых вершинах гольцов еще играло угасающее солнце, а везде-везде уже был вечер. У самой дороги кликнул первый перепел и притаился, видимо заслышав наши шаги. Алексей вздохнул:

— Да, пропала наша охота. А хотелось, ясное море, ух как хотелось на зверя поглядеть, в тайге чайку попить.

— Ну ничего, сходим в другой раз.

— В другой-то в другой, — пробормотал он, — а такой вечер зря пропадает — это тебе не больно?

Эти слова вырвались у него так искренне, так непосредственно, что и меня охватило глубокое сожаление о потерянном вечере. Вспомнились чудесные ночи, проведенные с Алексеем в лесу. Захотелось помолчать, увидеть над собой — хотя бы только лишь в воображении! — купол из зеленых ветвей душистого пихтача и кедровника. Так мы и шли, мечтая в торжественной тишине. Но наши мысли имели, должно быть, какой-то общий логический ход, и я не удивился, когда Алексей сказал:

— Хочу я о Катюше с тобой потолковать. И вот о чем… — Он передохнул, как бы обдумывая, что говорить дальше. — Вот я на заводе работаю, постоянно с людьми, всюду — надо не надо — нос свой сую, людей учу, и люди меня всему учат. Ладно. А Катюша что? Как в кругу привороженная. И вот чувствую я себя перед ней нехорошо. Будто я рыба и она рыба — оба харюзы, я в проточной воде плаваю, а она в стоячем озере. Как тут быть?

— Работайте оба на заводе, — посоветовал я.

— Не в этом сила, — пожал плечами Алексей. — Ты вот неженатый и в этом деле плохо разбираешься. Завод заводом, это одно, а в семейной жизни что еще главное? Чтобы унижения одному перед другим не было. Вот что главное! Ну, я на заводе работаю. Катюша дома тоже работает, — значит, оба работаем. Так ежели считать только по работе, все у нас ладно, и нет никакого друг перед другом унижения: всякая работа хороша. Не об этом я. Сразу и не скажешь — очень это дело тонкое, а получается, что Катюша умом вроде глупее меня. Вот и хочу я придумать такое, чтобы этого не было, чтобы не получалось ей от этого обиды. Только почувствуй один перед другим унижение — и жиьни конец. Сразу в стороны разлетайся.

— Ты напрасно так думаешь, Алеша, — запротестовал я. — У тебя этого не случится. Во-первых, никакого унижения для Кати нет, и Катя вовсе не глупая, она…

— А ты слушай, — перебил Алексей, и я понял, что он говорит очень серьезно и теперь решает большую проблему, — ты слушай, я не говорю — глупее меня. Я говорю — вроде глупее… Тонкость! А вот как по-твоему? Я и газету прочитаю, и даже какое ни есть письмо тебе пошлю, сам напишу, а Катюша-то — вот оно и не глупее — не умеет. В далекой тайге, в самой глухомани родилась, всего населения — изба одна, там и выросла, так и осталась неграмотной. Сейчас не об этом речь, — но раньше я как-то и не думал. Ну, грамотная, неграмотная — заботливая, и ладно. Живем согласно, чего еще? Какую еще жену надо? Только понял я: такое согласие, может статься, ненадолго. Будет жить, пока унижения своего не поймет.

И самое хитрое дело теперь для меня: послать бы Катюшу в школу… Пробовал ей намекнуть об этом — с намеков ничего не выходит, вроде как совсем не интересуется. А ежели начать разговор понажимистее… Так сам сообрази: ко взрослой женщине с этим как подойти? Гляди, и размолвка готова. А я этого не хочу. Какая бы ни была размолвка — правильная, неправильная, — а в жизни трещину даст. Вот я и думаю: поговорить с ней крепко или не поговорить? Не поговорить сейчас — все равно лет через пять, а разговор начнется. Да еще, гляди, сама тогда скажет. И сейчас начать — тоже дело трудное. А тут мне в голову и пришло: поговори-ка ты. Дело твое постороннее, втолковать ты ей сумеешь. Как ты думаешь?

Я мог бы сразу рассеять все опасения Алексея, мог бы прямо сразить его. Но я ничего не сказал. Я подумал: зачем же портить радость Катюше? Пусть она, когда найдет нужным, расскажет о своей затее сама.

4

«Громобой»

Весь день шел теплый дождь. Тучи ползли низко над землей, едва не цепляясь за макушки телеграфных столбов. Горы были затянуты серым курящимся туманом. От изобилия влаги сразу откуда ни возьмись — на обочинах улиц, по откосам канав, возле заборов — появилась свежая зелень. Набухшие сочные стебли травы торчали даже из щелей тротуаров.

Катюша, прикрыв мешком, как капюшоном, голову и плечи, мыла под дождем комнатные цветы и потихоньку напевала:

Дождик,

дождик,

дождик,

дождик,

ты не лей, как из ковша, —

осыпай росинками.

Я и так хороша,

а стану картинкою.

— Ты чего расхвасталась, Катенька? — крикнул я ей из окна. — Погоди, пусть сначала люди похвалят.

Она, не оглядываясь, ответила:

— Да разве от тебя дождешься?..

Я запротестовал:

— Ну, это ты напрасно.

— А что, хвалил?

— Конечно. Неужели так ни одного раза и не помнишь?

— Помню. Вправду бывало. Вот, значит, и выходит, не сама я себя, а люди хвалили. А? — И стала дразнить меня: — Да ты чего в окошечко-то, как скворец, высунулся? Взял бы да вышел на крыльцо. Эх, да тебе не в чем… Вот оно что…

Чуть не месяц я пробыл в окрестностях Н-ска и все никак не мог попасть в город, навестить Худоноговых. Попутчиков на лошадях не попадалось, а пеший ходок я был неважный. Наконец, преодолев свою нерешительность и выбрав кратчайший путь — малопроезжую, похожую на таежную тропу, проселочную дорогу, ранним тихим утром я зашагал в Н-ск. Но не прошел и половины пути, как подул ветерок, по небу побежали реденькие светлые облачка, потом пошли погуще и потемнее, а еще через полчаса весь горизонт окутался низкими серыми тучами, и начался дождь. Впереди — пятнадцать километров, и назад — тоже не менее, а поблизости нигде никакого жилья…

Катюша так и ахнула, когда я ввалился в комнату, мокрый, как сама вода. Вместо приветствия я потребовал прежде всего какой-нибудь одежды.

Алексея не оказалось. Как объяснила Катюша, он третью неделю не приходил домой и ночевал на лесозаводе.

— Сам знаешь Лешку, какой он упрямый; если чего задумает сделать, так, пока не кончит, не отстанет.

— Что же он задумал?

Катюша ответила не сразу. Несколько раз она повела плечами, как бы затрудняясь подыскать нужное слово, а потом сказала отрывисто:

— Катер.

Я не понял было:

— Катер? То есть как это — катер? Какой катер? Ты объясни подробнее.

— А чего тут подробнее? Вот дождик перестанет, если хочешь, сходим вместе, сам посмотришь.

И больше не стала разговаривать о катере, засуетилась, опять понесла под дождик цветы.

Я отошел от окна, досадуя на скверную погоду и размышляя, насколько неприятным покажется обратный путь: на дороге лужи, грязь, а в густых ельниках с деревьев будет капать вода за воротник…

Тут я услышал возбужденный голос Катюши.

— Не пойду я сегодня, как хочешь, не пойду, — говорила она. — Тоже надумали: что ни день, то новое. По дворам ходили — это еще ладно, а чего мы там будем делать? У самой в доме не прибрано. Надо печку побелить, половики вытрясти, занавески на окнах вторую неделю висят нестиранные.

— Катерина, — возражал ей женский голос, — не стану я с тобой под дождем тары-бары разводить. Сказано всем приходить, — значит, и ты приходи. Что это вдруг такая упрямая стала?

— Ксения, — понижая голос, ответила Катюша, — гость у нас. Давнишний знакомый, пришел пеший, вымок, устал. Чего же он один будет томиться? И Лешка на заводе. Сколькой день дома не ночует. Постряпать хотела ему, отнести на завод.

— А-а, — с сожалением сказала Ксения, — гость у тебя. Вот не знала. Так как же быть? И там тоже дожидаются.

Пришлось мне вмешаться в разговор и заявить, что я в самом деле устал и лягу отдыхать, а Катюша, если нужно, конечно, может идти по своим делам. Ксения очень обрадовалась, улыбнулась и, как будто чем-то мне была обязана, несколько раз повторила:

— Спасибо, спасибо. Вот спасибо вам.

И побежала по тротуару.

Катюша внесла цветы, расставила их по местам — в комнате сразу повеяло приятной свежестью — и стала одеваться.

— Это что же, — с напускной серьезностью сказал я ей, — уж не начальством ли каким ты сделалась?

— Тебе вот смешки, — остановилась Катюша, — а у меня все мысли впереплет идут. Сама на себя, случается, так разозлюсь…

— А что такое? — спросил я уже серьезно.

— Ну что? Ничего. Училась грамоте, думала, так себе, для Лешки приятное сделать, а тут и люди узнали, а потом… затянули бабы на собрание, да и… — Катюша отвернулась, — выбрали, как грамотную.

— Ого! Здорово! Так тебя поздравить надо? Куда же тебя выбрали?

— Куда, куда! Подумаешь, куда? В санитарную комиссию — вот куда!

Нельзя было без смеха видеть надутую физиономию Катюши. Она насупилась еще сильнее.

— Смейтесь, смейтесь — вам-то что? А у меня большое беспокойство. Ну, в санитарную комиссию еще ничего, это для меня не страшно, — а то ведь могут и другое чего-нибудь…

— Ну, например, чего?

— Ничего — вот чего! Не понимаете, так и дразнить не надо, — торопливо застегивая курмушку, ответила Катюша.

— Катенька, ты рассердилась?

— Рассердиться не рассердилась — чего мне сердиться на вас? — а раздосадовалась.

— Вот ты какая? Неужели тебе это неприятно? Доверие товарищей, общественная работа!..

— Да смотря что. Я чего боюсь? Ведь бывает так, выберут куда-нибудь женщину на серьезное, а она курить начнет.

— Катенька, — давясь от смеха, попытался я возражать, — да с тобой-то этого не случится. Это же от человека зависит.

— Конечно, от человека, я и не говорю, что от лошади, — Катюша в замешательстве остановилась на пороге.

Она никак не могла разговориться, все время смотрела в пол, поглаживая ладонью ручку двери.

— Вот как я все это понимаю. Конечно, я люблю, чтобы чисто было: хоть у себя, хоть у соседей. С грязнулями так и знакомство водить не хочу. Прямо противно к таким ходить. Будто люди сами не понимают или в тягость им чистота. А как ты неряху чистоте научишь? Станешь стыдить, говорить, так не совесть, а только злость в них расшевелишь. Когда еще сама по себе зайдешь с таким разговором, — вышло не вышло, попрощалась — и домой; живи в грязи, если тебе нравится, я за тебя не ответчица. А вот теперь, когда стала я выбранной, выходит, хочешь не хочешь, а нерях соседских должна я к чистоте приучить. А если не пересилю их, так меня же позовут на собрание и спросят. И стыдить меня будут. За чужую-то грязь!

Катюша разошлась не на шутку, покраснела и, как обычно, когда горячилась, потрясла левой рукой с широко растопыренными пальцами. Она изо всех сил старалась обосновать свое недовольство, но ее выдавали глаза: они противоречили словам и явно показывали, что быть «выбранной» все-таки, в сущности, очень приятно.

— Вот, видел? Сегодня прибежали за мной, — после минутной паузы продолжала Катюша. — На слюдяную фабрику надо идти, знаешь, возле площади, я тебе показывала. Уже полгода как работает. Ну вот, целая комиссия пойдет смотреть, какая чистота в ихнем общежитии, будто там запущено здорово, грязи много. А комендант там какой! Ты про него ничего не слыхал? Ильющенко по фамилии. Ну вот, а мне говорили…

— Катерина, что же ты стоишь? — крикнула в окно возвратившаяся Ксения.

— А чего за мной бегать? — откликнулась смущенная Катюша. — Сказала, что приду, — значит, приду.

— Фу-ты, дождище какой! — фыркнула, отбегая, Ксения. — Идти, так скорее. На фабрике будем ждать.

— Мне что еще досадно в этом деле, — сказала Катюша, уже приоткрыв дверь, — иной раз по дому надо чего-нибудь сделать, а тебя отрывают. Было раз, что даже Лешка без обеда остался, — с оттенком негодования закончила Катюша и вышла, хлопнув дверью.

Вернулась она вскоре, быстро прошмыгнула в кухню и сразу взялась ставить самовар.

— Повезло! — радостно сообщила мне из-за переборки. — Коменданта не застали, а без него и ходить в общежитие нечего, отложили комиссию на завтра.

— Что же ты развеселилась? — удивился я.

— Да ну его, Ильющенку этого, век бы с ним не встречаться! Такая тупица! — И загремела самоварной трубой. — Открой двери, пожалуйста, надымила я, никак самовар не разожгу.

Я открыл дверь и залюбовался: на западе широко, по всей линии горизонта, открывалась розово-желтая полоса чистого неба. Дождь перестал, однако с крыши еще скатывались крупные капли и звонко плескались, попадая в кадушку с водой. На заборах галдели галки. Круглогрудая сорока скакала вдоль дороги, волоча по грязи намокший хвост.

Туча отодвинулась еще дальше, выглянуло солнце, и тогда окрестности города, тальники над рекой, дальняя тайга, вершины гор — все расцвело, все раскрасилось желтыми, зелеными и голубыми тонами. А на востоке, одним концом рассыпавшись над рекой, размахнулась огромная радуга.

— Ишь ты, воду из реки пьет, — сказала Катюша за спиной у меня. — От стариков я слышала, будто радуга из реки воду высасывает и в болото переливает.

— А ты этому веришь?

Катюша засмеялась и не ответила.

— Пойдем чай пить, самовар вскипел.

Бывает так, что на дворе бушует буря: скрипят деревья, хлопают ставни, на крыше гремит задранное ветром железо, — словом, царит самый страшный и беспорядочный шум, а ты спишь и ничего не слышишь. Но стоит в дальнем углу комнаты чуть-чуть поцарапаться мыши, и сразу проснешься. В эту ночь наверняка по дороге возле самого Алексеева дома не раз проезжали скрипучие подводы, не раз соседские собаки поднимали неистовый лай, безусловно, горланили в положенные часы и первые, и вторые, и третьи петухи — ничего этого я не слыхал. Меня разбудили елова, сказанные тихим-тихим шепотом:

— Ну, Катя, я пошел.

Я даже взмахнул руками, силясь стряхнуть с себя сон. Ведь это же Алексей!

И в самом деле, он стоял у переборки, что разделяла комнату и кухню, и, должно быть собираясь уходить, прощался с Катюшей. Сквозь полумрак я различил, как Катюша, заметив мое движение, притянула к себе Алексея и зашикала на него. Но я проснулся уже окончательно и, второпях нащупывая на стуле костюм, корил Алексея:

— Алеша, что ж ты меня не разбудил, когда пришел? А теперь, кажется, уже уходишь. Так и не поговорим.

Алексей подскочил, звонко шлепнул меня по спине ладонью:

— Вишь ты, дело-то какое. Я и не собирался приходить, да работенку последнюю закончил, а тут и дождь перестал — чего я, думаю, в стружках буду валяться, схожу лучше домой, Катюшу попроведаю, соскучился. Ты понимаешь, как связался я с этим катером, так за месяц, не знаю, раза три ночевал ли дома. Прихожу гляжу, на стене пиджачок твой мокрый висит, сушится, ты спишь-посыпаешь. Чего ж будить человека? Катюша говорит: «Проспится, я тебе его на завод сама приведу». Ну ладно. А все-таки за плечи потрогал: думал, проснешься, так ты помычал только, как бычок, да на другой бок повернулся. Я и отстал. Ну, а теперь вставай, раз проснулся, — ежели хочешь, на завод вместе пойдем.

Я быстро оделся, умылся, Катюша нам насовала в карманы чего-то съестного, и зябкой утренней ранью мы зашагали знакомой мне дорожкой на лесопильный завод.

Лужи на дороге почти везде впитались, подсохли, и вместо них в колеях блестели намывы мягкой черной грязи, похожей на сапожный крем. Впереди нас, пригнув к земле голову и старательно прячась под нависшие над колеей кустики травы, бежал жаворонок. Он смешно подпрыгивал, когда нопадал лапкой в грязь, бочком брезгливо отскакивал в сторону и каждый раз непременно оглядывался на нас, будто стыдился своей неловкости. Так он бежал очень долго, до тех пор пока ему не преградило дорогу целое озерко дождевой воды. Обойти озерко было негде, в мокрую траву обочь дороги жаворонку лезть не захотелось, он сердито чирикнул, вспорхнул и полетел невысоко над полем.

— Лето, — сказал Алексей, — наступило лето, и даже жаворонок — чего бы ему? — стал серьезным. Полетел молчком, а весной гляди бы как заливался.

— А почему это так?

Алексей покосился.

— Не понимаешь разве? Забота. Должно быть, подружка где-нибудь с птенцами. Оно хотя для птицы корма и вдоволь, а выходит, дело-то не только в корме. Забота, — повторил Алексей. — А кроме того, и важничает: завел, дескать, семью, дети есть.

Он сказал эти слова таким наставительным тоном, что мне захотелось над ним подтрунить.

— Вот бы и тебе, Алеша, заважничать. Сына…

— Да. Очень нам сына хочется, — задумчиво ответил Алексей, — А насчет важности, как тебе сказать, — нет! Таким, видно, я и останусь, пока старость не согнет. — Он помолчал. — На меня ведь если что найдет — пока не добьюсь, не отступлю. Я вот тебе не рассказывал, как я женился?

— Нет, не рассказывал. Я давно хотел спросить, да все стеснялся.

— Вот тебе на! Чего же тут стесняться? Спросил, и все… А я ведь Катюшу украл. Да. Вот ты улыбаешься, а ничего смешного в этом нет. Воровал я не так, как раньше заведено было для обрядности, а по-серьезному, потому что выхода другого не было. Я тебе сейчас объясню.

Жила Катюша в тайге — отец, мать и никого более. Одним словом — рыбацкая избушка, зимовье. До ближнего соседа, считай, полста километров. Ну вот, жили они и не только летом, а и по всей зиме заездки на реке городили. Наловят рыбы — да в город.

А я прежде в тайгу часто езживал, была у меня любимая дорога, как раз через их зимовье. Еду, остановлюсь погреться, чаю попить, коня покормить. Со стариком сдружился, с Катюшей познакомился. Друг другу понравились. Я-то парнишка, а она и вовсе молоденькая. Веселая, приветливая. Сядем за стол, она мне лучший кусок подкладывает.

В город рыбу продавать старик всегда с Катюшей приезжал, ночевать у меня останавливался. А жил я тогда уже один, отец умер, братья в Иркутск уехали. Скучно — терпенья нет. Ту осень последний раз я в тайгу съездил, коня продал, сам на завод поступил — только-только его построили. На людях как-то веселее. И главное, не кто-нибудь ты, а государственный рабочий.

И вот зимой приезжают мои приятели — Катюша со стариком. Опять рыба. А мороз — аж стекла в окнах трещат. Поторговали они, ночевать пришли все посиневшие, руки не разогнуть. Натопил я печку пожарче, Катюша чаю попила, скорей спать улеглась — насквозь, бедная, промерзла. У печки легла, с головой шубой укрылась, а все вздрагивает. Старик сидит, чаек потягивает. Разговариваем — оба звонари.

Гляжу, отогрелась Катюша, из-под шубы голову высунула, спит, лицо цветет, как огнем пылает. И думаю:

«Вот, ясное море, заберет ее утром старик, усадит в сани да по такому клящему морозу за сто двадцать километров и повезет. А потом когда-то, когда еще приедут опять».

И чувствую: отпускать мне ее никак не хочется. Пусть бы, думаю, оставалась здесь насовсем.

Набрался смелости, да и сказал напрямик старику. А он даже глазом не моргнул. Говорит: «Об этом со старухой мы давно толковали и Катюшу тоже спрашивали. Ясно, чего тут, — друг другу вы пара. Бери расчет на заводе и езжай к нам. То-то заживем».

Я и рот разинул:

«Как так — к вам? Нет, Федор Ермолаевич. Давайте лучше вы в город переезжайте».

Куда тебе! Крутой старик. Зарубил на своем. Вижу: врос он в тайгу, как лишайник в серый камень. Хоть искроши его весь, а с корнем не вытащишь. Говорили, говорили до самого рассвета — и никак. Одно твердит: «Любишь Катюшу — езжай к нам».

От спора вовсе посуровел старик, и даже чай ему наливаю — не пьет.

Напоследок спрашиваю: «Сами ехать не желаете сюда — дело ваше, так Катюшу-то зачем в тайге держать хотите? Отдайте за меня все-таки».

А он: «Так ты что же, значит, меня со старухой двоих, совсем как зверей, в тайге оставить хочешь? Только от дочери и помощь. Да вот еще на зятя рассчитывал — думал, в дом возьмем».

Так и не столковались. Утро в окнах заиграло, стал я на работу собираться, сказал ему еще: «Ты погоди, Федор Ермолаевич, подумай, вернусь с работы, поговорим опять, не то сейчас Катюшу спросим».

«Будить ее не надо, говорит, впереди дорога тяжелая, пусть выспится. Проснется, сам с ней сначала перетолкую. Иди, дождусь тебя».

А прихожу с работы — их и в помине нет, уехали. Ну ладно, думаю, если ты меня обманул, так я с тобой сделаю еще чище.

Отпросился на заводе на недельку, дал мне директор резвого конька — огонь! На вожжах не удержишь. Запряг я в кошеву и поехал.

Старик встречает, улыбается:

«Приехал?»

«Приехал».

«Задело, говорит, за сердце?»

«Задело», — говорю.

«Ну и как?»

«А как? Вижу, тебя не осилишь, придется мне сюда переезжать».

«То-то, — смеется, — так бы и давно».

Катюши в этот момент дома не было, на реке прорубь чистила.

«А Катюша как?» — спрашиваю старика.

«Ей где ни жить, лишь бы с нами да с тобой вместе».

«Ну ладно, говорю, если так. Столковались, значит. Переночую, утром поеду дела устраивать. Дней через десять вернусь совсем».

За ночь конек отдохнул, утром сел я в кошеву, все трое вышли меня провожать. Прощаемся. Ворота открыты, конек не стоит — рубит снег копытами, едва его на вожжах сдерживаю.

Подзываю Катюшу.

«Катя, говорю, крючок у меня на воротнике расстегнулся, застегни, видишь, руки заняты».

Она к кошеве подошла, склонилась, я ее за плечи — уронил на дно, а сам коня хлестнул и пошел во весь дух. Думаю: только бы на раскате где не выпасть. Слышу: палит по мне из винтовки Федор, да все высит — пули над головой свистят. А место открытое, чистое — река. Ну, думаю, чего доброго, подстрелит сдуру.

Так с полверсты под страхом скакали, а потом перестал старик — видит, далеко, все равно не попадешь.

Так мы и поженились…

— Да, это целая история! А как же твой тесть? Помирились?

— Помирились. На второй год сам приехал с мировой. Еще и похвалил: «За дерзость твою, говорит, только и прощаю».

— А в город не переехал?

— Нет. Пока еще так и сидит в своем зимовье, вдвоем с Устиньей Григорьевной. Но прошлой зимой заезжал — подался. «Годика два поживу еще в тайге, — сказал, — а потом к тебе перееду, Алеха. Пересиливаете вы меня, старика, черти»… Ну, вот мы и пришли.

На берегу реки высился тесовый навес на столбах. Он вплотную примыкал к лесозаводской ограде и со стороны города был зашит горбылями до самого верха.

— Это я нарочно щели заколотил, чтобы посторонние люди зря глаза не таращили,0— разъяснил Алексей. — Не люблю, когда собираются, стоят, глядят да под руку шепчут. Эх ты, досада какая: на замке! — сказал он с огорчением, ткнув плечом низенькую калитку. — Придется нам с тобой в главные ворота обходить.

И пока мы шли, Алексей говорил:

— Насчет катера у меня мысли бродили давно. Нагляделся я, как с плотами на заводе мучаются. Ты сам посуди: считается наша река несудоходной, вся в камнях да перекатах. Самое длинное плесо — два километра, вот тебе и все плавание. Ну, а зато возле самого завода, у причалов, катерншко бы позарез нужен. Место такое, что подчаливать плоты к берегу — чистая беда. Рано начнут сплавщики подбиваться — впереди коса, на косу сядут; опоздают немного — либо на остров натащит водой, либо совсем мимо, главным руслом пронесет. А на катере — милое дело: вышел к перекату, встретил плот, зацепил его буксиром, и как тебе желательно, к любому месту можно подтянуть. Но вопрос тут в чем? При нашем мелководье никакой катер не пойдет, ежели обыкновенный катер с завода выписать, — у нас и плоты-то только однорядные всегда вяжут, без глубокой осадки, и то умеючи их надо сгонять. Значит, тут, по сути дела, нужен не катер, а вовсе легкая посудинка, только бы мало-мальская тяга на крюке у нее была.

И вот как влепилась мне мысль эта, спокоя не дает. Прихожу один раз на завод и прямо к директору: «А чего рам стоит, Василий Степанович, давайте попробуем — катер не катер, а штуковину вроде него построим. Мотор от трактора приспособим. Механики у нас на заводе есть. Железо, где какое надо, в своей кузнице скуем, а что из дерева и вообще собрать катер — я берусь. Лодки я делывал, а тут мало чем потруднее».

А директор у нас такой — сразу: «Мысль я твою понимаю. Хорошая мысль. Нужна нам такая вещь. Берешься сделать?»

«Берусь. Только двух помощников, говорю, дайте: одного, чтобы машину потом приспособил, опытного механика, а другого — просто где чего подержать, по дереву, же я сам все сделаю».

«Так, может, тебе инженера в помощь выделить?»

Заело меня. Понимаешь, такое чувство: будет инженер — выходит, я уже ни при чем. Как это так: он мне в помощники! Ясно, буду я у него в помощниках, либо спорить начнем с ним по каждому пустяку. А мне свою мысль отдавать жалко. Понимаю — и неверно это, а сразу справиться с собой не могу. Аж на сердце саднит. Задумал сам — сам до конца и довести должен.

«Дело ваше, Василий Степанович, — говорю, а голос у меня так и дрожит от обиды, — поручайте инженерам, ежели на Алеху Худоногова ни в чем не надеетесь. А я вообще-то свои силы знаю, что я могу и чего не могу. Я и денег с завода не взял бы и сделал бы по вечерам, в нерабочее время».

Посмотрел на меня директор, хитро так улыбнулся.

«Я ведь насквозь вижу тебя, Худоногов. Не хочу руки тебе связывать. И не в деньгах дело. Найдем и деньги, и временем рабочим я тебя стеснять не стану. Ищу способ, как тебе помочь. Может, тогда тебе чертежи откуда-нибудь выписать?»

«По чертежам заводским, Василий Степанович, делать нельзя. Заводские катера все глубокой осадки, а нам надо, чтобы он, как пузырь, поверху плыл. Называй потом его хоть и не катером, хоть бревном назови — лишь бы работал. А такой я без всяких чертежей сделаю».

«Ты уверен?»

«Уверен, — говорю. — Насчет красоты не ручаюсь, а ходить и тянуть за собой плоты будет».

«Ну, смотри, Худоногов, — говорит директор, — не подкачай тогда. За интересное дело берешься. Доверяю я тебе — давай строй. Ну, а не справишься, приходи, честно скажи — общими силами вытащим».

Взялся я, надо сказать, без всякой робости, Чего ж, казалось, не сделать? Фасон неказистый получится — таr это ерунда, не главное. Начали мастерить. И что ты скажешь? На деле-то и заколодило! Прямо с первого шагу/ Не выходит. И понимаешь, в чем заколодило? В размерах. Ничего заранее заготовить нельзя, хоть ты каждую дощечку по очереди делай. И то — вдвоем примерим, причертим, пристрогаем… Начнем прибивать, а она как-то винтом вывернется, на стыках ощерится, хоть кулак в щели суй. Не то кокоры так начнет сжимать, аж трещат, того и гляди лопнут. Тут только меня проняло, что значит чертеж. Вздумал сам начертить — ничего не получается. К инженерам сразу же пойти с повинной — самолюбие не позволяет. Прихожу к пареньку одному, на заводе у нас техником-строителем по капитальному ремонту работает.

«Федя! Я тебе весь вид его и все устройство словами опишу, а ты мне начерти на бумаге, так чтобы для каждой дощечки наперед размеры знать».

А он, близорукий, трет пальцами стекла в очках. «Не разбираюсь я в судостроении. Это специальное проектирование. А я только по жилищному строительству…»

«Ах ты, техник, техник! — говорю. — По жилищному. Да какое тут судостроение!.. Подумаешь, крейсер! Я-то еще меньше твоего в этих делах понимаю, а не то что чертеж — посудину сделать взялся. Давай рисуй! Ну… Корма прямая, нос немного с выкатом… во! Пошла!»

Начертил он мне. На бумаге все хорошо получилось, а на деле опять не то. Вот я и затосковал. Сказал, — значит, надо слово сдержать. А у меня не выходит: не поймешь — ящик не ящик, и вообще ни на чего не похож. Сижу, и злость меня разбирает.

«Ладно, — думаю, — все равно отсюда не уйду, пока в воду тебя не спихну».

Тут приходит Василий Степанович.

«Ну, мастер, как дела идут?»

«А что? — говорю. — Дела идут. У Алехи все идет всегда как следует. А как по-вашему?»

«Не знаю, надо посмотреть. Тут у тебя, кажется, неладно».

И берется за упругу. А ее у меня кованым гвоздем всю разорвало. Так меня и передернуло.

«Все ладно, Василий Степанович, — говорю ему. — Зачем вы на это смотрите? Ведь вся эта штука разбираться будет. Делано так только, для пробы, а тут, поди, уже разнесли: „Катер не выходит, катер не выходит!“ Как это не выходит, когда выходит? Свистуны, языками треплют…»

«Значит, помогать тебе ни в чем не надо?»

«Пока нет…»

Ушел Василий Степанович. Так веришь — нет, сел я и заплакал. Не приди в это время Катюша, ие знаю, что над собой сделал бы. Целую ночь с ней проговорили, а наутро разломал я все и начал сызнова. И домой вовсе не стал ходить, затянул он меня, проклятый. После этого еще больше трех недель промучились, а ведь все-таки одолели. Да. Вчера покрасили. И мотор проверили. Работает как часики. Как-никак вещь получилась удачная. Вот, смотри.

А катер, вернее большая моторная лодка, оказался по внешности очень уродливый: пузатый, тупоносый, с высокой кормой. Он стоял на подмостках из бревен, носом к реке, готовый ринуться в воду.

Алексей ходил, щупал пальцем непросохшую краску на бортах и лукаво подмигивал:

— Ну как, здорово сделано?

— Для первого раза очень даже здорово, — сказал я. — Только, по-моему, очень уж он широкий.

— Некрасиво?

— Да… некрасиво.

— Не в этом сила, на воде сидел бы хорошо.

— На воде-то усидит.

— А я только этого и добиваюсь. И чтобы по всякому молководью прошел. Ну, а как, по-твоему, на волне не опрокинется?

— Ну! Силой не перевернешь.

— А, ясное море! — радостно сказал Алексей, потирая руки. — Ты, я думаю, зря не скажешь.

— Вот разве на скорости хода это отразится.

Но Алексей был расположен слушать только приятное.

— Не в догоняшки на нем играть, — сразу перебил он. — Ну, а как на крюке тащить — сила у него будет?

И не дождался ответа, сказал:

— Ладно. Вот краска подсохнет, спускать на воду будем.

— Что ж, в добрый час. Только назвать бы его надо.

— Вот те на! — всплеснул руками Алексей. — Уже назвал.

— А как? — спросил я. — Не вижу надписи…

Алексей улыбнулся:

— Угадай.

— Трудно угадать.

— Ну, а как бы ты назвал?

— На твоем месте? Знаешь как?… Расскажу тебе маленькую историю. Лет шестьдесят тому назад один американский газетный делец ради рекламы и ради наживы решил снарядить экспедицию к Северному полюсу. Начальником экспедиции он взял мужественного, способного моряка. Звали его де Лонг. Моряк отлично понимал, какое трудное и опасное дело ему предстоит, но он ехал не ради денег, а ради науки. Он очень любил жену и вот, чтобы там, во льдах, среди полярной ночи, постоянно помнить о ней, назвал свое судно «Жаннет». И ему казалось, что он двигается к трудной цели не один, а вместе с любимой женщиной. Вот так бы я и назвал катер, — если бы я его построил, — именем жены. Только вот жены у меня нет!

Алексей смотрел на меня восхищенно. Он очень любил такие истории.

— А судно-то у этого американца было хорошее? — спросил он, подчеркивая важность вопроса.

— По тем временам неплохое.

— Вот видишь… — вздохнул Алексей. — А это что же? Как там ни говори, пузырь пузырем. Ну, а как американец этот, добрался до полюса?

— Нет, не добрался. И судно его льдом раздавило.

— Вот тебе и раз! Вместе с ним?

— Нет. От кораблекрушения он спасся, а домой все-таки не вернулся. Погиб. У наших, сибирских берегов.

— А хозяин-то экспедиции что же, не помогал ему, что ли?

— Зачем же он станет помогать? Он хорошо заработал. Экспедиция привлекла внимание читателей, тираж его газеты поднялся. И все.

— Эх, паразиты, — с досадой сказал Алексей. — Выходит, зря толкового человека сгубили. Нет, ты мне сейчас, наспех, больше про этого путешественника не рассказывай, я про таких людей люблю послушать как следует. Одного не пойму я, почему ты историю эту с названием моего катера связываешь. Сам я плавать на нем не собираюсь, опять же знаю, и льдом его не раздавит, и вообще, если «Катюшей» называть, так действительно только пароход какой-нибудь необыкновенный. Нет, тут я с тобой не югласен. А название, так и быть, покажу.

Мы обошли вокруг кормы, и я прочел по левому борту написанную белыми буквами надпись: «Громобой».

— Почему «Громобой»? — удивился я.

— Почему, почему. Тебе все расскажи, докажи… Вот почему…

Осторожно, чтобы не поцарапать краску на бортах, Алексей взобрался на палубу и нырнул внутрь катера. Там он чем-то долго гремел, хлопал…

И вдруг — страшный, оглушительный удар… Мне показалось, что это взорвался мотор. Но удар повторился. Потом еще два коротких подряд. И опять одиночный сильнейший удар.

— Что ты делаешь?! — закричал я в отчаянии. — Выключи мотор! Ведь ты разобьешь свой катер в мелкие щепы.

А мотор уже работал вовсю. Кашлял, чихал, задыхался, но работал. Казалось, это был беглый огонь десятка тяжелых орудий. И, как в настоящем бою, катер окутался густым синим дымом.

Пальба не прекращалась, только стала немного организованнее, и тогда из рубки показалась счастливая физиономия Алексея.

— Я ведь и с мотором научился обращаться, — кричал он мне сквозь огневой шквал своей артиллерии. — И чему только человек не научится? Сейчас винт включу.

Я замахал руками, не надеясь на голос!

— Не надо.

Но Алексей все же включил винт на несколько минут, и тогда над полем боя прошла еще и эскадрилья бомбовозов.

— Как это ты своих трудов не жалеешь? — сказал я сердито, когда Алексей спустился на землю. — Ты пойми катер стоит не на воде, от сотрясения корпус расшатается и на воде даст течь. Мотор тоже можно испортить.

— Ничего не испортится, — успокоил меня Алексей. — Мы его уже раз пятьдесят запускали: работает как часики…

И спохватился:

— А ведь мне надо пойти в табельной отметиться.

— Ступай. Я пойду домой.

И мы расстались. Уходя, я оглянулся на катер. Теперь он не казался мне таким уродливым, как вначале. Я шел по мягким, пружинящим опилкам, наваленным вдоль забора толстым слоем, и думал, что первый ботик Петра Великого, может быть, только немногим был красивее, чем катер Алексея…

У ворот меня остановил сторож, попросил спичек.

— Смекалистый мужик, — раскуривая трубку, с уважением сказал сторож, и я понял, что он имеет в виду Алексея. — А вы, наверное, по водному делу? Как думаете: пойдет?

Только недели через две, закончив работу, мне удалось опять приехать в Н-ск.

Город был тих, спокоен, спал крепким сном.

В палисадниках, вокруг березок, радостно кружились майские жуки. Они проносились так близко от меня, что задевали лицо колючими крылышками. Наконец я поймал одного. Он оказался очень сильным, жестким и неспокойным, вырвался из руки и, сердито гудя, столбом пошел кверху.

Не брякнув щеколдой, я отворил знакомую калитку, вошел во двор. Дверь дома была распахнута настежь, на землю падала длинная светлая полоса. Я остановился. Отсюда хорошо была видна вся комната, чистые шторы на окнах и — новое! — мохнатые аспарагоидесы на плетенных из белых прутьев подставках.

Катюша сидела у стола и чинила белье. Иногда пригибалась, откусывая нитку. Лампа стояла на самом уголке стола, очень близко к лицу Катюши, было боязно, как бы у нее не вспыхнули волосы.

Алексей спал на кровати, выбросив руки поверх одеяла.

Я, кажется, ничем, ни единым звуком не выдал своего присутствия, однако Катя подняла голову, положила белье на табурет, воткнула иглу в застежку кофты и подошла к дверн.

— Кто тут? — спросила она, вглядываясь в темень двора.

Я ступил на освещенное пространство. Катюша всплеснула руками, чуть, по обыкновению, не вскрикнула, но я сделал предостерегающий жест: не разбуди Алексея. Мы вошли в комнату и сели у стола.

— Лешке дали отпуск на целую неделю, — начала рассказывать Катюша, — очень он за последние дни измотался. А теперь спит почти без просыпу вторые сутки. Поест, походит да опять на кровать: «Катенька, спать что-то хочется».

— Это он все с «Громобоем» возился?

Катюша утвердительно кивнула головой.

— А что, разве неудача какая?

— Нет, почему же? Спустили на воду, мотор завели, он и пошел. Здорово так пошел, только руля не послушался: пошел как попало и на мель выскочил над островом. Прямо на голые камни. Лешка зато был рад-радешенек…

Такой неожиданный переход меня удивил. Я не понял:

— Чему же он радовался?

— Да ведь потом Лешка-то руль переделал, и катер пошел как следует.

— Ну вот, а я сперва подумал, что Алеша радовался тому, что катер на мель выскочил.

— А я так и говорю.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Да как же не понять-то! Вот этому н надо радоваться. Ведь если на мель он заскочил, значит, была у него сила, выходит, не кусок дерева, а живую вещь сделали, только чего-то недодумали сразу; ну, а потом и руль наладили. Значит, и тут сумели до конца во всем разобраться… И потом еще: хорошая осадка у него, вовсе малая…

Алексей вздохнул и повернулся на бок. Мы притихли.

Катюша расстелила на полу большой, пахнущий дымленой овчиной тулуп, прикрыла его простыней и кинула в изголовье туго набитую подушку.

— Чем будешь накрываться: шубой или легким одеялом?

Дверь избы стояла по-прежнему распахнутой. Было тепло и здесь и снаружи. Такая ровная июньская теплынь. За дверью, в светлой полосе, угловатой тенью несколько раз взад и вперед пронеслась летучая мышь. Мне захотелось уснуть крепко-крепко, так, чтобы, засыпая, услышать, как в ушах зазвенят колокольчики…

— Катя, дай мне шубу…

Она сняла со стены Алексееву шубу и, держа ее е руках, спросила:

— А если задует свет, впотьмах разденешься?

— Конечно.

— Ну ладно.

Она бросила шубу на пол, и от колебания воздуха лампа действительно погасла.

— Спи.

Катюша отошла к кровати и принялась расчесывать волосы: было слышно, как потрескивали под гребешком электрические искорки.

— Чего мне вспомнилось, — сказала она, совсем приглушая голос. — На другой день после того мы опять ходили на слюду, на фабрику. Ну конечно, грязь везде. Коменданта на двадцать пять рублей оштрафовали. Я-то с ним не связывалась — председатель комиссии все дело решила, а на прошлой неделе комендант этот, Ильюшенко, Лешку встретил и говорит ему: «Вредная бабенка жена твоя». Как ты думаешь: удивительный он человек?

Меня охватила неодолимая дремота. Я отчетливо слышал Катюшины слова, и мне хотелось возразить, сказать ей, что комендант этот совсем не удивительный, а просто мелкий, ничтожный человек. Но сказать я ничего не смог, расслабли все мускулы, и даже губы не пошевелились. Зазвенело в ушах…

Внезапно возникшей светлой волной прокатилась мысль, что ведь и в самом деле как это хорошо: «Громобой» сначала не послушался руля и выскочил на мель, а потом Алексей понял, в чем дело, исправил посадку руля…

И я уснул…

5

Встреча на час

Эшелон шел на запад. Давно я не бывал в этих краях и, по мере того как поезд приближался к Н-ску, все сильнее ощущал то радостно-щемящее и вместе тревожное чувство, которое испытываешь, возвращаясь домой после долгого отсутствия. Все ли благополучно? Радость или горе встретит тебя?

Я стоял у раскрытой двери теплушки и, глядя на знакомые места, припоминал прежние безмятежные и счастливые дни, проведенные в этом городе и окрест него.

Вот открылась широкая долина: в глубине, в синей дымке таежной дали, наметился горный хребет. За ним, пробивая себе в скалах дорогу и рассыпаясь каскадами серебра, вьется красавица Чуна. Там началось первое мое знакомство с тайгой.

Вот в том месте, за перевалом, я охотился на глухарей, а в этих кудрявых березничках собирал грибы и потерял свой любимый складной нож.

На этой полянке мы с Алексеем случайно спугнули зайца. Он выскочил у нас прямо из-под ног, и, право, не знаю, кто больше перепугался: мы или заяц?

От этой расщепленной грозой лиственницы до города оставалось только двенадцать километров…

Я знал, что в Н-ске поезд будет стоять четыре часа: эшелон должен получить там продукты; продукты эти буду принимать я и, значит, отлучиться в город не сумею.

Рядом со мной, заложив руки за спину, стоял начальник эшелона капитан Воронцов, хмурый, с иссеченным шрамами лицом. Я знал Воронцова очень мало, всего несколько дней, но мне рассказывали, что не было еще случая, чтобы он изменил однажды отданное им приказание.

Загремели пролеты железнодорожного моста, сейчас направо откроется деревня Рубахина, а за ней под горой — лесозавод, на котором работал Алексей; там небольшой луг, и начнутся постройки слободки Н-ска. Фермы моста, подбоченясь, убегали назад, поезд вышел на средние пролеты и, казалось, повис над рекой. Моросил мелкий дождь — для ноября большая редкость, — и серые переплеты моста тускло блестели при меркнущем свете осеннего вечера. По реке шла густая шуга, ползла бесконечно и только местами немного разрывалась, и в образовавшихся окнах чернела вода. На заберегах копошились мальчишки, долбили лед, должно быть ставили крючья ловить налимов.

Поезд сошел с моста, замелькали глинистые осыпи глубокой выемки.

— Товарищ капитан, — вырвалось у меня, — товарищ капитан, вот с этими местами, с этим городом…

— С этими местами, с этим городом… — перебил он, повторив мои слова. — Да, я знаю, я это упустил из виду. — И, как мне показалось, посмотрел не так хмуро, как обычно. — Вы хотите отлучиться в город?

— Нет, товарищ капитан. Я знаю, что это невозможно, я должен принимать на станции продукты. Но я просто не мог сдержаться при виде знакомых мест.

— Продукты принимать я прикажу другому. Вы можете пойти в город. Я вас отпускаю.

— Но ваше приказание, товарищ капитан…

— Мое приказание: идите в город, — слова Воронцова теперь прозвучали особенно категорично. — Вы должны повидаться с Катюшей.

— С Катюшей? Откуда вы знаете о Катюше, товарищ капитан?

— Начальник все должен знать.

— Простите, но все-таки…

— Пойдите навестите Катюшу, — все так же категорично сказал Воронцов, — и передайте ей привет и от меня. Я раньше был директором лесозавода, на котором работал ваш друг Алексей.

— Вы? Это вы — Василий Степанович?

— Да, это я. А что, не похож?

— Простите… Не знаю… Я с вами раньше не был знаком. Мне только рассказывал о вас Алексей. Но он никогда не называл фамилии.

— Да, это я, — повторил Воронцов, — бывший директор лесозавода. А теперь, выходит, можно подумать, что я родился капитаном? И даже что я угрюм от рождения? А эти шрамы на лице — родимые пятна? — Он положил мне руку на плечо. — Нет, друг мой, я в армии только со второго дня войны. А угрюмым я стал с того лишь дня, когда появились эти шрамы. Но, впрочем, не будем об этом говорить сейчас…

— Василий Степанович, — срывающимся от волнения голосом спросил я, — вы все время говорите, Катюша. А где Алексей?

— Сейчас точно не знаю. Где-то в Белоруссии, а может быть, на Украине. Мы больше года были с ним вместе, а потом разошлись. Фронт. Меня назначили в авиационные части, а его в это время отправили в госпиталь.

— Госпиталь? Значит, Алеша ранен? А как это случилось?

Воронцов усмехнулся:

— На войне нет ничего проще. Но с Алексеем вышла особенная история. Я тогда не утерпел и под впечатлением записал себе на память в тетрадку этот случай. И даже озаглавил: «Мой сын». — Он опять усмехнулся. — Знаете, когда устанешь в бою и после получишь отдых, всегда тянет к чему-то красивому: хочется слушать музыку, читать стихи… Я вам, пожалуй, отдам эту тетрадку. Она написана в такие именно дни. Вы посмотрите и сделайте с ней, что хотите. Вздумаете напечатать — можете исправить, переработать, как найдете нужным. Не то оставьте как есть. Оговорите, как это делают некоторые: «Записки капитана». Но заглавие сохраните: «Мой сын» — мне так хочется. Хорошо? — Он протянул руку. — Смотрите, смотрите, вон школа, в которой я учился. И трапеция еще цела. Однажды я с нее оборвался… Странно, что иногда запоминаются такие пустяки.

Все шире становилась сеть рельсов. Часто пощелкивали колеса на стрелках. Потянулись составы товарных вагонов.

На открытых платформах громоздились одетые в брезентовые чехлы стволы тяжелых орудий. Поезд сбавлял ход, приближаясь к военпродпункту.

— Василий Степанович, — сказал я, волнуясь, — я не могу найти слов, чтобы выразить вам благодарность…

Воронцов промолчал.

Поезд остановился. Я спрыгнул на землю.

— Разрешите идти, товарищ капитан?

— Товарищ лейтенант! — снова с прежней резкостью сказал Воронцов. — Поезд отходит в двадцать два ноль-ноль, вы должны быть на месте точно в двадцать один пятьдесят. Идите.

…Знакомые дома, знакомые переулки. И эти доски дряхлого заплота такие же, только стали будто еще немного темнее: то ли от осенней слякоти, то ли от времени. И щеколда калитки заржавела.

Поднявшись на крылечко, я остановился: дома или нет?

Дверь оказалась запертой. Я постучал.

— Кто там? — спросил незнакомый старушечий голос.

Я сразу почувствовал, что идет дождь, хотя и мелкий, но очень густой, и что шинель на плечах у меня промокла.

— Откройте! Свои! — крикнул я.

— Кто свои? — допытывалась незримая старушка, по-прежнему не снимая крючка.

— Да как вам объяснить? Откройте.

Наконец дверь открылась. Старушка посторонилась, давая мне пройти. Я раньше никогда ее не видел. В доме Алексея все было по-прежнему: на косяке у входа в кухню висело полотенце, на знакомых местах стояли табуретки и плетенные из белых прутьев подставки для цветов. На них все те же филодендроны и аспарагоидесы. А пальма выпустила новый лист.

— Здравствуйте, бабушка, — сказал я, снимая фуражку. — Это вы теперь здесь хозяюшка?

— Нет, не хозяйка я, — ответила она. — Так, чужая, домовница.

— Ах, вот оно что! А где же Катя?

Старушка молча оглядела меня, вздохнула и пошла к столу. Убавила огонь в лампе — видимо, берегла керосин.

— С фронту едете? — спросила она вместо ответа.

— Нет, на фронт. Бабуся, где же Катя?

— Ну, коли на фронт, — раздумчиво сказала она, не обращая внимания на мой повторный вопрос, — коли на фронт, чего же не зайти, не проститься. Вы с ней знакомы или как?

— Давние знакомые, бабуся.

— Да, — она опять о чем-то задумалась. — Муж-то, Алексей, у нее на фронте, замужняя она.

— Я знаю, бабуся, — сказал я.

— Хороший он человек, — убежденно проговорила старушка, — и ей под стать. — И, поколебавшись, добавила: — А Катюши вторую неделю нет. И слыхом не слышать.

Сердце у меня упало.

— Что же с ней случилось?

— А бог весть! Нет да и нет. На сплаве она… Ушла последний раз во вторник на той неделе, и до сей поры ее нет. Не утонула бы где. Бабье ли дело этакой осенью лес сплавлять? Вот все жду ее, каждый день все жду.

Мне вспомнились тяжелые колючие пласты шуги на реке, и я недоуменно спросил:

— Какой же теперь сплав, бабуся? Река-то становится!

— И я говорю: не время. Да ведь теперь все не так: вся жизнь повернулась по-иному. Чего раньше было нельзя, теперь все стало можно. Куда же денешься? Надо, — она поджала губы, сухие сморщенные годами, и строго посмотрела мимо меня. — А вы что, Алексею тоже товарищ будете?

— Товарищ. Большие мы с ним друзья. Очень большие.

Бабушка закивала головой и вдруг встрепенулась. Потребовала, чтобы я снял шинель, сама повесила ее возле печки, заставила снять сапоги и прилечь на кровать. Накладывая угли в самовар, она рассказала, что были и у нее два сына, славные, душевные ребята, и нет теперь у нее сыновей, погубил зверь Гитлер. Поплакать бы надо, да нет слез, и оттого очень жжет сердце. И ночами сны видеть перестала, как ляжешь, так до утра черным ужасом давит. И все голоса, голоса, голоса, с мукой такой голоса. И громче всех Петин голос слышен. Писали про Петю в газетах, что живьем его немцы сожгли…

…А часы уже показывали 19.40. Значит, в моем распоряжении оставалось только сто тридцать минут. А там далекий путь на запад, и кто знает, когда и каков будет мой путь на восток. Не последний ли это мирный вечер на долгие-долгие месяцы моего нового военного бытия? Когда теперь…

Заскрипели ступени крыльца, старушка торопливо пошла к двери… Я приподнялся на локоть… Катюша?

— Ох, чего я вижу! — Она всплеснула руками и стала разматывать, срывать и швырять в угол шали, шарфы, кушаки. Наконец, освободившись, подошла, румяная, с лицом, погрубевшим от дождя и холода.

Я соскочил с постели, как был босой — да и черт ли в ней, в обуви, в таком случае! — и мы стояли, пожимая друг другу руки, и глядели восхищенно, и было нам радостно и хорошо. А пальцы Катюши стали жесткими и шершавыми, и лицо не прежнее, юное, а взрослой женщины, и две вертикальные морщинки впивались в брови у переносицы.

— Вы похудели, похудели, — с тихим смешком шептала Катюша, — осунулись. Радость-то мне какая, боже мой! Да садись же, пожалуйста, садись к столу как есть, а портяночки пусть посохнут. До чего жалко — Леши дома нет. Вы надолго?

Я ответил, и темное облачко пробежало по лицу Катюши.

— Вот и все теперь так. Да ладно, чего уж с вами, — и убежала за перегородку на кухню. Поманила за собой бабушку, и там шептались они и гремели посудой, и охала Катюша, на что-то досадуя. — А вы посидите минуточку, пожалуйста, — кричала она из кухни. — Возьмите в шкатулке Лешины письма, поглядите, интересные пишет. Есть там одно, в синем конверте. Товарищ от него привез. А кто Леша на войне, по-вашему?

— Снайпер. Он ведь замечательный стрелок.

— Ну, это ему уже надоело. Скучно, пишет, все время в засаде лежать, в разведчики напросился. И мне теперь спокойнее: когда снайпером служил, за ним, лежачим-то, и с пулеметами, и с минометами, и, пишет, даже с пушками охотились, а теперь поди-ка поймай его, ходячего! Недавно писал — ходил в разведку и захватил «языка», да с важными бумагами. Как вы думаете, дадут ему за это орден?

Я отыскал письмо в синем конверте.

— Есть, может, и старше ордена, — между тем говорила из-за переборки Катюша, — но лучше бы дали Отечественной войны. Другие-то ордена и за всякие заслуги дают, а этот… особой гордости. Нашли письмо? Да я вам так расскажу. Леша на фронте в партию вступил. Пишет, было их восемь человек, оборону у моста держали, а приказ: немцев остановить обязательно, пока наши части к реке подойдут. Силы не хватит — последнему мост взорвать. И вот, пишет Леша, в каком огне они там горели, а духом не падали, сами из пулеметов немцев косили. Но тех-то ведь, может, целые тысячи, а наших только восемь человек. Все мины, все пули немецкие, все в одно место летят. Вот один из них ранен, потом другой и третий, кто убит уже, Лешу тоже в плечо ранили. Переговорили оставшиеся и решили в партию вступить, — если умереть, так коммунистами. Заявления написали. Договорились: последнему мост взорвать, а если жив останется, сдать заявления в партийную организацию. Леша последний остался. И вот, пишет, уже и спичку зажег и к шнуру потянулся, а в это время и наши войска подошли, сбили немцев. Ну, Лешу, конечно, потом в партию приняли…

Катюша вышла из кухни. Она переоделась в светлое цветастое платье, лицо ее, иссеченное речными ветрами, пылало румянцем.

— В этом платье я Лешу на фронт провожала, — сказала она. — Случится, может, там увидеть его, передайте — ношу это платье только в дни большой радости. Вот с вами встретилась — радость для меня нечаянная. Угостить вас хочется, только уж, простите, угощение теперь не такое.

На столе, как и прежде, появились белоснежная скатерть, и сверкающий латунью самовар, и те же с зелеными полосками чайные чашки. Только не было теперь ни пшеничных калачей, ни высоких зажаристых шанег, ни душистых пирогов с налимьей печенкой, ни яичницы-глазуньи с квадратиками домодельной ветчины. Был хлеб, липкий пайковый хлеб, соленые огурцы и рыжики, брусника и молоко к чаю.

— Не ждала я гостя, — оправдывалась Катюша, будто в дни войны можно было ее осудить за плохое угощение. — Масло, мясо, что в норму получила, — все на сплав взяла. Аппетит там очень большой. — Она покраснела. — Да если бы ночевать ты остался, я бы все равно чего-нибудь достала. Угощайтесь, чем есть.

— А что ж бабушка, где она?

— Да тут пошла неподалечку, скоро придет.

Протягивая руку за чашкой, я взглянул на часы.

Им и дела не было до того, что нами ничего еще не сказано, ничего еще не услышано: маятник равнодушно выстукивал свои доли минут, и стрелки неуклонно двигались по циферблату. И от сознания того, что скоро они расположатся в такой комбинации, когда я должен буду встать, натянуть сапоги, надеть еще не просохшую путем шинель, затянуться ремнем, оставить недопитую чашку чая и уйти, обязательно уйти — в ночь, в слякоть, в холод, — от сознания этого сразу болезненно сжалось сердце и невкусными показались и огурцы, и рыжики, и брусника. Должно быть, такое же чувство владело и Катей: разговор у нас не вязался. Мы взглядывали друг на друга и поочередно задумчиво говорили:

— Да-а…

Наконец Катюша пересилила себя и стала рассказывать:

— Ведь я как на сплав попала? Сами знаете, когда Леша на заводе работал, я по дому хозяйничала. Любил он, чтобы чистенько было да хорошо. И мне нравилось для него приготовить все вовремя и как следует. Придет с работы усталый, так чтобы дома поел вкусно, отдохнул бы на мягком, на чистом, на промытом крылечке посидел бы. Только о нем и забота была.

А как ушел на фронт и осталась я одна, стала подумывать: раньше работал он за меня и теперь за меня воюет, а я для него тут ничего не делаю, и ничем ему не легче от того, что дома у меня все прибрано, вымыто да наглажено.

Бабы тут такие, как я, красноармейки, домохозяйки прежние, стали всяко приспосабливаться: огороды садить, по весне дикий лук, черемшу, собирать, осенью — грибы, ягоды. Кто посильнее — сено косить, рыбу ловить, в тайгу за орехами. Словом, все стали себя обеспечивать.

Собирали раз в горсовете собрание, на работу поступить на завод предлагали. Правду сказать, мы послушать послушали, а сами как-то бочком да в сторонку. Непривычное это дело — домохозяйкам на завод идти. Так я первую зиму дома и прожила. Думала к своим, к отцу, к матери, в тайгу уехать, да жалко стало домик бросать. Куда ни посмотришь здесь, все про Лешу вспоминается. И на сердце как-то полнее, будто по-прежнему с ним, а он только в отлучке.

И вот пишет мне Леша про трудные дела свои, про ночи бессонные, про опасности да про подвиги товарищей и в конце все спрашивает: «Ну, а как у вас дела идут, как там без нас управляются?» Очень он к заводу привыкший, сами знаете, сердцем за него всегда болел. И однажды написал прямо: «Катя, сходи на завод, узнай, как он работает и кто там теперь на моем месте у рамы стоит…»

Пришла я на завод, заявилась к новому директору, показала письмо и говорю:

«Если полагается, товарищ директор, расскажите».

А он и говорит:

«Рассказать — это полагается. План мы за первый квартал не выполнили. Почему? Людей не хватало. Почему людей не хватало? Мужчины на фронт ушли, а женщины на завод не хотят — в лес по грибы ходят, чулки да кружева вяжут.

К раме, вместо твоего Алексея, старика одного поставили. Три аварии старик сделал, зрение у него плохое, бревна с забитыми скобами железными в раму пропускал, пилы обрывались. Семнадцать часов рама из-за этого простояла, больше сотни кубометров фронту недодали. Обо всем этом рассказать полагается. А вот написать тебе мужу об этом — и не знаю, полагается ли?»

Сижу я, слова вымолвить не могу: всю меня как огнем сжигает, понимаю, что правильно он говорит. А директор опять:

«Если людей сейчас не наберем — лес не сплавим, на зиму завод вовсе остановится; бойцам на фронте еще тяжелее будет, зато вам крепче спать: гудок беспокоить не станет… Приходили некоторые на сплав наниматься, да норма хлеба, говорят, мала, надо прибавить, а то нет расчета работать. Конечно, какой расчет работать. Лучше норму получать и дома лежать. Или так еще: взять здесь, в тылу, норму прибавить, а бойцу на фронте убавить. Дать ему сухарь один, а себе испечь мягкую шанежку. Что тебе еще сказать? Грамотная, и сама понимать должна».

Как сказал он это, так мне и представилось: сидит мой Леша с товарищами в окопе, в снегу, сухарь грызет, кругом стрельба, снаряды рвутся, смерть по полю гуляет, а я дома за самоваром, пью чай с горячими шаньгами…

Как вскочу я, как закричу:

«Товарищ директор! Да почему же никто мне этого раньше не мог так, как вы, сказать? Почему я сама об этом не догадалась? Почему мне только сейчас до сердца все дошло? Да не такие мы на деле, как вам кажется! Не хочу я краснеть за безделье свое, не буду».

А говорить никак не могу, слезы душат.

Как я встала, как шла, как дома на постель упала — ничего не помню я. Стыд, один стыд кругом меня и возле меня. На занавески вышитые гляжу — стыдно мне; из печки жареным мясом пахнет — стыдно мне; на руки белые, мягкие посмотрю — стыдно мне; что лежу в мягкой постели — тоже стыдно. Поднялась и пошла по знакомым женщинам. Что я им тогда говорила — не помню. Только от сердца всего говорила — откуда слова у меня взялись, — и вместе плакали мы. Весь вечер ходила, а утром на завод двадцать человек привела. Пришла к директору, говорю ему:

«Вот, товарищ директор, нас двадцать человек, на сплав пошлите нас, дайте инструмент, дайте продукты, какие по норме полагаются, если обувь есть — дайте, если нет — не надо. Пусть расскажет кто-нибудь, что и как нам делать, только ни слова, ни одного слова по-вчерашнему не говорите».

И стою, сама дрожу и думаю, вот скажет сейчас: «А-а, поняла-таки».

И злость у меня к нему поднимается, такая злость. Скажет сейчас, и кошкой брошусь на него. А он просто так:

«Хорошо. А за вчерашнее простите. Сгоряча наговорил лишнее».

И ни слова, ни одного слова не сказал мне больше. Вызвал помощника своего, наказал ему, чтобы нас обеспечили всем, чем следует, и домой отпустил до утра. Вот какой сердечный человек! Ну, а потом мы и поехали.

— И так все лето, Катенька, вы на сплаве и работали?

— Так и работали. И ничего — план хорошо выполняли. Только ободрались все и в синяках целое лето ходили: женское-то тело все же нежное, к бревнам непривычное, — какой-то звенящей жалобой прозвучали ее слова о синяках и о женском нежном теле. — Потом, конечно, освоились и ушибаться меньше стали. А то все на бревна падали, очень они в воде скользкие.

Катюша замолчала, прищурила глаза, видимо вспоминая, как они ходили по скользким бревнам, боязливые, непривычные, как падали и больно ушибались. Потом рассмеялась.

— Мы каждые пять дней оборот делали: приплавим плот, домой наведаемся, а там опять вверх заходим. А тут у нас что получилось: поплыли с последним плотом, самый бросовый лес подобрали, зачистили, чтобы ничему не пропадать, да на косу и натащило нас. Первое-то время лоцманом старик один плавал с нами, а потом я привыкла к реке и сама плоты водить стала. Так наша бригада и получилась целиком женская. И помаленьку привыкла я, одиннадцать плотов согнала самостоятельно, и все благополучно. А тут ошиблась как-то: с прижиму на повороте не отбились в реку вовремя, сели на косу. А уже холодно стало, руки зябнут, в воду пряником не заманишь. Пока мы канителились, смеркаться начало. Плот освободили, но куда поплывешь, когда ночь опустилась?

И вот небо вызвездилось, морозить начало, и колючий такой ветер по реке потянул, а с полночи шуга пошла. Как ни легонькая по первости была, а натерло ее к плоту порядочно, все канаты, гребя обмерзли, и забереги на плесе появились. Рассвело, давай мы лед обламывать, кое-как от берега отбились. Целый день на этом провели, а на середину реки вышли, видим: плот ото льда стал тяжелее на ходу, никак его не направишь куда следует. И ветер по реке гуляет, волны расходились, плеснет на плот — сейчас же морозом схватит. Тут еще туча надвинулась, снег повалил. Из последних сил бьемся, а плот идет по-своему. И опять наплыли мы на островок, повыше завода, — помните, тот, где Леша лес спасал, а мы с вами встречать его ходили?

Вторая ночь нас застигла. И лодка с нами была. Уплыть бы на завод можно, а мы подумали, что, может, еще снимемся утречком и поставим плот где следует. А ночью такая шуга пошла, такая шуга, что ни на лодке и никак переплыть реку невозможно. И плот наш совсем затерло. Так и сидели около него и плакали четыре дня: продукты все вышли, есть хочется, а нечего, и обидно, что все лето хорошо проплавали, а тут опозорились.

— Ну, и как же вы оттуда выбрались? — спросил я, вспомнив, какая плотная шуга шла по реке.

— А сегодня дождичек пошел, шуга немножко и размякла, — спокойно ответила Катюша, — вот мы и протискались.

— Это сегодня-то шуга помягче стала?!

— Ну да, она хотя и густая очень, но все-таки разбить ее можно, а ведь в те дни была как железная. Так бы все ничего, да боязно — лодку могло разрезать.

Мне хотелось похвалить ее за то трудное, что она взяла на себя и так хорошо одолела. Но, вспомнив, как Катюша боялась, чтобы директор не намекнул ей, что пришла она на завод только потому, что он ее усовестил, я поколебался: говорить ли ей похвальные слова? Она исполняла свой долг и понимала это.

Я опять взглянул на часы и с ужасом увидел, что минутная стрелка уже перешагнула на циферблате неприятную для меня цифру.

Надо было идти. Я натянул сапоги, надел шинель. Только теперь вспомнил, что не передал привет от капитана Воронцова, и что-то наскоро пробормотал. Надо было уходить немедленно, сию же минуту. Я протянул руку. Катюша всплакнула.

Вдруг вошла бабушка с узелком. Катюша тут же сунула его мне в руку.

— Бегите, бегите, — сказала она, — не то опоздаете. Здесь яички свеженькие, вам на дорожку. Да пишите мне с фронта, пожалуйста, пишите.

— Ладно, Катенька, обязательно буду писать.

— Ну, прощай!

— До свидания, Катя, до свидания, дорогая. Дорогой ты мой сплавщик! — Я еще секунду задержался на пороге.

— Прощай, — махнула Катюша рукой. И вдруг, озорно прищурив глаза, с упреком сказала: — А я думала, что ты меня за сплав все-таки похвалишь.

6

Мой сын

По запискам капитана Воронцова

Ночью Худоногова разбудили и вызвали в блиндаж к командиру полка. Небо сплошь было затянуто тяжелыми плотными тучами. Дул сильный ветер. В землянке находилось несколько офицеров, изучавших карту, разложенную на столе. Поодаль, у стены, сидел летчик, старший лейтенант. Рядом с ним — капитан Петров, командир разведроты.

— Товарищ полковник, сержант Худоногов явился по вашему приказанию, — доложил Алексей, обращаясь к командиру полка.

— Хорошо, — отрываясь от карты, сказал полковник, — подойдите сюда, товарищ сержант. Дело вот в чем, — полковник поглядел на часы. — В ноль пятнадцать — значит, час и тридцать пять минут тому назад — здесь, — полковник поставил палец на карту, — нашим истребителем сбит немецкий самолет. Он поднялся с нашей территории из района деревни Орешиха, где немецкий летчик принял на борт самолета своего шпиона. Надо было заставить их приземлиться на нашей стороне. Этого сделать не удалось. Лучшее, что оставалось, — сбить его. Товарищ старший лейтенант, — полковник кивнул в сторону летчика, — поджег немца, и тот свалился. Ночью довольно трудно ориентироваться, но бесспорно, — и полковник очертил пальцем кружок на карте, — что самолет упал в этом районе, в квадрате номер семнадцать. Может быть, несколько севернее и вряд ли южнее; может быть, к востоку отсюда и едва ли к западу. Как видите, по масштабу до места происшествия десять — пятнадцать километров. Но, главное, вокруг сплошной лес, пуща, как говорят здесь, в Белоруссии. Найти в ней сбитый самолет нелегко, но это обязательно надо сделать. Надо установить: уцелел ли немецкий шпион, — он в последний момент мог выброситься на парашюте, — или сгорел вместе с самолетом. Я поручаю это вам. Смысл задания вам ясен? Возьмите с собой еще одного бойца и ступайте. Вам, сибирякам, в лесных делах всегда везет. Вы как думаете, товарищ капитан?

— Не просто «везет», товарищ полковник, — ответил командир разведроты. — Худоногову помогает великолепное знание тайги и, если хотите, особое охотничье чутье.

Полковник утвердительно кивнул головой:

— Да, конечно. Именно это я имел в виду. Вопросы у вас есть, товарищ сержант?

— Нет вопросов, товарищ полковник, — сказал Алексей. — Все ясно. Только разрешите мне одному пойти. Не в степи искать. А в лесу мне одному лучше.

— Да? Помни: трудную тебе даю задачу.

— Не в этом сила, товарищ полковник. Надо так надо. А когда я один в лесу, у меня мысли тогда не разбегаются, никто меня не отвлекает, мне птицы, деревья, куда идти, подсказывают. Я тогда всю эту хитрую путаницу вот как понимаю. Как гармонист — на голоса не смотрит, а знает, где ему нажать. А начни ему в уши петь, что получится? Собьется. Разрешите исполнять, товарищ полковник?

— Ваше мнение, товарищ капитан?

— Я его понимаю, товарищ полковник, — заметил командир разведроты. — И в данном случае, именно только в данном случае, поддерживаю его просьбу.

— Хорошо! — подумав, сказал полковник. — Разрешаю одному. Иди. Но помни: задание очень важное.

Спустя несколько минут Алексей уже пробирался к той прорехе в немецкой обороне, которой он пользовался в последние дни, проникая в расположение вражеских войск. Он отлично знал их расположение. Район, где предстояло ему искать сбитый самолет, был свободен от немецких частей. Это было самое глухое место пущи, опоясанное почти кругом топкими болотами. Там на добрый десяток нилометров в любую сторону не встречалось никакого жилья, кроме небольшой деревушки Кленовки, стоявшей на отлете.

Алексей благополучно миновал линию немецких окопов и вскоре вступил в лесную чащу. Густым сердитым гудом шумели у него над головой вершины деревьев. В лесу была такая темень, что Алексей то и дело оступался, задевая ногами за сучья валежника.

— Эх, дела! — бормотал он, отирая пот с лица. — Тут не расскачешься. Это тебе не в Чепкыре орех добывать.

Постоял минуту, обдумывая, какое ему держать направление. Он не любил пользоваться компасом, а больше полагался на свое чутье.

«Пожалуй, малость левей надо взять, — решил он, пускаясь снова в путь. — Здесь можно еще на немцев напороться».

На щеку упала тяжелая капля дождя. Пророкотал далекий удар грома.

«Так, — соображал Алексей, — тучи с вечера начало нагонять. Сейчас ветер вроде стихает. Брызгать начинает редко, да крупно. Быть большому дождю. Эх, Алеха, помоет твои косточки. Зря ты не взял плащ-палатку».

Он набрел на лесную тропинку. Ее, должно быть, пробили к водопою лоси. Идти стало легче, как-то увереннее ступала нога. Тропинка шла в нужном направлении, и это особенно радовало Алексея.

«Вот бы теперь еще рассвет побыстрее, темень-то мне уже ни к чему, — думал он, шагая вперед и все время отводя от лица упругие ветви молодых кленов, обступивших тропинку. — Однако еще часа два до рассвета».

Капли дождя чаще застучали по вершинам деревьев. Ветер шумел вдали уходящим отливом. Впереди словно бы хрустнул сучок под ногой человека… Алексей остановился, прислушался — нет, ничего. Показалось. Ветер. Он нащупал в кармане пистолет и тихо двинулся вперед.

Дорогу ему преградила вершника молодого ветвистого клена, низко склонившаяся над тропинкой. Алексей хотел перешагнуть через верх, но оказалось высоко; тогда, нагнувшись, он нырнул под ветки. Влажные листья пробежали по лицу. И в это мгновение на спину к нему неловко прыгнул человек, сорвался было, но тут же впился в шею костлявыми пальцами и притиснул голову Алексея к земле…

Немец тяжелой глыбой навалился ему на плечи, Алексей, лицом вниз, распластав в стороны руки, царапал ногтями мокрый лесной перегной. Не хватало какой-то малости, чтобы собрать в комок все мускулы, рвануться и либо сбросить немца с плеч, либо перевернуться на бок, дать свободу рукам.

Иногда мрак ночи прорезали вспышки белых холодных молний. Раскатов грома Алексей не слышал, кровь прилила к голове и словно закупорила ему уши. Вдруг он почувствовал, что правая рука начинает у него шевелиться: немец переносит тяжесть своего тела на левый бок.

«Ищет нож на земле. Обронил, когда прыгал… Ладно».

Алексей рванулся, горячая боль обожгла ему шею: должно быть, поворачиваясь, он наткнулся на торчащий из земли корень или сук валежины. Но сумел все-таки опрокинуться на спину. Тотчас же немец вскочил ему на грудь, и Алексей увидел занесенное над ним блестящее лезвие ножа. Еще таким же рывком Алексей успел схватить немца за запястье руки, вооруженной ножом, и сильно ударить его в живот коленом. Немец глухо вскрикнул, но только теснее припал к Алексею, стремясь вонзить нож ему в горло. Алексей локтем уперся в землю…

Так они застыли на несколько мгновений. А потом немец неожиданно отпустил Алексея, думая, видимо, воспользоваться возможным замешательством. И действительно, это ему удалось. Алексей, не отдавая отчета в своих движениях, попытался встать. В тот же миг немец воткнул ему нож в ногу выше колена. Это был уже выгодный для Алексея просчет врага. Алексей отпрянул в сторону, и второй раз немцу ударить не пришлось. Алексей выхватил из кармана пистолет и выстрелил подряд несколько раз. Немец опрокинулся навзничь.

Нашарив на земле автомат, Алексей вытянулся, обвел взглядом темный лес, прислушался. Дробно стучали капли дождя по листьям деревьев. И больше никаких посторонних звуков… Что это значит? Был ли немец один, или впереди еще ожидает засада? С трудом переставляя сразу ставшую непослушной ногу, Алексей заковылял в сторону от тропы. Сделал всего три-четыре шага и тут же почувствовал, что земля уходит у него из-под ног и он проваливается в черную холодную пустоту. Падая, он ударился грудью о круглый диск автомата и потерял сознание…

…Очнулся Алексей, должно быть, вскоре. По-прежнему было темно. Повел рукой вокруг себя, приподнялся. Он сообразил, что упал в лосиную яму, когда-то давно приготовленную охотником. Высокие отвесные стены, и на дне обрушившиеся вместе с маскировочной землей и мохом сухие шершавые сучья и мелкий хворост. Сапог был переполнен кровью. Алексей, стиснув зубы, стащил его, закатал брюки и ощупал рану. Кровь все еще продолжала сочиться. Алексей снял гимнастерку и, изорвав нижнюю рубаху на длинные полосы, на ощупь замотал ногу.

Закончив перевязку, он прислонился спиной к стене ямы, обдумывая, как ему отсюда выбраться.

Попробовал, превозмогая острую боль и упираясь руками и ногами в противоположные стенки, подняться и… сразу оборвался. Яма для этого была слишком широкой.

— Вот те на! — вставая, изумленно прошептал Алексей. — Это что же такое с тобой приключилось, Алеха? Куда же это ты, милый, попал?

От потери крови кружилась голова. Он опустился на дно ямы.

— Полежи-ка, что ли, еще малость, Алеха… Эх, зря… — прошептал он, вновь впадая в забытье.

…Наступило утро. Алексею оно явилось бледно-серым четырехугольником неба, на котором, дразня своей недосягаемостью, зеленела вершинка широколистного клена. Сеялся мелкий дождь. Снизу было видно, как на острых концах листьев набиралась вода, крупные капли обрывались и падали в яму.

Алексей размотал пропитавшуюся кровью тряпку, осмотрел рану. Она все кровоточила, края ее разошлись. Боль сразу усилилась, стала колючей. Алексей выбрал свежий лоскут у рубашки, вырвал его, перебинтовал рану и встал. Обвел глазами желтые стены ямы…

«Полковник ждет результатов разведки. Послал не кого-нибудь, а Худоногова… Самого Худоногова!.. Напросился один идти… Ну что же, всяко бывало… А в такой переплет попал первый раз в жизни. — Алексей потер ладонью горячий лоб. — Как же с такой ногой выбраться отсюда?»

Он очистил от грязи автомат, бездумно вытащил нож…

— Стой, стой, — зашептал, — все очень просто…

Как одержимый, он размахнулся и воткнул нож в стену ямы. Потом стал долбить, отваливая ком за комом. Он работал, не останавливаясь, не замечая того, что ладонь правой руки покрылась кровавыми мозолями, а на левой руке, которой он отгребал обрушенную землю, обломались ногти. Он, как крот, вгрызался в землю и боялся только одного: как бы не сломать нож.

Рука в плече совсем одеревенела, больших усилий стоило поднимать ее. Ладонь он замотал тряпкой, но теперь это было поздно и мало помогало, пальцы ныли невыносимо. Мучила жажда, а пить было нечего. Повязка на ноге плохо держалась, все время сползала. Он не обращал на это внимания и остановился только тогда, когда выдолбил в глиняной стене четыре ступеньки. До поверхности осталось немного. Стала попадаться галька. Сталь скрежетала о камень, и каждый раз Алексей испуганно вздрагивал — не сломался ли нож? Но вот наконец миновала и полоса гальки, из-под ножа посыпалась рыхлая земля. Вдруг нож воткнулся во что-то твердое. Алексей протянул руку и нащупал корень дерева. Радостно дрогнуло сердце: корень будет надежной ступенькой. Быстро очистив его от земли, Алексей подтянулся и здоровой ногой утвердился на нем.

Мелкий мусор запорошил ему глаза, он ничего не смог разглядеть, но вдохнул ни с чем не сравнимый аромат земли, аромат травы, леса, аромат свободы… Даже не соображая, что делает, он зацепился подбородком за кромку ямы и замер так в изнеможении.

Дождь давно перестал. Солнце садилось. В лесу лежали мягкие вечерние тени. От земли веяло приятной прохладой. Сочные стебли травы манили к себе — поскорей лечь, отдохнуть. Над головой Алексея прожужжал запоздавший на ночлег шмель. Алексей проводил его глазами. Шмель растворился в золоте закатных лучей, смолк звук его полета. Наступила торжественная лесная тишина.

Алексей высвободил руки, раскинул их по земле и, собрав все силы, одним рывком выдернул себя из страшной западни.

— Эх, дела, дела! — пробормотал Алексей, ощупывая распухшую ногу и счастливо улыбаясь. — Жизнь, какая же ты хорошая!..

Он с ненавистью посмотрел на распластавшийся возле подрубленного клена труп немца. Обшарил у него карманы — нет ничего. Подобрал нож, пистолет и заковылял прочь так быстро, как только позволяла больная нога. Уйти поскорее, и подальше уйти от этого проклятого места!

Он шагал так торопливо, будто за ним уже началась погоня. Шел, пока не застигла глубокая ночь. Тогда он сел, привалился к стволу старого дуба и уснул…

Встал он с ощущением, что проспал очень долго. И в самом деле, солнце высоко стояло над лесом. Алексея мучила нестерпимая жажда. Умыться бы, попить…

Он осмотрел рану: опухоль вокруг нее стала плотнее и темнее. Алексей осторожно перемотал заскорузлые обрывки бинта, предварительно размяв их, и завязал ногу. Открыл коробку консервов. Но не стал есть, ему хотелось пить, только пить.

В кармане маскировочного костюма лежали еще две коробки консервов — все, что у него было из еды.

Встал и потихоньку пошел. Срезал палку — легче стало ступать больной ногой. Он шел теперь к определенной цели, и только одно бесконечно угнетало его — то, что идет он слишком медленно и что ему придется краснеть перед полковником так, как он никогда еще в жизни не краснел.

Лес пошел реже и светлее. Иногда встречались совсем открытые поляны. Деревья стояли кряжистые, узловатые, могучие, с пышной шапкой листвы.

К полудню Алексей добрался до того квадрата, который был ему указан полковником. Отсюда надо было начинать поиски. Он решил было ходить кругами, все расширяя спираль, но потом передумал и стал ходить зигзагами, чтобы не сбиться с направления.

Проковыляв километра полтора на запад, он повернул и пошел на восток. Так он сделал четыре конца — на большее не хватило сил. Собрался было устроиться на ночлег, но впереди померещилась крыша дома. Алексей сделал еще несколько шагов, деревья расступились…

Да, небольшая лесная избушка стояла на поляне. Два маленьких окна, двор, обнесенный изгородью в три жерди, и в конце двора — хлевушок. А возле него вытянулся колодезный журавль. Алексей жадно облизнул губы. Желание напиться сейчас же, сию минуту напиться, чего бы это ни стоило, заглушило в нем все остальные чувства. Забыв осторожность, он заковылял к домику и вдруг подумал: «А что, если там немцы?»

Остановился и прислушался. Все тихо. Ворота распахнуты настежь. От домика в лес идет едва заметная тропа. Во дворе пусто.

Он приник глазом к щели в хлевушке. Набросана солома — и тоже пусто. На крылечке дома лежит опрокинутое ведро, а ниже, на ступеньках, раскинув лапы, спит огромный пес. Значит, лесник дома. А немцы? Нет, не похоже, чтобы здесь сейчас могли быть немцы.

Алексей еще раз внимательно осмотрелся и ничего тревожного не обнаружил. Он тихонько прошел вдоль забора, все время поглядывая на пса — не разбудить бы, — подошел к окошку и легонько постучал. Никто не отозвался. Он постучал еще. Молчание. Тогда Алексей вошел во двор, держа наготове автомат. Обогнул домик и подошел к крыльцу. Пес лежал, оскалив крупные белые клыки. Лужа крови засохла возле него. Алексей покачал головой:

— Немецкая работа!

Открыл дверь и вошел в избушку. Пусто. Справа кровать, на ней ворох тряпья. В переднем углу — стол, накрытый клеенкой. Ходики на стене остановились на половине шестого: натянулась до отказа цепочка. Сундучок у стены взломан, пробои сбиты, и крышка повисла на одном шарнире.

— Побывали гости, — тихо сказал Алексей. — А где же хозяева?

Не в первый раз ему приходилось вступать в такие мирные избушки, где успела побывать злая вражья рука.

— Куда же хозяева девались? Застрелили их немцы или с собой увели?

Он открыл половицу в подполье, покликал. Никто ему не отозвался. Тогда он вышел во двор и направился к колодцу. Зачерпнув ведро, он, из осторожности однако, понес его обратно в избу. Там, поставив на подоконник ведро, захлебываясь, он стал пить студеную воду.

И тут ему показалось, что тряпье на кровати зашевелилось.

— Кто здесь? — спросил он, кинувшись к кровати.

— Папочка, папа… — ответил ему слабый детский голос.

Под тряпьем на постели лежал мальчик в длинной белой рубашонке. Алексей тронул его за плечо. Мальчик повернулся и, глянув на Алексея, испуганно отшатнулся. Бледное, осунувшеесся личико сморщилось, мальчик заплакал. Алексей взял его на руки. Мальчик дрожал, пытался вырваться, но силенка быстро иссякла в нем, и он покорился, тихо и жалобно всхлипывая. В висевшем над кроватью зеркале Алексей увидел свое отражение.

— Э, да ты, оказывается, не зря, малыш, испугался, — сказал он, опуская мальчика обратно на кровать. — Вот я сейчас умоюсь, тогда мы поговорим с тобой.

На умывальнике он нашел обмылок. Спеша, разбрызгивая воду, Алексей тер лицо, волосы, грудь. Грязь сбегала с него, казалось, бесконечно. Мальчик молча сидел на кровати, не спуская с Алексея внимательных глаз.

Вытереться было нечем. Алексей подошел к кровати, взял в руки какую-то тряпицу.

— Можно? — подмигивая, спросил он мальчика.

— Можно, — нерешительно ответил тот.

— А сколько тебе лет?

— Ти года.

— А как зовут?

— Васек.

— Ну, вот что, Васек, — сказал Алексей, выбирая на кровати тряпицу почище, — я сейчас буду себе ногу чинить, а ты мне расскажи, где хвои папа и мама.

Мальчик покачал головой:

— Н-не знаю… Есть хочу…

— Вот те на! Ну, милый, прости. Сразу и не сообразил, с чего надо разговор начинать. Чем же тебя накормить?

— Молока, — тихо прошептал Васек, перебирая пальчиками подол рубашонки.

Алексей, морщась от боли, обмывал рану. Опухоль вздулась еще больше. Ногу ломило. Казалось, кто-то забрался внутрь и тупым буравом сверлит кость.

— Молока? — задумчиво переспросил Алексей, обматывая рану чистой тряпицей. — Где же я тебе возьму молока?

— Там… — Васек показал ручонкой на подполье.

— Хозяину лучше знать. Ну, давай посмотрим. — Алексей открыл подполье. — Только вот я болтаю с тобой не зря ли? Не накрыли бы меня тут немцы с молоком вместе. Где же все-таки папа с мамой?

— Н-не знаю… — опять так же жалобно проговорил Васек.

Алексей спустился в подполье, нашарил кринку, достал.

— Э, Васек, Василек! — сказал он разочарованно. — Да молоко-то скисло. Придется слазить еще.

Нашлись еще две кринки, но в них тоже успела образоваться простокваша.

— Ну что же, голубчик, ешь что есть.

На подушке валялись крошки черного хлеба. Значит, Васек отыскал где-то хлеб и ел его на постели. Если бы не это, он, пожалуй, совсем отощал бы.

Томимый каким-то тяжелым предчувствием, Алексей решил еще раз обойти вокруг усадьбы. Он осмотрел весь двор, заглянул в хлевушок. И здесь потерялся запах живого. Он прошел по едва приметной дорожке, что вела от домика к лесу, думая: «Где же все-таки родители мальчика?»

В одном месте дорогу пересекла грязная лужа, намытая дождем. Теперь она подсохла, но по краям ее заметны были отпечатки подошв грубых солдатских сапог, босых ног — мужчины и женщины — и следы раздвоенных копыт коровы. Алексей прошел еще немного и остановился, глядя на небольшую полянку, обрызганную последними лучами заходящего солнца. Он понял, что к Васильку родители больше никогда не вернутся.

Закат охватил половину неба. Вверху он чуть золотился, сливаясь с легкой рябью высоких перистых облаков, а внизу, у земли, сочился свежей кровью. Алексей снял пилотку, минуту постоял, нахмурившись, и повернул к домику.

Быстро сгущались сумерки. Где-то у порога несмело циркнул сверчок и затих. Ровно и глубоко дышал заснувший Васек. Тоска по домашнему уюту охватила Алексея. Не надо многого, не надо всего, что когда-то было, только лечь бы вот здесь, на мягкую подушку, рядом с Васильком, раздеться и вытянуть ноги…

— Спать здесь нельзя, — сурово сказал сам себе Алексей и встал. — Уходить надо. Набредут еще какие-нибудь шалые немцы, и попадешь, как косач в садок на приманку.

Он внимательно осмотрел повязку на ноге. Рана, обмытая и перевязанная, болела меньше, но нога ниже колена затекла и стала непослушной.

— Не в этом сила, — потер подбородок Алексей, — нога разомнется. А вот с ним чего делать? Здесь оставить — погиб. Взять с собой? Куда я с ним? Добро бы шел я домой, а то попетляй-ка с ним по лесу! Зайти разве после? Проживет один, на худой конец, дня два-то…

Но тут ему представилось, как утром Васек проснется, позовет пану — и никто ему не откликнется, и заплачет горько, бедняжка… Алексею стало не по себе. Со смешанным чувством досады и жалости смотрел он на спящего ребенка. Плотно сжатые реснички виднелись и в полутьме, вихрастые волосенки топорщились над подушкой. Васек зашевелился, потянулся, перевернулся на спину.

— Нет. Пойдем-ка мы отсюда, милый, вместе. Дом твой теперь не здесь.

Алексей поднял Василька на руки, прижал к груди и вышел на крыльцо.

Несмотря на усталость, Алексей в эту ночь спал тревожно. Ему все время снилась погоня, мерещились грузные шаги, треск ломающихся сучьев… Он приподнимался на локте и вслушивался в лесные шорохи.

Нет, все спокойно. Где-то далеко гукает филин, а в этой валежине, к которой он привалился спиной, скрипят и ворочаются жуки-короеды…

Ночь миновала, и они пошли. Над лесом поднимался побелевший ущербный диск луны. Трава серебрилась нежной утренней росой. Под ногами, слабо потрескивая, разрывались цепкие усики дикого горошка. Алексей усадил Василька себе на плечи, и мальчонка сидел, побалтывая босыми ножками. Ноша была тяжела, но нести ее было приятно.

Лес был бесконечен. Темная, сочная зелень дубов и кленов. Черные стволы рябины. Реже, в космах серого мха, ели. И равнина, равнина… Алексей привык ходить по горам и распадкам, вдоль ручьев, пересекать болота. Это было как азбука для слепых, где умеющий ее читать различает буквы на ощупь. А здесь, в лесах Белоруссии, Алексей шел неуверенно, все время сомневаясь, верно ли держит направление. Он шел и шел, оставляя позади поляну за поляной, километр за километром, и ему казалось: все, что с ним произошло, приснилось ему. И страшная яма, и холодная, ветреная ночь, когда он пробирался через немецкие линии, и задание, которое дал ему полковник… Нет и не может быть здесь, в этом лесу, никакого самолета. И вообще ничего, что имело бы к войне какое-то отношение: слишком мирно и радостно выглядело все кругом, слишком ласково грело солнце, слишком нежно благоухали цветы. Но он упрямо шел и шел вперед и, когда надо было, поворачивал и шагал обратно… И опять поворот, и снова все то же… И только непрекращающаяся боль в ноге да Васек, послушно сидящий у него на плечах, настойчиво напоминали Алексею о действительности всего, что с ним случилось, и это заставляло его так жестоко относиться к себе: идти и идти, не давая ни минуты отдыха. Он и так много потерял времени.

Днем, когда солнце обсушило росу, Васек запросился на ноги.

Алексей опустил его на землю, расправил занывшие плечи.

— Вот это дело! А то ты, сынок, тяжеленький, спина-то прямо отнялась.

— Как отнялась? — спросил Васек.

— А так, устала. Я-то тоже сообразил: подхватил тебя — ни ботинок, ни штанов… Куда ты в таком виде по лесу? И есть, поди, уже хочешь?

— Хочу, — признался Васек.

— Вот то-то! А я и насчет еды в вашем доме не пошарил, ежели вообще что-нибудь там осталось… А этак нам с тобой долго шиковать не придется.

Он открыл банку консервов — осталась еще одна, — а сам есть не стал. Сидел и смотрел, как тонкими пальчиками Васек вытаскивал из коробки куски мяса и торопливо проглатывал, почти не жуя.

…А самолета все не было. Алексей доставал и рассматривал карту, — получалось, что указанный ему квадрат исхожен весь… И досада охватывала Алексея: неужели он прошел, не заметил?

Очень стеснял Васек. Он больше не хотел сидеть на плечах Алексея, старался идти рядом, но то и дело вскрикивал от колючек, впивавшихся в его босые ступни. Тогда Алексей отрезал от маскировочного костюма рукава и обмотал ими Васильку ноги. Но мальчик все равно шел очень плохо. Прислушивался, как стучат по гнилушкам носатые дятлы, или порывался ловить пестрых бабочек, или начинал рвать цветы. Потом останавливался и тоскливо твердил:

— Дядя, дай молока! Подем домой, ну подем…

Алексею все чаще стала приходить мысль о никчемности его поисков. Так можно ходить без конца. Лес велик. Эти мысли Алексею хотелось высказать вслух, с кем-то поспорить или посоветоваться… Он усадил Василька на эемлю рядом с собой, подмигнул ему и потрепал ладонью по круглой щечке.

— Так. Молока, значит, хочешь? Да. А что мы дальше будем делать? Не то что молока, скоро совсем есть будет нечего…

Васек прижался к Алексею, мягкими пальчиками потеребил его ухо.

— Есть хочу…

— Вот то-то и оно: «Есть хочу!» Ну, давай, кончим последнюю коробку консервов. А что ты завтра скажешь? Да и я-то подтощал, а еще тебя на руках носить надо. Ну, как ты думаешь: найдем мы с тобой самолет?

— Самолет? — спросил Васек. — Какой самолет?

— Такой. Вот приду я к полковнику и посажу тебя: «Получите Василя». Оно конечно, детей у нас беречь и спасать прежде всего полагается. Да не в этом сила. Ты понимаешь, придет Алеха Худоногов с задания, а задание не выполнил: обстановка, дескать, изменилась. Ну, милый, обстановка пусть себе обстановкой, а задания заданиями. Для того они и даются, чтобы выполнять. И я так думаю: ну раньше, ну позже немного, а я бы нашел этот проклятый самолет. А ведь все дело, выходит, теперь в тебе. Ты теперь главный, от тебя все зависит. Сейчас с тобой еще так и сяк, ну, а завтра? Вот начну печеными грибами кормить — что у нас выйдет?

Васек молчал. Он, видимо, понимал, что разговор идет о чем-то серьезном, и не сводил с Алексея испуганных глаз. Алексей смутился, сообразив, что пугает ребенка. Он улыбнулся, и мальчик тоже засмеялся…

А на следующий день Алексей пек грибы на голом пламени костра, маленького и сделанного так, чтобы от него почти не было дыма, и кормил ими Василька. Тот капризничал, плакал и отталкивал грибы прочь. Алексей и сам ел грибы с отвращением. Сегодня особенно сильно болит нога, от этого, наверное, все кажется плохим и раздражает плач голодного ребенка. Алексей притянул к себе Василька, погладил по головке, поцеловал.

— Ты, Василек, — сказал он ему, — на меня не сердись: эти грибы не я придумал, это голод их выдумал. Погоди, вот доберемся домой… — и остановился, подумав, что напрасно заговорил о доме.

Васек сразу подхватил:

— Домой! Подем домой… К маме подем…

— Домой? Ну ладно, пойдем домой.

Теперь Алексей устроил для Василька волокушу. Вырезал две длинные гибкие жердинки, переплел поперек прочными прутьями, устроил посредине сиденье и усадил на него мальчика. Васильку это очень понравилось, он сидел, крепко ухватившись за прутья, и восхищенно поглядывал по сторонам.

Алексею тоже стало значительно легче, и он жалел, что раньше не догадался сделать для Василька волокушу.

— Дела-то на лад пошли, — бормотал он, улыбаясь. — Теперь бы еще еды хорошей придумать да ногу успокоить.

Справа, где-то далеко, прогремел орудийный выстрел. За эти дни Алексей отвык от канонады. Ухнули раз за разом еще три выстрела, а потом заработала целая батарея. И еще… И еще… В непрерывный рокот слилась орудийная стрельба.

И тут Алексей увидел то, к чему настойчиво, забыв и боль и голод, стремился все эти дни и ночи. Впереди, в полусотне шагов, за островком опаленных и искалеченных дубков, виднелся остов разбитого самолета. Блестела под солнечным лучом какая-то металлическая деталь. Алексей опустил оглобли волокуши и, еще не веря глазам, заковылял к своей находке. Оглянулся: убаюканный покачиванием волокуши, Васек спал, свернувшись калачиком.

Самолет упал на землю плашмя. Винт одним концом врезался в рыхлую лесную почву, другой конец отломился. Крылья отвалились и, обгорелые, лежали рядом со спаленным фюзеляжем, похожим на скелет какого-то чудовища. Осталась невредимой только хвостовая часть, и было странно видеть рули целыми у оплывшей и исковерканной пожаром машины, даже трава на несколько шагов вокруг обгорела, и скорчились ближние ветки дубков. Теперь все это выглядело пустым и ненужным, и, как бы торжествуя над бессилием прежде грозного хищника, над мертвым самолетом, играя и трепеща прозрачными крылышками, пронеслась взад и вперед изумрудная стрекоза.

Да, все сгорело. Сгорели и те двое. Смерть застигла их на тех местах в самолете, где они сидели.

Вот и все. Все, чего он искал, к чему стремился. Это все — два обгорелых трупа. Так, хорошо. Теперь можно, не стыдясь, сказать полковнику: «Задание выполнено».

Алексей присел на край исковерканного крыла и стал рассматривать карту. Если он правильно соблюдал ориентировку, то теперь между ним и линией фронта лежит болото. Его надо обходить слева — этот путь короче. Но там недалеко проселок и маленькая деревушка, а разведчику лучше ходить без дороги. Вправо путь длиннее, зато глуше, спокойнее. Но там теперь работают пушки, а они не бьют в пустое место. Лучше пойти пока влево.

Алексей вернулся к волокуше. Мальчик спал все так же безмятежно, подсунув кулачок под щеку. Босые ноги его обветрели и загорели. Алексей долго стоял, не отрывая от него взгляда.

— Эх, такого бы нам с Катюшей! — сказал он, поднимая оглобли волокуши.

Теперь, когда цель была достигнута и надо было думать о том, как поскорее добраться до своих, — только теперь Алексей почувствовал и понял, что он устал, смертельно устал и что он болен. Он понял, что его уже несколько дней жжет температура, а он упрекал в этом солнце; он понял, что рана у него загноилась — от этого и нога опухла — и что идти так, как он ходил до этих пор, он больше не может. Не так-то просто будет пересечь линию фронта с больной ногой и с мальчиком на руках. Пожалуй, нога — еще ничего, но мальчик…

Алексей потащил волокушу. А сердце глухо стучало… Теперь бы лечь, отдохнуть хорошенько! Но он знает, что значит прилечь. Нет, вперед, и только вперед…

Алексей тащился, стараясь не угодить к проселку и пройти между ним и болотом.

Васек проснулся и заплакал:

— Поесть!..

Дрогнула земля, и одновременно долетел звук орудийного выстрела. Минута — и снова удар. Потом беглый налет, и началась настойчивая канонада. Теперь она гремела впереди, заглушая ту, от которой уходил Алексей.

Он поднял мальчика на руки и пошел, круто забирая влево. Лес, как и все эти дни, был все тот же: густые дубовые, с примесью клена, рощи, кое-где краснели гроздья созревающей рябины; уютные солнечные поляны… Алексей еще не увидел ничего, но понял, что достиг проселка. Да, так он и думал: сплошной волной к фронту катились немецкие войска, ворчали моторы тяжело нагруженных автомашин, цокали копыта верховых, и с леденящим душу скрежетом ползли танки. Значит, немцы решили принять здесь бой, а может быть, наоборот, готовят сами фланговый удар… Знают ли об этом у нас?..

…Труднее всего было пересечь проселок. Алексей, притаившись у обочины дороги и каждую минуту ожидая, как бы Василек не выдал его неосторожным движением или криком, едва уловил момент, когда на дороге никого не оказалось и можно было перейти это пятиметровое страшное пространство. И только он успел скрыться в кустах по ту сторону проселка, как снова, рыча, из-за поворота выкатился немецкий грузовик.

Васек теперь никак не хотел сходить с рук. Он так крепко обвил шею Алексея, так плотно припал к нему, что невозможно было оторвать его и опустить на землю, заставить пройти хотя бы шагов двести — триста. Мальчик, видимо, тоже совсем обессилел, притомился. И Алексей весь словно оцепенел и шел вперед, не сознавая, как это ему удается. Он заказал себе идти — и шел. Помнил и думал только об одном: как бы не упасть, дойти бы вот до этого дерева, потом до этого, потом еще дальше… Течения времени он не ощущал. Не знал, тихо идет он или быстро. Самым важным было держаться прямо, не упасть. А ноги все тяжелели и тяжелели, и большою напряжения стоило отрывать их от земли, будто попал он в вязкую глину или топкое болото… Легче было бы, пожалуй, ползти. Но эту искусительную мысль он гнал от себя, как ни настойчиво она вновь и вновь возникала. Тогда еще, когда он приказывал себе идти и не падать, он предчувствовал и знал, что наступит момент, когда его потянет к земле, и он тогда же запретил себе самым страшным запретом сделать это. И как ни желанным было бы лечь теперь на траву, вытянуться во весь рост, закрыть глаза, отдохнуть и потом поползти, — он по-прежнему шел прямо, не сгибаясь.

И тут перед ним открылась опушка леса, неширокая поляна и за ней городьба, навесы, амбары, дворы, дома. Деревня… Кленовка.

Алексей прислонился спиной к дереву, опустил Василька на землю. Мальчик даже не проснулся, так бессильным комочком и приник у его ног. Деревня казалась пустой и безлюдной.

Взяв автомат наизготовку, Алексей тихо пошел в деревню. Он остановился возле изгороди. Но что это? Почудилось ему или в самом деле среди подсолнухов мелькнул белый платок? Он негромко свистнул. Потом еще. Один подсолнух качнулся, но человек не показался.

— Эй, кто там? — хрипло спросил Алексей и удивился: какой страшный стал у него голос! — Подойди-ка, не бойся. Свои.

И тогда из подсолнухов поднялась молодая женщина. Испуганно замахала она на Алексея руками:

— Ты кто такой? Чего тебе надо? Уйди скорее!

— Подойди-ка сюда, — сказал Алексей, — поговорить надо.

— Уходи ты, — торопливо отозвалась женщина. — Проселком немцы лавой идут, не ровен час сюда навернутся. В деревне все попрятались. Кто ты?

— Не видишь, что ли? — с досадой сказал Алексей. — Ну? Не немец же я! Смотри. Что ты мне через все поле шипишь. Подойди ближе.

И когда женщина, озираясь, приблизилась к изгороди, Алексей ей сказал:

— Ты гляди на меня и запомни меня хорошенько. Запомнила? А теперь гляди вон туда, к тому дереву. Там на земле мальчишка лежит, притомился, голодный. Спит он. Ты сходи возьми его, сбереги. Я за ним после к тебе приеду. — И, заметив недоумение на лице женщины, добавил: — Малыш он совсем, три года ему. Васильком звать. Это сынишка мой.

Женщина смотрела на Алексея с возрастающим изумлением.

— Ну вот, уставилась ты на меня, — сказал Алексей, — а ведь время зря проходит. Мне надо идти, а я с тобой разговариваю. Возьмешь мальчонку?

— Возьму, — прошептала женщина.

— То-то! А как тебя звать? Как я тебя найду после?

— Наталья Купавина.

— Ну и дело, — повеселел Алексей и повторил: — Наталья Купавина. А меня в лицо запоминай, называться мне не полагается.

— Ну, а как не приедешь за ним? Всяко бывает. Сынишка-то еще несмышленый. Как говорить ему про отца?

— Приеду, — уверенно сказал Алексей, — куда я денусь! А ты пойди подними его скорее. Он ведь сколько дней не ел. Ну, прощай, Наталья Купавина!

И пошел. А сам все останавливался и оглядывался. И только когда увидел, что Наталья подняла на руки Василька и пошла с ним обратно в подсолнухи, он свободно вздохнул, усмехнулся и сказал вполголоса:

— А волосом, гляди-ка, сынишка удался прямо в Катюшу: такой же беленький…

7

Утренний свет

Я получил предписание явиться в Городище, пройти медицинскую комиссию. Тут же, в штабе нашего полка, мне вручили и письмо.

По почерку я сразу узнал: от Алексея. Я разглядел почтовый штемпель на конверте: Н-ск. Вот как! Значит, из дому! Интересно! И послано оно было очень давно, задолго до праздника Победы, еще когда огневой вал возмездия катился по дорогам поверженной Германии.

Забравшись в дальний угол теперь уже ненужного блиндажа, я разорвал конверт. Прежде всего вынул фотографию и так и впился в нее глазами. Алексей снялся вместе с Катюшей. Между ними трехногий круглый столик — излюбленный шаблон провинциальных фотографов. Алексей стоял, опираясь на столик всей ладонью, а маленькие пальцы Катюши, будто она боялась его потерять, крепко сжимали кисть руки Алексея. Как и подобает такой фотографии, оба они уставились прямо в объектив. Наверное, немало потратил энергии и забот фотограф, стараясь заставить их вытянуть лица, сделать каменными. Он, видимо, бегал вокруг, суетился, упрашивал: «Спокойно, спокойно, снимаю!» — и выбрал-таки милый его сердцу момент. А все же сквозь эту деланную неподвижность светилась, так и сияла внутренняя теплота. Казалось, вот они сейчас повернутся лицом друг к другу. Катюша улыбнется, чуть приподнимая верхнюю губку, и скажет:

«Леша, ну, так ты чего?»

А он ей:

«А чего — ничего, Катенька».

И оба засмеются радостно и хорошо.

На правой стороне груди Алексея красовался орден Отечественной войны — то самое, что так хотелось Катюше. А слева — две медали. Алексей ничуть не изменился, остался таким, как и был у меня в памяти. А Катюша пополнела, стала как-то осанистее, солиднее и голову держала гордо и прямо. Впрочем, вся и гордость ее, может быть, заключалась в том, что наконец-то рядом с ней стоял ее Леша.

В письме Алексей обстоятельно описывал, как он последний раз был ранен. Вроде бы и не очень серьезно, однако, как он ни скандалил, его отправили в тыловой госпиталь. Он напросился, чтобы перевели поближе к Н-ску. А чего поближе, когда в самом Н-ске госпиталь оказался! Вот и попал он домой нежданно-негаданно. И ладно, вовремя попал, а то Катюша, оказывается, втихомолку от него на курсах медсестер обучалась, курсы кончила и вот-вот на фронт должна была поехать.

«Ты понимаешь, — писал он, — и все-то у нее так: задумает чего, притихнет и голосу не подаст, пока своего не добьется. Одолеет — тогда на-ка вот тебе, получай. Помнишь, как давно она меня насчет грамоты разыграла? Так и сейчас. Уже и заявление подала и все оформила. И в погоны нарядилась. В часть, где я, получила назначение. Как хорошо-то получилось! А теперь у нас одна только дума: вот бы к тебе поближе угодить!»

Дальше я уже не мог читать спокойно. Алексей так и стал передо мной, заслонив все остальное. А Катя — вон она какая стала. Дорогие мои!

Алексей писал еще что-то о стариках — родителях Кати, переехавших наконец из тайги в город. Писал о заводе, где ему устроили торжественную встречу. И еще писал Алексей, как он думает после войны съездить в Белоруссию, разыскать и привезти к себе мальчика Василька, которого он решил взять в сыновья. Тут он как-то неясно намекнул, что двум мальчикам играть веселее, пока меньшой подрастет — будет кому его нянчить.

Строки прыгали у меня перед глазами, Алексей! Увидеть Алексея — вот все, чего хотелось мне. А Катя? Встретимся — опять начнет то на «ты», то на «вы», называть. И опять, от избытка любви к Алексею, лукаво щурить глаза и немножко кокетничать, так, чуть-чуть, не заигрывая, а только для самой себя, чтобы радоош своей дать выход.

В Городище выезжать нужно было на рассвете, — а ночь только начиналась, и можно было еще помечтать. Я выбрался из блиндажа, отошел недалеко, сел на землю, прислонился спиной к стволу нетолстой сосенки — это мне напомнило Сибирь, — запрокинул голову. Купол неба хотя померк, но в чем-то неуловимом еще хранил последние блики ушедшего заката. Быстро скользили в недосягаемой выси чуть заметные рябые облачка, и от этого казалось, что шатается и падает им навстречу сосна, под которой я уселся. С ее вершины отскочила пленка коры, она долго кружилась в воздухе, с тонким звоном наталкиваясь на сучья, потом шелест прекратился, и я ощутил ее у себя на шее.

Было приятно взять и разгладить ее на ладони. Она напоминала что-то далекое-далекое, ласковое. Я плотнее закутался в шинель. Впереди, не очень высоко над горизонтом, мерцал нежным светом табунок Плеяд. Вдруг от блиндажа донеслись голоса:

— Только что был. Ушел…

— Куда?

— Вот в эту сторону?..

Потом я услышал легкие, такие знакомые шаги, и рядом со мной вырос силуэт человека. Я недоверчиво поднялся.

— Алеша, ты?

— А то кто же? В блиндаже мне сказали, где тебя найти…

Мы обнялись и долго так стояли, не говоря ни слова. Наконец я пришел в себя:

— Да как же это так, Алеша? Уже выздоровел? Как ты нашел меня? Как ты в часть нашу попал?

— Ясно, выздоровел. Не люблю болеть, — он подмигнул, как всегда. — А сюда я, в вашу дивизию, знаешь как попал? — И закончил торжественно, внушительно: — Писал самому Верховному главнокомандующему! Да вот, пока ехал сюда, и война кончилась. И повоевать нам вместе с тобой не пришлось.

Алексей не дал опомниться, схватил за руки и повернул меня.

— Вот, — сказал, — встречай гостью!

Катя! В короткой шинели, новой и оттого немного коробом стоявшей на спине, в пилотке, чересчур надвинутой на бровь, и с полевой аптечкой через плечо. Катенька! Она в шинели казалась ростом ниже, и лицо, наверное от пилотки, выглядело круглее. А загорела она и обветрела очень сильно. Добилась все-таки своего, поехала вместе с Алешей!

А Катя стояла и улыбалась. И хотя было темно и плохо видно, но я заметил, как у нее по щекам катились слезы. Мы все трое обнялись и поцеловались. Говорить сейчас было не о чем и совсем-совсем не нужно.

Маленькую радость можно осознать и запомнить во всех деталях, большую — как землю, как море, как солнце — можно воспринять только в целом. И ни глаза, ни уши, ни рассудок здесь не участвуют, она переживается сердцем одним. Только позже, когда время ее отодвинет и оттого она станет несколько меньше, только тогда начнут появляться перед экраном памяти не уловленные сразу черты.

Утром, в назначенный час, я выехал в Городище. Вместе со мной направлялись попутно до штаба дивизии гвардии сержант Алексей Худоногов и сержант медицинской службы Екатерина Худоногова.

— Хорошо, ты понимаешь, как хорошо, — ликовал Алексей, — что едем мы именно в Городище, да к тому же на машине! Ну, скажи, какая удача!

— А что?

— Ничего. Вели поскорей ехать. Там узнаешь…

Машина мчалась на предельной скорости примелькавшимися фронтовыми дорогами, и было необычно, что можно сидеть в ней, не оглядывая небо и не ожидая обстрела. Я и раньше привык к большим расстояниям. В Сибири село от села на полсотни километров — соседи. Иркутск и Красноярск — рядом. Барнаул и Томск — неподалеку. А в разговоре с друзьями вовсе незаметно проходит время. Как-то очень быстро мы приблизились к Городищу. Здесь дороги стали хуже, машина пошла тише. Нас обступили бескрайные леса. Но и тут, как и везде, все было еще наполнено радостью победы. Над каждым домиком, в каждом селении гордо реяли красные флаги. Люди ходили одетые празднично, сразу помолодевшие.

Ночью в окнах домов светились огни, и это волновало и трогало больше всего. Какой мучительной была темнота военных ночей! Огонь, самый древний и самый близкий нам друг, как ты кутался и таился по ночам эти годы! Каждый твой самый тоненький луч, неосторожно вырвавшийся на волю, мог оказаться невольным предателем. И вот ты снова свободен. Так лейся же от избытка своего вверх, в мирное, ласковое небо, лейся на безопасные теперь дороги, лейся на ветви деревьев и кустарников, стоящих в палисадниках! Они соскучились по тебе, тихий вечерний свет, эти яблони и черемухи…

Мы проезжали деревню. Вечерело. Алексей, сидевший со мной рядом на заднем сиденье и без умолку болтавший всякую всячину, внезапно оживился и толкнул меня в бок.

— Слышишь? Слышишь? — возбужденно заговорил он. — Ну-ка, останови.

И когда машина остановилась, мы услышали приглушенные звуки гармони. Должно быть, где-то за деревней гуляла молодежь.

— Славно веселятся, — сказал я и тронул шофера за плечо: — Поехали.

— Эх, ничего-то ты не понял! — возмутился Алексей. — Играют-то что? А? Ведь нашу сибирскую, «иркутянку»… Наш гармонист!.. Нигде больше так не играют. Нет, давай подойдем посмотрим.

Он выскочил из машины, стащил меня и Катюшу, и мы пошли.

На берегу небольшого озерка, поросшего высоким остроконечным тростником, на полянке толпилась молодежь. Посредине плясала пара — высокий худощавый юноша и вовсе маленькая девушка. Не сгибая стана, руки в боки и только слегка поводя плечами, они шли по кругу. Потом девушка вытянула вперед правую руку, парень подплыл к ней, коснулся едва и закружился, завертелся волчком.

Алексей протискался вперед.

— Разве так «иркутянку» пляшут? — спросил он громко, и все остановились, недоуменно глядя на него. — Никогда ее так не плясали.

— Да я по-здешнему играть не умею, — виновато сказал гармонист, — а они по-нашему плясать не могут. Ты кто такой?

— Я? Худоногова знаешь? Из рубахинских.

— Не знаю, — повертел головой гармонист. — Я из Черемхова. Угольщик. Партизанил здесь да раненый потом лежал. А теперь, видишь ты, кругом дело наладилось. Ну, так что? Ударим, а? — и развел мехи гармони в таком заливистом переборе, что у меня дрогнуло сердце.

— Ударим! — решительно сказал Алексей и вышел в круг.

Он постоял минуту, вслушиваясь, и с началом нового такта топнул ногой. И сразу застучал о землю то носками, то каблуками, отступая назад и как бы отталкиваясь. Всплеснул руками, наклонился и рассыпал на голенищах сапог долгую и мелкую дробь.

Перед ним появилась Катюша. Выбивая каблучками частую и ровную чечетку, она приблизилась вплотную к Алексею, как бы дразня, помахала рукой у него перед носом и отошла назад. Алексей пожал плечами, будто ища себе сочувствия, и начал новое колено, отпрыгнув на одной ноге немного вбок. Теперь он весь ходил ходуном, хотя плясал на одном месте. Не умолкала звучная чечетка. Он выбивал ее не только каблуками, но и ладонями, ударяя то в выпяченную грудь, то в приподнятое колено, то хлопая руками у себя за спиной.

И опять вышла Катюша. Как и прежде, она стучала каблучками, только ритм теперь был совсем другой — реже и отчетливее. Подойдя к Алексею, развернулась на носочках, покачала головой и стала отходить, кланяясь и поводя руками.

Гармонист увлекся. Он выискивал все новые и новые переливы и все убыстрял темп. И не задумываясь и не сбиваясь, не пропуская ни одного такта, так же изобретательно и вдохновенно плясали Алексей и Катюша. Я никогда не видел столь чудесной пляски. Тут только я понял, что значит истинное мастерство, в чем бы оно ни заключалось.

Но вдруг тревога овладела мною: ведь Алексей недавно оправился от раны.

— Алеша! — окликнул я.

Он сразу остановился, и досада отразилась на его лице.

— Ну? Чего? — спросил он, прерывисто переводя дыхание.

— Ты бы не очень увлекался, Алеша. Хорошо ли рана у тебя затянулась?

— Да теперь уж все равно, сбил ты меня, пропало все настроение, так опять не сплясать. А рана что? Война кончилась, и ранам конец. Им теперь только заживать осталось. Ну, спасибо тебе, парень, играть ты умеешь, — благодарно кивнул он гармонисту. — Поедешь домой — заезжай к нам в гости.

Молодежь всей гурьбой провожала нас до машины. Алексей, не дожидаясь вопросов и немного рисуясь, рассказывал, как он еще мальчишкой учился плясать: уходил на всю ночь на гумно н там, на твердом току, босыми пятками выделывал чечетку. Над каждым коленцем недели по две работал. И на гармони играть тоже так, по ночам, учился. Только тут уже не на гумне, а в бане, в такой темноте, чтобы — упаси боже! — не только клавишей, а и пальцев своих не было видно.

И когда мы уселись в машину и, подсвечивая фарами, она покатилась по темной дороге, Алексей мне сказал:

— Конечно, ихняя пляска против моей куда же? Ерунда! Не в этом сила. Ты не подумай, что похвастаться хотел или ребят обидеть. Понимаешь, меня давно уже такая радость томила, аж на месте сидеть не мог. Ну, не там, так все равно просто на дорогу бы вышел и заплясал. И без музыки всякой… А тут гармонь…

Я недоверчиво помычал. Тогда Катюша, откинувшись со своего сиденья назад, подтвердила:

— Не веришь? Это с ним бывает. Вот нынче, когда выписался из госпиталя, пришел домой, про радость мою и рассказывать не стану. Налила ему в умывальник воды, он намылился, да и вздумал через кулак пузыри пускать. Хохочет, по избе бегает. Мыло угодило хорошее, пузыри большие, цветные получаются. Всю комнату забрызгал.

— Ведь вот говорит, — подмигнул мне Алексей, — а главного не сказала. Кто через кулак пузыри научил надувать? Я-то раньше и не умел. Случалось пускать, так через соломинку.

Но вот он встрепенулся и стал вглядываться в темень, в левую обочину дороги. Мы ехали густым лесом.

— Сюда, сюда! — закричал Алексой. — Сворачивай налево!

Шофер в недоумении затормозил машину.

— В чем дело, Алеша? Зачем налево? — спросил я. — Мы едем правильно, дорога идет прямо на Городище, осталось, по-моему, совсем недалеко.

— Вот на! — воскликнул Алексей. — Да я-то чего радовался, когда про Городище узнал? Надо мне за сынишкой заехать или нет? Как по-твоему?

— Вон что! За Васильком? Так, значит, он здесь?.. А ты дорогу найдешь?

— Вот, ясное море!

— Ну, тогда поехали.

И мы свернули на проселок, разбитый автомашинами и гусеницами танков. Иногда выбирался сухой, хороший участок, и тогда шофер прибавлял скорость, а потом дорога шла под уклон, и там земля была вся выворочена и поставлена на дыбы так, что приходилось пятиться и искать объезды.

Загнав машину на какое-то зыбкое моховище, шофер объявил, что дальше ехать нельзя и что здесь надо дожидаться рассвета.

— Ну и прекрасно, — согласился я, — переночуем здесь, только вот ни топора, ни спичек у нас нет, костра не разведешь.

— Каким ты был, таким и остался, — сокрушенно сказал Алексей. — Нет спичек и нет топора — и все кончено? Мало, что ли, валежника? На сотню костров хватит. Подите-ка потаскайте, а я вам огонь добуду и без спичек.

И пока мы носили валежник — а его было действительно много, — Алексей выкресал огонь. Нашел на дороге маленький камень с острыми гранями, вытеребил из телогрейки кусок ваты, слегка пропитал его бензином, затем достал свой охотничий нож и, ударяя обушком по камню, выбил на вату искру.

Когда костер разгорелся, мы все четверо улеглись возле него. Шофер, и вообще-то неразговорчивый, а тут еще измученный тяжелой дорогой, тотчас заснул. Дремала и Катюша. Алексей сидел как ни в чем не бывало, деловито подбрасывал сучья и ворошил толстые бревна.

— Давненько мы с тобой так не сидели у костра, — сказал он, оглядываясь на меня. — Спать не хочешь?

— И сам не пойму.

— Захочешь, так поймешь! — поучительно проговорил Алексей. — Ладно. Я вот что с тобой хочу поговорить, и ты посоветуй. Да. Вот пришел войне конец, и рано или поздно поедем по домам. Казалось бы, просто сел и поехал. И опять пошло все, как ничего и не бывало. Ну, а на самом деле не так. Давай разберем по порядку. Начнем издалека. Вот есть у нас старики: ей — отец с матерью, мне — тесть с тещей. Будем лучше звать: родители. Ну, сам знаешь, всю свою жизнь вековечную прожили они в тайге, о другой какой жизни и не помышляли. И не корысти ради жили, а просто там родились и росли. Если разобраться, корень глубокий пущен. И вот теперь переехали старики в город. Правду сказать, поплакали они. Ты пойми: не детишки ведь, а старики — и плакали. А почему? Я тебе так объясню: потяни старое дерево с корнем, как ни берегись, где-нибудь да оборвется, лопнет, и в ранке сок выступит. Вот и у них оборвался корешок один. И главный. Как тебе сказать, самостоятельность. Были они сами себе голова, а теперь к зятю в дом переехали. Ладно. Пусть даже не к зятю, к дочери. Не в этом сила. А поехали. Могли бы они до конца дней своих жить в тайге? Как там под конец получилось бы, не знаю, а я так скажу: могли. Не они первые, не они последние. Такова раньше бывала жизнь таежная. И вот они все-таки поехали. Почему?

Он поворочал бревешко в костре, подбросил новое. Искры так и взвились столбом кверху. Стало очень жарко, и мы немного отодвинулись.

— Почему? — повторил Алексей. — А вот почему: из уважения. Значит, Алеха мужик не последний, жить с ним можно. И опекать его по-стариковски можно. Также, скажем, как и свою доченьку. Мне это приятно все-таки. Не посчитаешь мягким старика Федора, отца ее, — суровый старик. А решился. И должен я ему ответить на это таким же уважением. Будь это дело в тайге, живи я с ним не в городе — все ясно, и думать нечего. Он в семье глава, и ему первое место. А город — не то, здесь жизнь иная. Он хотя и умный, слов нет, и опытный старик, а только весь ум и опыт у него особенные, таежные. Короче говоря, понимаю я, что в городской жизни я посильнее его буду, вроде и старшим в семье мне быть надо. И старика никак обидеть нельзя. И вот тебе первый вопрос, как тут поступить?

— Ну, Алеша, тут и думать нечего…

— А я знаю, — не дал он мне договорить, — знаю, что ты скажешь. Ты мне пока не отвечай. Ты слушай. Вот теперь она…

— Я-то чего! — засмеялась Катюша, будто и не дремала. — Я сама за себя сказать могу.

— Нет, Катенька, — мягко остановил Алексей, — ты одно про себя скажешь, а я про тебя скажу другое. То, чего тебе самой, может, и неловко сказать. Ну, ошибусь — поправляй. Вот она сержант. И я сержант. Речь сейчас не обо мне, а о ней. Катя — сержант, и не просто сержант, а медицинской службы; значит, чему-то она научилась. Дело тут не в звании вовсе, а в том, что выучилась она. И в том, что наука ей, я вижу, впрок идет.

— Ну, не так-то большую науку я одолела, — стараясь скрыть радостное смущение, заметила Катюша. — Это и всякий может.

— Ладно, — возразил Алексей, — значит, ты и так и этак, а хуже всякого не оказалась. А я знаю, наука ее уже за душу взяла, она теперь может хоть чему выучиться, даже доктором может быть.

— Леша, ну чего ты зря говоришь! — опять перебила его Катюша. — Доктору-то какое надо иметь образование!

— Не все сразу, Катенька, а была ты и неграмотной… — И продолжал, обращаясь ко мне: — И вот теперь, когда вовсе вернемся домой, непременно ей учиться надо. Не могу я это так оставить. На кого выучиться у нее хватит ума, посмотрим после. Не в этом сила. А останавливать человека, когда он вперед пошел, нельзя, не полагается.

Он замолчал, задумчиво вороша головешки.

Катюша лежала, опершись на локти и покусывая сорванную былинку. Пепел от костра редкими снежинками падал ей на голову.

— И в чем же заключается проблема? — осторожно спросил я и тут же с досадой подумал, что словечко вырвалось у меня казенное.

Алексей обычно придирался к таким оборотам речи, но на этот раз, видимо, не заметил.

— Вот ей-то бы и не вымолвить, — качнул он головой в сторону Катюши. — а я скажу. Так. как у нас с тобой принято, по душам, начистоту. — И тихо, но торжественно закончил: — О сынишке мы с ней думаем. Будет сын. Понимаешь, сколько лет ждали…

И сразу мне стала ясной непонятная прежде фраза из письма Алексея. Катя чуть-чуть отвернула лицо, так что стал виден ее строгий профиль. Не от пламени, конечно, играл румянец у нее на щеке. И, как далекая-далекая и нежная мечта, маленькой звездочкой отражался под ресницами, на зрачке, отблеск костра.

— Видишь, дело какое тонкое, — немного погодя начал опять Алексей, — больше я о нем и говорить не буду. Тут надо еще подумать и разобраться. Тогда только решить. Главное, ни тому, ни другому делу мешать нельзя. Вот тебе и второй вопрос. Тут я от тебя, пожалуй, сейчас и ответа ждать не стану. Тоже подумать надо. А вот теперь о себе еще поговорю…

— Леша, — вслух закончила какую-то свою мысль Катюша, — так ведь у нас теперь своя бабушка будет…

— Видишь, Катенька, бабушка бабушкой, а тебе тоже будет тогда не легко, вот о чем забота моя.

Катя опять задумалась. Повернулась на бок, вытянулась, сняла пилотку, подсунула ее вместе с ладонями под щеку и мягко, только движением губ, улыбнулась.

— Ну, говори, Лешенька, дальше.

— Да. Так вот. Скажу я снова: я сержант, три награды у меня, к четвертой представлен. А в звании в прежнем остаюсь. Почему это? И не думай, что досадно мне. Нет, все правильно. Я тебе просто объясню: делать, что мне ни дай, я могу хорошо, а распоряжаться, командовать — не умею. И не оттого, что грамоты у меня маловато, — это дело наживное, посади за парту, так тоже выучусь, — а как хочешь, склонности, чтобы командовать, нет. Да только ты и так не подумай, что засохнуть я на одном деле хочу, — как тяпал я, скажем, пять лет тому назад топором по бревнышку, так до конца жизни и тяпать. Нет. У меня всегда все мысли к тому направлены, чтобы новым делом заниматься, да потруднее. И потом, мне обязательно на ногах быть надо, долго усидеть не могу. Вдруг в тайгу или на реку захочется — подхватил ружьишко и пошел. И не то что добыча мне нужна, это дело десятое, а просто ходить тянет. Вперед бы да вперед!

Алексей встал, снял с себя телогрейку и набросил Кате на ноги. Она лежала с закрытыми глазами. И, как это бывает, когда человек счастлив, не улыбка, а какое-то внутреннее сияние блуждало у нее по лицу.

— Леша, мне тепло, не надо, — не открывая глаз, сказала она, и еще большей радостью засветилось ее лицо.

— А я думал, ты уснула! — удивился Алексей. — Поспи, Катеиька. А теперь я скажу тебе, — повернулся он ко мне, — как дело складывается. Вот был я дома, ну конечно, заглянул на завод. Про встречу и про все другое я тебе рассказывать не стану, в письме об этом писал. Главное в чем? Позвал меня директор и говорит: «Кончится война, вернешься домой, Худоногов, я тебя начальником биржи сырья поставлю». Ну, от прямого ответа ему я тогда уклонился, а теперь все думаю: «Нет, Алеха, не твоего характера это дело».

И тут вот какое соображение мне приходит в голову. Ставят на заводе сейчас новые станки, цех мебельный открывать собираются. А мастеров хороших нет. Ладно. Вот и заела меня мысль такая: вернусь — не кем другим, а… столяром-краснодеревцем буду. Плотничать и так, что попроще, давно я умел, а столярничать — дело интересное. Не табуретки делать, а, знаешь, какие-нибудь хитрые штуки такие, с разными выкрутасами. Терпения у меня хватит, и рука, думаю, правильно понесет. И вот тебе третий вопрос: может, мне лучше не столярничать, а покрупнее что делать, дома, что ли, строить?

— Как тебе на это ответить, Алеша… — сказал я. — На мой взгляд, не идет тебе мелкая, ажурная работа, тебе действительно надо бы что-нибудь покруинее. Опять-таки рубить простые деревенские избы неинтересно, а строить большие дома самоучкой, сам согласись, трудно.

— Вот, — вскипел Алексей, — опять он это слово. Трудно! Ты говори прямо: не дадут мне большие дома строить, коли я не инженер и не техник. Да?

— Видишь ли, строить большие дома надо по определенному проекту, — значит, надо уметь читать чертежи, самому делать расчеты…

— Да ты не виляй напрасно, — перебил меня Алексей, — я и сам все понимаю, потому и хочу пойти по такой работе, где разные ноль, и плюс, и минус мне ножку подставлять не будут. А насчет мелкой работы ты меня не пугай, на всякую работу всегда и свой мастер найдется, только уверенность в себе человек должен иметь. И от других учиться.

— Сделает, — вмешалась в разговор Катюша, — он у меня все сделает, добьется своего. Пока не надоест, а потом опять за новое.

— Ну, это как сказать… — заспорил было Алексей и не нашелся: видимо, Катюша попала ему не в бровь, а в глаз.

Он начал прилежно ворочать головни в костре и с таким видом подбрасывать новые сучья, будто от этого зависело все благополучие нашего путешествия. Разморенный теплом шофер раскинулся и шумно завздыхал во сне.

— А ведь нам, пожалуй, и ехать бы можно, — сказал Алексей, отходя и всматриваясь, — гляди, уже белеть восток начинает.

— Нет, давайте еще полежим, — запротестовала Катюша, — а то опять в машине ничего не поговорим.

Алексей вернулся и лег рядом со мной. Мы помолчали немного, вслушиваясь в неясные предутренние шорохи. Потом Катюша спросила:

— Леша, ты не знаешь, где теперь Василий Степанович?

Алексей не ответил.

— А вы тоже не знаете?

— Нет, Катенька, не знаю. Я сам собирался об этом спросить. Прошлый год, помнишь, я тебе говорил, мы с ним случайно встретились в эшелоне, а потом я потерял его из виду. Письма писал ему — не отвечает. Он вообще каким-то угрюмым мне показался.

— Что вы! — воскликнула Катя. — Да такого веселого, как Василий Степанович, поискать не найдешь! Это уже на войне с ним горе приключилось, а так — что вы!

Мне сразу вспомнились слова, когда-то в вагоне сказанные Воронцовым: «Я стал угрюмым с того лишь дня, как появились эти шрамы».

— Катенька, а какое же горе случилось у Василия Степановича? — спросил я.

— Да я и сама плохо знаю, — сказала Катюша. — А говорили люди будто бы так. Послали Василия Степановича с отрядом в немецкий тыл: или связь с партизанами устанавливать, или на какое-то другое задание. И пришлось им по ходу дела в перестрелку о немцами вступить: Василия Степановича-то и ранило. И тяжело ранило. Товарищи беспамятного его из боя вынесли. А куда с ним деваться? На нашу сторону не унесешь — в далеком тылу у немцев дело-то было. Оставили его в деревне одной: свои ведь, русские, не выдадут. Спрятали в надежном месте, и взялась за ним ухаживать из этой деревни учительница, миленькая такая девушка. И уж я не знаю, много ли времени прошло, а стал Василий Степанович поправляться, только вставать еще не мог. И полюбил он эту девушку, очень, всей душой полюбил. Как же, ведь у смерти отняла его! А тут и случись: приехал в деревню карательный отряд. Отыскали Василия Степановича, стащили с постели, выволокли во двор и давай его убивать. Да не как-нибудь, а пинками. Ногами стали лицо топтать. А Леночки, девушки этой, дома не было. Прибежала она, кинулась на подлецов, — да разве ей справиться? Схватили ее и тут же на воротах повесили. И все это — ужас какой! — видел Василий Степанович. А его еще и еще топтали и в грудь потом выстрелили. Так и бросили. Думали, убили, а он остался жив…

Катя остановилась, слезы мешали ей говорить. Алексей нахмурил брови. Как непохож он был сейчас на того далекого, простецкого, беззаботного Алеху, которого я когда-то впервые встретил в Н-ске. Резче и жестче стали черты его лица, острее и пристальнее взгляд, и оттого казалось, что весь он будто закован в стальную броню, лицо его высечено из камня.

Костер догорал. От головешек поднимался бледно-голубой дымок. Над лесом посветлело небо. Начинался рассвет.

Стороной пролетел косяк журавлей. Курлыча, перекликаясь, правильно построенным треугольником летели они к северу. Потом вдруг заволновались, треугольник выгнулся горбом — только вожак летел все так же прямо — и снова вытянулись в две ровные, сбегающиеся в одну линии.

— Место хорошее завидели, на свое, где родились, похожее, — сказал Алексей, — а вожак садиться не велит. Полетим, дескать, дальше. Где жили.

Катюша подошла, положила ему на плечо свою руку.

— Леша, а зачем они прилетают сюда? Так бы и жили на юге. Там ведь теплее.

— Родина, — ответил Алексей, подумал и еще торжественнее повторил: — Родина.

Он проводил глазами косяк, пока тот не скрылся за лесом, и потом решительно сказал:

— Поехали.

При дневном свете дорога оказалась вовсе не такой страшной. Машина опять шла на полной скорости. Упругий ветер обвевал лица.

Обочь дороги показались с той и другой стороны шатры, палатки, автомашины, тракторы, тягачи. Горели костры, по лесу бродили красноармейцы. Мы въехали в расположение какой-то части.

— Эх, надо на всякий случай спросить, верно ли мы едем, — сказал Алексей.

Шофер остановил машину.

К нам подошел капитан. Совсем еще молодой, в очках. Он все время щурил глаза, и от этого очки у него слегка шевелились.

— Так ли мы в Кленовку едем? — крикнул Алексей.

— Дорога в Кленовку эта. Километров пятнадцать до нее. По карте знаю, а быть в ней не бывал.

— То-то, — хвастливо сказал Алексей, — один раз я прошел по этой дороге, а запомнил. Еще годишься, Алеха, значит, — и он вытянулся, стал во фронт, приложил руку к козырьку. — Позвольте поблагодарить, товарищ капитан. Разрешите ехать?

Пятнадцать километров промелькнули незаметно.

Лес расступился, стал реже, прозрачней. Проселок выходит на опушку. Кленовка!..

…Черное пепелище, и только печи и холодные трубы стоят… Нет ничего…

Как в траурной процессии, мы тихонько продвигались среди этих страшных руин, уже замытых дождями, завеянных ветрами. Отряхивая лапки, пробиралась вдоль дороги невесть откуда взявшаяся кошка. Завидя нас, она метнулась в сторону, вскарабкалась на полуразрушенный остов печи, изогнулась и, вздрагивая всем телом, проводила машину печальными желтыми глазами.

В конце деревни Алексей остановил машину, сошел на землю, стал озираться.

— Здесь, вот здесь должен быть дом ее, — бормотал он, стоя над грудой обгорелых бревен. — Ну, жилье спалили, а ведь жизнь-то спалить нельзя, должно же остаться живое…

И сразу, будто в сказке какой, с мертвого царства спало заклятие: впереди на проселке появились люди. Мы двинулись навстречу, и скоро нас обступила толпа.

— Да, вот что наделали проклятые! — рассказывала высокая женщина с осунувшимся, бледным лицом. — Чего им надо было? Налетели, давай бомбы бросать. Видно, не на ком было злость сорвать… А ночь, глухая ночь! Как море огненное, все занялось кругом. Не знаешь и бежать куда, везде гибель…

— Ну, теперь им конец пришел, — говорила другая. — Верно ведь?

— Верно, фашистам конец пришел.

— Куда нам стало деваться? Остались все, кто в чем был. Ушли в лес, землянок понаделали…

— И женщины одни да дети: мужики — кто в армии, кто партизанил. Во всей деревне только и осталось четыре старика.

— Не в этом сила, — досадливо перебил их Алексей и все оглядывался, всматривался в лица. — Вернутся теперь ваши мужики. Не долго, потерпите малость. А вашего брата я тоже хорошо знаю: всегда со слез начинаете, а там, гляди, и дело не так-то страшным окажется. Эх, мы с вами еще и песни споем! Вы мне вот что лучше скажите: где Наталья Купавина?

— Наталья?

— Наташа? Где-то здесь. Нет разве ее?

— Значит, спит еще… Из землянки на воздух, в шалаш выбралась.

— Спит? А ну-ка, ведите.

Мы оставили машину и всей толпой пошли в сторону леса.

Шалаш Натальи, сооруженный из ветвей и сена, стоял возле куста рябины, и красивые разрезные листья свисали прямо над входом. Заслышав шум, хозяйка выскочила, немного испуганная.

— Что, что такое? — повторяла она, не в силах еще стряхнуть с себя сон.

— Да ничего, — подошел к ней Алексей. — Здравствуй, Наталья Купавина. Узнаешь?

— Узнаю, — нетвердо ответила она, — как не узнать! А был ты тогда совсем что покойник. Жив остался?

— Ну вот, — развел руками Алексей, — да как же я могу не живым остаться? Кому я нужен мертвый? Я всегда живой. Ты мне сына моего подавай. Сберегла?

— Сберегла. Поболел он зимой, да ничего, выходила…

Алексей не дослушал, отодвинул ее, нырнул в шалаш и тотчас, пятясь, вышел обратно.

— Вот тебе, Катенька, получай первенца, — торжественно сказал он, передавая ей спящего мальчика. — Я говорил: вылитый твой портрет…

Катюша охнула, подхватила Василька на руки и принялась целовать, разглаживая его спутавшиеся волосы. Мальчик зашевелился, потянулся и скользнул на землю. Открыв глаза, он растерянно взглянул на Катюшу, на Алексея и вцепился в юбку Натальи.

Василек был действительно очень хорош, хотя, конечно, и не походил на Катюшу. Разве только эти мягкие белые волосы, голубые глаза и очень круглые, полные щеки чем-то напоминали ее.

— Здравствуй, Василек, — сказал Алексей, протягивая ему руку. — Не забыл еще отца-то? Помнишь, как мы с тобой в этом лесу выполняли боевое задание? А? — Алексей покачал головой. — Нет, не помнишь. Забыл, поди, и как грибы печеные ели…

— Это папа твой, — шептала Наталья и толкала Василька в спину. — Подойди.

Мальчик сделал два шага и остановился, недоверчиво поглядывая на Алексея. Он не решался не только приблизиться к нему, но даже сказать хотя бы одно слово.

— Ну, пойди тогда к маме, — сказал Алексей, — если таким отцом, как я, недоволен.

Васек уткнулся лицом в подол Натальи.

— Матерью-то я ему называлась, так он и привык, — виновато сказала она Алексею. — Своих у меня не было. — И стала кланяться Катюше: — Ты меня прости, пожалуйста, я ведь не знала.

Катюша зарделась, что-то хотела сказать, ответить Наталье, ее перебил Алексей:

— Ладно. В этом деле теперь вы одни разберетесь. — Он взял меня за руку и отвел в сторону. — Что с народом-то делать, а?

— Да, положение тяжелое, что говорить!

— Поехали, — сказал Алексей и пошел к машине.

— Куда?

— Поехали, — повторил он, — увидишь.

Алексей на этот раз был так настойчив, что сопротивляться ему было невозможно.

Машина рванулась, и мы поехали обратно той же дорогой. Теперь, в первых лучах утреннего солнца дубы и клены казались еще красивее.

— Я вот что думаю, — сказал Алексей, — может, мне переменить фамилию?

Это было так неожиданно, так не вязалось с нашим предыдущим разговором и вообще ни с чем не вязалось, что я мог только произнести:

— О!

— Нет, я говорю серьезно, — продолжал Алексей, — и сомнения у меня вот в чем. Подрастут ребята и начнут учиться. И вот, скажем, станут они большими людьми… Почему не станут?

— Да я и слова не сказал, Алеша.

— А я тебя и не просил говорить, — скороговоркой сказал он. — И вдруг им сделается стыдно за такую фамилию. Ведь если разобраться, так у меня это даже не фамилия, а кличка сибирская. Был какой-нибудь прадед у меня с худыми ногами, его подразнили, а дед чей стал после этого? Ясно, Худоногов. Так и пошло. А потом и в книги записали. И пропала прежняя фамилия.

— А ты знаешь ее, прежнюю фамилию?

— Нет, не знаю. Для меня и такая — Худоногов — хороша. Никого у нас в роду нет таких, чтобы опозорились с нею. Спрашивают иной раз, так с гордостью еще скажешь: Худоногов, мол.

— Так что же ты сомневаешься? — заметил я. — И дети твои, кем бы они ни были, будут гордиться своей фамилией.

— А я и не сомневаюсь, — пожал плечами Алексей. — Я тебя проверить хотел: как ты к фамилии моей относишься?

Такого вероломства я уж стерпеть не мог и приготовился к длинной перепалке с Алексеем, но тут мимо нас замелькали палатки, и машина остановилась.

Капитан как будто и не уходил, стоял на том же месте. Алексей вышел из машины и взял под козырек. Теперь он был строго официален.

— Товарищ капитан, — сказал он, — деревня Кленовка немцами разрушена полностью. Все дома погорели. Люди живут в лесу, в землянках. Мужиков нет, жилье наладить некому. Положение очень тяжелое. Имея в виду, что ваша часть находится на отдыхе, прошу, помогите. — Алексей опустил руку, подошел к капитану: — Поможете?

Капитан улыбнулся:

— Что ж, ты прав, сержант. Надо помочь. Немного уже отдохнули, а по-настоящему отдохнем тогда, когда отстроим все наши Кленовки…

И поднял руку, будто уже готовый немедленно дать команду своему батальону.

Часть 2

КАТЮША ХУДОНОГОВА

1

Каменный фундамент

В жизни бывает много удивительных встреч. Особенно на фронте. Бесконечно разнообразны и необычны они.

Вот бухгалтер МТС попал в связные к майору, бывшему своему счетоводу. Вот два школьных товарища: теперь один из них летчик, другой командир партизанского отряда; летчик доставил на самолете для отряда оружие. Вот женщина-врач, хирург, в обожженном, кровоточащем лице танкиста узнает дорогие черты своего мужа… Одни, встретясь, пройдут свой боевой путь плечом к плечу, пока не встанет меж ними смерть или госпиталь, другие и вовсе счастливо вместе провоюют до конца, а третьи, быть может, только из окна санитарного поезда или на марше, где-то в строю, в движении масс, увидят на мгновение знакомый профиль, поворот головы… «Вася! Ты?..» — «Я…» — «Пиши…» — «Куда?..» — И ветер сорвет с губ, умчит последнее слово… Так получилось и у меня с Алексеем. Едва скрестившись, пути наши разошлись вновь.

По прибытии в Городище мне пришлось пройти одну за другой две медицинские комиссии. По состоянию здоровья я был уволен в запас.

Узнав об этом, Алексей заволновался:

— Домой поехал, значит?..

— Пока еще не домой, а мимо дома. В Иркутск сначала поеду, там буду получать назначение.

— Иркутск — это все равно что дома. Давай пройдемся, — предложил Алексей.

Мы побродили по берегу речки Ясельды, тихой, зеленой, солнечной, в птичьем гомоне, и стали прощаться. До поезда оставались считанные часы. Алексей добродушно посмеивался.

— Валяй, валяй, — говорил он поощрительно, — езжай. Осенью, я так думаю, в Чуне с тобой вместе будем налимов глушить. Колотушками. Не приходилось нам как-то. Приезжай.

— Приеду.

— То-то, смотри же!

И потер ладонью тронутый морщинами лоб.

— О налимах заговорили, — сказал он. — Сколько лет этого на уме не было! Поглядел сейчас на эту бот речку и вспомнил.

— А я посмотрел на нее и другое подумал…

Чуть выше того места, где стояли мы с Алексеем, в Ясельду упиралась проселочная дорога. Теперь она вся заросла травой. Мост был сожжен, редко торчали над водой обгорелые сваи. Люди нашли где-то брод и ездили теперь другой дорогой.

— Я подумал, Алеша, что не налимов глушить, а мосты чинить нам придется.

— Это тоже разговор, — поддержал Алексей. — Я и не собираюсь у себя на родине только с колотушкой по заберегам ходить. Эти мосты горели — угли мне на сердце падали. А часок и на налимов тоже всегда выкроится. Вот мы ходим с тобой, разговариваем, сколько времени провели? А мосты все стоят обгорелые. Выходит, лучше бы мы не стояли, а тюкали сейчас вдвоем топоришками? Да? А ведь нельзя и не поговорить нам, не попрощаться. Душа своего требует. А что строже в руках держать себя надо — это тоже верно, против этого ничего не скажу.

Ночью пассажирский поезд ушел на восток.

Разрушенные города, сожженные полустанки, на сотни километров снятые вторые железнодорожные пути. На оголенных насыпях бурьяны, незасыпанные воронки от взрывов авиабомб. У мостов плотные тенета проржавевшей колючей проволоки, оплывшие траншеи, окопы, там и сям бетонные гнезда, исковерканные автомашины и танки. И потом вдруг оазис среди бесчисленных разрушений — нетронутые села, ветряки на холмах, мирно зеленеющие массивы хлебов, — война здесь прошла стороной. В движении на запад, когда цель твоя была только вперед и вперед, в ярости и гневе все это мелькало стремительно быстро. Теперь же особенно остро, почти физически ощутимо передавалась сердцу вся боль израненной родной земли.

Потом кончилась полоса исстрелянных снарядами, измятых танками, опаленных огнем лесов. Плотными стенами встали по сторонам дороги темно-зеленые ельники Котельнича, Шарьи, Кунгура. Поезд мчался по самым гребням хребтов, и круглые вершины Уральских гор — сокровищницы бесценных богатств русской земли — убегали назад. Лето было в самом разгаре, где-то далеко горели торфяные болота, и когда наш поезд выкатился на просторы степей Барабы, все вокруг лежало в плотном синем дыму.

Я не раз пересекал Сибирь из конца в конец. Все города, станции, разъезды на главной магистрали от Иркутска до Омска я помнил наизусть. Не задумываясь, я мог бормотать скороговоркой: «…Нижнеудинск, Курят, Ук, Замзор, Алгашет, Алзамай… Базаиха, Злобино, Енисей, Красноярск, Бугач, Овинный…» И так без конца, редко-редко запинаясь, чтобы припомнить очередное звено в этой цепи географических названий. Но в движении с запада на восток названия станций гладко на память не приходили, а вспоминались с не меньшей трудностью, с какой удается иногда прочесть алфавит с конца. Я мыслью забегал вперед, отсчитывая во встречном направлении: «Тайга, Кузель, Хопкино, Яшкино…» — и тогда уже определял, какая станция ждет впереди.

Демобилизовавшись, я мог поехать куда угодно, в любой конец Советского Союза. Журналисту бывает полезно иногда менять место своего жительства — больше набирается у него впечатлений. Но что-то тянуло меня обратно в Сибирь, как тянет в родной дом. Край, в котором ты родился, вырос, провел юные годы, начал самостоятельную трудовую жизнь, навсегда становится твоим домом: куда бы и зачем ты ни доехал, невозможно в него не вернуться. Я возвращался в Сибирь «домой», даже не зная еще точно, где, в каком городе стану жить? «А что, если теперь мне попросить назначение в Н-ск?» — подумал я и удивился, почему раньше такая простая мысль не приходила мне в голову. Хороший город, с большим, интересным будущим. Теперь-то я знал цену атим маленьким городам: они подобны рядовым солдатам в великой армии советских городов. Одни из них к концу войны стали генералами — обросли новыми заводами, перебазированными из западных областей, другие, не повысившись в звании, заслужили славу героев: на фронте — сопротивлением врагу, в тылу — трудом на дело обороны. Так почему бы и в самом деле не попросить мне назначения в Н-ск? Взять и остановиться уже сейчас на денек, поискать заранее квартиру… Потом вернутся Алексей, Катюша…

Поезд подошел к Н-ску белым рассветом. Летом я люблю это время суток. Не ночь и не утро. Улицы, окропленные душистой пьяной росой, кажутся особенно широкими и просторными. Воздух недвижен, и тонкие листья тополей свисают грузно, словно они выстрижены из жести.

Я попрощался со спутниками по вагону, сдал вещи в камеру хранения и вышел на привокзальную площадь. Тихонько побрел знакомой дорогой к мосту через Чуну. Мне, привыкшему к виду разбитых, полуразрушенных селений, необычным казался этот тихий маленький городок. Как гриб, притаился он возле пня, и никакие вихри его не тронули…

А все же дорога раньше была здесь глаже. Помню, как однажды мы мчались по ней на телеге втроем: я, Алексей и Катюша. Сейчас так не поскачешь: выбоины, промоины, гребни насохшей грязи. Вот и мостик возле Песочной горки прогнил, и сквозь дыры в его настиле блещет вода, и кони, наверное, храпят и косятся, когда идут по такому мостику. В двухэтажном здании почты на веранде высыпались едва не все стекла. Только кое-где, в частом переплете рам, сохранились нетронутые островки. Так бывает только после разрыва снаряда. Но в Н-ске ведь не падали снаряды… А каменные дома все в пыли, и не поймешь, каким колером белили их в последний раз…

У сворота на Московскую улицу мне встретилось и другое. Заняв по переулку целый квартал, расположились ремонтные мастерские. Высокий тесовый забор продвинулся далеко вдоль Московской улицы, вобрав в свою черту близстоящие домики. Рабочий день еще не начинался, и глубокая тишина лежала вокруг. Ворота мастерских были распахнуты настежь, две дворничихи, одетые одинаково в защитного цвета гимнастерки и белые брезентовые фартуки, прилежно помахивали метлами. Я невольно задержался, заметив в конце двора длинный навес, заполненный симметричными штабелями низких плоских ящиков, а еще дальше, возле здания токарного цеха, — целый ворох цилиндрических чугунных заготовок. Так вот что: здесь в годы войны делали мины!..

Было, конечно, грустно оттого, что прогнил настил моста у Песочной горки, и высыпались стекла на веранде почты, и стали серыми от пыли давно не беленные дома. Но зато город для фронта делал мины. Город сознательно шел на разного рода неустройства в быту, но помогал победе. Ты, Н-ск, приходился шестым номером в минометном расчете: ты делал мины.

Над входом в помещение швейной мастерской еще алело поблекшее от времени полотнище: «Отдадим все силы фронту!» И здесь проходила линия обороны. Здесь шили обмундирование для армии.

А в школе, видать, был устроен госпиталь. Детишки потеснились, чтобы дать место раненым бойцам. Сами же, наверное, учились в две, а может быть, и в три смены.

Чем дальше я шел этими тихими улицами и переулками, тем яснее становилось, что Н-ск так же трудился в годы войны, как и все остальные города, что он сражался за Родину в общем ряду городов.

Стали попадаться первые пешеходы, где-то в переулке прогремела телега. Над Вознесенской горой протянулась розовая полоса зари. Набежал ветерок, встряхнул застывшие листья тополей…

— Здравствуйте! — через дорогу кричала мне женщина и шла торопливо, на ходу размахивая руками.

Одета она была так, как одеваются печники или каменщики: фартук забрызган известкой и глиной, лоб повязан платком над самыми бровями. Она была немолода, мелкие морщины рассыпались по всему лицу, и только губы ее слегка розовели.

— Фу, задохлась я как! — сказала она, поравнявшись со мной. — А я вас давно заприметила, кричала, махала, да вы все не видите. Задумались, что ли? Не узнаете?

— Видел я вас, а где — не помню.

— Ксенией звать. Подруга я Катеринина. Теперь вспомнили?

— Вспомнил. Вы очень изменились, трудно узнать.

— Изменилась? Со стороны, конечно, заметнее. А я, по себе, ровно бы все такая же. Хотя, — и нота сожаления прозвучала в ее голосе, — у меня и седины сейчас сколько хочешь найдется. По годам-то бы и рано еще, — она вздохнула, — да ведь мужа и сына у меня убили, и осталась я одна.

Я молча пожал Ксении руку, крепкую и жесткую от работы. Она прерывисто вздохнула. Помолчав немного, спросила:

— Вы к своим?

Мы оба знали, о ком идет речь.

— Да. Только со стариками-то я не знаком.

— А его самого, Федора Ермолаича, и дома нет, на рыбалку уехал. Устинья Григорьевна с ночевкой в Рубахину ушла, к обеду вернется. Зайдите к ней.

— Зайду обязательно! А вы, Ксения, куда, на работу?

— На работу. Пройдемтесь попутно? Да вот нынче чего-то рано схватилась я. Однако будет еще часа два до начала. Не спится. Вы теперь насовсем?

— Совсем. Хочу здесь устроиться на житье.

— Это правильно, — обрадованно сказала Ксения, — город наш очень хороший.

— Вы мне квартиру подыскать не поможете?

— Квартиру? — задумавшись, переспросила Ксения. — Конечно, у Алексея, как вернутся они, вам будет тесно. Двое стариков у него прибавилось, дети будут. — Она вопросительно посмотрела на меня: — Знаете?

Я наклонил голову.

— Ну, а вам нужна тишина. У меня разве посмотрите комнатку? Если понравится…

Ксения остановилась в нерешительности. И я понял, что она хочет вернуться домой и скорей показать свою комнату, но в то же время боится, не плохо ли в ней сейчас прибрано.

— Я вечером к вам зайду, — сказал я. — Вы где живете?

Ксения назвала улицу и номер дома. И тотчас же, выделывая в воздухе пальцем зигзаги, дополнительно объяснила:

— От Алексея пойдете — сначала направо, за угол, потом налево, потом опять направо, потом, аптеку когда пройдете, еще направо, вроде бы взапятки, тут в третьем доме с краю на левой руке я и живу. У меня вообще-то жиличка одна есть, — как бы извиняясь, добавила она, — только вы не бойтесь: совсем в отдельной комнате, вам не помешает.

Мы шли узкими, поросшими травой переулками. Восток наливался светом. Над Вознесенской горой веером развернулись первые лучи еще невидимого солнца. Осторожно пробираясь меж сверкающих лучей, над лесистым горизонтом поднялось легкое и светлое, как головка одуванчика, облако. Проплыло немного и исчезло, растаяло в глубокой синеве.

Ксения, спрятав руки под нагрудник фартука, рассказывала о каких-то незначащих пустяках. О большом дожде, что прошел над заречной частью города и ни единой каплей не смочил землю в слободе, о мальчишке, которого укусил за пятку пестрый щенок, а мальчишка от этого вдруг стал веснушчатым, о новых табличках с названием улиц, еще о чем-то. Потом остановилась, взяла меня за руку и, словно о самом неотложном и важном, спросила:

— Вы все еще не женатый?

И, уловив в лице у меня недоумение, поспешила объяснить:

— Война, я понимаю. Только и вы уже не парень, паренек, а молодой мужчина. Вам семью надо, жену. Фундамент в жизни надо закладывать. Чего же все так, без крыши над головой жить? И не только ради себя, если хорошо рассудить, — это общее дело, крепкая семья всего народа касается.

— Я только что с поезда…

Ксения отпустила мою руку. Пошла вперед и, поглядывая через плечо, заговорила еще серьезнее:

— Я вам сосватаю. Нет, нет, не отказывайтесь. Постороннему человеку бывает виднее. Я так-то ведь не сваха, этаким не занимаюсь и вообще свах не люблю. Но — могу посоветовать. Жена или муж по характеру — для человека в семье это самое главное. От этого и вся его жизнь потом сложится. Когда согласно друг друга ведут, вперед на пользу общую будут двигаться, а ежели, в тычки — так всю жизнь на месте и простоят, как тина в тухлом озере. Вот хотя бы, к слову, Катерина, как она вам кажется?

— Хорошая женщина. Прекраснейший человек.

— Нет, а я вам скажу по-другому. Женщины — они до единой все хорошие, только дать им развернуться — тоже многое от мужчины зависит. Катерина-то хороша при своем Алексее. А при другом, может, и она бы не такой была. И Алексея она тоже по-своему переделала. Был бы он, может, парень-забулдыга, коли к другим рукам прибился. А у нее характер сильный…

— Ну что вы, Ксения! — я не дал ей закончить. — Катя! Да мягче ее характером вообще трудно человека сыскать.

— Смотря как вы характер понимаете, — возразила Ксения. — А я так всегда вам могу доказать.

— Докажите. Интересно, как вы докажете…

Мы вышли к мосту, поднялись на насыпь. Мимо нас промчалась легковая машина, обдав пылью и сизым бензинным дымом.

— Ну что ж, Ксения? Доказывайте. Я вас слушаю…

— Когда вы с такой придиркой, не буду я вовсе рассказывать.

Лицо Ксении стало сухим, неприветливым. Обида, непонятная для меня, но задевшая, видимо, ее очень сильно, разлилась в глазах, в углах губ. Я невольно подумал: не то что Катюша, над которой трунить и смеяться можно было сколько угодно. Бывало, насупится, наморщит брови, а сама не в силах улыбку сдержать.

Ксения молча пошла вперед, похлопывая крупной ладонью по некрашеным перилам моста. Я приотстал на два-три шага. Так мы спустились с моста и свернули вправо по берегу, где вперемежку с домами тянулись поросшие полынью и лебедой обрывы, в которых было много набросано битого стекла и жестяных консервных банок.

Мне в этот край идти было незачем, и я хотел уже попрощаться с Ксенией и повернуть обратно. Но тут моя спутница поднялась на ладно сделанное крыльцо длинного двухэтажного пома и поманила меня за собой.

— Нет, нет. Зайдемте на минутку.

Я успел прочесть надпись на стеклянной табличке слева от двери: «Городская больница».

— Что нам делать здесь?

— Увидите…

Полутемный, пахнущий свежевымытым полом коридор привел нас к высокой, блистающей белизной двери. Ксения стукнула согнутым пальцем в филенку и, не дождавшись ответа, потянула на себя медную ручку.

В комнате не было никого. Стояла узкая кушетка, покрытая клеенкой и поверх нее короткой, в коричневых йодных пятнах простыней. Подальше — столик с никелированными коробками и стеклянными банками, умывальник, медицинские весы, а справа от двери, за ширмочкой, — деревянная вешалка, вся увешанная больничными халатами. Вошла дежурная сестра. По-знакомому она кивнула мне головой и тут же обратилась к Ксении:

— Не забываешь?

— Не забываю, Антонина Львовна.

Высокая, худая, с запавшими щеками и синевой усталости под глазами, Антонина Львовна была удивительно стремительной в движениях. Переставила на столике банки, коробки, одну из них наполнила водой, бросила в нее какие-то инструменты и включила электрическую плитку. Занимаясь работой, она успела снять косынку, оправить закатанные валиком гладкие черные волосы и снова повязаться, подойти к зеркалу, проверить, хорошо ли лежит воротничок, и растушевать мизинцем неяркую помаду на губах.

— Извините, — не поворачивая головы, сказала она (это относилось ко мне).

Ксения быстро скинула забрызганный известью фартук и сунула его в угол, за ширмочку. Взяла себе халат с вешалки, другой подала мне.

— Петра Петровича вот с ними попроведать зашла. Как он там? Можно к нему?

— Идите. На днях думаем выписать. — Антонина Львовна хлопотала возле своих никелированных судков и коробок, по-прежнему стоя к нам спиной. Я в недоумении надел халат.

— Какой Петр Петрович?..

— Увидите…

Отлогой двухмаршевой лестницей мы поднялись на второй этаж. Ксения шла, распахивая двери одну за другой с той свободной уверенностью, которая приобретается давним знакомством с помещением.

— Вы здесь работали, Ксения?

— Как же! Всю войну. Сиделкой… Сначала в школе был госпиталь, потом сюда остатних перевели. Ну, вот мы и пришли.

Палата окнами выходила на восток и вся, словно внутри нее горел огромный огненный шар, была наполнена ярким светом. В палате находился только один человек. Он стоял у окна, заложив за спину руки, и мне сразу бросились в глаза его тонкие с фиолетовым оттенком пальцы.

— Мы к вам, Петр Петрович, — сказала Ксения, проходя прямо к окну, — навестить вас. Вот товарищ, — она посторонилась, давая мне место, — поговорить с вами хотел. Может быть, в газету напишет.

Я ничего не хотел, но у Ксении был явно какой-то свой план, и разрушать его мне казалось неудобным. Петр Петрович медленным движением отвел руки из-за спины и, еще более медленно приподняв правую, протянул ее мне. Я ощутил холод бескровных, еле гнущихся пальцев, заметил, каким напряженным стало его лицо, словно, управляя движением своей руки, ему приходилось решать трудную математическую задачу. Чувствуя всю неловкость такого знакомства, я назвал себя.

— Вы, Петр Петрович, про руки свои расскажите, — требовательно проговорила Ксения. — Товарища это очень интересует.

Петр Петрович показал на свободный стул, сам уселся на подоконник. Та напряженность в лице, с какой он подавал мне руку, исчезла. Он наклонил голову, разглядывая завязки на своих суконных с войлочной подошвой туфлях, и я увидел у него на темени несколько багровых рубцов. Такие же рубцы у него темнели и на шее, на щеках и делали еще более узким его бледное лицо. Говорил он задумчиво, растягивая слова, будто не решаясь закончить фразу, а иногда и на самом деле не заканчивая. Смотрел он исподлобья, сбычившись, и оттого на лбу собирались глубокие морщины, а светлые, чуть зеленоватые глаза уходили под сильно развитые надбровные дуги.

— А что вас интересует? — внимательно спросил он. — Как я потерял руки или как их вновь приобрел?

Я все еще не мог разгадать замысла Ксении. Но если ей так хотелось…

— Расскажите, что сами найдете нужным.

— Все, все, как есть, с самого начала и до конца, — вмешалась Ксения. — Только… — И многозначительно шепнула что-то Петру Петровичу на ухо.

Он было вскинул на нее удивленные глаза, пожал плечами, но тут же опять опустил голову и стал смотреть н, завязки своих суконных туфель.

— Ага… Да… Это мне осколками мины наделало. Бывают, знаете, такие странные ранения. Одному моему товарищу пулей самый кончик уха отстрелило. А то был случай: пулей же у командира роты мундштук изо рта выбило. У меня, вот видите, голову как исцарапало, на шее тоже рубцы, а лицо ничего… Руки зато… Кости, сухожилия перебило и нервы тоже… Кульками руки повисли… А я по профессии художник-гравер, для меня руки, гибкие пальцы — это главное…

Сразу в госпиталь меня. Там — непременно ампутировать обе руки. Понимаете, все перебито, висят… Но я гравер, художник-гравер. Не даю ампутировать. Все думаю: а вдруг есть какой-нибудь один шанс?.. Кричу, что руки еще живые у меня… Тогда корпусной врач… говорят, два часа чудодействовал, пока я лежал под наркозом… А меня после вот сюда, в Н-ск, в бинтах и в гипсе привезли.

Петр Петрович повернулся боком, только теперь я заметил блеснувшую у него в складках больничного халата золотую звездочку Героя Советского Союза. Резкий солнечный свет отбрасывал от головы Петра Петровича тень. Он говорил, слегка покачиваясь, и тень все время ползала по косяку.

— Когда кость разбита на крупные куски, — заговорил он снова, — все это как-то складывается, срастается, но если получилось мелкое крошево, то… Перебитые нервы тоже… На сухожилиях рубцы… Кровообращение нарушено, питания ткани не получают. Отеки, мучительная боль… Одним словом, тут я сам потребовал ампутации…

Он говорил совершенно спокойно и даже словно вспоминая приятное. Морщины на лбу у него разошлись. Потом он засмеялся, тепло, искренне засмеялся. Смех не шел к тому, что он говорил, но я видел его руки, худые, с фиолетовым отливом, целые и двигающиеся руки, и мне тоже стало весело от сознания того, как упорно боролся человек с тем, что, казалось, было неизбежным.

— И кто же спас вам руки? — спросил я, теперь уже крайне заинтересованный.

Петр Петрович ответил не сразу, сидел, двигая головой так, словно отыскивал лучший угол зрения на какой-то одному ему видимый предмет.

— Тут история, с одной стороны, может быть, и смешная, но вообще-то очень серьезная, — неуверенно заговорил он. — Складно я рассказать, пожалуй, не сумею. Наговорю вам как попало, а вы сами потом разбирайтесь…

Я оглянулся на Ксению. Та стояла, засунув руки в карманы халата, и непроницаемо смотрела мимо меня.

— Поступила к нам в госпиталь медсестра, — медленно закатывая рукава и обнажая испещренные глубокими шрамами руки, начал Петр Петрович. — Светланой… звали ее… (Ксения утвердительно наклонила голову.) Когда она узнала, что я художник и что мне руки будут отнимать, целый скандал подняла, начала меня упрашивать, убеждать… Убедила… Отказался я от ампутации. Просил отложить. Но воспаление-то продолжалось, надо было чистить, промывать, перевязывать и следить, чтобы не пропустить и тот момент, когда и ампутацию уже поздно… Больной не знает этого, больной верит врачу, а… Ну, ночами напролет и сидела возле моей койки Светлана, хотя не нянька она, а медсестра была, и, кроме того, потом оказалось, днем она на курсах училась еще. Сама, бедная, на лицо как восковая стала, а, представьте, этим ночным подвижничеством… Все врачи потом удивлялись, и больные тоже, ее мужеству, терпению… Свищи остались, осколки костей выходили, перевязки бесконечные, но процесс остановился. Температура упала, сон появился, радость — в душе соловьи поют… Но потом что же… Стал я замечать, деревенеют руки у меня. Ткани ссыхаются, чувствительности никакой, пальцы почти не шевелятся, застывают, как замороженные. Исход ясен… Будут висеть сухие, бессильные плети… Словом, сдал я. Мрачные мысли опять… Боль адская… Светланы не было, экзамены держала. Появилась, а я в тоске. Честно признаюсь: заплакал… Душа разрывается: полюбил я… Как не полюбить такую? И она тоже… так все считали… Но руки-то сохнут… Понимаете состояние?.. И опять пошли у Светланы бессонные ночи. Я усну, а она сидит, гладит мои руки, массирует, пальцы шевелит, сгибает, разгибает… Днем на электрические процедуры водит. Добилась, профессор две операции сделал… Ущемленные нервы… Потом опять на процедуры разные и массаж, лечебную гимнастику. Светлана уйдет, я лежу один… Сам начинаю в локтях руки сгибать, пальцами шевелить… Хочешь средний, — а шевельнется указательный. Дрогнет только — и все. И опять ищешь тот нерв, который бы твоего приказания послушался. Снова шевельнется указательный… А тебе средний хочется. Этим все дни… Голова даже устает. Отдыхаешь, когда Светлана придет. Опять она с пальцами возится… И вот опять добилась… В мышцы кровь поступать стала, согрелись у меня руки. — При этих словах Петр Петрович приподнял их, согнул в локтях, потом вытянул, осторожно повернул ладонями вверх, слабо сжал пальцы в кулаки, засмеялся. — Шевелятся, движутся… Мои… Живые… Полгода прошло. Рисовать могу…

— Простите, но что же теперь… как у вас со Светланой? — Я не мог удержаться от этого вопроса.

Он наклонил голову, и волнистые морщины легли на его высокий лоб.

— Светлана оказалась замужней… Она мне хорошо все объяснила. Я понял, согласился… «Я вас, — сказала, — и любила и люблю. Человека люблю. Человек человека всегда любить должен, помогать в беде. А если я промолчала, что замужняя, — простите, про эту линию тогда не подумала, что вы меня еще и как женщину полюбить можете…» Конечно, она тут слукавила, потому что понимала превосходно и раньше…

Я никак не мог примириться с такой развязкой.

— Жаль, конечно, — сказал я. — Если бы она не замужем оказалась, тогда бы ваши линии лучше сошлись…

— Нет, нет, — быстро возразил Петр Петрович. — Я здорово сейчас во всем разобрался. Тогда бы сошлись только какие линии: моя любовь и ее любовь. А самая главная линия — любовь к человеку — рядом прошла бы.

— Все-таки… — настаивал я.

— И ничего не все-таки, — решительно отрезал Петр Петрович. — Любила бы она меня просто как женщина — вы бы за это ее полюбили? Нет! Это, мол, дело ваше личное… А за то, что человека она во мне любила, кто не полюбит ее? А? Спросите любого, кому про это все рассказать… За любовь к человеку все люди будут любить. Так что это шире, больше…

Долго стояла тишина. Никому не хотелось нарушить ее первому.

Наконец Петр Петрович соскользнул с подоконника.

— Вы представляете: днем учиться, по ночам здесь, возле меня, а ведь надо еще и к занятиям готовиться, и домашние дела тоже…

— В войну все женщины были так, — вставила Ксения.

— А Светлана еще умела примером своим… — фраза, как и многие у него, осталась незаконченной, но было понятно, что он имел в виду.

— Нет, чего ж тут, — примирительно проговорила Ксения. — Я не спорю, я просто так сказала. — И беспокойно посмотрела на солнце. — Ну, поправляйтесь, Петр Петрович, всего вам хорошего. Мне на работу, я ведь теперь не сиделка, а каменщик. Новое строить надо.

Петр Петрович проводил нас до дверей, и я с особым чувством взял в свои ладони его холодные пальцы. Выйдя на улицу, Ксения тронула меня за плечо.

— Не досадуете, что я вас завела? А я привыкла, частенько забегаю. Интересный он, этот Петр Петрович, любит людей. Рисует хорошо, хотя руки его плохо еще слушаются.

— А где теперь Светлана?

— Нет ее в городе, — с сожалением сказала Ксения, — не вернулась она с фронта еще.

— Вот как! На фронт уехала? А не повлияла на этот отъезд история с Петром Петровичем?

— Ну что вы! Последнее-то время и муж ее в этом же госпитале лежал. Они с Петром Петровичем очень подружились. А показать ее, если вам так любопытно, я могу, у меня дома портретик есть. Вот вечерком зайдете — увидите. Не такая, как вы думаете.

— Откуда вы знаете, как я думаю? — засмеялся я.

— Да уж знаю, — сказала Ксения. — По-вашему, она должна быть ангелочек ватный.

— Нет, Ксения, — остановил я ее. Меня даже оскорбило такое предположение. — Мне Светлана представляется не ангелочком, а женщиной ласковой, но с твердым, сильным характером.

— Как у мужчины, что ли?

— Мм… Как сказать… Нет, пожалуй, и посильнее мужского характера. Это… больше, шире, чем просто мужской или просто женский…

— Тогда дело иное, тогда нашему с вами спору конец, — миролюбиво сказала Ксения и перевела разговор на другое.

Так беседуя, мы прошли обратно по набережной, свернули вправо, потом еще куда-то, — я не обратил внимания на дорогу, запомнились только маленькие, потемневшие от времени деревянные домики, — и вдруг очутились на строительной площадке.

Отступая вглубь, должно быть на ширину будущего садика, но продолжая линию улицы, почти на половину квартала протянулся каменный фундамент. В одном его углу уже поднималось начало стены, доведенной до оконных проемов первого этажа. Вокруг громоздились клетки кирпича, груды желтого песка, оставшегося от кладки бутового камня. Тачки, носилки, ящики, выстланные вокруг постройки тесовые дорожки — все было испестрено брызгами глины и извести. В глубине двора, на широком дощатом настиле, по кругу ездил верхом на серой длинно-гривой лошади босоногий парень — готовил раствор. Высокие, сильные, запыленные красной кирпичной пылью девчата подносили на узких и длинных носилках к рабочим местам материал. Каменщики, готовясь к укладке, обметали голиками насохший сор. Подходили рабочие, в дальнем конце улицы показалась автомашина с прицепом, нагруженным бревнами.

— Здорово у вас размахнулись! — оказал я, с восхищением оглядывая строительную площадку.

— Вся улица будет каменная — делать, так по-настоящему, — ответила Ксения, торопливо завязывая тесемки на фартуке. — А вон там, в конце, завод построят, из дерева шелк станут делать.

Она обошла постройку кругом, стала в ряд с другими каменщиками, поманила рукой подсобницу и, ловко помахивая плоской лопаткой, стала набрасывать на фундамент раствор и укладывать кирпичи. «Не меньше как трехэтажный будет», — подумал я, прикидывая прочность фундамента и размеры его.

И мне захотелось скорее-скорее получить назначение, найти угол для жилья, снять свой дорожный костюм и взяться за работу, большую, трудную работу — такую, чтобы, как этот вот будущий дом, потом украсила нашу землю. Занято-снующие возле постройки люди, озорные выкрики девчат, стук топоров и грохот сгружаемых бревен — все это будоражило душу и зажигало жаждой труда. Работать, скорее работать! Какое это счастье: вернуться к мирному труду!

Итак, с ночным поездом я еду в Иркутск за назначением!.. А пока…

Я исколесил весь Н-ск вдоль и поперек. Вышел за город, постоял на берегу Чуны. Тихо журчала на перекатах вода, в однообразном и дремотном ритме перемещались среди камней отлогие волны, солнечные зайчики метались и прыгали по всей поверхности реки. Густыми стаями низко носились острокрылые ласточки, то в погоне за мошками, грудью черкая по воде, то, взвиваясь ввысь и сделав в теплой синеве летнего неба стремительный разворот, скрывались в источенных гнездами глинистых обрывах берега. Но долго созерцать эту бездумную красоту было непереносимо. Не тишина и беспечная нега сейчас манили меня, а биение большой жизни, ощущение близости работающего человека. И я пошел на лесозавод.

Выбрав место, откуда были видны вся рабочая площадка перед лесокорпусом и часть биржи с высокими штабелями свеженапиленных желтых досок, я уселся, жадно вдыхая густой смолистый запах опилок. Там, за оградой, все было в движении. Поскрипывая цепями, ползли по элеватору бревна, исчезали в распахнутой двери, а потом, распластанные на брусья и плахи, появлялись на главном конвейере сортплощадки. Тут же подъезжали высоконогие автолесовозы, подхватывали шпорами и прижимали к своему железному брюху пакеты пиломатериалов и, покачиваясь на рессорах, стремительно уносились по деревянным дорогам в глубь биржи. Людей было видно немного: только водители на лесовозах да еще пять-шесть человек на сортплощадке, остальные, должно быть, находились на выкатке бревен и на штабелевке.

Снова я встал и торопливо пошел, будто кто меня подгонял. Очутившись на вокзале, я заблаговременно закомпостировал билет. Ехать, скорее ехать!

И тут я вспомнил, что не побывал еще на квартире у Алексея. До поезда оставалось много времени, и я немедля направился к Худоноговым.

Ворота были распахнуты настежь, маленький дворик выметен чисто. На всех подоконниках по-прежнему стояли цветы. У крыльца невысокая, повязанная серым бумазейным платком старушка возилась с сучковатым чурбаном. Она, замахиваясь изо всей силы топором, вонзала его в торец, а потом в отчаянии колотила ладонью по топорищу, не в состоянии ни вытащить топор, ни расколоть чурбан. Как видно, старушка умаялась, тяжело дышала.

Я подошел, отвел ее руки.

— Позвольте, позвольте, бабушка…

И, даже не поздоровавшись и не назвав себя, в ярости стал садить топором в одно и то же место, пока чурбан не треснул и не заскрипел. Потом, натужась, я поднял его на топоре и, перевернув вниз обухом, ахнул о лежавшее на земле полено. Чурбан развалился надвое. Но в каждой половине торчали толстые сучки. Вид их только разжег во мне ярость. С наслаждением я загонял топор в самое неподатливое место, а потом брал другую половину тяжелого чурбана и заколачивал ею топор до самого обуха. Сучки не выдерживали, лопались, и полено за поленом с тонким звоном отскакивало в сторону. Обильный пот струился у меня по вискам; я ощущал его на губах, горела грудь, спина, ныли руки в плечах, но мне все казалось мало, и, когда чурбан превратился в груду поленьев, я огляделся по сторонам, нет ли еще…

С Устиньей Григорьевной я провел три-четыре часа. Я говорил с ней, глядел на нее и думал, что Катя в ее возрасте будет, наверное, точно такая. Более разительного сходства я в жизни никогда не встречал.

Поговорить у нас было о чем. Пусть как попало, без последовательности, без связи, но от души и о самом дорогом и близком.

Наконец разговор наш стал иссякать. Все чаще Устинья Григорьевна останавливалась на полуфразе, задумчиво глядя в одну точку. Я решил подбодрить ее:

— Скоро Катюша приедет. Хорошая она у вас…

Старушка, перебирая пальцами крошки на скатерти, ответила:

— Катенька-то, как на фронт к Алехе задумала, беспокойная стала: учиться на сестру начала и баб многих на это подняла. У нее это получалось. Кто в сестры, кто в сиделки, кто для госпиталя белье шил, починял. Хвалили ее очень. Приказ с благодарностями откуда-то даже пришел… Да… По суткам целым дома не была, не спала, может, и не ела…

И Устинья Григорьевна снова притихла, задумалась.

Я стал прощаться. Сказал, что пойду к Ксении, и пообещал на обратном пути еще забежать.

Комната у Ксении мне очень понравилась: угловая, с четырьмя высокими светлыми окнами. Крашеные полы, гладко оштукатуренные стены, без лишней на них мишуры, в угду, за выступом голландской печи, хорошо прибранная кровать, у стен несколько гнутых стульев, перед окнами стол, накрытый безузорной белой скатертью, и на нем широкогорлый стеклянный кувшин с водой — все это делало комнату спокойной и строгой. Вход в нее был отдельный, из кухни, во вторую комнату вела дверь через малюсенькую — только-только повесить одежду — прихожую.

Хозяйка была уже дома, успела переодеться и теперь сидела в кухне с мелом и выкройками, разглаживая рукой кусок темной материи.

— Жиличке своей Зинушке платье соображаю, — сказала она, показывая мне место рядом с собой. — Дали ей по ордеру, шить самой некогда, а на сторону я отдавать не велю: чего ж ей зря тратиться?

И Ксения неожиданно стала нахваливать свою жиличку за отличный характер:

— Прямая и ясная она до чего, я и сказать не могу. И сама никогда не рассердится, и на нее никто сердиться не может. Потому что по правде все делает. А ведь по должности большой инженер, и требовать ей от каждого приходится.

Я спросил, где она работает.

— На заводе, — сказала Ксения так, словно иного ответа и быть не могло, — по мебели старшая. Она ведь и в Ленинграде прежде цехом заведовала.

— Она что, из эвакуированных?

— Нет. Из мертвых воскресшая. Да об этом она вам сама как-нибудь расскажет. — И доверительно посмотрела на меня: — Если нет у вас на сердце другой, верно вам говорю: в мире лучше жены не сыскать. — И тут же, заметив неудовольствие на моем лице, извинилась: — Я ведь это от расположения к вам…

Я перебил ее, справился об условиях, на каких она сдаст мне комнату, и о том, где же она сама будет жить.

— Какие же тут условия! — удивилась Ксения. — Никаких условий, я не торговка. А жить я сама буду здесь, на кухне; как на мужа пришла похоронная, я там, в горнице, спать больше не могла.

Мы еще раз вошли в отведенную мне комнату. Я сказал, что в Иркутске не задержусь. Но если и задержусь, все равно пусть она не тревожится: комната остается за мной. Ксения согласно кивнула головой, и я собрался уже было выйти, как мое внимание привлек нарисованный карандашом портрет, стоявший на маленьком угловом столике и до сих пор почему-то не замеченный мной. Я взял его в руки. Это была Катя, с коротко, по-военному подстриженными волосами, с устало сложенными губами. Сделан портрет был превосходно, хотя кое-где и срывался карандаш у художника.

— Кто это рисовал? — спросил я, и смутная догадка промелькнула у меня в голове.

— Петр Петрович, — сказала Ксения.

Я опустил руку с портретом.

— Светлана?

— Да… А вы разве тогда, сразу, не поняли? Я нарочно Петру Петровичу подсказала…

Я бережно поставил портрет на прежнее место. «Да, Катюша, я узнаю тебя». И мне вспомнилась светлая улыбка Петра Петровича, когда он смотрел на свои вытянутые руки: «Шевелятся… движутся… Мои… живые…»

Открылась калитка, вошла невысокая светловолосая девушка в кремовой кофточке, с жакетом, переброшенным через локоть, и маленьким свертком в руке. Щеколда захлопывалась туго, и девушка, переложив сверток под мышку, надавила на калитку плечом. Волнистые волосы упали ей на глаза, она отбросила их коротким движением головы, и мне на один миг стало видно освещенное вечерним солнцем, и как солнце лучистое, светлое лицо.

Ксения глянула в окно, мягко положила руку мне на плечо.

— Вот она, наша Зинушка!..

2

Васильки

Этого события мы ждали все: и старики, и Ксения, и вошедшая в наш круг Зина, и я, и прежде всего сам Алексей. Мы все находились в одном месте, и от этого нам было легче, а вот Алексей мог только волноваться и слать бесконечные письма, не чая получить на них быстрый ответ: далеко отстоял город Н-ск от немецкого города, где при советской комендатуре еще продолжал свою службу Алексей. Из всех его писем было видно, что ему безумно хочется сообщить нам название города, в котором служил, но пятизначный номер полевой почты неизменно строго и предупреждающе поглядывал с армейских треугольников. Самым же тягостным ограничением для Алексея была невозможность пользоваться телеграфом: в адрес полевой почты телеграммы не шли.

«Ну, ты подумай, подумай, голова: как бы это схитрить, — писал он мне, — как бы сделать так, чтобы весть до меня дошла не через месяц, а тотчас же?..»

И выдвигал проект за проектом, один невыполнимее другого.

Все ждали скорого появления на свет маленького Худоногова. Катюша ходила торжественная и настороженная, слабо улыбаясь побелевшими от волнения губами.

Было давно решено, что родится именно мальчик. И ни малейшей тени сомнения в этом не возникало ни у Катюши, ни у Алексея. И когда я однажды в шутливой беседе с Катюшей пожелал ей не сына, а дочь, Катя вскинула на меня сразу потемневшие глаза:

— Да вы что это!

Она давно не называла меня на «вы», обращение это могло сорваться у ней лишь в крайней степени обиды и досады.

Событие совершилось незадолго до праздника Октябрьской революции. Субботними вечерами мы все собирались у Катюши. Это стало уже какой-то потребностью. Мы приходили запросто, без приглашения, как исстари принято в Сибири, «на огонек», но особенностью наших вечеров было то, что мы не сидели праздно. Дед Федор с Устиньей Григорьевной вязали бесконечные сети; казалось, их хватит не только перегородить Чуну, а и протянуть вдоль всей реки, от самых ее истоков до устья. Ксения и Катюша занимались шитьем. Первая все изобретала какие-то новые, замысловатые фасоны женских платьев, вторая готовила приданое будущему сыну. Пристроившись поближе к лампе, Зина копировала на кальку чертежи мебели. Как-то так получилось, что и я увлекся этой работой. Не оставался без дела и толстощекий, белокурый Василек. До тех пор пока сон не приклонял его головку к пушистой медвежьей шкуре, вывезенной дедом Федором из тайги, он копошился над детским «конструктором», сооружая то самолет, то подъемный кран, то самоходную пушку.

Работа нисколько не мешала нам разговаривать. А поговорить всегда находилось о чем…

Этот вечер был особенно веселым и оживленным. Во-первых, читалось вслух очередное письмо Алексея. Во-вторых, обсуждали, где и кем будет он работать, когда вернется домой. В-третьих, всех насмешил Василек, который погнался за котенком и вместе с ним запутался в тонкой сети деда Федора.

— Ой, вытащи, вытащи, деда, скорее вытащи, — бормотал, он испуганно, все больше накручивая себе на голову сеть. — Вытащи, а то задохнусь.

Катюша смеялась вместе со всеми и, может быть, от этого не могла попасть ниткой в игольное ушко. Она несколько раз откусывала нитку, и все без пользы. Наконец надумала опалить кончик над лампой. Встала, сделала шаг к столу и вдруг прерывисто вздохнула, побелела вся, и руки у нее опустились.

Я бросился было к двери, с тем чтобы где-нибудь раздобыть лошадь с кошевой, но Катя меня остановила:

— Не надо, не надо! Дойду сама. Недалечко.

Проводить себя она позволила только матери.

Василек испуганно замер с котенком на руках, не поняв, почему и куда так стремительно в ночь увела бабушка его маму, не поняв, почему с такой любовью и болью в лице поцеловала она его, прежде чем переступила через порог. Он стоял у двери, и белое облако морозного пара, ворвавшееся в дом, закрыло его до самых плеч. Василек отошел прочь, бережно посадил котенка на скамью и стал торопливо укладывать детали «конструктора» в ящик. Потом, как-то незаметно для всех, он очутился в кроватке и уже оттуда спросил нерешительно:

— Деда, а когда мама вернется?

Дед Федор ответил ему что-то невнятное. И вообще после ухода Катюши разговор не вязался. Мы посидели немного и пошли домой.

Мне плохо спалось в эту ночь, томило какое-то неясное ощущение тревоги. Я часто просыпался и думал, что если нам все станет известным через несколько часов, то Алексею придется томиться, может быть, две недели. И опять перебирал в уме все явно неосуществимые способы немедленной с ним связи. Нет. Не получалось решительно ничего…

Утром в кухне на столе я обнаружил записку: «Мы ушли навестить Катюшу. Чайник возьмите на плите».

Вот именно: чайник! Чайник мне нужен больше всего!.. Не знай я заранее, что эти слова продиктованы искренней заботой, я счел бы их за насмешку. Наскоро одевшись, я выскочил на улицу и тут вспомнил, что не припас для Катюши никакого подарка. Постоял на крыльце, соображая, чем бы я смог порадовать ее, и вспомнил: у меня на окне, словно как раз для этого случая, расцвела герань.

Тянул колючий западный ветерок, и, чтобы сберечь цветы от мороза, я обернул их газетами. Я шел еще безлюдными улицами, и мне казалось странным, что никто, кроме меня, не спешит с таким же букетом. В каждом из домиков, мимо которых я проходил, жизнь текла своим чередом. А для Катюши сегодня — вступление в новый мир, в мир особых радостей, особых волнений и забот.

Увлеченный своими мыслями, я не заметил, как прошел мимо того переулка, которым следовало свернуть к больнице. Я решил обойти квартал кругом. Здесь мне не приходилось бывать после того дня, когда мы бродили по улицам города с Ксенией и она меня привела в эту больницу и заставила выслушать рассказ возвращенного к творческой жизни художника-гравера о Светлане.

Я вышел на ту широкую открытую улицу, где строились новые дома. На месте запомнившегося мне фундамента стоял уже совсем готовый, застекленный, оштукатуренный и побеленный, под кровлей из волнистого шифера, трехэтажный дом. Построенный в Москве или где-нибудь в крупном промышленном центре, он, быть может, и не привлек бы внимания, но здесь, в старом таежном городе, он открывал собой новую эпоху. На улице стоял первый современный, красивый, удобный дом, сделанный с большой заботой о человеке. Ощутив это, я сразу разгадал, что за штакетной оградой двора посажен не простой кустарник, а фруктовые деревья и что широкая площадка перед домом, сейчас засыпанная толстым слоем снега, весной превратится в цветущие клумбы. Из парадной двери дома вышла женщина с кошелкой в руках, шагнула несколько раз, оглянулась и вернулась обратно. Тщательно вычистила рукавичкой снег, набившийся в щель порога, бережно прихлопнула дверь и тогда пошла по своим делам.

В следующем квартале возвышался еще один новый дом, и, конечно, будь этот день не воскресным, на стройке вовсю кипела бы работа. А еще дальше, почти на самом выходе из города, продолжая начатую линию, были расчищены строительные площадки — должно быть, еще под два таких дома… И это была окраинная улица Н-ска, который с первого дня моего знакомства с ним прочно вошел в память старым-престарым, врастающим в землю городком. И вот эти новые дома теперь поднимались над дряхлыми улицами города, как поднимаются в лесу юные крупнолистые березки над рассыпавшейся в прах валежиной…

В больнице меня встретила сиделка и провела каким-то кружным ходом во флигель, стоящий позади главного здания.

Белые стены приемной комнаты и ровный белый свет электрической лампочки, скрытой в матовом абажуре, делали все строгим и торжественным.

Комната была пуста. Видимо, я разминулся с Зиной и Ксенией.

Четко постукивали ходики на дощатой, крашенной белилами переборке. В открытой топке голландской печи трещали и брызгались золотыми искорками сухие лиственничные дрова.

— Садитесь, — сказала сиделка и скрылась за переборкой.

Освободив свой букет от бумаги, я потрогал лепестки цветов. Они очень настыли, но мороз, к счастью, пощадил их.

Вошла дежурная сестра. Молоденькая, с круглым, полным личиком, не тронутым еще ни одной, даже самой легкой морщинкой, она выглядела необыкновенно бледной, усталой. И когда она, медленно выговаривая слова, спросила: «Вы к Худоноговой?» — я понял, какая трудная и беспокойная сегодня досталась ей ночь.

— Да… Вот, пожалуйста, передайте ей…

Сестра нерешительно взяла у меня из рук букет герани и оглянулась, словно ища, куда бы его положить.

— Ей плохо? — с дрожью в голосе спросил я.

— Нет, ничего… — девушка запнулась на полуслове, так и не зная, что ей делать с цветами.

Пауза длилась, наверное, не больше двух-трех секунд, хотя мне она показалась невыносимо тяжелой и длинной.

— Конечно, ничего опасного пока нет, — говорила сестра, и слово «пока» больно отдалось у меня в ушах, — но вообще-то прошло не совсем благополучно. Поправится… Главное, что сын… Очень ей сына хотелось… Приходите… Навещайте…

Сестра проводила меня до двери, и в слабом пожатии ее руки я не нашел ободряющего ответа.

За недолгое время, пока я пробыл в больнице, погода переменилась. Ветер усилился, начался густой снегопад. Жесткие, плотные крупинки стремительно низвергались с потемневшего неба, стучали, биясь о заборы, о ставни домов. Все кругом стало однообразным, скучным, неуютным…

По засыпанным снегом ступеням я поднялся на широкое крыльцо городского почтамта. Надо известить Алексея. Но слова радости сейчас были бы ложью, а слова лжи не несли в себе радости, и составление письма к Алексею впервые в жизни представилось мне тяжелой обязанностью. Я написал сначала все, как есть, — и разорвал написанное. Ведь это первые часы, первые впечатления, и, может быть, действительно опасного нет ничего, а письмо пойдет, с полпути его не вернешь… И пока придут успокоительные вести, Алексей будет томиться, страдать и сидеть ночами без сна, сжимая в руке этот жгущий душу клочок бумаги. Искусственно строя фразы, я написал второй вариант, не пожалев восклицательных знаков, и сам не смог прочесть: фальшивые слова, без мысли, без души… Лучше не говорить вовсе, чем говорить так!.. На телеграфном бланке я набросал: «Алеша, поздравляю с сыном», сложил вчетверо, всунул в конверт и, чтобы избежать еще новых раздумий, поспешно бросил конверт в почтовый ящик.

Потянулись тревожные дни. Почти каждый час кто-нибудь из нас заходил в больницу и справлялся о здоровье Катюши. А вечером мы собирались вместе, чтобы в который раз сказать друг другу:

— Ничего…

Врачи, сестры, сиделки в больнице на вопрос: «Как Катя?» — тоже отвечали: «Ничего». В один из первых дней болезни и Катюша нам переслала записку: «Ничего. Все пройдет…» А температура уже и в то время грозно и неумолимо держалась у самых высоких делений термометра.

Приходили письма от Алексея. Больше скрывать от него было нельзя. Он писал коротко и часто, случалось, по два письма в один день. Письма были полны смятения, содержали десятки вопросов…

А что можно было ответить на них?

В тревогах наступил тот день, когда новорожденного собрались регистрировать в загсе. В это утро Катюше было особенно тяжело. Ей передали записку, сиделка вернулась с пустыми руками, — Катя ничего не ответила.

— Прочитала, закрыла глаза, — значит, согласна, — пояснила сиделка.

Об имени ребенка в свое время немало было разговоров. Назывались десятки красивых имен. Их складывали с именем отца: Константин Алексеевич, Евгений Алексеевич, Виктор Алексеевич, Алексей Алексеевич… И примеряли, как будет звучать уменьшительно: Костенька, Женечка, Витенька, Алешенька… Катя смеялась, и трудно было понять, какое имя нравится ей больше всего. Алексей всегда писал только о сыне, так, словно бы «сын» было имя ребенка. Дед Федор поговаривал, что не худо бы назвать и Федей: и родовая память останется, и Федор Алексеевич хоть кому подойдет — и инженеру и генералу… Устинья Григорьевна загадывать вперед не любила и сердилась, когда завязывался такой разговор.

— Дождитесь сначала, — ворчала она, — придумать имя недолго.

Все это прежде казалось забавным, теперь было не до шуток. Дается человеку имя, одно на всю жизнь, надо выбрать красивое. А выбирать предстояло не тем, кому следовало. Как отнять у матери счастье первой назвать своего ребенка? И мы все согласились, что по праву, вытекающему из крайней необходимости, это могла сделать только бабушка…

Устинья Григорьевна сама пошла в загс. Надела свое лучшее платье, приколола брошку — костяную ручку, державшую золотой брусочек с подвесками, — подарок мужа в давние-давние времена ее молодости, повязалась серым пуховым платком и пошла. Было немного наивно так наряжаться, в загсе снимать шубу не требовалось, никто не увидит ни платья, ни брошки, но Устинья Григорьевна на этот счет имела свои убеждения. Обычай. Очень хороший обычай. Торжественность такого события должна быть подчеркнута во всем.

— Нет имени — нет и человека, — твердила Устинья Григорьевна, собираясь в загс. — Родится дитя — для отца с матерью только; имя ему наречешь — народу дашь человека.

— А какое все-таки имя?..

— Рукавичкой не назову, — отмахнулась она, — и Винтервальтером тоже.

Она всегда отвергала имена, взятые от названий бездушных предметов или от вовсе отвлеченных понятий. Эдуарды, Альберты, Генрихи, Эммануилы тоже не нравились ей. Русский человек должен носить русское имя.

Устинья Григорьевна назвала внука Василием. Этому удивились все. А дед всерьез рассердился.

— Один Василий и другой Василий? Эх! Ну что это ты! Как же мы различать их будем?

— Различим. Не пятаки медные, — сказала Устинья Григорьевна. — Растерялась. Спросили меня — не поняла сама, как ответила. Вспомнилось, видно, о старшеньком.

В тот же вечер переслали записку Катюше.

Сиделка после рассказывала:

— Подумала она, вначале брови сдвинула — и вдруг озарилась. «Васильки», — говорит. Лето, что ли, ей вспомнилось? И тут же ее опять в забытье бросило…

Медленно тянулись дни. Мы почему-то все ждали перелома болезни на девятые сутки. Потом на одиннадцатые, на тринадцатые, на семнадцатые… Но каждый раз, словно нарочно, в эти дни температура поднималась еще на две-три десятых.

Перелом свершился внезапно.

Тот, кому не приходилось метаться ночами по углам своей комнаты в тревоге за жизнь близкого человека, не поймет, какой музыкой прозвучали нам два маленьких слова, произнесенные однажды утром дежурной сестрой: «Ей лучше…»

Не знаю, с каким торжеством сравнить тот день, когда мы перевезли Катюшу домой, могли сидеть рядом с ней, разговаривать и без конца глядеть на ее бледное лицо с темными кругами под глазами, нажженными высокой температурой.

Болезнь сильно изменила Катюшу. Она вся словно вытянулась, руки с иссохшими пальцами походили на руки ребенка, и глаза потеряли прежнюю голубизну. Безграничная усталость сквозила в ее взгляде, она готова была спать круглые сутки. Оживлялась Катюша только тогда, когда брала на руки маленького Василька.

Устинья Григорьевна сердито ворчала на нее:

— Не утруждай ты себя. Погляди, на кого ты сама стала похожа: не человек — тень бесплотная.

— Мне хорошо, мама! Сколько лет я этого ждала…

— Ну и еще подождешь! Тебе сейчас — никого другого, а только себя лелеять. О себе одной думать надо…

И отнимала у нее Василька.

Катюша ладонями закрывала глаза, медленно шевеля кончиками пальцев, разглаживала морщины на лбу — они недавно появились у нее — и потом, враз отнимая ладони, смотрела на мать непокорным взглядом.

— Нет, мама, о себе только думать я никак не могу, — говорила она и повторяла: — Нет, не могу…

Дед Федор обычно в эти споры не вмешивался, но по всему было видно, что он на стороне дочери. Старик подзывал к себе старшего Василька и назидательно говорил ему:

— Вот с вашим братом морока какая! Опять же и без вас никак невозможно. Самое в жизни вы дорогое, ради вас все отдашь. Ты мотай это на ус.

— Усов нету, деда, — виновато признавался мальчик. — Ты помотай пока себе…

— Эка, помотай! У меня не то на усы — и на бороду сколько хошь намотано.

Василек недоверчиво крутил головой: ничего у деда не намотано ни на усы, ни на бороду.

Старший Василек ревниво посматривал на младшего брата. Как ни старалась Катюша справедливо делить свою любовь меж ними, на долю младшего доставалось больше. Она корила себя за это, хотя — тоже по справедливости — корить было не за что: через большие страдания достался он ей, и сейчас не старший, а он нуждался в ней поминутно. Не знаю, было ли это заметно еще кому-нибудь, кроме нее самой и старшего Василька, но для меня неожиданным прозвучал вопрос Катюши, который она, оглядывая спящих детей, однажды задала нам всем сразу:

— Вся душа моя с маленьким. А прежде старшенького без памяти любила. Неужели оттого это, что маленький мне родной, а тот не родной?!

Кто мог бы ответить на такой вопрос? Каждому казалось, что большая любовь к родному — законная любовь. А вслух выговорить это было нелегко.

— Ну, как же вы думаете? — рука Катюши тревожно потянулась к морщинкам на лбу. Ее беспокоило наше молчание. — Скажите вы мне.

Нужно было что-то ответить, и мы свободно вздохнули, когда заговорил дед Федор:

— На весах, Катюша, любовь не развесишь. Как поделится, так тому и быть. На этом, на любви, вся жизнь наша построена. От того и складывается она, а бывает, и раскалывается. Только в этом деле ты сама себя зря запутала. Любовь — не вода, что из одной бочки черпай да на разные дела расходуй. Любовь ко всякому только своя: к отцу своя, к матери своя, к мужу своя и к детям своя. И никакими мерами тут не сравнишь, кого любишь больше и кого меньше. Разная любовь — разная ей и мера. Любишь ты сынка родного, не равняй на ту же любовь не родного. Тому своя любовь. А томишься ты потому, что сразу старшего не той любовью полюбила. Пришел второй и правильно свое место занял.

Но Ксения отрицательно покачала головой.

— В этом с вами я не согласная. И зря вы сбиваете Катерину. А я по себе знаю. И у меня было так: родился первенький — любила его без памяти, второй появился — вся любовь сразу к нему перешла. А потом выравнялась. И у всякой матери так бывает. Встанет само по себе на место и у Катерины! А сбивать ее, дуть ей в уши не надо: «Тот родной, а этот не родной».

Дед Федор сказал ворчливо:

— Я объяснил ей, как прежде это мы понимали…

— А теперь люди складу другого, — сердито возразила Ксения, — и незачем Катерину на старые понятия склонять.

Катюша поднялась, отошла к окну и долго стояла, так долго, что вовсе забылся этот трудный разговор. Ксения длинно начала рассказывать, как холодно сейчас работать на кладке каменных стен и как хорошо быть зимой штукатуром на отделочных работах: затопим железную печку — и пожалуйста, наслаждайся… Тут она сделала мне знак глазами. Я оглянулся. У кроватки, на которой спал старший Василек, стояла Катюша и подвертывала выбившееся из-под спящего мальчика одеяло. Особенного в этом, казалось, и не было ничего: она каждый вечер так укутывала Василька, но Ксения, видимо, заметила что-то другое. Я присмотрелся внимательно и увидел на лице Катюши особенно теплую и ласковую улыбку…

По дороге к дому Ксения объяснила:

— Катерина ведь какой человек? Очень чуткая сердцем. А старики, — может, долго с ней врозь они жили, — не могут понять, как она развилась; старики все на свой аршин меряют, как привыкли; весь свет для них в одном своем зимовье и любовь тоже вся в одной горсточке. Вот еще и насчет имен детей. Растерялась там не растерялась Устинья Григорьевна, ошиблась, назвала и второго Василием — и ладно, имя хорошее. А Федор нет-нет да и попеняет: дескать, не отделяется этим родной от неродного. Все на то же место каплю капает. А зачем это? Катерина и стариков своих чтит, и, видать, чувствует, что прежними путами связать ее хотят. Я об этом сказала — и видели, как она просияла? А Федор говорил — хмурилась. Значит, сами теперь понимаете, что в ее душе больше откликнулось, что ей ближе по характеру.

Вскоре после этого вечера мне пришлось уехать в Иркутск. Пробыл я там около месяца, а когда вернулся, меня как громом поразило сообщение Ксении: в семье Худоноговых с недавних пор пошли нелады. Что и как — Ксения и сама еще точно не знала, но ручалась со всей достоверностью: черная кошка пробежала между Катюшей и Устиньей Григорьевной. Ксения пыталась выспросить их, но Катюша, всегда с ней откровенная, на этот раз отвечала уклончиво, неохотно посмеивалась, говорила, что нет ничего, что Ксении померещилось. Устинья Григорьевна и вовсе молчала. Только ведь как ни таи, а трещина в семье сразу заметна…

— Вы бы сами поговорили с Катериной, — заключила свое нерадостное сообщение Ксения. — Она к вам как-то всегда без стеснения. Ей же сейчас вот как помощь, поддержка нужна! Даже если и Алексею она написала — когда еще от него ответ придет? Вы над этим подумайте. А то ведь дружная, дружная семья, а как пойдет разлад — шире, да глубже, да тягостнее, — и муж с женой расходятся, и дети, бывает, в родительском доме не могут жить. А Катерина что же? — в жизни она давно самостоятельный человек. Ей себя под стариков сейчас уж не подделать. А коли тупая пила да начнет пилить каждый день, какое хочешь бревно перегрызет.

— Не знаю, Ксения, но я не могу себе даже представить, чтобы в семье Худоноговых, — сказал я недоверчиво, — чтобы в этой семье возникли серьезные раздоры.

— Ну, может быть, там и поспорили из-за какого-нибудь пустяка…

— А если не пустяка? — сердито спросила Зина, появившаяся к концу нашего разговора, и я тотчас даже ие нашелся что ей ответить.

— Зиночка, простите меня, да что же может быть еще, кроме нестоящих пустяков! Женские споры о том, как кормить и как купать ребенка? Так пусть и посерчают немного…

— И это тоже не пустяки, — возразила Зина. — Как вырастить человека — это вы напрасно называете пустяком. Но, конечно, и мне так кажется, дело связано с чем-то более серьезным.

— Что же вы имеете в виду?

— Право, сама не скажу. Видите ли, размолвки бывают разными: и при взаимной ненависти, и при взаимной любви, от искреннего желания сделать доброе другому. Для меня сейчас ясно только одно, что этот конфликт имеет в основе любовь и…

— Любовь там или что другое, — вздохнула Ксения, не дав Зине закончить свою мысль, — а жизнь все-таки точит. Согласия нет. Отчего там у них все случилось, а сердце кровью и у той и другой обливается.

На другой же день я пошел к Худоноговым.

Катюши дома не оказалось. С первого взгляда я понял: да, серая тень размолвки действительно поселилась здесь. Войдите в знакомое вам жилище — и вы сразу увидите: счастливы сейчас его обитатели или нет. Если умолчат они сами, то за них расскажут предметы. Если не выметен пол, когда есть кому это сделать, если не прибрано на столе, хотя ужин давно уж закончен, если в квартире холодно, а принесенные дрова лежат возле печи, не оправдывайте это нехваткой времени. Опустились у людей руки, мысли заняты только своим «я», ибо в том-то и состоит пустейшая суть размолвки, что каждый замыкается в себе, любуется только собой — своим умом, своей непогрешимостью в суждениях — и отвергает все остальное.

Дверь мне открыла Устинья Григорьевна, коротко поздоровалась, отошла к столу и села на скамейку. Дед Федор лежал на кровати, лицом к стене. Возле него прикорнул в курточке Василек. Так рано обычно он спать не ложился…

— Устинья Григорьевна, а где же Катя?

Тут только я заметил, что а колыбельке нет и маленького Василька.

— Ушла… скоро придет, — как-то беззвучно ответила Устинья Григорьевна.

Чувство тяжелой неприязни шевельнулось у меня к этой маленькой, прежде такой милой старушке. Я все понял: да, это она, и только она, во всем виновата! Не буду спрашивать ее ни о чем, пусть сама мне все расскажет. И я прочно занял привычное мне место на сундуке у печи.

Диву даюсь, как это можно было так долго молчать. Я не отметил времени, но прошло, должно быть, около часа.

— Как живете? — наконец спросила Устинья Григорьевна.

— Хорошо. Живем хорошо, — сухо ответил я. — Как вы?

Устинья Григорьевна провела ладонью по столу, наткнулась на мокрое пятно на клеенке и брезгливо отдернула руку. Поднялась, сияла с гвоздя полотенце, перебросила через плечо и стала мыть, перетирать посуду.

— А у нас… — было видно, как трудно ей начать разговор. — Поссорилась вовсе сегодня я с Катей… Не знаю, как ты рассудишь, молодежь теперь все по-своему думает, а я понять не могу, я сердце свое слушаю…

Старушка закончила прибирать на столе, составила горкой посуду и прикрыла ее полотенцем.

— Слаба она стала после болезни, очень слаба… без кровинки… глядеть не могу — душу щемит. Лежать бы больше, тело нагуливать… Я с Федором на чем ни есть, а зарабатываем. «А ты, — говорила я ей, — шитьем занимайся, умение есть, пристанешь — отдохни. Никто тебя не осудит: войну исслужила. Станет жизнь легче — ну, тогда уж как знаешь…»

— Так вы чего же хотите от Кати? — досада во мне так и закипела.

— От Кати? — тихо переспросила Устинья Григорьевна. — От Кати я ничего не хочу. Для Кати хочу я… Ей хочу жизнь облегчить. Ну, война… И Катя, когда по суткам домой не ходила, на плотах работала или потом в госпиталях раны лечила, сама страдала, с других снимала страдание, — что я скажу? Так надо. Куда ни посмотри — все на войну жили, на войну работали… Вот и на фронт уехала она. Не плакала я тогда, хотя в голову всякое заползало. Небось не на праздник, на смерть люди ехали. И опять сказать мне нечего. И так думалось…

Она выжидающе посмотрела на меня — должно быть, ждала слов одобрения. Я молчал. Прежнее чувство досады еще не улеглось, но к нему теперь примешалось другое: жалость к матери, которая страдает за свою дочь и не понимает, чем и как ей помочь…

— Погибни Катенька тогда, кровь бы во мне, наверное, вся почернела от горя, а стерпела бы я. Так могу ли я сейчас своими руками Катеньку в землю закапывать? Нет, не могу, хоть прежде самой умереть. Ну, и стало так… Она: «Пойду на службу устраиваться», а я ей: «Нет, Катенька, будь лучше дома». Не поймем друг дружку, как стена поднялась меж нами. А сегодня сдуру я так и сказала…

— Устинья Григорьевна! — вскочив с сундука, закричал я. — Где Катя? Что она, вовсе от вас ушла?

— Нет, нет! Что ты, бог с тобой! — торопливо зашептала Устинья Григорьевна и даже испуганно оттолкнулась руками. — Как это можно: совсем?

— Куда ушла она? Почему она взяла с собой Василька? — беспокойство охватывало меня все больше и больше.

— Сказала я сгоряча: «На работу пойдешь — не буду с ним нянчиться», — тихо вымолвила Устинья Григорьевна. — Думала задержать ее этим, а она схватила ребенка — и прочь…

— Прости ты меня, — дед Федор приподнялся на кровати, широкой ладонью прикрыл плечи спящего Василька, — только по какому же такому праву ты кричишь на нее?

— По праву каждого человека, который всегда должен заботиться о другом человеке, — не замечая, как странно выглядит моя фраза, отрезал я. — А что я Кате посторонний — это вопрос второстепенный.

— Не о том я, — не повышая голоса, сказал Федор. — У нас с Устиньей был свой разговор. Я к тому, что во всяком деле начало знать надобно.

— Начало я знаю, — я все же сумел подавить в себе раздражение, — начало в том, что вы прежде всего думаете о себе, а Катю я, простите, Катю я лучше вас понимаю. Она за эти годы не о себе, а о людях думала. Ей люди ближе были, чем она сама себе…

Я наговорил бы им много резкого и обидного, если бы в этот момент не открылась дверь и не вошла Катюша. Она мельком глянула на наши возбужденные лица, — должно быть, все поняла, — прошла к своей кровати, положила на нее Василька, быстро разделась сама и потом осторожно развернула одеяло и перенесла Василька в колыбельку. Все это она проделала молча. Молчали и мы. Потом Катя села к столу, привычным жестом разгладила лоб и безвольно бросила руку.

— Мама, это ты у меня из сумки вынула паспорт? — вяло спросила она, превозмогая усталость.

Устинья Григорьевна прерывисто вздохнула и ничего не ответила.

— Ну зачем? Зачем это? — через силу усмехаясь, сказала Катюша. — Право, вовсе по-ребячьи получается… Разве этим ты удержишь меня? Сегодня не удалось оформиться — я завтра пойду. Ты пойми же… Ну, как ты не можешь понять!

— Я бы тебе, доченька, сказала: «Делай как знаешь», — волнуясь, проговорила Устинья Григорьевна, — если бы так могла я сказать. Буду говорить, а сердце мое кричит: «Удержи, удержи, не толкай на погибель!»

— На погибель? — Катя опять усмехнулась. — Вот и мирно мы с тобой говорили, и вздорили, а все то же. Да, вижу я, мне тебя не убедить. Ну что же, мама, и ты меня не сломишь. А как нам выйти из положения, я и не знаю. Давай еще раз поговорим, на всем, где надо, поставим точки, да уж и не будем потом к этому возвращаться. Тебе, — Катюша повернулась ко мне, и нотка надежды на помощь зазвучала в ее голосе, — тебе коли интересно послушать наш разговор, послушай. Да в лицо, в лицо мне скажи, что я неправильно делаю. Может, ты меня убедишь…

Доверие Катюши обязывало меня быть прямым, и я дал себе слово не защищать ее, если окажется она неправа.

— Боже мой! — заговорила Катюша, прижимаясь грудью к столу и подпирая щеки ладонями. — Зашла я сегодня в госпиталь. Все, что были при мне, давно уже выписались. А есть новые, такие… Для всех нас война кончилась, мы уже о ней забыли или забываем, а им… И что же? Работают, учатся. Раны залечены, а увечье — куда ж его денешь? А люди не думают о себе, о горе своем, не кричат: «Вот мы герои! Теперь кланяйтесь нам!» У них все мысли об одном: не жалости, не помощи требовать, а работать, как раньше работали. От всех никак отрываться нельзя. Оттого и страна наша не покорилась врагу, что не была врозь. А ты мне, мама, говоришь: «Думай только о себе…»

— И опять говорю тебе: была война, кровь народная лилась, а теперь греха нет и о себе подумать. — Устинья Григорьевна вся словно собралась, приготовилась к жестокому спору.

Дед Федор откинулся на подушку и не вмешивался в разговор.

— Нет, мама, сколько ты мне и чего ни говори, я знаю: человек всегда должен быть с народом. Мир ли, война ли, горе или радость…

— От народа я тебя не отнимаю, Катенька. Только выздоровей ты сначала…

— Мама, я же медицинская сестра, и я понимаю, что мне можно и чего мне нельзя. Работать у меня хватит сил, могу я работать… А вот когда так, мне это хуже…

— Катенька, — жалостные нотки звучали теперь в голосе Устиньи Григорьевны, — ну, работай, работай дома. Двое детей у тебя на руках. Кто тебя упрекнет?

— Перестань, мама! Слушать я не могу! — Катюша вышла из-за стола, сдвинула брови так, что острая и глубокая морщина рассекла ей лоб. Остановилась перед матерью. — Себе одной тепленькую жизнь я устраивать не буду. Ты, мама, не видела, какое горе там, откуда он, — Катюша показала на спящего старшего Василька, — какое горе там люди перенесли. И как они там сейчас живут, и в чем ходят, и что едят. Тебе говоришь, а ты не веришь, что на месте домов там угли, пепел, на полях не пшеница, а бурьяны растут, ступи ребенок ногой не туда — на мине проклятой фашистской подорвется. Ты этого своими глазами не видела и думаешь: война кончилась. Нет, мама, не кончилась война. Не тогда только война, когда вражеские пушки стреляют, война и тогда, когда в тебя пушки еще целятся, и тогда, когда уже перестали стрелять, а с поля еще не вывезены. У меня воинское звание, мама: я сержант медицинской службы, я хочу и я имею право оставаться в строю. Что же, что меня демобилизовали! Коли так, я снова рапорт подам. Бесполезным человеком я не буду…

Она остановилась, раскрасневшаяся, задохнувшись от быстрой и взволнованной речи.

— Конечно, правда твоя, у меня двое детей, — переведя дыхание, снова заговорила Катюша, — и мне теперь тяжелее, чем прежде. Да я думала, что есть у меня мать, которая дочь свою понимает, и есть у внучат бабушка… А ты мне сказала: «Пойдешь на работу — не стану с ними возиться…» Так я тебе тоже еще раз скажу: работать я буду, а детей — одного в детские ясли, другого — в детский сад на день отдавать буду. И в работе они меня не стеснят, и матерью им я останусь. Мама, ведь я для них работать буду, чтобы они счастливыми были… Вот… Ну, я не знаю, как тебе еще мысли мои передать. Может, ты и не виновата, что так рассуждаешь. Начни ты жизнь со мной вместе — и ты бы вместе со мной захотела пойти. Не делай для меня хуже, чем всякая мать для своей дочери сделала бы. Эх, поздно я жизнь поняла, лучше бы раньше, да все же не совсем и поздно — еще многое можно сделать, далеко можно уйти. Пойду. Вспять возвращаться не стану, — она говорила теперь редко, размеренно, видимо очень утомленная тяжелой душевной борьбой. — А ты, мама, поступай как хочешь. Если тягостно нам после этого будет вместе жить, я уйти могу, оставайтесь вы в доме Алексея, я уйду, мне легче уйти. А решения своего не переменю. Вот я все тебе повторила. Отдай мне паспорт. Завтра я пойду оформляться на работу, детей возьму с собой… — дальше она не могла говорить: голос ее зазвенел и осекся.

— Катя, — тихо сказал я, — переходи к нам, как-нибудь разместимся. Ксения, я думаю, возражать не станет…

И тогда с кровати поднялся дед Федор. Медведем надвинулся он на меня, и я невольно попятился, не выдержав его взгляда.

— Ты, — с гневом сказал он мне, — слова твои — как яд…

Он подошел к Катюше и крепко-крепко, по-отцовски, поцеловал ее. И, не вымолвив ни слова, шагнул за переборку, на кухню.

Пока говорила Катюша, Устинья Григорьевна сидела, все ниже и ниже клоня голову. Я видел, как крупные слезы капали на подол ее платья, как вздрагивали узкие острые плечи.

Заплакал маленький Василек. Устинья Григорьевна оказалась возле него прежде Катюши, трясущимися руками распустила свивальник, подняла ребенка, прижала к себе. Катюша с недоверчиво-радостным напряжением смотрела на нее.

— Васенька, миленький мой, — бормотала Устинья Григорьевна, — никому я тебя не отдам!

Катюша погладила пальцами лоб, оглянулась по сторонам.

— Боже, грязь-то у нас какая! — с отвращением сказала она, словно увидела горницу сегодня впервые. — Хоть бы кто пол подмел. Холодище, печка не топлена…

И потянулась к венику.

Я тихонько прошел за печку, на знакомом месте нащупал косарь и смолевое полено и стал щепать лучину. Отволгшие дрова в печке горели плохо, приходилось их раздувать, — в лицо мне летели хлопья пепла.

— Эх, ты! — услышал я над собой голос деда Федора. — Кто же так делает? Вот я сейчас…

Он снял с гвоздя шапку и, опустившись на колени, начал махать ею перед раскрытой дверцей. В самом деле, дрова скоро разгорелись, и тепло стало разливаться по комнате. А Катюша вымела пол, вытрясла на крыльце тканную из пестрых тряпок дорожку и расстелила ее от порога к столу. Я помогал отгибать закрутившиеся концы. Устинья Григорьевна, успокоив маленького Василька, взялась раздевать старшего. Только дед Федор по-прежнему неподвижно стоял перед печкой на коленях и не мигая смотрел, как вьется в ней беспокойное пламя.

— Давайте чайку, что ли, попьем… все вместе, — вдруг сказал он.

И засмеялся счастливым стариковским смехом.

3

Земля моя

Мы долго брели глухим сосновым бором. Здесь недавно прошел низовой пал, и терпкий, остро пахнущий смольный дым стлался над землей.

Местами, у комлей деревьев, дочерна обугленных лесными пожарами, или в корнях хорошо просохших валежин еще перебегали красные язычки угасающего пламени. Покачиваясь на тонких, упругих вершинах берез, над головами у нас неумолчно стрекотали сороки — докладывали кому-то о появлении охотников. Не знаю, весь ли лес был наводнен ими, или их и всего-то было две, но, предугадывая наш путь, они успевали перелетать с дерева на дерево. Этот сорочий телеграф стал нам надоедать, Алексей не раз уже грозил им кулаком и даже обещал пустить в ход ружье.

— Ох, ясное море, напроситесь вы у меня на пулю! — говорил он, широко улыбаясь и поправляя свою пехотинку на плече. — Больше я по сучку стрелять не стану…

А было так.

На не тронутой палом опушке леса мы заметили уже по-весеннему рыженькую белку. Она сидела на конце тонкого сучка, у самой вершины полузасохшей лиственницы, готовясь перескочить на соседнее дерево. Но расстояние, видимо, даже для нее было значительным, и белка только подергивала пушистым хвостом, никак не решаясь оторваться от сучка. Ее силуэт отчетливо вырисовывался на фоне темно-синего весеннего неба. Алексей быстро сдернул с плеча пехотинку.

— Вот я ее…

Щелкнул выстрел, и я отчетливо увидел, как в нескольких сантиметрах от белки сучок отломился, а вслед за тем, кувыркаясь в воздухе с обломком сучка, по-прежнему цепко держась за него своими лапами, белка полетела на землю. Но, упав с такой высоты, она, должно быть, нисколько не ушиблась, подскочила сразу, как мячик, и скрылась в мелкой поросли сосняка.

— Ты думаешь, я промахнулся? — ревниво спросил меня Алексей. — Так и стрелял.

Собственно, в этом, пожалуй, и заключалась вся наша сегодняшняя охота. Мы шатались по лесу, не глядя по сторонам, только бы идти, наслаждаться пьянящим весенним воздухом, светом…

Утром близ берега реки, в мелком черном прутняке, оплетенном вихрами от веку не кошенной желтой травы, мы заметили токующих косачей. Пора токования уже прошла, и это были какие-то подвижники.

— Я думаю, из-под берега будет можно их скрасть, — сказал я, прикидывая расстояние.

— Нет, нет, не возьмешь — далеко, — отверг Алексей мой замысел. — Бесполезно. Пойдем просто так.

И мы пошли на косачей «просто так», не прячась и даже не сгибаясь. Птицы начали сниматься и улетать, не подпустив нас на добрых три сотни шагов. Алексей восторженно прислушивался к тугому всплеску их крыльев:

— Эх, силушка!.. Так воздух и сверлят…

Потом он стрелял в белоснежных крохалей, плававших у противоположного берега Чуны. Река здесь была настолько широкой, что круглые пульки из пехотинки Алексея шлепались в воду, не долетая до цели. Крохали на выстрелы не обращали внимания. И все-таки Алексей израсходовал на это явно безнадежное дело целый десяток патронов. Было ясно, что охотничьи трофеи его никак не интересовали.

Это был наш первый большой выход за город после возвращения Алексея домой.

Запомнился день его приезда. Глубокими апрельскими сумерками кто-то стукнул в мое окно. Я откинул шторку — дед Федор. Он крикнул всего одно слово: «Алеха!» — и я все понял.

Б доме у Худоноговых стоял невообразимый галдеж. Говорили все одновременно, то всхлипывая, то смеясь. Прыгая и выкрикивая на все лады: «Папа, папочка, папка!..» — носился из угла в угол старший Василек, его тезка плакал в кроватке тоненько и безнадежно, и Устинья Григорьевна никак не могла его успокоить. Катюша то исчезала за переборкой и что-то там быстро-быстро готовила, то выбегала в горницу и вмешивалась в общий разговор. Дед гудел торжественно и важно. Его интересовало, как выглядит разбитый и поверженный Берлин и что означают нашивки на погонах Алексея.

На это и я обратил внимание:

— Эге! Старшина! Это уж без меня…

— Да вот, понимаешь, — словно бы винясь, ответил он, — дали…

И на столе, и на кровати, и на скамье, и на полу — везде были разбросаны немудреные вещички, подарки семье от Алексея. А он стоял посреди избы и, отвечая на вопросы окружающих, то и знай поворачивался в разные стороны. И тут же все шарил по своим карманам, очищая их дочиста.

— Приехал, приехал! — бормотал он, счастливо улыбаясь и перескакивая в разговоре с одного на другое. — Как же: совсем приехал я… А смотри, какие дома за это время у нас тут отгрохали! И везде сейчас так дело пошло… Василька-то в школу, однако, пора отдавать. Ишь выходился! Разведчик! Я его — в генералы… Ну, а ты, Катенька, как себя чувствуешь?.. Эх, хорошо дома!.. К чему только мне сперва приступиться?..

Свойственная ему жизнерадостность, стремление браться сразу за все, все хорошо наладить, сделать не стали меньше за годы войны. Улучив свободный час, Алексей бежал либо на реку, ставить крючья на налимов, либо по городу, из конца в конец, чтобы отыскать что-то новое и порадоваться: «Гляди-ка, сделали, словно бы и не воевали…» — либо сюда, в лес, с ружьем. И всюду он старался с собой утащить меня.

— Не могу я один, — говорил он, — надо с живым человеком радость мою разделить.

На работу он вышел сразу, на второй или третий день по приезде.

— Что я, на жениных хлебах жить, что ли, стану?!

Он очень гордился тем, что Катюпта работает. Да ведь и не кем-нибудь, а фельдшером на медпункте — сама себе голова! И не где-нибудь, на стройке завода искусственного волокна!

— Завод построят, откроют при нем амбулаторию, Катенька, не иначе, заведующей будет, — с уверенностью говорил Алексей.

Сам он поступил опять на лесозавод, только теперь, осуществляя давнюю свою мечту, — столяром в мебельный цех. Зина отзывалась о нем хорошо, хвалила:

— С большим усердием взялся работать. Прирожденный мебельщик!

Алексей уже несколько раз зазывал меня к себе в мастерскую посмотреть на не законченный еще буфет, первую свою самостоятельную работу, — в чем-то он хотел со мной посоветоваться. А я никак не мог выбраться и оттягивал день за днем. Сегодня мы решили вернуться из лесу пораньше, чтобы успеть по пути зайти в столярку. Была и еще причина не опаздывать, и причина более важная: строители завода, где работала Катюша, получили переходящее Красное знамя, и вечером на торжественном собрании Катя должна была — по единодушному желанию работниц — выступить от имени женщин. Катя, готовясь к выступлению, страшно волновалась, а вместе с нею волновался и Алексей.

— На простом бы собрании — это одно, — объясняла Катюша. — А тут, подумай сам: из Москвы знамя прислано — всесоюзное первенство. Душа замирает, как представишь себе… Да и потом — почему я? Будь я строительница или настоящая фронтовичка, с боевыми заслугами, а то в госпитале я работала — это же не фронт…

— А орденом все-таки тебя наградили, Катенька, — мягко напоминал ей Алексей, — я ведь знаю, как они достаются… У самого только два… Значит, и ты кое-что сделала…

Вот по этим причинам уже с полудня мы и засобирались домой. Напрямик, без тропы, вздумали пересечь бор и выйти к реке, где у нас с вечера стояла лодка, надежно припрятанная в кустах.

А лес тянулся, казалось, бесконечно. И если бы со мной шел не Алексей, я усомнился бы: верное ли мы держим направление?

Внезапно Алексей остановился.

— Эх, ясное море, — сказал он, — вот не подумал! Весна ведь! Самый разлив! Сейчас же за кромкой будет лощина, — он повел вокруг себя руками, — вот так, полукольцом, бор охватила. И теперь в ней воды снеговой — хоть купайся… Пошли-ка обратно.

— Ну нет, — запротестовал я, — если осталось немного, давай дойдем до конца. Чего же мы зря будем возвращаться? Может быть, там и воды никакой нет.

— Куда она денется! — возразил он. — Закон природы! А я-то, голова, чего не сообразил? Что значит отвык! А? Да только это мне не в оправдание…

И мы опять куда-то пошли, обходить бог весть чем наполненную лощину и, к слову сказать, вообще существующую ли… Над головами у нас все так же неумолчно стрекотали сороки.

Наконец мы выбрались на не опаленное огнем редколесье. Мягко шуршала под ногами плотным серым пологом прикрывшая землю прошлогодняя трава. Местами сквозь ее покров пробивались высокие, как это бывает в сырых низинах на северных склонах, кустики вечнозеленого брусничника, усыпанные сморщившимися, подсыхающими ягодами.

Алексей показал вправо: там, вдалеке, между деревьями, поблескивали пятна воды.

— А! Я тебе говорил! — вздохнул он удовлетворенно. — Я, брат…

И началось. Знаток тайги, конечно, он был превосходный, но и похвастать этим любил свыше всякой меры. Добрых полчаса, пока мы, лавируя среди больших и малых лыв, пересекали опушку леса, отделявшую нас от сухого плоского луга, Алексей рассказывал мне одну из своих бесчисленных историй, приключившихся с ним когда-то.

Содержание ее коротко сводилось вот к чему.

Однажды в пору рекостава, выбираясь из тайги, он так же, как сегодня, прикинул умом, еще издали взял точное направление и вышел не куда-нибудь, а как раз к тому плесу, где река уже крепко застыла, хотя и выше и ниже вовсю ползла густая шуга.

— Это у меня все одно как вот стрелка у компаса к северу тянется, — заключил свой рассказ Алексей. — А как это получается — никакими словами не объяснишь. Вот идем мы с тобой, а я уже наперед все угадываю.

— Через край, через край хватил!

— Ничего не через край! К примеру, подойдем мы к реке, а в ней вода на полметра поднялась. Сам увидишь, верно тебе говорю…

— И лодку нашу водой унесло, — добавил я, чтобы позлить Алексея.

— Никуда ее не унесет, — в самом деле сердясь, возразил Алексей. — Во-первых, моими руками привязана. Во-вторых, в таких кустах стоит, что не только вода — не знаю, как мы с тобой ее вытащим.

По открытому лугу гулял теплый весенний ветер. Куда только ни доставал взгляд, цвели подснежники, ветер встряхивал их фиолетовые колокольчики, с тыльной стороны поросшие голубым пушком, и мне казалось, что я слышу тихий, нежный звон.

Алексей шел, все убыстряя шаг, я едва поспевал за ним.

— Алеша, я так не могу. У меня уже в боку колет…

Не останавливаясь, он оглянулся, лукаво мне подмигнул и заломил фуражку на затылок.

— Ничего… Хорошо… — протяжно сказал он.

И опустился на землю. Сбросил винтовку с плеча, распахнул куртку, подставляя грудь ветру, сразу наполнившему его черную сатиновую косоворотку, и, улыбнувшись, широко раскинул в стороны руки.

Я сел рядом с Алексеем. Приятный гуд, побежавший по натруженным ногам, заставил меня тоже улыбнуться. Не знаю, сравнимо ли с чем это счастливое ощущение отдыха на весеннем лугу после долгой и утомительной ходьбы?

Алексей повернулся на бок, от движения фуражка свалилась с головы. Он провел растопыренными пальцами по волосам, и тут я у него заметил седину на висках.

— Эге, Алеша, да ты, оказывается, стареть начинаешь…

— Ничего не стареть, — возразил он. — Бывает такое худое лето: в июле иней все посеребрит, — так это не значит, что осень уже наступила.

Не знаю, сколько времени мы пролежали, нежась под теплым ветром и солнцем, но я успел вздремнуть. Встать нас заставила одновременно обоим пришедшая мысль: «Не опоздать бы!»

И мы снова пошли цветущим голубым лугом, направляясь к реке.

— Вот ты в старики меня произвел, седину заметил, — с необычайной серьезностью заговорил Алексей. — Чепуха это: стариком я не скоро еще стану. Ты другого во мне не заметил. Ты вот мне что скажи: почему я места себе не найду?

— Да ты же сам говорил: от радости.

— Какой ты! — поморщился Алексей. — Нельзя же все в одно слово загонять. Сказал, а ты уж и прицепился. Радость радостью, конечно, не отбросишь ее. Человек и порадуется, и напеременку поскучает когда, это все и со мной происходит. Это — как день и ночь сменяются. У меня же еще и другое: приехал я, а места себе не найду, беспокоюсь. И день ото дня больше. Ты понимаешь: человек с фронта вернулся домой, руки, ноги — пусть стреляные — целешеньки, жена — в почете, сын родился, другой — то же, что родной. Старики в мире, в согласии с нами живут. Стал я на работу, какая по душе. Заработков наших на жизнь хватает. Любому расскажи — завидовать станет. А вот ты мне и ответь: почему я недоволен?

— Хорошо, Алеша, подумаю, — согласился я, зная отлично его манеру засыпать собеседника вопросами, а потом самому же на них и ответить. Проблема, поставленная Алексеем, меня заинтересовала: у человека все, кажется, сошлось благополучно, а он недоволен. Почему? Я достаточно хорошо знал Алексея и поэтому сразу же и решительно отбросил всякую мысль о наигрыше, рисовке с его стороны. Видимо, было действительно что-то серьезное. Любопытно, как он сам начнет объяснять?

Но Алексей на этот раз не спешил, и так, в молчании, мы подошли к реке. А тут все наши раздумья мгновенно отлетели, и перед нами встал другой, донельзя простой и вместе с тем чрезвычайно сложный вопрос: куда девалась наша лодка?

В одном отношении Алексей оказался пророком: вода точно поднялась на полметра. Но он ведь гарантировал и сохранность лодки! А лодки не было. Мы стояли и недоуменно разводили руками. Водой не могло оторвать: веревка была очень крепкая, — а узел завязывал сам Алексей. Люди? Но кто мог ее отыскать в густом тальнике, под обрывом, вдали от всяких дорог и пешеходных тропинок! К тому же украсть лодку, когда она, привязанная, стоит вдали от всякого жилья… Нет, нет, на Чуне это дело просто неслыханное.

— Вон она! — яростно вдруг заорал Алексей и хлопнул фуражкой об землю.

— Где?.. Где ты ее видишь?

— Где!.. Вон она, на том берегу..!

Противоположный берег реки поднимался крутым и высоким каменистым откосом. Местами его прорезали узкие, глубокие промоины. По кромкам этих щелей росли кусты, скрашивая унылые желтые осыпи. В одной из таких щелей, едва различимая сквозь мелкую поросль ивняка, и стояла наша лодка. Кто-то, значит, переплыл в ней на ту сторону.

Кряхтя и охая от досады, мы уселись на траву. Нам оставалось только одно: сидеть и думать.

Кто переплыл, зачем? Вернется ли он на этот берег и если вернется — когда?

Чуна разлилась широко. Если прибавить к этому, что не очень давно закончился ледоход и вода была нестерпимо холодной, исключалась всякая мысль о возможности одолеть реку вплавь. Кричать? Кто услышит? Деревня, в которую, очевидно, пошел неизвестный нам человек, стояла далеко от реки, ее даже не видно. Нет там поблизости и проезжей дороги. На этом берегу и вовсе нет ничего: до самого Н-ска не встретишь жилья.

— Да…

— Вот тебе и да! — повторяли мы по очереди.

Но что же все-таки делать? Так можно провздыхать до вечера.

— Я думаю, Алеша, нам следует двинуться пешком. В конце концов, до города всего пятнадцать, ну, двадцать километров. За четыре часа дойдем.

— А лодку бросить?

— Чего же мы будем ждать? Этот негодяй, может быть, сюда никогда не вернется. А мы будем сидеть здесь, на лодку поглядывать? И на Катино выступление опоздаем.

— Вот, ясное море! Да ведь лодку-то бросить я не могу, она казенная. Я ее на заводе под свою ответственность взял.

— Велика важность: заплатим пятьдесят или сто рублей!

— Ты все на рубли измеряешь, — недовольно промолвил Алексей, — а того не понимаешь, что дело не в рублях, что на заводе всего четыре лодки: одну потеряй — работе помеха будет, заказывать новую — сколько времени пройдет…

Алексей встал, заложил руки за спину и подошел к самой воде. Долго стоял, уставившись в реку неподвижным взглядом, словно в ней, как в зеркале мудрости, хотел найти ответ, каким способом вернуть лодку.

— Давай начнем так рассуждать, — заговорил он неуверенно, видимо не продумав еще свою мысль до конца. — Лодка была у нас запрятана здорово. Случайно никто не мог наткнуться на нее. Выходит, за нами следил человек, когда мы подплывали сюда. Видел, как мы прятали. А человек этот не вор: вор угнал бы лодку совсем. Этому занадобилось переплыть только на ту сторону. Зачем?

— Теперь мне все совершенно ясно, — сказал я, — этот мерзавец возвращался к себе, на тот берег, домой. И коли так, ждать нам нечего, он сюда не вернется.

— Все тебе ясно, — с явной издевкой сказал Алексей, — очень ясно! А ты не подумал, как он сюда, когда и зачем попал?

— И думать не хочу. Тут миллион решений может быть!

— Миллион? А ты найди одно, которое правильное.

— Не знаю…

— Плыл бы он только туда, как ты говоришь, не заботясь, как возвратиться обратно, он бросил бы лодку там, где к берегу пристал, на камешнике прямо. А он в затончик ее завел, подтянул в кусты, чтобы не уплыла: выходит, для своей надобности сохранить решил лодку. Вот и считай: человек честный — раз, вернуться ему сюда надо — два. Кто он такой?

— Прохвост! Порядочный человек все равно не погнал бы чужую лодку на тот берег, даже если ему надо вернуться сюда.

— Нет, погоди. Человек видит: двое вылезли с ружьями. Охотники. Из города. Воскресенье. До вечера будут ходить. Кто так не подумает? Стало быть, почему до вечера не попользоваться лодкой?.. — И Алексей радостно закричал: — Теперь я все сообразил! Человек поехал в деревню, к семье, а живет он здесь временно. Что он делает?

Я только сердито пожал плечами.

— Рыбу ловит! Старик. Там вон, за поворотом, речка маленькая в Чуну должна упасть. А у него на харюза заездки загорожены и плотик стоит. Пойдем. Переплывем на его плотике и заберем свою лодку.

— Как ты уверенно рассуждаешь, даже возраст рыбака определил!

— Самая посевная идет, — всплеснул руками Алексей, — а колхоз пошлет тебе молодого парня рыбу ловить! И потом еще: молодой-то и лодку чужую, может, не стал бы брать, а на своем плотике сплавал. А старику трудно. Видит он — лодка стоит…

— Действительно, все это очень походит на истину, — покоренный ходом его мысли, сказал я. — Остается только проверить.

— Проверять нечего, — внушительно заметил Алексей, — надо пойти и взять плотик.

— Вот и я говорю…

— Говорю! Ты вспомни, что сперва говорил…

И Алексей пошел вперед, гордо покачивая плечами.

Все сошлось как по-писаному. За поворотом оказалась маленькая речка, на ней — загороженные заездки, а в самом устье речки — плотик из четырех бревен. На косогоре стоял балаган, сооруженный из колотых плах и лиственничного корья. Курился дымок костра у входа.

Алексей торжествовал:

— Я тебе говорил!

— Молчу, молчу, Алеша.

— То-то же!

Я направился к плотику.

— Погоди, — остановил меня Алексей, — я должен еще познакомиться с этим дедом. Пусть он знает, кто побывал у него.

— Да ведь дед твой на той стороне!

— Почтение свое ему оставлю.

— Ну, как хочешь…

Мы вошли в балаган. Маленький, узкий, пустой — в нем не было ничего, кроме сухого сена, служившего постелью рыбаку. Приятно кружил голову и обещал крепкий сон всякому пожелающему здесь прилечь запах досок, прокопченных дымом костра.

— Знакомство не состоялось, — сказал я, рассеянно оглядывая стены балагана изнутри.

— Почему не состоялось? — возразил Алексей. — Разве только что фамилию я его не узнал, так она мне не очень-то и нужна. А так весь этот дед у меня как на ладони. К примеру, хочешь, я тебе даже скажу, из чего он чай пьет?

— Сказать-то все можно…

— Тебе опять докажи! — с усмешкой проговорил Алексей. — Ничему ты сразу не хочешь поверить. Не знаю, почему тебя родители Фомой не назвали?! Из эмалированной кружки он чай пьет!

Я от души расхохотался: таким бездоказательным выглядело это категоричное утверждение Алексея.

— Фома так Фома, а я все равно не поверю тебе, пока ты эту кружку мне не покажешь, — не переставая смеяться, сказал я. — По-моему, так он вовсе чай не пьет. У него здесь не только кружки, вообще нет ничего. А скорее всего, он домой уехал совсем.

— Совсем он домой уехать не мог, — поморщился Алексей, — как ты этого не понимаешь! Посмотри сюда: морды в заездке поставлены. Какой дурак морды поставит, если не думает больше рыбачить? Так, ни за что ни про что, рыбу губить? Ты говоришь, здесь нет ничего. Это правда. Ясно. Дед осторожный, скупой, припрятал все. Не оставит же он тебе кружку свою…

— Да, может быть, у него и не кружка, а какая-нибудь деревянная плошка!..

— А плошку он бы и прятать не стал!

— Ну… стакан… — сказал я неуверенно.

— Да, стакан… Только из стакана на рыбалке чай и пьют!..

Возразить было нечего.

— Ладно, — снисходительно заявил Алексей, — пойдем. Я тебе покажу все его имущество.

Выйдя из балагана, он на мгновение задумался, а потом решительно повернул влево и пошел по косогору, удаляясь вверх по течению речки.

— К погребку, где он рыбу хранит, я тебя не повел, — бросил он мне на ходу, — рыбы в нем нет, всю домой увез. Ну-ка, подними вон ту корину…

Он показал на большой кусок лиственничной коры, лежавший под кустом черемухи, что росла на узком мысике, далеко вдававшемся в речку. Я спустился вниз с косогора, поднял обломок коры и замер. Это походило на фокус: вместе с котелком, топором, еще какой-то рыбацкой утварью лежала и эмалированная кружка.

— Успокоился? — ехидно спросил меня Алексей.

— Успокоился…

Алексей отстегнул у себя с пояса алюминиевую солдатскую флягу, положил ее в тайничок рыбака; прикрыл все, как было, корой и удовлетворенно потер руки.

— Пусть знает дед для первого знакомства, что и не глупее и не скупее его люди побывали.

Затея с флягой, очевидно, доставляла ему большое удовольствие. Он шел и все время посмеивался:

— Ты вот опять, поди, думаешь: как? А все просто. Не будет человек прятать свое барахло на чистом лугу, обязательно в кусты отнесет, где людям ходить незачем. Доведись кто посторонний: он будет возле плотика либо возле заездков шататься, а чего ему вверх по речке делать? Да еще на узком мыске. Кто и пойдет мимо, так напрямую путь срежет. Зачем ему на мысок заходить? Понял? Все удивляешься?

Но мне суждено было удивиться еще раз. Когда, переправившись на тот берег реки (течением нас здорово снесло вниз), мы подтянули на шестах плотик к месту стоянки нашей лодки, я разочарованно воскликнул:

— Вот те на! А весел-то нет…

Алексей немедленно отозвался:

— Как-это нет? Куда они денутся?.. Нет, — значит, спрятаны, а спрятаны — найдем. Заботливый дед, не оставил в лодке.

Расселина, густо поросшая кустами, крутым длинным взъемом уходила вверх. Чуть заметная, вилась в кустах пешеходная тропинка.

Пока Алексей возился у реки, привязывая плотик, я начал обследовать ближние кусты. Он закричал мне:

— Чего ты шаришься? Чего ты там шаришься?

— Весла ищу…

— Весла!.. Кто тебе их положил там? Пойдем.

И он быстро-быстро зашагал вверх по тропинке, так что я едва не задохнулся, поспевая за ним. Наконец я не вытерпел, крикнул:

— Алеша, куда ты бежишь?

— Думаю, у деда запала хватило не больше, чем у тебя, — и свернул с тропинки влево.

Мы недолго побродили здесь и действительно наткнулись на весла, аккуратно подсунутые под полусгнившую буреломную березу.

— Вот как ищут, — сказал он, вынимая из-под валежника весла. — Пойми, что дед не простак и у самой лодки весла прятать не стал бы, на гору тоже тащить ему тяжело. Ну, я примерно прикинул, насколько у него пороху хватит…

— А почему ты именно влево с тропинки свернул? Он мог бы и на правой стороне спрятать.

— Ну, здесь уж я на фарт свой рассчитывал только, — рассмеялся Алексей, — хотя… Видишь ли, приметил я, как он прятал возле балагана свое барахлишко… левая рука любимая у него.

— Ты, Алеша, наверное, у самого Шерлока Холмса этому делу учился! — воскликнул я, чтобы подзадорить его.

— Это кто такой? — недоумевающе спросил Алексей.

— Да знаменитый сыщик английский…

Алексей подумал, словно бы что-то припоминая, и отрицательно покачал головой:

— Нет, не слыхал про такого, и вообще мне с англичанами встречаться не приходилось. Это у меня от природы. А если считать, от кого я учился, так разве только от товарища Петрова. Капитан, командир нашей разведроты был. Ну, голова-а!

…Плыть на лодке вниз по течению было сущим удовольствием. Те пятнадцать километров, что отделяли нас от завода, мы легко покрыли менее чем за полтора часа, ни разу при этом не ударив веслом.

В одном из глухих распадков с теневой стороны, подобно грибастому наросту на дереве, нависла над рекой еще не растаявшая огромная зимняя ключевая накипь. А ручей уже нашел под нею ход и воркотал, и вызванивал свои бесконечные мелодии, не показываясь на свет белый.

Нас то и дело обгоняли табуны горбатеньких короткошеих гоголей. С металлическим посвистом крыльев они шли низко, над самой водой. Я наконец не вытерпел и начал по ним палить из двустволки.

— Брось, — сказал Алексей, — побереги патроны. Все равно не попадешь.

— Да ты сам сегодня сколько раз попусту стрелял!

— Поймал! — добродушно отозвался Алексей. — Ну, валяй, валяй, коли руки чешутся!

На лесозаводе мы сдали лодку сторожу. Он удивленно оглядел нас, поинтересовался, почему не получилась охота — не видит дичи в сумках, — и, кажется, не поверил нашим объяснениям, что мы и не стремились охотиться по-настоящему. Алексей взял у него ключ, и мы направились в мебельный цех.

Сплав леса по реке еще не начинался, за зиму запасы бревен подобрались, и теперь огромная площадь биржи сырья лежала необычно пустой и просторной. Мы пересекли ее наискось. Подсохшая кора похрустывала под ногами, Алексей шел и, недовольный, ворчал:

— Взяли бы да по-хозяйски сгребли в кучи, а потом в топках сожгли. И порядок, и какая ни есть экономия. Не привыкли у нас на сибирских лесозаводах к чистоте. А почему? Разобраться, так шевелится еще мыслишка такая: мы-де край изобильный, а где пьется, там и льется. Лесу невпроворот у нас, — значит, и кора, и щепа, и всякий мусор на бирже должны валяться.

— А ты бы на собрании или в стенгазете выступил.

— И выступлю, — сказал Алексей. — Об этом я и с Морозовым Иваном Андреевичем, секретарем нашей партийной организации, уже разговаривал. Надо людей носом ткнуть, показать, как в других местах бывает, к примеру в Белоруссии. Там под метелку сейчас все прибирается.

— Как же так, Алеша? Прежде ты над несибиряками подсмеивался. А теперь сибиряков в Белоруссию посылаешь учиться…

— Хорошему учиться хоть у кого не зазорно. А сибиряк — такой же русский человек, только и разница, что он — сибиряк.

Мебельный цех помещался в новом здании, выстроенном уже после войны. В главном корпусе, широком и оттого казавшемся приземистым, тремя параллельными линиями расположились деревообрабатывающие станки: строгальные, фуговочные, обрезные, токарные, долбежные, сверлильные, фрезерные и еще какие-то, названия которых сразу не определишь. Все это сверкало новизной и чистотой. Ни стружек, ни щепок, ни мелкой древесной пыли. По всем станкам прошлась веником и тряпкой чья-то заботливая рука. От ветра вздрагивали стекла в окнах, и светлые зайчики метались по полированным деталям машин. Золотые лучи тянулись через все помещение, косо падали на пол, на противоположную солнцу стену. Сегодня, по случаю выходного дня, цех не работал, и в нем было как-то особенно пусто и торжественно.

— Как тебе нравится? — на ходу спросил Алексей.

— Что? Чистота? Превосходно!

— Ленинградская выучка, ничего не скажешь.

— Погоди, ведь этим цехом наша Зина командует?

— Умеет народ в руках держать.

— Очень строгая на работе?

— Ты, может, думаешь, что криком берет? — Алексей даже остановился. — Бывают ведь и из женщин такие. Нет, наша не накричит. Лицо, точно, у нее строгое. Есть причина. Люди это понимают, уважают ее. Да ты, наверно, сам получше меня про нее знаешь.

— Ничего я не знаю…

В самом деле, Зина не любила рассказывать о себе. За все время нашего знакомства она старательно избегала таких разговоров. И дело тут было, видимо, вовсе не в скромности. Помню, как в одну из первых встреч я спросил, почему Ксения называет ее воскресшей из мертвых. Зина переменилась в лице, долго боролась с собой, ответить или не ответить, и наконец сказала:

— Я жила… в Ленинграде…

И сразу перевела разговор на другое. Алексей посмотрел на меня.

— А не знаешь, так я могу тебе рассказать. Здесь по заводу разговор ходит… — Подпрыгнув, он уселся на высокой станине строгального станка. — Вишь ты, жила она в Ленинграде, а с нею братишка, мать. Ну, и молодой человек ухаживал. Счастливая семья складывалась. Тут война. Блокада. Голод. Предлагали ей эвакуацию — отказалась. Сама инженер, а к станку токарем стала. Братишка пошел добровольцем в связисты. Убили его. А потом и жениха тоже. Мать заболела, лежит в холоде, ухаживать некому. Зина по неделям без смены работает, с завода не уходит. Мать, как могут, оберегают соседи. А Зина-то сама от истощения с ног валится. Опять же без сна. Зима. Морозы. И вот сообщают ей: мать умерла. Хоронить надо. А идти домой через весь город. Трамваи стоят, замерзли. Ночь. Вьюга. Шла, шла она, да и сунулась в снег, обмерла, а за ночь над нею сугроб целый намело. День проходит, на заводе ждут — нет Зины. Справляются. Дом, где жила она, ночью разбомбили. Посчитали: погибла. А вышло не так: Зину военные санитары нашли, откопали. Живого в ней ничего не было, только сердце, как восковой огарочек, еще тлело. Тут машины уже по Ладоге шли, тяжелых больных в тыл вывозить начали. Ее сперва в Киров, потом к нам. Документов при ней никаких. Когда в себя стала приходить, назвалась, запросили Ленинград. Оттуда отвечают: «Убита во время бомбежки». Ну, так потом и пошло: «Воскресла из мертвых». А ее это обижает. Не любит она. Почему? Как сказать? Может, близкие сразу ей вспоминаются, все прошлое горе. Может, просто не нравится. Человек действительно сколько смертей пережил, за жизнь боролся, а ему будут вечно: «Ты из покойников». Все равно что на свадьбе похоронную петь, как в старой сказке. Всему своя мера, всему свое уважение нужно — так, по-моему.

Последние слова, с крепким ударением на «так», Алексей произнес, словно гвоздь вогнал в стену.

В краснодеревной мастерской, примыкающей к главному корпусу мебельного цеха, Алексей показал мне свой буфет. Он не был окончательно отделан: не отполирован, стоял без обкладки и без верхних резных украшений, которые разумелись сами собой. И все же в нем явно чувствовалась рука мастера: и в строгих пропорциях размеров, и в точности подгонки отдельных деталей. Должно быть, нам обоим одновременно пришел на память «Громобой», — мы переглянулись, и Алексей поспешил уточнить;

— Мне тут кое-что насчет размеров Зина советовала. А работа целиком моя. Потом, ведь и от инструмента много зависит. Тогда у меня что: топор, пила да рубанок. А теперь за все машина ответчица. Вон, гляди, шипы как зарезаны, от руки мне бы сроду так не сделать.

— А как с отделкой? — мне казалось, что для такого буфета нужна очень тонкая и замысловатая резьба.

— Вот за этим я и позвал тебя. На резьбу, боюсь, терпения не хватит у меня, да и понесет ли рука, не знаю еще, а простую отделку Зина не велит делать, говорит: «Зачем тогда затевал?» Ну, а ты чего посоветуешь?

— Как тебе сказать, Алеша… Возьми платье у девушки: к одному вовсе не нужен воротничок, а к другому только кружевной подойдет. Так и тут. Я согласен с Зиной — для этого буфета отделка должна быть только резная.

Алексей потоптался на месте, смахнул с угла верстака кудряшки тоненьких стружек. Вздохнул сокрушенно:

— Опять, выходит, самый конец я недодумал. Как же мне быть все-таки?

— Боишься не справиться с резьбой — заготовь простую отделку. Но полной гармонии линий уже не получится.

— Будет как корове седло? — с горечью сказал Алексей.

— Не совсем так. Но другого ничего не могу тебе сказать.

— Резьба нужна обязательно? — Он грохнул кулаком по верстаку. — Сделаю резьбу, хоть полгода над ней просижу!

— Тогда получится действительно вещь замечательная.

Алексей засмеялся:

— Получится, говоришь? А замечательное-то у меня уже получилось. И не в том оно, о чем ты говорил. Ото всех, даже от Зины, от Ивана Андреевича в секрете держал, неожиданностью хотел поразить. Тебе, так и быть, сейчас покажу. Гляди…

Он распахнул дверцы верхней половины буфета. Обычные строганые полки. Но Алексей нажал какую-то невидимую кнопку или планку, и сверху выдвинулся маленький потайной ящичек.

— Ловко! — сказал я.

— Погоди, — остановил Алексей, — это не все.

Он нажал еще. И в стойках, соединяющих верхнюю и нижнюю части буфета, открылись еще тайнички.

— Ты просто фокусник какой-то, Алеша!

— Есть и еще один фокус, — ликуя сказал Алексей. — Пожалуйста!

С легким треском, на пружине, откинулась доска в нижней половине буфета.

— Что? Каково? — в восторге кричал Алексей, захлопывая тайнички. — Ты попробуй найди, как их открыть! Никакой твой Шерлок Холмс не сообразит. Это, брат, почище всякой резьбы будет. Вот тебе и Алеха, чалдон рубахинский! Как? Дошло теперь?

— Дойти-то дошло, — справившись с первым впечатлением, в раздумье сказал я, — только вот к чему все это?..

— Как к чему? — даже опешил Алексей. — Я тебя что-то не понимаю…

— К чему тебе тайнички эти?

— Вот те раз! Мастерство!.. Не мастер так не сделает.

— Да… Тем более для самоучки это действительно большое искусство…

— Ага! То-то и есть, что искусство!..

— Да… Ну… а в чем здесь смысл?

— Смысл? Какой смысл?

— Ну, в тайничках твоих? Сам буфет — хранить, допустим, посуду, резьба на нем — для украшения, а тайнички для чего?

— Для чего? Ну… просто так…

— Без всякого смысла? Выходит, что искусство может и не иметь смысла? Кому и для чего в нашей жизни понадобятся твои тайнички?

— Так ведь делали же раньше всякие такие штучки, — смущенный, пробормотал Алексей.

Ему стало жарко. Он рывком распахнул ворот рубашки.

— А для кого их делали? — возразил я ему. — Для тех, кому нужно было в секрете свои богатства или, хуже, какие-нибудь постыдные бумаги, документы хранить. А ты теперь член партии и должен бы сам…

Алексей побагровел так, что слезы выступили у него на глазах. Я сразу осекся, понял, что нечаянно задел самое больное место. И удар был тем более несправедлив, что всего лишь несколько часов тому назад Алексей первый хотел мне открыться, рассказать, что его томит, чем он недоволен, спросить у меня совета. А этот разговор тогда скомкался, и я вовсе забыл о нем.

— Ты бьешь, так обязательно наотмашь, — хрипло сказал Алексей, опускаясь и локтем ложась на верстак. — Зачем ты меня этим коришь? Член партии!.. Ну да, коммунисту все надо знать…

— Алеша, я беру свои слова назад…

— Да ты меня не щади, не щади, — с досадой проговорил Алексей, — я сам ответственность свою понимаю. Больше мне надо учиться.

— Так за чем же тогда дело стало? — осторожно спросил а его.

— За тем, что на все, чего я хочу достигнуть, времени не хватает.

— Ты несправедлив к себе, — остановил я его. — Ты далеко уже не тот, каким был. Ты и профессию новую сейчас приобрел, и жизнь ты хорошо знаешь.

Алексей отвернулся, всей грудью навалился на верстак.

— Утешаешь? А мне этого вовсе не нужно, — сказал он, вглядываясь в исцарапанный инструментом настил. — Я ведь понимаю, главное дело в том, что я, коммунист, на нехватку времени жалуюсь, а сам дошел, выходит, до того, что в хорошей вещи тайнички бесполезные делаю!

Он с презрением посмотрел на свои руки, на буфет, сделанный все-таки добротно.

— Это еще не такая большая беда, Алеша. Всякую ошибку можно исправить, если ты хорошо понял, в чем именно заключается ошибка.

— То-то и есть, — повертываясь ко мне лицом, невесело вздохнул Алексей, — что исправлять надо, опять, значит, время терять. А лучше бы вовсе не делать ошибок…

— Учиться настойчивее тебе придется, Алеша, — тихо сказал я ему.

— Учиться — это не штука, мне захотеть — так я черта сверну, — трудно дыша, произнес Алексей. — Насчет учебы моей в партийной организации вопрос обсуждался, обо всем договорились, когда и как. А мне теперь перед партией стыдно: затаился, хотел мастерством, умом своим блеснуть, а выходит, блеснул одной глупостью. Во всяком деле Алеха Худоногов всегда сохранял честь фамилии, я здесь получилось, что дал осечку.

Алексей пошел к выходу, на пороге остановился, холодным, критическим оком еще раз оглядел свою работу.

— А эту вещь я изрублю все-таки, — сказал он совершенно спокойно.

— И напрасно.

— Нет. Уж если я понял, что сделал не то, так я лучше с самого начала переделаю, а на гнилушку здоровое приживлять не стану.

И он решительным движением захлопнул дверь.

Катюшу дома мы не застали, она ушла на собрание.

Василек подскочил к отцу, стал теребить его сумку и, не найдя в ней дичи, нахохлился. Алексей только сейчас сообразил, что не сумел доставить сыну удовольствие, и, чтобы исправить оплошность, пообещал в следующий раз взять его на охоту.

Устинья Григорьевна схватилась ставить самовар. Но какие тут чаи, когда собрание, наверное, уже началось! Только-только умыться да привести себя в порядок.

Тогда Устинья Григорьевна полезла в подполье, достала кринку холодного молока и не отступилась, пока Алексей демонстративно не перевернул кринку вверх донышком, в знак того, что молоко выпито до последней капли. Дед Федор, босой, стоял у окна, уговаривал не спешить.

— Если собрание назначено в шесть, — твердил он, — то начнется, дай бог, в семь. И всегда так бывает, а сегодня — тем более: день воскресный.

— Это не пример, — вставая из-за стола, возразил Алексей. — Сегодня собрание особенное. Не шутка — на первое место по всему Союзу Советскому выйти. Это чего-нибудь да стоит. По-моему, так: в шесть назначили — к пяти все придут.

Я заикнулся было, что мне следовало бы забежать домой и переодеться. Алексей на мгновение задумался.

— Нет, — сказал он решительно, — ничего. Выглядим мы с тобою вполне прилично. Я тоже переодеваться не стану. С сапог щеткой пыль смахнем, ну, а рубашки, если хочешь, свежие наденем. И для тебя найдется.

Ворот Алексеевой рубашки немного давил мне шею, и я, как гусь, вертел головой. Алексей удивлялся:

— Вот не думал! Может, у тебя и на руках мускулы покрепче моих? — И лукаво подмигивал. Он знал мои мускулы: как-то раз мы боролись, и на первой же минуте я оказался тогда на полу. — Нет, говоришь? Вся сила, значит, в шею ударилась.

Собрание, как и предполагал Алексей, уже началось. В пустом, пахнущем свежей краской фойе клуба строителей гулко отдавались наши шаги. Мы было сунулись в ближайшую дверь, оттуда кто-то прошипел:

— Куда? Здесь в президиум…

Мы покорно проследовали к соседней двери.

В зале все места были заняты, люди стояли в проходах у стен. Мы приткнулись у двери к косяку и там остались.

С трибуны выступал начальник строительства, уже немолодой, с запавшими щеками, наголо обритый мужчина. Чуть дальше, в глубине сцены, накрытый красным шелком и весь заставленный букетами подснежников, находился стол президиума. Я узнал Ксению — она сидела рядом с председателем собрания, что-то торопливо шептала ему и показывала пальцем в нашу сторону.

«Чего ей нужно от нас?» — с неудовольствием подумал я и начал медленно, ряд за рядом, обследовать глаза и зрительный зал, отыскивая в нем Катюшу. Алексей незаметно проделывал то же самое.

Кончив шептаться, Ксения отодвинулась и села прямо, торжественная и строгая, а председатель поманил паренька с ближайшего ряда, черкнул и передал ему записку. Начальник строительства говорил красиво, я слушал его с интересом. Но это нисколько не мешало мне с таким же интересом следить за путешествием записки и продолжать глазами разыскивать Катюшу.

А листок бумаги, мелькая то там, то здесь, все приближался.

— Не нам ли? — шепнул я Алексею.

И действительно, через минуту записка очутилась у него в руке. Он прочитал ее, пожал плечами, передал мне:

— Ничего не понимаю. В записке стояло:

«Товарищ Худоногов! Где ваша жена? Ее выбирали в президиум. Как закончит речь начальник строительства, ей первой выступать. Она об этом знала. В чем дело?»

Алексей встревоженно посмотрел на меня: где же Катя?

Председатель собрания внимательно наблюдал за нами. Сигналя ему, Алексей развел руками, отрицательно покачал головой, закрыл глаза. Все это означало: «Ничего я не знаю…» Председатель нахмурился, повернулся в сторону Ксении, сказал ей несколько слов. Она встала и начала пробираться к выходу, в ту боковую дверь, откуда нам прошипели: «Здесь в президиум».

Алексей потянул меня за рукав:

— Пойдем. Дело неладно…

Но в этот момент начальник строительства кончил речь. Мы рукоплескали вместе со всеми, а сердце тревожно выстукивало одно: «Где же Катя? Где Катя?..»

И вдруг она появилась за столом президиума, выросла точно из-под земли. Даже отсюда, издали, было видно, как тяжело она дышит, словно запыхавшись от быстрого бега. Катя взялась за спинку стула, но сесть ей не пришлось, — приветливо кивнув ей головой, председатель огласил:

— От наших женщин, в годы войны вынесших главное бремя тыловой работы, а теперь с таким же рвением и советским патриотизмом продолжающих трудиться на стройках первой послевоенной пятилетки, слово имеет Екатерина Федоровна Худоногова.

По залу пронеслась буря аплодисментов. По всему было видно, как любили люди Катюшу. Зал так и подался вперед, настороженно ловя каждое ее слово. Она держала в руках тетрадку, но говорила, не глядя в нее.

— Дорогие товарищи! Давайте вспомним, как было. Мы, женщины, оставались в тылу. Война была далеко. По ночам у нас горел свет, и днем можно было ходить, не оглядывая небо: не крадется ли в нем вражеский бомбардировщик, чтобы убить наших детей…

Она рассказывала, как первое время в Н-ске даже не верилось, что где-то идет война, льется кровь, горят дома и на воздух взлетают целые заводы; как потом люди это поняли, осознали всем сердцем и как сразу они тогда изменились: стали строже и требовательнее к себе…

— И на работу идешь — думаешь только одно: не слишком ли легко нам здесь война достается? Мозоли на руках? Ночи бессонные? Пайка не хватает? Так разве все это сравнишь…

И горький вздох пронесся по залу. Кому не вспомнились те грозные дни? Тут много было фронтовиков с нашивками, свидетельствующими о тяжелых ранениях, и с орденами, с медалями. Еще больше было женщин. Глубокие морщины легли на их лица прежде времени, и многих еще в молодости посеребрила седина…

Катюша говорила торопливо, вытянутой правой рукой словно отводя что-то в сторону:

— …Мы не хотим, чтобы это снова повторилось. А для этого, товарищи, нужно одно: работать, работать и работать. Наша сила, наша слава, наше богатство — только в нашем труде. Чего не сделают наши руки — никто не сделает…

Голос Катюши звенел, бился в самых дальних уголках зала. Она стояла на трибуне вытянувшись, и матовая бледность сгоняла с ее лица остатки румянца.

— …Пусть больше никто не грозит советскому народу смертью. Мы верим только в жизнь, и жизнь принадлежит нам. Наша земля — это счастье мира, это счастье всех людей. Какая же это великая гордость говорить: «Земля моя!».

Она сошла с трибуны, склонилась к знамени, лежащему на краю стола, прикоснулась к нему губами.

— …От имени наших женщин клянусь и торжественно обещаю не опозорить этого знамени. Своим честным трудом…

Заключительные слова Катюша произнесла невнятно, с усилием оттолкнулась от стола и, повернувшись, чуть пошатываясь, быстро пошла в глубь сцены.

По залу пробежал тревожный шепоток, Алексей потащил меня за руку, и мы с ним выскочили в фойе.

Катюша находилась уже здесь. С нею оказалась и Ксения.

Алексей быстро приблизился к жене, заглянул ей в лицо.

— Катенька! Что ты, родная?

— Ничего, Леша… Совсем ничего… Давай где-нибудь сядем…

Мы усадили ее на диван. Ксения подала стакан с водой. Руки Катюши дрожали, и стакан жалобно звенел у нее на зубах. Вода светлыми струйками сбегала на платье.

— Ох, и как это я… — откидываясь на спинку дивана, проговорила Катюша, а сама стряхивала с платья капли воды. — Наверно, все торжество я… испортила…

— С быстрого бегу ты задохнулась, вот сердце у тебя и захватило. А тут на людях еще поволновалась, — объяснила Ксения.

— Нет… Тут еще другое… Надо пойти мне… — Она с трудом шевелила губами.

— Куда ты пойдешь? — возмутился Алексей. — Я тебя сейчас домой отвезу, лошадь достану.

— Нет… Не надо… Там мальчик… Леша, ты послушай, чего у меня получилось… — Катюша еще попросила воды. — Пошла я из дому заранее, с мыслями хорошенько собраться, волновалась все-таки очень… Думаю, пройдусь потихоньку, постройку кругом обогну… И вот к углу подхожу, где проходная, — откуда ни возьмись машина… Пылит на всю дорогу… Прижалась я к сторонке, пропустить… Гляжу: сзади на кузове болтается мальчишка, подцепился, а силенок не хватает, чтобы подтянуться да в кузов. Тут машину как тряхнет…

— Да ты не говори, не говори! — замахала Ксения и закрыла ладонями лицо. — Ой, мальчишки, жиганы эти!..

— Подскочила я, трясусь вся, испугалась… Лежит он пластиком, бледненький… В маечке одной… Из плеча кровь ручьем, о скобу, что ли, разорвал, когда падал… Сторожиха из проходной прибежала… Жгут наложили… В медпункт донесли. А у него и дыхания нет, пульс не могу прощупать… Шок, наверно… Я — камфару, кофеин, грелки, — хорошо, у сторожихи был чайник горячий… Отошел мальчишка, глаза заблестели… В больницу мы со сторожихой отвезли его, главный врач осмотрел, сказал: «Сто лет жить будет…» Я успокоилась вроде вовсе, пришла сюда, а здесь все празднично, люди в ладоши хлопают, — теснит дыхание у меня… Стала говорить… Говорю, а он все время у меня перед глазами… И вот сердце расходилось опять, силы меня и оставили… Сейчас хорошо. Схожу в больницу, еще раз проведаю…

Тут вмешался и я:

— Ну, Катя, так не годится. Посиди с Ксенией, отдохни, успокойся. Мы с Алешей пойдем.

— Да нет, что вы, что вы! — нервно поправляя волосы, возразила Катюша. Румянец постепенно проступал у нее на щеках. — Я себя чувствую совсем хорошо. Я могу…

Она поднялась.

— Тебе говорят — не ходи, — хотел насильно усадить ее на диван Алексей.

— Да что ты, Лешенька! — строго сказала Катя и отвела его руку. — Как это можно, чтобы я не пошла? — И потянулась к Алексею с просительной улыбкой: — Да ты не бойся, не бойся, Леша…

Она ласково посмотрела ему в глаза. Алексей вздохнул и молча уступил жене.

4

Настоящее дело

Газетные вырезки, копии протоколов, другие документы, черновые наброски доклада, подготовленные Алексеем с помощью Зины, лежат передо мной. Вспоминаются отдельные встречи, разговоры. Все это связано между собой и либо дополняет, либо вытекает одно из другого. Подобрать все по датам, сброшюровать в порядке последовательности, пронумеровать цветным карандашом — и для любителей канцелярии получится «дело».

На нем можно будет сделать пометку «начато — окончено» и, завязав накрест шпагатом, сдать в архив. Факты, лежащие в основе этого дела, сами по себе не претендуют на исключительность. Это маленькие обыкновенные кирпичи, из которых, однако, строятся большие здания. Можно не обратить внимания на каждый в отдельности кирпич, но не заметить, что здание построено из кирпича, нельзя. И тогда обязательно подумаешь: как много значат эти отдельные маленькие кирпичи!

Мне хочется рассказать об этом не подшитом в канцелярскую папку «деле», рассказать, не слепо следуя календарю событий, не так, как это выглядело бы в дневниковых записях. Но тут окажется, что лично я не всему был свидетелем. И поэтому я хочу позволить себе начать этот рассказ не от своего имени, а от третьего лица.

В один из знойных июньских дней, когда кажется, что огненный шар солнца вот-вот расплавится и хлынет на землю потоком жидкого металла, в обеденный перерыв, Алексея вызвали в партийное бюро лесозавода. Иван Андреевич, секретарь партийного бюро, встретил его в аккуратно и наглухо застегнутой гимнастерке. Протянул ему руку, сказал:

— Садись. Фу, черт, жарища, какая!..

— Да вы, Иван Андреевич, хотя бы воротник расстегнули, — посоветовал Алексей. — Этак и верно… куда же…

Иван Андреевич, разморенный жарой, отер платком испарину со лба, влажной ладонью пригладил волосы.

— Не могу, — сказал он, — привычка. Если я в гимнастерке, значит воротник наглухо, ремень натуго. Словом, по форме. Растрепой ходить не люблю. Надо было сразу из дому полегче одеться.

— Членские взносы примете сейчас, Иван Андреевич? — спросил Алексей.

Иван Андреевич сложенной газетой помахал себе в лицо.

— Приму, конечно. Кстати, ты — один из самых аккуратных, — он подышал на узкий длинный штемпелек, готовясь поставить его на партийный билет Алексея, и отвел руку. — А как у тебя с учебой?

— Занимаюсь…

— Я знаю. Интересуюсь, как идет учеба?

Алексей пожал плечами:

— Пока не ругали…

— Знаю и это. Мне важно знать собственную твою оценку. Сам-то ты как считаешь?

— Понимать я все понимаю, Иван Андреевич. Но когда приходится отвечать, красиво не могу, язык все на свой лад воротит.

— Научишься. И говорить научишься, — Иван Андреевич поставил штемпелек, протянул ведомость Алексею. — Так ведь и каждому приходится, кто в молодости курс наук не прошел. Не пугайся.

— А я не из пугливых. Взялся, — значит, сделаю, — сказал Алексей. — По какому делу вызвали, Иван Андреевич?

— По какому делу? — Иван Андреевич пристально посмотрел на Алексея. — Находится небольшое.

— Так я и знал, — усмехнулся Алексей, — что дела настоящего вы для меня не найдете.

Иван Андреевич хмуро сдвинул брови, молча встал из-за стола, прошелся по комнате и остановился у окна, повернувшись к Алексею спиной. На стекле окна, наполняя густым жужжанием комнату, бился толстый мохнатый шмель.

— Надоело быть столяром? Да? — не оглядываясь, спросил секретарь. — Быть хорошим рабочим-краснодеревцем — это не настоящее дело? Так я тебя понимаю! На хозяйственную работу хочешь!

— Кто? Это я-то на хозяйственную? — удивился Алексей. — Чего-чего, а этого я никак не добиваюсь. Не поняли вы меня, Иван Андреевич. Настоящее дело — это какое потруднее, а вы меня все жалеете.

— Не говори загадками, — сердито сказал Иван Андреевич. Подошел к Алексею. — Только что перед тобой был у меня такой разговор. Вот я и подумал… — Иван Андреевич схватил газету со стола и погнал ею шмеля за окно. — Поди ты к черту, уши все прожужжал! — Расправившись со шмелем, он заговорил другим тоном: — Вчера обсуждался у нас на бюро вопрос о партийных поручениях коммунистам. Был разговор и о тебе. Ты учишься хорошо, Худоногов. Молодец. Это для тебя самое важное. А не очень трудно тебе? Не стесняйся, скажи. Надо — консультанты будут особо с тобой заниматься.

— Не надо, — сказал Алексей. — Помощь мне и так хорошая оказывается. Если что не ясно — приду, спрошу.

— Я не настаиваю, — согласился Иван Андреевич, — чем больше самостоятельности в учебе, тем лучше. Прочнее знания в памяти остаются. Но в принципе консультацией не пренебрегай, советуйся чаще. Знаешь, говорят: ум хорошо, а два лучше. Да, начал я о партийных поручениях, а сам увлекся… Ну, что же сказать тебе, Худоногов? Подписку на заем ты провел отлично, хорошо ведешь стрелковый кружок, с беседами в цехе, правда, получается не очень гладко, но дойдешь, дойдешь. Не в упрек говорю, просто делаю замечание. И вот подумал я: может быть, пока не давать тебе никаких поручений? Тяжело?..

Алексей перебил его:

— Мне облегчения не требуется. Мне чтобы, как всякому, как по уставу полагается. Понял я вас: поручение мне дать хотите?

— Да, — Иван Андреевич сделал энергичный жест рукой. — Есть жалобы на Никулина. Рационализаторские предложения рабочих он маринует. Конкретный случай: Тимошин предложил убыстрить ход бревнотаски. Интересное предложение. Ответа он не получил. В чем дело? Проверь хорошенько, вникни в самую суть. Подойди к вопросу как коммунист. Но на первый случай не разбрасывайся, за рамки поставленной задачи не выходи, полное обследование работы Никулина мы намерены провести позже. Мужик он как будто хороший, но проверка никого не испортит.

— Вот это мне подходит, — удовлетворенно сказал Алексей. Но чего-то замешкался, смутился.

— Партийная организация имеет право контролировать деятельность администрации… — начал было разъяснять Иван Андреевич.

— Нет, — поспешил заявить Алексей, — это я знаю. Тут насчет меня…

— А это уж я беру на себя ответственность, кого посылаю, — сказал Иван Андреевич, — ты будешь исполнять партийное поручение. — Однако не удержался и тут же с любопытством спросил: — А чего ты сомневаешься?

— Да с Никулиным я недавно поцапался, — поморщившись, сказал Алексей.

— По личному делу?

— Нет. Какие у меня с ним личные дела! Я его только и знаю, что он — Никулин.

— Тогда и тем более раздумывать нечего, — решил Иван Андреевич.

Алексей вышел из партийного бюро, сосредоточенно обдумывая полученное поручение. Расставаясь, Иван Андреевич особо подчеркнул, что партийный контроль над деятельностью администрации предприятия — это совсем не то что ведомственная ревизия.

— Здесь все факты, Худоногов, надо оценивать с политической точки зрения, — он даже пошевелил собранными в щепоть пальцами, показывая, как все это тонко делается. — Иногда приходится отвергать и благополучные цифры. Я не говорю о данном случае. Тут тебе с цифрами не придется иметь дела. А вообще имей это в виду. На будущее.

До конца перерыва оставалось еще двадцать минут. Алексей задумал выкупаться в протоке, чтобы хотя на какое-то время освежиться. Полощась в нагретой солнцем воде с запахом уксуса от забродившей древесной коры, он припоминал свою недавнюю стычку с Никулиным — техником, ведающим на лесозаводе вопросами рационализации производства.

Они тогда встретились на территории биржи сырья. Никулин, приземистый, с неимоверно широкой нижней челюстью и презрительно опущенными углами толстых, мясистых губ, шел, пожевывая тонкую сосновую щепочку. Алексей, с требованием в руке, спешил в кладовую получать полировочные материалы. Они коротко поздоровались и разминулись. Алексей вдруг припомнил:

— Борис Михайлович!..

— Ну? — тот остановился к нему вполоборота.

— Как там мое предложение?

— Рычаг первого рода, — непонятно для Алексея пробурчал Никулин. — Все гениальные открытия всегда самые простые… Ну? Что вы хотите?

— Я хочу ответа. Для чего же я к вам и приходил? Чем гнить щепе и коре, лучше бы в топках сжигали. Экономия топлива, и биржа будет чище.

— Блеф, — сказал Никулин и пошел.

Алексей побагровел от обиды и злости.

— Вам дело говорят, Борис Михайлович, а вы… — шагнул он вслед за Никулиным.

Прикусив щепочку зубами, Никулин усмехнулся углами губ.

— Не годится, — так сквозь зубы и ответил он. — Не имеет смысла ради этого переделывать топки. Чепуха!

— Подсчитать надо, — требовательно сказал Алексей.

— Считай, — ответил Никулин. — Сперва считает тот, кто вносит предложение. — И повторил хлесткое слово: — Блеф!

Алексей круто от него отвернулся. На этом они и расстались. Теперь, купаясь в протоке, Алексей уже с усмешкой вспоминал эту встречу.

— А мне наплевать, — прошептал он, подплывая к берегу и становясь на ноги, — мне с ним не личные счеты сводить, мне государственное дело делать.

В мастерскую он ворвался освеженный купанием, веселый, ликующий. Сразу схватился за шлихтик и начал им отделывать филенку, заготовленную для дверцы шифоньера.

Андрей Волик, один из лучших столяров в мастерской, многозначительно спросил его:

— Сто рублей нашел на дороге? Чему радуешься?

— Радуюсь, когда своими руками заработаю. А на дороге я деньги искать не умею, — ответил Алексей. — Искупался! Тяжесть с плеч свалил… — И вдруг помертвел от негодования. — Ты что же это сучок циклей скребешь?

— А как же его? — недоуменно спросил Волик. — Ведь шершавится.

— Так ты доску эту под полировку готовишь или варом, смолой будешь ее заливать? Понять не можешь того, что цикля лощинки тебе в доске выглубляет.

— Ничего, гладко, — попробовал было защищаться Волик. — А от шлихтика хуже задирается.

— А ты, милый, выточи его как следует, — с ехидством в голосе сказал Алексей. — Так, как бритву свою точишь. Циклей небось бороду не бреешь?

Разговор этот привлек внимание остальных краснодеревцев; с любопытством прислушивались они, как Алексей, молодой еще по стажу столяр, ваялся жучить уже видавшего виды мастера.

— При чем тут борода? — краснея от сознания своей неправоты, бормотал прижатый Алексеем столяр. — Шлихтик я точу хорошо. Дерево такое, не вязкое, щепа отскакивает…

— Небось не отскочит, — Алексей подошел со своим шлихтиком. — Дай-ка мне!

Он провел ладонью по доске, как бы договариваясь с нею: «Не подведи!» — и, подталкивая шлихтик короткими, но энергичными движениями, быстро снял одну за другой десяток тонких, как папиросная бумага, стружек.

— Пожалуйста, — сказал он удовлетворенно, щелкнув пальцем по сучку, — глядись в него теперь, как в зеркало.

— Мастер ты, Алеха, — сказал окончательно побежденный Волик.

— Не совсем еще, Андрей, — возвращаясь к своему верстаку, заметил Алексей. — Вот когда ты от меня научишься, а я от тебя все перейму, тогда, может, к мастеру и приближусь.

…Дома в этот день обедал он в одиночку, — Катюша по средам ходила на лекции-беседы для медперсонала городской больницы. Старший Василек убежал с соседскими ребятами на реку удить рыбу. Младшего унесла за город, на воздух, Устинья Григорьевна, — очень уж душно было все эти дни. Дед Федор помог Алексею достать из печки приготовленный обед, сея вместе с ним к столу «за компанию», но есть не стал, сослался на жару.

— Квасом только одним и спасаюсь.

Алексей завязал с ним разговор.

— Мало хороших краснодеревцев у нас на заводе. Думаю поговорить с директором, Николаем Павловичем: разрешил бы он для способных парней из лесопильного цеха, тех, которые краснодеревным мастерством заинтересуются, вроде вечерней школы устроить, — сказал он, пододвигая к себе сковороду с жареной рыбой. — Я согласился бы с ними повозиться. И сам бы, может, кое-чему научился, и то, что знаю, тоже в себе держать не могу, другим бы передал.

Дед Федор спросил неодобрительно:

— За счет нагрузки?

— А как иначе? Не в рабочее же время.

— И так, почитай, через день тебя видим, — посетовал тесть. — Где у тебя дом: здесь или на заводе?

— И здесь и на заводе…

Продолжать этот разговор Алексей не стал: ничего нового в нем не могло быть. Старикам упорно хотелось, чтобы семья была безотрывно вся вместе. Не днем, так хотя бы вечерами. И почему бы, например, Кате не перевестись на лесозавод, к Алексею поближе? Что спорить против этого? Спорить нечего. Но Катя и Алексей считали, что дом домом, а есть и другие интересы, общественные интересы. Это не грех бы старику понять, но разве переупрямишь его…

Почти одновременно появились Катюша и Устинья Григорьевна с маленьким Васильком. Немного позднее прибежал старший Василек с целой связкой засохших на солнце пескарей. Васильку шел седьмой год, и Устинья Григорьевна строго-настрого запрещала ему удить длинной удочкой и на быстринах: не ровен час, хватит жадный таймень и в воду за собой утянет.

Собралась семья, началась возня с ребятами, и Алексей забыл обо всем на свете.

Только утром он вспомнил и поделился с Катюшей своими замыслами насчет вечерней школы краснодеревного мастерства.

Оба они спешили на работу. Катя торопливо проглаживала утюгом белую шелковую кофточку.

— Насчет школы очень мне нравится, Лешенька, — сказала она, мокрым пальцем пробуя утюг. — Конечно, у тебя уже есть чему других поучить. — И слегка призадумалась. — А вот ладно ли, что ты за многое сразу берешься?

Работа Алексею обычно не мешала думать. Сегодня он вспомнил, как впервые пришел на лесозавод наниматься и какое чувство гордости владело им первые дни: его отец всю жизнь батрачил на кулака, был принадлежностью хозяйского двора, а он — рабочий государственного предприятия! На вопрос: «Где работаешь?» — он обязательно тогда отвечал: «На государственном лесозаводе…»

Потом мысль Алексея перенеслась сразу к дням боев за свою Родину. В памяти встал тусклый, в багровом дыму вечер, мост над рекой, развилка дорог, перед нею, в окопчиках, восемь советских солдат, а за спиной у них — вся родная земля, свое государство… Успеют ли подойти, закрепить за собой мост наши войска? Вражеские мины рвутся и справа и слева, все ближе… И вот солдат уже только пятеро… Трое. Двое. Один Алексей… А мост стоит заминированный, готовый к взрыву. Приказано: последнему взорвать. Алексей держит в одной руке коробок, в другой — спичку, но чиркнуть боится: может быть, как раз в эту-то минуту из-за поворота и покажутся наши танки? А если его самого убьют прежде? Тогда и мост останется целым, и немцы пройдут… «Не убьют, — шепчет Алексей, — не убьют, раз я остался один за этот мост ответчик. Шалишь…»

…После гудка, перемолвившись с Иваном Андреевичем и кипя заранее азартом предстоящей схватки — он был убежден, что Никулин встретит его недружелюбно, — Алексей пошел в контору силовой, где занимался Никулин.

Тот, в ожидании, сидел один, заранее выложив на стол высокую стопку скоросшивателей.

— Прекрасно, прекрасно! Я рад, — заговорил он, поднимаясь и выходя из-за стола навстречу Алексею. — Приветствую вас! Контроль со стороны партийной организации — это прежде всего помощь в работе. Не так ли?

Алексей ожидал чего угодно, но отнюдь не таrого начала. Он даже слегка растерялся.

— Ну, ясно… — сказал он, не находя причин возражать.

— Я вас очень попрошу… Впрочем, что же я… Садитесь к столу, прошу вас… Да, я вас очень прошу, товарищ Худоногов, оказать мне помощь в следующем…

— Позвольте, товарищ Никулин… — начал было Алексей, который вовсе не намерен был уступать ему инициативу в разговоре.

— Простите, одну минуточку. — Никулин коротким жестом выбросил из кармана на стол плоскую папиросную коробку. — Курите? Нет? Прошу прощения, я сам… — Он стиснул папиросу зубами, точь-в-точь так, как держал тогда сосновую щепочку. Заметив это, Алексей чуть улыбнулся. — Я прошу вас оказать мне помощь в следующем. Технический совет у нас на лесозаводе работает крайне неудовлетворительно. Я дважды писал докладные записки. — Он потянулся к стопке скоросшивателей.

— А я пришел…

— …проверить мою работу в области рационализации и изобретательства, — закончил за гостя Никулин, нащупывая спички в кармане. — Я знаю. Но, дорогой мой, эти же вопросы тесно связаны с деятельностью технического совета. — И он отложил незакуренную папиросу в сторону, что означало: «Как вы этого не понимаете?»

— Технический совет — одно…

— …а функции, возложенные на Никулина, — другое, — подхватил опять Никулин. — Совершенно согласен с вами. Но ведь всякая функция суть явление, зависящее от другого и изменяющееся по мере изменения этого другого явления. Так или не так?

— Не знаю, так или не так, а… — Алексей уже злился, что Никулин не дает ему закончить ни одной фразы.

— То есть как это: «Не знаю, так или не так»? — с изумлением вскричал Никулин. — Так! И только так! Я вам это очень легко докажу.

— Я сейчас пришел по другому делу, Борис Михайлович, — твердо сказал Алексей. — Партийное бюро мне поручило…

— Совершенно верно. Мы с вами отвлеклись. — Никулин с наслаждением закурил папиросу и шутя погрозил Алексею пальцем. — Но мы к этому вопросу с вами вернемся, непременно вернемся. Итак, сейчас, поскольку вы настаиваете, — к делу. Я вас попрошу ознакомиться с моими докладными записками, затем просмотреть вот эти таблицы и объяснительную записку к ним — это отчет за первое полугодие — и, если желаете, все эти папки, — Никулин с треском провел ногтем среднего пальца по их корешкам.

— Мне хотелось сначала поговорить… — успел сказать Алексей.

— Как? Не знакомясь с документами? — Никулин простодушно улыбался. — Так я тогда наговорю вам с три короба…

— Спросить…

— Да ведь всегда же, товарищ Худоногов, начинают с изучения документов, а потом задают вопросы! — с мягким укором воскликнул Никулин. — Впрочем, как хотите… Ваше право… Недостатки свои я скрашивать не намерен. Я вас слушаю…

— Первое: почему до сих пор не рассмотрено предложение рабочего Тимошина? — спросил Алексей, заглядывая в заготовленный им заранее вопросник.

Никулин даже вынул папиросу изо рта.

— Как не рассмотрено? Вот, пожалуйста, документ: передано в технический совет. Дальнейшее, как я уже говорил, увы, от меня не зависит.

— А у вас почему оно долго лежало? — Алексей сразу сбился с тона, разглядывая копию сопроводительного письма.

— Серьезные недоработки автора. Тимошин — не инженер. Он, можно сказать, подал только мысль. А ведь надо было подготовить и расчеты. Это не просто. Вы с этим согласны?

— Но можно было сделать и быстрее… — смущаясь, возразил Алексей.

То неожиданное обстоятельство, что предложение Тимошина оказалось уже рассмотренным и переданным в технический совет, разоружало Алексея, ломало обдуманный им план разговора с Никулиным, делало ненужным все заготовленные Алексеем вопросы.

Никулин пожал плечами.

— К сожалению, эти понятия — быстрее, медленнее — не имеют в действительной жизни определенного значения. Вам кажется — медленно, мне — быстро. Если вы потрудитесь ознакомиться с моей объяснительной запиской к полугодовому отчету, вам все станет ясно.

— А сколько к вам поступило рабочих предложений за эти полгода? — спросил тогда Алексей, сразу решив выйти за рамки, намеченные Иваном Андреевичем, и связать вопрос о Тимошине с общим порядком рассмотрения предложений рабочих-изобретателей.

— Ну, вот видите, — опять упрекнул Никулин и потянул из-под локтя Алексея скоросшиватель, — а в отчете у меня и это написано. Вот, пожалуйста, прошу взглянуть, в этой графе… А вот здесь — сколько из них рассмотрено, сколько принято, сколько внедрено в производство… Право, товарищ Худоногов, может быть, вы сперва все же познакомитесь с документами? — просительно сказал он. — И вопросов тогда будет у вас больше.

Алексей покраснел, чувствуя, что в своем упрямстве выглядит в глазах Никулина просто смешным. А быть смешным он боялся больше всего. В то же время в поведении Никулина сквозила полная доброжелательность, советы его были вполне логичны, и Алексей покорился. Раскрыв предложенные ему папки, он углубился в чтение.

Никулин стоял у него за спиной, заглядывал в таблицы, указывал на ту или иную цифру и давал к ней пояснения. Сперва Алексея это оскорбляло, он сам хотел во всем разобраться, но потом ему стали казаться нелишними реплики Никулина; тот, словно читая мысли Алексея, подавал их удивительно вовремя. Так, цифра за цифрой, отрока за строкой, они просмотрели полугодовой отчет и объяснительную записку к отчету. Все было ясно, все хорошо, и все говорило о большой работе, проделанной Никулиным. Алексею стало даже стыдно того предубеждения, с каким он начинал изучение отчета.

— Вот, ясное море, штука выходит какая, — сказал Алексей, — дело у вас вроде и не так плохо получается. Сказать правду, я другое думал.

Никулин невесело покачал головой. Закурил еще папиросу.

— Неприятно слышать, но что же поделаешь! Доверие завоевывается не словами, а фактами, цифрами. — Он захлебнулся дымом и долго откашливался, сквозь слезы не видя, куда ему бросить спичку. — Я рад, что смог доказать вам фактами… Кха-кха-кха!.. Но я хочу быть объективным… кха-кха!.. и не намерен оправдывать себя. Критиковать меня есть за что, и критиковать жестко, без всяких скидок. Вот… вот… кха-кха!.. почитайте мои докладные… кха-кха-кха!.. Технический наш совет связал меня по рукам и ногам. А я не сломил и не могу сломить его инертность. И в этом я вину с себя не снимаю. Что же касается начальной стадии, смело могу заявить: ни одно рабочее предложение мной не отброшено, каждому дан ход.

Алексей начал читать докладные. Красиво и остро Никулин в них обрушивался на бездеятельность технического совета. Одна из докладных была, может быть, несколько общей, но во второй Никулин приводил убийственно конкретный пример, когда даже лично его, Никулина, предложение по значительному повышению косинуса «фи» пролежало на экспертизе технического совета три с лишним месяца.

— Вы представляете, товарищ Худоногов: мое, не чье-нибудь, а мое предложение! — Никулин многозначительно поднял указательный палец. — Судите сами после этого, как мне приходится продвигать предложения рабочих. Ну вот к примеру возьмем, — он потянул верхний скоросшиватель, — любое предложение… Что это? Вопрос о рациональном использовании древесного мусора на бирже сырья. Автор… Ах, позвольте, это же ваше предложение… Ну хорошо, тем лучше. Так вот…

— Какое же это предложение, Борис Михайлович! — густо покраснев, сказал Алексей. — Действительно, написал я, не подсчитав ничего.

— Дорогой мой, — Никулин положил мясистую короткопалую руку на раскрытый скоросшиватель, — вы не подсчитывали, за вас подсчитал я. Я не мог равнодушно пройти мимо. Вот, посмотрите сюда…

У Алексея в глазах зарябило от столбиков цифр, каких-то непонятных ему формул.

— Вот оно как… — только и смог он сказать.

— А это тоже не рассмотрено техническим советом, — Никулин с досадой захлопнул скоросшиватель и отбросил его в сторону. — Я думаю, не будет с моей стороны бестактностью, если я повторю то, что сказал в начале нашего разговора: контроль со стороны партийной организации — это прежде всего помощь в работе. Конечно, я виноват, слишком виноват, что сам раньше не обратился за этой помощью, но ведь здесь не вопрос ложного самолюбия, кто к кому должен прийти первым… Короче говоря, я прошу вас объективно учесть все то, что я вам показал и рассказал сегодня, и отметить то обстоятельство, что я молодой еще работник в области рационализации и изобретательства.

— Выходит, Борис Михайлович, вас и критиковать, если по-честному, так не за что, — сказал Алексей. Он сам был поражен таким выводом.

— Нет! Критикуйте! Критикуйте обязательно! Строго, пристрастно критикуйте меня, как коммуниста, за беззубость мою по отношению к техническому совету! — почти закричал Никулин. — Голову за это снимите с меня! Следует. А другого, извините, я лично ничего за собой не вижу. Я ничего не утаивал, раскрыл вам все…

Они начали в шесть часов. А сейчас время приближалось к одиннадцати, и серые летние сумерки плыли над землей. Уже едва различимы были дальние углы комнаты, слились в одно пятно корешки книг, стоявших на этажерке у стены, — Никулин не спешил включать свет. Он сновал взад-вперед по комнате, иногда останавливался у распахнутого окна послушать, как стучит нефтяной движок на временной бревнотаске, и говорил, говорил. Рассказывал Алексею, что, поступая на эту должность, он и не представлял себе, насколько трудна и сложна окажется его работа, как в то же время она незаметна и, хуже того, неблагодарна. Автору предложения принадлежат и честь и деньги, а ему — ничего, кроме необоснованных упреков. И профиль вовсе не его. Он экономист, а тут вникай в механику. Конечно, он вникает, но каким напряжением сил все это дается? Жена осталась в Казани, сюда переезжать не хочет, а на два дома жить дорого. Приходится вечерами прирабатывать. На этой должности зарплата выше, чем у экономиста, и еще преимущество: можно строить рабочее время, как себе удобнее. Зато другая беда: всякие слухи ползут о нем — и бюрократ, и бездельник… Горько все это… Алексей сочувственно поддакивал. Ведь в самом деле, бывает, не разберутся люди, а сплеча, сплеча…

Так они проговорили до глубокой ночи.

Алексей спохватился первым, стал собираться. Никулин бескорыстно предложил ему:

— Хотите, я денька в два могу все привести в систему и для удобства пользования самое существенное изложить на одном листке?

Алексей заколебался. Он сам не знал, как лучше поступить.

— Обычно всегда делается так, — разъяснил Никулин. — Вам, вероятно, придется докладывать на партийном бюро? Моя краткая справка поможет вам быстрее и без лишних затрат труда подготовить свое выступление. Если это устраивает вас, я для вас ее сделаю.

Алексей согласился. Прощаясь, они долго пожимали друг другу руки.

— Честно скажу тебе, — говорил Алексей, не выпуская руки Никулина, — не таким человеком тебя я считал.

— Случается, случается, — устало посмеивался Никулин. — Я на тебя не в претензии. А помнишь, как мы с тобой поругались? — Он от души засмеялся. — Нет, ты людям об этом расскажи, непременно расскажи.

— А я уже рассказывал, Борис Михайлович, — виновато признался Алексей.

— И еще расскажи, пусть посмеются…

Вышел Алексей с лесозавода довольный, словно тяжесть какая свалилась с плеч. И Никулин оказался не таким уж плохим человеком, и работу его признать плохой тоже нельзя. Главное же — во всем виден был порядок. Впрочем, если вдуматься хорошенько, то и Никулин и все его папки-отчеты… Ну, да и без единой зацепки, гладкого, как стеклышко, человека тоже не найдешь. Поругать, конечно, придется. Так ведь разница большая, как ругать!..

И наутро, встретив в проходной Ивана Андреевича, он ему первым делом объявил:

— Понимаете, Никулин этот, с лица если посмотреть, как налим ротастый, и вроде даже такой и мокрый: ухвати его пальцами — выскользнет, а он…

— Зубр настоящий? — улыбаясь, подсказал Иван Андреевич.

— Не-ет, Иван Андреевич! К нему надо, знаете, тонко все-таки подойти. Мужик он стоящий.

— А когда ты мне насчет истории с Тимошиным расскажешь?

— Поклеп это на Никулина.

— Да? Тебе все ясно?

— Ясно, по-моему… Разобрался я.

— Ясно, так ладно. Приятнее, если Никулина упрекнуть будет не в чем. Только, Худоногов, помни всегда: делами, делами человека проверять надо.

— Очка не пронесу, Иван Андреевич. Я к вопросу даже шире подошел, чем вы заказывали. Вот увидите.

И заторопился в цех. Но стоило ему взяться за работу, и снова сомнения полезли в душу. Вчерашний разговор с Никулиным показался теперь совсем неубедительным. Ведь, собственно, весь вечер говорил только Никулин. Он направлял разговор так, как ему хотелось. Ну и, конечно, вкусное на стол, а все невкусное под стол. А Алексей, выходит, сидел развесив уши и глотал жеваную кашу да похваливал: «Сладенькая, дескать, Борис Михайлович…» Вот навалился Никулин и на технический совет. Неповоротливость, то да се… К примеру, Зина — она секретарем в техническом совете. Неужели же Никулин поворотливее Зины? Тоже и другое: изобретений и предложений всяких много, всему дан ход, а по заводу посмотришь — вроде нового-то маловато. Надо бы куда больше. Однако заговорил он, заболтал своими красивыми словами!..

Никулин постарался: он не только приготовил Алексею справку раньше обещанного срока, но даже и прислал ее с рассыльной, предварительно перепечатав на машинке. Алексей только прищелкнул пальцами: «Вот тебе и Никулин!..» Но, прочитав, тут же недовольно дернул носом: «Торопится: пошатнул меня, думает теперь совсем повалить…»

И с этого — события приняли крутой поворот.

В мастерскую зашла Зина. Проверила последовательно работу каждого мастера и остановилась возле Алексея, любуясь, как у него из-под зензубеля бежит тонкая витая стружка.

Основная продукция цеха — мебель массового потребления: табуретки, стулья, простые столы, школьные парты — изготовлялась в шумящем десятками людских голосов главном корпусе цеха. И там, среди стука и визга машин, переходя от одного станка к другому или наблюдая за сборкой деталей, Зина и проводила большую часть рабочего дня. В краснодеревное отделение, где работало шесть мастеров, Зина заходила реже, но всегда была очень придирчива. Здесь изготовлялась только полированная, несерийная мебель.

— Алексей, по-моему, вы взяли слишком узкий зензубель, — присмотревшись, сказала она. — Сюда нужен широкий карниз.

— Так и задумано, — отозвался Алексей. — Я ведь, Зина Георгиевна, из двух половинок карниз склеивать буду. Глядите, вот так, а это сюда. Красиво?

— Нет, — сказала Зина. — Вы направление слоев у дерева не подобрали. А политура — не масляная краска, она вашей ошибки не скроет, наоборот, сделает более заметной.

— Вот этого я как-то и недодумал, ясное море…

— А зачем «ясное море»? Это такое же плохое украшение русской речи, как будет для шкафа ваш карниз.

— Язык мой, — пробормотал смущенно Алексей и стал вывинчивать из верстака незаконченную работу. — Его, должно, как этот карниз, не переделаешь.

— Переделаешь, — строго сказала Зина, — все можно переделать.

Она повернулась, чтобы уйти, Алексей остановил ее:

— Погоди минутку, Зина Георгиевна. Ты когда в Ленинград уезжаешь?

— Как командировку оформят. Может быть, дня через два, через три.

— Тогда давай в перерыв сходим мы к Ивану Андреевичу.

— А что такое? В чем дело?

— Есть дело… Сходим?

По дороге Зине он не объяснил ничего, все выведывал у нее: каков принят порядок рассмотрения рабочих предложений на техническом совете. Зина спросила шутя, не замещать ли ее на время командировки собрался Алексей. Он ответил неопределенно:

— Замещать не замещать, а командировку тебе я испорчу.

Иван Андреевич без малейшей нотки удивления в голосе определил:

— Помощь потребовалась?

— Давеча я вам, Иван Андреевич, сказал, что все мне ясно и во всем я разобрался. Поторопился я.

— А я знал, — чуть улыбнувшись, сказал Иван Андреевич, — знал, что ты поторопился со своими выводами и что обязательно за помощью придешь.

— Как вы знали-то? — несколько обескураженный, спросил Алексей.

— А как ты мне сказал, что к вопросу шире, чем я тебе заказывал, подошел, так я и понял: в глубину, значит, не вник, — объяснил Иван Андреевич. — И времени на это у тебя было недостаточно, да и трудно тебе без специальных знаний охватить одному все в полном объеме.

— Трудно — это верно. А сделать, хотя и трудно, это всегда можно, — возразил Алексей, но тут же решительно сам повернул разговор: — С Тимошиным — это пустяк, Иван Андреевич. Тимошин в работе Никулина не пример. А я определенно понял сейчас, что у Никулина дело вообще не в порядке. Один я, может, тоже до конца в этом разберусь, а только лучше вы мне Зину Георгиевну в помощь дайте. Проверять-то придется не то, куда и когда бумажка записана, а что, и как, и почему в ней написано. Без инженера не получится.

— Так я же, Худоногов, посылал тебя проверить только одно: почему маринуется предложение Тимошина. А полное обследование…

Алексей не дал секретарю закончить фразу.

— А я вижу теперь ясно, Иван Андреевич, что ежели только о Тимошине, так там и делать нечего. Браться надо за все. И откладывать не к чему. С Зиной Георгиевной вдвоем мы хорошо разберемся, а не подхожу я — прямо мне об этом скажите. Ведь с чего у меня мысль так обернулась…

И он передал во всех подробностях вчерашний разговор с Никулиным: как тот заболтал его красивыми, легко льющимися словами. Рассказал потом, как у него начали появляться сомнения в самом главном: ежели у Никулина все идет хорошо, почему работа его нигде и ни в чем не заметна? Значит, разговор их по всяким окрайкам пошел, а середина осталась вовсе не тронута. Решил он вечером идти к Никулину и начинать все заново, а тот ему уже загодя свою справку прислал. Все в ней гладко, красиво, цифры убедительные, все на похвалу просится, — а ведь так человек, у которого совесть чистая, не напишет, сам себя, как игрушку какую, напоказ выставлять не станет. Теперь его, Алексея, с пути уже не собьешь, теперь он разберется во всем сам. Но с инженером все же легче, особенно там, где цифры…

Слушая Алексея, Иван Андреевич поощрительно наклонял голову: «Хорошо, хорошо, крепко берешь…» — и чуть, уголком рта, улыбался. Давая Алексею маленькое и простое поручение, он рассчитывал на смелую его инициативу и ждал того момента, когда Алексей придет и заявит: «Дело не в Тимошине, дело шире, мне нужна помощь». Так и получилось. Значит, в Алексее он не ошибся, и не плохо, что человеку пришлось столкнуться с непривычными делами и понятиями. Молодец! Всегда работает не «от сих и до сих». На такого можно положиться. А для Алексея это великолепная школа.

Зина во все время разговора хранила молчание. Однако к концу, когда Иван Андреевич все чаще стал обращать в ее сторону вопросительные взгляды, она вмешалась:

— Я, безусловно, в стороне не останусь. Технический совет имеет серьезные претензии к Никулину.

— У него наоборот получается, — вставил Алексей.

— А мы правильную линию найдем, — сказал Иван Андреевич. И обратился к Зине: — Полагаю, у нас с вами договоренность уже состоялась?

— Хорошо. Только до отъезда в Ленинград я располагаю очень ограниченным временем, и я вас попрошу, Алексей, не затягивать.

— Чего мне тянуть! Моя это разве привычка? Да я сейчас так распалился…

— Вот этот документ прочтите, Зинаида Георгиевна, — протягивая справку Никулина, с которой он успел познакомиться еще в начале разговора, сказал Иван Андреевич, — и вам все станет понятно.

— Договорились, Иван Андреевич, — сказала Зина, прощаясь.

Проводив гостей, Морозов присел на подоконник и стал смотреть на мощенную плахами дорогу, по которой то и дело сновали голенастые автолесовозы, легко неся на своих железных шпорах огромные «пакеты» желтых, пахнущих смолой и скипидаром досок. Побарабанил пальцами по косяку, сказал:

— Вдвоем у них пойдет!

И вдруг перебросил ноги через подоконник, спрыгнул на землю и направился к переборщикам, работавшим на оторцовке специальных сортиментов.

К концу дня Зина вызвала Алексея.

Она стояла у стола, засунув руки в карманы синего далембового халата. Белый берет, который она носила постоянно для защиты головы от мелкой древесной пыли, лежал на подоконнике, и легкий ветер шевелил ее волосы. Всегда строгие губы Зины сейчас кривила презрительная усмешка.

— Канцелярская крыса! — Она вынула из раскрытой папки справку Никулина и протянула ее Алексею. — Ну, иа кого только он рассчитывал?..

Алексей сверкнул глазами:

— Неправда?

— Правда, но только вывернутая так, что она стала неправдой.

Алексея жгла досада на то, что ему не все было понятно в справке Никулина.

— Цифры… Поставлены плотно, что твой забор. А чувствую — гнилые: толкни — и все повалятся.

— Да, Алексей, цифры он действительно, как изгородь, поставил плотно, а что находится за ними, в справке не видно. А мы давайте все же посмотрим. Вот здесь написано: за полгода поступило семьдесят шесть предложений. Не спорю. Цифра точная. И не маленькая. А какие предложения? Об этом подробно не сказано. А я знаю. Вплоть до того, что порванными рукавицами затыкать щели в такелажном складе. Было и это. И оно непременно в эту цифру засчитано, только бы увеличить счет. А скажите, в отчете Никулина много ли найдется предложений, которые серьезно облегчили бы труд человека? Ставили бы вместо него машину? Коренным образом меняли технологию? Это не рационализация, Алексей, если я голыми руками вместо пуда возьму и подниму два пуда. Рационализация в том, чтобы усилием, которое требуется для поднятия пуда, поднять два, три, десять пудов!

— Так, так, Зина Георгиевна! И с политической стороны…

— Правильно, вопросы рационализации — это вопросы политические, партийные. Вы же знаете задания пятилетнего плана. Так скажите мне, за счет чего мы можем дать такой рост продукции? — Она засмеялась. — Конечно, не только к концу этой, но и к концу второй и третьей пятилеток вы на своей спине пятьдесят пудов не унесете. И не к этому мы стремимся. Облегчить труд человека — вот наша задача. Повысить производительность его труда. Мы выполним пятилетку не горбом, а разумом. Мы создадим новые машины, мы поставим на службу человеку силы природы, и все это будет работать на нас. Так есть у Никулина эта политическая линия, стремление сюда направить рационализаторскую мысль?

— Нет ее! Вот к этому и я подходил… — восхищенный, пробормотал Алексей. — Теперь мне все ясно.

— Вместо руководства у Никулина самотек. За что же он от государства деньги получает? Выходит, кто что придумал, то и ладно. Нельзя, Алексей, ученика посадить за парту и, оставив одного, сказать ему: «Учись!» Его надо учить. И учить именно тому, что служит на пользу народа. Никулин неглупый человек. Я слушала его беседы о планировании. Он увлекательно говорит, умеет донести свои знания до слушателей. А тут? Словно рационализация производства чужое для него дело. Боже мой! Ну, что здесь получается? Какие блестящие цифры! Внесено рабочими семьдесят шесть предложений, рассмотрено Никулиным семьдесят пять, одно еще уточняется! Семьдесят предложений из семидесяти пяти им рекомендовано к внедрению на производстве!.. А дальше косность и неповоротливость технического совета…

— Да, да, он очень ругал его.

— Технический совет может рассматривать и утверждать только до конца разработанные предложения, а Никулин столкнул нам много сырья, одни идеи без всякого обоснования. Да сразу пачкой, накопив за полгода. Мы могли бы вернуть ему весь материал, как полагается по правилам, а мы сами вместо Никулина теперь его дорабатываем. И мы же виноваты! Кстати сказать, Никулин не постеснялся передать нам даже проект перпетуум-мобиле — вечного двигателя…

— Да я и сам над этим ломал голову, пока в журнале статью не прочитал, — усмехаясь, сказал Алексей.

— Ну, а что касается его личного предложения в отношении повышения косинуса «фи», так это все давно уже осуществлено в рабочем порядке. И ему об этом сразу было сказано. Не понимаю, на что он еще жалуется!

— Ох, какой же он пустой, болтун этот! — прищуривая один глаз, сказал Алексей. — Выходит, по сути дела, он бездельник!

— Скорее, человек без творческой мысли, — заключила Зина.

Аккуратно сложив бумаги, она завязала тесемки по концам папки и подала Алексею. Тот взял папку, сунул было под мышку, а потом швырнул обратно на стол и словно бы пригвоздил ее кулаком.

— Нет, Зина, давай мы еще раз с тобой по цифрам пройдемся, да так, чтобы каждая для меня, как кедровая шишка на костре от жары, раскрылась… А вечером пойду к Никулину. Теперь-то он меня не сшибет!

Второй разговор между Худоноговым и Никулиным состоялся уже совсем в ином тоне. Никулин понял, что красивые слова не помогут, и, винясь, рассказывал обо всех своих упущениях, объясняя их тем, что эта работа не по его характеру, что он занимался нелюбимым для него делом.

Алексей боролся со смешанным чувством удовольствия и досады. Его радовало, что он сумел все-таки проникнуть в загадочные прежде цифры, взорвать изнутри и определить их политический смысл, и его возмущало, что человек, член партии, превратился в бюрократа, в обманщика.

Зина помогла Алексею закончить полное обследование и написать выводы. Иван Андреевич решил вопрос о работе Никулина поставить на партийном собрании.

Зине нужно было спешно выезжать в Ленинград, принимать новое оборудование для мебельного цеха. Алексей сам разобрался во всем до конца. Только однажды обратился еще раз к Морозову:

— А что, если обо всем этом напишу я в газету?

— Я думаю, будет правильно, — сказал Иван Андреевич. — Это будет дельно. Твою статью мы и положим в основу разговора на партийном собрании. Пиши.

И через день в городской газете, в разделе «Партийная жизнь», появилась статья А. Худоногова под несколько громоздким, но больно бьющим заголовком: «Политическая близорукость или нетерпимая безответственность тов. Б. Никулина?»

На лесозаводе статья произвела большое впечатление. Газета до вечера так и ходила по рукам. Говорили: здорово написано! И, узнав, что это свой, заводской, краснодеревец нз мебельного цеха, восклицали:

— Ну, молодчина!..

В партийное бюро лесозавода в тот же день посыпались письма рабочих. Все в один голос говорили, что статья бьет точно в цель, и просили партийную организацию быстрее выправить положение.

Статья не особенно понравилась директору лесозавода. Он вызвал к себе Алексея.

— Не понимаю, — сказал ему директор, перевертывая шуршащий лист газеты, — зачем тебе понадобилось это? Что пользы от такой огласки? Обнаружилось, что Никулин не справляется с работой, — честь и хвала тебе, что помог это установить, — так Иван Андреевич обо всем мне уже рассказал. Что может еще прибавить газета? А этим ты только подрываешь мой авторитет.

— Я, Николай Павлович, не к сплетницам на базар пошел, а в партийную газету, — глухо вымолвил Алексей. — Пусть другие на этом примере учатся. Да…

Директор молча поднялся. Алексей подумал: сейчас грянет буря. Но зазвонил телефон. Николай Павлович: схватил трубку, рубанул будто топором: «Алло! Алло!» — и сделал рукой знак Алексею: «Можешь идти…»

Вечером состоялось партийное собрание. Защищаясь, Никулин говорил очень долго, говорил не останавливаясь, словно с окончанием его речи кончалась и вся его жизнь. Возможно, что собрание ограничилось бы только резкой критикой, если бы Никулин неожиданно не стал чернить Алексея и упрекать того в сведении личных счетов. Вывернув все наизнанку, он рассказал о своей ссоре с Алексеем и заявил, что об этом на лесозаводе знали все и что афишировал их ссору не кто иной, как сам Худоногов.

Все это было так мелко и глупо, что среди присутствующих на собрании пронесся единодушный гул возмущения. Не видя одобрения на лицах окружающих, Никулин к концу речи признал безусловно справедливой критику его работы.

Когда председатель собрания внес предложение поставить на вид Никулину, все единодушно с этим согласились. Директор лесозавода попросил слова. И многие подумали, он возьмет под защиту Никулина. Но Николай Павлович начал с публичного извинения перед Алексеем:

— Я должен признаться открыто, что вначале неправильно, не по-партийному оценил статью товарища Худоногова и неправильно на нее реагировал. Наш с ним разговор по этому поводу, — хотя он был и без свидетелей, — не частный разговор. Я был неправ как директор и неправ как коммунист. Прошу собрание принять это мое заявление.

Алексей не выдержал, крикнул с места:

— Николай Павлович, — я на вас не в обиде!..

— Я буду говорить теперь о Никулине, — продолжал директор, пропуская мимо ушей реплику Худоногова. — Возможно, что действительно человек оказался не на месте, возможно, что Никулина целесообразнее было перевести на другую работу. Мы это продумаем. Но это никак не давало ему права проваливать порученное дело втихомолку и даже дезориентируя при этом руководство и партийную организацию лесозавода. Так коммунисты не делают! Вместо своевременного и честного признания своей неспособности, Никулин стал хитрить, путать документы, всех успокаивать. Попался на удочку и я, увлекся другими вопросами производства, на этот участок не обратил должного внимания. Будем исправлять положение. С мерой партийного взыскания Никулину я целиком согласен.

Никулин закрыл ладонями лицо, опустил голову и так просидел до конца собрания. Когда голосование было уже закончено, он встрепенулся, встал, потер кулаком свой широкий подбородок и хриплым, срывающимся голосом сказал:

— Даю слово… так… больше… не будет… Смалодушничал: за приработком погнался. Основную работу запустил…

С собрания расходились поздно. Попутчиком Алексею до города оказался только Иван Андреевич, все остальные жили в рабочем поселке.

После многих часов, проведенных в душном, накуренном помещении, ночной надречный воздух казался особенно легким и свежим. Они сразу сошли с пыльной, давно не видевшей дождя дороги и брели без тропы по кромке берега. На гладком, как полированный черный, металл, плесе Чуны резво «плавились» хариусы — выскакивали из воды в погоне за мошками, оставляя широкие круги на воде. Грохот бревен и перестук машин лесозавода, работающего в ночной смене, постепенно отдалялись, глохли и вскоре смешались с шорохом волн в далекой шивере. Огни прожекторов исчезли за поворотом, и место, где стоит лесозавод, можно было угадать только по бледно-опаловому пятну в небе.

Впереди показались огни железной дороги. Пыхтя и осыпая себя красными искрами, блестящий черный паровоз вытягивал на подъем тяжелый товарный состав. Хвостовой вагон с желтым глазком фонаря был так далеко, что казалось, замер на одном месте.

Иван Андреевич опустился на землю, привалился спиной к кусту черемухи, росшему над самой рекой. Показал Алексею место рядом с собой.

— Давай посидим, Алексей. Мне все равно сегодня ночь не спать. Не могу я к таким вещам относиться равнодушно.

— Мне тоже не уснуть, — сказал Алексей. — Кровь расходилась, надо дать ей успокоиться.

— А ты молодец, — сказал Иван Андреевич, — у тебя крепкие нервы, выдержка. Это хорошее качество. Я следил за тобой, как ты молчал во время выступления Никулина, а руками вцепился в скамью.

И оба они надолго замолчали.

— Вот посмотри, Алексей: растут высокие, зеленые деревья, — вглядываясь в скрытую мглой аллею тополей над рекой, задумчиво и медленно заговорил Иван Андреевич. — Откуда они берут жизненную силу? Земля, влага, воздух, свет — вот источники жизни, они поднимают от корня эти огромные, ветвистые деревья.

— Не только дерево, и человек тоже, — проникаясь его настроением, отозвался Алексей. — Без воды, без воздуха, без света и человек гибнет.

— Думаю я все про Никулина, — сказал Иван Андреевич. — Вот и с ним так: отошел он от жизни, только о себе, о своем материальном благополучии стал думать, потому и начал сохнуть. Да-а… Без глубокой проверки отличным работником казался. Чаще нам надо было его проверять.

— А я про Никулина и думать не хочу, — отрезал Алексей. — Лежал под камнем, налим скользкий, глядел, как над ним жизнь течет.

— Ты очень-то не ругайся. Никулин, как ни говори, не налим, а человек. Наш, советский интеллигент. Плановый техникум окончил. И коммунист. А за воспитание коммуниста разве мы с тобой не ответчики? Оттолкнуть — это легче всего. А ты помоги ему исправиться, стать на правильный путь. Нет такого человека, которого исправить нельзя, только надо с ним поработать, умело к нему подойти.

Иван Андреевич поднялся с земли, отряхнул прилипшие к одежде соринки. Сломил веточку черемухи, бросил в реку, прислушался, как она упала на воду.

— Пойдем. Семья дома ждет, жена без меня ужинать не сядет, — и оглянулся на Алексея. — Да, говорил я с Николаем Павловичем по поводу вечерней школы краснодеревного мастерства. Согласовали мы с ним это дело. Хорошую мысль ты подал. Только на первое время сделаем так: сначала откроем школу для мастеров столярного цеха, а потом и для краснодеревщиков. Передовым методам работы обучать в ней будем. Тебе поручим практическую сторону, — не возражаешь? — показ своей техники, своих методов работы.

— Ну, какая еще у меня техника, Иван Андреевич! Тоже, скажете вы…

— Всякому должно расти и совершенствоваться, но кое-чему и ты можешь уже научить.

— Ясно, Иван Андреевич, в себе умение свое держать не стану.

— Твоя инициатива — тебе за школу и отвечать. Теорию преподавать инженера Некрасова дадим. Сложнее с экономикой, с организацией труда… Ну, тут подумать еще придется. Подумай и ты.

Они сделали несколько шагов, Алексей пригнулся, разглядывая сапоги.

— Роса падает, опять дождя не будет.

— Да, роса. А хорошо бы дождичка, самый налив хлебов… — Иван Андреевич остановился, ожидая Алексея. — А вдуматься — как получилось с Никулиным. Тихонько сидел себе человек в кабинете, в жизнь активно не вмешивался, острых вопросов не ставил. Спросишь, скажет: «Все хорошо». Красиво объяснит, беспокойства в тебя не заронит. Да-а… Будешь партийным руководителем, Худоногов, запомни: колючие люди лучше.

— Меня никто теперь вокруг пальца не обведет, я только по одному разу на новом деле попадаюсь, — упрямо проговорил Алексей.

— Ты все свое! Не хвались, — строго оборвал его Иван Андреевич. — Хвастовство — это тоже не качество. Учиться, учиться больше надо.

— А я разве не учусь? Все время учусь, Иван Андреевич. Напрасно этим попрекаете.

— Не попрекаю, а говорю.

Алексей обиженно от него отвернулся, Иван Андреевич, выдерживая характер, тоже молчал. Так они вступили на окраинные улицы Н-ска. Здесь их пути должны были разойтись. Не вытерпел Алексей.

— Иван Андреевич, вы в новую школу Никулина дайте, будет вести экономику и организацию труда, — сказал он все еще строптиво. И добавил: — На мою партийную ответственность.

Иван Андреевич тихо рассмеялся:

— Вот это другой разговор! Это — настоящее дело.

5

«У Дикого»

Маленький, в небе похожий на стрекозу, самолет санитарной авиации шел на большой высоте. Тарахтел в ясном океане воздуха мотор, бешено гнал назад холодную струю пропеллер, но, если смотреть вниз, чудилось, что самолет висит на одном месте. Земля казалась прикрытой зеленым туманом. Кругом, куда ни погляди, была тайга, тайга и тайга… С высоты неразличимы были породы деревьев, сливался в одну плоскость нерезкий рельеф местности, и только мелкие ручьи и речки, как морщины, иногда прорезали темное лицо тайги. Куда текли эти ручьи и речки, понять было нельзя, нигде — ни вправо, ни влево — не отблескивала большая вода.

Самолет шел на юг, слегка отклоняясь к западу, был на исходе третий час его полета. И все такая же беспредельная, густо-зеленая, лежала под ним тайга. Не верилось, что где-то ей придет конец и откроется хотя бы маленькая прогалина, такая, чтобы можно было сесть самолету. Никаких ориентиров, ничего, кроме солнца, сияющего впереди.

В голубом куполе ни облачка, и оттого призрачнее и неопределеннее даль. И не различишь, где смыкается, сходится небо с землей. Ледяной ветер бьет в лицо, покалывает щеки. А внизу — август.

Если бы спуститься к земле и пройти над нею бреющим полетом, только-только лишь не цепляясь за острые, как пики, вершины лиственниц, наверное бы тайга перестала казаться безликой. Морщины предстали бы светлыми гремучими ручьями, текущими среди черемух и рябин, окрайки болот без гарей вспыхнули бы ярко-фиолетовым разливом цветущих кипрейников, и островки молодых кедров с не огрубевшей еще хвоей отделились бы своей нежной окраской от темноиглистых ельников и пихтачей; кое-где, может быть, под крылом самолета промелькнули бы и еле заметная охотничья тропа, и возле опушки, у конца тропы, почерневшее от времени заброшенное зимовье. Вспугнутый шумом мотора, метнулся бы в самую что ни есть чащу обезумевший от страха сохатый. А в не тронутых рукой человека лесах отчетливо стали бы видны буреломы, вкривь и вкось нападавшие между деревьями. И пышной и разнообразной предстала бы тогда тайга, где каждая пядь неповторима своей красотой и каждое дерево несхоже с другим. И можно было бы лететь и лететь и бесконечно любоваться ею, сознавая, что есть в родной стране такое бесценное богатство и что это богатство, как завороженный клад, ждет только рук, которые без колебания и опаски возьмут его. Но, словно чуждаясь тайги, маленький ПО-2 лез на сверхпредельную для него высоту. Пилоту был нужен хороший обзор.

И только к концу четвертого часа, когда горючего в баках оставалось уже немного, на горизонте обозначилась отчетливая темная черта. Как будто там разорвалась тайга и теперь постепенно раздвигалась на две половины. Зубцами стали подниматься горы.

Чуть повернувшись в сторону самой высокой горы, самолет отлого пошел на снижение. Реже стали обороты винта, плоские растяжки сильнее задрожали от непомерного напора воздуха. С земли словно кто снимал одну пелену за другой, и все явственнее проступали очертания тайги. Она вырастала навстречу самолету быстро, как в сказке. Белые с пестринами побежали березники, промелькнули буро-красные, обожженные недавним лесным пожаром сосняки, чистой яркой зеленью заиграли небольшие открытые лужайки. Река с правой стороны казалась оливковой, мутной, а налево сверкала, как чистый изумруд, здесь стоял серо-желтый огромный утес. Река всей массой своей билась о его грудь, разбиваясь на отдельные струи. Немного выше утеса, на берегу, приютилась охотничья избушка. Перед нею тлел костер, и сизый дымок тянулся к утесу.

Самолет опускался все ниже. Он шел теперь между гор, по извилинам узкой пади, и тень от него крестиком ползла по косогорам. Вдруг падь разошлась широким зевом, и сразу открылась прижатая горами к берегу узкая длинная поляна. Самолет пронесся над нею, дал газ и взмыл вверх. Обошел далеко и опять, сбавляя обороты, лег в крутой вираж; потом долго, — казалось, не будет конца, — падал, скользя на крыле, пока не коснулся земли. Приглушив вовсе мотор, самолет помчался вдоль реки, между горой и обрывом, подскакивая на кочках. Впереди иззубренной глинистой кромкой желтел овраг. Не добежав до него нескольких десятков метров, самолет остановился.

Пилот расстегнул кожаный шлем, бросил его в кабину, выбрался на крыло. И, потянувшись так, что хрустнули суставы, засмеялся.

— Ну-с, Екатерина Федоровна, прибыли, — сказал он, помогая Катюше расстегивать ремни. — Люди говорят так: хорошо поёшь — где-то сядешь? Наш брат санитарные летчики переиначили на свой лад: хорошо летишь — как-то сядешь? А нам с вами к этому придется и еще добавлять: сядешь хорошо, а вот как потом поднимешься?

— А поднимемся, Миша? — с тревогой поглядывая на пилота, спросила Катюша.

— Я не сажусь там, где подняться нельзя, — с достоинством ответил Миша. — Это я вам сперва так, для красного словца, сказал. Через линию фронта за ранеными к партизанам летал — и не на такие пятачки садился. Но должен вам признаться: летать над нашей тайгой… Одним словом, сильное впечатление остается.

— Ну, это так, наверно, только с высоты кажется, — сказала Катюша, доставая из кабины фибровый чемодан, какой обычно возят с собой разъездные врачи. — На земле тайга вовсе не страшная.

— Хвастаетесь, Екатерина Федоровна, — миролюбиво заметил Миша, вытащив из кабины запасной бидон с горючим.

— Чего мне хвастаться? — отозвалась Катюша, долго примащиваясь, как бы ей ловчее спрыгнуть с крыла самолета. — По тайге мне теперь пешком уже не ходить.

— Оттого и хвастаетесь, что на воздушном извозчике прикатили. — Миша с трудом отвернул туго завинченную пробку бидона. — А спусти я вас на парашюте где-нибудь километров за двадцать от жилья, так вы в своей «нестрашной» тайге, как куренок, сразу заплутались бы.

— С парашютом я ни разу еще не пробовала. Ну, вы как? Я готова, пойдемте к реке.

— А я не готов. Вы мне, Екатерина Федоровна, помогите из бидона в бак горючее перелить.

Кончив заправку самолета, они пошли к реке. Густая, от века не кошенная трава цепко хватала их за ноги. Солнце низко стояло над горами, и огни его лучей слепили глаза.

Зигзагом пробитая в косогоре противоположного берега тропинка спускалась от избушки к реке. В конце тропинки, у лодки, хлопотала женщина, очевидно готовясь к переправе через реку.

— Завтра рано мы улетим? — спросил Миша, лениво покусывая сладкий стебелек пырея.

— Постараюсь пораньше, Миша. Надо как можно раньше.

— Это я к тому, что дома даже сказать не успел…

Они замолчали, наблюдая, как женщина берется за весла, как первые всплески воды огненными кругами разбегаются от лодки. Потом Миша вздохнул:

— Такой воздух! Такой воздух! Мед, а не воздух. И скажите-ка, Екатерина Федоровна, откуда здесь могла взяться этакая чертовщина?

— Да, — сказала Катюша, — я и сама удивляюсь…

Из приречного таежного поселка Алангер пришла радиограмма: в сотне километров от поселка, вверх по Чуне, в охотничьем зимовье Кресты — дифтерия. В Алангер на лодке оттуда спустился мужчина с больным ребенком. Подниматься против течения на шестах займет не менее недели, а меры надо принять неотложные.

Из Алангера спрашивали, пошлет ли Н-ск к зимовью санитарный самолет, или им следует рассчитывать только на свои силы.

Н-ский городской отдел здравоохранения вызвал посоветоваться по этому вопросу Катюшу, которая была уроженкой тех мест.

— Да, припоминаю, — сказала Катюша, вглядываясь в карту, разложенную перед нею на столе в кабинете заведующего горздравотделом. — Девчонкой бывала я с отцом на Крестах. Есть там лужочки. А вот сядет ли самолет, не скажу. Пожалуй, что сядет.

Вместе с Катюшей были приглашены и пилоты двух санитарных самолетов, обслуживающих Н-ский район.

— Если сесть там нельзя, — сказал первый пилот, — то и назад вернуться будет нельзя; горючего в баке не хватит на полет без посадки в оба конца.

— Я сяду, — кашлянув, высказался Миша. — Я где угодно сяду, хоть на шило. Людям-то надо помочь.

Они немного поспорили между собой и решили, что полетит Миша: ему чаще приходилось бывать в таких переделках.

Заведующий горздравотделом поглядел на главного врача, участвовавшего в разговоре:

— Ну, а кого из медсестер пошлем делать прививки? Найдем добровольца?..

— Да… Сложное дело… — задумался главный врач. Рискованность полета была очевидной. — Не найдем добровольца — придется приказать.

— Пошлите меня, — не колеблясь сказала Катюша, — я полечу. Только на стройку начальству моему позвоните.

Так она и оказалась теперь в зимовье Кресты.

Катюша припоминала, как девчонкой приезжала сюда с отцом в гости.

Восемь дней качался отец в седле, а она, завязанная в меховые одежды, сидела у него за спиной, спускаясь с лошади только на привалах. Конь шел, пугливо кося глазом на темную тайгу. Отец рубил пихтовые лапки и распаливал к ночи такой костер, что искры, звеня, вырывались к самым вершинам деревьев. А наутро опять то же: белая полоса застывшей реки в наледях, полыньях и торосах, осторожная поступь коня, привычного к таким переходам, и уголок голубого неба, мерно двигающегося над плечом отца вверх и вниз, вверх и вниз…

На всем пути только два раза встретилось жилье: поселок Алангер и одинокое зимовье со странным названием «У Дикого». Везде у отца были дружки, оставляли погостить. Но отец только отмахивался: накатывалась весна, точила лед на реке, время терять было нельзя, — дороги берегом на Кресты не существовало.

Три дня — так уже положено по обычаю — гулял отец на Крестах со своим другом Григорием. Катюше тоже было весело: все эти дни она бродила на лыжах окрест зимовья с пятнадцатилетним Костей — сыном Григория, стреляли рябчиков, ставили плашки на осторожного колонка. А на четвертый день Федор собрался домой.

Костя провожал их до первой ночевки. Лед здесь был ненадежный, и Костя показывал, где безопаснее можно проехать.

Тут они распрощались, и снова с утра до вечера перед глазами Катюши закачался уголок бледного неба.

Ехать становилось все труднее, чаще встречались на пути открытые полыньи; обходя их, коню приходилось карабкаться по торосам. Однажды они провалились под лед. К счастью, глубина была небольшая, выбрались.

Вернувшись домой, дали зарок не ездить больше по весне в Кресты.

После этого два раза приезжал к ним Григорий, а Костю Катюша больше уже не видела. Их отцы разругались между собой. Из-за чего разошлись — этого Катюша не могла понять. И о Крестах она забыла…

Теперь Катюша сидела и думала: как удивительно переменилась жизнь! Чтобы попасть в Н-ск из Крестов, прежде надо было потратить добрых две недели, да при хорошей дороге, хороших лошадях и в хорошую погоду. А сейчас? В полдень она была в Н-ске, и вот солнышко еще не опустилось в горные цепи, а она уже на Крестах. Из Алангера можно в любое время разговаривать с Н-ском. А тогда почта ходила только три раза за зиму и один раз летом…

Женщина в лодке переплыла через реку.

— Ой, да как же это, — из-под берега кричала она, — как же это! Вот не гадала я: самолет!

Катя сбежала вниз. Набросилась на женщину с вопросами:

— Здравствуйте! А как ваши детишки? Больше никто не заболел?

— Ничего, — ответила женщина, пропуская Мишу к веслам, — ничего, пока все здоровенькие… Нелечка одна заболела. Не знаю, как она там в Алангере… Не знаю, добрались ли и как теперь ей… А остальные все здоровенькие. Трое у меня их, деток-то.

Без конца и на все лады она повторяла «все здоровенькие», пока лодка пересекала реку, направляясь к зимовью.

Поднявшись по тропинке, Катюша остановилась, посмотрела вокруг. Нет, ничего она здесь не может узнать, кроме самого зимовья и утеса над рекой. Двадцать лет минуло… Тогда тайга, окрестные горы — все лежало придавленное глубоким, чуть оседающим зимним снегом, и только на реке под северным берегом, на пригреве, кое-где появлялись первые заструги. А теперь все зелено. По берегам раскинулись черемушники, и от этого в долине стало словно теснее. Вон в той пади… или в той… а может быть, и еще дальше, катясь с горы, она упала головой вперед; лыжи соскочили, и она долго барахталась, погрузившись в сыпучий снег по самые плечи. Ей трудно досталось бы, но подоспел Костя.

— Твоего мужа зовут Константином? — спросила она женщину.

— Нет, Костя — это мой брат, он сейчас живет «У Дикого». А муж у меня — Владимир… Меня Тамарой зовут.

Они все вместе вошли в зимовье. Стол из тесаных плах, скамьи вдоль по стенам, и позади битой из глины печи что-то похожее больше на нары, нежели на кровать, — такой запомнилась Катюше обстановка зимовья на Крестах. Теперь вместо нар стояли две железные кровати, опрятно заправленные чистыми одеялами. Стол, может, стоял тот же самый, но он был покрыт скатертью с бахромой и поверх нее клеенкой. Стены выбелены белой глиной. На полу дорожка из медвежьих шкур, искусно подкроенных волос к волосу. Нет, пожалуй, больше и не следует копаться в памяти. Все здесь по-новому.

Катюша вымыла руки, достала из дорожного чемодана набор медицинских инструментов.

— Детям делали когда-нибудь прививки? — спросила она.

Тамара отрицательно покачала головой:

— Нет. Не думалось как-то. Фельдшерица сюда из Алангера не заглядывала, а ехать туда — черт бы не ездил…

Катюша повернулась к ней:

— Зовите детей.

Прививки ребятишкам она закончила еще до наступления сумерек.

А поздним вечером в дверь заглянул Миша.

— Прохладиться не думаете, Екатерина Федоровна? — предложил он.

Катюша вышла к нему на крыльцо.

Был тот час, когда вечер еще борется с ночью, не желая гасить свои темно-синие краски, а из дальних углов уже стремительно расползаются черные тени. Вершины гор потеряли свои резкие очертания. Рядом стоящие деревья стали неразличимы. Кусты черемухи над рекой тянулись уходящим в бесконечность высоким барьером, сквозь который едва пробивалось приглушенное шипение шиверы.

— Миша, нам нужно вылететь как можно раньше, — Катюша вглядывалась в противоположный берег реки, где чуть заметным серым пятном маячил на поляне самолет.

— А я могу и сейчас, — отозвался Миша. — Немного, правда, темновато для взлета, но ведь и утро не раздвинет гор. Давайте улетим?

— Выживет моя Нелечка? — Тамара неслышно появилась на крыльце, стала рядом с Катюшей. — Ты мне, милый товарищ, прямо скажи.

Катя немного помедлила с ответом.

— Выживет, выживет, успокойся, — наконец проговорила она. — В Алангере примут все меры.

Но что-то в ответе Катюши не удовлетворило мать.

— Жить-то будет? — повторила она.

С такой мольбой обычно обращаются к врачам, будто судьба больного — дело их прихоти. Трудно отвечать на такие вопросы.

Тамара закрыла руками глаза. Только сейчас Катюша могла как следует разглядеть ее. Она была примерно одних лет с Катюшей и ростом такая же. Но таежная закалка сказывалась во всем. И в крупных, сильных руках, и в жестком очертании губ, и в обожженном солнцем и ветром лице. Однако чисто женская тревога и беспомощность прозвучали в ее голосе, когда она, отведя ладони от лица, заговорила опять:

— Милая, да что же это?.. Как же это так?.. Ты пойми-ка сама… Ты ведь детная тоже.

Катюша обняла Тамару за плечи.

— Будет жить!

Они опустились рядом на ступеньку крыльца и так сидели молча, вслушиваясь в тихие шорохи ночи.

— Что вы сюда от людей, как монахи какие, ушли? — укоризненно проговорила Катюша. — Прежде или от жадности, или от горькой нужды в такие углы забивались, а теперь-то к чему?

— Да ты что это? — изумилась Тамара. — Понапрасну ты так думаешь. Мы здесь живем не сами по себе, а от нашего Алангерского колхоза. И Костя «У Дикого» тоже от колхоза, как разведчики. За ходом зверя следим, ловушки готовим, на лужках сено для коней ставим. Зимой баню горячую держим, а время выдастся — и подпромышляем.

Она сбивчиво стала рассказывать, как пробирались здесь с приисков геологи, останавливались у них на ночевку, говорили: на приисках дети болеют. Утром уплыли вниз по Чуне на плотике, а через две недели Нелечка слегла. Думали, думали и отправился с ней Владимир на лодке до Кости. Боязно дальше одному: дикая очень река. Ну, а там Костя подсобит, сплывут как-нибудь… в Алангер…

Словно кто обухом ударил Катюшу.

— Так вы же теперь и к нему в дом занесли заразу! — закричала она. — Как же так можно?

Тамара смотрела на нее испуганными глазами.

— Милая моя, да в мысль это никому не пришло. Потом — все равно те геологи обязательно к Косте заезжали. Если через них это… Да и как по-другому было сделать?..

Но Катюша больше не слушала. Одна тревожная дума владела ею: инфекция теперь занесена и в зимовье «У Дикого»… Нужно принимать немедленные меры. Какие? Из Н-ска завтра дать радиограмму в Алангер? Но сколько времени потом пройдет, пока из Алангера доберутся к зимовью? И неизвестно, что там сейчас происходит. Что же придумать? Что придумать?

Катюша не заметила, как оказалась одна над обрывом. Реки в темноте не было видно, снизу доносились только глухие всплески волн. Им было тесно средь камней, они метались от берега к берегу, сшибались друг с другом, ударялись в плоскую грудь утеса, отскакивали и вновь набегали и, разбиваясь в мелкие брызги, катились вниз… Вниз, к Алангеру…

— Екатерина Федоровна, что спать не ложитесь?

Позади нее стоял пилот. Катюша повернулась к нему:

— Завтра вы полетите один, Миша.

Он сдержанно рассмеялся:

— А вы пешком отсюда, что ли, пойдете?

— Я поплыву по реке, — сказала Катюша. — А послезавтра вы в Алангер за мной прилетите. Домой, прошу вас, зайдите ко мне, расскажите, и в горздраве тоже…

Она подробно все объяснила пилоту.

— Да как же вы одна по такой реке поплывете? — сердясь, замахал руками Миша. — Вы соображаете, что говорите?!

— Там люди, Миша. А лучше того, что придумала я, вам не придумать.

— А я и не буду.

— Ну, вы можете не думать, — резко сказала Катюша, — а я медсестра и должна думать. Дети могут погибнуть.

— Давайте я вас на самолете туда отвезу, — шумел Миша, — в камни, в чащу, в болото сяду. И то будет меньше риска для вас, чем одной на этой реке.

— Миша, не говорите глупостей. Я знаю, что делаю.

Утром, едва наметились первые признаки рассвета, Миша пошел к самолету.

Катюша, напрягая все силы, провертывала лопасти винта. Ей казалось, она не успеет отскочить — и тогда…

— Внимание! — кричала она.

— Есть внимание! — отзывался Миша.

— Контакт! — и, не дождавшись ответа, дергала винт, а сама отбегала в сторону.

Наконец мотор удалось запустить. Синяя струя дыма обволокла самолет. Миша посигналил рукавицей.

Все увеличивая обороты, работал мотор. Самолет дрожал, ветер от винта прижимал траву к земле. Казалось, еще немного — и он начнет вырывать ее. Миша отпустил рули высоты, и, встряхиваясь на кочках, машина покатилась по площадке. Мотор ревел все сильнее, дробя в горах гулкое эхо; самолет бежал прямо к кустам, словно стремился их протаранить, и вдруг отлого пошел вверх. Сердце Катюши замерло, когда самолет черкнул колесами по самым вершинам черемух и, навалясь на правое крыло, боком пошел к реке. Машина наконец вошла на крутом вираже в распадок и скрылась из виду. Долго после этого был слышен рокот мотора, — значит, летит, не упал! — и потом все постепенно затихло, как затихает звон струны, задетой в тишине неосторожной рукой.

Катюша поправила на голове платок. Уплывет она отсюда или не уплывет — ждать ее будут только в Алангере…

Первые лучи солнца, поднявшегося над цепью гор, застали Катюшу на реке. Ей не хотелось отбирать у хозяйки лодку, она настойчиво повторяла, что сможет уплыть и на «салике» — плотике, сколоченном из нескольких бревен. Но женщина решительно воспротивилась этому.

— Ты не знаешь, какая здесь река! В лодке и то не всякий сумеет уплыть. В первой шивере расщепает твой салик. И смотри «У Дикого» останься, одна не плавай, Костю дождись. Там, дальше-то, еще хуже… Избушку не проплыви: с реки она худо заметная.

И вот Катюша на узенькой, короткой, долбленной из тополя лодочке помчалась по бурно кипящей волнами реке.

У Катюши еще оставалась в памяти таежная азбука. Она помнила, что через шиверы нужно спускаться коротким берегом, через пороги — длинным и, скатываясь на крутых спадах воды, перерезать вал наискось, помнила, что на высоких волнах нужно грести как можно сильнее. Она помнила все это, но прежней сноровки не было, и Катюша совершала беспрерывные ошибки, лодка ее то и дело наполнялась водой.

А Чуна жадно втягивала ее в свое каменное горло, неслась в узкой щели меж гор со все возрастающей скоростью. Руки Катюши одеревенели от тяжелой работы веслом, болела спина, и не было возможности встать и распрямиться. Она с трудом выискивала минуты, чтобы вычерпывать берестяным ковшом воду из лодки.

Сперва ей казалось, что такая быстрина не может продолжаться бесконечно, горы раздвинутся, откроется широкое длинное плесо и можно будет сидеть, лениво оглядывая берега, петь песни и, выхватывая из воды весло, любоваться осыпающимися с него крупными светлыми каплями. Потом она смирилась с мыслью, что вплоть до зимовья «У Дикого» отдыха ей не будет.

Катюша впивалась взглядом в каждый новый поворот, ища то место, где стоит избушка. Но избушки все не было, и в сердце закрадывалась тревога: не проплыла ли она мимо зимовья?

Хотелось есть. Тамара в дорогу положила ей кое-какие запасы и даже бросила в лодку железный котелок: «Как же можно без чаю!»

«Хорошо бы выпить кружку горяченького…» Она еще раз прикинула время. Можно позволить себе час на отдых. Попить чайку, влезть на гору, оглядеться. А вдруг она проплыла зимовье?.. Как будет потом вверх подниматься?..

Катюша направилась к берегу.

Течение тянуло лодку в самые буруны, и Катюша едва успевала выруливать. Острые камни теснили со всех сторон. Стиснув зубы, Катюша ворочала веслом из последних сил. Успела оттолкнуться раз, другой…

Вдруг лодка ударилась носом в валун, струя воды хлестнула через борт, и, прежде чем Катюша успела что-либо сообразить, лодка перевернулась.

Волной Катюшу выбросило на камень. Одной рукой она ухватилась за его острую верхушку, другой успела схватить чемодан. Лодка, словно оглушенная взрывом гигантская рыба, выставив желтое брюхо и встряхиваясь на камнях, уходила все дальше и дальше. Сузившимися глазами Катюша смотрела, как мелькнули черные края лодки, потом приподнялось ее желтое брюхо, накатился высокий вал — и все исчезло.

То вброд, то вплавь, избитая о камни и мокрая до нитки, Катюша выбралась на сушу. Раскрыв чемодан, перебрала инструменты, вытерла их ватой, сохранившейся сухой в плотной обертке, размокшие медикаменты выбросила. К счастью, самое нужное уцелело.

«Ну, а теперь куда?»

Перед нею катилась пустынная, бурная река, за спиной громоздились высокие острые горы. На их склонах из-под разорванного местами тонкого слоя земли выступали голые серые скалы. Кое-где на утесах лепились низкие коряжистые сосны, находя для своих корней в безжизненном камне влагу.

Мелкий щебень посыпался, когда по крутому откосу горы Катюша стала взбираться вверх. В кровь исцарапав лицо и руки, она преодолела самую трудную крутизну и остановилась перевести дыхание на небольшой площадке. Внизу белопенной живой дорожкой кипела река.

«Хочешь, Катенька, чаю?»

И острая жалость к себе, вместе с чувством потерянности и одиночества, охватила ее. Ни жилья, ни тропы, ничего. Дикая, первозданная тайга. Плачь, кричи — никто не услышит, никто не придет. Завтра за ней прилетят в Алангер на самолете. К вечеру станут ждать дома. Старший Василек будет сидеть с невеселым личиком, прислонясь к плечу деда. Маленький будет плакать, капризничать, он привык засыпать на руках матери. Когда его, горяченького, прижмешь плотнее к груди, слышно, как тонко и остро бьется его сердечко…

Катюша прикусила губу, зябко повела плечами — как неприятно прилипло к ней мокрое платье! — и стала взбираться дальше. Наконец она достигла гребня горы. Отсюда река казалась ручейком и на много километров в любую сторону открывался широкий вид. Катюше представилось, что она снова на самолете: то же знакомое ей зеленое море безбрежно расстилалось перед нею, тот же слепящий глаза диск солнца низко стоял над горизонтом и так же обжигал лицо и плечи холодный горный ветер. Вдали, на южной стороне, чуть заметной голубой линией отмечались нетающие снежные вершины Саянского хребта — перевалы Ергик-Таргок-Тайга. Были бы крылья, и тогда эти распростершиеся внизу дремучие темные леса, словно зеленые лужайки, побежали бы назад. Но Катюша стояла на голой, источенной дождями и ветрами скалистой площадке, и сразу же, ступи каких-нибудь два десятка шагов, начинался непроходимый бурелом. Камни, обросшие мхом и лишайниками, загромождали склоны гор, мелкий кустарник сплетался намертво густыми, жесткими ветвями, а в глубоких лощинах залегли трясины, топкие болота. Такой была тайга, если смотреть на нее не сверху, а снизу, если не лететь над нею на самолете, а идти шаг за шагом по ее земле, преодолевая тысячи препятствий.

«Куда же идти? Направо, налево?»

Таежный опыт подсказывал:

«Ты не слепая, ты не могла проплыть зимовье».

И тут же ей словно бы кто-то возражал:

«А если это случилось?.. Припомни: был крутой поворот, желтый утес, за утесом узкая падь, заросшая кустами. В этих кустах стоит зимовье!.. Тебе не хотелось там причаливать к берегу, казалось слишком скоро. Ты полагалась еще и на свою память, когда здесь девчонкой когда-то проезжала с отцом. Ну что ж… что скажет теперь твоя память?..»

Катюша прикрыла ладонью глаза, легонько погладила лоб…

И словно открылась дверца в давно прошедшее: Катюше отчетливо вспомнился вечер «У Дикого», расселина меж гор — долина Чуны — и в ней красный шар закатного солнца. Река «У Дикого» отгибалась строго на запад!.. А тот поворот был на юг, а не на запад… Нет, не проплыла она мимо зимовья!..

«Найду. Только бы не загубить время…»

Она не думала о том, что без оружия, в ботинках и легком платье плохая ходьба по тайге, что, наконец, у нее нет ни крошки съестного, ноги подкашиваются от голода и усталости, а чемодан с инструментами тяжел, оттягивает руки.

Одна мысль властно подчиняла себе все остальные:

«Скорее… как можно скорее!.. Надо прийти в зимовье прежде, чем заболеют там люди…»

По расположению хребтов и распадков можно было догадаться, где и куда делает повороты река. Вот там, близ островерхой горы, затянутой синей дымкой, река поворачивает на запад. Там и должно быть зимовье.

Катюша взяла направление, чтобы срезать напрямик большую дугу, и углубилась в нехоженные от веку лесные заросли…

Ночь застала ее не более как в километре от места, с которого она начала свой поход. Дальше идти было невозможно: впотьмах Катюша натыкалась лицом на сучья, падала, поднималась. Наконец забрела в такой бурелом, что отчаялась найти из него выход. Примирившись с мыслью, что здесь надо остановиться, она стала устраивать себе из пихтовых лапок постель и только сейчас со всей остротой почувствовала, до чего же она устала и как сильно ей хочется есть.

Пожевала кислой смолистой хвои и выплюнула. Хоть бы костер… Но огонь разжечь было нечем: спички остались в кармане пальто, а пальто утонуло. Разгоряченная ходьбой, она теперь остывала и ежилась от колючей дрожи, пробегавшей по спине.

До утра она не смогла сомкнуть глаз. Едва посветлело небо и стали различимы предметы на земле, Катюша встала и пошла. Тошнота и тупая, давящая боль в голове сковывала движения. Но она все-таки взбиралась на лежавшие в три-четыре яруса буреломы. Держа в одной руке чемодан, а другой хватаясь за гнилые сучья, спрыгивала вниз с риском сломать ногу или выколоть глаза. Каждый метр пути стоил невероятных усилий.

Так, потеряв счет времени, она брела долго.

«Не опоздай, не опоздай…» — выстукивала кровь в висках.

Кончилась полоса каменистых осыпей, под ногами зачмокал сырой мох. Катюша догадалась, что приближается к ручью. Если она верно определила тогда, с горы, расстояние, то, значит, она прошла примерно половину пути. В ботинки набился колючий мусор. Катюша опустилась на кочку, чтобы вытряхнуть его, наклонилась развязать шнурок и едва не потеряла сознание. Огненные круги поплыли перед нею.

«Это не от голода, а простуда», — подумала Катюша.

Отыскала в аптечке аспирин и проглотила одну за другой две таблетки. Посидела, привалясь к дереву, и, когда отхлынула мертвящая тяжесть, пошла снова вперед.

Дорогу преградил ручей, разлившийся среди топкого болота. Оно было совсем нешироким, около сотни шагов. Но эту сотню шагов надо было сделать…

На окрайке болота тучей повисла мошкара. Она залепляла глаза, больно стегала лицо. Катюша тронула рукой лоб, и ладонь сразу покрылась пятнами крови.

Выломав тонкую лиственничку, Катюша концом ее ткнула в трясину. Лиственничка ушла вглубь почти на два метра.

— С головой, — пробормотала Катюша, с трудом выдергивая шест обратно, — а на середине еще глубже будет. Но все равно, надо пройти.

Был бы топор, нарубила бы длинных жердей и простелила ими дорожку через всю трясину… Но топора нет, а голыми руками ничего не сделаешь.

Она вернулась в лес, долго выискивала среди бурелома валежник, который пришелся бы ей по силам. Но были только толстые суковатые деревья. Ей удалось подобрать две обгорелые жерди. Сучья на них давно сгнили и отвалились, но просмолевшие корневища по-прежнему рогатились во все стороны. Кое-как Катюша выволокла жерди к болоту и, измученная, прильнула лицом к сырому мху, чтобы хоть на минуту избавиться от мошкары.

Она не заметила, как впала в забытье. Когда подняла отяжелевшую голову, медленно возвращавшимся сознанием поняла, что день уже клонится к вечеру. Как не вовремя она заснула! Теперь, пожалуй, до темноты и не успеть перебраться через болото. Жердей, чтобы проложить дорожку через всю трясину, понадобится больше десятка. Где их возьмешь без топора?

Катюша подумала и махнула рукой.

«Попробую перейти по двум».

Поставив на комель у края болота одну из принесенных жердей, Катюша толкнула ее вершиной вперед. Со свистом лиственничка рассекла воздух и упала в трясину. Желтые брызги болотной ржавчины полетели в стороны. Катюша осторожно попробовала встать на жердь обеими ногами. Жердь лишь несколько осела под ее тяжестью.

«Выдержит, не провалится!» — с надеждой подумала она. И, зажав локтем комель второй, жерди, а в другой руке держа чемодан, Катюша медленно двинулась по скользкому мостику, из последних сил удерживая равновесие.

Добравшись до конца, она бросила вперед вторую жердь и, став теперь на нее, потянула к себе первую. Жердь едва поддавалась. Корни ее, как лапы якоря, запутались в водорослях и тащили за собой целую копну тяжелой, жирной троелистки.

Так, шаг за шагом, Катюша добралась до ручья, протекавшего через болото. Он был едва заметен, лишь местами возникал светлой полосой среди высоких, уже слегка побуревших хвощей и вихрастых осочных кочек, местами же так растекался по трясине, что она превращалась в тенистые озерки, наполненные плавающими водорослями.

Однако ручей казался нешироким только издали. Подойдя, Катюша убедилась, что даже самая длинная из жердей едва достигнет концом до противоположного берега. Выдержит ли она тяжесть человека?

Перебросив жердь через ручей, Катюша решила сперва пойти без чемодана, чтобы рука была свободной.

С замиранием сердца ступила она на хлипкий мостик, чувствуя, как тот с каждым ее шагом оседает все ниже и ниже. Трудно было сохранить равновесие на скользкой узкой поверхности, даже опираясь на опущенную другим концом в воду запасную жердь… Катюша заторопилась, пошла быстрее… Она не услышала, как под ногой что-то хрустнуло… Жердь переломилась, и Катюша очутилась в воде. Ее сразу стало засасывать в грязь…

Сильно рванувшись вперед, Катюша зацепилась пальцами за жилистые стебли троелистки и выбралась на зыбкую кромку. Обе жерди снесло течением и прижало к берегу, где остался ее чемодан.

Берег ручья, на котором оказалась Катюша, был устойчивее противоположного. Отсюда не так далеко оставалось и до леса — всего три или четыре десятка шагов. Впереди узким клином тянулись похожие на невыколосившуюся пшеницу стебли гогона — верный признак твердой земли. Но чемодан с противодифтерийной сывороткой остался на той стороне ручья, и надо было за ним возвращаться.

Катюша решила переплыть ручей… Лишь бы только не затянуло вязкое дно… И вот ручей остался позади, Катюша по-пластунски подтянулась к кочке, на которой лежал чемодан. Толстые стебли троелистки с тупым звуком лопались под ее ногами, и все время казалось: вот-вот расползется непрочный травянистый покров и, прежде чем успеешь хотя бы взмахнуть рукой, пучина затянет и уже не выпустит больше.

Что было потом, Катюша плохо понимала… Она барахталась в ручье, опять куда-то ползла, и острые узкие листья осоки в кровь резали шею; проваливалась и, отчаянно работая руками, выбиралась из трясины. Залепленная болотной грязью, мокрая, она брела, спотыкаясь о кочки, поднималась на загроможденный буреломом косогор, и он ей казался после трясины мягкой, чудесной дорогой… Она шла ночь, упорно переставляя не гнувшиеся от усталости ноги. В ушах почему-то все настойчивее и громче отдавался надрывный, захлебывающийся плач маленького Василька.

Катюша теперь отчетливо понимала, что заболела, и заболела серьезно. Острая, колючая дрожь сотрясала ее. Надо успеть добраться до зимовья, пока воля способна еще командовать телом.

И Катюша дошла.

Она переступила порог зимовья к вечеру второго дня. Костя был еще в отъезде. Александра, жена Кости, в ужасе тихо вскрикнула:

— Где это так?!

— Там… — она махнула рукой. — Согрейте скорее воды… Все здоровы? — Катюша помнила, что ей надо спешить с прививкой. Силы покидали ее, жар крупными волнами разливался по телу.

— Младшей что-то неможется, — Александра никак не могла понять, откуда и как попала сюда эта городская женщина в изорванном, залепленном болотной грязью платье, в кровь изъеденная мошкой, с опухшими, потрескавшимися губами. — Да ты не доктор ли?

— Давно заболела? — Катюша ни о чем другом не могла говорить, боялась, что не хватит времени. Темные круги плыли перед глазами, застилали свет.

— Со вчерашнего вечера расхворалась… Ты откуда к нам?

— Все-таки… успела я, — Катюша глянула на свои заскорузлые, грязные руки. — Дайте же скорее воды! — Ей казалось, что она кричит, на самом же деле слова чуть слышно слетали с ее губ. — Надо мне руки помыть… Детей… И сами… Всех давайте сюда… Сейчас прививки… Неотложно… Понимаете?

Александра помогла ей умыться. Катюша вернулась к столу, раскрыла чемодан, стала раскладывать инструменты, стеклянные ампулы… Стены комнаты качались.

Все двоилось в глазах.

Она достала флакон нашатырного спирта, втянула в себя струю острого, режущего запаха. Потом отбила запаянный кончик ампулы и взяла шприц…

Кончив прививки, не проронив во время работы ни одного слова, Катюша, шатаясь, прошла к постели, стоявшей в углу избы, и, не спросив даже разрешения хозяйки, не раздеваясь, повалилась на нее.

…Она лежала разбитая, расслабленная сжигающим ее жаром, когда в зимовье ворвался Алексей и с ним еще двое мужчин. Первое мгновение Катюша подумала, что снова начинается бред, и она бессильно опустила сухие, словно посыпанные песком изнутри веки. Но когда Алексей, живой, настоящий, оказался у самой постели и крикнул: «Катенька!» — она, превозмогая боль в потрескавшихся и обметанных лихорадкой губах, тихо засмеялась.

— Ну, зачем ты?.. Я бы и сама скоро…

— Катенька… — голос у Алексея сорвался. — Разве можно одной… по реке?..

— Так ведь тут дети, Леша… Дифтерия… Иначе нельзя было… Хорошо, еще вовремя успела.

— Ты сама… заразилась? — Алексей помертвел от страшной догадки, вдруг осенившей его. Округлившимися глазами он всматривался в лицо жены.

— Нет, нет, Леша… Это совсем другое… Простудилась… Пройдет… Ну, как дома?..

— Все хорошо…

— А маленькие?

Никто не мешал их разговору. Сопровождавшие Алексея люди удалились. Александра забрала с собою ребят и вышла из дому. Алексей сидел на краю постели, поглаживая горячую руку Катюши.

У Катюши начиналась сильная головная боль, путались мысли. Но ей о многом хотелось расспросить Алексея.

— От Зины еще не было писем?..

— До зимы остается в Ленинграде. А ко мне в школу Никулина назначили экономику преподавать. Пришел — и сразу: «Хочешь, говорит, между делом буду тебя математике обучать? Хромаешь в этом. Считаю себя обязанным помочь тебе».

Я к Ивану Андреевичу.

«Как вы смотрите: не получится у нас друг от друга зависимости?»

Ну, он, знаешь, как всегда, тихонько посмеялся, а потом:

«Определенно получится. Только какая зависимость? Он пришел к тебе с помощью, как друг, как товарищ. Я бы, говорит, больше удивился, если бы Никулин не предложил тебе своей помощи. Тогда это бы значило, что человек, коммунист, исправляться не хочет. А он захотел».

Разгадал я его:

«Тут без вас, выходит, не обошлось, Иван Андреевич?»

«Нет, говорит, я ни при чем. Это сделала партия, партийная организация. На пользу Никулину критика пошла. Указали ему, а он теперь сам правильный путь ищет. Думаю, найдет, исправится. А ты тоже линию свою к нему найди правильную».

«Если что, говорю, вас буду спрашивать».

Катюша вслушивалась в слова Алексея, и словно бы легче стало ей.

— Как ты отыскал… меня, Леша?

— Люди, люди мне помогли, Катенька! Без людей куда же?..

Потом опять зашатались стены… Закрыть бы глаза… Уснуть…

— Ну, ну, Леша?

Как сквозь вату, она слышала слова Алексея:

— …Миша-то полетел в Алангер, как ты ему назначила. Прилетел. Туда, сюда — нет тебя. Никто ничего в поселке не знает. Посидел Миша день, другой, третий — все то же. Вернулся ни с чем. Тревожится. А у меня и вовсе сердце разрывается. В горздрав бегаю. Там только руками разводят. Кое-кто еще уговаривает: рано, мол, тревогу бить.

А я им:

«Рано! А когда будет поздно, тогда и тревогу бить нечего. Вы понимаете или нет: на день могла она обсчитаться, а не на четыре! Знали бы вы, что там за река, от Крестов до Алангера!»

Тогда заведующий сам:

«Ладно. Ясно. Говори, что надо делать?»

«А чего! — говорю. — На Кресты на самолете меня увезите. И все. Больше ничего мне не нужно. По следам пойду».

«Да какие же следы на реке?»

«Кому как, говорю. Кому не только на реке, а и на земле следов не найти».

Заведующий:

«Тогда надо целую группу посылать. Организовать поиски как следует…»

От них я прямо к директору на лесозавод. А Николай Павлович сразу:

«Знаю. Слышал я про твою беду, Худоногов. Не допустим, чтобы в тайге погиб человек. Отпускаю тебя, на сколько потребуется, езжай, дам еще двух человек…»

Катенька!.. Катя! Заснула?.. Ну и спи. Эх, я, ботало! Того не сообразил, что тебе покой сейчас нужен…

Он поправил одеяло и легонько приподнял ее безвольно повисшую руку. Катюша не спала, она сквозь неумолчный шум в ушах слышала слова Алексея, но не было сил шевельнуть странно отяжелевшими веками и сказать ему, что она чувствует себя совсем, совсем хорошо и что ей очень хочется поскорее домой… Право же… Никакой опасности… для Костиной… семьи… теперь нет… и можно… по… ду… мать не… много… и… о… себе.

Эту историю «У Дикого» мне наперебой потом рассказывали Алексей и Катюша.

6

Начало весны

«…По радио сейчас передали сводку погоды: Красноярск — 42 градуса мороза. Иркутск — 47 градусов. Значит, и в Н-ске близко к этому. Представляю, как запушены инеем стекла в окнах, какой плотный морозный чад висит над городом!

А здесь вот уже второй день не переставая идет мелкий дождь.

В окно мне видно, как по мокрому асфальту бегут полосы желтого автомобильного света, а где-то вдали в ночном небе горит неоновая надпись: „Смотрите документальный фильм „Суд народов““.

Я побывала в кино, видела этот фильм и жалела только об одном: почему меня не вызвали свидетельницей в зал суда? Почему так корректно и сдержанно разговаривают судьи с преступниками? Передо мной плыли картины памятной ленинградской зимы, и я стонала от боли и гнева. Кто-то спросил меня: „Вам нездоровится?“ Не помню, как я потом очутилась на свежем воздухе, шла, наслаждаясь неумолчным шумом большого города.

Как хорошо сейчас в Ленинграде! Здесь уже не увидишь былых разрушений, день и ночь стучат молотки каменщиков, строящих новые дома; все ленинградцы живут одной целью: сделать свой город еще краше прежнего. Видели бы вы, с каким энтузиазмом работают люди, какой радостью наполнен их труд!

А лица людей? Следы минувшего горя, минувших страданий остались только в ненужных морщинах да в преждевременной седине. Это уж память навеки.

Вчера утром я была в обкоме партии. Помните, я писала вам о транспортере? Так вот, завод, изготовлявший его для нас, пренебрег нашими чертежами. Сделал по-своему и часть оборудования, несмотря на мои возражения, отгрузил. Я подняла целую бурю. Дошло до того, что меня и Пастушенко, начальника отдела сбыта завода, вызвали в промышленный отдел обкома к Муравьеву.

Конечно, истина была на моей стороне, и я не понимаю, чего ради раньше упрямился Пастушенко. Честь мундира защищал, что ли? Все было тогда поправимо и не требовало ни времени, ни денег. Но теперь, когда оборудование уже отгружено, положение приняло действительно очень острую форму. Или завод должен немедленно изготовить второй транспортер, или я должна принять то, что нам послано, и потом на месте переставлять все станки в цехе, переделывать под ними фундаменты, переносить трансмиссии. Вы представляете, что получилось?

Муравьев слушал нас молча. Я волновалась. Пастушенко невозмутимо покуривал трубку. Я нападала. Пастушенко защищался. Но защищался он нечестно: пытался все свалить на путаницу в чертежах, и это меня окончательно выводило из равновесия. Чертежи были очень точные. Я делала их сама. Но нельзя же было в обкоме партии устраивать следствие с технической экспертизой! На это, видимо, и рассчитывал Пастушенко. Он имел солидную внешность, авторитет, имя, по образованию он тоже инженер. По сравнению с ним я выглядела просто девчонкой, и я со страхом думала о том, какое может последовать решение, если доводы мои покажутся неубедительными. Тогда впереди акты, комиссии, арбитражи…

Но в это время Муравьев встал.

— Мне думается, вопрос достаточно ясен, — сказал он, — и если сибиряки обвиняют Ленинград, так…

— Не Ленинград, — я не дала ему закончить, так я была взволнована, — не Ленинград, а начальника отдела сбыта завода, который позорит честь своего завода и честь Ленинграда.

Пастушенко так и подпрыгнул на стуле. Муравьев осадил его:

— Справедливые слова. И вы, Пастушенко, потрудитесь сами из них сделать выводы. Будем считать дело решенным.

Он отцустил Пастушенко, потом, прощаясь, похвалил меня: „Вы молодец, настоящая сибирячка!“

Я не стала возражать. Пусть думает, что я коренная сибирячка. Быть ленинградцем и быть сибиряком лестно в равной степени. А сердце мое принадлежит Сибири… Но…

Вот это „но“ и есть главный повод для моего письма.

Дело в том, что в первые же дни по приезде моем в Ленинград меня разыскали мои друзья и пригласили вернуться на прежнюю работу на мебельной фабрике. Застигнутая врасплох, я сказала: „Все будет зависеть от решения главка“.

Я не думала, что это серьезный разговор. И вот решение главка состоялось. Мне сообщили о нем вчера, — я только вернулась из обкома. Даю вам слово, я его не добивалась, за меня хлопотали другие. Моральная ответственность моя в том, что я не противодействовала хлопотам. Но, так или иначе, я становлюсь опять ленинградкой.

Что же меня тревожит? Я не совершила ничего недостойного. Разве вернуться в свой родной город предосудительно? А Ленинград до того мне родной, что, мне кажется, я знаю в нем каждый камень, каждую пядь его земли. Пожалуй, сложится еще мнение, что для того только я и взяла сюда командировку… Но я ведь добросовестно выполнила все, что мне было поручено. Так почему же тогда возникла для меня эта дилемма: „Н-ск или Ленинград?“ Почему я не могу с легким сердцем дать в Н-ск телеграмму: „Остаюсь в Ленинграде“? Почему, с другой стороны, я не могу взять решение главка и написать в ответ на него: „Я не просила перевода в Ленинград и возвращаюсь в Н-ск“?

Вы знаете, что я во всем люблю точность, ясность, определенность. Я с прилежанием математика пыталась решить эту задачу. И если уж продолжить это сравнение, я не смогла определить значение двух неизвестных… О них чуточку позже.

Когда я смотрю с общественной точки зрения, где мое место сейчас, я отвечаю: там, где я нужнее. И как коммунист добавляю: там, куда меня пошлет партия. Все остальное — второстепенное. Но если я завтра приду в обком, меня прежде всего непременно спросят: ну, а ваше желание? Какое бы решение потом ни было принято, в нем будет заключено и мое желание. Итак, мое желание?

Припомните тот теплый июньский вечер, когда мы с вами ходили на Мольтенский луг собирать лилейники… К этому я не прибавлю ни единого слова. Но для меня несомненно, что, если я останусь в Ленинграде, таких вечеров в моей жизни больше не будет.

Что же противостоит этому?

Вы знаете, у меня был жених. Возможно, это не было большой любовью, даже наверное, что не было. Но мы дали друг другу слово. Добровольное, но торжественное обещание. Этим мы определили всю свою дальнейшую личную жизнь. В моем понимании и понимании Леонида такое слово назад никогда не берется. Я знаю, Леонид его никогда не нарушил бы и не взял обратно первым. Леонид погиб в первые дни войны. Прошло с лишним пять лет. Свободна ли я от своего слова?

Меня все, даже и по документам, считали убитой во время бомбежки. А я осталась жива. О гибели Леонида нет никаких документов, об этом я знаю только по рассказам третьих лиц. А разве здесь не может быть ошибки? Не может получиться так, что Леонид жив, но убежден в моей смерти? Или другое, — на эту мысль я натолкнулась случайно, но она мне не дает покоя, — он до того изувечен, что, даже зная, где я, не хочет подать свой голос? Мне рассказывали о таких случаях.

Решение должно быть только одно, если оно будет зависеть целиком от меня: я остаюсь пока в Ленинграде. Иного решения мои понятия о морали не вмещают. Да это и норма поведения любого советского человека. Нельзя забавляться, играть в любовь, в семью. Не было слишком большого чувства? Но ведь оно вырастает из взаимного друг к другу уважения, из общности взглядов, из единого стремления жить и работать на пользу народа. Именно это служит прочной основой семьи. Все это было, все это совпадало.

Конечно, искать Леонида мне будет не легко. Но мое правило: быть честной в жизни, в своем чувстве, в своем слове. Мне сейчас нужна большая помощь друга. Как никогда. И я думаю, теперь нам стать друзьями необходимо, это тоже норма. Поэтому я вам так пишу, и вы — неужели же нет? — ответите мне…

На этом я и собиралась поставить точку. Но постучала письмоносица, передала мне открытку. Из Н-ска, от Ксении. Я прочла и глазам своим не поверила; среди прочего Ксения пишет, что Катюша со стройки уходит. Куда? Почему? Подробностей никаких. Мне в этом померещилось тревожное. Неужели опять возникли домашние нелады? А что же тогда Алексей? Или это как раз желание Алексея? Очень это странно… Объясните, пожалуйста, что же случилось?..»

Я встал и подошел к окну, заметанному толстым слоем пушистого инея. Вторую неделю палили жестокие морозы, и никакие ухищрения Ксении не спасали оконные стекла от инея: ни толстые ватные прокладки между рамами, ни березовые угли, предварительно просушенные в печке и потом положенные поверх ваты. С углов подоконника сочились серые струйки холодного воздуха. Да… А в Ленинграде, возможно, все еще дождь…

Что я должен написать Зине? Заверить ее в своей дружбе? Сказать, что она может на меня положиться? Но не эти слова сейчас ей нужны.

Взгляд мой упал на карандашный портрет Катюши, нарисованный Петром Петровичем. Он по-прежнему стоял на маленьком столике. Ксения хотела унести его к себе, я не позволил. Потом хотела отобрать и сама Катюша, я не дал и ей. Было приятно брать иногда его в руки и так, наедине, вглядываться в ее ласковые, умные глаза, любоваться мягким очертанием губ, сложенных в немного усталую улыбку… Удивительно точно сумел Петр Петрович передать на бумаге ее характерные черты. Говорят, что внешность человека бывает обманчива. Возможно, случается и так. Но к Катюше это никогда не относилось и не могло относиться. «Катя, ты не договариваешь», — однажды, не помню по какой причине, упрекнул я ее. «А чего мне договаривать, — засмеялась Катюша, — когда и так всякому ясно, чего я скажу?»

И вот Ксения неточно написанной фразой загадала Зине загадку. Конечно, так все можно подумать. Но одно дело давняя семейная ссора с Устиньей Григорьевной, другое дело — какие-то нелады, когда сам Алексей дома.

Я старался понять Зину. Своим вопросом: что же случилось? — она проверяла себя, Леонида, всех людей, за которых ручалась, что они живут в правилах новой морали, в новых нормах повседневного своего поведения.

Ответить ей на это — значило ответить на все.

Но на самом деле ничего не случилось, хотя Катюша действительно со стройки задумала уйти.

Катюша заканчивала рабочий день в медпункте. Она уже отпустила домой санитарку и теперь сидела одна за маленьким столиком, приводя в порядок записи в «историях болезней». Она не любила неряшливости и поэтому, расспрашивая своих пациентов, записывала их ответы сперва в черновую тетрадку, а потом, не торопясь, заглядывая иногда в орфографический словарь, переписывала набело в форменные бланки.

Но в этот день Катюшу задержало не только это, — она исподволь готовилась к сдаче дел. После многих разговоров Катюше удалось наконец заручиться обещанием заведующего горздравом перевести ее в медпункт лесозавода.

Работать вместе, вместе учиться, вместе ходить на завод и вместе возвращаться домой — мысль об этом впервые возникла у Алексея. Трудно было найти какие-либо доводы против, однако Катюша тогда возразила:

— Ладно ли будет, Леша, хлопотать ради своих интересов?

— Будет ладно, — сказал Алексей, — ежели это не в ущерб государственным интересам. Давай разберемся…

Разобрались, и оказалось, что проигрывает только сама Катюша: ей будет дальше ходить на работу и, кроме того, в лесозаводском медпункте ниже заработная плата. Поговорили, посмеялись, но так ничего и не решили.

А вскоре после того к Алексею завернул Иван Андреевич посмотреть на Васильков — он любил детишек. Возня с ребятами, разговоры — и время затянулось до глубокого вечера. Беседуя о том о сем, Алексей высказал запавшую ему мысль о переводе Катюши на лесозавод. Иван Андреевич поддержал его:

— А что же, в годы войны танкистов мужа и жену в один экипаж зачисляли. Семья чем плотнее, тем прочнее. Одобряю ваш замысел.

И, посмеиваясь, стал нахваливать Катюше Алексея, которого, дескать, она мало видит и не представляет даже себе, как ее муженек на общественной работе выдвигается.

— Нет, нет, я за то, чтобы без надобности мужа с женой не разлучать!

Катюша застенчиво посмотрела на гостя. Но тот уже говорил о другом: о подготовке к выборам в Верховный Совет республики и о том, как в связи с этим нужно перестроить работу агитколлектива. Катюша, слегка стесняясь, заспорила с ним: она тоже работает агитатором, у нее уже есть свой опыт, и потому она не может с ним согласиться… Алексей взял под защиту Ивана Андреевича, хотя защищать его было ни к чему, — Иван Андреевич сам поспешил разъяснить, что сказанное им — только основа, что в деталях соглашаться с ним безоговорочно нет необходимости: каждый агитатор должен вкладывать в свою работу частицу своей души. По шпаргалке беседовать — к сердцу человека ключа не найдешь.

Прощаясь с Катюшей, Иван Андреевич задержал ее руку.

— А вы почему, голубушка, беспартийная? — спросил так, что даже Алексей не расслышал вопроса.

Катюша смутилась. Она сама себе уже не раз задавала этот вопрос и, как могла, отвечала на него. А как ответишь Ивану Андреевичу?

— Мало я подготовленная…

Тот посмотрел ей прямо в глаза:

— Умом или сердцем? — и, выпустив руку Катюши, улыбнулся. — Ну ничего, ничего, перейдете к нам на завод, мы еще поговорим, Екатерина Федоровна. Да? Поговорим?..

В горздраве ей сперва отказали наотрез. Медпункт на лесозаводе более низкой категории, и, следовательно, дисквалифицировать ее, хорошую работницу, горздрав не станет. Вот когда лесозавод выстроит новое помещение и в штате медпункта будет два работника, ее, пожалуй, пошлют.

Против этого довода можно было спорить: на лесозаводе новый медпункт уже строился. Так что заведующий горздравом в конце концов обещал помочь Катюше.

Теперь, приводя дела в порядок, она с удовлетворением думала, что скоро будет вместе с Алексеем ходить на работу.

Вдруг ворвалась Клавденька, хорошенькая девушка, по близорукости ли или из кокетства то и дело щурившая глаза. Густые черные брови ее находились в беспрестанном движении. Однако это ничуть не мешало ей хорошо выполнять на стройке свои прямые обязанности: красить полы, карнизы, окна, двери. По поручению заведующего клубом Клавденька явилась пригласить Катюшу на вечер самодеятельности.

— Спасибо, Клавденька. — Катюша с удовольствием оглядела ее: жизнерадостность так и сквозила в каждом движении девушки. — Спасибо. Только одной-то идти неинтересно.

— А вы мужа возьмите с собой, — резонно заметила Клавденька.

— То-то и дело, Клавденька, что сегодня у Леши партийная учеба.

— Ну, один раз дозвольте себе сходить и без него, — никак не унималась девушка, — не приревнует.

— Я не об этом…

— Значит, все, Екатерина Федоровна! Я петь сегодня буду. Ну, приходите, послушайте. Вообще вечер очень интересный: маленькая постановка, потом сольные номера, потом танцы… Приходите…

Клавденька так долго и настойчиво убеждала Катюшу, что та в конце концов согласилась.

Но, придя домой, Катюша настолько увлеклась детьми, что совсем забыла о данном Клавденьке обещании. Спохватилась она только тогда, когда Устинья Григорьевна ей напомнила:

— Ты ведь идти куда-то собиралась…

В клубе, казалось, и курице клюнуть было негде, однако Катюше сразу дали место в первом ряду.

Она очень опоздала и пришла только к концу второго отделения. По сцене разгуливали два франтовато одетых человека. Один из них — сам художественный руководитель клубной самодеятельности Песоцкий, седой, с дряблыми, обвисшими щеками; второй — известный всему Н-ску шофер-лихач со стройки — Николай Суворов. Разыгрывалось что-то вроде скетча на тему о любви, ревности и супружеской измене. Катюшу сразу покоробила развязность, с какой болтали на сцене о любви. Ей было уже знакомо постоянное влечение Песоцкого к двусмысленным словечкам, плоским шуткам. Не раз она упрекала его за это. Песоцкий всегда посмеивался: «Человек любит соленое: огурчики, грибы, анекдоты…» Спорить с ним было тяжело. Песоцкий не допускал возражений, он кичился своим двадцатилетним стажем эстрадного артиста, хотя, как и сам он признавался, на одном месте никогда не работал больше одного года.

Опустился занавес. Катюша в недоумении пожала плечами:

— Что же это такое?

За спиной у нее кто-то внятно сказал:

— Вообще-то ясно, халтура…

После скетча шумовой оркестр, составленный из самых немыслимых инструментов, включая печную заслонку, кочергу и автомобильную сирену, сыграл «Музыкальный момент» Шуберта и несколько залихватских фокстротов и румб.

На авансцену вышел конферансье и объявил, что после небольшого перерыва начнутся танцы под баян.

В зале задвигали стульями. Конферансье наклонился и крикнул Катюше, оказавшейся поблизости от него:

— Как вам пондравилось, Екатерина Федоровна?

Катюша поднялась к нему по ступенькам.

— Понравилось? Вы спрашиваете: понравилось? — сбиваясь от волнения, громко заговорила она. И вдруг, словно кто толкнул ее изнутри: гневно выкрикнула: — Халтура! Невыносимая халтура!..

Художественный руководитель высунулся из-за занавеса, потянул ее за руку:

— Екатерина Федоровна, будьте добры. Очень прошу вас…

Она смешалась окончательно, покраснела.

В зале красивый мужской голос, хотя и с небольшой хрипотцой, запел:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек…

И сразу так дружно, что в окнах задрожали стекла, все подхватили:

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Людской поток, разделившись на два ручья, выливался через боковые двери в фойе. Несколько человек растаскивали стулья ближе к стенам, освобождая место для танцев, а песня разрасталась все шире и шире, мощнее:

…Человек проходит как хозяин

Необъятной Родины своей…

Похоже было, что люди соскучились по хорошей, крепкой, коллективной песне. Она словно сближала всех, спаивала, скрепляла в единое целое. Оттого так свободно и гордо лились слова:

Но сурово брови мы насупим,

Если враг захочет нас сломать…

Песоцкий утащил Катюшу за кулисы, и здесь, в окружении еще не разгримированных участников вечера, между ними произошел такой разговор:

— Что это значит, Екатерина Федоровна? — трясясь от злости, спрашивал Катюшу Песоцкий. — Объясните мне, что это значит? Такую пощечину я получаю в жизни впервые…

— Нет, это вы объясните… откуда вы… такую музыку выкопали? — Катюша тоже не могла сдержать в голосе дрожь. — И пьеску свою…

— Мне объяснять нечего. Публика аплодировала! Не понимаю, чем вы недовольны? Вы не любите Шуберта?

— Не люблю… когда такое играют на кочерге.

— Да? А вы знаете Шуберта? И знаете, что такое джаз? — злорадно спросил Песоцкий.

— Нет, не знаю. А после таких концертов и вовсе ничего я знать не буду. Вы научили бы меня… Других научили бы понимать, любить красивую музыку.

— В первом отделении нашей программы все это было. Так сказать, по обязанности. Вы, вероятно, опоздали, Екатерина Федоровна. Чайковский, Балакирев, современные композиторы… Да! Строгая, классическая музыка. И достаточно скучная. А джаз веселит, он, как вино, греет кровь. Это замечательная концовка концерта! Шуберт на кочерге? Фокстрот «Его деревянная лошадь»? Превосходная находка!

— А вы не слыхали, чем ваш концерт люди сами закончили? — сдерживая себя, спросила Катюша. — Или вот пьеску какую-то заплесневелую разыграли. Слушать — уши горели. Похоже все это на жизнь? Ну, чему я в ней научилась? Посидела и встала с пустой головой. Ничего не прибавилось, хуже — вроде вы что-то у меня отняли…

Катюша повернулась, чтобы уйти. Она знала, что если сейчас не уйдет, то наговорит еще больше грубостей этому нервно дергающемуся, с красноватыми глазами человеку. Но Песоцкий предупредил ее движение и стал снова перед нею.

— Да? У вас отняли? — сказал он, весь как-то изогнувшись вбок. — Демагогия! Демагогия, Екатерина Федоровна! Вы сами не знаете, что говорите. Не понимаете назначения искусства, — он сыпал короткими рублеными фразами. — Людей надо развлечь. Дать им посмеяться бездумно. А вы требуете только показа обыденности. Что, я каменщику буду показывать на сцене, как кирпичи кладут? Пусть десятник покажет! Или прикажете вместо джаза только частушки петь? Целые дни их девчата и так голосят. Всем они надоели. От работы уставать, еще уставать и от зрелищ?

— А по-моему, так, — Катюша вытянулась, глаза у нее заблестели, — по-моему, только тот про жизнь хочет забыть, от жизни уйти, кому жизнь не нужна. И насчет того, что такое для человека работа, вы все врете. Это только вы один, наверное, работаете без радости. Никакой другой человек не скажет, что труд не в радость ему, что пьеска про то, как женам изменять, больше ему радости принесла, чем новый дом, какой этот человек своими руками построил!.. И врете еще…

— Хорошо! — фистулой воскликнул Песоцкий. — Я вас освобождаю от необходимости продолжать разговор с лжецами! Честь имею…

Театрально взмахнув рукой, он исчез за грудой декораций.

В другой обстановке этот разговор Катюшу так не разволновал бы: она уже привыкла говорить в случае надобности резко и решительно, в особенности когда была уверена в своей правоте.

А здесь на нее во все время их спора молчаливо глядели десятки внимательных глаз, и ей трудно было понять, кого они одобряют, чью сторону держат: ее или Песоцкого. Теперь, когда противник исчез, Катюша почувствовала, какого напряжения нервов стоил ей этот разговор и как она близка была к тому, чтобы первой от него отказаться.

Покусывая пересохшие губы, Катюша пошла к выходу.

— Екатерина Федоровна, мне тебя надо…

Ее в дверях остановила пожилая женщина. Катюше запомнилось, что эта женщина однажды была у нее на приеме. Только как же ее зовут?..

— Тетя Марина?

— Ну да. Очень мне тебя надо. Все я слышала, как ты говорила. Отойдем в сторонку куда-нибудь. Сядем. Болят у меня ноги.

Они нашли место возле гримировочной. Здесь стояло несколько стульев. Марина поспешила сесть. Из фойе долетали приглушенные звуки баяна: до начала танцев гармонист решил развлечь слушателей песенками из новых кинофильмов. Он их проигрывал подряд, одну за другой.

— Послушала я тебя, — поохав, заговорила Марина, — и мысль мне пришла: не кто другой, а ты мне пособишь, делу моему, горю моему… — Она опять замялась, словно бы не зная, с какого конца ей подойти. — Дочь ко мне — сама-то я здесь, в этом клубе, работаю сторожихой, — дочь ко мне приехала. Девятнадцатый год девчонке. Другие растут сорванцы — она не в пример всем тихая. В Томске на курсах училась этих, — Марина запнулась, вспоминая название, — электро… монтажников… Сестра у меня в Томске живет, к ней посылала. К родным поближе — сердцу покойнее. К душе пришлась Вальке моей эта работа, потому и выпросилась. Показывала мне документы: кончила хорошо. Красивый такой документ ей выдали, золотой ободочек. Я-то сама только чуть грамотная, так мне, понимаешь, как радостно было, что Валя вон какая ученая стала. И образование у нее. И ремесло какое изучила. Я так, пробка ежели перегорит, тронуть ее боюсь — током убьет, а Валя себе провода, как нитки, вяжет… Я тебя, может, от дела какого отымаю? — вдруг спохватилась Марина. — Ты мне тогда прямо скажи.

Катюша ее успокоила. Марина взялась опять нахваливать свою дочь. Потом перешла к делу.

— Как я рассуждаю, такому бы человеку и цены не найти, первое место ему. Ты не подумай: дочь свою защищаю. По справедливости говорю. А приехала она с курсов, в отдел кадров подалась. Там — пожалуйста, специалисты нужны. На работу приняли, оформили, все как полагается, к инженеру направили, а он ей: «Дела твоего пока нет. Поработай на чем придется». Валя в обиде. А ей опять: «Без работы не ходишь, чего тебе еще?» Ну ладно. Так день, второй, да и неделю. Потом в другую бригаду перевели. Опять на какую попало работу назначили. Валя — в отдел кадров, а за себя постоять не умеет, ей там наговорили, наговорили всякого, да и отправили опять девчонку. Ну, как же так? Я ей говорю: «Ты училась, ты мастер, что тебя на затычки всякие толкают? Иди к большому начальству. Доказывай». Послала к самому Игорю Яковлевичу. — Марина вздохнула.

— И что же тот?

— Занятый он больно, — с раздражением сказала Марина, — разговаривал с Валей, так даже глаз не поднял на нее, бумаги подписывал. Она ему про специальность свою повторяет, обиды высказывает, а он только одно: «Тебе деньги платят? Платят. И не твое дело нам указывать. Куда надо, туда и поставили». Ты понимаешь: будто она и на курсах вовсе не училась, будто землекоп простой. Ты поставь человека на ту работу, на какую он учился, чтобы от него всем польза большая была.

— Да почему же, в самом-то деле, не по специальности дочь твою ставят? Это же возмутительно!

— Ну… будто бы работы такой мало, а мастера еще есть. Жди, мол, пока занадобишься. А когда? Может, полгода пройдет. Не зря же человека учили, специалиста из него делали!

— Все это правильно ты говоришь, тетя Мариша, — сказала Катя, — но я, именно я, чем тебе могу помочь?

— Да как же! — воскликнула Марина. — Ты этого… дирижера нашего вон как отчитала. Как береста на огне, завертелся.

— Это, тетя Мариша, совсем другое дело. А если я к Игорю Яковлевичу пойду…

— И послушает, — убежденно сказала Марина. — Все-таки ты партийная, у тебя вон как каждое слово весит.

— Да я-то ведь… — Катюша запнулась. Признаться в том, что она беспартийная, сейчас было ей так же трудно, как если бы нужно было выговорить: «Меня твои дела, тетя Марина, совсем не касаются». Прежде над словами «партийная», «беспартийная» Катюша как-то не задумывалась. Теперь они предстали в новом для нее качестве, и глово «партийная» звучало как определение высшего доверия к человеку. Катюша молчала, не зная, что сказать, а Марина сидела с ней рядом и выжидающе смотрела на нее.

— Ну, как знаешь, — медленно проговорила Марина, — я тебя не неволю. Не хочешь с Игорем Яковлевичем поговорить — тебе виднее; стало быть, на его стороне правда, а мы с Валей от глупого ума, значит, рассудили. Ты уж извини, что я тебя попусту задержала…

Она сухо попрощалась и ушла. Все это произошло очень быстро, и Катюша не успела ни возразить, ни сделать попытку удержать ее.

Катюшу редко посещало плохое настроение. Дурное настроение — это следствие неудовлетворенности окружающим, когда кажется, что складывается все не так, все не по-твоему, и ты бессилен что-либо изменить. У Катюши обычно все складывалось так, как она хотела. Это давалось не легко — в борьбе, в преодолении препятствий, но с самого начала всякого нового дела она твердо верила в успешное его завершение, и эта уверенность всегда приводила к намеченной цели. Радость победы рождалась из трудностей борьбы, и потому сама борьба становилась радостной. С чего же было появляться дурному настроению? Но если тем не менее иногда оно и возникало, так только от неудовлетворенности собой. Не оттого, что посторонние обстоятельства сложились как-то не так, а оттого, что сама она сделала что-то не так. Не оттого, что встретилось на пути препятствие, а оттого, что не нашла решения, как одолеть его.

Недавний разговор в клубе разволновал Катюшу. Песоцкий в конце концов убежал от спора, — значит, не хватило у нее силы убеждения, чтобы заставить его признать свою ошибку, значит, что-то она сделала не так. Ушла Марина, не почувствовав поддержки, хотя Катюша была целиком на ее стороне. И значит, опять она сделала что-то не так. Все это омрачило то радостное настроение, с каким Катюша пришла на клубный вечер. Она чувствовала, что сейчас ни с кем не могла бы разговаривать спокойно.

В таком состоянии неудовлетворенности собой и отыскала ее Клавденька. Поигрывая бровями и щуря глазки, она стала торопливо оправдываться:

— Это я вам все напортила, Екатерина Федоровна.

— Напортила? — Катюша посмотрела на нее изумленно: как могла Клавденька догадаться?

— Позвала вас сюда на одни неприятности только.

— Пустяки, пустяки, Клавденька! Ничего…

— Ладно бы, если пустяки, — девушка досадливо сморщилась. — А он, Игорь Яковлевич, сами знаете, злопамятный какой. Будет вам теперь палки в колеса ставить.

— Что ты говоришь, Клавденька? Ничего я не пойму. Какие палки в колеса? Почему? При чем здесь Игорь Яковлевич?

— А при том: Песоцкий сейчас сидит себе в комнате отдыха с Игорем Яковлевичем да все про вас ему наговаривает.

У Катюши на лбу собрались мелкие морщины.

— Ах, вон что! Хорошо…

Она отстранила Клавденьку и быстрыми шагами направилась в комнату отдыха.

За шахматным столиком, не играя, сидели Песоцкий, председатель постройкома Терентьев — худой, жилистый мужчина, не снявший еще после демобилизации нашивок о ранении, и между ними Игорь Яковлевич, начальник отдела кадров стройки, грузный, тяжелый, с крючковато загнутым носом.

— Можно мне с вами? — Катюша, не дожидаясь ответа, села на свободный стул.

— Да, вот именно, Игорь Яковлевич, весь вопрос в публичности нанесенного… — оборвав незаконченную фразу, сказал Песоцкий и слегка подвинулся, давая Катюше место.

Игорь Яковлевич начальственно протянул Катюше руку.

— Приветствую вас, — сказал он, снисходительно улыбаясь. — Обидчица…

Катюша будто мимо ушей пропустила его слова.

— Игорь Яковлевич, — сказала она, — почему вы Валентину Кузьмину не хотите поставить на работу по специальности?

Улыбка погасла на лице Игоря Яковлевича.

— Во-первых, кто такая Кузьмина? Во-вторых, вам какое до этого дело?

— На первый вопрос: Кузьмина — молодой электромонтер, окончившая курсы в Томске, она была у вас. На второй вопрос отвечу так: почему я не могу с вами разговаривать об этом? — Катюша старалась говорить спокойно, глядя прямо в глаза собеседнику.

— Марина всем о своей дочери рассказывает, — глядя поверх Катюши, проговорил Песоцкий. — Всем жалуется. Весь Н-ск скоро будет знать.

— Вы где в штате числитесь: на стройке или в горздраве? — спросил Игорь Яковлевич. — В чужой монастырь, как это говорят, со своим уставом не ходят.

— Монастыри вспоминать нечего, — резко сказала Катюша, — а устав у нас один: о человеке думать прежде всего.

— Так… — нижняя губа Игоря Яковлевича судорожно дернулась. — Вы не депутат?

— Нет…

— Для этого не обязательно быть депутатом, — вмешался в разговор Терентьев, — а коли речь зашла о Кузьминой, я тоже повторю свое требование: надо Кузьмину поставить на работу по специальности. Прекрасный, дисциплинированный товарищ.

— Членские взносы в профсоюз платит аккуратно?

Песоцкий вежливо подхихикнул Игорю Яковлевичу:

— Пляшет она превосходно, Игорь Яковлевич.

— Это качество.

— Не смейте оскорблять человека! Бесстыжие… — гневно выкрикнула Катюша и сама удивилась, как неожиданно сорвались у нее эти слова.

В их сторону разом повернулись несколько любопытных.

— Ну вот что, товарищ медицина, — вставая, глухо сказал Игорь Яковлевич, — вы мне здесь истерику не разводите и научитесь выбирать тон для разговоров. Я вам не мальчишка. А от нервов советую лечиться. Не сможете сами составить рецепт — обратитесь к врачу.

— Худоногова права: у вас нет оснований, Игорь Яковлевич… — начал было Терентьев, тоже поднимаясь.

Начальник отдела кадров его оборвал:

— Потрудитесь, товарищ Терентьев, завтра зайти ко мне в служебный кабинет. Здесь не место для объяснений, — он проследовал между столиками, прямой, замороженный, посиневший от злости.

— Я вас буду ждать завтра у себя в постройкоме! — крикнул ему вслед Терентьев.

С этого и завертелось колесо.

Через день Катюшу вызвали в горздрав. Заведующий горздравом встретил ее дружелюбной улыбкой:

— Ну, знаете, Екатерина Федоровна, могу вас порадовать. Состоялось. Вот приказ о переводе вас в медпункт лесозавода. И…

Катюша, колеблясь, взяла протянутую ей выписку из приказа.

— Спасибо, Иосиф Львович, — вяло сказала она.

— …и устное к нему дополнение, — не замечая замешательства Катюши, продолжал Иосиф Львович. — Я связался с Иркутском и добился разрешения сохранить за вами прежнюю ставку заработной платы.

— Спасибо, Иосиф Львович, — опять сказала Катюша.

— Не все, не все! — жестикулируя, воскликнул заведующий горздравом. — Я получил принципиальное согласие Иркутска, как только будет отстроено на лесозаводе новое помещение медпункта, — но это только между нами, Екатерина Федоровна! — назначить вас… заведующей медпунктом!.. — Он вышел из-за стола и, победно шагая, прошелся по кабинету.

— Я не буду переходить на лесозавод, Иосиф Львович.

Заведующий горздравом остановился как вкопанный, даже рука у него повисла в воздухе.

— То есть как это?.. Почему?

— Не могу, Иосиф Львович.

— Вы, конечно, шутите…

— Серьезно, Иосиф Львович.

Заведующий горздравом внимательно посмотрел на нее:

— Что случилось?

— Так…

— «Так» — неубедительная причина. Объясните.

— Уйти сейчас с постройки гордость мне не позволит.

Волнуясь и сбиваясь, Катюша рассказала о своей стычке с Игорем Яковлевичем.

— Все, все знают об этом. А переведете меня сейчас на лесозавод, — значит, ясно: Худоногова оскандалилась, вот ее и убрали.

— Оскандалилась… Убрали… — Иосиф Львович вернулся к столу. — Вы слишком сгущаете краски, Екатерина Федоровна. Забудьте об этом. Никто не обратит на это внимания, и вы не обращайте.

— Честью, гордостью своей я не поступлюсь, Иосиф Львович.

— Да… — Иосиф Львович потер ладонями глаза. — По-своему вы, конечно, правы… Перевод на лесозавод произошел по вашей инициативе, и вы можете отказаться… Да… И я, пожалуй, тоже не стал бы настаивать. Но… представьте себе, в каком положении я остаюсь: сколько хлопотал за вас, облздрав заставил вами заниматься… Что им теперь скажу? Необдуманный был разговор? Красиво я буду выглядеть… Да и это бы еще ничего. Но я ведь на ваше место сюда из Тайшета человека уже пригласил. Вот от него телеграмма: согласен. Может быть, даже выехал.

— Хорошо, Иосиф Львович, я перейду на лесозавод, — сдвинув брови, сказала Катюша. — Конечно, виновата я. Хотя правда и на моей стороне, а держала я себя в разговоре не так, как следовало.

Иосиф Львович повертел в руках пресс-папье, осторожно поставил рядом с чернильным прибором.

— Я попробую еще раз связаться с Иркутском и с Тайшетом.

— Нет. Не надо, Иосиф Львович, давайте приказ, я решила.

Но на следующий день она опять пришла в горздрав.

— Вы, может быть, меня выгоните, Иосиф Львович, а только я опять пришла к вам со вчерашним разговором, — она стояла перед ним побледневшая, сосредоточенная на одной мучившей ее мысли.

— Да, это уж действительно… — вспылил Иосиф Львович, едва удержавшись от бранного слова. — Я вас не узнаю, Екатерина Федоровна. Полнейшая беспринципность какая-то!

— Сегодня Игорь Яковлевич уволил совсем Валентину… И теперь я не ради себя, ради справедливости обязана остаться, — твердо выговорила Катюша. — Пока на работу Кузьмину не вернут, не могу я уйти.

— Черт! — вполголоса выругался Иосиф Львович. — Самодурство какое… — Он постучал пальцами по столу и потянулся к телефонной трубке. — Хорошо, Екатерина Федоровна, пока оставайтесь, а приказ я отменять не буду. Алло!.. Алло!.. Станция? Коммутатор новостройки… Коммутатор?.. Партийный комитет… Товарищ Свиридов?..

— Вы напрасно ему звоните, я с Терентьевым сегодня была у Свиридова, — поспешно сказала Катюша, — все ему объяснила, и мы договорились…

Письмо Зины пришло спустя несколько дней после этого разговора.

Мне страшно захотелось пойти к Худоноговым, показать им письмо, узнать последние новости и вместе с Алексеем и Катей обдумать и написать ответ. Я тотчас же оделся и вышел в прихожую. Там было темно, и я долго не мог отыскать калоши. Меня окликнула Ксения:

— Далеко ли наладились?

— К нашим.

— По такому морозу в ботинках, а сами на бюллетене! — Ксения смотрела на меня укоризненно. — Зря вы себя не бережете…

В самом деле, я совсем забыл, что у меня грипп. Слова Ксении сразу вернули меня к действительности, и я почувствовал, как сильно болит у меня голова.

— Ежели очень нужно, так я бы могла сходить позвать их сюда. Право. Чего же вам студиться? Шуточки плохие. Давайте схожу.

Она ушла, а я вернулся к себе, сел к пышущей жаром голландке, привалился плотно спиной и, пригревшись, не заметил, как задремал.

— Так только от гриппа и лечатся… — услышал я голос Катюши.

— Не в постель же мне ложиться, Катенька, — забормотал я, с трудом поднимая отяжелевшие веки. — Позвать гостей, а самому под одеяло. Где Алеша?

— Я тебе никакая не гостья, а представитель медицины, — озорно поблескивая глазами, Катюша разминала ладонями прихваченные морозом щеки, — Вот это зима нынче удалась! Одним кальцексом, наверно, хворь выгоняешь?

— Чем же еще? Где Алеша?

— Ясно — мужчина: для него лишь бы таблетка. Что в ней — все равно, проглотил — и готово. Не возиться. Да?

— Кальцекс — хорошее лекарство, — сказал я, задетый за живое. — И потом, не натираться же мне, в самом деле, всякими мазями! Ты отвечай мне: где Алеша?

— Зачем мазями? — Разговаривая со мной, Катюша готовила постель, взбивала подушки. — Прежде всего режим, полный покой. Сейчас же в постель! Рекомендуются ножные ванны…

— …припарки, втирания, горчичники. Катенька, выйди на минутку, лягу я, только, ради бога, прекрати свою лекцию.

— Возбудитель гриппа относится к категории фильтрующихся вирусов…

Я вытолкал Катюшу на кухню и прихлопнул за нею дверь. Однако она успела еще прокричать:

— До недавнего времени в науке были еще споры, вирус это или микроб…

Через пять минут, когда я уже лежал, закутанный в одеяло по самый подбородок, Катюша появилась с таблетками кальцекса и стаканом воды.

— Пей свой любимый кальцекс да рассказывай, зачем я понадобилась. Лешка еще с завода не вернулся. Сегодня партийное собрание. Опять Никулина слушают.

— А, это того самого! Неужели он еще на прежней работе?

— В плановый отдел перевели. Не узнать стало человека. И в школе экономику и организацию труда преподает. А Лешка от парторганизации особо к нему прикрепленный.

— Много забот у Алексея?

— Он любит, — затаенная гордость промелькнула в улыбке Катюши, — он любит, где потруднее, тогда и самому тянуться приходится. Так зачем я тебе нужна?

— От Зины, Катенька, письмо я получил. Возьми на столе, почитай, а потом мы потолкуем… Или нет: расскажи сначала, какие у тебя новости.

— У меня новости? У меня вот какие новости, — озорная улыбка, с какой вошла ко мне Катюша, опять возникла у нее на лице, — с первого числа на лесозавод выхожу.

— Ну и отлично. Давно следовало. Чем дело-то с Кузьминой кончилось?

— А чем же ему кончиться? Восстановили на работе, теперь по ее настоящей специальности. Ой, рассказать тебе, как Игорь Яковлевич попыхтел! Свиридов к себе его пригласил — и мы с Терентьевым тут же сидим — и начал, и начал… Сперва так, словно бы издалека, насчет внимания к молодым рабочим, насчет правильной расстановки квалифицированных рабочих, насколько глубоко этим вопросом отдел кадров занимается… Игорь Яковлевич сидит сине-зеленый. Понял все сразу — мы ведь тут с Терентьевым… А Свиридов обстоятельно все его поведение с партийной точки зрения разбирает… Ну-у… Слушал, слушал Игорь Яковлевич и говорит: «Исправлю, все исправлю». Но Свиридов: «Это само собой разумеется, что исправите, а о поступке вашем, Игорь Яковлевич, все-таки на бюро поговорить придется. Вопрос-то принципиальный…» В пот вогнал Игоря Яковлевича. Вчера на улице встретились, первый здоровается… — Катюша взяла письмо Зины. — Ну, теперь мне можно переходить на лесозавод?

— И до этого было можно!

— Можно бы… Но все-таки… Оно хотя и маленькое дело, а сердце царапало. Почему? Потому что принципиальное. А послаблений для себя я не люблю.

Катюша помолчала, разглаживая ладонью письмо.

— Лешка, как закрепили его за школой, в книги зарылся с головой. Собрал все, что к столярному и краснодеревному делу относится. И по истории искусства тоже. Всякие. Иван Андреевич помог список составить. А то и сам прибежит, принесет новую книгу, потрясет: «Ну и раздобыл я жемчужину!..» Засядет с Лешкой — и до утра.

— Об этом ты мне не рассказывала.

— Не рассказывала… Ну вот, рассказала…

Она углубилась в чтение. Письмо было большое, на нескольких листках. Губы у Катюши слегка шевелились, иногда она останавливалась, не могла сразу прочесть — почерк у Зины был не очень разборчивым. Я внимательно следил за Катюшей, стремясь угадать по ее лицу, какое впечатление произведут на нее те строчки письма, где Зина говорит о своем решении искать Леонида. И тут же ловил себя на мысли: «А как бы поступила Катюша на месте Зины?..» Вот она дошла до разговора в обкоме. Подняла голову. Я махнул рукой, сказал:

— Читай дальше.

Вот конец разговора, вот размышления Зины, — Катюша нетерпеливо бегает глазами по строчкам. Вот и…

— Ты ей ответил?

— Нет еще.

— А что ты ответишь?

— Не знаю, Катенька. Хотелось с тобой поговорить.

Катюша молча прошлась по комнате. Остановилась возле печки, зябко повела плечами.

— Я знаю: ты не веришь, что Леонид может быть жив.

— Почему ты думаешь так? — меня удивило, что она угадала мои мысли.

— Леонид, безусловно, погиб. Будь он жив, неужели бы за пять лет он не нашел ее? Не верю. Так не бывает. А если он калека, инвалид и ушел от Зины только поэтому — это не сила его, а малодушие, и такого, пусть он даже и вправду жив, искать и любить не следует. Глупости одни. Да если бы Лешке на воине руки или ноги оторвало, что он, домой не вернулся бы? Побоялся меня своими костылями стеснять? На войне за свою родину стать инвалидом да потом стыдиться этого? Не знаю я Леонида, но не думаю, что он такой человек. Зря это все.

— Значит, ты бы его… не стала искать? — спросил я в раздумье.

Вот они, цельные, серьезные натуры, и та и другая с честной, открытой душой: один и тот же вопрос решили по-разному. Кто же из них прав? С кем я должен спорить и с кем согласиться?

— Ты не путай, — сказала Катюша, — тут есть еще одно обстоятельство. Зина правильно делает, что хочет искать Леонида.

— Катя, ты противоречишь себе!

— Ничего не противоречу. Всяк делает по-своему, — сказала Катюша. — Я бы в таком деле на сердце свое положилась, оно меня никогда не обманывает. У Зины характер другой. Ей во всем точность нужна. Ей на сердце свое нельзя полагаться. А в неведении она оставаться не может.

Катюша помедлила, прежде чем закончить свою мысль.

— Неужели ты не понимаешь, — сказала она наконец, — почему Зина так хочет твоей дружбы? Сейчас она решает вопрос всей своей жизни. И как он решится, еще трудно сказать. Нужно человеку на плечо друга опереться? Все-таки она девушка, ей одной тяжело. А ты человек для нее не случайный.

Я закрыл глаза. Образ той Зины, которую я впервые увидел из окна комнаты Ксении, как живой проплыл передо мной.

— Спасибо. Я тебя понял, Катенька. Я ей напишу хороший ответ.

Катюша подошла ко мне, поправила уголок подушки.

— Знаешь, — сказала она, — напишешь, покажи мне. Ладно?

Сдавленное морозом, гулко лопнуло в окне стекло. Катюша оглянулась:

— Ломает. А все-таки зима — это уже начало весны.

7

Новый дом

Не знаю, так ли у всех, но в моей жизни время — это смена полос, чаще широких и длинных и мчащихся навстречу, как земля под крыльями самолета, идущего на бреющем полете, и реже — коротких и тихих, как в доме отдыха дорожка, ведущая к пляжу.

Прошло полтора года, для меня они явно были неполной меры. В году я насчитывал не более десяти месяцев; в каждом месяце не хватало пяти-шести дней; час — это было как кружка, наполненная пенистым напитком: смотреть — много, а выпить — только на два глотка. Где я не побывал за эти полтора года! Пересекая нашу страну из конца в конец, я видел одетые лесами стройки городов и заводов; видел сухие степи, где правильными рядами, посаженные рукой человека, зеленели молодые дубки и клены; видел, как плывут Караваны плотов по диким, порожистым рекам; видел везде людей в труде, наполненных одной мыслью: сделать скорее, больше и лучше… А возвращаясь домой, я и здесь всегда находил новое.

Н-ск быстро менял свой облик. Вокзальное здание было заново выкрашено, и на перроне поставлены новые фонари. Привокзальная площадь стала очень просторной, и нельзя было сразу понять, отчего это. Дома, окружающие площадь, стояли на прежних местах. Но площадь заасфальтировали, убрали коновязи, подстригли разросшиеся как попало за время войны тополя — и словно вдвое больше воздуха и света досталось тому же кусочку земли. Каменные дома в городе побелили, они стояли как кубы чистого снега, поблескивая на солнце стеклами окон. От вокзала почти до самой Песочной горки теперь протянулись гладкие, из асфальта, тротуары. Древностью веяло от примыкавших к ним из переулков деревянных настилов. Мостик через болотце у Песочной горки построили новый, а само болотце как бы отодвинулось: часть его засыпали шлаком, а сверху песком и землей, и получилась отличная лужайка.

Социалистический город за рекой, на стройке которого продолжала трудиться Ксения, теперь уже маляром, воздвигался успешно. Оставалось заложить три дома, и первая улица будет готова. Воображению легко рисовались остальные кварталы нового города. Впрочем, здесь нечего было и выдумывать, достаточно было подойти к доске со схемой генерального плана соцгородка, висевшей в фойе клуба, и убедиться, что все работы рассчитаны на пятилетний срок. Схема генерального плана была вычерчена тушью, скреплена многими подписями, заверена печатью — строгий и точный документ, но рядом с ним висело большое красное полотнище, и на нем, без всяких подписей и печатей, народ в едином порыве давал торжественное обязательство: «Выполним пятилетний план в четыре года». Так говорить могли только люди, знающие цену своим словам.

Тонкий весенний ледок, схвативший под утро прозрачной корочкой непросохшие лужи, трещал и ломался под ногами. Сквозь легкий морозец откуда-то издалека доносилось бормотание токующего на дереве косача.

— Слышите? — спросил я своего спутника.

— А что? — тот добросовестно вслушался. Не разобрал, должно быть, и в недоумении повел плечами.

— Косач токует, — сказал я, не в силах сдержать блаженную улыбку.

— А-а! — Это был только долг вежливости.

Мы шли дорогой, ведущей из города на лесозавод.

Мой спутник Ганецкий, фотокорреспондент «Огонька», имел в своем задании по Н-ску восемь тем. А времени на все у него выкраивался только один-единственный день. Ночью проходил курьерский поезд, и с ним он должен был уехать. Вот потому-то мы с ним и побежали спозаранку на лесозавод, где Ганецкому надлежало снять новый лесокорпус с механизированной подачей бревен из водоема, комсомольскую бригаду водителей автолесовозов и… Екатерину Федоровну Худоногову.

Ганецкий был превосходным фотографом, и корреспондент, надо думать, он тоже был неплохой; но собеседник из него никак не получался. После короткого разговора о косачах до самого лесозавода я не смог вытянуть из него ни единого слова, если не считать восклицания «Ах, черт!», вырвавшегося по жестокой необходимости: шагая по глубоко прорезанной колее, Ганецкий проломил ледок и ухнул ногой в лужу едва не по колено.

— Весенний лед обманчив. Не доверяйтесь, Константин Платонович.

Ганецкий поболтал ногой, стряхивая жидкую грязь с ботинка, и молча пошел дальше.

— Летом здесь будет делаться гравийное покрытие, — сказал я, пытаясь этим обелить наш город в глазах столичного гостя.

Ганецкий и тут промолчал. Обещанное гравийное покрытие, конечно, не компенсировало ему промоченных ног.

Так мы вступили на территорию лесозавода.

— Кому доложимся прежде всего, Константин Платонович? — спросил я, не без основания надеясь получить ответ. — Директору? Или зайдем в партийное бюро?

— Из горкома звонили Морозову, — буркнул Ганецкий. Он умел говорить, не шевеля губами, так, словно гудел в трубочку.

Секретарь партийного бюро, мой добрый знакомый, Иван Андреевич, встретил нас очень приветливо. Усадил на диван и, сразу дав понять, что хорошо осведомлен о цели нашего прихода, обстоятельно стал рассказывать, что означает для лесозавода устройство механизированной подачи леса из водоема прямо к лесопильным рамам.

— Все ясно, — не дослушал его Ганецкий. — Мне не очерк писать. Точный снимок… Начинать можно?

— Пожалуйста. Стакан чаю прежде не желаете выпить?

— Прежде — некогда, — сказал Ганецкий. — Потом — безусловно. Пока буду у лесокорпуса, нельзя ли подготовить комсомольскую бригаду?

— Можно и это, — согласился Иван Андреевич. — А когда Худоногову будете снимать?

— После. С ней много придется работать. Обложка.

— Какая обложка? — переспросил Иван Андреевич.

— Журнала. Портрет. Композиция. Полагается контрольных четыре снимка. Я делаю шесть.

— На обложку журнала, — почтительно сказал Иван Андреевич. — Здорово! — И повернулся ко мне: — А знаете, у Екатерины Федоровны еще одна радость: им в новом доме квартиру дают. Четыре комнаты, прихожая, кухня, центральное отопление, водопровод. Отличная квартира!

— Что вы! — воскликнул я. — Рад, рад! Да как это так все быстро произошло?

— Корреспондент «Огонька», — буркнул Ганецкий.

— Самомнение, товарищ корреспондент! — весело сказал Иван Андреевич и погрозил Ганецкому пальцем. — Самомнение! А квартиру, если разобраться, получает не Худоногова, а муж ее.

— Чем знаменит?

— Вам все знаменитостей подавай, товарищ корреспондент! Худоногов просто один из старейших рабочих на заводе, хотя по возрасту совсем не стар. Ну, а кроме того, передовик, общественник, бригадир, лучший мастер краснодеревного цеха… Достаточно, нет? Советую вам Худоногову снять вместе с мужем. Обложка у журнала большая.

— Такого задания не имею, — прогудел Ганецкий.

— А мы вам письмо напишем, — сказал Иван Андреевич. — С городским комитетом партии согласуем. Тогда можно?

— Второй вариант. Сниму. Давайте письмо. Фотогеничные лица?

— В этом я не силен, — развел руками Иван Андреевич. — В фотогеничности не смыслю, я с точки зрения внутреннего содержания. Алексея здесь нет, а Худоногова — вот, посмотрите.

— Гм! — крякнул Ганецкпй. — Да. Содержательное лицо. Весьма.

Он приблизился к стене, на которой был прикреплен поблекший уже плакат с портретом Катюши и надписью красными буквами: «Кандидат в депутаты Н-ского городского Совета по избирательному округу № 12», и стал читать биографическую справку.

— Обратите внимание, — вмешался я, — кандидатом в депутаты городского Совета ее выдвинули шесть коллективов. Ни одного голоса не было подано против. Спросите любого жителя Н-ска: знает ли он Худоногову? «Катю? Как не знать». И начнет вам про нее рассказывать.

— Вы уже начали, — сказал Ганецкий. — Я не очеркист. Пишите сами. Мне надо снимать. Показывайте, куда идти.

Иван Андреевич повел Ганецкого к лесокорпусу. Я улизнул от них, с тем чтобы предупредить и Алексея и Катю, а заодно и поздравить с получением новой квартиры. По правде сказать, мне стало жаль, что они переедут теперь на лесозавод. Не так часто будем бегать друг к другу. Три километра до завода да поселком идти еще с километр. Но избенка Алексея стала настолько тесной для семьи в шесть человек, настолько подгнила и осела, что расстаться с ней теперь можно было без всякого сожаления.

В медпункте Катюши не оказалось. Санитарка, новенькая, должно быть, только что с курсов, важно спросила меня:

— Вы на прием?

— На прием, — засмеялся я. Действительно, было от чего посмеяться: к Катеньке — на прием!..

— Вы на какой прием? — серьезно продолжала санитарка, обиженно поглядывая на меня.

— А разве это различается?..

— Ну, к депутату или к доктору?

— Ах, разве она уже доктор? — я улыбался, глядя, с какой самоуверенностью санитарка защищает достоинство Катюши!

— Вам какое дело, если лечиться пришли! — Огонек явной неприязни ко мне зажегся в глазах у девушки. — Лечит она не хуже доктора. И нечего вам улыбаться.

— Я не лечиться, я здоров, — успокоил я девушку.

— А как депутат она принимает после пяти, — и моя собеседница взялась за ручку двери, явно намереваясь выпроводить меня.

— Закрывайте, — сказал я одобрительно. — А когда Екатерина Федоровна появится, передайте ей, чтобы зашла к Ивану Андреевичу, в партийное бюро.

И я отправился в цех к Алексею.

Краснодеревное отделение теперь значительно расширили — в нем стало очень светло и просторно — и придали ему «малую механизацию»: почти все более или менее тяжелые работы выполняли машины. Не нужно было больше носить на себе доски из сушильного отделения: их по мере надобности подавал электрический транспортер.

Прибавилось и мастеров. Некоторых из них я знал и раньше. Вот Намагаев, вот Андрей Волик… Но были и новые, преимущественно молодежь.

Выбрасывая вверх фонтаны мелкой щепы и древесной пыли, шуршали электрические струги; пощелкивали цепно-долбежные станки, и тонким и протяжным голоском возносилось пение дисковой пилы.

Люди двигались спокойно, без суетливости, но быстрота, с какой под их руками послушные механизмы выполняли кропотливую по самому своему роду работу, изумляла. Плавный поворот рукоятки у цепно-долбежного станка — и в твердом бруске появлялось четырехугольное отверстие; едва филенка касалась концом блестящего диска пилы — и точно и чисто отрезанный торец падал на пол; словно водой смывал шероховатую поверхность доски легко скользящий по ней электрический струг…

Стараясь не задеть чего-нибудь, я шел между двумя рядами верстаков проходом, хотя и широким, но загроможденным остовами шкафов, столов, комодов и заготовленных к ним деталей. Знакомые мастера отзывались на мои приветствия, но я но всегда различал их слова, так как дисковая пила то и дело подымала свой тонкий и резкий голос.

— Как там Москва? — сложив ладони рупором, крикнул Волик.

— Хороша! — не обладая зычным голосом, я все же постарался крикнуть во всю мочь.

Волик не стал больше допытываться, сперва прикрыл ладонями уши, а потом весело помахал мне рукой.

Над верстаком Алексея бросился в глаза прибитый к стене лист картона со сложной сеткой черных ломаных линий: «Учет прохождения заказов по графику». Ишь ты! Но тут же я спохватился: бригадиру ведь так и положено.

Алексей протянул мне руку с толстым слоем насохшей на пальцах политуры. Он только что закончил отделку крышки письменного стола.

— Не бойся, не запачкаю, — сказал он, близко придвигаясь ко мне, чтобы легче было разговаривать. — А это знаешь куда? — он показал на стол. — На выставку изделий местной промышленности. Как? Не худо? А? Как думаешь: такую штуку бы да в Москву? Украсила бы?

— Хорошо сделано.

— То-то, — польщенный, сказал Алексей и подмигнул мне: — Это уж не буфет с секретными ящичками! Тут без всякой путаницы, каждая линия понятна. Правду сказать, отошел я от чертежа художника. На бумажке-то у него ладно получилось, а на деле всю красоту дерева во всякие мелкие накладки упрятал. Вот погляди сюда, — он провел рукой по гладкой поверхности тумбы. — Здесь он с желобками накладку решил дать. К чему? Желобки узор дерева убивают, не дерево — пласт глины получается, и, кроме того, видное ведь место, как лоб у человека. А желобки — заместо морщин. Поставь такие накладки — работа внимание привлечет, а сияния того у вещи не будет, скучная будет стоять.

— Не спорю.

— Совсем по-другому красоту теперь я стал понимать. — Алексей прищурился. — Ты сообрази сам: с накладками если — свет полного отражения не получит. Ну, соберу я тебе вот так рубаху, — он протянул ко мне руку, намереваясь изобразить все это наглядным способом.

— Все понял, Алеша, — сказал я, отступая. — Правильно. К черту эти накладки!

Алексей посмотрел на меня подозрительно:

— Тебе смешно?

— Нет.

— То-то же.

Он вытащил из настенного шкафчика какую-то папку, извлек аккуратно разлинованную таблицу и, отыскивая пальцем нужное ему скрещение граф, стал записывать непонятные мне цифры.

— Бухгалтерия на дому? — сказал я, через плечо Алексея разглядывая таблицу.

— Да. А что же? Бригадиру очень полезная вещь, — серьезно сказал Алексей. — В конторе свой счет ведут, а я свой. Ошибутся — я им скандал: пожалуйте, вот вам точные записи. Теперь, прежде чем итоги подсчитать, обязательно зовут меня, с карандашиком каждую цифру проверят. Я подсчет веду как по всей бригаде, так и отдельно по своей выработке. Ты понимаешь, в чем тут дело? Весь завод принял на себя обязательство пятилетку в четыре года закончить. Ну, есть контрольные цифры по валовой продукции. Очень просто: сложи их все вместе за пять лет, а сделай в четыре. В лесопильном цехе еще проще. Кубометр — он кубометр и есть. Весь счет идет на кубометры. Натуральные показатели. Каждая бригада там себе цифры наращивает. И вот, скажем, прошло у нас сейчас двадцать восемь месяцев. Одни между тем в тридцать девятый месяц уже забрались, а другие еще в тридцать третьем барахтаются. Сравнение. Каждому понятно место его в пятилетке. Ну, а потом начали и личные обязательства на себя брать. Хорошо. Беру и я. Выступил на собрании. А меня с места спрашивают:

«Ты точно говори, какие твои обязательства».

«Ну, по бригаде в целом и личную свою пятилетку, говорю, выполнить в четыре года».

«А какая ваша пятилетка в натуральных показателях?»

Тут я и стал в тупик. Нет для нас натуральных показателей. Не серийное производство. Одна вещь на другую никак не похожа. Не скажешь: сделать столько-то столов, или шкафов, или там каких-нибудь резных барьеров. До этого план нам как давали? Получат заказ, в условные единицы его переведут, а потом сравнивают. Вдруг тебе сообщают: на сто двадцать процентов. Как определил? Темная вода это для меня. На слово веришь.

«Там подсчитают, говорю, бухгалтерия разберется».

А меня с места опять:

«Значит, так: сам не знаю чего, а выполню не в пять лет, а в четыре?»

Злость меня взяла.

«Не сам не знаю чего, а государственный план, говорю, вот чего!»

Сказал и опять же думаю: правильно поддели меня. План-то — он определенные цифры имеет. Я, выходит, действительно туман развожу.

Утром — к Никулину в плановый отдел. Вообще он мужик с головой. После того как пропесочили его на партийном собрании, откуда таланты взялись! Даже по-налимьему губами жевать перестал. Углубился по-настоящему в работу. И жена приехала к нему, семейная жизнь у человека наладилась.

Да, так вот, прихожу к Никулину, говорю: «Борис Михайлович, ты мне натуральные показатели на пятилетку разработать обязан. Вслепую работать не хочу».

«Ладно, говорит, продумаю. Интересный вопрос поставил ты, Худоногов».

И продумал. Разработал для нас нормо-часы. Знаем: за пятилетку должен каждый двенадцать тысяч двести восемьдесят нормо-часов выполнить. Поступает заказ. А к нему табличка — по видам работ выставлены нормо-часы. Пожалуйста, не веришь, — приходи, по справочнику каждую цифру проверь.

Ну и вот, — закончил Алексей удовлетворенно, — на сегодняшний день, к примеру, у меня двенадцать тысяч триста два нормо-часа сделано. Учет точный. Собственная бухгалтерия.

— Погоди, погоди, Алеша! — остановил я его. — Выходит, ты пятилетку свою уже закончил? И не в четыре даже, а меньше чем в два с половиной года?

— Чему же ты удивляешься? — сказал Алексей. — И Андрей Волик от меня только на тысячу сто нормо-часов отстал, и бригада в целом тоже план перевыполняет. И особенного тут ничего нет. Начал, скажем, я сегодня тысяча девятьсот пятьдесят первый год, а в газетах я читал, что есть такие, которые уже в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году работают! Вон куда ушли. Так что до них еще тянуться да тянуться.

— Да, но у вас ведь не серийное производство! А это тоже что-нибудь значит.

— Ну, может, и так, — согласился Алексей и засмеялся. — Директор под Новый год вызвал, сказал:

«Кончишь пятилетку, Худоногов, первым — в тот же день тебе квартиру предоставлю».

Прихожу вчера вечером к нему с Иваном Андреевичем, все документы с собой — пожалуйста, пятилетка закончена. Смеюсь:

«За вами квартира».

А он:

«Насчет завершения пятилетки мне бухгалтерия доложила, а насчет квартиры — коменданту распоряжение уже отдал».

Смотрю, кнопку нажал. Секретарша. Он ей:

«Проверьте исполнение».

Через полчаса ключи у меня. Я забегал к тебе вчера, да ты все где-то носишься.

— В поездках долго пробыл. Самые неотложные дела накопились. Ну, поздравляю тебя от всей души!

— Спасибо. — Он опять посмотрел на свою ведомость. — Тут ты, наверно, не во всем еще разобрался. Я ведь не только счет выполнения нормо-часов веду, тут мы с Никулиным еще одну вещь придумали. Весь завод потом я на это подбил. Лицевые счета по экономии средств на каждого завели. Вот тебе графа. Пожалуйста. С начала пятилетки по всей бригаде — сто четырнадцать, а из них двадцать две тысячи шестьсот семнадцать рублей лично Алехой Худоноговым сэкономлено. — Он толкнул меня локтем в бок: — Как раз на квартиру я себе заработал. Да еще и с маленьким хвостиком… Не в долгу буду перед государством.

— А когда ты думаешь на новоселье?

Алексей задумчиво поворошил волосы.

— Тут, видишь ли, надо опять со стариками работу проводить. Они не то что сопротивляются, а вижу — в глазах у них страх. Надо, значит, постепенно им втолковать. Привыкти они всю жизнь в собственном доме жить. Какой там дом — это вопрос другой. У меня сам знаешь, что за хоромина, а у Федора, в тайге, так и еще теснее была. Одно слово: зимовье. А все же переспать, отогреться есть где. Вот и рассуждают они:

«Ты, Алеха, на заводе — ладно, будет и дом и все у тебя. А уйдешь?»

Я им:

«А зачем я со своего завода буду уходить? Он мне родной стал. С ним вся жизнь моя связана. Я не кукушка, чтобы по разным гнездам летать. Почему, — спрашиваю, — советского рабочего Советское государство из своего дома выгонять станет? Никогда не будет этого».

Совсем было сговорил. Так вчера опять:

«Проси тогда отдельный дом, чтобы со своим двориком».

«Ах, ясное море! Да что вам, земли, говорю, мало? Да мы при большом доме такой общий сад разведем, что ночью пойдешь — заблудишься. Вот, пожалуйста, говорю им: свой у меня двор, а чего в нем, кроме мусора? Конечно, глупо, что сад в нем не посадил, так и вы не о фруктовых ведь деревьях заботитесь!»

Смотрю, Федор-то уж помалкивает. Ну, думаю, одного вразумил. Теперь очередь за Катюшей старуху одолеть — ей, по женской части, понятнее, как подойти. С Федором-то мы иногда заговорим — вот как на басах заиграем, да без зла. Кончили — и черту подвели. Чай садимся пить. Сидим, хохочем. А с Устиньей Григорьевной, раз было, ноту я поднял, — куда тебе! — сразу в слезы. А потом же и говорит: «Ты меня голосом своим напугал». Не словами — на слова не обиделась, — а голосом… — Алексей вдруг вгляделся в меня. — Погоди, говорим-говорим мы с тобой обо всем, а чего ты сюда такую рань пожаловал? Есть, наверно, дело особенное?

— Угадал. Пойдем сейчас в партбюро к Ивану Андреевичу. Приехал фотокорреспондент из «Огонька», будет снимать кое-что на заводе для журнала. И Катюшу снимет, и тебя тоже.

Алексей тихо ахнул:

— Для журнала? Меня? Ну, брат Алеха… — Но тут же себя оборвал и сказал строго и решительно: — Нет! Катенька — дело другое. А я не подхожу. Для журнала, чтобы на всю страну, не дотянул еще. Катенька и медпунктом. заведует, и депутат городского Совета. Меня еще рано показывать.

— А может, не рано?

Алексей подумал.

— Конечно, если так, не от себя лично, а вроде со стороны посмотреть, — с Катенькой вместе я могу спяться. Просто, не разделяя нас, — Худоноговы. Кто больше, кто меньше, кто хуже, кто лучше — не подсчитывать. Было, что я обгонял ее, теперь она меня опередила, там опять я выдвинусь или рядом пойдем — для нас все это понятное, а постороннему одной только фотографией не объяснишь. По снимку одному не поймешь, что мы друг для друга значим. И если, скажем, Катеньку на одну страницу, а меня на другую — не согласен. Или рядом, или ее одну.

— А Катю спроси, — засмеялся я, — она тоже скажет: «Или вдвоем, или одного Алексея».

— Ну, сказать-то она, может, и скажет, — растерялся Алексей, — но только там дело другое…

— Все взвешено и учтено, Алеша, — сказал я, развязывая ему фартук. — Партийная организация считает, что и ты заслужил.

— Чего же ты тогда канитель разводил? Сразу бы так и сказал! — Он быстро смыл политуру с рук, полив сначала на них керосином, потом протер растительным маслом и наконец вымыл горячей водой с мылом. — Как знал я, сегодня побрился… Погоди, к начальству схожу доложусь.

Перед уходом Алексей внимательно осмотрел рабочее место, выключил электрическую плитку, на которой подогревалась вода, среди стружек обнаружил маленький медный шуруп и бросил его в фанерный ящичек.

— Цена ему, конечно, три копейки, — сказал он, заметив мой взгляд, — но дело не в этом. Видишь, винтик, гвоздик валяется — подбери: государственная ценность. Ты думаешь, на чем я свои двадцать две тысячи сэкономил? Из воздуха вместо дерева сделал вещь? Нет. Вот так, по крупицам, и собрал. День пройдет — двадцать копеек на гвоздях, гривенник на шурупах, пять копеек на вате, еще пятачок на масле, там клей, политура… Ну, а больше всего, правду сказать, на электричестве да на торцах. Доски я стал так размерять, что никаких лишних припусков. Посмотри — в отходах ни одной чурбашки не найдешь, только стружки да опилки.

Вернулся Алексей от начальника цеха очень быстро.

— Пойдем, — сказал он, ногой отбрасывая упавшую на пол метлу. — Пойдем… Хороший мужик новый начальник у пас, толковый, решительный, а вот — привык я, что ли? — пойдешь и вспомнишь Зину. Тебе-то она пишет?

— Недавно получил письмо. Не посчастливилось ей: гибель Леонида подтвердилась.

— Это-то я знаю, Ксения мне рассказывала. Новее нет ничего?

— Пока ничего. Да что теперь может быть новее?

— Да, — вздохнул Алексей. — А сколько она, поди, сил своих на розыски загубила?

— Больше года искала. Зато добилась ясности, исчезли всякие сомнения. Я одобряю ее. Правильно, до конца выполнила долг к человеку.

— Да, не каждая так может, — заметил Алексей. — Ну и что она теперь? Не собирается к нам приехать?

— Зачем же ей сюда приезжать? Ленинград для нее город родной.

— Да. А я думал… — начал было Алексей и остановился. — Тебе, конечно, виднее…

Он торопливо пошел к двери, но после нескольких шагов его, как магнитом, подтянуло к верстаку Волика. Взлохмаченный и вспотевший Волик обрабатывал рашпилем верхник с ажурной резьбой, должно быть для большого библиотечного шкафа. Едва успел Алексей всплеснуть руками и, горько сморщив лицо, выкрикнуть: «Запорол, насмерть запорол!» — как Волик, отбросив рашпиль в сторону, предостерегающе поднял ладонь:

— Извиняюсь…

Потом взял с окна скатанный в трубку чертеж и, развернув его, стал объяснять, выписывать пальцем в воздухе замысловатые завитушки. Алексей поглядывал то на закрепленный в верстаке верхник, то на чертеж, то на беспокойно двигающийся палец Волика. Постепенно лицо его стало светлеть и приняло знакомое, чуть лукавое выражение. Он даже слегка прищурил один глаз.

— Эге! — я скорее догадался, чем расслышал то, что сказал Алексей. — Ты хочешь верхник по длине разделить на три части и в сочленениях дать точеные шпили?! А? Вообще-то не худо… Лучше, чем сплошной, не так давить будет… Валяй, валяй… Хотя в общем-то и старинка.

Одобрительно толкнув Волика в бок, он вернулся ко мне, и мы пошли дальше. Но тут к Алексею подскочил один из молодых мастеров, парень лет девятнадцати, с лицом, так густо забрызганным бейцем, что можно было подумать: не озорник ли какой плеснул в него из ведерка?

Алексей ухватил парня за щеки и повернул к свету.

— Сам?

Парень утвердительно кивнул головой и поманил Алексея к своему верстаку. Я последовал за ними. Вывинтив из струбцинки протравленную бейцем доску с наклеенным на нее полированным овальным наплывом и подавая ее Алексею, парень спросил:

— Дядя Леша, ставить на место можно?

Алексей повертел доску в руках, погладил ее полированную поверхность, приставил к стене, отдалился немного, полюбовался, склонив голову сперва в одну сторону, потом в другую, покосился на совсем почти законченную опорную часть трюмо, для которой и предназначалась эта доска.

— А ну-ка, ну-ка, Костька, это что? — и стал показывать парню на изъян в доске, похожий на трещину.

Костя недоверчиво улыбался. Алексей нахмурился, постучал ногтем по полированному наплыву.

— Незаметно будет, дядя Леша.

Алексей возмущенно поднял плечи.

— Я зашпаклюю цветной замазкой, а потом… — заторопился Костя.

Алексей взял доску за кромки и с размаху ударил ею о колено. Доска разломилась надвое. Алексей подержал половинки в руках, словно прикидывая, сколько весит каждая, а затем хладнокровно швырнул их в кучу стружек.

— Понял, Костя? — спросил он оторопевшего парня. — Не под черный лак, а под светлую политуру делаешь. Ошибся, так жалеть себя нечего, переделай с самого начала как полагается. — Он выбрал ему новую доску. — Вот из этой получится вещь.

— Понял, дядя Леша… — прошептал Костя, провожая его взглядом до тех пор, пока мы не вышли из мастерской.

Ганецкого возле нового корпуса уже не было. Видимо, он перешел на биржу пиломатериалов снимать комсомольскую бригаду водителей автолесовозов.

В новом корпусе было механизировано все, что только можно механизировать. Крупные, тяжелые бревна перекатывались, движимые цепями и тросами, а люди следили только за тем, чтобы вовремя выключить мотор пли освободить зажимы. Распиленные бревна в виде досок и брусьев падали на беспрерывно ползущий ленточный транспортер и доставлялись на сортировочную площадку, где в свою очередь поперечные транспортеры сбрасывали доски в штабеля — для каждого сорта отдельный.

Мы постояли немного, вслушиваясь в перезвон цепей, на холостом ходу опускающихся в водоем с горячей водой, где тоже механическим способом смывалась с бревен грязь.

— Ну как? — самодовольно спросил Алексей. — Видел ты где-нибудь еще так?

Не думаю, что новый корпус Н-ского лесопильного завода был оборудован лучше всех других в Советском Союзе, по в голосе Алексея прозвучала такая гордость за свое предприятие, что не согласиться с ним сейчас — значило всерьез испортить ему настроение. И я сказал осторожно:

— Нигде не видел, Алеша.

Алексей покосил на меня глазом.

— Ты понимаешь, — сказал он, — какую войну мы пережили, какие города, заводы в щебень были разбиты, а вот поднялись, ведь поднялись совсем, коли у нас в Н-ске вон какие дела происходят!

— А если бы ты, Алеша, поездил, как я…

— Ну и не хвастайся, — отрезал Алексей, — не люблю. «Ездил, ездил!» Я не ездил, а что я, газет не читаю? Или радио не слушаю? Или на лекции не хожу? Так вот носом в забор и воткнулся? Давай экзаменуй меня. Хочешь, я тебе весь пятилетний план на память расскажу? Не в том только дело, что ездит человек…

Он долго еще ворчал, — не поймешь, в шутку или всерьез, — но мне было радостно за него.

Ганецкий ждал нас в партийном бюро. Тут же находилась и Катюша. Ее разыскала санитарка, она сообщила ей, что, вероятно, с Иваном Андреевичем плохо: кто-то приходил и требовал, чтобы заведующая немедленно пришла в партбюро… В белом халате, со стетоскопом в нагрудном карманчике, некоторыми манерами своими Катюша, ей-богу, была похожа на знающего себе цену врача. Мне сразу вспомнились слова санитарки: «Вам какое дело, если лечиться пришли. Лечит она не хуже доктора». Но только я взялся рассказывать Катюше об этом забавном разговоре, подошел Ганецкий, отвел меня в сторону.

— Со мной произошла чудовищная вещь, — заявил он, оглядываясь назад. — Я не могу делать два разных снимка. Буду снимать одну Худоногову.

— Несерьезный разговор, Константин Платонович! — вспылил я. — В конце концов, Алексей Худоногов заслуживает того, чтобы фотокорреспондент «Огонька» не погнушался им…

— Хорошо, — бесстрастно сказал Ганецкий, — тогда я не сделаю снимка его жены.

— Не понимаю ваших слов, Константин Платонович!

— Это первый случай с Ганецким: я потерял запасную катушку пленки. В аппарате осталось только четыре кадра. Представляете?

— Фу-ты черт! Какой вы растяпа! — сорвалось у меня. Но тут же я просветлел. — И прекрасно: по два кадра на каждый снимок.

— Не могу. Норма — четыре. Я делаю всегда шесть.

— Но вы же Ганецкий?

— Все равно. Не могу.

— Даже Ганецкий не может?

Нет, что там ни говори, а эта струнка звучит у каждого человека. Ганецкий сопротивлялся, может быть, дольше, чем следовало, но в конце концов согласился: да, конечно, если он захочет, то сможет сделать два отличных снимка, имея на катушке всего четыре кадра.

И он приступил к работе, ворча теперь уже на то, что трудно подобрать единый фон для такой производственно-семейной композиции, где муж — краснодеревец, а жена — медицинский работник.

Ганецкий терпеть не мог чужих советов — это очень было заметно в нем, — и я поспешил заблаговременно удалиться. Я знал, что обязательно начну ему подсказывать, он станет злиться и в результате действительно погубит снимки.

Задумавшись, я незаметно для себя вышел за ограду и очутился в рабочем поселке. По эту сторону лесозавода мне еще не приходилось бывать. Хотя… нет… как же… был и здесь… Ну конечно, был!.. Давно когда-то, до войны… Тогда в большую воду на протоке Алексей спасал лес, а мы с Катюшей в ожидании его бродили по березничку и собирали грибы… Да вот оно, это самое место, с которого так хорошо видна верхняя часть острова!.. Но где же березник? Прямая, светлая улица с добротными, из толстых плах, тротуарами. Блистающие новизной деревянные двухэтажные дома — в одном из них будет теперь жить Алексей — и среди них особенно красивый — школа-десятилетка. Васильку, значит, не придется бегать зимой по морозу за три километра в школу. Отличный поселок! Но он, конечно, скоро станет еще лучше. Вот уже намечена справа большая четырехугольная площадка. Там будет, по-видимому, стадион.

В конце улицы строят здание, непохожее на другие. Я спросил о нем встречную женщину. Оказывается, больница. «Катино ведомство…» — улыбнулся про себя. И тут же подумал: «А не случится ли так, что со временем Катя в этой больнице станет заведующей или главным врачом?.. Кто может утверждать, что этого не будет? Все-таки до диплома врача ей сейчас ближе, чем было неграмотной домашней хозяйке до нынешнего звания старшей медицинской сестры!..» Когда-то Алексей говорил: «Если человек пошел вперед, его нельзя останавливать…»

— Так я и думал, что ты сюда подашься!.. — на плечо мне легла рука Алексея. — Мой дом, наверно, разыскивал? Хочешь, пойдем? Ключ у меня. Меня отпустили до обеда для этой фотосъемки. Еще целый час впереди.

— А Ганецкий? Снял?

— Фью! — свистнул Алексей. — Ганецкого твоего, как только снял нас, сразу на машине в город отправили.

— Как так?

— Так. Николай Павлович дал свою машину. Он тебе нужен, Ганецкий этот?

— Если я ему не нужен, он мне тем более. Показывай-ка лучше свою квартиру!

— Нет. Передумал я, — сказал Алексей, — не буду я сейчас показывать. Ничего в ней не отделано, голые стены. На новоселье все увидишь. А то впечатления того не останется.

Он потащил меня в другую сторону.

— Давай заглянем минут на десять в красный уголок? Там у меня девчата из ночной смены сейчас стенгазету выпускают. Посмотреть надо.

— Стенгазету? А ты что, в редколлегии?

Алексей ответил на вопрос не прямо, а кружным ходом.

— Написал я тогда, помнишь, статью про Никулина. Конечно, в редакции поправили ее здорово, а все-таки что-то им во мне понравилось. Вдруг — вызвали. Спрашивают, почему не пишу еще. Что ответишь? «Так», — говорю. А они: «Пишите». Написал — не напечатали. Еще написал — опять не напечатали. Идти спрашивать стыдно. Я рукой махнул, — больше, мол, меня не заставите, какой из меня писатель. А месяца через два читаю, в газете напечатано: «По следам неопубликованных писем» — и как раз про те дела, что я писал. Были у нас безобразия: кочегарам на силовой спецовку — брезентовые фартуки — не выдавали, прожигали ребята хорошую одежду. Ну и пишут в газете: факты подтвердились, меры приняты. А я и без этого замечал, что меры приняты, да не догадывался почему. Думал, что само по себе. А оно получилось, что не само по себе, а мои заметки сработали. Ну, с этого и пошло. За год восемь заметок моих напечатали. Одну, про агитколлектив наш, очень хорошо я написал. Мне даже за нее премию в газете выдали, и на городском партийном активе о ней говорили. После этого меня и рекомендовали редактором нашей заводской стенгазеты…

— Даже редактором?

Алексея, видимо, задел за живое мой вопрос, хотя и задан был он совсем в безобидном тоне. Мне просто хотелось удостовериться, действительно ли Алексей редактор стенной газеты.

— Я тебя понимаю, — с горечью сказал Алексей, — ты меня по разговору моему судишь: некрасиво я говорю. Это верно. Как-то совещусь я по-книжному говорить, не свободная мысль тогда у меня получается. А пишу я не совсем уж плохо. Преподавателя по русскому языку ко мне прикрепили, через день по два часа занимаемся. Отметок он не ставит, а так. Я по-честному спрашивал его, на сколько учусь. Говорит, что между четверками и пятерками. Улыбаешься? А я вот к тебе зайду как-нибудь, ты продиктуй да посмотри потом, сколько ошибок я сделаю. В разговоре-то я бывает, что и вверну какое-нибудь наше, сибирское словечко, а ты думаешь, что и пишу так я…

— Это не я так думаю, это ты сам так думаешь.

— Нет, за столько лет, — он круто повернулся ко мне, — ты должен был узнать Алеху Худоногова! Или все еще не знаешь? Ты что считаешь: я от задуманного отступить могу? Если взялся учиться, скажем, русскому языку, побалуюсь, а потом брошу?

— Не то, Алеша: ты рывками берешь.

— Ну, это уж характер такой у меня, — засмеялся Алексей, — куда я от него денусь?

— А неплохо бывает и характер переделывать.

— Необъезженная лошадь сначала тоже рывками берет, — неопределенно сказал Алексей, — а что же, из нее лошади потом не получается, что ли?

Стенгазета меня поразила. Большая, полный лист ватмана. Особенно хорошо был выполнен заголовок: «Лес — Родине». Отчетливая, точная композиция рисунков: плоты на реке, выкатка леса на берег, корпус лесопильного цеха и штабеля досок, подготовленных к отгрузке. На переднем плане изображена группа девушек: юные смеющиеся лица. Или так уж во всем мне мерещилась Катюша, или художник действительно одной из девушек придал столь приятные мне черты, но Катя была среди девушек, я в этом мог поручиться.

Две девушки заканчивали наклейку заметок.

— Маша, — укоризненно сказал Алексей одной из них, — всякий раз тебе повторяю: мажь клеем только самые краешки чуть-чуть, не так тянуть будет бумагу.

Он хозяйским оком оглянул весь лист и вдруг побагровел.

— А куда отсюда заметка девалась? — закричал он, тыча пальцем в рисунок, вырезанный из какого-то журнала. — Что это значит?

Девушки переглянулись. Маша сказала виновато:

— А вам разве Николай Павлович ничего не сказал?

— При чем здесь Николай Павлович? Николай Павлович — директор завода, а редактор газеты — я. Кто снял заметку? Почему?

— Дядя Леша, — Маша испуганно глядела на него, — клеили это мы с Тамарой газету, заходит Николай Павлович и начинает читать…

— Не дозволять! — перебил Алексей. — Редакционная тайна. Вывесим — тогда пожалуйста!

— Да как же, дядя Леша! Николай Павлович — директор…

— Хоть сто раз директор. Потом что?

— А потом все прочитал и говорит: «Эту заметку, девушки, снимите, замените чем другим или картинкой заклейте. Неудобно, говорит, жену главного инженера в стенгазете ком… — она остановилась, выговаривая трудное слово, — компрометировать. Это и на главного инженера тень ложится, и на руководство завода вообще. Разберемся, говорит, в этом деле и без стенгазеты». Вот мы и сняли. Тамара хотела оставить до вас, а я ей говорю…

— Редактором газеты меня не директор назначил, а партийная организация, — внушительно заметил Алексей. — Она мне это дело доверила, перед ней только я и отвечаю. Неудобно писать про жену главного инженера! Интересно, государственный завод у нас или семейное предприятие? Где заметка?

Маша отыскала ее среди обрезков цветной бумаги и подала Алексею. Тот бережно разгладил оборванные кромки и передал заметку мне:

— Вот, прочитай…

В заметке говорилось, что бухгалтер отдела сбыта Войтинская с большим опозданием предъявляет счета потребителям леса. Задержки на три-четыре недели в выписке счетов стали обычным явлением. Отмечался случай, когда документы на крупную партию досок — несколько десятков вагонов — пролежали в столе у Войтинской свыше двух месяцев, и вспомнили о них в отделе сбыта только в ходе инвентаризации остатков пиломатериалов. С очевидным знанием дела автор заметки подводил итоги: замораживаются оборотные средства, равные в среднем примерно месячному фонду заработной платы рабочих всего лесозавода, и переплачивается ежемесячно до тысячи рублей в виде процентов за пользование кредитом на фактически уже проданную продукцию. Корреспондент стенной газеты иронически спрашивал: «Не слишком ли дорого стоит заводу Войтинская?..»

Заметка была подписана: «Б. Никулин».

— Хорошая заметка, — сказал я, возвращая ее Алексею.

— А худую разве я пропустил бы! — все еще сердясь, ответил Алексей. — И факты никуда не денешь, все факты проверены. Никулин зря не напишет, точный человек.

Маша тихонько потянула из рук Алексея заметку о Войтинской.

— Что делать с ней, дядя Леша? Обратно в газету или картинку оставить?

— Обратно, — Алексей постучал кулаком по столу. — Да погуще клеем намажь, чтобы второй раз не сорвать.

Он посмотрел на часы:

— Пойдем, пожалуй, в цех. Поговорим, пока осталось время.

Дорогой, желая проверить его, я сказал, как бы тревожась:

— Испортил теперь ты себе отношения с директором, Алеша.

— Нет, — хладнокровно отозвался Алексей, — это у меня с ним не первый раз. Мы друг друга понимаем. Мужик он незлопамятный, открытый. Переболеет за самолюбие свое, а потом вызовет меня: «Ну, Худоногов, поругал я тебя на чем свет стоит — давай мириться». Скажешь ему: «Не слыхал, чтобы ругали, Николай Павлович». — «Ага, не слыхал — так послушай». И ахнет… А сам смеется… Нет, ничего, когда правда на моей стороне. Но раз и мне перед ним пришлось крепко виниться. В городской газете выступил против него. Загрузили все склады у нас ремнями и тросами. Я так и озаглавил: «Директор запасается…» А в заметке написал, что он в один год всю пятилетку по снабжению выполнить хочет. Боится, мол, что ремни и тросы делать у нас перестанут. А потом оказалось, что это в главке напутали да чужой товар в наш адрес заслали.

Обеденный перерыв, видимо, только начался. В цехе стояла тишина большого безлюдного здания, когда каждый звук дробится и отражается во всех углах и закоулках многоголосым эхом.

В краснодеревном отделении витал летучий запах политуры, смешанный с настоем свежих сосновых опилок и стружки.

Алексей подпоясался заскорузлым от лаков и клея фартуком и взялся за фуганок.

— Чего без дела-то стоять. Надо филенки для шкафа заготовить. Поставь на плитку банку с клеем погреться.

Я следил, как, свиваясь спиралью, выползает из верхнего отверстия фуганка тонкая ровная лента желтоватой стружки. Алексей работал, ритмично покачиваясь всем корпусом. Изредка он брал металлический угольник и проверял кромки отфугованных досок.

— Чем хорошо работать в краснодеревном, — остановившись на минуту, сказал он, — все первосортный материал. Доска так доска: сухая, чистая. Эх, не люблю сырой лес: сделаешь вещь, потом тебе все порвет либо скорчит. Да и сырую доску так, без зажимов, разве склеишь?

Он быстро мазнул кистью с горячим жидким клеем по кромке доски, закрепленной на ребро в верстаке, проделал то же со второй доской, предназначенной к склейке, поставил доску на доску и стал верхнюю легонько двигать взад и вперед, растирая оказавшийся между ними слой клея. Через минуту доски схватились.

— Вот и все, — удовлетворенно сказал Алексей, вывинчивая их из верстака и отставляя в сторону, — засохнут, попробуй разъединить, в свежем месте расколется, а на склейке — никогда. Приглядись, какая подгонка.

Да, если бы не совсем точно совпадавшие слои дерева, место склепки установить было бы невозможно, настолько безукоризненно сделана была прифуговка.

— То-то, — заметил Алексей, когда я молча развел руками. — Это, выходит, не «Громобой» делать. Там любую дыру можно было паклей законопатить, варом залить или краской закрасить — здесь так не пойдет. Политура, она тебе изъяны не спрячет, а, наоборот, все наружу вытащит.

Он взялся за вторую пару досок, так же ловко смазал их клеем, притер и отставил в сторону. Потом последовала третья, четвертая пара. Закончив эту работу, Алексей взялся отстругивать ранее заготовленные доски. Подключив электрический рубанок, он быстро — так, что мелкая щепа и древесная пыль фонтаном взлетели над рубанком, — снял верхний опилочный слой и стал дальше отделывать доску вручную. Сначала фуганком, водя над несколько наискось, потом острым, снимающим тонкую папиросную стружку шлихтиком.

Работал Алексей с наслаждением, даже слегка склонив набок голову, словно прислушиваясь к певучим звукам, какие издавал под его рукой шлихтик.

Мне вспомнились мои юношеские годы. Домик на пограничной заставе. Летние сумерки, плотно кроющие землю. Наш общий любимец, красноармеец топографического отряда Володя Пржевлоцкий, до службы скрипач из оркестра томского театра. На столе стопка новых нот — большая для нас драгоценность! — привезенная из Никольска-Уссурийского. Володя стоит, слегка склонившись к столу, и проигрывает одну вещь за другой, я перелистываю ему ноты. Мы шестеро сидим как зачарованные и слушаем, слушаем… Но сумерки становятся гуще, еле различимы даже листы нот, не то что знаки на них, а Володя все играет, не путаясь, не сбиваясь. Вот он повернулся лицом к окну, в глазах мерцают блики вечернего света… Становится вовсе темно. Я скорее догадываюсь, чем вижу, что Володя играет с закрытыми глазами. А мелодия ширится, развивается, звучит все прекраснее, заполняет всю комнату, и кажется — это поет не инструмент в руках музыканта, это поет сам человек. Что это? Откуда такая смелость, свобода, уверенность? Встретилась знакомая пьеса, и потому ноты уже не нужны? Или это свободная импровизация, полет фантазии, мечты человека, искусство большого мастера?..

Я смотрел сейчас на размеренные, точные движения Алексея, наблюдал за выражением его лица, когда он коротким, мимолетным прикосновением руки проверял гладкую поверхность доски — не осталось ли на ней еще малейших щербин, — и переживал вместе с Алексеем напряженное и в то же время сдержанное ожидание мастера, задумавшего новое произведение. Оно уже прозревается в своих будущих прекрасных линиях, в своем осмысленном содержании, а пока — под руками бесформенные куски материала…

— Алеша, — тихо спросил я, — доволен ты этой работой?

Алексей нехотя выпустил из рук шлихтик.

— Как тебе сказать? — проговорил он, легонько поглаживая доску. — Нет! Не то чтобы она не нравилась мне… Но если бы это раньше, взял бы да на другую работу перешел. Надоело одно — давай скорей за другое. Никак я не могу на одном деле долго задерживаться. Будто кто меня в спину всегда толкает. Беспокойство. Почему? Освоил я дело — стало оно легким, давай на другое переходить, где труднее. Изучать новое дело мне нравится… Но… с краснодеревной работы ни на какую другую больше я уже не уйду. Понял я: моя эта работа! То самое, чего я всю жизнь искал. А вот все-таки недоволен. И если хорошо разобраться — чем недоволен? Вот ты давеча похвалил этот стол. Конечно, вещь хорошая, но мне от него полной радости нет, нет того, чтобы можно было сказать: нельзя ни отнять, ни прибавить. И отнять можно и прибавить тоже! Когда я начинал, не таким он мне представлялся, кончил — вижу: не сделали руки, чего я хотел. Досада! Нет, погоди, ты не перебивай меня! Дай договорю. Это первое, а вот второе. Делаю я вещи одну за другой, и каждая новая вещь получается лучше — мастером, значит, становлюсь. А по сути что получается? Врезаюсь я в свое ремесло все глубже и глубже, как бур, которым землю сверлят, когда к драгоценной руде пробиваются. Ты понимаешь — вглубь. А в ширину нот у меня еще настоящего ходу. И это меня стесняет, вроде как в плечах мне жмет. Чего-то мне еще не хватает.

— Я тебе скажу…

— Не надо! Я сам скажу. — Он прошелся по мастерской. Стружки мягко похрустывали под его ногами. — Понимать я, конечно, понимаю. Не могу я работать, как эта вот машина. — Он подошел к долбежному станку. — Нажать кнопку — и пожалуйста, что ей положено — выполнит. Отпустить кнопку — стоп, остановилась. Мне во все мыслью проникнуть надо, понять — почему. И тут получается, что мысль моя внутри той вещи, над какой я работаю, никак не остается. Выходит и разливается на миллион ручейков и эту вещь со всем, что есть в мире, обязательно связывает. Проследишь за каждым таким ручейком, а на конце у него всякий раз как плотина какая стоит. Почему? Вопрос такой. Самому себе. Разберешься, сломаешь плотину, потечет дальше этот ручей. А их еще миллион! И не могу я ни один запертым, без движения, оставить. Покоя себе не найду. Потому что знаю: все понять я могу. А раз могу — так не оставлю. Чем же тогда я недоволен? А тем, что способность все понять, все связать, объяснить, такую способность в себе я чувствую, а еще много до сих пор я не знаю, что люди знают уже. Вот этим я и недоволен. Почему инженер к станку подходит и тот его, как хозяина своего, слушается, а меня только — как кучера? Учусь, учусь, читаю, на лекции хожу, а сразу все вместить голова не успевает. И вот думаю, что до тех пор человек не будет спокоен, пока не поднимется над вещью, которую делает, настолько, что она ему со всех сторон станет видна. Раньше я от работы к работе метался. Почему? А потому, что над работой этой подняться, изнутри да наружу вылезти силы, умения, а может, и терпения не хватало. Теперь не уйду. Теперь я в работе своей не сижу, как в бочке. — Алексей помолчал, ероша в задумчивости рукой волосы. — Совсем по-новому стал жизнь видеть. Партия мне в этом помогла. Она меня добиваться сути вещей приучила. Вот только еще вширь бы мне раздаться, побольше умом своим охватить…

Алексей снова взялся за шлихтик.

— Знаешь, — сказал он мне виновато, — поговорить с тобой, конечно, хорошо. Но ты уходи. Сейчас мешаешь ты мне. Мне работать надо.

Он не сказал, что ему надо еще и подумать, поразмыслить одному, без постороннего человека. Я это понял и ушел.

А Ганецкий еще раз испортил мне настроение!

Поздней ночью, прощаясь со мной у вагона курьерского поезда Владивосток — Москва, Ганецкий мне заявил:

— За снимки Худоноговых не ручаюсь. По ошибке взял очень старую пленку. Надежды мало.

— Черт бы вас побрал, Ганецкий! — от чистого сердца вырвалось у меня.

— Постараюсь сделать невозможное…

Дали второй звонок. Проводник предложил пассажирам подняться в вагон.

— Я пошутил, — сказал Ганецкий уже из тамбура, — не сердитесь. Пленка хорошая.

Поезд тронулся, и Ганецкий, вероятно, даже не заметил, как я погрозил ему кулаком.

Чуть свет меня поднял с постели Алексей. Забежал на минутку по пути на завод.

— Все! — заявил он мне без всяких предисловий. — Сговорились.

— Кто с кем сговорился, Алеша? О чем сговорились?

— Со стариками сговорились. Всю ночь с Федором чай пили. Сегодня пятница? На той неделе переезжаем. В субботу, под праздник, новоселье справим как следует.

— Ну и чудесно, Алеша! Поздравляю. Если тебе надо помочь с переездом…

— Нет, — сразу же отказался Алексей, — ты не помогай. Справимся сами. Хочу сюрприз сделать: в субботу прикачу за тобой на машине!

— Договорились. — Провожая его к двери, я спросил: — А что со своей старой квартирой делать намерен? Продавать будешь дом?

— Продавать? — усмехнулся Алексей. — Мне государство дает квартиру, а я буду за деньги свой дом продавать? Он хотя и невзрачный, а все небольшая семья в нем жить превосходно сможет. Отдам горсовету. Пусть распоряжается. Катя с председателем уже согласовала.

Неделя прошла незаметно. Наступила суббота. Дивный денек весны. Вместе с Ксенией мы накануне наладили на длинном шесте скворечник, и вот уже в нем появились хозяева. То и дело шныряют в круглое отверстие, носят в клювах разный мусор или, усевшись на остром коньке крыши, высвистывают свои весенние мелодии. Кот пробежал по забору, мяукнул несколько раз, и тотчас издевательски замяукали и скворцы.

С Алексеем мы условились, что за мной и Ксенией он заедет в начале седьмого. Я целый день провел в общем отделе городского Совета, изучая протоколы сессий за последние полгода: мне нужно было готовить большой обзор для центральной газеты. Работа меня увлекла. На сессиях ставились очень интересные вопросы, содержательны были выступления депутатов в прениях. Имя Катюши все время мелькало на страницах протоколов. Один раз она председательствовала, другой раз была секретарем. Попался протокол выборов в состав постоянной комиссии по здравоохранению, где отмечалось, что Е. Ф. Худоногова избрана единогласно. Во всех остальных случаях она выступала в прениях. Ее интересовали любые вопросы. Шла речь о состоянии здравоохранения в городе — Катюша добивалась, чтобы все больницы, медпункты были хорошо отеплены, стационары обеспечены постельным и носильным бельем. Слушался вопрос о развертывании советской торговли в связи с отменой карточной системы — Катюша боролась за освобождение торговых помещений, занятых разными учреждениями. При утверждении городского бюджета Катюша вносила поправки в доходную часть и доказывала, что местные сборы с торговли на рынке значительно увеличатся, если рынок благоустроить и отгородить, открыть на его территории чайную. Предлагала в саду сделать стрелковый тир, устроить на реке лодочную станцию, зимой — расчистить площадку для катка. Самым ревностным защитником озеленения города опять-таки была Катюша. «Вы подумайте и о красоте нашего города, — говорила она, — и, главное, подумайте о здоровье людей. Что лучше для человека: пить горькие порошки или дышать свежим, чистым воздухом? Что лучше пешеходу в знойный летний день: изнывать от духоты или идти под куполом зеленых листьев? Что лучше: сад в городе или весь город в саду?»

Когда я закончил работу и глянул на часы, было ровно шесть. Идти домой надо было без малейшего промедления.

Хотелось заглянуть на почту, спросить, нет лп мне телеграмм. Я не люблю пользоваться домашним адресом. Часто случалось, дома нет никого, рассыльная постучит и уйдет, а телеграмма потом попадает в список недоставленных. На этот раз я ждал ответа от Ганецкого, — сам он по приезде в Москву не соизволил мне сообщить о снимках. Разозлившись, я послал ему телеграмму с оплаченным ответом. Сейчас, наверно, ответ уже получен, а забежать на телеграф времени нет. Жаль. Телеграмма от Ганецкого могла бы быть очень кстати.

Алексей дожидался. Он прикатил на полуторатонке. Без лишних разговоров, сразу же потащил нас к машине. Ксению посадил в кабину, а сам влез в кузов и подал мне руку. Я очутился на мягком соломенном ложе, сверху прикрытом чистым брезентом. Машина рванулась.

— Жаль все-таки, на почту я зайти не успел, — сказал я, переводя дух.

— А чего жалеть? Надо, так заедем. Чего же сразу не сказал?

Алексей постучал кулаком в потолок кабины, изогнулся к окну, крикнул: «Петя, на почту!» — и мы помчались назад.

На почте мне подали две телеграммы, и обе из Москвы.

Взобравшись обратно в машину, я распечатал первую телеграмму. Ганецкий остался Ганецким. На листке бумаги коротко стояло: «Смотрите двадцать седьмой». Если принять во внимание, что подписчиками Н-ска был получен только шестнадцатый номер «Огонька», то оставалось, значит, ждать не меньше двух месяцев. И хотя бы слово о том, оба снимка идут или один. И если один, то который?

Я протянул телеграмму Алексею.

— Человека спрашивают, удались или нет снимки, — сказал я раздраженно, — а он…

— Это от Ганецкого? — с любопытством спросил Алексей и убежденно добавил: — Ну, ясно, удались. Иначе печатать не стали бы.

Тут мой взгляд упал на текст второй телеграммы, которую я распечатал почти машинально. Строки запрыгали у меня перед глазами. Я хотел дать прочесть ее Алексею и передумал, спрятал в карман: надо будет прочесть вслух при Катюше…

Машина уже миновала окраинные домики Н-ска. Впереди открылся просторный светлый луг, отделявший лесозавод от Н-ска. Вправо по гребню увала, ближе к линии железной дороги, весь насквозь пронизанный лучами заходящего солнца, тянулся молодой березник. Он еще не оделся листвой, но весна его была вовсе близка, и мне казалось, что ветер доносит сюда горьковатый запах набухших, готовых раскрыться почек.

Квартира Худоноговых помещалась на втором этаже и окнами двух комнат выходила к реке. Здесь солнце светило первую половину дня. Окна кухни и еще одной комнаты были обращены на юго-запад. Отсюда широко открывался вид на лесозавод и дальше — на пристанционные сооружения: водонапорные башни, входные семафоры, похожие своими начертаниями на букву «Т», мачты прожекторных установок. Я представил себе, как красиво будет выглядеть ночная панорама города и завода: целое море огня! Дом стоял на возвышении, и оттого так широк был обзор. Какое-то особое чувство гордости за человека возникало при взгляде отсюда на землю, послушно лежащую у ног. Высокие заводские трубы; вагонетки, бегущие по сверкающим на солнце рельсам; железнодорожный мост, словно легкое кружево повисший над рекой; прямые линии шоссейных и извилистые ленты проселочных дорог; огромные плоты на протоке; глубокие выемки, прорезавшие горы; бесчисленные кварталы жилых домов — все это, созданное трудом, служило человеку.

Катюша, празднично приодетая и раскрасневшаяся от домашних хлопот, встретила нас у двери и сразу же потащила осматривать квартиру. Поздравления наши она выслушивала на ходу и все улыбалась, благодарила. Я не стану в подробностях описывать новую квартиру Алексея. Достаточно сказать, что это была очень хорошая — больше того, превосходная квартира. И даже если бы я захотел точно и обстоятельно занести все в инвентарные описи, я не сумел бы сделать этого. Можно измерить площадь пола и перевести ее в квадратные метры, заменив при этом понятие «жилище человека» термином «жилплощадь», но какими цифрами, какою мерою передать то ощущение просторной, удобной квартиры, когда перед тобою распахивается одна дверь за другой и ты забываешь, в какую же сторону надо идти к выходу? Можно, конечно, подсчитать количество окон, определить их высоту и ширину, а в примечании упомянуть о наличии форточек, но как записать в ведомости воздух и свет, как записать неумолкающий смех Катюши и дробную топотню Васильков, все время перебегающих из комнаты в комнату? Обстановку квартиры перечислить проще всего. В первой графе наименование предметов, во второй — краткое описание, в третьей — процент износа. Но сколько нужно еще отвести граф, чтобы с абсолютной точностью отыскать в каждом предмете любовь хозяйки, с какой она ставила его и прихорашивала, отыскать творческую страсть мастера, с какою Алексей, вероятно, в ночные сверхурочные часы делал и новые стулья, и карнизы на двери и окна, и шкаф, и две этажерки для книг — выделив одну особо для произведений Ленина, — и круглый обеденный стол на точеных ножках, и широкий мягкий диван — конечно, для Васильков в первую очередь?

— У тебя много еще будет гостей? — спросил я Алексея, когда, осмотрев все комнаты и все, что было в квартире, мы с ним остались вдвоем.

— Думаю, придут люди. Должны бы уважить, — сказал Алексей. — Сам знаешь: всегда я на людях. И Катя тоже.

Телеграмма мне не давала покоя, хотелось скорее прочесть ее вслух, прокричать во всеуслышание, но как-то так получилось, что не было рядом со мной или Кати, или Алексея, или их стариков, или, наконец, Ксении, которой телеграмма тоже касалась.

Подошла Катюша. Я толкнул в спину старшего Василька:

— Позови скорей бабушку с дедушкой. И тетю Ксану.

Катюша потянула меня за рукав:

— А ты еще одну вещь у нас не заметил!

На маленьком столике в углу стоял телефонный аппарат. Я невольно улыбнулся. Что это значит? К чему? В Н-ске мало еще квартирных телефонов…

— Улыбаешься! И я так сперва руками махала, когда пришли ставить его: «Ну, что я делать с ним буду?» А директор мне говорит: «Не для роскоши ставлю тебе его, а для беспокойства. Ты — заведующая медпунктом. Случай несчастный какой — тебя в любую минуту вызовут. А так я и сам знаю: тебе особенно разговаривать не с кем».

Она протянула руку к трубке:

— Три дня стоит, а ни разу звонка еще не слыхала. Попросить разве дежурную, пусть поздравит…

Катюша испуганно отдернула руку. Словно по щучьему велению, телефон зазвонил. Резко, настойчиво. Катюша неуверенно поднесла трубку к уху.

— Да. Да. Я слушаю, Худоногова, — заговорила она, встревоженно поглядывая на меня. — Кто? Ильющенко?.. Здравствуйте. Узнаю… Так… К депутату? Я слушаю… Почему магазин опечатывают?.. Ах, вон что? А я при чем? Не буду. Не имею оснований вмешиваться! Это ваше дело. Начальника орса, наконец… Нет нигде? Так ведь я его не замещаю! Позвоните Николаю Павловичу… Тоже нет? Ну, я не знаю. Никак не соглашается… Ну ладно. Попросите, пусть подождут. Я сейчас приду…

Расстроенная, она положила трубку. Чуть не плача, объяснила:

— Санинспекция магазин за антисанитарное состояние опечатывает. Ильющенко говорит: ему два дня на приведение в порядок надо. А инспектор не соглашается, навешивает пломбы. Я знаю: Ильющенко уже не раз предупреждали. Дождался. Когда он еще комендантом общежития служил — дело до войны было, — то прославился на весь город грязью. Леша, помнишь, меня тогда еще в санитарную комиссию выбрали проверять его? — Переждав, Катюша уже спокойнее сказала: — Пойду на месте разберусь. Может, уговорю санинспектора.

Алексей только развел руками:

— Голову ему оторвать мало, Ильющенке этому. Весь праздник испортил.

Катюша ушла. Вскоре явился Волик с женой. Потом еще два мастера из краснодеревного отделения, и тоже с женами. Потом, почти одновременно, но держа себя независимо, вошли Костя — парень, которому Алексей не позволил зашпаклевать трещину в полированной доске, и Феша — санитарка, в свое время так сердито встретившая меня в медпункте. Наполнив дом движением и смехом, ворвались Тамара и Маша, те самые девушки, которые в красном уголке готовили к выпуску стенгазету.

Позже других пришли Николай Павлович с Иваном Андреевичем.

Директор завода сразу предупредил Алексея:

— Только на часок. Поздравить, пожелать, рюмку водки и так далее. В девять тридцать у меня диспетчерский разговор с Москвой.

— Рюмку водки, Николай Павлович! — пожаловался Алексей. — Да хозяйки-то даже нет… Увели…

— Кто?

Алексей рассказал. Николай Павлович хмуро побарабанил пальцами по подоконнику:

— Иван Андреевич, насчет действий госсанинспектора надо…

— Худоногова разберется. Посмотрим, — заметил Иван Андреевич.

Разговор плохо вязался. Ксения торопливо помогала Устинье Григорьевне накрывать на стол, возле них вертелись Тамара и Маша, женщины хлопотали на кухне, мужчины слонялись по комнатам из угла в угол. Праздник пошел комом. Директор лесозавода то и дело поглядывал на часы.

— Николай Павлович, — решился наконец Алексей. — Не знаю я, какой тут нам правильный выход найти. Катюша в отлучке не по своей охоте, общественные дела обязывают, а как без хозяйки…

— Вот еще, о чем ты беспокоишься, — старался ободрить хозяина директор. — Меня ие это раздражает. Из-за этой истории с магазином рабочие могут остаться без хлеба. Вот что! Впрочем, в таком случае я сразу к черту пломбы сорву! Поставлю в известность горком партии… и сорву!

Прошло еще нудных десять минут.

Наконец появилась Катюша. Красная, запыхавшаяся от быстрой ходьбы.

— Ой, Николай Павлович, Иван Андреевич, Костенька, Маша, Андрей Никитич! Ой, здравствуйте! Извините, извините, пожалуйста. Мне тут пришлось по делам…

— Знаем, — одобрительно сказал Николай Павлович. — Ну и как, вправила ты ему мозги?

— Вправила, Николай Павлович, — весело сказала Катюша. — Ой, тут уже все готово! Тогда прошу, пожалуйста… Садитесь… Вы сюда… А вы, Иван Андреевич, рядом. Тамара, сюда…

Все сразу ожило, просветлело. Вот оно — что значит хозяйка!

— А подробности, Екатерина Федоровна? — полюбопытствовал Иван Андреевич.

Все наконец уселись за столом. Осталось еще одно свободное место и лишний прибор.

— Да какие же подробности, Иван Андреевич? — сказала Катюша, глазами проверяя, все ли в порядке на столе. — Запущен магазин, действительно торговать в нем нельзя. Раньше закрыть надо было. Ильюшенко думал, что я его поддержу. Посмотрела я…

— Что? Магазин закрыли все-таки? — Николай Павлович даже отодвинулся от стола. Лицо его сразу посерело, стало неприветливым.

— Да. Опечатали, Николай Павлович. — Катюша раскладывала закуски на тарелки. По старшинству: гостям, потом отцу с матерью, Алексею, последней — себе. — Опечатали, пломбы навесили. Я, как депутат горсовета, акт подписала, чтобы больше споров уж не было.

— Так, — глухо сказал Николай Павлович и встал. — Значит, «помогли» заводу? Чистоту соблюдаете. А рабочие будут без хлеба? Или бегать в город за три километра?

Катюша побледнела.

— А вы что ж, не согласны, Николай Павлович? — спросила она. — По-вашему, антисанитарию следует в магазине разводить? Посмотрела я акты у инспектора. Дальше уже невозможно. Три раза предупреждали Ильюшенко, начальнику орса писали, вам писали…

— Не получал я, — краска выступила на щеках Николая Павловича. — Видимо, секретарь, минуя меня, передала тоже в орс…

— Не оправдывайся, Николай Павлович, — сказал Иван Андреевич. — Я тоже тебе об этом говорил. Ты взялся вызвать начальника орса, обещал этим делом вплотную заняться.

— Обещал. Да… Но завертелся, забыл… Дела… — краснел все больше Николай Павлович. — А в конце-то концов, что я должен делать — торговать или лес пилить? Программу по распилу завалю — небось не начальник орса отвечать будет. А я буду отвечать за магазин?.. За что тогда он зарплату получает?

— По всему выходит, виноват я, что на бюро об этом вопрос не поставил. Так? Придется поставить.

— Виноваты, виноваты! — Директор завода вышел из-за стола и стал ходить по комнате. — Да, виноваты мы все. А чем рабочие виноваты, скажи ты мне? Они придут завтра за хлебом…

— Николай Павлович, — волнуясь, сказала Катюша, — я не знаю, может, конечно, опять он не сумеет ничего, а только я приказала ему за ночь весь магазин щелоком, содой вымыть, побелить стены известкой, банки, бутылки вымыть, вытереть, сшить на окна новые занавески. Судом ему пригрозила, если к утру не будет готово. Может, и не по праву так сделала я…

— По праву, — тихо сказал Иван Андреевич.

Директор завода метнул гневный взгляд в пространство, подскочил к телефону.

— Коммутатор! — закричал он, дуя в трубку. — Коммутатор! Квартиру начальника орса!.. Не отвечает?.. Дежурного по заводу!.. Дежурный? Кто? Товарищ Никулин, разыщите начальника орса, живого или мертвого — все равно. Передайте ему мое распоряжение: проследить лично, чтобы указания санинспектора и депутата Худоноговой в части наведения порядка в магазине были обязательно выполнены в течение сегодняшней ночи. Слышите? Обязательно! Надо будет людей — дайте. Снимите в ночной смене с переборки. Помните: ответ держать будете вы и начальник орса! Все! Исполняйте…

Отдуваясь, директор прошелся еще несколько раз взад и вперед по комнате. Все молчали. Николай Павлович взглянул на часы.

— Извините, — сказал он, торопливо подходя к столу и поднимая свою рюмку, — извините за бурное выступление. Но тихая жизнь — не наша мечта. — Он улыбнулся. — С новосельем тебя, Худоногов, с хорошей квартирой, а тебя, Худоногова, особо, с хорошим, крепким характером!

— И с хорошим мужем! — добавил Иван Андреевич. — За крепкую советскую семью, чтобы без единой трещины!

— Сбережем, Иван Андреевич! — крикнул Алексей. — Она у нас на каменном фундаменте построена.

Все вытянули руки, чокаясь над серединой стола.

— Лишний прибор, мама. Убрать бы надо, — сказала Катюша Устинье Григорьевне.

— Нет, пусть уж стоит. Так полагается. На прибылого, — отозвалась Ксения.

На мгновение установилась тишина. Тут я больше не мог себя сдерживать.

— На прибылого, Ксения! Да! — И я бросил на пустую тарелку телеграмму. — Вот! Зина выехала вчера из Москвы…

Случалось ли вам бывать участником радостного события, которое захватывает многих? Не казалось ли вам в таких случаях, что радость ваша бледна по сравнению с той, которую вы видите вокруг себя? Не зажигалось ли тогда ваше сердце ревностью? Не хотелось ли вам шуметь, кричать, выдвигаться вперед, свершать, быть может, глупые и непоследовательные поступки, только бы привлечь внимание к себе, только бы заставить всех понять: главное действующее лицо — вы, вся радость — ваша?

И я шумел и кричал… Словом, вел себя так, как и полагается в таких случаях. Праздник новоселья я, кажется, превратил для себя в праздник встречи Зины.

А Катенька? Ох, лукавая! Надо было видеть ее лицо. Надо было видеть сияние ее глаз…

…Проводив Николая Павловича, мы втроем — Алексей, Иван Андреевич и я — прошли в свободную, прохладную комнату и подсели ближе к окнам. Свет не был включен. Темно-синие апрельские сумерки лежали над рекой, над берегом, заросшим высокими тальниками. В верхней части острова, среди кустов, мерцало пламя маленького костра. Хорошо было так «посумерничать» — следить в тишине, как темнота стирает и сглаживает очертания берегов.

В комнате вспыхнул яркий электрический свет. Вошла Катюша. Вместе с нею ворвались смех и веселье. Ксения следом за Катей внесла в комнату патефон. Волик, слегка заплетаясь, объявил:

— Алеша! Был я мастером раньше тебя… Ты обогнал… Пожалуйста. Учусь у тебя. Спасибо. Сам тоже учу. Вот, выучим их всех, — он показал на столпившуюся у него за плечами молодежь, — тогда они других учить будут. А сейчас давайте все плясать. И чтобы без всяких разговоров.

Иван Андреевич подхватил Катюшу, Алексей пригласил Ксению, Костя подал руку Феше, вихрем пронеслись Маша и Тамара; всем мешая, но крепко держась за талию жены, топтался Волик; плясали все — один я остался без пары. Дед Федор тронул меня за руку.

— Умный мужик Алеха, — сказал он, — а мне таежный мох с себя уже не содрать. Таким и умру.

— А вы больше прислушивайтесь к Алексею.

— У меня свой ум, какой он ни есть, — сухо сказал дед Федор.

— Тогда как знаете, — таким же тоном ответил я ему.

Дед Федор покряхтел.

— На днях вот уезжаю. В рыболовецкую бригаду заявление подаю.

— Уходите от Алексея?!

— Нет… — старик потупился. — Живем мы с ним хорошо. Другое: домовником быть не хочу. Лето на реке проплаваю. А там, может, тоже на завод поступлю. Сила в руках еще есть.

Он опять покряхтел. Я ничего не сказал. Надо было пощадить самолюбие старика.

После этого мы опять пировали за столом. И снова плясали. И — изнеможенные — пили чай. Катя угощала каким-то особенно вкусным печеньем. Пели песни. У Ксении оказался очень красивый голос, хотя несколько и грубоватый. Она пела в русской народной манере: гордо, широко, в полную грудь.

Так незаметно время перевалило за полночь. Гости стали прощаться. Хозяева отпускали их неохотно. Иван Андреевич, долго и серьезно о чем-то беседовавший наедине с Катюшей, тоже засобирался.

— Ну, и я тоже пойду, — поднялась Ксения, — дом стоит на замке.

— Выходит, и я вам попутчик, — сказал я. — Идемте все вместе.

— Вот те на! Все сразу, — огорченно сказал Алексей.

— Ты останься, — строго на меня посмотрела Катюша. — У меня с тобой разговор. Заночуешь у нас. — И засмеялась. — Хочешь, мы тебе одну комнату совсем отведем?

Мы спустились на крыльцо проводить Ивана Андреевича с Ксенией. Небо заволокло тучами, побрызгивал мелкий дождь. Первый в эту весну.

— Куда же вы пойдете в такую темень и в дождь? — сказала Катюша.

— Дождь я люблю, — отозвался Иван Андреевич, — а к темноте глаза привыкнут. Ну, прощайте, хозяева.

— Прощайте, Иван Андреевич.

— Да! — он остановился. — Все вас поздравили, а я никакого тоста за столом не произнес. Сейчас только вспомнил. Чего же вам пожелать?

— Спасибо за внимание, Иван Андреевич, — сказал Алексей.

— Я тебе пожелаю… Вот чего… Счастливой жизни… Беспокойной жизни…

Он, видимо, не сразу нашел эти слова, хотя они были такие же обыкновенные, как «здравствуй» или «до свидания». В простые эти слова Иван Андреевич вложил все, что только можно было пожелать дорогому для него человеку.

— Как ни занят, а всегда найдет время встретиться с человеком. Сколько раз ко мне в мастерскую приходил! — сказал Алексей, когда мы вернулись в квартиру. — Книги мне подбирает. Это он мне и про труд человека рассказал. Через науку, по-партийному, всю жизнь мне показал. Да, широкого ума человек.

— Не бережет только себя, — задумчиво сказала Катюша. — Все занят, все занят… А теперь, — обратилась она ко мне, — про Зину рассказывайте.

Алексей ушел в другую комнату. «Как ни говори, а буду лишний», — сказал он. Но не вытерпел. К концу нашего разговора подошел и сказал:

— Тебе Катенька уже говорила — не отказывайся, возьми-ка у нас эту комнату. Чего мы с тобой врозь жить будем?..

Я обнял Алексея, обнял Катюшу.

Подошла Устинья Григорьевна с ворохом простынь и подушек.

— Постелю тебе на диване. Хочешь, сходи посмотри на ребят.

Деревянные полированные кровати, обе сделанные руками Алексея, стояли рядком. Мальчики спали. Один — на спинке, закинув за голову руки и почему-то строго наморщив брови, другой — младший Василек — на боку, подсунув кулачок под щеку и выбросив свободную руку поверх одеяла, точь-в-точь как любил спать сам Алексей.

— Вырастить бы их на большую пользу всем, — с надеждой сказала Устинья Григорьевна. — Ну, бог с ними, пусть спят. И тебе спокойной ночи.

Выходя из комнаты, я обратил внимание на большой сверток ватманской бумаги, стоявший за дверью в углу.

— Кто это чертежами у вас занимается? — спросил я Устинью Григорьевну и потянул сверток к себе.

— А это газеты Алексеевы, что ли, — ответила старушка. — Ему Петр Петрович прислал.

Я развернул сверток. В нем были заготовлены заголовки на добрый десяток газет. Вписать только номер и дату. Каждый заголовок оригинален и не похож на другой. Выполнены все они были с тем же мастерством, каким я любовался, рассматривая газету в красном уголке. Композиция рисунков на каждом листе была разная, и если что было общим — так это Катюша, лицо которой теперь я безошибочно узнавал, в какую бы одежду и головной убор ни рядил ее на рисунке художник.

— Чего ты смеешься? — спросила Устинья Григорьевна.

— Ничего, — сказал я.

На мягком диване я тотчас заснул. Последнее, что мне запомнилось перед сном, — это в смежной комнате праздничный стол, который был виден в распахнутую дверь, Катюша и Устинья Григорьевна, убирающие на столе посуду, и Алексей, стоящий посреди комнаты, твердо расставив ноги.

Не знаю, долго ли я спал и от чего проснулся. Я повернул голову и в просвете двери увидел тот же стол, но чистый, прибранный. За столом друг против друга сидели Алексей и Катя. Свет в комнате был выключен и падал на угол стола бледной полоской откуда-то со стороны, по-видимому из кухни. Алексей сидел спиной к свету, Катюша, серьезная, сосредоточенная, пристально смотрела на Алексея. Я никогда не видел у нее такого торжественного и в то же время глубоко озабоченного лица.

«Катя, о чем ты задумалась?» — хотелось крикнуть мне.

Но я расслышал их тихие голоса.

— Конечно, Леша, — говорила Катюша, — Иван Андреевич прав: не могу больше я так оставаться. Завтра обязательно напишу заявление.

— Правильно, Катенька, — подтвердил Алексей. — Давай теперь обсудим, кто тебе даст рекомендации. Иван Андреевич даст, Николай Павлович тоже даст, Кожевников, Лукин… Да любой из коммунистов на заводе даст; весь народ тебя знает…

Катюша чуть повернула голову, и я залюбовался ее милым лицом. Она куда-то смотрела далеко-далеко, не мигая, твердо. Это был взгляд человека, устремленного в будущее.

Рассказы

НОЧЬ

«Была ночь. И он был один…»

Этими словами, нечетко высеченными зубилом в сером граните, начиналась надгробная надпись. Весь в зарослях цветущего шиповника, не очень высокий камень-обелиск одиноко стоял на берегу таежной бурливой реки.

Томящий, медвяный аромат белоголовника заполнял собою, казалось, всю долину. Звонко плескалась на перекатах вода. В поросшей густым таволожником глубокой мочажинке однотонно скрипел коростель.

Мы шли к памятнику долго. Узкая тропа в косогоре то и дело терялась, исчезала в могучих заслонах зонтичников. И мы дошли к месту уже в глубоких сумерках, стеля за собой в траве росный след.

Всю полностью надпись на камне прочесть я не сумел бы. Она была высечена на всех четырех сторонах обелиска, от времени подернулась плесенной зеленью, а темнота надвигалась быстро. Не глядя на камень, ее прочитал вслух, слегка нараспев, как стихи, как балладу, мой спутник.

Может быть, на камне были выбиты немного иные слова. И конечно, их вообще было значительно меньше. Но мой спутник, учитель на пенсии, суровый с виду старик, не обязан был следовать точно и строго заметам, оставленным зубилом в жестком граните. Он имел на это право. Он сам ставил памятник и своими руками вырубил написанную им самим эпитафию. И я не знаю, читал ли он ее. Или просто рассказывал:

«…Была ночь. И он был один.

Сквозь колючий мороз слабо светила луна. Звезды бросали тонкие лучи на землю. Звезды молчали. Звезды мерцали. Звезды не грели. И, переливаясь тихими огнями, сыпался сверху куржак.

Мороз спешил. Мороз тяжко дышал. Мороз сжимал реку в чугунных объятиях. И гулко лопался лед на реке. Замирая, отдавалось в бору звонкое эхо. И снова была тишина.

Он сошел с крыльца и двинулся осторожно к реке. Он не хотел, чтобы дверь после него еще раз отворилась. Он этого не хотел, но дверь отворилась снова.

Снег сверкал. Снег разбрызгивал искры. Рассыпаясь от лютого холода, пронзительно скрипел под ногами. Тревожно от этого стучали сердца. И реже становились шаги.

Темно в кустах тальника. Чернеет тальник в ночной глубине. Тальник спустился к самой реке. Не дрогнут, не шелохнутся застывшие ветви.

Была ночь. И он был не один.

Они стояли в тальнике, далеко от села. Мороз обжигал им лица. Больно кололся и пушистым инеем забрасывал ресницы.

Всюду вдоль этого берега рыскали дозоры белых. А за рекой, на горе, в глубине глухого, крупного бора, — там были свои.

Он бежал, приговоренный к расстрелу. И найти его не могли.

Они были молоды и любили друг друга. Когда он бежал из тюрьмы, целую неделю она скрывала его у себя. А когда наступила эта, самая опасная ночь, взяла за руку и сказала:

— Пойдем. Село оцепляют, будут обыскивать все дома подряд.

Но он ласково снял ее руку со своей руки. Долго глядел ей в глаза и ответил:

— Не надо. Не ходи. Я один. Только один. Ты останься.

Он спустился к реке. И когда тел, кругом царила тишина. Только скрипел снег под ногами. Да за околицей фыркали кони, били копытами. А сверху тянулись к земле холодные звезды.

И вот была ночь. И он был с ней.

Они стояли, притаившись в кустах тальника. Перед ними мелкими огоньками искрилась река. Вдали, черный, высился лес.

— Видишь, милый, — она говорила, — на той стороне поднимается шапкой гора? Там, под этой горой, наши отряды. Мы пойдем вместе. Но перед нами река, а по берегу бродят дозоры белых. Светит луна. И негде спрятаться на реке. Послушай: если заметят нас — надо бежать. Бежать вперед. Туда, где шапкой поднимается гора над черным лесом. И что бы ни случилось — беги вперед. А я все равно буду с тобой вместе. Ты смел — мне тоже не страшно. Пойдем, пока еще здесь спокойно.

Тихо. Только чуть-чуть хрустнул сугроб. Пригибаясь к холодному снегу, по реке осторожно двинулись двое. А сверху, как рой светлячков, легких, крылатый, спускался куржак.

Острый слух у дозорных. Хищный глаз у дозорных. Рука не дрожит. Короткой чередой перемигнулись огоньки у винтовок. С сухим треском разорвался воздух. И слепой свинец, свистя, метнулся к реке.

— Беги, милый! — шептала она. — Запомни, что я тебе говорила. Беги скорее!..

— А ты? Что с тобой?

— Беги!.. Я посижу немного…

А красное пятно растекалось по снегу. Рукой она зажимала грудь. И, задыхаясь, молила:

— Беги, милый, беги!.. Там, на горе, наши… Спасайся… ты нужен… Я после приду… Торопись, милый… Ночь… скроет…

Была ночь. И он был с ней.

Еле слышно вздыхала она у него на руках. Слов уже не было. Только глазами просила: „Беги, милый, беги!..“

Но он не бежал. Он держал ее на руках. Смотрел, как сменялся безмерной усталостью ласковый взор. Ловил последнее дыхание, гладил побледневшие щеки.

И вот вздрогнула она и затихла. Только блестели глаза, отражая далекие звезды. И легкий туман поднимался от мокрого снега. Мороз спешил. Мороз тяжко дышал. Мороз сжимал реку в чугунных объятиях. И гулко лопался лед на реке.

Была ночь. И он был один.

А выстрелы гремели по-прежнему, пули пищали и, впиваясь в сугробы возле него, все ближе, ближе, подбрасывали снег колпачками…

…Потом враз наступила злая тишина…

Выше поднялась луна. Над кустами тальников в черном небе очертился многоцветный, похожий на радугу круг. Тени повсюду сделались резкими и глубокими, будто пролитая на снегу смола. Мороз крепчал все сильнее. И кровь больше уже не дымилась.

Была ночь. И он был с ней».

МЕЧТАТЕЛИ

Ливень прошел стороной. Туча сдвинулась вправо к реке и там стояла теперь темной стеной, на которой ярко горело полукружие радуги. В деревне дождем только прибило пыль на дороге. Однако сразу стало прохладнее, и от реки потянуло терпким ароматом отцветающих черемух. Одна за другой стали распахиваться створки окон, прикрытых на случай сильной грозы.

Любуясь радугой, как аркой моста, соединившей оба берега могучей и широкой реки, по улице шел пожилой мужчина. Одет он был в темно-синий плотный комбинезон, какие обычно носят инженеры в таежных экспедициях. Полуболотные сапоги, планшет на тонком ремешке и массивные ручные часы с небьющимся, сильно выпуклым стеклом дополняли наряд. Он шел, держа фуражку в правой руке, а левой — часто поглаживая совсем седые, но пышные и густые волосы.

Ему навстречу попалась ватага босоногих ребят. Потрясая длинными удилищами и гремя железными ведерками, они мчались к реке удить рыбу.

— Ребята, где сельсовет?

— Эвон, крестовый дом с палисадником. Нинка в окошке сидит… — И, не задерживаясь, ребята пробежали мимо.

— Это вы — Нинка? — спросил мужчина, подойдя и показанному ребятами дому и разглядывая белокурую девушку, сидящую на подоконнике.

Девушка спрыгнула внутрь дома — стукнули о пол каблучки — обдернула белое с голубыми полосками платье и слегка повела широкой светлой бровью.

— Нет, я — Нина, — сказала она таким тоном, что мужчине сразу пришлось извиниться.

— Простите. Так вас мне ребята назвали.

Он указал подбородком на окно, соседнее с тем, у которого стояла девушка.

— Есть кто-нибудь в сельсовете? Например, председатель.

Нина отступила, глянула назад и пожала плечами:

— Председателя нет. — И, помедлив, спросила: — А что вы хотите?

— Видите ли, я инженер из разведочной партии. — Он улыбнулся: — Зовут меня Алексей Степанович…

Нина сразу преобразилась. Перебила инженера вопросом:

— Это из той партии, что плотину у нас будет строить?

— Ну, положим, не строить еще. И неизвестно, у вас ли. Пока проводим изыскания по всей реке.

— А потом все же будете строить?

— Обязательно! Хотя строить будем уже не мы — другие люди. Специалисты своего дела. Повторяю, мы только изыскатели. Ходим по белу свету, — он хлопнул рукой по планшету, — и носим здесь только мечту.

— А без мечты и никакого дела не сделаешь.

— Правильно! Все самое грандиозное непременно начинается с пылкой мечты. Ну, а если мы действительно вот в этом створе, — Алексей Степанович показал рукой на скалы противоположного берега, — именно в этом створе решим воздвигнуть плотину? Вам не жаль будет реки?

— Так ведь тогда все эти острова с черемухой затопит.

Алексей Степанович засмеялся. Ему было приятно поболтать с этой миловидной, бойкой на слово девушкой.

— Затопит? И пусть! В новом месте вырастет.

— Слушайте, Алексей Степанович… Нет, это же очень интересно! Ну, расскажите мне подробнее…

Нина опять бочком уселась на подоконник, опершись сильной рукой в косяк.

— Только не стойте, пожалуйста, на ногах. Вот же в палисаднике скамейка. Садитесь.

С этой скамейки Алексею Степановичу одновременно были видны и Нина, внимательно склонившаяся к нему так, что, казалось, выпадет из окна, и радуга над рекой, еще не потерявшая своих дивных красок, и дальняя цепь гор, где серым пологом нависла уходящая туча.

Низкое вечернее солнце заливало веселым светом крыши домов, и на листьях деревьев искрами вспыхивали не высохшие еще дождевые капли.

Нина хмурилась, шевелила широкими бровями и торопила:

— Говорите же…

Алексею Степановичу было смешно. Он дразнил девушку и нарочно тянул:

— Какая красивая радуга! Я никогда не видел такой. Это у вас часто бывает?

— Часто. Каждую неделю. По средам.

— О-о! Неужели?

— Да.

Наконец Алексей Степанович начал рассказывать:

— Перегородить плотиной любую реку, а тем более Енисей не так-то просто. Воды в Енисее чудовищно много. И течение очень быстрое. А плотину следует ставить непременно на материковый, скалистый грунт, иначе ее снизу подточит водой и…

— …и повалит? — нетерпеливо перебила Нина.

— Н-ну, повалит не повалит, а разрушит постепенно… Впрочем, может даже и повалить. Вода — это ведь страшная сила. Вот и надо, прежде чем приступать к строительству, хорошенько изучить и дно реки, и все окрестности.

— А зачем же еще и окрестности?

— Да вот здесь, к примеру, скалистые берега. Построишь плотину. А где-то выше окажутся слабые грунты. Вода начнет просачиваться…

— …и обойдет плотину кругом?

— Нет, не меня, а вас надо было назначить начальником партии, — засмеялся Алексей Степанович. — Только в нашем деле надо терпения иметь чуточку больше.

Нина виновато потупилась. Но тут же спросила:

— А что, очень много силы в нашем Енисее?

— Много! Во всем мире нет сильнее реки.

— Во всем мире?!

— Во всем мире, — подтвердил Алексей Степанович.

— Нина счастливо вздохнула.

— Это хорошо. Это мне нравится, что во всем мире нет такой сильной реки. Значит, здесь будет тогда и самая большая в мире электростанция?

— Конечно. И не одна. По всему Енисею их будет шесть или семь. Да на Ангаре тоже. Да на Лене. Богата Сибирь водной энергией!

— Тогда что-же, и железную дорогу к нам проведут?

— Думаю, да.

— И на месте деревни нашей будет город?

— Безусловно. И очень большой.

— Ох, только, наверно, не скоро все это будет! — вдруг вздохнула Нина, и рука у нее обессиленно скользнула по подоконнику.

— Почему же не скоро? — уже очень серьезно сказал Алексей Степанович. — Правда, на Ангаре Братскую ГЭС начнут строить раньше, чем здесь. Но все равно, закончим разведку, определим точное место — приступят к работам и у вас. Знаете, этак лет через десять и гидростанция вступит в полную силу.

— Мне через десять лет уже двадцать восемь будет, — неопределенно сказала Нина.

— Мне через десять лет будет семьдесят два, — скопировал ее Алексей Степанович. — А двоим нам вместе — как раз сто лет. Знаменательная будет дата!

— Верно! — сразу посветлела Нина. — Точно: двоим сто лет. Но все-таки восемнадцать лучше, чем сто. — Она втянула ноги на подоконник, поджала их по-ребячьи, калачиком. — Слушайте, возьмите меня на строительство? Я комсомолка. Папа у меня был учителем. Мне так хочется участвовать в большой работе!

— Ваш отец на фронте погиб? — осторожно спросил Алексей Степанович.

— Нет. — Нина нахмурилась. Широкие брови сцепились в одну линию. — Папу в двадцать девятом году кулаки убили. Я тогда еще в зыбке качалась. — Она помолчала и снова сказала просительно: — Ну, правда, возьмите! Честное слово, возьмите! Мне хочется так, чтобы работать на этой стройке от самого-самого начала и до самого-самого конца. И место для нее искать, и первый выключатель повернуть…

— Рубильник…

— Ну, рубильник. Не смейтесь. Хотите, я и еще девчат приведу с собой? Мы тут уже разговаривали. Сами к вам в палатки собирались пойти, а тут вот вы… Возьмите, а?

Она глядела умоляюще, вся подавшись вперед, и непонятно было, как удерживалась на подоконнике. Алексей Степанович сделал невольное движение — протянул руки. Нина тряхнула головой, и белокурые волосы рассыпались у нее по плечам.

— Не бойтесь, не упаду. — И объяснила: — Я умею держать равновесие. И какая угодно высота для меня одинакова — голова никогда не кружится. Вы не поверите, я на телеграфный столб влазила и на самой верхушке на одной ноге стояла. Неужели вам даже такие не нужны?

— Сейчас не очень. А на строительстве чрезвычайно будут нужны. Но вы это серьезно говорите?

— Ну не знаю даже как серьезно! Я вам стихи в стенгазету буду писать. И нарисую в заголовок будущий город. Вы знаете, я весь его вижу! Хотите, сейчас расскажу?

— Хочу. Только не мне одному. Давайте как-нибудь соберем побольше людей и выступим оба.

— А на работу возьмете?

Алексей Степанович шутливо поднял руки:

— Сдаюсь… Возьмем! — Поглядел на девушку ласково: — Да… Интересная деревня у вас. Все мечтатели…

Нина слегка смутилась:

— Ну, я-то что же… И почему все?

— Может быть, и не все, — поправился Алексей Степанович, сохраняя свою обычную шутливость. — Но еще один, во всяком случае, есть безусловно. Только не знаю, как найти его. За этим, собственно, я сейчас и пришел. Потому и сельсовет мне нужен.

— Так пожалуйста: я секретарь сельсовета.

— Вы секретарь? Что же вы сразу не сказали?

— Да вы же не секретаря, а председателя спрашивали!

Алексей Степанович расхохотался:

— Ловко! Действительно, спрашивал я председателя, Ну, хорошо, товарищ секретарь, а вы не поможете мне найти тут одного человека? Мечтателя…

— А чего искать его! Я всех в своей деревне знаю. Как его фамилия? — сразу становясь строго деловой, спросила Нина.

— Фамилия… Фамилии я не знаю, — развел руками Алексей Степанович. — Ни имени, ни отчества, ничего…

— А как же тогда? Кто он?

— В том-то и штука! Но не будем в загадки играть. Я вам всю историю расскажу, и вы, может быть, догадаетесь. Или подскажете, с кем мне еще поговорить. В общем, так…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— В тысяча девятьсот двадцатом году Владимир Ильич Ленин создал Государственную комиссию по электрификации России — ГОЭЛРО. Председателем ГОЭЛРО был Глеб Максимилианович Кржижановский, а я тогда подбирал и готовил для него материал. Особенно по Сибири. И вот однажды Глеб Максимилианович передает мне какое-то письмо, а на нем внизу, в уголке, рукой Владимира Ильича помечено… слова я точно не запомнил — «Архиинтересное письмо. Народная инициатива. Передать в ГОЭЛРО». Я прочел. Оказывается, какой-то энтузиаст — мечтатель из Сибири — предлагает построить гидроэлектростанцию на Енисее. Технических обоснований, конечно, никаких, но искреннего чувства в письмо вложено столько, что без волнения невозможно читать. Глеб Максимилианович говорит: «Напишите теплый ответ. Попросите держать с нами связь. Укажите, что на Енисее гидроэлектростанцию непременно построим, только не так скоро». Я письмо это положил в карман и ушел домой. А к ночи так расхворался, что без памяти был увезен в больницу. Выписался почти через месяц, а тут накопились спешные дела, я совсем закрутился и забыл про письмо. А когда вспомнил, полез в карман, — там только одна половинка — начало. Ни подписи, ни адреса, ничего. Куда девалась вторая — ума не приложу. Стыдно мне стало, а Глебу Максимилиановичу я ничего не сказал, не признался. Так и не написал ответ этому человеку. А письмо его — половинка эта — все в папке у меня лежала. И вот, привелось же мне дожить до дней строительства Енисея и самому даже стать его участником. Ну, и решил я отыскать старого мечтателя из вашей деревни, сказать, что сбылись его думы, и извиниться перед ним…

— А почему вы думаете, что он из нашей деревни? — перебила Алексея Степановича Нина.

— В начале письма есть о ней упоминание. Конечно, обиднее всего, что даже фамилию я не запомнил. Вот так, Ниночка, товарищ секретарь сельсовета. Что вы теперь мне скажете? На кого это похоже? Кто здесь из стариков есть такой мечтатель?

Нина задумалась. Прикусив верхнюю губу и навивая на палец прядку волос, она перебирала в памяти всех стариков из ее деревни, бормоча вполголоса фамилии, имена.

— Нет, — покачала она головой, — такого не знаю. Кто же это мог бы быть? Надо походить по деревне, поспрашивать. А письмо это не с вами? — вдруг спросила она. — Может быть, по почерку угадаю. Я ведь в деревне всех знаю, кто как пишет.

— Ну как же! Письмо это со мной, нарочно захватил я, — сказал Алексей Степанович и расстегнул планшет, — вот оно.

Нина взяла пожелтевший от времени листок бумаги. Всмотрелась в выцветшие строки, вздрогнула, испуганно взглянула на Алексея Степановича и опустила руки. Листок, кружась, полетел на землю.

Нина глядела на все еще сияющую над хребтами многоцветную радугу, на реку, уходящую могучим потоком вдаль…

— Это писал мой папа, — тихо сказала она.

ФЛАГ НАВИГАЦИИ

С тонким стеклянным звоном рушатся на берегу льдины. Вода плещется в железный корпус парохода, журчит, разбиваясь о якорную цепь. Идет только десятый час вечера, но темно, хоть глаз выколи. Плотные тучи еще с полдня окутали все небо, низко легли над Енисеем. Дует теплый южный ветер, несет с берега возбуждающе острые запахи весны: горящей где-то прошлогодней травы, набухающих почек тальников и черемухи, освобожденной от снега, но еще дышащей холодом земли. Молчавшая добрую половину года река теперь не может наговориться.

Не каждый человек способен понять этот разговор. Но Алексей Артемьевич Баженов стоит, облокотись на поручни капитанского мостика, и слушает, слушает, улыбаясь в обвислые, прокуренные усы. Он понимает, о чем говорит Енисей. Баженову впотьмах не видно ничего, но он по шороху мелкой гальки, увлекаемой течением, по чмоканью волн, подобравшихся под выброшенные на берег льдины, знает, что вода в реке прибывает очень быстро. Хорошо! Это очень кстати. Открывать первый путь по реке ведь приходится, когда на перекатах нет еще ни бакенов, ни вешек.

Баженов снимает фуражку и так стоит, подставляя лысеющую голову влажному теплому ветру. Весна, весна! Наконец-то и здесь, на Севере, снова весна…

Ему вспоминается злой осенний день. Колючая снежная крупа больно сечет лицо, а руки стынут даже в меховых перчатках. Енисей лежит перед ним широкой белой лентой — от берега и до берега движется толстая, густая шуга. С бортов парохода свисают ледяные сосули, каждую каплю воды мороз схватывает на лету. Глухо стучат плицы колес, перемешивая и отбрасывая назад жесткую ледяную кашу. И кажется, вот-вот машины в изнеможении остановятся, крикнут: «Мы больше не в силах. Довольно!» Надо пройти всего девятнадцать километров, но на это уходят полные сутки…

Алексей Артемьевич оглядывается. Впотьмах не видно, ничего. Но он угадывает стоящий позади парохода крытый паузок, груженный тяжеловесами, важным грузом, тот самый паузок, ради которого, чтобы успеть завести его в безопасное место, пароход пробивался осенью через схватывающийся льдом Енисей.

На щеку Баженова упала крупная капля дождя. Первая в эту весну. Он бережно стирает ее тыльной стороной ладони и подставляет щеку ветру, ощущая на гладко выбритой коже лица приятный холодок. Потом он шевелит кончиками пальцев свои широкие кустоватые брови — «растут и растут!» — и трет веки глубоко посаженных глаз. О них кто-то из матросов пустил меткое словечко — «телескопы». Алексею Артемьевичу и самому это понравилось. А что же, действительно так: и по виду своему, и по силе зрения. Жену его, Нину Степановну, однажды спросили: «Какого цвета у твоего Алексея глаза?» Нина Степановна сказала: «А я и не знаю. Их никогда не видать, они у него далеко запрятаны».

Пора бы спать. Вся команда уже улеглась, матросы измотались за эти последние пятеро суток. Сперва рубили длинные майны во льду, чтобы первая подвижка Енисея не так давила в берег, потом, когда поднялась вода и в устье маленькой речки Мельничной образовался достаточно глубокий залив, заводили туда пароход и паузок, оберегая их от плывущего руслом реки тяжелого льда. Потом, когда все устье Мельничной завалило льдинами, разбивали затор.

После такой нервной, напряженной и опасной работы можно проспать напролет целые сутки. Но Алексей Артемьевич твердо решил: в семь утра он уже разбудит команду и начнет погрузку дров, — угля на берегу в запасах нет. И дрова-то только на паузке. Они загромождены тяжеловесами, и выносить их оттуда будет трудно. А отплывать надо. И как можно скорее.

Баженов знает, что сотней километров выше стоит еще скованная зимним льдом Ангара. Она течет в горах, ей холодно, и целую неделю, а то и больше трудится весна после того, как сгонит лед с Енисея, чтобы растопить льды Ангары. Бывают отклонения от этого правила, но редко, очень редко, разве наступит уж очень теплая погода. А если все идет своим чередом, то в этот промежуток времени можно свободно успеть проскочить мимо устья Ангары по совершенно чистой воде и не терять золотые дни весны на пережидание второго ледохода. Перед таким походом надо хорошо отдохнуть, это Алексей Артемьевич повторяет себе много раз, а все никак не может уйти в каюту со своего мостика. Уж очень хороша эта теплая, весенняя ночь!

Сдержанно гогоча, неразличимый в ночи, проходит стороной табун гусей. Алексей Артемьевич усмехается: запоздали, не нашли себе засветло для отдыха црдходя-щего места. И ему хочется крикнуть: «Эй вы, садитесь вот здесь, на остров. Отличная кормежка!..»

Чаще падают теплые капли дождя. До предела сгущается тьма. Даже руки, поднесенной к глазам, вовсе не видно. На берегу, в городе, желтыми точками, редкие и далекие, светятся огоньки.

Баженов соображает. Перед обедом он дал телеграмму в управление пароходства. Проверяя себя, запросил прогноз насчет ангарского ледохода. Предупредил, что собирается выходить в плавание. В восемь вечера он побывал на телеграфе — ответа «до востребования» не было. Видимо, и сам Красноярск еще не имеет прогноза. К утру ответ придет обязательно. Баженов знает, какой будет ответ: ледоход на Ангаре ожидается через три-четыре дня; если у вас все исправно — плывите. Он знает, какой будет ответ, но он его ожидает — нельзя без официального разрешения поднимать флаг навигации.

Привычным движением Баженов опускает руку в карман, нащупывает трубку, но вынуть не решается, ему жаль мешать с табачным дымом бодрящий и нежный запах весны. А дождевые капли падают все чаще и крупнее, стучат в легкие стенки палубной надстройки. Вдали нарастает ровный глухой шум. Баженов догадывается: приближается ливень. Спать, спать бы надо, но разве можно проспать первый большой весенний дождь? Алексей Артемьевич ощупью отыскивает ручку двери, нажимает ее. Из каюты вырывается спертый, настоявшийся запах масляной краски. На крючке, слева от двери, висит брезентовый плащ. Баженов надевает его и снова выходит на мостик. Дождь поливает вовсю. Кипит вода в реке вокруг парохода. Чаще звенят осколки размытых дождем, рушащихся льдин.

Баженов прислушивается. В шуме дождя он явственно различает чьи-то неровные, торопливые шаги; оступаясь и шебарша мелкими камнями, вдоль берега идет человек. Вот он взобрался, должно быть, на льдину — она сразу рассыпалась со стеклянным звоном, и человек упал. Баженов слышит тихие вздохи, всхлипывания — девчонка какая-то, что ли? — и понимает: падая, она поранила себе руки об острые льдинки.

— Куда ее леший несет? — ворчит он вполголоса. — Этак впотьмах и в реку недолго свалиться.

Он хочет разглядеть, что происходит на берегу, но бесполезно, — даже его «телескопы» бессильны пронизать ночную темь. А человек, охая, между тем поднимается, — слышно, как снова позванивают льдинки, — и упрямо бредет вперед, приближаясь к пароходу.

— Эй, на берегу! Куда ты? — окликает Баженов, смахивая в горсть воду с усов.

— А? К вам, на пароход.

Тонкий голосок. Так и есть, девушка. Она приближается к самой воде, ищет, наверно, трап, но трап на берег не сброшен.

— Чего тебе?

— Мне капитана.

— Я капитан.

— Вам телеграмма-«молния». Как к вам взойти?

— «Молния»? — Алексей Артемьевич забывает о дожде. «Молния», — значит, что-то очень важное. — А что в ней написано?

— Не знаю. Как к вам взойти?

— Да как ты взойдешь? Сам подплыву к тебе на лодке.

Он спускается с мостика, идет на корму, где привязана лодка, садится в нее и плывет к берегу. Отыскивая друг друга по голосу, сходятся: девушка сует ему в руку свой мокрый кулак и, разжав его, оставляет бумажку; Баженов прячет ее в карман кителя, запахивает плащ.

— Уф! — говорит он, отфыркиваясь от воды, льющейся с капюшона. — Как ты сюда добралась? Экая темень и дождище…

— А раз надо. И когда я из конторы выходила, дождя еще не было. — Девушка поворачивается, чтобы уйти. Под ногами у нее похрустывает галька.

Баженову хочется отблагодарить ее. Он ищет самые ласковые, теплые слова, но они почему-то быстро на язык не приходят, и он делает движение удержать девушку. Его рука ложится ей на плечо. Девушка в тонком жакете. И на ногах у нее, наверно, тоже легкие туфельки…

— Ах ты, что же ты так легко, — бормочет он и хочет снять с себя плащ. — Я сейчас…

— Не надо, — говорит девушка, — я уже все равно насквозь промокла. Пойду домой.

— Ну спасибо тебе, — Баженов находит ее маленькую, мягкую ладонь, — спасибо! — И, как бы оправдываясь перед девушкой, говорит: — Я-то ведь заказывал телеграмму до востребования. Сам бы за ней утром пришел.

— А может, ждать до утра нельзя? — замечает девушка. — Зазря тоже, наверно, меня не послали бы. По ночам и за город я ходить не обязанная.

Она удаляется, спотыкаясь о камни, льдины и выброшенный на берег плавник. Дождь льет по-прежнему, теплый, ровный, настойчивый.

Баженов возвращается. У входа на капитанский мостик он сталкивается лицом к лицу с Егоровым, механиком парохода. Тот стоит, набросив кожанку на плечи.

— Тебе чего не спится? — спрашивает Баженов Егорова.

— А что там за телеграмма? — отвечает ему Егоров вопросом на вопрос.

Они молча заходят в капитанскую каюту, сбрасывают с себя мокрую одежду, и Алексей Артемьевич включает от аккумулятора маленькую электрическую лампочку. На размокшем листке телеграммы стоят слова: «Ледоход Ангаре ожидается послезавтра утром зпт если готовы выходите немедленно тчк при неготовности оставайтесь до прохода ангарского льда».

— Это, считай, тогда на неделю, — скучно говорит Егоров. — Чего же ради мы пороли горячку с ремонтом?

Баженов зло смотрит на механика:

— Тебе что, гостить здесь понравилось?

— Нет, не понравилось, — говорит Егоров и пропитанными маслом руками разглаживает листок телеграммы. — До устья Ангары нам с паузком кладите двадцать шесть часов ходовых. Если мы выйдем завтра в двенадцать дня, устье Ангары минуем послезавтра только в два часа дня. А тут, гляди еще, хлещет какой теплый дождь. Ангара может тронуться и раньше. Не пройти…

Они оба разом встают и, сталкиваясь плечами, молча ходят по тесной каютке. Наконец Егоров останавливается:

— Давай, Алексей Артемьевич, будем говорить как коммунисты.

— Давай будем говорить как коммунисты, — соглашается Баженов. Он садится к столу, снимает мундштук с трубки, продувает его. — Я как коммунист считаю: надо рисковать. Не успеем пройти — вернемся. Вниз-то по течению всегда успеем ото льда убежать.

— А я считаю, рисковать мы не имеем права. Дешевая цена такого риска — без пользы сожжем топливо; а дорогая — получим пробоину.

— А если попусту простоять здесь неделю? Это разве не ущерб государству? Ты простишь себе это?

Егоров, облокотясь на столик, поворачивается своим сухим, желтым лицом к Баженову. Смотрит ему в глаза пристально и твердо.

— Риск должен быть исключен.

— Хорошо, — глухо говорит Баженов, — тогда найди, как сделать без риска. А держать пароход с паузком на приколе целую неделю и праздновать труса я не могу.

Воцаряется трудное молчание. Потом Егоров говорит:

— Надо выходить немедленно.

— Открыл Америку! Всякий дурак знает, что воскресенье — праздник. На чем выходить-то? Где топливо? Надо сперва перегрузить дрова с паузка.

— Перегрузить.

— Сейчас?

— Сейчас.

Баженов задумывается. Непроглядная ночь. Хлещет дождь. Измотанная за день команда только что заснула. Не добудишься. Хватит ли сил у ребят? А выигрыш во времени, конечно, был бы изрядный…

— Слушай, — вдруг почти кричит Егоров, — а можно ведь и так: взять паузок под бок и выйти, ну буквально вот… сию минуту. Перегружать дрова будем на ходу.

— Так нельзя, — теперь уже возражает Баженов, — так на дальние расстояния не плавают, да еще в такую пору. По реке несет плавник, отдельные льдины. Саданет такая штука в щель между паузком и пароходом… Нет, это против всех правил. Сам говоришь: «Риск должен быть исключен».

— Ну, я не знаю тогда, — пожимает плечами Егоров, — я не капитан, я механик. Машины у меня в полном порядке. Давай останемся здесь еще на неделю.

Всунув трубку в кисет с табаком, Баженов что-то высчитывает вполголоса.

— Перегружать дрова, стоя на месте, все равно может времени не хватить, — говорит он уже вслух, — стало быть, и риск остается. Какой из них больше, какой меньше — бес его знает, а торчать возле берега на воде целую неделю, убей, я не могу. Принимаю твое предложение.

— Я снимаю его, — Егоров даже отодвигается, выставляет руки ладонями вперед, — если риск остается — снимаю.

Баженов медленно вынимает трубку из кисета, плотно утрамбовывает в ней табак, чиркает спичкой, закуривает. Рука у него чуть подрагивает.

— Понятно, — с горечью говорит он. — Только ты это зря. Кто бы и какой капитану совет ни давал, в ответе он один, и никто больше. От берега оторвемся — темнота не так будет чувствоваться. Да потом, черт его бей, и «телескопы» мои хоть чего-нибудь да стоят! Давай шагай к машинам.

Егоров весь как-то вытягивается. Сухое лицо его становится еще острее.

— Слушай, — говорит он, — ты меня хорошо знаешь. Я не шкуру свою берегу. Ты решил?

— Решил.

— Твердо?

— Твердо.

— Ну так считай, что никакого разговору между нами не было. А на машины можешь надеяться. Гуди!

Над рекой долго мечется отзвук низкого переливчатого гудка. Вспыхивают прожекторы, желтые полосы света ложатся на паузок.

Один за другим на палубе появляются матросы. Потягиваясь и зевая, привычно расходятся по своим рабочим местам. Позванивает в машинном отделении ручной телеграф. Клубы пара с шипеньем стелются по воде, плотным облаком окутывают нос парохода. Грохочет лебедка, выбирая из реки якорную цепь. В лучах прожектора разноцветными огоньками мелькают отвесно летящие вниз дождевые капли. Звонко бьют по воде плицы колес. Пароход подчаливает к паузку.

У штурвального колеса, не отдавая его рулевому, стоит сам Баженов. К нему подходит первый помощник капитана.

— Мне на погрузку, Алексей Артемьевич?

— Ты… — он торопливо перебирает спицы штурвального колеса, сваливая руль направо, — ты… вообще-то, да… ты главным образом объясни обстановку. Хорошо объясни. Чтобы каждому до души дошло.

— Понятно, Алексей Артемьевич. — Помощник капитана выскакивает из рубки.

Баженов машет свободной рукой.

— Постой! Вернись! Ты вот что, Зина, — говорит он помощнику, — ты объясни ребятам так: с перегрузкой дров торопиться все равно надо, с паузком под боком не будет у нас полной скорости хода.

Лучи прожектора взбегают по угловатым серым льдинам, потом ложатся на желтоватую, всю в мелких хлопьях пены поверхность Енисея, потом приподнимаются над рекой и, словно будучи не в силах проколоть непроглядную тьму ночи, гаснут.

Равномерно бьют плицы колес по воде. В рубку врывается запах теплого машинного масла. Редкая цепочка огней на берегу стремительно убегает за корму парохода. Дождевые капли теперь стучат в передние стекла рубки. И все реже, реже…

Баженов передает штурману рулевое колесо, а сам выходит на мостик. Речные просторы! Весна! Как хорошо! И ему хочется раскинуть руки широко, так широко, чтобы коснуться ими обоих берегов и убедиться, что пароход находится на самой середине реки.

Журча, разбивается вода о тупой нос паузка, плывущего обок с пароходом. Баженов прислушивается, пытаясь по плеску волн определить скорость хода. Маловато, маловато, не более двух километров в час. Тут сильный перекат, быстрина. Эх, поскорее бы отпустить этот паузок, взять его, как полагается, на буксир! А все-таки правильно подсказал Егоров. Хоть по два, по три километра в час, а — вперед…

Так он стоит долго, вовсе забыв о времени. Дождь становится все реже, капли мельче и легче, с востока тянет холодный ветерок.

По узким и круто поставленным трапам с паузка в корму парохода сбегают матросы. На железную палубу с глухим стуком падают белые метровые поленья. С паузка доносится веселый говорок, дружные выкрики — это матросы передвигают тяжеловесы, чтобы сделать свободнее доступ к дровам.

Баженов слышит взволнованный голос Зины. Опять она сцепилась с этим моряком, масленщиком!

— …И конечно, — доказывает Зина, — конечно, на реке капитану труднее. У вас на море что: взял прямой курс по компасу, и не думай, и по сторонам не гляди. А на реке, тут тебе иногда весь фарватер каких-нибудь двадцать метров, чуть уклонись — и на мели либо на камнях. А если туман налетит — так и на берег недолго вылезти.

— Одно я скажу, — снисходительно отзывается масленщик, — у моряков натура широкая: они не любят пр ниточке ходить. Что ж, всякому свое. На море, между прочим, обязательно смелость нужна, а на реке и… осторожности хватит.

Зина задыхается, она не находит сразу слов для ответа.

— Осторожность? Осторожность? — переспрашивает она. — Вы ничего тогда не понимаете. Вовсе ничего… Вот что!.. Вот…

Баженов недовольно покачивает головой. Нашла время спорить! И главное, с кем? А за перегрузкой дров, наверно, не следит. Он спускается с мостика, идет на голоса, ворча: «Вот я задам ей…»

Но Зины на корме парохода уже нет, она куда-то исчезла. Нет и масленщика. А дров, сверх ожидания Баженова, выложено много. Настроение у Алексея Артемьевича смягчается. Он смотрит, как по трапам гуськом идут с дровами матросы. Намокшие брезентовые куртки колом стоят у них на плечах.

— Где первый помощник? — спрашивает Алексей Артемьевич.

— Там, — машет рукой ему кто-то.

Но в этот момент он и сам замечает ее. Вдвоем с масленщиком они идут по трапу с нагруженными дровами носилками. Зина, раскрасневшаяся, сдержанно посмеивается, у масленщика — фуражка набок и рот до ушей…

— Вот проклятый парень, — вполголоса одобрительно говорит Баженов, — к любому сердцу ключ подберет.

Ему не хочется, чтобы его сейчас увидели Зина и этот масленщик. Увидят — веселье у пих сразу погаснет. Зина не любит, когда ей говорят о масленщике. Ну что ж, ей самой лучше в таких тонкостях разобраться. А что, как ни погляди, они вместе — это тоже факт.

Баженов спускается в машинное отделение к Егорову.

— Ну как? — спрашивает он его.

— Триста, — отрывисто говорит Егоров.

— Чего триста? — недоумевает Баженов.

— А чего «ну как»? — Егоров поглаживает, похлопывает ладонью влажный от пота затылок. Ему весело: машины работают отлично. Он понимает, что и у Баженова хорошее настроение. — Как думаешь, Алексей Артемьевич, успеем пройти?

— Пройдем, — уверенно говорит Баженов, — дождь перестал, и холодком потянуло. Постоит еще Ангара. Во всяком случае, нас пропустит.

Он вынимает трубку, не спеша набивает ее табаком, закуривает. Шутливо тычет кулаком в ребра Егорову:

— А ведь плывем, Иннокентьич?

— Плывем, Алексей Артемьевич.

— Люблю я первый день навигации. Особенный это день в году. У тебя вот тут, — он ощупывает свою грудь, — вот тут чего-нибудь появляется?

— Есть уже. Врачи определяют: миокардит.

— Ну тебя… Я не об этом.

Егоров улыбается:

— И я не из глины. У меня тоже все живое. Есть и душа.

— А погрузка дров идет хорошо, — ни к селу ни к городу говорит Баженов. И совсем уже в сторону: — Всем бы парень ничего этот масленщик, а вот как-то торчат у него уши, топырятся.

Егоров приносит две кружки, большой эмалированный чайник. Из носика чайника тугой струей бьет пар.

Хорошо после бессонной ночи, да еще промокшему, выпить горяченького! Баженов раздвигает усы, подносит кружку к губам и блаженно закрывает глаза. Черт какой! Чай у него, оказывается, даже с вареньем. Смородина…

Сверху Зина кричит:

— Мы закончили, Алексей Артемьевич. Паузок на буксир можно спускать?

— Спускайте.

Баженов взглядывает на часы: половина четвертого. Здорово поработали ребята. Молодцы! Надо будет непременно об этом в газету написать. Он торопливо допивает чай и поднимается наверх.

Дождя нет уже вовсе. Тьма стала реже, отчетливо видны берега. В лицо бьет сухой холодный ветер. Пароход идет быстро, с шумом рассекая воду. Баженов узнает места: неплохо шагнули за ночь!

Зина, побледневшая, скучная, засунув руки в карманы кителя, стоит у входа в рубку. Устала? Или оттого, что рассталась со своим масленщиком?

Баженов подходит к ней, ласково трогает за плечо:

— Зинушка, ты иди распорядись там, чтобы все, кому сейчас не на вахту, спали бы. А повару скажи: в завтрак мяса побольше. И сама иди спи. Ложись у меня в каюте, там теплее.

— Спасибо, Алексей Артемьевич.

Взгляд Баженова вдруг падает на мачту. Лицо у него деревенеет.

— А это что? — спрашивает он сурово.

— Виновата…

Зина бежит к мачте, и через минуту на ней взвивается узкий длинный вымпел: флаг навигации поднят.

Баженов, запрокинув голову, долго и пристально смотрит, как он полощется на ветру в рассветном небе, быстро зацветающем веселой весенней зарей.

НЕЗАБУДКИ

Как зубья пилы, зигзагами вьется красная карандашная черта по температурному листу. Она взбирается все выше, и профиль зубьев становится размашистее и острее.

Я лежу в палате один. Койка стоит у самого окна, и в раскрытые створки в палату, прямо ко мне, тянутся сучьями молодые дубки.

Надвигается осень. Кой-где уже золотятся березки, пламенеют обожженные недавним инеем верхушки осин. Нежные летние краски неба поблекли, отцвели. Слабый ветерок легко гоняет по дорожкам первые опавшие листья, несет куда-то вдаль тонкие радужные паутинки.

За окном — разговоры, звенит беззаботный девичий смех, на мелком сухом гравии шуршат торопливые шаги. Люди спешат в курзал, там — вечер самодеятельности. Всем весело, радостно. Только я один, прикованный тяжелой вспышкой туберкулеза, лежу в кровати. Эта вспышка не первая. Но я знаю, что мой организм достаточно крепок, чтобы бороться с болезнью (и обязательно победить ее!), что еще несколько томительных дней, и врачи все же заставят температуру упасть, мне станет легче, я встану с постели, — и все-таки обидно лежать именно сейчас, в эти светлые, хрустальные дни наступающей осени.

Хорошо уйти тихой лунной ночью далеко за ограду санатория, в беспредельную башкирскую степь, опуститься в мягкую, пахучую полынь, лечь на спину, закинуть руки под голову и глядеть в глубокое-глубокое редкозвездное небо. Быстро скользят рябые легкие облака, в просветах между ними вспыхивают и гаснут пылинки далеких звезд. А ты — как морской царь на дне океана: облака колышутся над тобой то свежей утренней зыбью, то бурным прибоем, а по гребням кудрявых волн, подпрыгивая, мчится золотая лодочка трехдневной луны.

Башкирские степи холмисты. Холмы крупные, редкие. На крутых осыпях склонов белеют известняки. В неверном свете луны они кажутся костями, усыпавшими сказочное поле битвы. Вот череп — уставился в небо провалами пустых глазниц; вот берцовая кость, заросшая бурьяном; немного дальше — скелет, прикрытый круглым щитом; еще дальше и левее — целая груда костей. Трещат цикады, бесшумной тенью витает над сказочным полем сова, внизу, в долине, стелется плотный серебристый туман.

Или днем. На опушке липовой рощи. Бегает по коре серый поползень, длинным носом вытаскивает из трещин козявок, жуков. Пищит в ныряющем полете красногрудый дятел. Дружной стайкой проносится тетеревиный выводок. Муравьи, готовясь к зиме, заботливо тащат на крыши своих шатров былки сухой травы, обломки тоненьких веточек.

А я лежу. В палате пахнет камфарой, и руки мои в местах уколов перевязаны белыми широкими бинтами. Не повернуть головы, пуховая подушка жестка, как дерево. В висках стучит кровь. Редкими, тяжелыми ударами. Лоб стянут, сжат чугунными тисками, давит на мозг. Губы — два глиняных черепка. Они смыкаются неплотно, и воздух со свистом врывается в облитую полынной горечью гортань.

Мне не надо термометра. Когда тело ежится в резком, колючем ознобе, а потом вдруг деревенеет и становится до боли сухим — я знаю, что ртутный столбик остановился вверху, где-то у самых последних делений термометра. Тогда я часто хватаю воздух иссохшими губами и, теряя в багровом тумане углы беленой комнаты, приподнимаюсь на подушке. Вокруг постели скачут фантастические тени, горячие, обжигающие, липнут к моей груди, тесно обвиваются вокруг шеи. Я задыхаюсь, кричу — начинается бред.

А когда наконец мертвящая тяжесть с головы схлынет к ногам, кожа покроется обильной испариной, а чья-то заботливая рука поправит легкое одеяло, — я знаю, что столбик ртути пополз обратно в свое стеклянное гнездо, что воздух станет мягче, прохладней, няня даст глоток красного кислого морса и я усну.

Я буду видеть во сне родную тайгу, до жути темную в своих глубинах, а над нею — сверкающие вечными льдами острозубые вершины Саянских хребтов. В долбленой тополевой лодочке я буду плыть по белопенной горной реке среди бурых, обомшелых утесов, пока не достигну веселых лесных полян. Там, в сочной зелени бора, у корней молодых сосенок, всегда ютятся губастые, с пунцовыми открылками, тугие мячики венериных башмачков. Красные, как угли в ночном костре, или сиреневые, с темными крапинами на завитых хрупких лепестках, качаются саранки. Тянутся к свету зазубренные воронки солнечно-желтых душистых лилейников. И я рву цветы целыми охапками, делаю себе из них изголовье, ложусь, от сладкой истомы раскинув в стороны руки, и жадно дышу густым смолистым воздухом тайги.

Мне часто снятся незабудки, скромные голубые звездочки с желтой крапинкой посредине. От них веет и лаской, и грустью, и твердой волей, настойчивостью. В мыслях я одухотворяю эти цветы, называю их, как человека, по имени, веду с ними задушевные разговоры, которые почему-то неизменно обрываются, когда я спрашиваю: откуда в глазах-незабудках такая грусть? Она ведь пришла не просто, эта грусть, она осталась как отпечаток долгой и сильной боли, перенесенной без крика, с гордо поднятой головой. И когда я так думаю, на меня с зеленого стебелька глядят глаза старшей медсестры, девушки, которую без памяти любят все больные. И я просыпаюсь.

Последнее время все ночи напролет у моей постели дежурит сиделка. Она обмахивает мне сложенной вчетверо газетой лицо, подает морс, меняет на лбу мокрое полотенце. В неурочные часы заходят врачи, дежурные сестры. Весело улыбаясь, а где-то в глубине глаз все же тая тревогу, обещают мне скорое выздоровление. С болью раздвигая спаленные жаром губы, я тоже улыбаюсь в ответ; я верю, что жизнь моя еще впереди, что я не должен, не могу, не имею нрава умереть, что я обязан для земли родной еще что-нибудь сделать; наконец, мне просто хочется жить. И потому на вопросы врачей, как я себя чувствую, я отвечаю всегда: «ничего». Это значит: выдюжу.

Мне жалко старушку сиделку, я прошу ее лечь, уснуть; убеждаю, что мне и так хорошо, что на два-три часа она смело может оставить меня без присмотра, что я никуда не уйду…

Она, как мать, заботливо, ласково поправляет подушку и тихо отвечает одно и то же:

— Сынок, помолчи. Доктор тебе не велел разговаривать. Обо мне не тревожься: я днем отдыхаю, — и машет над горячим лицом моим газетой, сложенной вчетверо.

Я устал от молчания. Со мной говорят, но мне говорить не позволяют. Книг не дают. Да если бы и давали, все равно бесполезно: в глазах серыми пятнами сливаются строки. Руки дрожат и не держат даже плошки с лекарством, — не удержать им и книги.

Тот вечер был особенно тих и спокоен. Заря долго боролась с наступающей ночью. Зеленоватая полоса никак не исчезала с горизонта. Потом все сразу потускнело. В аллеях парка зажглись электрические лампы. В окно упал косой желтый луч, искрами вспыхнул на склянках с лекарствами, вычертил светлый ровный квадрат на полу. Сиделка встала и повернула выключатель. Палата засияла нестерпимой белизной, стало больно глазам, и я заживился.

— Сейчас, сейчас, сынок, — сказала сиделка, — только взгляну на градусник.

Она достала термометр, и мне было приятно прикосновение ее холодных рук. Сердце шумно колотилось в груди, ноги как будто отнялись — я не мог пошевелить даже пальцами. Голова наливалась знакомой дурманящей тяжестью, перед глазами в бредовой пляске вертелись двухцветные спирали: красные, зеленые, красные, зеленые… Потом поплыли черные пятна, сверху вниз, сверху вниз, и вправо, вправо, все убыстряя свой бег…

— Сколько? — спросил я, пытаясь преодолеть тошноту.

— Как и вчера: сорок и три десятых, — мягко ответила няня. — Ничего, сынок, ничего, справишься. Вот я холодненькое полотенечко тебе положу.

— Ничего, — подтвердил я. Я был спокоен: жизнь моя, она была со мной, во всяком случае — на сегодня.

Скрипнула дверь. Кто-то вошел. Прозвучали глухие удары, и я не понял, что это: бьет колокол к ужину или в висках стучит кровь? Потом прямо подо мной раскрылась черная пустота, и я своим легким телом устремился в нее. В ушах свистел горячий воздух, сердце беспорядочно билось в испуге…

Дна, или конца пустоты, я не достиг. Моего лба коснулась чья-то рука. Сразу стало прохладнее, легче, и я с усилием поднял веки.

Еще не открывая глаз, я уже знал, что это пришла она, и я не ошибся: два любимых цветка-незабудки склонились к моему изголовью.

— Ну, как себя чувствуем? — спросила она, и мне стало приятно от тихой ласки в ее голосе.

— Хорошо, — ответил я. Мне с нею было и в самом деле хорошо. — Посидите немного, Мария Николаевна.

— Ну что же: я дежурство сдала. Охотно побуду с вами. Только, чур, не называйте меня Марией Николаевной. Зовите, как все, Марусей.

— Понимаю.

— Нянечка, — кивнула Маруся сиделке, — а вы ступайте, освежитесь на воздухе, я посижу здесь.

Маруся подошла к окну, задернула занавеску — сразу погас желтый квадрат на полу — и возвратилась к моей постели. Она стояла в профиль ко мне, и густой волнистый локон закрывал ей лицо. Потом она повернулась, и мне стали видны ее широкие темные брови, у переносья разделенные глубокой морщиной. Вторая морщина остро впивалась прямо в левую бровь. Такие морщины на молодых, свежих лицах — как ранняя седина. Они прорезаются неспроста.

— Хотите пить? — спросила Маруся. Звякнула стеклянная пробка графина.

— Хочу.

Она приподняла меня на подушке и поднесла стакан к губам. Я чувствовал за спиной ее крепкую, сильную руку — и мне захотелось, как всегда при ней, говорить, говорить. Вода меня освежила.

— Что вы так смотрите мне в глаза? — сказала Маруся. — И каждый раз, я замечаю.

— Я очень хочу их понять.

— Чего же их понимать? Глаза как глаза.

— Они — зеркало души. Так говорят в народе. А вы — всегда неразговорчивая. Может быть, не сказанное словами скажут глаза?

— Вы все равно не поймете.

— Почему?

— Не поймете, — упрямо повторила Маруся, — я странная.

Она вдруг придвинулась ближе к постели, заговорила быстро и горячо, и слова ее, обидные и тяжелые, падали, больно отдаваясь у меня в мозгу.

— Чего вы ищете в моих глазах? Печали, грусти? А разве вы никогда не слышали, как я смеюсь? О, я очень люблю смеяться! Не верите, что жизнь для меня хороша и прекрасна? Я бы тогда не стала работать медицинской сестрой. Нельзя бороться за жизнь другого, не любя жизни вообще, не видя в ней радости. Я не трусиха. Во время грозы я не закрываю окон. Если в лесу меня застигает буря, я не убегаю на открытые поляны. Однажды, еще девчонкой, в темную зимнюю ночь я шла пустынной дорогой по степи. Вдруг прямо впереди завыли волки. Но я не повернула обратно. Вы, может быть, думаете теперь, что я скроена из листовой стали? И именно сталь хотпте найти в моих глазах? Какая же это сталь, когда я часто плачу. И даже в кино или над книгой. Я не люблю делать больным уколы — для меня это все равно что колоть собственное тело. Так где же тут понять меня!

— Это очень жестоко, Маруся, отказывать в понимании, — возразил я. — Не вижу в вас ничего странного. Сила и слабости в человеке — не противоположные, не исключающие друг друга свойства. Они закономерно и логично дополняют друг друга.

— Да? А если не закономерно? Если без всякой логики? Вот я как раз такая.

— Нет, нет, Маруся, это неправда, — снова запротестовал я, силясь расколоть нестерпимую тяжесть в голове, — вы очень собранный, логичный и последовательный человек…

— Вам это только кажется, — она улыбнулась одними губами, а глаза остались по-прежнему серьезными, грустными, — только кажется, или вы говорите из вежливости, не желая обидеть меня. На деле же я всегда путаю логику и чувства. Я не знаю, что чему подчиняется. Пожалуй, силы логики во мне вообще нет, — и добавила: — Когда это касается меня самой. Тут мой руководитель — только чувство. — И еще добавила, после маленькой паузы: — А вам уколы я делаю силой логики. И против чувства. Разве это не путаница? Вы что-нибудь поняли?

— Понял. Все, что вы сказали, естественно и очень логично. — Я с напряжением потер лоб рукой. От долгого спора у меня разболелась голова. Казалось, острые иглы изнутри тычут мой череп во всех направлениях. В палате стало темнее. И глуше. Куда-то исчезла Маруся. На ноги ко мне вспрыгнула большая лохматая собака. Я с трудом сбросил ее на пол. Стал звать: — Маруся! Маруся!

— Да, да, я здесь, — она, оказывается, стояла на прежнем месте. — Простите меня, простите, я вовсе забыла, что вам не следует подолгу говорить. А еще медсестра! Лежите спокойно, спите. Я тоже буду молчать. Или — уйду.

— Нет! — воскликнул я. — Нет, вы не молчите! И но уходите, Маруся. Пусть, по-вашему, странная, пусть не логичная, но расскажите мне, очень прошу, — откуда у вас все же такие глаза?

— Ну вот… Опять! — сказала она с неудовольствием.

— Вы всегда такая веселая, оживленная. Ну расскажите же, откуда у вас в глазах эта неуходящая грусть, и боль, и еще что-то, чего я разгадать никак не могу.

Маруся присела на краешек кровати, слегка откинулась назад и задумалась.

— Вы все же хотите?

— Хочу.

— Хорошо, — тряхнула она головой, — я расскажу. Только не знаю, как вы поймете меня… Впрочем, теперь уже это ваше дело.

Она долго сидела молча, белая-белая в своем медицинском халате, то словно бы отдаляясь, то вновь приближаясь. Потом повернула ко мне свое спокойное, строгое лицо, и я заметил, что вертикальные морщины у переносья теперь стали как бы еще глубже и острее. Взгляд был устремлен мимо меня, куда-то вдаль. Заговорила она тихо, размеренно, словно читая по книге.

— Ну что же… Мне двадцать семь лет. Да. А десять лет тому назад я работала тоже здесь, в этом же санатории. Санитаркой, уборщицей. Мыла полы, носила в палаты лежачим больным обед, стирала белье. Вот тогда, если бы увидели меня, вы бы, наверно, не спросили, какие у меня глаза. Тогда они были просто голубые.

Чем занималась я в свободное время? Не знаю… Жила! Светом, воздухом, солнцем, радостью без причин. Пела песни, гуляла по степи. Книг почему-то читать не любила. Из школы я ушла, не закончив седьмого класса. И не жалела об этом. Никак не давалась мне математика. Подружки-санитарки мне говорили: «Маша, красота тебя одолела, весь твой ум перешел в красоту». Вот так и проходило время.

А в последний перед закрытием сезона заезд в санатории появился молодой человек. Я как-то сразу обратила внимание на его походку, жесты, приятный голос. Он был легок, строен, в движениях быстр. Но мне-то что было до этого? Приехал, потом уедет. Как все. Сколько за лето в санатории сменится человек! А все-таки у старшей сестры обиняком я узнала, что зовут его Виктором, что он приехал из Москвы, студент, и учится на инженера-геолога. Оказалось, он был совершенно здоров и приехал на курорт не лечиться, а отдыхать.

И вот на третий или четвертый день после этого, вечером, окончив в палатах уборку, я забралась в самый конец отдаленной аллеи, в темноту. Села в гамак, задремала. Вдруг подошел Виктор, как-то быстро, внезапно. Спросил: «Можно?» Я не успела ответить. Он сел рядом со мной. Гамак сильно качнулся, и я ухватилась за плечо Виктора. Он это понял иначе: обнял меня и крепко — я чуть не задохнулась — поцеловал в губы. И почему-то я тогда не смогла сопротивляться…

На других, освещенных дорожках, гуляя, разговаривали люди, а мы сидели молча, неподвижно, сцепившись горячими руками. В санатории прозвонили отбой. У нас это строго. Виктор встал, наклонился, еще раз — и так же крепко — поцеловал меня и пошел не оглядываясь. А я? Я до утра просидела в гамаке. И только боялась: не остыл бы у меня на губах от ночного холода жар поцелуя. Вы понимаете: первого в жизни…

Днем, когда мы случайно встретились возле курзала, Виктор усмехнулся, чуть-чуть, уголком рта, кивнул мне головой и быстро взбежал по ступенькам. Я тоже прошла мимо, а сердце в груди стучало, стучало…

Я не могла понять — что со мной? Иногда мне казались, что я заболела, иногда — что я двигаюсь во сне. Работа валилась из рук, все время я забывала, куда и зачем я пошла.

А в сумерках я уже сидела в том же гамаке и ждала. Я знала, что Виктор придет.

И он пришел…

И потом приходил каждый вечер.

А дней через десять мы с ним вовсе сблизились, уже настолько, что целые ночи проводили вместе в самых глухих, темных уголках парка. Виктор ложился спать вместе со всеми, а после обхода врачей тайком пробирался ко мне, в условленное место. Я ждала его. Ох, как ждала! Я считала каждую минуту, каждую долю минуты и злилась на врачей, если они запаздывали с обходом.

Виктор умел говорить. Хорошо, красиво, убедительно. Он мне рассказывал о своей жизни, делился мечтами о будущем. Все время твердил, что я умная, способная, и взял с, меня слово, что я непременно буду учиться. Мы лежали в кустах, на теплой траве, под головой шуршали сухие осенние листья, сквозь оголенные ветви высоких деревьев пробивался голубой свет луны. Было хорошо, боже, как хорошо!.. Слова Виктора пронизывали, заполняли всю мою душу, я жила его мыслями, его мечтами, надеждами. И в эти голубые, теплые ночи я стала его женой…

Ну, а потом…

Потом?.. Наступил день отъезда Виктора. Все у нас было обдумано и решено заранее — я еду с ним, в Москву. Я стану ходить в школу для взрослых, буду учиться, учиться, а потом поступлю в институт. Наша общая цель: открывать вместе алмазные россыпи, золото, руды редких металлов.

Утром я получила расчет, сложила в чемодан платья, белье и с Виктором ушла на вокзал.

До прихода поезда оставалось несколько минут. Виктор почему-то через санаторий вовремя не заказал билеты и теперь побежал к кассе, а я стояла на перроне со своим и его чемоданами. Вот по рельсам прогрохотал паровоз, поезд остановился. К вагонам сразу бросились пассажиры — остановка здесь, вы знаете, всего три минуты.

Виктора нет! Ну ничего… Что же делать! Уедем завтра. Поезд тронулся…

Вдруг — Виктор. Тряхнул меня за плечи сзади, повернул, крепко прижал, обжег поцелуем: «Марусенька, милая, милая, продали только один билет. Я не могу задержаться — учеба. Приеду за тобой в каникулы — жди!» Он забросил свой чемодан в тамбур и сам побежал, цепляясь за поручни вагона на полном ходу.

Я закрыла глаза, мне стало страшно. Будто душу вынули из меня, а здесь, на платформе, оставили пустое тело. Но все равно, я была в поезде, в Москве. Вместе с ним…

Всю ночь я писала ему письмо, наполняя каждую фразу, каждое слово горячей любовью. Я знала, что Виктор десятки раз перечтет эти листки. Заклеила конверт… Адрес? Он мне не оставил — мы же рассчитывали уехать вместе! Я отыскала его историю болезни. Была ли это случайная небрежность дежурной сестры или… Но адреса в истории болезни каким-то образом не оказалось.

Сумеет Виктор мне написать с дороги? Или пришлет весточку уже из Москвы? Каждый день я ждала письма. Нет! Почтальон приносил всем эти узкие серые или голубые конверты, всем, кроме меня. Прошло две… три недели… Закрылся сезон. Уехали врачи, все медицинские работники, остались сторожа, хозяйственники… И я поняла. Умом поняла. А сердце все еще отказывалось верить. Закружились зимние метели. Тогда и я уехала. Нет, не в Москву. В Уфу.

В Уфе я поступила санитаркой в больницу, а вечерами ходила в школу для взрослых. Я пыталась забыть Виктора, но не могла забыть его слов и, даже брошенная им, исполняла его желание — училась. А к концу зимы я легла в больницу. Да… — Маруся хрустнула пальцами и тяжело перевела дыхание: — У меня случился аборт…

Вот тогда я впервые подумала: лучше бы мне умереть. Но врачи меня выходили, сберегли. Только сказали: матерью больше мне не быть уже никогда…

Маруся смолкла. Чуть прищурив глаза, она упорно смотрела мимо меня в угол палаты. По стенам метались непонятные лохматые тени, похожие на собак. Они взобрались бы снова и ко мне на постель, но им мешала Маруся.

— Каждое лето потом я работала здесь, в санатории, — словно бы нехотя, вяло заговорила она, — работала все так же санитаркой, а зимой училась в Уфе. Только не на геолога, а на медицинскую сестру, чтобы закрепиться именно здесь. Я не могла не приезжать сюда. Ведь здесь я дышала тем воздухом, воздухом первой любви! И я ждала Виктора. Я знала, что он не приедет, и не хотела этого, но я его ждала. Ходила по нашим дорожкам парка, качалась в том гамаке, смотрела на те кусты… Не думайте, что это была психическая болезнь. Нет! Это было просто приятно, как приятно смотреть на фотографию близкого друга. Ненависти к Виктору я не чувствовала. Слишком хороши были те дни, чтобы его за них ненавидеть…

И опять она остановилась. Я ощущал ее прерывистое дыхание. Видимо, она вновь переживала все рассказанное. А я украдкой вглядывался в ровную синь ее глаз. Да, многое теперь мне было понятно.

— Все? — осторожно спросил я, боясь первым разрушить тишину.

— Нет, не все. — Маруся медленно провела ладонью по лицу. — Дело в том, что прошлым летом я встретилась с Виктором. Здесь же, в этом санатории…

— Вот как!

— Теперь он приехал больной. Страшно исхудавший, с туберкулезом гортани. Я его сразу узнала, он — нет, он меня не узнал. Я тогда уже третий год работала медсестрой, ассистировала как раз у отоларинголога. Прочитала санаторную карту Виктора, спросила мнение врача. Он покачал головой, ответил: «Не знаю. Плохо. Очень плохо». И прибавил: «Я разговаривал с ним. Несчастный человек. Неудачник. Учился на геолога, институт не закончил. Работает на перевалочной базе экспедитором. Трижды женился, разводился. Не нравились женщины, боялся иметь детей. А теперь, когда в жизни надвинулись грозные дни, оказался совсем один. Даже от комнаты ключи оставить некому — привез с собой».

Вскоре Виктор слег в постель. Началось тяжелое обострение. Я навещала его каждый день. Смотрела и все яснее сознавала, что он для меня совсем-совсем чужой, посторонний человек. Любви не осталось и следа. Любовь теплилась к тому, далекому Виктору, а этот мужчина, с влажным блеском в глазах, был для меня только больным пациентом. Он меня называл Мария Николаевна, я его — Виктор Петрович. О прошлом я ему не напоминала, молчал о прошлом и он. Словно мы и вправду виделись первый раз. Хотя, конечно, теперь он все уже вспомнил.

Срок путевки истекал. Здоровье Виктора не улучшалось. Главврач по моему настоянию написал письмо в ту организацию, где работал Виктор, с просьбой оформить продление путевки на второй срок.

Ответ пришел очень быстро. Директор сухо сообщал, что Виктор сделал подлог, растратил крупную сумму денег. Преступление раскрыто, и Виктор теперь будет привлечен к уголовной ответственности. Не может быть и речи о продлении ему путевки.

«Любуйтесь», — сказал мне главврач, подавая письмо.

Нет, нет! Всему, чему угодно, но этому нельзя было поверить!

«И что же вы намерены сделать? — спросила я. — Ведь не станут же все равно судить человека на больничной постели».

«Что сделать? Выпишу из санатория! Вообще-то он вполне может доехать домой. В крайнем случае — дам провожатого. Что же вы хотите больше? У нас не хватает коек для честных людей, я не могу в ущерб им содержать за счет санатория мошенников».

В этот день я дольше обычного просидела у Виктора, проверяя себя. Нет, и тени любви к нему не осталось. Любовь могла заставить забыть, что передо мною лежит мошенник. Уверившись в этом, я пошла в контору и уплатила свои деньги за путевку для Виктора на два месяца. Правда, тысячу рублей мне для этого пришлось занять. Сговорившись с бухгалтером, я убедила главврача, что организация ошиблась, с кем-то другим спутала Виктора в первом письме и, исправляя ошибку, сделала перевод.

Я поступила так только потому, что Виктора больше уже не любила. Подберете вы этому чувству какое-нибудь объяснение — не знаю, но я знала в то время, что Виктор скоро умрет… К концу второго месяца он умер…

Маруся поморщилась. Черточка над переносьем прорезалась глубже.

— Сообщили в организацию о смерти Виктора, — глухо заговорила она, — и снова получили ответ. Правда, не сразу. Новый директор писал, что Виктор обвинен был неправильно, что подлог сделал не он, а сам прежний директор и что коллектив организации благодарит администрацию санатория за внимание к человеку… Вот теперь все…

Голос Маруси становился все тише, отдаленнее; казалось, даже фигура ее почему-то теряла свои очертания. Она исчезала, сливалась с серой тенью у двери. Я стремительно вытянул руки, пытаясь схватить ее, удержать…

— Проснулись?

Я открыл глаза. Свежий утренний воздух заполнял палату. Ветви дубков на фоне бледного неба очертились особенно резко.

Склонившись, у постели стояла Маруся.

— Ну-ка, дайте ваш пульс, — сказала она и через минуту сообщила: — Девяносто два. Ого! Славно. Температура тоже понизилась. А сегодня ночью вам было очень тяжело. Я заходила несколько раз, и вы все время словно бы спорили с кем-то, повторяли какой-то один и тот же рассказ. Был сильный жар. Ну ничего, постарайтесь сноца заснуть. Сон укрепляет.

Она улыбнулась одними глазами, своими грустными незабудками, и повернулась, чтобы уйти.

— Мария Николаевна!

— Что?

— Выходит, это я говорил ночью… А вы? Вы ничего мне не рассказывали?

Маруся молча посмотрела на меня, губы ее горько дрогнули, и мне показалось, что глаза-незабудки стали еще темнее.

БУКЕТ ЦВЕТОВ

Шутя, я называл Лену Подснежником.

В Сибири подснежники бывают двух цветов: в степях — золотисто-кремовые, а на таежных прогалинах — темно-голубые, почти фиолетовые. Волосы Лены оттенком своим напоминали степные цветы, а глаза у нее были темно-голубые, совсем как нераспустившиеся бутоны таежных подснежников. Но главное сходство, пожалуй, заключалось в том, что была она очень тихой и даже застенчивой. Только в разговоре со мной она легко и свободно откидывала голову. Лена знала, что я ее люблю. Знал и я, что она любит меня. Но вслух, даже намеками, об этом мы ни разу с ней не говорили.

Мы оба работали токарями в ремонтном цехе большого завода. Закончена была только первая очередь строительства, отдельных квартир даже для семейных рабочих еще не хватало, поэтому холостякам полагались только койки в общежитии. Многие юноши и девушки с нашего завода, поженившись, некоторое время жили по-прежнему врозь. Мы этого не хотели. Любя друг друга, но не называя вслух своих чувств, мы между тем потихоньку каждый хлопотали о комнате. Жилых домов, в общем, строилось много, и хотя очень трудным, но не таким уж долгим представлялось нам ожидание.

Я не сумею сказать точно, когда это случилось, что мы с Леной стали друзьями — большими, чем бывает обычная дружба юношей и девушек между собой.

Как выяснилось потом, мы одновременно кончили ремесленные училища — только разные — и одновременно поступили на завод. А первая встреча была совершенно случайной. У входа в контору, у самых дверей, мы столкнулись, и Лена больно ударила меня локтем. Но мне показалось, что я ее тоже ушиб. И я сказал ей первым:

— Простите.

Она взглянула на меня, и я увидел ее голубые, как весенние цветы, глаза. Я почему-то растерялся и покраснел и еще раз повторил то же самое:

— Простите, пожалуйста.

Она ни слова не сказала и юркнула в дверь мимо меня. И тут я успел разглядеть, как аккуратно лежит у нее на плечах белый, хорошо выглаженный и даже слегка подкрахмаленный воротничок. Вот и вся наша первая встреча. Но она сразу определила и начало нашей любви.

А после этого мы стали встречаться ежедневно. Не в цехе — это само собой, — а за оградой завода. Не буду зря говорить, что мы встречались нечаянно, — во всяком случае, я от посторонних узнал, что зовут ее Леной.

На заводе широко было принято, что парни и девушки, знакомясь, сразу обращаются друг к другу на «ты». Но Лена первая сказала мне «вы», и я тогда не решился ей ответить иначе. А потом это вошло в привычку, и мне даже стало нравиться, когда я ей говорил:

— Доброе утро, Лена. Как ваше здоровье?

А она отвечала:

— Спасибо. Хорошо. Как вы себя чувствуете?

Лена очень любила цветы. На тумбочке возле ее кровати в общежитии всегда стояли букеты — летом живых полевых цветов, зимой — искусственных, бумажных. Я даже посмеялся однажды и сказал, что ей следовало быть не слесарем, а садоводом. Лена покачала головой и серьезно сказала:

— Нет, Вася. Труд садовода такой же, как и труд слесаря. Но я не люблю копать землю, я люблю обрабатывать металл. А цветы на столе — это совсем другое дело. Это — отдых.

Закончив работу, Лена снимала синий промасленный комбинезон и выходила из цеха в чистом платье. Она приносила его с собой в легоньком чемоданчике. Большинство девушек уходило домой, не меняя костюма, но Лена всегда переодевалась еще в цехе. Сразу за дверью проходной будки постороннему человеку уже нельзя было догадаться, что Лена работает токарем, — таким опрятным и свежим всегда выглядело ее платье, и только, может быть, выдавали руки, немного огрубевшие от уколов железных стружек. И это — сильные руки, чуть жестковатые пальцы и любовь Лены к красивому — мне тоже нравилось, как и разговор на «вы».

Наш завод стоял далеко за чертой города, и между заводом и городом лежал большой неуютный пустырь, заваленный железными стружками и шлаком. Летом здесь стлался тяжелый, режущий запах ржавчины, а зимой вьюги наметали целые сугробы снега. Зато по другую сторону завода открывались веселые поля, луга и перелески. Если же уйти подальше, там начинались высокие горы, покрытые смешанным лесом. В нем по весне призывно куковали кукушки, а осенью, после первых инеев, нежная лиственничная хвоя становилась золотой, осины же, словно от боли, трясли обожженными красными листьями.

До центра города от завода было, я думаю, не менее семи или восьми километров, и поэтому, скажем, в театр молодежь ходила не часто, предпочитая ему свой заводской клуб. У нас была очень хорошая самодеятельность, драматический кружок ставил самые трудные пьесы, и по крайней мере раз в неделю приезжие артисты давали концерты.

Я в клуб любил ходить только зимой, когда по-настоящему работали разные кружки и можно было заниматься в вечернем университете. Лена училась вместе со мной, и, наверное, благодаря именно этому я сдавал экзамены всегда на пятерки. Сама Лена училась еще лучше, и я удивлялся, почему ей не ставят пять с плюсом.

В клубе часто устраивались вечера танцев. Но танцы меня интересовали мало. Лена тоже танцевала редко. Мы не любили толочься в толпе, когда все время соседние пары наступают на ноги и вместо удовольствия танцующие испытывают досаду. Но зал для танцев был тесен, а желающих танцевать — много. Не знаю, может быть, именно поэтому, но кое-кто из молодежи предпочитал по вечерам заглядывать в ларек, на вывеске которого значилось «Воды», а продавали в нем главным образом пиво и даже водку. Ларек этот стоял на самом перехвате, на пути к клубу, и разделяла их лишь небольшая площадь.

Едва стаивал снег, мы с Леной начинали свои прогулки в поле. Бродили дотемна, собирая цветы. Пожалуй, эти прогулки нас больше всего и сблизили. Я любил смотреть на Лену всегда: и на склонившуюся над станком (каким серьезным тогда становилось ее лицо!), и на раскрасневшуюся в жарком споре с подругами и ребятами, и в кино — на внимательную или небрежно-рассеянную, смотря по тому, какая шла картина. Но сильнее и ярче всего мне запомнилась Лена, озаренная вечерним солнцем, среди приречных черемух, куда забрели мы однажды поздней весной. Откуда-то с высокого берега, кружась, опускался белый пух тополей и ложился, как снег, ей на волосы и на плечи. А Лена стояла и смотрела, как играет на перекатах оранжевыми переливами река, и зубы Лены блестели в радостной улыбке.

Часто мы уходили в горы, в лес, очень далеко, а когда возвращались домой, над полями уже лежала росная ночная тишина и только однотонно верещали бессонные кузнечики. Мы шли по узкой тропинке, сталкивавшей нас плечами, и я слышал биение сердца Лены. А когда ее пальцы дотрагивались до моей руки, они не казались такими жесткими, как днем, после работы. Эти ночи надолго оставались в памяти, и, когда наступала дождливая пора и нельзя было выйти в поле, меня томила тоска. Даже то, что на работе я по-прежнему каждый день видел Лену, не помогало. Видимо, ничем нельзя было заменить сам воздух летней ночи и узкую тропинку в лесу.

Так наступила и новая осень. Сморщились, пожелтели, стали редкими даже некошеные таежные травы. Не стало цветов, только изредка на опушках еще встречались не убитые инеем синие горечавки. Лиственницы в горах пылали, как весной в низких лугах разливы цветущих лютиков — «огоньков». Серая и скучная текла на север река. И мне казалось, что я теперь не дождусь дня, когда, сплетясь руками, мы с Леной снова побредем по высокой, цепкой, манящей к земле траве и будем говорить, говорить без умолку. То о большом и серьезном, то о самых несущественных делах. И я снова, шутя, буду дразнить ее и называть Подснежником.

И вдруг случилось радостное и неожиданное. Меня вызвали в контору, и начальник жилищного отдела сказал, что освободилась отдельная, очень хорошая комната в большом трехэтажном доме и что, если я действительно собираюсь жениться, он эту комнату передаст мне. Начальник жилищного отдела знал, как и все, что у нас с Леной дело только за комнатой, но все же он спросил. Я сказал, что, если он сомневается, я завтра же зайду н нему вместе с Леной и она подтвердит мои слова. Начальник покачал головой, сказал:

— Не надо. Верю.

Он выписал ордер на комнату и стал нахваливать Лену, говорить, что она лучшая работница на заводе, Слышать это мне было очень приятно, но я тут же подумал: почему бы начальнику не сказать, что ведь Лена еще и очень красивая?

Не помня себя от радости, я побежал в девичье общежитие, чтобы рассказать о случившемся Лене. Но дорогой сообразил, что сказать ей об этом все равно что открыто, вслух признаться в любви и попросить выйти за меня замуж. А такие события случаются только раз в жизни человека. И нельзя же подойти к девушке, отдать ей ордер на комнату и сказать при этом самые дорогие, единственные в мире слова. Все это должно быть нежней и торжественнее.

Лена очень любила цветы, и я подумал, что в такой день самым лучшим подарком для нее будет красивый букет. Но стояла глубокая осень, и, как бы далеко я ни зашел в лес, кроме случайных, уже подсыхающих горечавок, все равно я не нашел бы там ничего. Тогда я вспомнил, что в городе, рядом с театром, есть цветочный киоск и в нем осенью продают превосходные букеты поздних астр и георгинов. Я съездил на автобусе в город и купил большой букет пунцовых георгинов.

Вернулся я уже в сумерках, и, когда постучал в девичье общежитие, мне сказали, что Лена ушла в клуб на концерт приезжей знаменитой певицы. Прямо с цветами я направился туда. Но хотя до начала оставалось еще много времени, все билеты были проданы, а у входа толпилось много молодежи. Все спрашивали, нет ли у кого лишних билетов. Я долго толкался в толпе, но Лены не увидел. По-видимому, она купила билет заранее и уже сидела в зрительном зале. Тогда я тоже стал ходить и спрашивать, нет ли у кого лишнего билета. Ходил до тех пор, пока не прозвенел последний, третий звонок. И все время боялся, как бы мне не помять георгины.

— Ну, пропустите меня так! — напоследок сказал я контролерше, сказал, будто от этого зависела вся жизнь моя.

Она только пожала плечами.

— Не могу. Видите, сколько народу осталось без билетов?

И я тихонько и грустно побрел обратно наискось через площадь, на дальнем углу которой были расположены магазины и в ряду с ними на самом перехвате дороги — ларек с вывеской «Воды».

Еще когда я ходил и спрашивал билеты, я слышал за спиной какие-то смешки, но не понимал, к кому они относились. Теперь я заметил, что за мной тянется цепочка оставшихся, как и я, без билетов знакомых ребят и что смеются они именно надо мной.

Я остановился, подозвал одного из них — Алешу из литейного цеха — и недовольно спросил:

— Чего ты смеешься?

Но прежде него ко мне подскочил Валька, тоже литейщик. Он пожал плечами и ткнул пальцем в букет георгинов.

— Это было приготовлено для певицы?

— Нет, — сказал я (теперь не имело смысла скрывать), — это для Лены. Сегодня я получил ордер на комнату, и мы…

— А! — перебил меня Валька и громко захохотал. И вместе с ним захохотал Алеша. — Для Лены? Жених! Понятно…

— А где же тогда у тебя к этим цветам белые перчатки, лаковые туфли и тросточка? — спросил Алеша.

— В такой день я хочу подарить Лене цветы, — возразил я спокойно, — и вовсе не понимаю, при чем здесь белые перчатки и тросточка?

Алеша плечом отодвинул Вальку, и я заметил, что Алеша изрядно пьян.

— Угу! Не понял? — сказал он, заплетаясь в словах. — Женихи, букеты цветов, ария Ленского, выстрел… Не понял?.. Белые перчатки, тросточка и цилиндр, все такое… Поздравляю, Вася! Она, твоя Лена, — душа… человек… мастерица… красавица. А это, — и Алеша, пьяно шевеля непослушными пальцами, влез рукой в самую середину букета, — эта вот штука, ну дома… туда-сюда, всунуть ее в банку с водой, черт с нею, пусть стоит. А ходить женихом… с ней… напоказ всему народу…

Валька прибавил:

— Думаешь, Лене не стыдно было бы, если бы ты так вот и поперся к ней через весь зал, через публику: нате, получайте, дорогая невеста, подарок.

— Лена очень любит цветы и подарку моему везде была бы рада, — упрямо сказал я. Но георгины теперь мне показались уже не такими красивыми.

— Чудак ты, чудак! Цветочки… Ты ордер на комнату ей подари. И вообще… Вася! Вот видишь: «Воды»… А воды бывают всякие. А?.. За любовь, за счастье… По обычаю русскому… Вася! Ну? С друзьями, — Алеша погрозил мне пальцем, ласково, но так близко к моим глазам, что я отшатнулся. — А? Не хочешь? Обычай ломаешь? Да? Будешь один? С букетом. Ария Ленского. Выстрел…

— Для меня этот день — самый радостный в жизни, — твердо сказал я, — и мне ничем не хочется портить своей радости. Никуда я сейчас не пойду, я должен дождаться Лену.

— Хорошо. Будем ждать все. Вместе.

— Я буду Лену ждать у общежития.

— Ну, знаешь, — закричал Валька, — знаешь, это как называется? С тобой говорят, тебя приглашают как друга, как человека. Твоя радость — и наша радость. Не хо-ро-шо-о…

— Один с букетом. Ария Ленского. Выстрел… — пьяно повторил Алеша.

Вокруг нас стали собираться любопытные, завязались споры, и я не знал, как мне закончить разговор, куда пойти и что сделать. И хотя раздавалось много голосов и в мою пользу, было ясно одно, что сейчас я выделяюсь среди всех со своим букетом очень ярких и пышных георгинов. Выделяюсь так, как если бы я действительно стоял в белых перчатках, цилиндре и с тросточкой. Букет георгинов теперь жег мне руки. И я сам не понял, как очутился в ларьке с вывеской «Воды» за столиком, покрытым мокрой клеенкой. Алеша, Валька и кто-то еще звенели стаканами, чокались, тянулись ко мне: «Молодец, Вася! За здоровье Леночки!» И чтобы свободнее было рукам, я положил свой букет прямо на мокрую клеенку.

За всю свою жизнь до этого, и в самое разное время, я выпил, может быть, только пять или шесть бутылок нива, а водки вообще не пил никогда. Даже думать о ней мне почему-то было всегда противно. Тедерь же мне всунули в руку полный стакан водки и так кричали на меня: «Нельзя ставить, нельзя! Ну? Пей до дна, пей до дна… За Лену! За любовь! За счастье!» — что я совсем растерялся. И тогда Валька силой, но как-то очень ловко, запрокинул мне голову н заставил выпить все, до капли.

Я чуть не задохнулся, долго кашляя потом; грудь у меня сразу раскалилась, словно чугунная плита, а все смеялись и нахваливали меня. Алеша протягивал мне селедку:

— Закуси.

Валька обнимал и целовал:

— Вася! На свадьбу придем обязательно.

Голова у меня кружилась, в глазах стояли горячие слезы; кажется, меня заставили выпить еще, но я крепко держался на ногах и все время помнил о Лене: я должен пойти к ней и сказать, что очень люблю ее. Очень!

И я снова пошел в клуб.

Контролерша теперь почему-то меня пропустила, не спрашивая билета. Может быть, даже, она и спросила, не знаю, но это для меня все равно не имело значения, потому что Лену я должен был увидеть именно сейчас, сию же минуту, и сказать ей самые дорогие в мире слова. Если бы в клубе не было дверей, я прошел бы сквозь стену!

По-видимому, только что объявили антракт, и люди тугим потоком двигались навстречу мне из зрительного зала. Я отбивался от них локтями, а сам искал глазами Лену. Наконец заметил в сторонке, где было чуточку попросторнее. Она шла рядом с подругой и весело улыбалась той самой немного застенчивой улыбкой, которую я так любил.

Я быстро прорезался сквозь толпу и оторвал Лену от подруги, взял ее за руку.

— Подснежник, — сказал я развязно (язык вовсе не слушался меня), — ты знаешь… вот… сегодня получил… — Выхватив из кармана, я втолкнул ей в ладонь ордер на комнату и зачем-то еще с силой стиснул в кулачок ее пальцы: — Держи крепче! Подснежник, я тебя очень лю…

Только тут я заметил, что Лена стоит белая, без кровинки в лице, а в глазах у нее горькая обида и страх.

— Вася, вы напились, — тихо сказала она, словно бы даже не пошевелив губами, может быть только взглядом одним.

И из руки у нее вывалился смятый в комочек ордер на комнату. Он покатился по полу, кто-то на него наступил и расплющил.

Из распахнутой уличной двери в фойе потянуло холодком, и я, немного трезвея, вдруг понял, что нас окружает плотное кольцо людей и все глядят на меня так, будто я стою в белых перчатках, в цилиндре, лаковых туфлях и с тросточкой, одним словом, как-то по-особенному и резко выделяясь среди всех. Мысль у меня работала все еще туго, но я подумал: «Вот это, пожалуй, действительно в белых перчатках… и с тросточкой… Не то что с букетом…»

И мне страшно захотелось попросить у Лены прощения. Но я не знал, как это сделать, когда вокруг стоит кольцо людей и все глядят на меня осуждающе. Голова у меня была все еще словно набита ватой, и каждое слово давалось с большим трудом.

— Подснежник, ты… — начал я и поправился: — Лена, вы…

— Довольно! — крикнули сзади. — Вывести вон!

И меня схватили под руки, повели. Я знал, что я виноват, и не сопротивлялся. Мне даже самому хотелось скорее уйти отсюда, где на меня глядят сотни глаз и где Лена стоит, тоже на виду у всех, бледная, с дрожащими от обиды губами. И потом — мне нужно было найти Алешу и Вальку, чтобы расправиться с ними.

Когда за мной на тугой пружине закрывалась дверь главного входа, я услышал звонок, долгий, острый, сверлящий, — это кончался антракт и начиналось второе отделение концерта. От этого звонка у меня комком сжалось сердце. Я знал: Лена с подругой пойдет сейчас в зрительный зал и глухими ушами будет слушать певицу, а я в это время смертным боем буду драться с Алешей и Валькой. Я никогда в жизни не дрался, но теперь это было единственное, чего требовала моя душа.

В ларьке с вывеской «Воды» было безлюдно, буфетчица под краном мыла кружки, а столик, где мы пили, еще не был прибран, блестела мокрая клеенка, и рядом с моим букетом лежали селедочные кости. Кто-то бросил недоеденную селедку даже на самый букет.

— Где Валька с Алешей? — спросил я буфетчицу. И страшная усталость вдруг охватила меня. Может быть, и хорошо, что я их не застал. Черт с ними!

Буфетчица не ответила, и этому я тоже был рад.

Я подошел к столику, потрогал смятые лепестки георгинов. Какой красивый был букет. Как солнечно он осветил бы нашу комнату! А теперь? Как я все это исправлю?

Непроизвольно я сунул руку в карман, где лежал ордер на комнату, и вспомнил, что он, как ненужный комок бумаги, остался в клубе лежать на полу, сплющенный и растоптанный. И мне снова вспомнилась бледная, оскорбленная Лена.

Я грудью упал на столик, уткнулся лицом в холодные цветы и заплакал, самыми горькими и тяжкими за всю мою жизнь слезами.

Подошла буфетчица с ведром и тряпкой, сказала брезгливо!

— Вот так вот и всегда. Пьют, пьют, лакают эту водку, а после плачут, рыдают. Э-эх!

Оттолкнула меня и тряпкой, вместе о селедочными костями, смахнула букет георгинов в мусорное ведро.

Я увидел лицо буфетчицы, немолодое, суровое, честное лицо усталой женщины, которой вообще противно торговать водкой, а сейчас в особенности противно смотреть на крепкого, здорового парня, пьяно плачущего за мокрым столом. И слезы одолели меня сильнее, теперь еще и от горькой обиды на то, что я сижу здесь и плачу, не понятый этой женщиной, в жизни, наверное, очень хорошей и доброжелательной к людям.

Сколько времени так просидел я за столом, не помню. Связных мыслей у меня не было никаких, бились и сталкивались в мозгу все время только одни и те же слова — «зачем» и «ни за что больше». Пустыми глазами я глядел на пустую, беленую стену. Где-то за прилавком позванивало стекло, плескалась вода — это буфетчица все еще наводила порядок. Я чувствовал, что она спешит, ей нужно закрывать ларек, рабочие часы истекли, но встать и уйти почему-то не мог.

— Парнишка, — вдруг услышал я за спиной у себя. А потом на плечо мне легла легкая и ласковая рука: — Ну? Чего это ты? Иди-ка умойся, что ли.

И мне приятно было послушаться этих теплых, по-материнскн сказанных слов.

Я плескался под краном, смывая мужской позор, а сам теперь говорил, говорил и не мог остановиться, — человеку, который отнесся ко мне так сердечно, я должен был высказать все.

На гвозде рядом с краном висело полотенце, все захватанное грязными пальцами. Я снял его с гвоздя, но не успел поднести к лицу. Буфетчица отняла и подала мне другое, чистое, немного влажное, наверно то, которым, закончив работу, она вытиралась сама.

— Возьми, парнишечка, вот это почище.

Мы вышли на крыльцо вместе. Из клуба через усилитель транслировалось по радио выступление знаменитой певицы. Люди шли и останавливались, чтобы послушать. Певица пела красивую и нежную песню о вечной любви. Я нечаянно взглянул на буфетчицу, увидел в глазах у нее светлые, чистые слезинки, и мне снова сделалось стыдно всего того, что я натворил в этот вечер, и своих пьяных слез.

На площади развернулся автобус, фыркнул синим дымом, и люди, стоявшие на площади, недовольно оглянулись.

— В город автобус, — сказала буфетчица. И подтолкнула меня в плечо: — Езжай, парнишка. Езжай на нем опять за цветами. За свеженькими. Успеешь. А я поговорю с твоей Леной.

В ТЕ ДНИ

— Вы спрашиваете, молодой человек, почему я сижу вместе с вами и жду военкома? Вы хотите знать мой возраст и мою профессию? Мне сорок шесть лет. А профессия, профессия, молодой человек… Я слеп. Да, да, эти темные очки, эти шрамы на лице…

Что? Да, я работаю. Я не вижу, но слышу и могу хорошо говорить, я — агитатор.

Не удивляйтесь, молодой человек. Да, я пришел сюда за тем же, что и вы: записаться добровольцем. Я слышу ваш звучный голос, чувствую вашу крепкую руку, и я невольно завидую — вам легче будет разговаривать с военкомом. Но в эти дни, когда снова пылают в огне земля и небо, я чувствую себя таким же сильным и молодым. Плечом к плечу с вами я пойду в бой. Вашим оружием будет сталь, моим — слово.

Мой дорогой! Таким, как вы, юношей сражался я в рядах русской армии. И тоже на германском фронте.

Да… Да-а… Я помню дни, когда в заснеженных степях алели реки горячей крови, когда в закопченных пороховым дымом садах лежали груды человеческих тел, осыпанные нежным цветом яблонь. Хочу я или не хочу, он постоянно всплывает в памяти — девятьсот шестнадцатый год. Что? Да, мой последний год войны…

Я вижу, как люди сидят в мокрых, холодных окопах.

Тело, истощенное тревожными ночами и недоеданием, круглые сутки точат вши. Но впереди враг, а позади — родные села, города, своя земля, Россия. И если иначе воевать невозможно, а не воевать тоже нельзя, и если нельзя идти вперед — стой на месте, обратись в железо, в камень! И люди сидят в грязи. Они видят только узенькую полоску неба. А небо над окопами всегда хмурое, тоскливое, рваными клочьями ползут облака. Иной музыки, кроме артиллерийской канонады и мертвящего посвиста пуль, передовые линии не знают. Гармони почтительно стихают при первых ударах орудий.

Что? Вы правы — я ослеп в бою. Вы хотите знать, как это случилось? Хорошо, я расскажу.

Стояла темная и холодная осенняя ночь. Такие ночи, наверно, бывают только на фронте. Тяжелые тучи нависли над окопами. Беззвучно скользили холодные лучи прожекторов. Они гасли, вновь зажигались, бродили по пустынному полю, выискивая что-то в засохших бурьянах, гасли опять. И тогда становилось темно так, будто на глаза ложилась тугая черная повязка.

Внезапно тишину и настороженность ночи прорезала узкая красная полоса. Это взмыла ракета. Лопнула и опустилась каплями крови вниз. Сразу в тылу ударил орудийный выстрел. Опять ракета. И снова удар. Ночь потеряла спокойствие. Чаще забегали лучи прожекторов. Как метеоры, расчерчивали небо цветные ракеты.

Одна за другой вступали в бой наши батареи, им ответно вторили вражеские. Шурша и визжа, снаряды летели у нас над головами. А потом тучи словно разорвались, на землю обрушился ливень. Порывистый ветер бросал его по изрытым полям. Откуда только все это сразу взялось? Впрочем, вернее спросить: много ли мы знали ночей сухих, теплых?

Как? Что вы говорите? Да. Был отдан приказ: начать атаку. Мы вылезли на бруствер окопа. Холодный дождь проникал сквозь истертые шинели, заливал нам уши и глаза. Ветер сваливал с ног. К каблукам прилипала размокшая глина. Тяжелая, вязкая.

Помню… Снаряды падали и справа и слева. В багровом пламени взлетали кверху мокрые комья земли. А мы шли, будто ничего этого вокруг нас и не было. Вперед! Только вперед!

И вот мы приблизились к проволочному заграждению. Ночи не стало вовсе. Волнами слепящего света залили нас германские прожекторы. Забили пулеметы. Разбрызгивая жидкую грязь, пули впивались рядом с нами, звенели в колючей проволоке. Мы ее стригли ножницами, на колючках оставляли клочья шинелей, в кровь раздирали руки и лица. Ползли, ползли…

Да-да-а… И вдруг на нас обрушились струи жидкого пламени. Запахло горелым мясом и сукном, закричали обожженные люди. Они вскакивали и вновь падали на землю, зарывались в грязь jпаленными лицами. А пылающее масло стекало по мокрой одежде, шипело и дымилось и проникало к еще живому телу.

Но мы все же шли. Швыряя ручные гранаты, мы прорвались к неподвижным фигурам огнеметчиков, из укрытия обливавших нас медленной, страшной смертью. Стреляли в них в упор, кололи штыками, били прикладами и просто хватали за горло. Это было последнее, что я видел в жизни. Жгучая роса окропила мне лицо.

Простите мне этот гаснущий голос, дрожь в коленях. Я редко волнуюсь, молодой человек, но сейчас я очень взволнован… Тяжело… Сожженные веки не закрывают уродливых впадин, слезы не увлажняют пустых глазниц…

Да… Д-да-а… Я пережил все это, и я думал, что мы тогда были последними, что с последним выстрелом в той войне наступит конец страданиям народов и никто уже после нас не станет таким, как я, лишенным солнца и света. Я думал: новой войной никогда больше не будет на земле омрачена ничья юность. Но дьявол не может видеть прекрасное! Фашизм не может существовать без крови. И вот уже снова падают бомбы на мирные города, убивая, калеча женщин, детей, стариков. Опять гремит канонада, ползут на нашу священную землю железные чудища, и опять надо сражаться… Вы правильно сделали, молодой человек, что пришли сюда первым. В сражении опаздывать нельзя.

Вам сколько лет? Семнадцать? Дайте мне еще раз вашу руку. Сильная рука! Вас могут принять. Для меня это намного труднее.

Но все равно! Это ничего не значит. Я ненавижу фашизм, я ненавижу войну и поэтому буду биться с ними до последнего вздоха. И я верю, что этот наш бой все же будет последним! Иначе нельзя. Иначе просто нельзя! Пусть еще при yас в истории человечества слово война станет таким же чуждым и далеким, как слова — рабство, инквизиция…

Я не видел, так случилось, и не увижу теперь никогда красного знамени — знамени коммунизма, я могу только пальцами рук своих ощущать его теплоту. Но ради него… на защиту… когда родной стране угрожает опасность, я тоже пришел сюда…

Что это? Я слышу сильный шум, оживление в зале, — значит, собралось очень много людей? — просят соблюдать тишину… Ага, начался прием…

Хорошо, прекратим разговоры.

Что? Вы хотите уступить мне право войти первому? Спасибо, молодой человек!

ТЕРЕНТИЙ ПЕТРОВИЧ

Среди ветхих домиков большого квартала рабочие расчистили строительную площадку для Дворца пионеров. Она, как широкая просека в лесу, соединила две параллельные улицы. И сразу на ней появились груды бутового камня, кирпича, извести, бревен, досок, железа.

Смотреть, как работают каменщики, для ребят было самым большим удовольствием. Но вскоре площадку обнесли со всех сторон высоким и плотным тесовым забором. Увидеть стройку теперь удавалось только в те редкие минуты, когда распахивались ворота и пропускали автомашину, груженную кирпичом или бочками цемента.

Забор сразу погасил весь интерес детворы к своему дворцу.

— Чудаки вы, чудаки, — уговаривал сторож, — да ежели бы все это дело можно было спрятать в коробочку, кончить потихоньку, а потом — чик! — сразу открыть. Ведь куда интереснее было бы. То-то…

Ребята не верили.

— Ну, дядя Терентий, будто забор только от нас и поставили!

Сторож разводил руками. Однако во двор все-таки не пускал никого. Любимчиков у него не было.

Звали старика Терентием Петровичем. Обе ноги у него были деревянные. Ходил он на них очень быстро, даже не пользуясь костылями. Только коротко и энергично отмахивал назад руками.

Когда над забором поднялся второй этаж, ребята удовлетворенно вздохнули: Терентий Петрович для них опять превратился лишь в символическую фигуру — глядеть на дворец он теперь не мешал.

На втором этаже стройка оборвалась. Началась война. И как постепенно темнеет раскаленный металл, вынутый из горна, так на стройке стал замедляться темп работы. А потом все и совсем замерло.

С этого момента, собственно, и начинается рассказ.

Лиза, бухгалтер, оставшаяся в конторе одна, кроме начальника, и то давно уже назначенного на другую работу, отсчитала деньги, выждала, пока распишется в ведомости Терентий Петрович, и тихо сказала:

— Ну вот, Терентий Петрович, больше ко мне за деньгами не приходите.

Терентий Петрович давно этого ждал. Он потоптался у стола на своих деревяшках. Сухое, серое лицо его чуть дрогнуло.

— Оно конечно… Но зима все-таки… Ну да ничего, понимаю. Бумажка будет какая?

Лиза не поняла.

— Какая бумажка?

— А насчет увольнения.

Лиза дыханием погрела кулачки. В конторе было не топлено.

— Это я увольняюсь, — разъяснила она. — Последняя. Все. Закрывается пока наша контора. А вам, Терентий Петрович, теперь в горсовете получать зарплату придется.

Терентий Петрович потрогал подбородок, прислушалч ся, как трещит у него под пальцами невыбритая борода.

— Ну, а мне-то зарплата теперь за что?

— Как сторожу…

Терентия Петровича давно уже тяготило безделье. Он лежал на топчане целыми днями, бездумно разглядывая дощатые стены и потолок своей сторожки.

Утром ходил в магазин получить по карточке свою норму хлеба, сворачивал на площадь послушать по радио последние известия. Сообщения с фронтов были нелегкими.

Днем, по осени, пока не засыпало площадку снегом, Терентий Петрович заполнял свой досуг тем, что укладывал в штабеля не пущенные в дело и разбросанные по двору доски, прибирал побитый кирпич, стаскивал в кучу носилки и старые ящики для известкового раствора. Зимой делать стало вовсе нечего.

— Мне-то за что? — повторил он, вертя в руках пачечку денег.

— Нельзя же так бросить без присмотра. Навалочных сколько лежит материалов. В складе всякая арматура. По-старому будете сторожить. За это и будут платить. Война кончится — опять возьмемся строить. — Лиза аккуратно уложила платежную ведомость в папку, завязала тесемки. Встала. — Вот снесу в горсовет последние документы — и точка на этом.

— А сама куда? — спросил Терентий Петрович.

— На военный завод пойду работать. Знаете, который раньше инструментальным был? Там теперь мины делают.

— Та-ак, — протянул Терентий Петрович и посмотрел на свои деревяшки, — а эти штуки с девятьсот восемнадцатого у меня. Не то, может, и я гож был бы…

Он надел свою овчинную шапку-ушанку, замотал шарфом шею и, не простившись с Лизой, ушел.

Деревяшки скрипели на мерзлом снегу. Тоже память о немцах-интервентах. За Украину…

Безногий, так он и стал сторожем.

Полюбились ему новостройки. Они, в замыслах своих, для Терентия Петровича всегда были загадками и наполняли его волнующим творческим ожиданием. Он ни за что не хотел работать при действующих предприятиях. Там жизнь текла за толстыми каменными стенами. Здесь все было на виду. Мысленно он мог укладывать вместе с рабочими каждый камень.

Постепенно он стал понимать строительные и архитектурные законы так, что уже по кладке фундаментов мог угадать количество этажей здания, его облицовку и внутреннюю отделку.

И если его предвидения не оправдывались, он подходил к инженеру, руководившему работами, и, стараясь не показаться назойливым, говорил:

— Кхе! Извиняюсь. Тут бы не серым колером, а малость розового подпустить. В самый раз было бы.

Он любил веселые, жизнерадостные тона.

Когда работы заканчивались и последний грузовик вывозил остатки мусора с площадки, Терентий Петрович испытывал чувство великой гордости, будто он, именно он, Терентий Петрович, был начальником строительства.

И шел устраиваться на новое место.

Несколько раз за эти двадцать с лишним лет ему пришлось переезжать из города в город. Он нарочно выбирал самые дальние концы: из Мурманска в Ташкент, из Одессы в Комсомольск-на-Амуре, из приволжских степей в леса Восточной Сибири. Он хотел своими глазами увидеть всю страну.

Семьи у него не было.

— Что не женишься? — спрашивали его иногда.

— Так… Подожду, — отвечал Терентий Петрович. И уклонялся от разговора.

Его тяготили деревяшки. Была и у него большая любовь. И, как все уж очень большое, она была короткой. Но такой любви достаточно одной на всю жизнь. Девушка умерла. Каменщица, она разбилась, упав с высоты четвертого этажа.

Это был единственный случай, когда Терентий Петрович ушел со стройки, не дождавшись ее окончания.

Говорят, если любовь не удастся, человек не переносит чужого счастья. Терентий Петрович радовался счастью людскому. Ему нравилось видеть влюбленные пары, застенчиво и торопливо целующиеся за грудами кирпича.

Потом весь день исподтишка он наблюдал за ними. Улавливал ту гордость, что сияла во взгляде влюбленных, и, одобрительно пристукивая деревяшкой, бормотал:

— Живите, живите, ребятки. Жить — оно хорошо…

И любовался линиями тянущихся к небу построек.

В такие моменты они ему всегда казались по-особенному красивыми.

Но все это ныне превратилось лишь в воспоминания.

Его сторожки всегда стояли в самой гуще бурлящей жизни, а вот теперь он видит пустынный двор, стройку, где занесены снегом леса, груды не вложенных в дело досок и кирпича, а ветер гуляет в пустых глазницах оконных проемов.

Сторожка, пока он ходил, сильно настыла. Терентий Петрович растопил печку, поставил на нее чайник и задумался.

Этой стройке конец. Следовало бы уйти на другую. Ведь строят же где-нибудь, хотя и война! Более нужное. Но его не уволили. Велели остаться. Здесь много еще материалов, их надо охранять. Бросить без присмотра нельзя. И так — то же, что сидеть у постели больного. За это и деньги получать стыдно.

Он написал на листочке бумаги печатными буквами: «Беру в подшивку валенки» — и прикрепил с наружной стороны двери. Заказчики появились сразу, зима начиналась сурово, а новых валенок в магазинах не было.

Новое ремесло далось Терентию Петровичу очень быстро. И вначале он даже сам удивлялся, как ровно и красиво ложится строчка.

Он не ходил в горсовет получать заработную плату. Ему напоминали. Приходила рассыльная. Терентий Петрович отмахивался:

— Успею, получу. Пока не надо. Пусть тратят на что другое.

Осенью стали приезжать подводы, увозить запасы железа.

Терентий Петрович читал официальные бумажки, скрепленные подписью председателя горсовета, хмурился, нехотя открывал ворота и ревниво следил, чтобы возчики не взяли больше указанного в документе количества.

На фронте по-прежнему было очень тяжело, и радиорепродуктор с болью и горечью сообщал: «…после упорных боев наши войска оставили…»

Зимой подводы забрали кирпич и подчистую весь бутовый камень.

Терентий Петрович особенно внимательно прочитал у возчиков документы.

— Куда возите кирпич, ребята?

— А тут за городом завод новый строить будут.

— Строить! Военный? Пушки делать?

— Нет, вроде комбайны и сеялки. Эвакуированный.

— Н-да. А наш дворец, что: вовсе закрыли? Не слыхали?

— Нет, не слыхали.

Проводив подводы, Терентий Петрович пошел в горсовет. Дождался своей очереди к председателю. Назвался ему. Председатель сразу припомнил:

— А! Про тебя мне говорили. Ты почему же не хочешь получать деньги?

— Обхожусь пока, — ответил Терентий Петрович, — а деньги эти запишите лучше на танки. Я вот по какому делу, только твердо: конец нашей стройке или еще на конец?

— Дворцу пионеров?

— Да.

— Нет, не конец. Замечательный дворец для пионеров построим!

— А железо-то и кирпич по вашим распоряжениям уже весь увезли, — с упреком сказал Терентий Петрович.

— Ну что же, в другом месте сейчас нужнее.

— Вот и я тогда то же самое. Пришел уволиться. Делать там мне нечего, пойду, где нужнее.

— Там много еще разных материалов лежит, — покачал головой председатель горсовета, — без сторожа никан нельзя.

— Возьмите другого.

— А ты что ж? Какая разница?

— А я уж пойду, где строят. Для меня веселее. Вот так.

— Ладно, подумаем, — уклончиво ответил председатель. — Только и ты очень-то не торопись. Побудь на прежнем месте пока. В чем нуждаешься?

— Ни в чем. Живу, как все.

— Где это тебе ноги так? — спросил председатель горсовета.

— Давнее, — сказал Терентий Петрович.

— На производстве? Или в гражданскую — беляки?

— Нет. Немец же. Вернее — кайзер.

— Так. Значит, старые счеты.

— Да. С Гитлером будут новые. За это вот за все. Только мне-то как рассчитаться?

— На войну, что ли, хочется?

— Не дурак, понимаю. Где уж мне на войну! На войну ничего не получится. Так я, из сердца.

— Кто в тылу хорошо работает — все равно что на фронте воюет, — сказал председатель.

— А я вот на боку больше лежу, — с обидой сказал Терентий Петрович, — либо людям валенки сижу подшиваю.

— Это тоже нужное — валенки подшивать. Новые для фронта пойдут. Ну, прощай. Насчет замены я подумаю. Останешься — еще лучше, другого искать не надо. А строить дворец мы будем, обязательно будем. Когда именно — не скажу. Вот на фронте станет немного полегче…

На обратном пути Терентий Петрович завернул на площадь. Постоял у репродуктора. Передавали веселый концерт. Пересекая площадь по диагонали, шли люди. Обгоняя их, мчался на одном коньке раскрасневшийся от мороза мальчишка. Вдоль узорчатой ограды городского сада был развешен свеженаписанный метровыми буквами призыв: «Все силы — на разгром врага!»

Едва Терентий Петрович зашел в сторожку и скинул с плеч полушубок, постучала письмоносица.

— Здесь строительство Дворца пионеров? — спросила она.

— Было здесь.

— Антонина Павловна Тарасова работает?

— Никто не работает. Видишь, стройка прекращенная.

— А Тарасова где?

— Кто же ее знает, — Терентий Петрович подумал, что и конторы теперь нет никакой, отдела кадров, и никто не сумеет сказать, где Тарасова.

— Напишите: не работает, — подала ему девушка фронтовой треугольничек.

Терентий Петрович повертел письмо. Адрес был написан твердым красивым почерком, внизу стояли слова «От Н. С. Дранишникова» и номер полевой почты.

Дранишникова Терентий Петрович хорошо помнил. Видна на доске показателей и сейчас еще не смытая дождями его фамилия. Коля Дранишников всегда держал первое место по кладке. О нем часто писали в газетах, рассказывали по радио.

И смутным видением встал тихий весенний вечер. Кудрявые тополя вдоль тротуара. Коля Дранишников в праздничном костюме. И рядом с ним белокурая девушка. Не она ли Антонина Тарасова? Много было девушек на стройке, всех не запомнишь.

— Где написать?

— А где свободное место. Можно на обороте.

Терентий Петрович взял карандаш.

— И тогда, значит, письмо пойдет ему обратно? — спросил он.

— Факт.

— А может, тут важное что написано? Может, человек жене своей или невесте пишет?

— В адресном столе еще справимся. — Девушка стояла вялая, недовольная, устало оттопырив нижнюю губу.

Терентий Петрович подумал: нет, не пойдет она в адресный стол, совсем в другой конец города. Так и отправит письмо обратно. Он накрыл его ладонью.

— Я сам ее поищу, не найду — тогда уж верну вам письмо.

— Пожалуйста, — сказала с удовольствием девушка. И ушла.

В адресном столе Терентию Петровичу дали справку, что Антонина Павловна Тарасова жила в общежитии и выбыла неизвестно куда.

В общежитии сейчас оборудован госпиталь.

Следы оборвались с самого начала.

Попробовать разве отыскать Лизу? Может, она что-нибудь знает.

До военного завода идти было не близко. Терентий Петрович очень устал и не раз пожалел, что не взял костыли.

Лизу вызвали в проходную будку. Побледневшую, в синем комбинезоне, Терентий Петрович ее не сразу узнал, Она уселась рядом с ним на скамейку. Руки Лизы были серыми от въевшейся в них металлической пыли. Покусывая ноготь большого пальца, Лиза напрягала память. Терентий Петрович подсказывал:

— По-моему, беленькая она. Волосы с кудряшками. Ростом — до плеча Николаю. А глаза какие — не скажу.

— Тоня Тарасова, Тоня Тарасова, — повторяла Лиза. — Ну, была, как же! Теперь я вспомнила. Верно, что белокурая. А где она — не знаю. — И совсем оживилась: — Все, все теперь вспомнила. Она раньше других уволилась. Ей и на контору письма все приходили. Я даже сама от письмоносца сколько раз их брала. Тоже вместе с архивами сдали. Ну-ка, покажите, я, может, почерк припомню. Нет, не тот, — сказала она, поглядев на письмо, — это точно: с таким красивым почерком тогда писем не было. На почерки у меня память очень острая.

Она еще раз посмотрела на письмо.

— От Дранишникова. Интересно. И тогда ведь тоже писал Дранишников. Только это какой-то другой. Тот, наш Дранишников, писал некрасиво.

Утром Терентий Петрович отправился в поиски снова. Сыпался мелкий колючий снежок. На открытых углах ветер подхватывал его и бросал в стены, в замурованные инеем окна домов.

Терентию Петровичу хотелось испробовать розыск по радио. Он был уверен, что тогда Тоня Тарасова сразу найдется. Сама не услышит — знакомые скажут ей. Но в радиокомитете главный редактор долго с ним не соглашался.

— Послушайте, если Тарасова в городе, о ней знал бы и адресный стол. Значит, нет ее, из города она выехала. Что даст наше местное вещание? Попробуйте лучше написать в Москву.

— В Москву я написать всегда успею, — хмурился Терентий Петрович и, нетерпеливо переступая, стучал в пол деревяшками.

— Кто-то из них ваш родственник?

— Нет, никто не родственники. А при чем это?

— Да так. Простой вопрос. Или вместе были на фронте?

— Так передадите все же по радио или не передадите? — Терентия Петровича начинало злить упрямство редактора. — А на фронте я не был вовсе — родился с такими ногами.

— Вы напрасно сердитесь, товарищ, — мягко сказал редактор, вставая, — смотрите: у меня тоже нет правой руки. Это — на Кингисеппском направлении, — и он стряхнул пальто, внакидку висевшее у него на плечах. — Дорогой мой, я не сомневаюсь в бесполезности этого, но передачу все же организую. И даже попробую через Москву.

Редактор оказался прав: Тоня Тарасова не откликнулась. Фронтовой треугольник по-прежнему лежал на подоконнике сторожки Терентия Петровича.

Он и сам не знал, почему вдруг такой большой заботой заполнил его жизнь этот маленький листок бумаги. Мысли, так или иначе, всегда возвращались к нему. Несколько раз он порывался развернуть незаклеенный треугольник, прочесть, что в нем написано. И не посмел.

Ночами ему вообще плохо спалось. Терентий Петрович всегда по нескольку раз вставал, подбрасывал поленья в печь и сидел, поглядывая, как бегают по стенам красные тени. Потом зажигал лампу, брал шило, дратву и стежок за стежком обгонял вокруг валенка красивую ровную строчку.

Эта ночь длилась бесконечно. Опять Терентию Петровичу подумалось, что зря он не добился увольнения. Тогда бы перешел на другую стройку, наполненную шумом, движением, жизнью. А здесь сиди и сторожи завеянные снегом, не нужные никому материалы. И латай чужие валенки. И жди чего-то. Или вовсе ничего не жди.

Что-то скрипнуло поблизости от сторожки. Он прислушался. Да. Скрип повторился, резкий, пронзительный. И еще раз. Еще сильнее. Упала на землю доска…

Терентий Петрович вскочил. Путаясь в рукавах, торопливо надел полушубок. Пошарил в углу — у него и ружья-то не было, — схватил костыль и выскочил на улицу.

Тихая, морозная лежала над городом ночь.

У забора возился человек, орудуя топором. Он поддевал и отдирал доски одну за другой. Тут же стояли салазки.

Увлеченный работой, человек не заметил, как к нему подошел Терентий Петрович. И от испуга даже выронил топор, когда Терентий Петрович, задыхаясь от злобы, прошипел ему в ухо:

— Ты что же это, подлец такой? Что ты делаешь?

Человек отпрянул. Посмотрел на оторванные доски.

— А чего? Нечем топить. Замерзаем, — хрипло сказал он.

— Значит, красть надо? Другого пути нет у тебя?

Терентий Петрович разглядывал вора. Это был высокий, могутный мужчина. И одет он был хорошо. В простом, но в крепком.

— Ты работаешь? На брони? — допрашивал Терентий Петрович, скрипя на мерзлом снегу деревяшками и помахивая костылем. — Говорю: почему не на фронте?

— Ну работаю, ясно. Как специалист — забронированный, — ответил мужчина. — А дров у нас не дают. Где возьмешь?

— Где возьмешь? — переспросил Терентий Петрович, чувствуя, что немного еще и он ударит человека. — А это как раз для тебя припасли? Забор для тебя поставили? Чтобы ты его в печке своей сжег?

— Ну, а как быть-то? Без топлива, зимой. Сам, поди, у горячей печки сидишь. Дозволь хоть три доски. Зря ведь стоит забор. Отблагодарю…

Терентий Петрович швырнул в руки ему свой костыль. Толкнул на затылок шапку. Ему вдруг стало жарко.

— На, на, жги вот костыль мой! — визгливо закричал он, наступая на мужчину. — Мало — возьми еще ноги мои, они тоже деревянные, будут гореть. А деньги мне не предлагай, я не продажный.

— Да ты не серчай, — успокаивающе заговорил мужчина, — я ведь от чистого сердца…

— «От чистого»! Уходи, уходи, — махал руками на него Терентий Петрович, — уходи, и духом твоим чтоб тут больше не пахло.

Мужчина поднял топор, впотьмах нащупал веревочку от салазок, потащился, ворча себе под нос:

— Тоже честный нашелся…

Терентий Петрович обомлел.

— Ах, ты… — он выругался так, как никогда с ним еще не случалось. — Вернись, сейчас же вернись! Кто за тебя, я, что ли, обратно доски прибивать буду?

И так грозен был его голос, что мужчина остановился, сказал:

— Ну чего ты?

А потом все же вернулся и прибил обратно все доски. С последней он долго возился — доска раскололась, и гвоздь ее не держал.

После этого случая Терентий Петрович стал ночами прохаживаться и возле склада с арматурой. Ему то и дело теперь мерещились воры.

В день Нового года в сторожку к Терентию Петровичу опять зашла та же девушка-письмоносец. На этот раз она была в очень хорошем настроении. Поздравила Терентия Петровича с праздником, потом уселась у печки и долго грелась, закрыв глаза и блаженно улыбаясь.

— Ну вот, нагрелась я, — сказала она, вставая и похлопывая тугую кирзовую сумку.

— Затем и заходила? — Терентий Петрович ждал молча, пока девушка грелась.

— Нашли вы Тарасову? — вместо ответа спросила она.

— А тебе в этом какой интерес?

— Вот еще одно получите.

Девушка вынула из сумки такой же треугольничек. Терентий Петрович взял письмо машинально, но все же заметил, что адрес на конверте написан уже не тем, запомнившимся ему почерком.

Уходя, девушка сказала — и не скрыла радостной дрожи в голосе:

— Братец письмо мне прислал с фронта и карточку. Семь месяцев весточки от него не было. Я уж думала…

Терентий Петрович сличил: адреса на письмах в точности совпадали. Внизу — тот же номер полевой почты. Но написаны письма разными людьми. Стало быть, Коля Дранишников лежит больной, недвижимый, диктует товарищам письмо за письмом, ждет ответа. И дни проходят, а ответа нет.

Что же сделать? Что сделать?

Терентий Петрович, уже не колеблясь, развернул первый треугольник.

«Моя дорогая Тоня!

Четыре месяца я пробыл там, откуда не пишут писем. И вот я снова на родной земле. Лежу в госпитале. Не тревожься. Я ранен очень тяжело. Но это не грозит мне смертью. Худшее, что может быть, — вечный мрак. Пока я слеп и весь в бинтах. Сделано несколько операций, профессора обещают мне зрение, но когда это будет? Сам я писать не могу: пишет по моей просьбе майор Найденов. Я ничего не утаиваю от тебя, потому что так мы договорились с тобой. Но от тебя нет писем, и я не знаю почему. У меня три раза менялся номер полевой почты, но ты ведь не переменила свой адрес? Пиши мне все, как есть, как ты обещала.

Целую тебя, моя звездочка.

Коля».

И ниже — приписка майора Найденова:

«Так написать потребовал Ваш Коля. Но я не скрою: положение его очень тяжелое, он даже связно не мог диктовать. Его спасут, в этом будьте уверены. Только пишите, пожалуйста».

Слова «будьте уверены» и «пишите, пожалуйста» были трижды подчеркнуты.

Второе письмо, тоже написанное посторонним:

«Здравствуйте, Антонида Павловна. Низкий поклон Вам от известного Вам Николая. По случаю временного нездоровья написать Вам не может, а просит Вам кланяться и просит спросить, почему не отвечаете на его письма. Или забыли его, или слепота его Вас от него оттолкнула? А Вы напишите прямо. Он смерти в лицо много раз глядел, не пугался, что ни напишете, переживет, — только правду. Поймите сами, тяжело так человеку мучиться, это от себя говорю, он не просил. Так что, если Вы его любите, как он всем нам говорит, Вы ему напишите, потому что лежать и мучиться человеку очень тяжело. Или у вас сердца вовсе нет? А пока до свиданья.

Товарищ Вашего Николая —

Леонтий».

Терентий Петрович потер подбородок. Да-а, так ему и подумалось сразу. Куда же девалась Антонина Тарасова? Как они растеряли друг друга? Колю Дранишникова она не забыла, конечно, да вот как их теперь свести?

Положив голову на ладони, долго думал Терентий Петрович, будто был он в этом деле самый главный. Разве взять и написать письмо? Рассказать, что Тоня из города уехала, а куда — пока неизвестно. Но сомневаться в ней никак не следует, девушка она хорошая, на нее можно надеяться…

Он несколько раз переписал письмо, а сложить и запечатать не решился. Этим не успокоишь. Уехала, — значит, все. Либо из сердца вон, либо жди без конца, мучайся, томись. И хуже еще, тогда и писать слепому будет уже некуда и незачем. И надежды у него останется еще меньше. Сейчас он пишет, заставляет товарищей, и ждет, ждет, думает: сегодня нет, значит, завтра будет ответ. Время быть ответу. А может, в дороге затерялось письмо…

Выходит, лучше ничего не писать.

Но дней через пять на пороге сторожки снова появилась письмоносица. Не говоря ни слова, она вынула из кирзовой сумки фронтовой треугольничек, подала Терентию Петровичу и повернулась, чтобы уйти.

— Что же ты мне даешь? — остановил ее Терентий Петрович. — Сама видишь, не мне адресовано.

— Так вы же эти письма берете! — удивилась девушка.

— Беру, беру, — потоптался на месте Терентий Петрович, — беру да складываю. Чем от этого легче?

— Как хотите. Давайте отправлю обратно.

— Ладно, оставь, — хмуро сказал Терентий Петрович.

Письмо снова было написано Леонтием и в тех же почти выражениях. Только еще настойчивее просил он Антонину Павловну ответить другу своему Николаю Дранишникову.

— Эх, — горько вырвалось у Терентия Петровича, — вот доля-то!

К воротам подъехала вереница подвод. На этот раз в распоряжении было указано: выдать бревна.

Кони брели по непротоптанному снегу. Глубокой канавой позади них ложился след.

— Возите, все возите отсюда, — твердил Терентий Петрович, втянув голову в плечи и оглядывая занесенные снегом штабеля, — когда повезете снова сюда?

— Как прикажут…

— Наше дело телячье…

— А коли телячье, — вдруг обозлился Терентий Петрович, — не дам бревна увозить. Вот и все.

— Так мы-то при чем же?

— А при чем хочешь! Не дам стройку зорить!

— Вот еще чудило-мученик! Стало быть, в другом месте нужнее.

— «Нужнее»! Так бы и сразу отвечал. А то: «наше дело телячье». Телячье — так ступай в хлев. А люди сейчас все к серьезному делу приставлены…

Перебранка с возчиками тоже не успокоила Терентия Петровича. Письмо Леонтия жгло ему сердце. Он говорил об одном, а думал только о письме, о слепом Николае и Тоне Тарасовой, найти которую невозможно.

Ночью, сидя у слабо вспыхивающей печки, он думал о том же.

И вдруг его осенило. Уверенно он взял карандаш и написал письмо. Он просидел над ним весь остаток ночи. Теперь он знал, что надо писать, и только искал самые лучшие слова. Он мог, он их еще помнил. Он писал так, как будто бы письмо писала сама Тоня. Он и подписался ее именем.

Чтобы избежать новых сомнений, Терентий Петрович тут же оделся, отнес письмо и опустил в почтовый ящик. Когда щелкнула его железная крышка, Терентий Петрович даже закрыл глаза. Ощущение, что он сделал не так и не то, вдруг встало и заслонило все остальное. Он тихо побрел обратно. Теперь уже нельзя было исправить. Ну что же, будь что будет!

С тревожным нетерпением стал ждать Терентий Петрович нового письма от Коли Дранишникова. Поймет или не поймет тот подделку? Слепой, он обман может угадать и по смыслу. А если не угадает, что потом делать дальше? Поддерживать переписку?..

Но дни проходили за днями, а писем из госпиталя больше не было.

Терентий Петрович подкараулил на улице письмон-сицу.

— Что же не заходишь? — сказал он ей, улыбнувшись. — Что писем больше не носишь?

— Нет — и не ношу, — она спешила и даже не остановилась.

— Смотри: если будут — заноси обязательно.

— Ладно.

А писем не было.

Сошел снег, зазеленели деревья. Потом наступило знойное лето. Из госпиталя писем все не было.

Терентий Петрович хмурился, вздыхал. Он подумал: не написать ли ему второе. И тут же отверг эту мысль. Было ясно, что разгадано и первое его письмо.

— Калека, а ты над ним изгаляться затеял, — шептал он, коря сам себя, — в таких делах сторонняя рука что нож — не гладит, а режет.

Так наступила осень. И новая зима.

И этой зимой с площадки вывезли последние материалы. Только и осталась какая-то мелочь, что лежала замкнутая в складе. За три года туда никто не заходил, и замок покрылся красной ржавчиной.

В споры с возчиками Терентий Петрович больше уже не вступал. Молча читал бумажки, молча показывал, где что лежит.

Ночами он исправно ходил на площадь по радио слушать залпы салютов. Названия немецких и венгерских городов не оставались в памяти, и значение их он определял по количеству залпов: двенадцать, двадцать или двадцать четыре.

О Николае Дранишникове и Тоне Тарасовой он постепенно забыл. Его интересовало теперь только одно: когда будет взят Берлин.

Он наконец дождался этого дня. Крупные слезы катились у него по щекам, когда в День Победы он слушал торжественные слова приказа Верховного главнокомандующего. Вот когда!..

Он посмотрел: плакал не он один, плакали многие, смеялись, а из глаз катились слезы. Через большое горе пришло это счастье, и если крепились тогда — теперь можно было и поплакать.

Женщина с опухшими от слез глазами подошла, обняла его:

— Милый ты, родненький мой!..

И шатаясь пошла дальше. Обнимала, ловила руки раненых солдат, целовала:

— Спасибо, милые, спасли нашу землю родную…

Радость победы шумящим потоком разливалась по улицам города. Куда ни шел отуманенный счастьем Терентий Петрович, везде он видел сияющие лица, слышал радостный смех. Все смотрели на него с благодарностью. И было неловко безногому сторожу, что люди принимают его за героя Отечественной войны. Он не думал, что и та, первая война тоже дает ему на это право.

Теперь каждый новый день он стал встречать с твердой надеждой, что вот-вот явится к нему кто-то в сторожку и скажет:

— Ну, дядя Терентий, поскучал тут один? Готовься, завтра начинаем работу.

И тихо смеялся. «Дядя Терентий»! Неужели его кто-нибудь еще помнит?

Придут просто и начнут работу. Сначала надо материал подвезти. Начисто за войну подобрали. Он с гордостью подумал, что ничего у него не пропало, не потерялось. Все пошло в дело.

Площадка стоит готовая, подметенная. Рассохлись ящики для переноски раствора, ну тут уже ничего не поделаешь: все же четыре года. А носилки и тачки исправны — хоть сейчас можно работать.

Когда же, когда? У него не хватало терпения.

Он взбирался на леса, щупал и гладил почерневший от дождя и ветров верхний слой кирпича, бормотал:

— Теперь уже скоро… Теперь все в наших руках…

Отсюда хорошо была видна ближняя улица. Как вытянулись на ней за эти годы кудрявые тополя! Те самые, под которыми запомнились Терентию Петровичу идущие рядом Коля Дранишников я с ним белокурая девушка.

Тополя выросли и похорошели, а мостовая разрушилась. В ней образовалось много выбоин, ухабов. Вот ее уже чинят. У перекрестка работает целая бригада мостовщиков. Дробят кувалдами камень. Лошади, впряженные в двуколки, подвозят песок. Тут же работает и несколько автомашин. А в войну мостовые не чинили. И автомашины перевозили только военные грузы.

Скоро придет очередь и Дворца пионеров. Вишь ты, а сейчас даже ребята забыли о нем. Давно уже не толпятся они на улице возле ворот.

Он просидел наверху до позднего вечера, пока в фиолетовом небе не затеплились первые звезды. Тогда, осторожно переставляя свои деревяшки по круто поставленному спуску с лесов, он сошел на землю.

В сторожке его ждал гость. В шинели, в пилотке, слегка сдвинутой набок. Сквозь сумерки Терентий Петрович разглядел у гостя погоны на плечах со звездочками старшего лейтенанта и со значком медицинской службы. Когда тот, здороваясь, встал и в профиль повернулся к окну, что-то знакомое вдруг вспомнилось Терентию Петровичу.

— Здравствуйте, дядя Терентий, — протягивая ему руку, сказал старший лейтенант, — вы, оказывается, все еще здесь?

— Здесь. А как же? Раньше не ушел — теперь уходить нет и вовсе резону. — Он пытливо вглядывался в лицо гостя.

— Не узнаете?

— Нет… Не могу припомнить…

— Тарасова… Каменщицей здесь работала. Еду на восток. Зашла посмотреть родные места. Интересно все-таки…

— Так, так, — не зная, что сказать, повторял Терентий Петрович.

— Не припомните?

— Как же! Теперь узнал. Вот когда ты нашлась… Каменщицей снова хочешь работать?

— И хотела бы, да нельзя, — засмеялась Тарасова, — навсегда я в армии осталась. Слово себе дала.

— Так. А как же… Дранишников? Коля… Вы ведь о ним вроде…

Тарасова помолчала. Потом тихо ответила:

— Коля умер. Потому и я так…

— Умер давно?

Она стояла, держась за ручку двери. Терентий Петрович опустился на обрубок бревна, на котором обычно сидел, подшивая валенки. Вот как… Дранишников умер. Не он ли, не Терентий ли Петрович, убил его?

Тарасова говорила:

— Умер давно. Сначала с передовой писал мне, а потом перестал. В немецкий тыл их перебросили. И канул, я думала, вовсе. Куда и как ни писала я — ничего.

— Погодь, — остановил ее Терентий Петрович.

Тарасова не слушала:

— Ну, я тогда в военную школу поступила. На медсестру решила учиться. Быть так же, как он. И тут вдруг на Колин след напала. Его раненого, слепого в госпиталь привезли. А туда как раз мою подругу работать послали. Она мне о нем и написала. А пока я приехала, совсем о другого фронта, Коля скончался уже…

Она остановилась, чтобы дрогнувшим голосом не выдать себя.

— Рассказывали потом, все весточку он ждал от меня, мучился, сам шевельнуться не мог, товарищей писать заставлял. И пришло будто бы ему и в самом деле письмо от меня, — а я туда, в госпиталь, и не писала вовсе, не могла, не знала ведь ничего. Нашлась чья-то добрая душа. Спасибо этому человеку. Коля сразу и успокоился. Слепому-то не видно было, кем письмо написано… Коля большие заслуги имел. Слыхали, нет? Ему звание Героя Советского Союза присвоено…

Голос ее окреп. Терентий Петрович сидел не шевелясь. Молча слушал. По улице прошла автомашина. Желтый свет фар ударил в окно. На двери резко, как бронзовый памятник, очертился силуэт Тарасовой.

СЕЛО ДАЛЕКОЕ

Село стояло на грани между тайгой и степью. Далеко от железной дороги и далеко от хороших грунтовых дорог. На севере и северо-востоке синие, как сумерки, лежали горы, и не было конца их нагромождению. Летом свежестью лесного воздуха, зимой сухим каленым морозом тянуло с гор. Когда в осеннюю лору спускались над миром косматые тучи и заливали долины дождем, над горами висели серые косы сыпучего снега. Оттуда приходила зима.

Полукругом с юга и юго-запада село охватывали бескрайние покосы и пашни. И не было нигде окрест еще таких богатых угодий. Оттого и постройки в селе были крепкие, ладные, а колхозные амбары и кошары для загона скота вытянулись в несколько рядов. И было отрадно смотреть на огромные табуны лоснящегося от нагула скота и думать, что хорошо на селе за время войны поработали старики, женщины и дети, коли не разрушилось в эти годы хозяйство.

Только шатающийся от ветхости мост на выезде из села, дряхлая почерневшая мельница и кой-где упавшие заплоты и сорванные ветром с крыши драницы говорили о том, что тяжесть войны, в тылу упавшая на плечи стариков, женщин и детей, была непомерной и не на все хватало их силы и воли. Но все эти годы по мосту ездили, и жили в домах с упавшими заплотами, и мельница молола, а в плотине под солнечными лучами сиял, как золото, сделанный из свежих сосновых досок новый шлюз.

Я возвращался с поля в село и, чтобы сократить путь, пошел не через мост, а напрямую, через плотину. Солнце низко стояло над лесом, отлогие его лучи падали на проросшую мохом крышу мельницы, и оттого она блестела ярко, будто обмытая дождем или покрашенная масляной краской. На плотине, как всегда, женщины полоскали белье и переговаривались между собой. Но на этот раз заметно было оживление больше обычного.

Я подошел ближе и понял, чем это объяснялось. Какой-то демобилизованный боец, должно быть большой любитель механики, принес к пруду подвесной лодочный мотор и решил испытать его без лодки. Он прикрепил мотор к доскам шлюза, завел, и винт сразу завертелся и стал взбудораживать и выбрасывать со дна целые груды песка, а песок попадал на белье.

Одна часть женщин принялась всячески стыдить и корить незадачливого любителя механики, другая — встала на его защиту и доказывала, что сделал это он не умышленно и никакого вреда не причинил, так как с белья мокрый песок легко смывается. Спорили и переговаривались они, видимо, очень долго, в конце концов забыли о главном виновнике разговора и силились уже доказать только каждая свою правоту. Вспоминали отдельные слова, сказанные той или иной женщиной, и оспаривали их с неугасающей страстью. Нельзя было назвать это ссорой: никто не бранился, не попрекал никчемно другого — это скорей походило на деловую дискуссию, на состязание в логике и красноречии.

В этом споре принимало участие не менее десяти или двенадцати женщин, и только одна из них — высокая, сухощавая, с багровым шрамом от левого уха и наискось через подбородок до правой ключицы — спокойно занималась своим делом и не вступала в общий разговор.

Но вот мало-помалу, среди добродушных фраз, у спорщиц стали проскальзывать и сердитые, колючие обороты речи. И тем острее они становились, чем дальше отклонялись женщины от основного предмета разговора. И, вероятно, безобидный спор мог бы окончиться настоящей ссорой. Но тут распрямилась женщина со шрамом на лице, стряхнула с рук сверкающие на солнце капли воды и негромко сказала:

— Бабы, довольно.

Голос у нее был очень низкий, мужской. Услышать ее слова могли только некоторые ближайшие к ней женщины. Однако сразу словно шелест ветра пробежал над плотиной — и все стихли. Вырвались отдельные, не остывшие еще слова у самых несдержанных, а потом стали слышны только стук вальков и всплески воды. И женщина со шрамом тоже наклонилась к воде и принялась работать вместе со всеми.

Отойдя от плотины, я спросил первую встреченную и немного знакомую мне старушку, что это значит. Та рассказала, что женщину со шрамом зовут Дарьей, что в первые же дни войны ушли от нее на фронт муж и два сына и все трое погибли в боях под Ленинградом. А она сначала все ждала и надеялась, что похоронные — это ошибка, что вот-вот получит она письма, а потом кончится война и вернутся в дом все: и муж и сыновья.

Но дни и месяцы проходили, а писем больше не было. И тогда Дарья поверила, поверила с той же силой, с какой прежде не хотела верить. А война продолжалась, и чуть не каждую неделю кто-нибудь на селе получал похоронные. И тогда Дарья пришла в правление колхоза и сдала в фонд обороны все, что имела: и свою избу, и корову, и птицу, и огород, и личные вещи, и трудодни, что заработала, а сама ушла в город. И более двух месяцев никто не знал, где Дарья и что с ней. А потом прислала письмо уже с фронта. В нем о себе она почти ничего не писала, только передавала приветы родной земле и знакомым и еще просила не забывать ее, отвечать на письма. Но после этого сама не прислала ни единой весточки.

А когда кончилась война, вернулась Дарья домой вся в шрамах и рубцах от многочисленных ранений. Шесть орденов и медалей было на ее сержантской гимнастерке. Все время в тылу у немцев выполняла задания командования Дарья и оттого не писала.

Подарил колхоз ей новую избу и месячную телку, давали дойную корову — отказалась Дарья, не взяла. Очень любят и уважают Дарью колхозники.

И когда старушка закончила свой рассказ, мне не захотелось возвращаться в село, потянуло обратно в поле, подумать, осмыслить услышанное. Я свернул к мосту.

По обе стороны тропинки высились сизые ржи. Они цвели, и сладкий их запах, казалось, окутывал меня а связывал движения. Я упал в росную траву, обочь тропинки, и долго лежал, глядя в глубокое синее небо. Оно становилось все темнее, все ниже припадало к земле, и запах цветущей ржи путал все мои мысли. Я лежал не шевелясь, не ощущая, как проходит время, и, заметив в черном небе над головой блестящую звездочку, понял, что наступила ночь.

Тогда я поднялся и пошел обратно. Летняя ночь не бывает слишком темной, и еще издали, на подходе к селу, я увидел на мосту силуэт мальчика-подростка в широкополой соломенной шляпе, такой, какие не носят в Сибири. Я его видел и утром — он, пастушонком, гнал в поле стадо телят.

Я удивился, почему он так поздно стоит на мосту и словно ожидает кого-то.

Но прежде чем я ступил на мост, со стороны села к мальчику подошла маленькая, много меньше, чем он, девочка. И я, замедлив шаги, услышал их разговор.

— Это волки? — спросила девочка.

— Волки, — ответил мальчик.

Девочка помолчала.

— Ох, как страшно, — сказала она и е заботой спросила: — У тебя есть папа?

— Нету.

— А где он?

— Убили.

— А мама?

— И маму убили.

— А кто убил? — настойчиво расспрашивала девочка.

— Да уйди ты, уйди, — с досадой ответил ей мальчик. — Ну чего тебе надо, чего ты пристала? Уйди!

— А у меня мама есть. И папа. И деда.

— Ну и уйди. А то как дам!

И когда девочка, испуганно охнув, отошла от него, я увидел, как мальчик, потупясь, опустил голову. Я ни о чем его не расспрашивал. У ног его лежали останки растерзанного волками теленка, а рубашка мальчика на спине была черной от крови. Значит, он с поля принес теленка сюда на себе и здесь ждал, когда найдется хозяин. Он был из числа эвакуированных детей, и у него не было здесь родных.

И тут я увидел бегущую к мосту высокую женщину. Я подумал, что это, наверное, Дарья. Я не ошибся. Она подбежала и остановилась, задохнувшись от быстрого бега. Рукой схватилась за перила моста.

Мальчик поднял голову.

— Тетка Дарья, — сказал он, запинаясь, — не спал я, честное слово, на глазах у меня… А я сперва испугался… Волчица с волчатами… Зубы вот такие…

Дарья близко подошла к нему и подняла вверх свои сухие, длинные руки. Я подумал: неужели она хочет ударить пастушонка? И сделал движение, чтобы этому помешать. Но она опустила руки на плечи мальчику, припала к нему и зашептала, покачивая головой:

— Да бедный ты мой, бедный, сироточка ты моя! Да бог с ним, и с телком… Что мне телок этот? Прости ты меня, милый, коли я тебя напугала… Да идем же, идем, не стой один на мосту, сиротиночка… Идем, голубь мой…

Она взяла мальчика за руку и так, не выпуская, поднялась с моста на косогор и пошла с ним мимо чернеющей в ночи мельницы.

На просвет к горизонту мне долго были видны их силуэты: высокой, прямой, простоволосой женщины и мальчика в соломенной шляпе, такой, какие не носят в Сибири.

ДОМОЙ

У околицы Степан остановился. Здесь был конец его солдатского пути. От Бобруйска он дошел до Грозного, от Грозного — до Берлина и теперь вот от Берлина — до селения на Ангаре в Сибири. Он присел на обочину дороги. Высокая густая трава скрыла его чуть не с головой. Шумно стрекотали кузнечики; сверкая на солнце стеклянными крылышками, пронеслись вдоль дороги две изумрудные стрекозы. Придорожная мята, нагретая жарким солнцем, источала пьянящий запах.

Степан достал из нагрудного кармана гимнастерки письмо и — в который раз! — перечитал его:

«Я прошу вас отдать письмо тому бойцу, у которого было это все, а теперь нет ни села родного, ни дома, ни семьи и приклонить голову негде. Думаю: войне скоро конец. Коли не побрезгает он нашим простым сибирским житьем — пусть едет к нам. Про себя я писать не стану. Чего писать? Я не знаю того человека, и он не знает меня. А приедет — сживемся, может, как родной с родным, а не то — как знакомые. Горе с горем умеет разговаривать. А время пройдет — случится, еще и счастье заглянет. Так вы и скажите тому бойцу от меня и от всего народа нашего: милости просим. Зовут меня Андреем Максимычем Окладниковым. Живу я на реке Ангаре в Сибири».

Адресовано письмо было просто: «Полевая почта 47645-Д. Командиру».

Пришло оно в часть, когда наши войска уже штурмовали предместья Берлина. Вызвал к себе командир сержанта Степана Нарубина, показал письмо, спросил:

— Как вы на это смотрите?

Подумал Степан и тихо ответил:

— За привет ему спасибо.

А письма не взял.

Но забыть его не мог. И в дни, когда над Берлином полыхали огни последних пожаров, он часто вспоминал добрые слова незнакомого ему Андрея Максимыча.

«Был бы я помоложе, — думал он, — а мне ведь минуло сорок. Может, этот Андрей Максимыч и сам не старше меня и ждет к себе в семью молодого, вместо сына хочет принять. А я на что же ему: в братья, что ли?»

А потом ему представлялась сожженная фашистами родная деревня Мушино и вместе с нею — его дом, жена и дочь, взрослая девушка. Он видел это своими глазами: бурьяны, полонившие родное пепелище, и среди них самое страшное…

И он сознавал, что после войны жить там или вблизи будет ему не под силу. Нужно уехать куда-то подальше. И тогда приглашение Андрея Максимыча казалось ему самым желанным.

Степан ощутил это особенно сильно, когда был объявлен Указ Верховного Совета о демобилизации старших возрастов и его сверстники стали собираться домой. Нет ничего радостнее возвращения в родное село, к своим, к семье, и нет ничего трагичнее — если всего этого нет, не стало. А сердце просит ласки, тепла. Он пришел к командиру части и, боясь, что все рассыплется в прах, спросил:

— А вы то письмо, товарищ майор, никому не отдали?

На своем боевом пути много прошагал по земле сержант Нарубин. Не отвлеченным понятием, а физически ощутимым для него стало слово «простор». Он много исходил и многое видел, но такого великолепия, такого необъятного простора, как здесь, в Сибири, он еще не встречал. От этого изобилия зелени, солнца, воздуха распирало грудь так, что становилось больно дышать. Но в этой боли была светлая радость и гордость солдата-победителя, отстоявшего от врага родную землю.

Просторы, просторы! Плывя сюда на пароходе вниз по Енисею, Степан подошел к сменившемуся с вахты рулевому и спросил, как называется гора, мимо которой они проплывали. Тот пожал плечами и коротко сказал: «Никак». За поворотом поднялась новая гора. Степан спросил: «А эта?» И снова рулевой ответил спокойно: «И эта никак. Их много. Разве каждой придумаешь имя?»

А возле Мушина каждый холм, каждый овраг и перелесок имели названия. Там каждое деревцо было на счету. У липы, что стояла у дороги при въезде в село, — Степан это точно запомнил — было сорок семь сучьев. Потом два нижних засохли… Колхозную рощу чистили два раза в год, весной и осенью, убирали опавшие листья и мелкие ветви. Здесь же кругом высились темные, от веку не рубленные леса, вперекрест заваленные буреломами. К реке спускались широкие прогалины непаханых земель, некошеных лугов. Раздолье…

Степан ехал, руководствуясь только расспросами, не представляя отчетливо, куда именно он едет. И велико было его удивление, когда, сойдя на последней по Ангаре пристани, он узнал, что теперь надо плыть на катере или идти пешком еще сто десять километров.

Не хватало решимости у Степана, хотелось выиграть время, подумать еще. Он пошел пешком.

И вот конец его пути. Перед ним селение в полтора десятка дворов. Старое плотбище леспромхоза.

Степан поднялся, по солдатской привычке подтянул ремень и вошел в поселок. Игравшие на дороге ребятишки указали ему дом Андрея Максимыча. Как большинство крестьянских дворов в Сибири, дом обнесен был заплотником, забранным в столбы. Глухие высокие ворота. Сейчас они стояли распахнутыми настежь. На промытом дресвою крылечке девочка лет пятнадцати чистила рыбу. Завидев Степана, она поджала босые ноги, одернула юбку. Степану показалось, что она чем-то похожа на его погибшую дочь. От этого болезненно заныло сердце.

«Сирота, — подумал Степан, — а все равно отцом ей теперь уже не будешь — взрослая».

Ему стало неловко. Что ей сказать? Зачем он, в сущности, приехал к ним? Он — пожилой человек. Чужой совсем. Хотя бы до этого письмами с Андреем Максимычем обменялся, а то…

Девочка глядела на него с любопытством.

— Здравствуйте, — сказал Степан. Он хотел сразу же объяснить, кто он такой и почему оказался здесь, да не вымолвилось. Вот и спросил только: — Можно у вас отдохнуть?

— А чего же? Заходите, заходите, — и спохватилась, что не ответила на приветствие: — Здравствуйте.

Приятным запахом вянущей полыни повеяло Степану в лицо. У порога была набросана трава, а вся горница устлана половиками. Простые скамейки вдоль стен, некрашеный стол, такие же подоконники, но все добротное, крепкое, белое, промытое дресвой. На стенах — семейные фотографии, портреты маршалов и еще большая географическая карта, исчерченная цветным карандашом. На ней прилежно отмечалось изменение линии фронта. Здесь же стояла кровать, покрытая стеганым, из клинышков, одеялом. А вправо дверь вела в другую горенку. Там на окнах белели занавески и зеленели домашние цветы.

Давно уже, давно не видел Степан такого домашнего уюта! Да, вообще-то очень хорошо у Андрея Максимыча.

— А где же хозяева? — спросил Степан, присаживаясь на скамью.

— Да вот она я — хозяйка, — засмеялась девочка, — а дедушка на реке, точит снасть. — Подумав, она добавила: — Папа с фронта еще не приехал. А вы далеко идете?

И опять — теперь в особенности — не смог прямо ответить Степан. Он назвал село, отстоявшее еще километров на шестьдесят, — первое вспомнившееся из услышанных по дороге названий — и смутился: никчемная ложь бросила его в краску. Ему захотелось хоть как-нибудь смягчить неправду, но девочка мечтательно выговорила:

— Может, теперь и папа скоро приедет…

И Степан ничего не сказал. Помолчав, спросил:

— Как тебя зовут?

— Поля.

Его дочь звали Нюрой. Хорошо, что их имена не совпадали.

— Вот что, Поленька, — сказал Степан, — иди-ка ты, золотая, делай свое дело, а я сапоги сниму да полежу маленько на половичке, притомился я. Можно?

Поля кивнула головой, козочкой скакнула через порог и снова взялась за свою работу.

Оставшись один, Степан лежал и думал. И самое трудное в думах было: остаться, хотя бы до прихода Андрея Максимыча, или сейчас же уйти? Ясно, что здесь он, как ни говори, будет чужой. Когда он ехал сюда, десятки раз перечитывая письмо, ему казалось, что Андрея Максимыча постигло то самое горе, какое коснулось многих и многих: погиб в боях его единственный сын, остался он вдвоем со старушкой, и хочется им, ради памяти сына, взять к себе в семью человека, потерявшего, как и они, все самое дорогое. И это было понятно и просто, и такая жизнь втроем — а дальше кто знает? — могла получиться. Ну, а теперь?.. «Может, теперь и папа скоро приедет…» Вернее будет — уйти! Только куда? Конечно, земля советская велика, и вся она родная, никто ему не откажет в ночлеге, а солдат привык к далеким путям. Но ведь хотелось не этого. Ему нужен дом, семья… Верно, конечно, тут и другое: в сорок два года и войти в семью трудно и новую, свою семью не так-то просто создать. Так неужели теперь судьба его — только дороги, дороги…

Тишина, прохладная свежесть чистого пола, запах полыни, ласкающая душу чуть слышная песенка Поли одолели Степана, и он уснул.

Разбудила его Поля. Озорная, смеющаяся, она стояла над Степаном и теребила его за руку:

— Дяденька, дяденька, да вставайте же! Давно обед готов, а вы все спите.

Так, бывало, прежде тормошила его и Нюра, когда он днем ложился отдыхать…

От стола донесся густой бас:

— Заморился, видать, мужик. Ты уж не тронь его, пусть отдыхает. После поест.

Так вот он — Андрей Максимыч. Степан приподнялся на локте и повернулся на голос. Он увидел старика с седой окладистой бородой, с длинными волосами, густыми сросшимися бровями и суровой складкой на лбу. Андрей Максимыч сидел за столом, положив вытянутые перед собой тяжелые мускулистые руки с крупными, узловатыми пальцами. Когда он поднял одну, чтобы расстегнуть тесный ворот ситцевой рубашки, Степану подумалось, что такой широкой, угловатой рукой Андрею Максимычу не нащупать маленькой пуговицы. Все в нем казалось жестким, колючим, негнущимся.

Степан встал, подошел, поздоровался. Поля принесла ему табуретку. Он сел напротив Андрея Максимыча. Молчал, не зная, с чего начать разговор.

Старик спросил:

— Далеко путь держишь?

Степан колебался. Сказать или нет?

— Нет, не очень… Тут…

— Как зовут?

— Степаном.

Поля принесла обед: в глиняных мисках душистую стерляжью уху и с золотистой корочкой калачи. Уселась рядом с дедом и стала есть из одной с ним миски.

Степан волновался. Он взял было ложку, зачерпнул ушицы, но ко рту не мог поднести — отложил ложку в сторону. Нельзя оттягивать разговор.

— Шил я прежде…

Андрей Максимыч сурово его перебил:

— Потом, потом расскажешь. Голодный, поди-ка. Давай ешь, — вздохнул и так, молча, просидел за столом до конца обеда. Все время хмурился, двигал бровями, о чем-то напряженно думал. И складки на лбу у него делались все глубже и резче. — Переночуешь? — вдруг спросил он и поднял на Степана глаза. Тот не выдержал, потупился — многое видели на своем веку эти глаза.

— Не знаю…

— Ночуй.

Вечером Андрей Максимыч повел Степана к реке. Ангара издали казалась застывшей и неподвижной, как горное озеро, так чиста и сверкающа была ее поверхность. Оба берега утопали в зелени, а сквозь нее местами проступали оголенные желтые утесы — каменные «быки». Река здесь текла прямо на запад, и, словно нагретый летним зноем и оттого такой большой, низко над водой повис красноватый диск закатного солнца.

— Широка, — с уважением сказал Степан, вглядываясь в противоположный берег, — пожалуй, больше километра будет.

— Два с лишним, — поправил его Андрей Максимыч, — а красавицей разве не назовешь?

— Красива, — искренне ответил Степан, — много я видывал рек, а эта в мире всех красивее.

И вспомнилась родная деревня, такой же тихий и теплый вечер, молодежь у колхозного клуба и дочь Нюра…

— Ну, чего же ты замолчал? — спросил Андрей Максимыч.

Степан не слышал. Смотрел вдаль, туда, где краем солнце касалось воды. Еще немного, и солнце скроется совсем, станет сумрачно и холодно. Они вернутся от реки домой, и все-таки Степан там будет гость, а не родной…

— Должно, горе вспомнилось? — опять спросил Андрей Максимыч. И, не ожидая ответа, взял Степана за плечи, усадил на лежавшее поблизости бревно. — Точит оно и меня, горе. Рассказать? Ты им, видать, тоже крепко меченный и меня, старика, поймешь. Н-да… Лоцман я. Сызмальства лоцман, плоты по Ангаре вожу, да и по Енисею до Игарки не раз хаживал. Не простое это ремесло, с душой человеку уйти в него надобно, — не сживешься с рекой, погубит она тебя. Ты не гляди, что сегодня она такая ласковая, бывает и — ох как! — застроптивится. А я к ней привык и люблю ее всякую. И сына своего Илью к тому приучил. Тоже лоцмана из него сделал. Да такого, что по всей Ангаре лучше его не сыскать. Можно стало мне и на отдых уйти — замена есть. Года мои изрядные, а главное, от сырости ноги поламывает. В общем, перестал я плавать. Вот… Ну, а началась война… Взяли на фронт Илью. Остался я со снохой Надеждой да внучкой — видел ты ее. Мужиков в леспромхозе тоже на фронт подобрали. А лес-то сплавлять надо. В нем все равно государству нужда. Куда денешься? Стал Надежду лоцманскому, заветному своему делу учить. А баба страсть способная оказалась, все запоминает от разу, и смелая, что твой мужик. Оно так и следует, лоцману трусить нельзя. Два лета с ней мы плавали. Ладно плавали. Благодарности получали. Вот… А прошлой осенью последние плоты пошли, не поехал я, ноги ломило, сил нет, — остался дома. Отправилась Надежда без меня, ушла с плотами, да и не вернулась. Угодила в самый злой шторм. Расходилась Ангара, пообрывала цепи, якоря. Ну, затащило в порог и разбило, распустило плот по бревнышку. Вот… Все спаслись, одна Наденька, бедная, осталась…

Андрей Максимыч повернулся спиной к Степану и долго сидел, всматриваясь в зеркальную гладь Ангары.

Быстро сгущались сумерки. Над лесом загорелась одинокая звездочка.

— Вот… — заговорил снова Андрей Максимыч. — А Илюше я ничего не написал, не знает он страшной беды своей. Побоялся я тогда оледенить ему сердце ужасом. И теперь не знаю как. Всю войну человек провел, жив остался, сколько разов со смертью разминулся. Как он к ней, к Надюше, стремится. И нету. Жду. Приедет, пишет, скоро. Вместе тогда погорюем. Душевный он. Да ведь что же, лучше бы не Наденька, а я там… Вот… А ты в Подпорожную, значит, идешь?

— Да, в Подпорожную, — подтвердил Степан. И опять стыдно стало ему за эту ложь старику. Но не знал он, как сказать теперь правду. И не знал, почему он должен сказать правду. Дом Андрея Максимыча для него был как и всякий другой дом. Не следовало в нем оставаться. Приедет Илья. Он, а не Степан будет родной. Тогда уходить будет еще тяжелее.

— А что, у тебя в Подпорожной свои?

— Свои, — и эту ложь он уже не смог повторить. — Нет, не то чтобы свои, а так… знакомые ребята, вместе на фронте воевали…

— Тогда чего же тебе спешить? Поживи в нашем поселке. Утречком поедем с тобой самоловы снимать. Поглядишь, как на перемет стерлядь ловится. Поди, не видывал? Любишь рано вставать?

Это было концом ночи, но еще не было началом дня. Серые тени лежали повсюду, и в одну плоскость сливались с водной гладью береговые утесы. Только в верхнем створе реки, откуда начинался рассвет, отчетливой линией вычерчивался горизонт. Ангара казалась теперь еще торжественней и величавей.

Они уселись в лодку. Степан взял лопастные весла, Андрей Максимыч рулил. От берега сразу началась глубина, но в прозрачной воде хорошо были видны белые глыбы камней. Степан, работая веслами, любовался этим диковинным для него зрелищем. Он никогда раньше не видел такой прозрачности и чистоты воды. Неожиданно камни куда-то исчезли, и темной и загадочной стала Ангара.

— Обрыв? — всматриваясь, спросил Степан.

— Нет, пески, — спокойно ответил Андрей Максимыч и ткнул веслом вниз. Пройдя немногим более метра, оно уперлось в дно. Лодка находилась на самой середине реки: и тот и другой берега казались недосягаемо далекими. — А вот теперь действительно будет обрыв! — Рука Андрея Максимыча вместе с веслом по локоть окунулась в воду. — Тут не менее как метров восемь глубина будет.

— Как вы все знаете? — удивился Степан. — На такой-то ширине?

— На ширине — пустяки, — усмехнулся Андрей Максимыч, — я ее так-то и по всей длине знаю. Кончай грести.

Слева по борту скользнуло плавучее бревешко. Андрей Максимыч ловко подхватил привязанную к нему бечеву и стал перебирать ее. Лодка послушно пошла вдоль бечевы.

— На-ка тебе, вот она!

Андрей Максимыч наклонился к воде, и в тот же миг Степан увидел, как вместе с бечевой из глубины поднялась серая остроносая и остроспинная рыбина. Слабо махнула красиво разрезанным хвостом и, мелькнув желтым брюхом, очутилась в лодке. За ней еще одна. И еще.

Поплыли к другому перемету.

Степана захватила и увлекла работа. Он не заметил, как рассвет из серого стал белым, как выпрямились и отодвинулись берега, как пожелтел, а потом покраснел восток и как на вершине самого высокого утеса золотыми пятнами зажглись солнечные лучи.

Это был труд, мирный труд, к которому он так давно и жарко стремился. Кругом лежала неколебимая тишина. Огнями искрилась река, уходили в бескрайную даль синеющие горы. Вот они, эти чаянные им и выстраданные в боях просторы! Радость, светлая радость овладела Степаном. Едва удерживая волнение, он воскликнул:

— Эх, и приволье тут у вас, Андрей Максимыч!

— Это ты насчет реки? Да, — не понял его Андрей Максимыч. — А вот в низовьях ты побывал бы, на Енисее. Только там берега уже не те. Скучные берега. Тундра.

Степану захотелось рассказать о себе, о прожитой им большой счастливой жизни и о черной полосе, омрачившей и разрушившей жизнь, рассказать о своих думах, сомнениях и о письме, которое привело его сюда. Открыться, почему он не посмел сказать об этом сразу, зачем позволил себе ненужную ложь. Он сложил весла, обдумывая, с чего начать разговор. Но Андрей Максимыч кашлянул и, как показалось Степану, сердито сказал:

— Что, надоела рыбалка? Ладно, давай тогда поплывем домой.

Обидного в этом не было ничего, но Степан почувствовал, как сразу у него пробежал по сердцу холодок, и уже не нашлось простых, искренних слов. Оно и понятно: в сорок лет человек с человеком сближается не так-то быстро и свободно, как это бывает в юные годы.

На берегу их встретила Поля. Стащила с плеча деда мешок, пересчитала улов и, радостная, заплясала.

— Это на дядино счастье! Да какие все крупные!

Мимо пробежала ватага босоногих ребят. На ходу сбрасывая рубашонки, они помчались прямо к реке. Погалдели, о чем-то посоветовались и всей толпой бросились в Ангару. Вода сразу закипела под взмахами загорелых ручонок.

— А что это, я смотрю, — спросил Степан, — у вас никого из взрослых в поселке не видать? Одна ребятня.

— На сплаве все. Как же — на сплаве, — боясь, как бы ее с ответом не опередил дедушка, заявила Поля, — это уж всегда у нас: как сплав, так все на сплаве. Дома останутся разве только самые старые старики.

— Верно говорит, — подтвердил Андрей Максимыч, — вот и я не остался бы, коли бы так ноги не болели. Вообще, скажу я тебе, Степан, нет хуже, когда желание в тебе кипит, а руки либо ноги отказываются. Такая на душу обида ложится, хоть плачь.

Они подходили ко двору Андрея Максимыча.

— Ну вот погляди на крышу — изветшала. Собирался я встретить Илью новой крышей, да не знаю — успею ли. Нонче весной пошел с Полинкой, надрал дранья, — и вовсе недалеко отсюда, на задах у поселка, — а подтащить нету сил, не слушаются ноги. Коня просить в леспромхозе совесть не позволяет — рабочая пора самая жаркая.

— Я перетаскаю, — сказал Степан.

И это у него получилось так просто и деловито, как будто он выразил свое мнение на дружном семейном совете. Его неудержимо тянуло к труду. А мягкая, спокойная и по-отцовски веская речь Андрея Максимыча проникала ему в самое сердце. Но скажи ему сейчас в ответ Андрей Максимыч снова что-нибудь сухое и неладное, и опять замкнулся бы он, как тогда утром, на реке.

Старик поднял кустоватые брови, ладонью потер бороду и, как бы удивляясь, что ему самому не пришла в голову эта мысль, сказал:

— А ведь верно. Помоги-ка, друг.

Весь день Степан работал с таким увлечением, какого не знал давно. Дранье подсохло и было нетяжелым. Степан накладывал на плечо сразу целую стопу и носил, не отдыхая, ношу за ношей. К вечеру возле двора высилась целая груда золотистого, пахнущего смолой дранья.

Андрей Максимыч опять ушел на Ангару, смотреть переметы. Поля наводила чистоту и в без того чистой избе. Степан, закончив работу, присел на крылечко. Он не знал, что же ему все-таки дальше делать: и оставаться было нельзя, и уходить не хотелось. Да и некуда было идти… А может быть, и незачем?..

Он думал, все думал, старался думать, а хотелось бы просто так, не думая, сидеть и отдыхать, как это бывало раньше, дома. Да, дома…

Очнулся он, услышав над собой голос Андрея Максимыча:

— Эка, разморило тебя! Это с отвычки. Знаешь, в работу тоже надо втянуться. Пошли ужинать. Может, хочется выпить с устатку? Найдется. А с утра, как считаешь, начнем крыть крышу? Пособишь?

И это сразу освободило от необходимости опять раскидывать умом: уйти или не уйти.

Крыть крыши Степану никогда раньше не приходилось, и он удивился даже, как быстро они вдвоем одолели такую большую работу.

— Ну и спасибо же тебе, Степан. Приехал бы теперь поскорее гостенек дорогой, — сказал Андрей Максимыч, спустившись на землю.

Он, конечно, имел в виду сына Илью. Ревнивое чувство невольно шевельнулось у Степана. Он поймал себя на этом и тотчас его подавил. А крыша была хороша, очень хороша, блистала свежестью и желтизной, он не мог ею налюбоваться. После трех с лишним лет, когда видения смерти и разрушений наполняли все его дни, это было первое, что знаменовало полное возвращение к созидательной, мирной жизни. И не только он, — и Поля, и Андрей Максимыч почувствовали торжественное значение ими сделанного. Они уселись все рядком на сбросанные в кучу старые драницы и молча поглядывали наверх, на крышу, каждый думая о своем.

Незаметно завязался разговор. Тихая, сумеречная беседа. Не хотелось вставать, идти ужинать: так бы и сидеть всем вместе тесной родной семьей. А над землей, над уснувшим поселком все гуще становилась темнота, и еле различимы были на горизонте кроны отдельно стоящих деревьев. Лес словно бы надвинулся сплошной черной стеной. Сумеречная темь располагала к откровенности, и Степан начал рассказ о своей жизни, о своем горе.

Слушая его, покашливал Андрей Максимыч и всхлипывала Поля. Но о письме Степан и в этот раз ничего не сказал, не хватило какой-то малости в настроении, чтобы открыться до конца, как иногда не хватает, может быть, доли градуса, чтобы расплавиться металлу. Накалится в горне добела, да так и пролежит куском.

Но после этой ночи Степан перестал ощущать неудобство. Правда, он каждый день собирался уйти, но не потому, что в этом была какая-то неотложная необходимость, а скорее просто по ранее заданному, самому себе заказанному решению. Старик каждый раз его останавливал, убеждал не торопиться. И тут же давал работу, заставлял сделать то одно, то другое. Ласково, без принуждения, но и без возможности отказаться. Совсем так, как приказывает строгий отец любящему его сыну.

Так минула неделя.

А однажды вечером, возвратившись из лесу, Степан застал Андрея Максимыча в сборах. Тот укладывал сундучок, проверял прочность подошв на броднях, видимо готовясь в долгий путь. Поля чинила ватную стеганку. Степан остановился ошеломленный. Он готовил себя к тому, что скоро расстанется с этим домом, но не думал, что это получится так.

— Вы куда это, Андрей Максимыч? Что ли, на фронт? — спросил он, пытаясь придать шутливость своим словам.

— Ага, на фронт, — не отрываясь от сборов, ответил Андрей Максимыч, — вы с фронта, мы на фронт. Надо всем помаленьку.

— Нет, верно?

— На сплав он, — не вытерпела Поля, — сам директор леспромхоза сегодня за ним приезжал.

— Да как же вы с больными ногами, Андрей Максимыч?!

— Ноги, ноги! — сердито сказал старик. — Валенки с собой возьму. В тепле ноги мои ничего, дюжат. Нельзя. Видишь ты, дело-то какое. Приготовленный плот. Восемь тысяч кубов. А снасти не хватает, цепей мало, и якоря одного вовсе нет. За войну-то леспромхоз с такелажем жуть как обносился. Ждать, когда подвезут снизу снятый с плотов, не дело — вода садится, потом в пороге плот побьешь. И без нормы цепей по Ангаре плыть никто не берется: нету сейчас здесь, вверху, народу с опытом. Приехал директор просить меня. Нельзя не уважить. Я-то сгоню. Дело государственное. Вот скоро катерок за нами должен прийти. Поленька, поспешай, голубка.

— Да, вон оно как, — протянул Степан, — ну что же, Андрей Максимыч, коли так сложилось — разрешите попрощаться. Так уж положено: гость прежде хозяина обязан из дому уйти.

— Это куда же уйти? — не понял Андрей Максимыч.

— Да пойду я… — и не мог выговорить Степан: «в Подпорожную».

— Как же ты пойдешь? — удивился старик. — Да я ведь все на двоих готовлю, тебя с собою хочу взять. Ну что ты заладил, чего тебе идти в чужую деревню? Чем тебе и здесь не дом? А лоцманским делом не пренебрегай, я б тебя живо выучил. Приедет Илья — с ним будешь плавать. Ведь мужик он какой хороший у меня! Ты подумай, как славно бы получилось. Илья без товарищей жить не может. Любит он людей. А вы, гляди, как раз почти однолетки с ним, и в горе вы с ним тоже товарищи. И мне ты полюбился.

— Да ведь…

Андрей Максимыч подошел к Степану, положил ему руку на плечо.

— Еще что тебе я скажу. Не легко будет Илье забыть Наденьку, вот как тебе своих. Знаю я это. Понимаю и тебя. Вот… А друг человеку всегда нужен. Без друга только волк живет. В доме места хватит, поженитесь оба — живите, как братья. А? И мне, старому, радостнее последние дни коротать. Писал я весной письмо в армию нашу, просто наугад писал, и номер почты сам выдумал, приглашал приехать кого горем меченного к нам. От чистой души писал. Только, видно, не дошло письмо, никто не ответил. А ты вот случаем сам сюда забрел. И нет у тебя ни роду ни племени. Так чего бы тебе у нас не остаться? Стеснительно, что ли? А ты подумай тогда так: не я, а народ солдата своего приглашает. Народ надо уважить.

— Да я уважаю, — не зная, что и вымолвить, пробормотал Степан. — И вы, Андрей Максимыч, стали мне вовсе как отец родной.

— Ну вот и оставайся. Вместе с тобой и сегодня поплывем. Ну, скажи мне: если довелось бы, ты письмо-то мое получил, неужели бы порвал и бросил его или, когда бы путь мимо лежал, не зашел бы?

— Нет… зашел бы… зашел. — Чувствуя, как у него перехватывает дыхание, Степан взял Андрея Максимыча за руку: — Неужели не видишь? Зашел я…

НА ПЛОТУ

Тяжелый трехрядный плот, вытянувшись почти на километр, подобно острову отделялся от берега протокой. Вода с шумом неслась в этой узкой щели. Ритмично подрагивали цинковые тросы, которыми плот удерживался на причалах. Берег был пуст, безлюден. Толстый слой облетевшей с бревен коры устилал склон горы, как ковер. Согретый утренним солнцем воздух был напоен тем терпким ароматом, который присущ плотбищам. Пахло вянущими листьями тальника, свежей сосновой щепой, развороченной бревнами влажной землей, И все это перебивал, заглушал грубый, слегка кисловатый запах мокрой коры.

Не один раз за минувшие годы Александру приходилось топтаться у наскоро устроенных военных переправ. Так же, как и здесь, там грудами лежали бревна и щепки, и так же была взворочена земля, но ни разу тогда не запомнился этот терпкий и благоуханный аромат подсыхающей коры. Всегда запоминалось только одно: сдержанный шум людских масс, напряженно ожидающих своей очереди; черта противоположного берега и жадное стремление достигнуть ее поскорее.

На плотбище у реки было тихо, — видимо, никто никуда не спешил, — и Александру представилось, что и в то время, когда опаленные огнем войны, измотанные бессонными ночами, всечасно глядя в лицо смерти, бойцы бились за каждую пядь родной земли, — здесь, в далеком тылу, у этой вот глади быстрой и широкой реки тихонько и не торопясь двигались люди. Спокойно катали бревна, вязали плоты, отдыхали, курили… Кончив сплотку, справляли гулянку… Словом, делали ровно столько, сколько может сделать человек, но не больше…

Из шалашки на плоту вышел старик. Широкоплечий и в то же время немного сутулый, с коротко подстриженной седой бородой. С такой же сплошной сединой и на висках, почти вовсе скрытой низко надвинутой фуражкой. Он подошел к кромке плота, из-под ладони глянул на Александра — тот, засунув руки в карманы, стоял на берегу у самой воды — и негромко спросил:

— Ты что, паря, сюда, что ли?

— Да, — сказал Александр, — а ты не лоцман?

— Лоцман.

— Выходит, тебя мне и надо. Хочу с вами до Стрелки сплыть, — и поспешил добавить: — Петр Федорович разрешил.

— А при чем Петр Федорович, — равнодушно сказал лоцман, — велика важность — проплыть на плоту. Это я и сам могу дозволить. Езжай. Бери лодку да подплывай.

Александр столкнул одну из нескольких стоявших на берегу лодок и, работая шестом, быстро перемахнул через узкую полосу воды.

— Плавать, видать, умеешь, — одобрительно сказал лоцман, прихлестывая лодку концом бечевы к бабке плота. — Демобилизованный?

— Да, — Александр выпрыгнул из лодки и стал рядом с ним, — год в военной школе проучился, три — провоевал, а год еще потом так в армии побыл.

— За границей, значит?

— За границей.

— Ну и как?

— Никак, — засмеялся Александр, — дома всего лучше.

Лоцман одобрительно посмотрел на Александра. В глазах у него вспыхнули ответные искорки затаенного смеха.

— В первую германскую я тоже повоевал, — сказал он, — и тоже был за границей, в Галиции. Так, веришь, нет, вода даже и та была невкусная. — Он надвинул фуражку совсем на глаза. — Вот, парень, на родине-то и воздух другой — легше дышится. Как зовут?

— Александром.

— Ну вот, а я Алексей. По отцу — Прокопьич. Так-то. Чего же мы стоим? Пошли, что ли, в шалашку. Там не так жарко.

Шалашка была сколочена из тонкого дранья и покрыта драньем же. В ней действительно было прохладно. Ветер гулял в щелях между неплотно сбитых драниц. В шалашке, по обе стороны ее, из конца в конец протянулись наскоро сбитые из тесаных плах нары. На них была набросана свежескошенная трава, местами прикрытая дерюжками или брезентом, а вдоль стен лежали свертки еще не разобранных постелей.

— К своим? — спросил Алексей Прокопьич, выдвигая из-под нар два сундучка: себе и Александру — и усаживаясь на один из них.

— К своим. А скоро поплывем?

— Скоро. Получит команда продукты, и тронемся.

— А у меня нет ничего, — сказал Александр, и ему вдруг стало неловко, что пришел он сюда буквально без всего: и без продуктов, и без постели.

— Ничего, — хладнокровно возразил Алексей Прокопьич, — прокормим. И поспать на чем найдется. Ночью всегда четверо на вахте стоят. Хочешь, ляг сейчас, вздремни.

Александру очень хотелось спать. Вчера перед самым закатом солнца он прилетел сюда на маленьком самолете лесной авиации, и пилот — здесь свой человек — сразу повел его на вечеринку, что справлял леспромхоз, закончив сплотку. Знакомых у Александра здесь не было никого, и настолько неожиданной и быстрой для него оказалась смена впечатлений, что он мало кого запомнил в лицо или по имени. Ночь пролетела, как час, а теперь сон возвращался и одолевал его с диковинной силой.

— Спасибо, полежу.

И, подсунув под голову чей-то сверток, он с наслаждением вытянулся на мягкой, влажной и прохладной траве. Тотчас зазвенело в ушах, и дрема стала ему сковывать руки и ноги.

— А ты чей будешь? — расслышал он еще сквозь горячей волной набегающий сон…

— Прутовых, — едва шевельнулись губы.

— Учительшин! Гляди, а я тебя и не узнал! Возмужал…

Больше Александр не слышал ничего. Вокруг него суетились шумливые волны морского прибоя, такие, как он наяву видел в Одессе…

Проснулся он от сильного шума, пробившего и разрушившего плотную пелену сновидений.

Плот вздрагивал, гремели цепи, перекликались тонкие девичьи голоса.

Александр, борясь с еще не покинувшим его сном, приподнялся на локте, огляделся. На нарах, совсем рядом с ним, были навалены огромные мешки с хлебом и с другими продуктами, местами уже развернуты и налажены постели. Он удивился, как это не слыхал, когда сюда входили люди и сбрасывали рядом с ним свои мешки.

Плот готовился к отправке. Шум и возня на кичке — там, где грудой лежали волокушные цепи и задрал свои лапы к нему полуторатонный железный якорь, — все усиливались. Александр соскочил с нар, привычными движениями обдернул гимнастерку и распахнул драничатую дверь шалашки.

Солнце перевалило на вторую половину дня, — значит, Александр спал не менее пяти-шести часов, — и теперь прямо в упор освещало берег. Оттого особенно отчетливо выделялись на нем погнутые и потрепанные катившимися бревнами кусты однолетних березок, серые обломки прокладок и покатов и острые камни, на гранях которых налипла сбитая с бревен кора. На берегу толпилась ребятня ростом все как на подбор — один не выше другого. Они перебегали по грудам подсохшей коры, все время легко пританцовывая от щепок, резавших им босые ноги. Все неотрывно глядели на кичку плота.

Александр распахнул дверь еще шире, вышел на бревна. Здесь все было в движении. Скрипя, крутилось, васильяново колесо; наматываясь на его барабан, полз толстый смольный канат. Волокушные цепи звено за звеном падали в воду. Стальные тросы, извиваясь как змеи, скользили вдоль пучков бревен. Уткнувшись носом в угол плота и выбрасывая из-под кормы бледно-зеленую пузырчатую пену, работал катер. Мелкая дрожь сотрясала весь плот.

Как в весеннем лугу, повсюду пестрели разноцветные яркие платки женщин и девчат. Пунцовые от прилившей к лицу крови, тяжело дыша и ложась всей грудью на спицы шпиленка, они шаг за шагом двигались по кругу. Шесть… Семь… Потом восемь… Шпиленок поворачивался трудно и медленно, как минутная стрелка у часов. Вцепившись железными крючьями в звенья цепей, огромных, каждое звено по полпуда, ухая и подпевая, девчата рывками подтаскивали их к кромке плота и сбрасывали в воду. Другие, надев широкие мужичьи рукавицы, волокли блестящий как серебро стальной трос. У каждой реи дежурили тоже девчата, и девчата стояли в самом дальнем конце плота, на корме.

В этом круговороте осмысленного, слаженного труда, в цветнике ярких платьев и кофточек, только две фигуры стояли неподвижно, как центр, вокруг которого вращалось все, — это Алексей Прокопьич и директор леспромхоза Петр Федорович. Коротко и властно отдавали они свои распоряжения, и, покорные их воле, двигались тяжелые цепи, тросы и канаты. Девчата, запыхавшиеся, усталые, подбадривали себя возгласами:

— Еще раз!

— Еще раз!

— Еще взяли!

— Еще раз!

Петр Федорович был уже не тот немного воловатый и забавный парень, которого Александр видел вчера на вечеринке. Он стоял крепкий, прямой, жесткий. В сапогах, аккуратно промазанных дегтем, в гимнастерке, застегнутой на все пуговицы и туго подпоясанной широким армейским ремнем, без фуражки, но гладко причесанный, с сухим и суровым выражением лица.

— Эй, на катере, — и голос его звучал отрывисто и резко, — кончай работу, отходи!

Катер тотчас описал широкий круг и устремился к корме. Алексей Прокопьич следил за цепями.

— Довольно, — поднял он руку.

И девчата обрадованно бросили железные крючья, которыми они только что волокли цепи.

Александр узнал юных сестер Надю и Груню, вчера на празднике все время не разлучавшихся друг с другом. И здесь они стояли рядом, направляя ломиками трос, бегущий вдоль плота. Узнал Ксению, высокую рябоватую девицу со злым блеском маленьких зеленых глаз и нахмуренными по-стариковски бровями. Она и вчера мешала общему веселью, ни с кем не сближаясь и подчеркнуто показывая, что она одна. Вчера она пела со всеми вместе песни, выходила плясать, но все это делалось так, чтобы окружающим было понятно — девица веселится только для себя. Так, как ей хочется.

У васильянова колеса он узнал еще трех девушек, имен их он вчера не запомнил. Тут же, вцепившись в спицу колеса обеими руками и изо всех сил таща его на себя, шла по кругу Ирина Даниловна, женщина средних лет, с тихим, задумчивым лицом.

Вчера она одета была в черное шелковое платье с короткими рукавами и повязана таким же черным платком с крылатым узлом на затылке. Александру запомнились ее полные, белые руки, но с узловатыми пальцами от трудной, тяжелой работы.

Теперь она шла откинув назад непокрытую голову — черные волосы упали ей на плечи, — шла по кругу с той же ласковой, задумчивой улыбкой. И так же были обнажены до локтя ее руки. Только теперь на ней была надета вылинявшая солдатская гимнастерка и мускулы рук напряглись так, что потеряли прежнюю женственность.

Вдруг галдеж на кичке смолк и наступила необычная тишина. Все замерли на своих местах в ожидании чего-то торжественного. И тогда Петр Федорович нагнулся к бабкам — двум очень толстым бревнам, вертикально возвышавшимся на полметра над головкой плота, — и стал быстро сбрасывать восьмеркой намотанный на них трос.

— Руку! — испуганно крикнул Алексей Прокопыгч.

Петр Федорович отпрыгнул в сторону, не успев сбросить с бабок последнюю восьмерку. Плот тронулся, и трос пополз, визжа, извиваясь между бабок. Алексей Прокопьич подскочил с ломом, но было поздно — трос впился в дерево, оно дымилось, скрипело, и через минуту бабки упали на плот, срезанные тросом, как пилой. Петр Федорович похлопал ладонью по еще дымящемуся срезу, пробормотал:

— Здорово резануло. Как еще руку не захватило, — и вытер платком выступивший на лбу пот.

Сразу заработали цепи, заскребли по каменистому дну, застучали совсем так, как стучат на стыках рельсов колеса товарного поезда, составленного сплошь из двухосных вагонов. Берег медленно пополз назад. Ближние к реке кусты начали прятаться друг от друга.

Девчата переводили дыхание. Надя поправляла платок, съехавший совсем на затылок. Груня растирала мозоль на ладони. Те, что крутили васильяново колесо, остались стоять, боком или грудью навалившись на спицы и безвольно опустив руки. Ирина Даниловна обняла барабан с намотанным на него смольным канатом и, как к подушке, приникла головой. Ксения отвернулась и глядела куда-то в сторону.

Петр Федорович заторопился на берег. Перевезти его взялись Надя и Груня. Хохоча и брызгаясь, ударили веслами и в несколько взмахов переправились через узкую еще полосу воды.

Алексей Прокопьич успел крикнуть директору:

— Петр Федорович, вы дайте, пожалуйста, в Стрелку-то радио, чтобы, значит, нас обратно без задержки на катере…

— Дам…

Алексей Прокопьич отвернулся, подумал, сложил рупором руки:

— Эй, отдай левые реи!..

Дождался, когда на реях приняли его команду, и, устало двигая ногами, пошел в шалашку.

— Ирина, ты посмотри тут, — сказал, проходя мимо васильянова колеса. И Александру: — Ну, как отдохнул? А я вот совсем износился. Часок полежать надо, без этого не могу.

Ирина Даниловна что-то скомандовала девчатам, и все они гурьбой бросились к шалашке. Александр подошел к Ирине Даниловне.

— Устали?

— Да, — не глядя на него, ответила она торопливо и закричала тем девчатам, что волокли вдоль плота трос: — Довольно. Заделывай.

И, побоявшись видимо, что сделают они не так, побежала сама.

Лесопункт и коричневый квадрат плотбища отдалялись и становились все меньше. За ними еще более далекая, полузакрытая вершинами высоких лиственниц, желтела выступившая в реку скала. Впереди, охватывая весь горизонт, залегла плотная серая туча. Солнце медленно сближалось с ее волнистой, будто выстриженной ножницами, кромкой. Торжественная тишина разлилась над рекой…

Ирина Даниловна с девчатами закончила заделку троса и вместе с ними возвращалась обратно. Две девушки приотстали. На плечах они несли длинный тесаный брус. Сгибаясь под тяжестью ноши, они осторожно перебирались через шалманы — разводья между бревен. Впереди идущие не видели, как тяжело тем двум, и, весело балагуря, прыгали с бревна на бревно. Так они пробежали мимо Александра и зашли в шалашку, там сразу поднялся писк и возня.

Немного погодя подошли и те девушки, что несли брус. Комель лежал на плече у передней. Судя по тому, что шла она нисколько не сгибаясь, девушка была очень сильной. Однако и ей было тяжело, — а может быть, брус кромкой своей больно врезался в плечо, — она шла багровая от прилившей к лицу крови и часто облизывала языком сохнущие губы. Мелкие капельки пота блестели у нее на лбу. Сбросив брус, девушки враз обе шумно и свободно вздохнули. Передняя, дрожащей еще от усталости рукой, поправила сбившийся платок и глянула на Александра.

— Здравствуйте, — сказала она ему, как старому знакомому, и потерла намятое брусом плечо, — с нами плывете?

— Да, — ответил Александр, силясь вспомнить: видел ли он вчера на вечеринке эту девушку.

— Чего же нам не помогаете? — спросила она мимоходом, направляясь к шалашке.

— Буду помогать, — искренне ответил Александр.

Девушки ушли. Он остался один. Сел на бревно над шалманом и стал наблюдать, как, взвихренные движением воды, мельтешатся в оконце золотистые песчинки. Потом сразу все потемнело, солнце окунулось в тучу…

…Тихая и темная опустилась ночь над Ангарой. Монотонно «работали» цепи, волочась по каменистому дну. Начинался перекат, быстрее было течение, и крупнее лежали камни в русле реки. Цепи то и дело закусывались — попадали в узкие щели между камней, натягивались, дергая плот, выскакивали из щелей и опять ползли, дребезжа железными звеньями.

Накрапывал мелкий дождик. В черной мгле ночи берегов не было видно. И если бы не дребезжание цепей, можно было подумать, что плот стоит на месте — так неприметно было его движение.

Костер, разведенный на каменном огнище, то вспыхивал, то угасал. Беззвучные, как летучие мыши, носились тени над бревнами плота. В дальнем конце, подобно звездочке, тлел второй костер. Возле него грелись вахтенные кормовые. У каждой реи тоже сидели дежурные. Нельзя было сплошь разводить костры, и те, что были на реях, сидели впотьмах до утра.

Алексей Прокопыгч не спал, попыхивая трубкой, раздумчиво ворошил головешки в костре. Это было его правило — самому нести ночную вахту. Алексей Прокопьич знал наизусть всю реку и мог всегда безошибочно сказать, где находится плот. По каким-то одному ему ведомым приметам он в полной темноте узнавал протоки, перекаты, повороты, знал — ближе к правому или к левому берегу идет плот. И если дул прижимистый боковой ветер, Алексей Прокопьич задумчиво шевелил губами, что-то высчитывая, потом складывал рупором ладони и кричал в пустую темень, туда, где сидели на реях вахтенные девчата:

— Эй, вахта, приготовься на реях!..

И снова что-то соображал и высчитывал. Ночной ветер для него был самой большой неприятностью.

Александр сидел напротив Алексея Прокопьича, слушая неторопливые его рассказы. Как ручеек журчали они у старого лоцмана, и слушать их можно было бесконечно. Но Алексей Прокопьич вдруг смолк, выколотил о камень огнища трубку, продул ее и встал.

— Чего не ложишься? — спросил он Александра.

— Не спится. Днем хорошо отдохнул. А ты на всю ночь?

— На всю ночь. Как же иначе? Не останавливать же плот.

— А замены нет, — сочувственно сказал Александр.

— Нету, — прислушиваясь к работе цепей, сказал лоцман, — ишь шипит. По песку тащатся. Слышишь: чуть стучат. Стало быть, кончился перекат. Теперь часа четыре будем так. Впору и мне — ложись да спи.

— А нельзя?

— Почему нельзя, — шевельнул плечами Алексей Прокопьич, — можно, да не буду. Не положено лоцману. — Он поднял лицо кверху. Редко-редко падали мелкие брызги теплого дождя. — Всю ночь как в мешке простоит. Днем разойдется.

— Почему помощников себе не готовите, Алексей Прокопьич? — помолчав, спросил Александр.

— Помощников? — задумчиво переспросил старик. — Есть помощники. Ирина хорошо в реке разбирается. Только днем пока. Наизусть-то реку скоро не запомнишь. Я вот двадцать шестой год по ней плаваю. На второй миллион третью сотню тысяч кубов гоню, начал нынче. Да по Каме — на Каме я прежде работал — полтора миллиона согнал, там двадцать три года лоцманичал. Ну вот, как думаешь, за сорок девять лет можно хорошо одолеть пауку речную нашу?

— Сорок девять лет! — сказал Александр восхищенно и подумал, что ему нынче исполнится только двадцать четыре.

— А Ирина — женщина очень способная, ничего не скажу, — продолжал Алексей Прокопьич, — ноне четвертое лето со мной плавает, разу не руганул я ее. Не за что было. Жив буду, на будущий год начну и ее к ночному правежу приучать. А сейчас пусть поспит, успеет еще. Поберечь женщину надо. Постою пока сам.

— Тяжело тебе, Алексей Прокопьич, в твои-то годы, — сказал Александр. Очень уж старым выглядел лоцман.

— Тяжело? Что ж, всем не легко. Девчатам потяжелее моего достается. Тоже нелегкое это дело, плавить лес. Особо якоря когда, цепи выхаживать…

— И больше некому, — понимающе сказал Александр.

— Может, оно и не совсем так, — Алексей Прокопьич стал набивать табаком новую трубку. — Закуришь? Нет? Ну и не приучайся. Видишь ты, народ, конечно, с фронту вернулся, прибавилось, прямо сказать, у нас изрядно. Но, — он долго пыхал, раскуривая трубку, — за войну-то девчата втянулись, привыкли. Что, распускать их, что ли? Даже скажи им — так обидятся. Ты понимаешь, дух у них как теперь накалился. Это, брат, не шутка, такую войну пережить. Вот они хохочут и веселятся, а ведь у каждой — у кого отца, у кого брата, у кого милого убили. Разве ж это просто было снести? Снесли, перетерпели, — значит, было что-то на душе у них такое. Это ж не на миг было, это уж навсегда теперь осталось. Да, ясно, это уже теперь навсегда, — повторил он и уставился немигающим взглядом на меркнущее пламя костра.

Александру стало стыдно за те мысли, что появились у него, когда он пришел на берег и увидел безлюдное, тихое плотбище. Теперь он испытывал чувство гордости за девчат: и за тех, что спят безмятежно в шалашке, а завтра будут крутить тяжелое васильяново колесо, выхаживая цепи, и за тех, что сейчас впотьмах и в одиночестве стоят на вахте у рей.

— К примеру наш плот, — снова заговорил Алексей Прокопьич. — Могли бы мы подержать его у причала, дождаться, когда с первых плотов придут мужики? Могли бы. Да у кого же теперь такая мысль родится? Плот держать, если его согнать можно! Ни директору, ни рабочим этого не выговорить. В войну девчата хороши были, гоняли плоты, а теперь не годятся? Или я: ранее мог, а теперь нету? Эх, милый мой, сынка-то у меня тоже убили…

Он поднялся, отошел от костра в угол илота, где была кромешная темень, закашлялся, а потом закричал:

— Эй, на вахте! Правые реи подбери!..

Голос его прокатился над рекой, ушел далеко-далеко, а потом отдался с левого берега легким эхом. Прошло две-три минуты, и поднялась возня, послышался плеск воды — это девчата подтягивали реи и закрепляли их. Теперь плот должен был сдвигаться к левому берегу.

Алексей Прокопьич так и не вернулся к костру. Ощупывая ногой бревна, тихонько пошел на середину плота, к девчатам. Александр подбросил в огонь несколько поленьев. Брызгаясь искрами, взвилось высокое пламя и сразу раздвинуло мрак. Зато там, за границами светлого купола, ночь стала еще чернее. Алексей Прокопьич ушел далеко, и свет костра уже не освещал его фигуру.

Александр сидел один долго, очень долго, не думая ни о чем, но это бездумье для него значило многое.

В шалашке он ощупью отыскал свою постель, забрался на нее и еще немного посидел, прислушиваясь к ровному дыханию спящих девушек. В открытую дверь падала полоса света от костра. Она пришлась как раз на тот край нар, где спали Надя и Груня. Они лежали, закутавшись обе в одно одеяло. У Нади, которая лежала лицом к свету, застыла на губах улыбка. Наверное, сон ее одолел в тот миг, когда сестра нашептывала что-то смешное… Поверх одеяла, обнимая Надю, покоилась еще чья-то рука, полная, белая…

«Ирина Даниловна», — подумал Александр и откинулся, положив ладони под голову.

Это была привычка, оставшаяся у него с детства, спать так, когда на душе очень легко и спокойно.

САДИК ПОД ОКНАМИ

Наш четырехэтажный каменный дом был очень красив. Он мог бы стоять в самом центре, на главной улице, рядом с горсоветом и государственным банком — лучшими зданиями города, — там, где хорошая мостовая, асфальтированные тротуары, там, где за невысокой штакетной оградкой растут подстриженные тополя, а между ними — плотные кусты желтой акации. Но дом стоял на соседней улице, которая шла параллельно главной и не была еще вымощена; только кое-где на ней росли старые уже, высокие, не дающие прохлады и тени деревья. Здесь летом в сухую погоду ветер гонял целые тучи пыли, и укротить ее было невозможно, потому что для этого улицу нужно было вымостить и по-настоящему озеленить.

Дом был построен перед самой войной. По генеральному плану реконструкции города здесь предполагалось проложить трамвайную линию, снести старые, почерневшие от времени избушки и заборы, застроить всю улицу такими же, как наш, красивыми домами, заасфальтировать тротуары и посадить акации и тополя.

Но когда началась война, реконструкцию города отложили, и получилось даже так, что на главной улице местами потихоньку растащили штакетную оградку, вероятно на топливо. С дровами в городе тогда было очень плохо. Весной, когда обычно принято заниматься посадкой деревьев, люди делали другое: целыми коллективами на автомашинах и в одиночку пешком, с лопатами и граблями, выбирались за город и там, на горе, копали целину и садили картошку. Рабочих на заводах не хватало, а заказов для фронта было очень много, и, чтобы их выполнить в срок, людям приходилось работать и по воскресеньям, а в будние дни — по одиннадцать и двенадцать часов и лишь после этого идти на картофельное поле. И поэтому как-то почти нормальным казалось, что по улицам ветер носит тучи пыли, а против городского Совета по ночам кто-то растаскивает штакетную оградку на топливо.

Дом напоминал букву П, концами обращенную в улицу. На площадке, внутри буквы П, по проекту предполагалось посадить декоративные деревья, расчистить дорожки, поставить скамейки и навесы-грибки — одним словом, устроить маленький садик для детей, живущих в этом доме. Но война помешала сделать это. На площадке даже остался лежать неубранным строительный мусор, а потом, постепенно, хозяйки начали сюда выбрасывать золу из печей, пустые консервные банки и другой кухонный мусор. Управдом бегал по квартирам, ругался, искал виновников, но сознаваться никто не хотел, хотя виновниками, кажется, стали все и сам управдом, потому что девать мусор было некуда, никто его не вывозил.

И совершенно естественным показалось нам и то, что в первую же мирную весну управдом созвал общее собрание жильцов по специальному вопросу: «Озеленение усадьбы».

Устраивать садик у нашего дома вышли все жильцы.

Люди работали с большим увлечением. Почти у каждого были дети, и всем хотелось, чтобы уже в этом году малыши бродили не по кучам грязного мусора, играя пустыми консервными банками, а по желтым песчаным дорожкам под зелеными кустами акаций и черемух. Правда, мусор слежался, и долбить его приходилось ломом, затрачивая много сил, но это никого не пугало. Уже к полудню весь мусор сгребли в кучи, осталось только погрузить его на машины и вывезти, а потом вырыть ямки для тополей и канавы для акаций.

Еще ничего не было посажено, даже саженцы управдом еще не привез, но все уже представляли себе, какой красивый будет у нас садик и как хорошо будет в нем детям. Об этом только и говорили. И удивлялись, корили себя, почему раньше — даже во время войны — не нашли одного дня, чтобы устроить счастье своим малышам.

А когда самая грязная и неприятная работа была закончена, девушки запели никому еще не известную песенку. Они всегда как-то умели заранее узнавать слова и мотивы новых песенок из кинофильмов, тех, что звучат еще только с экранов Москвы, а в наш город доберутся, может быть, только через месяц. И песенка эта простыми словами своими и немножко грустным мотивом трогала за сердце. Но это была хорошая грусть, такая, что не переходит в отчаяние, а только, как слезы, очищает душу человеческую. Многим взгрустнулось еще и потому, что они, слушая эту песенку, вспомнили близких, которые после войны к ним уже не вернутся и в этом вот садике не будут играть со своими детьми.

Хотя наступило обеденное время — мы жили в этом же доме и поэтому могли пойти и пообедать, — все продолжали усердно трудиться. Площадка теперь выглядела очень красивой, от нее приятно пахло влажной землей, как пахнет весной на пашне, и жаль было оставлять дело незаконченным. Все начали копать ямки и канавы, а я ходил и размечал, где их надо копать. В это время подъехала машина с черной землей, а вслед за ней приехал и управдом и, к общему восторгу, привез не акации и тополя, а яблоньки-ранетки и черемуху. Все сразу заговорили, какой умница управдом и как хорошо будет в нашем садике, когда деревцам настанет время цвести, и потом, когда на них созреют плоды.

Солнце стояло как раз против нашего дома и заливало площадку яркими, слепящими лучами. В нашем северном городе весной почти всегда гуляет холодный ветер, и мы удивлялись, как это именно сегодня выдалась такая тихая и теплая погода.

На самом солнечном углу, неподалеку от нас, расположилась лоточница с папиросами, конфетами и еще какой-то мелочью. Она правильно рассчитала, где стать, чтобы мы все ее видели. И действительно, почти каждый подходил к ней и покупал папиросы или конфеты. Я тоже хотел подойти и купить конфет своему трехлетнему сыну, который все время прыгал и резвился возле меня, а сам поглядывал на лоточницу. Но мне нужно было побыстрее разметить места для ямок вдоль всего левого крыла нашего дома, и я сказал сыну, чтобы он подождал, а пока побегал бы по аллейке, где яблони уже посажены. Он тотчас побежал туда, и мне приятно было сознавать, что скоро с такой же радостью будут резвиться на площадке все дети.

Сынишка, радуясь весне, бегал по аллейке, заливисто хохотал и пел одному ему понятные песни, но потом вдруг затих. Я испугался — не упал ли он в ямку. Но когда поднял голову — увидел, что неподалеку от него стоит мужчина в пилотке и поношенной гимнастерке без погон и пристально смотрит на ребенка. Сын у меня очень бойкий, однако на этот раз он почему-то испугался незнакомого человека. А тот не был уродлив или страшен, он выглядел просто очень утомленным или перенесшим тяжелую болезнь. У него было темное худое лицо с острыми скулами и обветренными губами; волнисто морщинился лоб, а глаза глубоко западали в орбиты, как это бывает от долгих бессонных ночей. Я видел, что на груди у него блестят два ордена Красной Звезды, два ордена Отечественной войны и еще несколько медалей. И я подумал, что это, вероятно, прошедший по всем фронтам, а ныне демобилизованный солдат или офицер. Я хотел позвать к себе сына, но в это время мужчина отошел, направляясь к лоточнице, а сынишка опять запел и побежал по аллейке.

Но через несколько минут я услышал его отчаянный крик и увидел, что этот же самый мужчина держит моего сына на руках, а тот отбивается и зовет на помощь.

Я подошел и очень резко сказал незнакомцу:

— Отпустите. Вы пугаете ребенка. Как вам не стыдно!

Он сначала с недоумением, а потом просительно посмотрел на меня и нехотя, так что даже пальцы у него задрожали, молча опустил на землю моего сына.

Сделав это, мужчина опять посмотрел на меня каким-то напряженным, тоскующим взглядом и, виновато улыбнувшись одними губами, спросил:

— Это ваш?

И пошел, сразу согнувшись. А на том месте, где он держал на руках моего сына, на земле осталось несколько штук очень хороших, дорогих конфет.

Он отошел далеко, а мне все еще слышался его вопрос: «Это ваш?» Вероятно, он хотел сказать «простите» или «я не хотел напугать ребенка», но почему-то спросил: «Это ваш?», будто это было самое главное.

И тут я понял, что он мне позавидовал, моему счастью. Вернее, даже не позавидовал, а просто вспомнил свою личную трагедию. Должно быть, у него был такой же малыш, и жена, и домашний уют, и он где-нибудь так же разбивал под окнами дома садик для сына. И все это погибло в огне войны. И наверно, он подумал, что все это уже никогда не вернется. И поэтому захотелось ему подержать на руках хотя бы чужого ребенка и угостить его конфетами.

Когда все это я себе представил, то понял, что поступил неправильно. Может быть, мне следовало пригласить его к себе, напоить горячим чаем, поговорить с ним, дать подержать на руках малыша, когда тот перестанет его бояться. Может быть, мне следовало просто подойти к нему и не говорить так резко, что он пугает ребенка, а убедить сына, что бояться этого человека не следует.

И у меня на душе стало нехорошо. Даже новый садин показался мне теперь неуютным. Я взял на руки сына и пошел, чтобы догнать незнакомца. Но он уже скрылся за углом.

Тогда я вернулся, снова взял мерную ленту и стал забивать колышки, обозначая ими места, где следовало копать ямки, а сам все думал о человеке, которого я так незаслуженно обидел. Эта мысль не покидала меня до самого вечера. И наутро в понедельник и еще несколько дней подряд мне все вспоминался мужчина в солдатской гимнастерке и его глуховатый тихий голос, когда он спрашивал меня о сыне: «Это ваш?»

А спустя примерно недели три мы с ним встретились. Теперь он одет был в штатский костюм. Его лицо уже не казалось таким худым и темным, как в первый раз, но в глазах сохранялась прежняя грусть или, может быть, безмерная усталость. Встретились мы на главной улице, где почему-то все непременно бегут, будто здесь не положено идти спокойным шагом. В такой сутолоке неудобно останавливать незнакомого человека и объясняться с ним, но я, вероятно, все же сделал бы это, если бы прежде меня какая-то женщина не окликнула его: «Петр Петрович!» Он остановился и заговорил с женщиной, все время оберегая ее от толчков спешащих людей, а я прошел мимо, уже отойдя, подумал, что ведь, пожалуй, мои извинения могли бы выглядеть непонятными и наивными. Мелкий случай, о котором, конечно, этот человек сразу же забыл. А вернее всего, что и случая никакого не было, его создала в воображении моя мнительность.

После этого я часто встречал Петра Петровича. И все на одном и том же перекрестке. Видимо, он поступил на заботу где-то недалеко от нашего дома.

Так прошло четыре года, и за эти четыре года я привык, что Петр Петрович встречается мне на одном и том же перекрестке. И если несколько дней подряд я не видел его, у меня возникала беспокойная мысль: «Не заболел ли?»

Понятно, привычными сделались только наши встречи, а все остальное за эти годы решительно изменилось. На нашей улице построили двенадцать многоэтажных домов, очень красивых, возможно даже самых красивых во всем городе. Заасфальтировали не только тротуары, как это предполагалось по генеральному плану, но и всю проезжую часть улицы. Трамвайную линию, правда, не провели, но зато по гладкому асфальту теперь то и дело катились бесшумные и очень нарядные автобусы. И все говорили, что это лучше трамвая. Высаженные по обочинам тротуаров молодые тополя хорошо принялись и в жаркие дни давали прохладу пешеходам. Когда же разыгрывался ветер, он только освежал и вовсе не поднимал пыли, на асфальте ей неоткуда было взяться, и, кроме того, специальные машины не просто поливали улицу, а прямо-таки мыли ее водой. Наш садик во дворе дома подрос. Весной нежным белым цветом одевались черемухи и ранетки, и тонкий их аромат вливался в распахнутые окна. Детишек теперь невозможно было зазвать домой, они целые дни проводили в садике, бегали по дорожкам или копались в желтом сыпучем песке.

Да, удивительно быстро проходит время! Особенно когда радость окружает тебя и ты видишь, как все растет и изменяется к лучшему. Ведь не только садик в нашем дворе разросся за эти годы, и не только на нашей улице выстроили много красивых домов. Наоборот, это было, конечно, самое малое и незаметное, не включенное ни в одни правительственный отчет. А каковы же были изменения, которыми жила вся Советская страна! Новые города, заводы, железные дороги, плотины, каналы… Мы радовались каждой строчке последних известий, потому что они всякий раз приносили новое и рассказывали о человеческом счастье. И только временами, при чтении газетных полос, омрачались лица людей. Это бывало, когда они читали телеграммы из Кореи, где кровь, огонь и напалм теперь заливали Страну Утренней Свежести. И, глядя на фотографии руин, дымящихся после налетов американских бомбардировщиков, или на фотографию малышей, ползающих у тела матери, расстрелянной из пулеметов на мирной дороге, каждый вновь ощущал в себе то чувство справедливого гнева, которое питало наши души в дни тяжелей борьбы с фашистскими захватчиками. Теперь наши сердца были с народом Кореи, и каждый из нас желал ему победы и счастья, чтобы быстрее светлые, радостные дожди смыли пепел пожарищ и чтобы песни корейских девушек опять спокойно звенели в цветущих садах.

Осенью этого года сын мой пошел в первый класс. Жена купила учебники, тетради, сумку, пенал и все остальное, что полагается человеку, начинающему большую жизнь. Еще до школы он научился читать и даже писать, хотя очень многие буквы у него и получались как бы перевернутыми в зеркале. Вернувшись из школы, он показал нам первое слово, которое записал в тетради весь класс, — МИР.

От сына я узнал, что учителя зовут Петром Петровичем. Сынишка описал его приметы, и я догадался, что это уже знакомый мне человек.

С первого дня все ребята очень полюбили своего учителя, — сын не уставал рассказывать мне об этом. Но тут же добавлял, что, кажется, у Петра Петровича есть сильное горе.

Перед началом зимних каникул я зашел в школу, справиться о поведении сына. Петр Петрович выслушал меня и, сразу просветлев, спросил:

— Это ваш?

И эти его слова у меня тотчас всплыли в памяти, хотя первый раз я их услышал от него несколько лет тому назад. Конечно, вопрос Петра Петровича был простым совпадением, но после этого как-то легко завязался наш разговор, и я услышал такую историю.

Петр Петрович был сельским учителем, а его жена работала пропагандистом в райкоме партии. Их село находилось близ самой границы, и фашистские солдаты ворвались в дома прежде, чем мирные русские люди успели понять, что началась война. Немецкие танки протаранили, обрушили и развалили самые лучшие постройки; автоматчики длинными очередями прошили улицы направо и налево; в грузовики, следовавшие позади танков, фашисты свалили награбленное добро и втолкнули многих советских людей, которые не успели спрятаться, а потом все село запылало огнем.

Случилось так, что жена Петра Петровича в это утро дежурила в райкоме, сына-трехлетку она еще с вечера отвела к своей матери, а Петр Петрович ночевал в квартире один. Его разбудили стрельба и железный грохот танков. Он выбежал на улицу и тут же упал, срезанный пулеметной очередью.

А потом, перевязав себя кое-как, он ползал среди пылающих домов. Здание райкома горело, как большой костер, и Петр Петрович понял, что жена его погибла. Он не нашел и сына. Кто-то сказал ему, что ребенка вместе с бабушкой гитлеровцы увезли на грузовике.

Залечив раны, Петр Петрович пробрался через линию фронта к своим. И хотя по профессии он был сельским учителем, воевал хорошо, получил восемь наград и демобилизовался в чине лейтенанта.

Перед самым концом войны он узнал, что его сын вместе с другими малышами находился в Клайпеде, в воспитательном доме, а при отступлении фашистов увезен куда-то в глубь Германии и что бабушка его, вероятнее всего, замучена где-нибудь в концентрационных лагерях. Уверенность в том, что ребенок остался жив, окрылила Петра Петровича, и, когда немецкая армия капитулировала, он с радостью стал думать о скорой встрече с сыном. Но тут выяснилось, что клайпедский воспитательный дом был немцами эвакуирован далеко на запад и теперь оказался в американской зоне оккупации. Американцы же почему-то не отдают детей родителям. И это услышать было горше всего потому, что война уже кончилась и все несчастья, оставленные войной, должны были теперь сглаживаться, а не усиливаться, и еще потому, что американцы называли себя союзниками русских.

И сколько ни писал американскому командованию сам Петр Петрович и сколько раз наше правительство ни требовало вернуть всех до одного советских детей, американцы затягивали решение вопроса. Отвечали вежливыми, но равнодушными отказами или попросту отмалчивались.

И когда Петр Петрович рассказал все это и прибавил еще, что мой сын удивительно похож на его сына, я понял, какое горе беспрерывно терзает душу отца и как мучительно больно слушать ему радиосводки из Кореи, где те же американцы сейчас убивают ни в чем не повинных мирных людей и оставляют их детей сиротами.

После этой встречи и хорошего, душевного разговора мы быстро сдружились, и очень часто теперь, возвратившись с завода, я заставал в нашем садике Петра Петровича, окруженного детворой. Малыши его очень любили.

Мне приходилось видеть Петра Петровича на деловых собраниях и совещаниях. Он всегда выступал решительно и резко, как всегда говорят твердые волей люди, к тому же уверенные в своей правоте. Запомнился доклад Петра Петровича на городской конференции сторонников мира. Он начал речь спокойно и даже, как мне показалось, холодно. Но в этом кажущемся холоде сдержанных слов отчетливо звучала сила и непреклонная воля великого народа, борющегося за мир, против войны, и когда Петр Петрович заговорил о кровавых злодеяниях агрессоров в Корее, голос его наполнился такой страстью и гневом, словно весь зрительный зал переместился туда, за трибуну, и вдохнул свои чувства и мысли в речь одного человека. А с детворой Петр Петрович бывал необыкновенно весел и шутлив, хотя в глазах у него постоянно и оставался оттенок грусти.

Незадолго до начала учебного года я простудился и слег в больницу. Болезнь оказалась затяжной, и, лежа в постели, я наблюдал в окно, как осень постепенно кладет на листья деревьев свои отметины. Я думал временами, что вот уже скоро оголится садик под окнами нашего дома и желтые листья засыплют его песчаные дорожки.

Проведывать меня приходила жена вместе с сыном, а иногда он смело прибегал и один, хотя больница находилась в противоположном конце города. Несколько раз навещал и Петр Петрович, пока ему позволяло время. А когда начались занятия в школе, он стал пересылать с моим сыном ободряющие записки.

В один из дней, когда я уже мог вставать с постели и готовился к выписке домой, прибежал сынишка, принес передачу, много и торопливо рассказывал о своих школьных делах, а потом вдруг спохватился, что не сказал самого интересного, самого главного: Петр Петрович приходил в школу со своим сыном! И я от всего сердца порадовался счастью, заслуженному этим человеком. Столько лет тяжелых дум и переживаний! Столько дней, когда ему казалось, что сына своего больше он не увидит: по письмам из-за границы Петр Петрович знал, что мальчик очень слаб здоровьем.

Радостное волнение долго не оставляло меня. Я сновал по длинному коридору больницы, украдкой, чтобы не увидели медицинские сестры, ставил стулья и, опираясь на их спинки руками, подтягивался, пробуя крепость мускулов. И мне особенно сильно хотелось скорее выписаться из больницы, чтобы пригласить к себе в дом Петра Петровича и в семейном кругу, за чашкой чая, выслушать его счастливый рассказ.

Выписался я в субботу, во второй половине дня, Об этом дома у меня знали, но я нарочно попросил жену не приходить за мной в больницу — я чувствовал себя очень бодро. Лучше обняться дома, чем на больничном пороге. И я нисколько не удивился, когда, войдя в наш садик, заметил Петра Петровича, сидящего на скамейке. Значит, сынишка успел предупредить и его, и он решил принять участие в общей радости.

Листья с деревьев уже облетели полностью. Желтые и сухие, они похрустывали под ногами, а сквозь оголенные ветви какой-то особенно ясной и четкой представлялась глубина двора. Может быть, это было оттого, что за лето я привык к густой листве в садике, а смена лета и осени произошла, пока я лежал в больнице. Но так пли иначе, а теперь все мне рисовалось новым и неожиданным.

Петр Петрович тоже еще издали заметил меня, приветливо помахал рукой, поднялся со скамьи и пошел мне навстречу. И тут я увидел, что рядом с ним идет мальчик, сынишка его, с которым он так долго был разлучен. Но когда они подошли ближе, я несколько удивился: в этом мальчике не было ни малейшего сходства с моим сыном, о чем всегда твердил Петр Петрович, и, главное, вряд ли ему исполнилось даже пять лет, тогда как сыну Петра Петровича должно быть сейчас больше двенадцати. И я подумал, что это сын кого-либо из его друзей.

Подойдя, Петр Петрович крепко пожал мне руку и стал поздравлять с выздоровлением, но тут мы оба замолкли, потому что в это время из ближнего распахнутого окна дома громко заговорил радиорепродуктор, передававший последние известия. Диктор читал радостные телеграммы об успехах строителей Волго-Донского канала, о небывало высоких урожаях пшеницы, об отличниках социалистического соревнования на заводах, а потом, переведя дыхание, начал: «Пхеньян. Главное командование Народной армии Корейской Народно-Демократической Республики сообщило…» И мы с Петром Петровичем скорбно переглянулись: там по-прежнему пылают пожары, зажженные рукой интервентов, и по-прежнему льется кровь ни в чем не повинных людей.

Молча пошли мы к дому. Желтые листья тихо шуршали у нас под ногами, гнев и горечь, охватившие нас в эту минуту, невозможно было передать словами.

Мальчик шел рядом с нами, поскрипывая новыми хромовыми ботинками, а потом вырвался вперед и побежал по песчаной дорожке, как-то особенно твердо ставя на землю свои крепкие ноги. Я проводил его взглядом — резвого, веселенького — и спросил Петра Петровича:

— А где же ваш? Мне сказали…

Он сразу запнулся, сбившись с ноги, и тихо ответил:

— Это мой.

Я не успел никак отозваться, сказать, что теперь я все понимаю — мальчик не родной его сын, а приемный, — Петр Петрович торопливо полез в карман, вытащил из него конверт с заграничными марками и с адресом, написанным на чужом языке и чужой рукой.

— Вот… мой… — сказал он и отвернулся, остановившись у оголенного куста черемухи, возле которого густо лежали сухие, мертвые листья.

И я увидел, как вздрагивают его плечи.

КАПИТАН БЛИЖНЕГО ПЛАВАНИЯ

Когда весь экипаж корабля состоит только из двух человек, дополнительные служебные обязанности между ними распределяются не по параграфам речного устава, а просто: делай все то, на что ты способен.

В ведомостях на получение заработной платы Василии Рум именовался старшиной катера, а Николай Полозов — мотористом. Но старшина катера — почему не капитан корабля? — одновременно был еще первым и вторым штурманом, рулевым, парикмахером и судовым врачом, а моторист — почему не главный механик? — совмещал обязанности третьего штурмана, боцмана, кока и библиотекаря. Разумеется, матросские вахты они оба несли на равных правах.

Водоизмещение корабля вернее было бы назвать «водовмещением». И определялось оно не тоннами, а примерно двумя десятками ведер, которые Полозову в течение своей вахты приходилось выливать из трюма за борт, окрашивая радужной нефтяной пленкой хрустально-светлые струи бурливого Сургута.

Конечно, в век реактивной и атомной техники было обидпо, очень обидно плавать на корабле, изготовленном еще в довоенные годы, с мотором, который постоянно чихает и задыхается, как простуженный старик, или открывает неровную пальбу, словно раненый пулеметчик. Но что поделаешь? Не на всякое судно можно поставить атомный двигатель. И не все подряд старенькие корабли, не доработав свой век до конца, должны быть уничтожены только лишь потому, что по Волге и Ангаре плавает несколько теплоходов на подводных крыльях, а могучие ракеты то и дело возносят в небесные выси искусственные спутники Земли. На рабочих собраниях директор сплавной конторы Андрей Федорович Понский, шепелявя и посвистывая в окошечко на нижней челюсти, где вылетел живой передний зуб, а вставить железный все времени не было, резонно напоминал:

— Вся техника, что еще может работать, должна работать. На всю свою силу! И даже сверх своих сил. Все имеющиеся у нас производственные мощности обязаны приносить максимальную пользу.

Это звучало довольно-таки замысловато, но суть директорских речей отлично понимали все, кто в сплавной конторе имел дело с «производственными мощностями». В применении к кораблю, которым командовал Василий Рум, это означало примерно следующее: если два года тому назад за навигацию было сработано, допустим, двенадцать тысяч тонно-километров, то в эту навигацию их должно быть сделано по меньшей мере шестнадцать тысяч.

Своим кораблем друзья владели уже третью навигацию и в общем добросовестно выполняли все требования, предъявляемые Понским к «производственным мощностям». Но против одного они всегда решительно восставали. Именно против самого термина «производственные мощность», содержавшего в себе, как ни верти, что-то очень тяжелое, железное. А их катер был явно живым существом, с определенным характером, со своими болезнями и капризами и, главное, прямо-таки с огромным умом, высокой честностью. Он мог хрипеть, задыхаться и вовсе останавливаться где придется, но ни разу он не подвел своих хозяев в опасном месте. А таких мест на Сургуте было хоть отбавляй. Пороги, шиверы, узкие и крутые перекаты, одиноко залегшие на быстринах острые камни…

Катер с незапамятных времен в инвентарной описи транспортных средств сплавной конторы значился под номером вторым. На борту белилами была выведена цифра «2», а в разговорной речи о нем отзывались лаконично — «двойка».

Вступая в командование кораблем, Василий Рум потребовал прежде всего, чтобы замазана была эта позорная цифра, а катеру присвоено собственное имя. Николай Полозов поддержал друга. Понский не стал противиться.

— Пожалуйста! Какое имя хотите дать ему? Вот прелестные названия: «Пифия», «Эсмеральда».

Понский был любителем мифологии, средневековья и женских имен. Рум и Полозов были сыновьями середины двадцатого века, а женские имена их мало еще привлекали.

— «Ракета»! — вдохновенно сказал Рум.

— «Спутник»! — с еще большим жаром добавил Полозов.

Понский развел руками:

— Братцы мои, вы только поглядите…

Да, вид корабля действительно мало соответствовал возвышенным наименованиям. А хотелось чего-то космического, атомного.

— Тогда пусть будет «Электрон», — сбавляя вдохновение в голосе наполовину, заявил Василий Рум.

«Электрон» был кораблем «ближнего плавания». Он не работал на сплаве, а обслуживал сплав. Формировали и выводили лес на фарватер другие катера, сильнее и новее. А «Электрону» поручалась только заброска на верхние плеса такелажа и продуктов для рабочих. Конечно, этого было оскорбительно мало. Хотелось большого, трудного плавания. И вообще хотелось бы встать за штурвал атомохода «Ленин». Но когда тебе в семнадцать лет целиком вверяют какой ни на есть корабль и три навигации подряд позволяют плавать на нем — уже скажи спасибо. А полюбить потом свое родное судно и вовсе не хитро.

Здоровьем природа одинаково не обидела наших друзей. Но Рум был гораздо шире Николая в плечах, а в талии — тоньше. Районный врач о Руме сказал: «Атлет». О Полозове: «Пикник». Атлет — это было понятно каждому. От этого слова происходили другие: «легкая атлетика», «тяжелая атлетика». Но никогда не встречались ни «легкая пикника», ни «тяжелая пикника». Медсестра объяснила Николаю: «Не будешь следить за собой — живот, как бочонок, вырастет. Вот это и будет тебе „тяжелая пикника“». И Николай с тех пор все время со страхом поглядывал на свой, пока еще совершенно обычный живот, а в целях профилактики старался есть побольше капусты.

Столь разного телосложения, по силе, однако, наши друзья были совершенно равны между собой. Тянулись ли они на палке или по-простому боролись, ухватившись за пояски, — любые пробы силы, как правило, кончались вничью. Но плавал Рум как рыба, а Полозов — как топор.

Черт его знает, в чем тут было дело! Пикническое ли телосложение было тому виной или какая-то другая причина, но стоило Николаю лечь на воду, как он немедленно начинал изгибаться в дугу, ноги тянулись к голове, а живот — ко дну реки. Отчаянно поболтав одну-две минуты руками и чувствуя, что сейчас захлебнется, Николай вскакивал на ноги и яростно отплевывался. Рум честно стремился передать другу свое мастерство, но, увы, безуспешно, — по-видимому, удельный вес Николая был близок к свинцу.

— Тебе следовало, знаешь, поступать в водолазы, — говорил Рум. — Гулял бы себе преспокойно по дну, даже без специальной обуви на тяжелых подошвах. А вот, к примеру, разобьется наш «Электрон» в пороге — как ты станешь спасаться?

— На пробковом поясе, — отвечал Николай. — Я пробовал. Держит. А главное, «Электрон» в пороге никогда не разобьется. Или ты на себя не надеешься?

Это можно было понять как неверие в способности Рума управлять кораблем. Но Рум тоже за словом в карман лазил редко.

— Почему на себя? Я на тебя не надеюсь. Заглохнет мотор…

— В пороге мотор никогда не заглохнет! За кого ты меня принимаешь? И вообще, зачем тогда плаваешь на «Электроне»? Ступай на дизельный!

Но это было уже совсем чудовищно — так говорить. Оба они знали: уйди любой из них с «Электрона», — и катеру сразу конец, спишут на слом. Латаный-перелатаный, он тотчас рассыплется, как заколдованное существо, которое только и держится на силе волшебного слова, на любви к нему.

Конечно, оба друга всякий раз с завистью поглядывали на сочащийся свежестью красок новенький катер, полученный недавно конторой. Но это была добрая зависть — им просто хотелось выпросить у директора таких же красок, освежить хотя бы палубные надстройки «Электрона». Но Понский только сурово крутил головой: «Зачем? Не в коня корм!» И, мимоходом сказать, на радость нашим друзьям, велел на борту нового катера начертать название — «Фурия». Это название в подметки не шло «Электрону». Но кто смыслил в древнеримской мифологии и в семейном счастье директора, тот понял: Понский назвал катер в честь своей жены.

Они, Василий Рум и Николай Полозов, были очень дружны, хотя ссорились между собой и перечили друг другу почти беспрестанно.

Когда после долгих стараний Полозова мотор, сердце «Электрона», принимался стучать, и Василий Рум, сильно клонясь от рулевого колеса, через плечо спрашивал: «Эй! Готово?», а потом командовал: «Полный — вперед!», и за кормой катера выстилалась сизая полоса гадкого дыма, перемешанного с пузырчатой пеной, — Николай поднимался к напарнику в рубку и, смахивая пот со лба, говорил:

— Эх! Ему бы пропеллер сзади ввернуть!

— Ну да, — с ленивым превосходством отзывался Рум. — А еще лучше — поставить ЖРД.

— Конечно, ЖРД… — мечтательно соглашался Полозов. — Только ведь на судах пока нигде еще жидкостно-реактивные двигатели не ставят. Это — для гиперзвуковой авиации. А вообще, — вздыхал он, — мне хотя бы разок один настоящим, чистым авиационным бензином мотор заправить.

Василий Рум забирал в горсть тугую прядь жестких белокурых волос, тянул ее от виска за ухо. Плавясь в самодовольной улыбке, поддевал под ребро Николая:

— Разорвет у тебя мотор к черту — и все. У бензина авиационного октановое число какое?

— Ничего не разорвет, — уже обиженно говорил Николай. — Наоборот, именно от простого бензина мотор наш и задыхается. Ему как раз октановое число требуется выше.

В таком духе они могли беззлобно препираться хоть день целый, словом, до тех пор, пока мотор действительно не начинал чихать и задыхаться. Тогда Полозов стремительно скатывался вниз и что-то там крутил, дергал, а Василий Рум бережно пошевеливал спицы рулевого колеса, словно стремясь держать катер так, чтобы мотору доставалось по возможности меньше нагрузки.

На берегу была своя жизнь.

По вечерам Василий Рум брал новенький баян, полученный в премию, разводил его тугие ребристые мехи, перебирал ловкими пальцами перламутровые клавиши и вытягивал чистые, звучные мелодии девичьих припевок. Николай Полозов шагал рядом, целя глазами в окна, где непонятно отчего подрагивали легкие занавески.

В летнюю пору молодежь уходила на поляну в конце поселка, где было и свежо и просторно, а тонкие лучики звезд после пляски манили в тишину приречных тальников и черемух. Конечно, если не было комаров. Вернее, было не слишком много.

Смотреть на пляску, на молодежное веселье приходили и пожилые рабочие, и даже старики. Да и, собственно, что такое молодость или старость — если речь идет о веселом отдыхе? Впереди человека бегут ноги или тащатся за ним далеко позади — вот единственная разница. В силу именно этих причин пожилые заполняли окраек поляны к тому уже времени, когда песни, игры и пляски достигали, что называется, своего апогея.

Тогда можно было услышать со стороны седых и лысых ветеранов сибирской пляски такие отзывы:

— Эх, Колька Полозов неясно чечетку бьет! Надо больше на пятку, на пятку себя опрокидывать, а он все носком в землю тычет.

— И в коленках туго сгибается. Нету свободы.

— Ему вприсядку плясать не годится. Только штаны себе по низу бахромить…

— Васька Рум выскочил! Вот это — да! Этот шустер.

— Ле-егко пляшет…

Отзывы девушек о способностях Полозова были снисходительными. А о Василии Руме они начинались неизменно с одного протяжного и вдохновенного восклицанияг «У-ух!..»

Да. Но в семье не без урода. И как ни хотелось бы изобразить в теплых красках и труд и отдых людей сургутской сплавной конторы, истина требует сказать и другое. Рум и Полозов в ряду еще таких же молодых, крепких парней по вечерам на рукавах носили красные повязки. Это значило, что они были дружинниками. И не ради моды или пустой формальности, а для действенной охраны общественного порядка, нарушать который находилось все же немало любителей. Главным среди рыцарей винной бутылки и трехэтажного мата в поселке числился Геннадий Жуков, которого все сокращенно звали Жуком и которому предстоит тоже стать одним из героев этой повести.

По самой строгой юридической классификации Жука следовало бы считать и хулиганом, и тунеядцем, и браконьером. Но пьянствовал и безобразничал он не каждый день, в платежной ведомости управления малых рек значился чем-то вроде инспектора — смотрителя «обстановки», а проверять, каким способом добывал он рыбу и дичь, было просто некому.

И Жук, помахивая удочками, маршировал по поселку, уходил куда-то вверх по Сургуту, а через день или два спускался по течению на «салике» — небольшом плоту из четырех бревен — и открывал надомную торговлю серебристыми хариусами и пудовыми тайменями. Зимой, предъявив в поселковый Совет лицензию на отстрел двух сохатых, он торговал мясом в таких количествах, что можно было считать убитых им животных по меньшей мере сороконогими. Он очень удачливо существовал на той острой грани, когда статьи уголовного кодекса как бы прямо касались его и в то же время как бы и совершенно не касались…

Зато железная рука Василия Рума касалась Жука неоднократно, и чаще всего на молодежных гуляньях, куда Жук, сквернословя, имел обыкновение заявляться настолько пропитанным алкоголем, что казалось, чиркни спичкой возле него — загорится мужик синим пламенем. А было раз, сцепился с ним Василий Рум и на пустынном берегу Сургута, когда Жук волочил по мокрому песку на салик свой богатый улов, а окрестные скалы словно бы еще звенели и стонали от взрыва динамитной шашки, брошенной браконьером в глубокую заводь.

Об этом чуть подробнее. Руму тогда доказать преступление Жука было нечем, «Электрон» немного опоздал к месту происшествия. А далекий гул взрыва не положишь на стол районному прокурору.

Жук вертелся, хрипел: «Уйди! Пымал на удочку. Клев очень хороший был…» И Василий Рум разжал свои крепкие пальцы, которыми было ухватил Жука за ворот. С сожалением покачал головой: «А попадешься ты мне все-таки! У-ух и дам я тебе!»

Николай Полозов кричал с катера: «Эй, поехали! До Шундыкана тянуть еще шесть километров».

Жук погрозил кулаком вслед Василию Руму: «Смотри, капитан ближнего плаванья! Не на шесть километров, а на шесть метров не сплавать бы тебе. Глубина Сургута здеся как раз шесть метров…»

Возвратившись из рейса на Шундыкан в час, когда баян сам просится в руки и меньше всего охота заниматься «жуками», наши друзья решили-таки зайти на квартиру к Понскому и рассказать ему обо всем. Их встретила жена директора в обычном для нее настроении, том самом настроении, которое позволило Понскому назвать новый катер уже известным нам именем, заимствованным из древнеримской мифологии. В руках супруга Понского держала огромного, только что распластанного тайменя. И Рум с Полозовым поняли: им следовало с катера сразу пойти за баяном и потом на поляну, а не сюда.

После этого много дней подряд Жук нигде не показывался. Может быть, он дома пил в близкой его сердцу компании, пропивал оглушенную динамитом рыбку. Может быть, готовился к новому подобному же предприятию. А может быть, и честно плавал по Сургуту, проверяя вешки на перекатах и прочую речную «обстановку». Уже говорилось, что Жук умел жить на грани. И надо было ему иногда по всем правилам отрабатывать положенную по штатному расписанию зарплату.

А «Электрон» между тем свершал свои привычные «ближние плавания» от главной конторы к тем рабочим участкам, куда требовалось подбросить то инструмент или такелаж, то обувь, одежду или продовольствие. И иногда очень срочно. Впрочем, «срочно» — было довольно-таки условным термином, принимая во внимание все ранее сказанное об «Электроне». Но все же такой приказ сразу создавал повышенное настроение у Рума и Полозова, им правилось выполнять срочные задания, а это прямо отражалось и на способностях катера, который в таких случаях шел быстрее, чем рассчитывал Понский.

Одно лишь всегда давалось «Электрону» с огромным трудом: пробиться через порог Орон, длинный, кривой и бурливый, в трех местах пересеченный «залавками» — остро торчащими из воды грудами камней. Даже магическое слово «срочно» оказывалось здесь малодейственным. В борьбе против неистовой силы Орона полезнее были бы высокие «октановые числа» горючего. Но это значит рассказывать сказку про белого бычка…

Кстати, Орон находился довольно далеко от главной конторы, рейсы туда уже не были «ближним плаванием», и, когда в этом возникала необходимость, на штурм порога обычно посылалась стосильная «Фурия».

— Зачем рисковать, братцы? — говорил Понский. — Ну, бывало. Ну, плавали. Ну, ничего не случилось. Ну, а зачем без надобности снова судьбу мне испытывать?

— Так нам-то ведь интересно, — убеждал Рум. — Свою, не вашу, судьбу испытать!

— Хочется, — поддерживал Полозов.

— А мне совсем не интересно. И не хочется, — завершал разговор Понский. — А ваша судьба, между прочим, обязательно потом и на моей судьбе отзовется.

Им трудно было понять друг друга. Молодым казалось, что Понский — бесчувственный, сухой человек. Ему же на самом деле просто шел пятьдесят девятый год, временами чертовски болела печень, и не хотелось выходить на пенсию со свежим выговором. А то, что, будучи юношей, он сам десятки раз смело барахтался в пороге, и на плотах и в лодке, — это у него как-то уже изгладилось из памяти. И если что и осталось — так только тоненькая, самоуверенная мысль: «Но ведь это был я!»

Каждый раз после такого разговора с директором у Рума с Полозовым на катере начинался свой разговор. И тем яростнее и продолжительнее, чем длиннее и спокойней был рейс.

— Давай определим цель жизни! — кричал Василий Рум, натягивая за ухо прядь жестких белокурых волос — Давай разберемся сперва вообще, что это такое — цель жизни?

— Разбираться тут нечего! — возбужденно отзывался и Полоаов. — Цель жизни… Быть человеком! Вот и все. Чего еще больше?

— Ты мне вопросы не задавай. Ты отвечай на мои вопросы. Какая цель в жизни у Андрея Федоровича Понского? Собственное спокойствие, да? Только? Коммунизм он может построить? Или хотя бы искусственный спутник Земли? — бушевал Рум.

— Ничего он не построит, — вторил Полозов. — Разве только курятник у себя на огороде за казенный счет!

Истратив основной жар души на выяснение строительных способностей Понского, они более спокойно начинали последовательное обсуждение проблем международных, хозяйственно-производственных и, наконец, глубоко личных.

Ведущим и в этих спорах оставался Василий Рум. По праву капитана и первого штурмана он прокладывал курс, определял, когда подходила пора поворачивать руль на новую тему разговора. Он задавал вопросы Полозову. И тот обязан был на них отвечать.

— Ты скажи мне, — говорил Рум, начиная обсуждение международных проблем, — ты скажи мне, и чего все-таки эти чертовы капиталисты не хотят всеобщего разоружения? В одной Америке каждый год по пятьдесят миллиардов долларов на вооружение тратят. А населения там сто восемьдесят миллионов человек. Значит, по скольку долларов будет на брата?

Полозов подсчитывал в уме.

— Ну примерно по двести восемьдесят.

— Так это же всех поголовно американцев круглый год досыта хлебом и мясом можно кормить за эти деньги! И все это в дым, на воздух! Идиотство это или не идиотство?

В числе проблем производственных главное место, пожалуй, всегда занимал порог Орон. Во время молевого сплава на его «залавках» то и дело образовывались дикие заторы — кострами громоздящиеся сотни бревен. А когда сгон моля заканчивался и для катеров открывалось вроде бы совершенно спокойное плавание по реке, Орон все равно заставлял быть начеку — в его запутанных ходах даже наиопытнейшему рулевому было недолго посадить свое судно на камни.

— Почему бы его за зиму не взорвать? Кому он нужен? Ты можешь это сказать, Николай Полозов?

— Понский говорил: денег нет.

— «Денег нет»! Я вижу, ты любишь Понского. Ты сам такой! Вырастет у тебя живот еще сантиметра на четыре, ты не только Орон взрывать не захочешь, ты и на катере плыть туда не попросишься.

— Я не попрошусь?! Ну… А Орона мне вообще-то жаль, если взорвать его. Подумай сам: красота какая! И плавать через порог — борьба! Тебе самому разве не интересно?

— Вопросы ты мне не задавай. Я говорю о том, что полезно.

— Нет! А все-таки как быть с красотой? Красота борьбы!

— Человеку не найти с чем бороться? Поважнее твоего Орона? Да ты ему, человеку, дай тысячу лет жизни — и все одно: тысячу лет он будет в борьбе. В полезной борьбе, Николай Полозов! А красота? Красота…

После этого Василия Рума тянуло уже в лирику.

— Ты черствый, сухой. Понимаешь? — теперь очень тихо и как-то проникновенно говорил он Полозову. — Ты видишь все в лоб, в упор. Слова у тебя громкие. А нежность в душе, такое, что тонкой-тонкой струной поет, звенит, — это есть у тебя? И тугой, витой струной — суровость. Справедливая суровость. Это поет? Звенит?

— У меня-то есть! У меня все время поет и звенит, — обиженно отзывался Полозов. — А у тебя, знаешь, звенеть начало, кажется, только с тех пор, как радистка новая к нам приехала.

В этом была известная правда, которую и Василий Рум и Николай Полозов старались замалчивать. Они же делали вид, что женские имена их ни капельки не интересуют! А новой радисткой Кларой, приехавшей вовсе недавно, если честно сказать, они как-то сразу заинтересовались. Но все-таки еще не настолько, чтобы и ей сделаться героиней нашей повести.

Но когда разговор принимал такой поворот — завершался он очень быстро. Полозов или сам спускался в «машинное отделение», или туда его немедленно отправлял Рум.

Вот так и плавали наши друзья, если рассказывать об этом с усмешкой.

А если продолжить рассказ уже без усмешки…

…Навстречу катеру ползут заросшие непроходимыми лесами берега. Весело журчит вода, дробясь об острый нос «Электрона». Плывет мелкий коряжник, темная от времени щепа. Иногда проносятся сбоку и громадные выворотни, покачивая рогатыми корнями.

Справа остается длинный узкий остров. Его отлогое ухвостье все залито водой. Тонкие тальнички трясутся под напором сходящихся на клин боковых струй. Иссеченные, исковерканные весенними ледоходами тополя, словно бы испугавшись нового половодья, подняли ветви вверх. Тянутся к небу крупными, узловатыми сучьями.

— Идет на подъем Сургут, — пошевеливая спицы рулевого колеса, вслух рассуждает Рум. — Тяжело будет нам через порог пробиваться. Орон в большую воду злой.

— Ну, скорость течения больше, зато опасные камни глубже скрыты под водой, — замечает Полозов. Он сидит рядом с Румом на залощенной от времени скамейке. — Сами напросились в верхнее плесо. Пройдем!

— А я разве говорю: «не пройдем»? Я говорю: «тяжело будет». Слушать надо! Мотор не зачихает у тебя, когда втянемся Орону в самое горло?

— Мотор у меня не зачихает, — говорит Полозов. — Тебя бы вот только на камни не занесло.

Василий Рум режет Полозова насмешливым взглядом. Понятно: катер на камни не сядет никогда, а мотор зачихать действительно может. И Полозов, поерзав на скамейке, спускается к машине. Она ему кажется на этот раз почему-то невероятно грязной. На тонких трубочках висит лохматая пыль, жирно блестят на полу масляные пятна. Полозов берет комок пакли и начинает обтирать горячие бока мотора.

— Врет Васька! Машина сегодня работает на совесть, — шепчет он, этой же паклей смахивая крупные капли пота со лба. — Свеча одна только того… И чего этому Понскому жаль подписать требование! Хотя бы штуки на две, в запас.

Он говорит это, а сам знает: в эти дни на складе действительно нет ни единой свечи. Понский разрешил взять взаймы свечи с «Фурии», но «Фурию» Полозов проморгал — она убежала куда-то вниз.

А винт за кормой ворчит себе ровненько, ласково, как спящий в тепле кот. И Полозов постепенно светлеет: «Класс!»

В открытый иллюминатор ему видно, как поодаль от катера тонкими змейками исчерчена стремительно несущаяся мимо гладь реки, а чуточку поближе — вода закручивается глубокими воронками. И в них огнисто вспыхивают на солнце кварцевые песчинки, плоские блестки слюды.

Время близится к вечеру. С левого берега от леса ложится на реку зазубренная тень. Такая острая, что кажется, коснись нечаянно рукой — можно об нее уколоться. И Полозову хочется сделать это. Но Рум почему-то уводит катер все дальше от левого берега. А-а, понятно. За поворотом уже откроется Орон. Его нужно брать только через узкий ход, виляя зигзагами среди бесчисленных камней, залегших островками у правого берега. Там все же течение малость потише.

— Эй, Николай! Гляди: что это? — встревоженно доносится сверху, из рулевой рубки.

Нарочито не спеша Полозов поднимается по ступенькам. Трет промасленной паклей ладони. Вглядывается. Действительно, что это?

Срединой Сургута, в самой сильной его струе, покачиваясь, плывет разбитый салик. Белея, топорщатся над водой полопавшиеся березовые вицы, которыми был связан маленький плот. Теперь бревешки распустились веером, едва держатся на одной «ромжине» — поперечном креплении. А впереди разбитого салика тихо кружится на воде какой-то черный предмет.

— Давай, давай туда, — сразу теряя спокойствие, машет Руму Полозов левой рукой, а правую прикладывает к глазам, как козырек: солнце слепит. — Понимаешь, кажется, человек…

«Электрон» выписывает крутую дугу. Почти черкая бортом о бревна салика, разворачивается. Волна от винта приподнимает черный предмет. Рум и Полозов облегченно вздыхают. И тут же снова замирают. Черный предмет не человек, но это — вещь, принадлежащая человеку. Суконная тужурка, набухшая, пропитанная водой. Она держится на плаву лишь потому, что исподнизу ее подпирает обрубок бревна.

А где же сам хозяин тужурки?

— Ведь это Жукова. Точно. Я видел на нем, — беспокойно говорит Полозов, поддевая багром тужурку и провожая взглядом уплывающий салик. — Не стряслась ли беда?

Василий Рум молчит, рассматривая мокрую тужурку. И перекатывает руль обратно, влево.

— Д-да, черт его знает… — выговаривает он спустя несколько минут. — Не думаю, чтобы Жук… А все-таки…

— Если бы тужурка была на нем, как мог он из нее вывалиться? — несмело задает вопрос Полозов.

— Дурак! — сердито режет Рум. — «Вывалиться»!.. Просто рядом лежала на салике. Лето — жарко. Чего ему было на себя тужурку напяливать?

— Так тогда… — подавленно говорит Полозов.

— Чего — «тогда»? Вот дойдем до Орона… В салике бревна не все — щербина. А где остальные? Мимо нас вроде не проплывали, — соображает Рум.

Полозову становится чуточку легче. Что в салике не хватает одного или двух бревен — это ведь чем-то обнадеживает.

Ах, все же скорее бы Орон!

Разговаривать больше не хочется. Надо терпеливо ждать. Еще раз — ждать. И вслушиваться, как стучит мотор. И вглядываться, впиваться глазами в желтую муть реки, несущую навстречу всякий мусор, снятый с берегов подъемом воды.

…Солнце стояло над лесом уже всего лишь «на две сосны», когда «Электрон» наконец обогнул крутую излучину реки и Орон распахнулся перед ним во всей своей могучей красоте и силе.

Порог гудел и злился, выбрасывая в подпорожье клочковатую, словно изжеванную пену. Отталкиваясь от каменных залавков, косые валы катились один за другим, порой суетно сшибались в тесной стремнине и тогда каскадами тяжелых брызг взлетали кверху. Длинный, многоступенчатый, неопытному человеку он показался бы сплошным бурлящим месивом из пены и клыкастых черных камней, преградой, через которую ничто живое не переступит. Но сургутские сплавщики знали — и знали Полозов и Рум, — где Орон только мрачно бесится, пугает, где не шутя грозит верной гибелью, а где готов и пропустить умельца, смельчака, не нанеся ему вреда.

Опаснее всего был ход реки у левого берега, весь в гнездах острых подводных скал, местами щетинисто выползавших наружу. Попасть туда, сплывая вниз по течению, значило плоту быть распущенному по бревнышку, лодке или катеру — разбитым в щепки.

И вот там, именно там, посреди белокипящего хаоса, на узенькой полоске из гранитных обломков, сбежавшихся в один расщеленный островок, зоркий глаз Василия Рума заметил нечто живое.

— Люди… — проговорил он, запинаясь. — Даже вроде бы двое.

— Правильно, двое, — торопливо подтвердил Полозов. — Один стоит, а другой распластался на камне. Это с того самого салика.

— Черт их затащил туда! — удивленно протянул Рум. — Уж кого бы кого занесло, а стоит — это Жук. Точно!

— Точно, — согласился Полозов. И радость забулькала у него в горле. — Хорошо хоть, живые.

Черной козявкой маячил человек, возвышаясь над кипящей стремниной порога. Он размахивал руками, выкрикивал неслышные слова. Второй только чуть приподнялся на локте и тут же снова опустился, откинулся на спину.

— Жи-вы-е, — сказал Рум. — А как их снять оттуда? Это ты знаешь, Николай Полозов?

Вглядываясь в даль реки, Полозов молчал.

— Спрашиваю: знаешь?

— Не знаю… К этому залавку отсюда никак не прочиться. Сразу напорешься, как на шило. Камни острые.

— А хотя бы и тупые, — проворчал Рум.

Неожиданно повалил рулевое колесо вправо, погнал катер по направлению к гранитному «середышу» — островку, на котором маячили люди. И засвистел беззаботно, словно бы выводил «Электрон» на тихий плес.

Полозов понимал, что пробиться к островку и взять с него людей на борт катера, конечно, невозможно. А как же быть? Спокойно проплыть стороной, идя по своим делам? Да это же… Вернуться в поселок за подмогой? Нет, только время зря потеряешь. Сама «Фурия» тут будет бессильна — течением в камнях извертит хоть кого. Разобьет. Вот тут и думай, решай. А вода в Сургуте все прибывает. Поднимется еще на полметра — и смоет…

Рум, весело посвистывая, крутил рулевое колесо. А катер, казалось, как рыба виляя хвостом, медленно пробирался к цели среди торчащих из воды камней.

Поглядывая на кипящие вдалеке белые буруны, Полозов прикидывал в уме: «Какую-то малость вперед можно еще подтянуться. Сбиваясь все вправо, вправо, можно зайти по струе как раз напротив островка, стать на полных оборотах винта, затаиться под тем вон камнем. Д-да… Но дальше-то ведь — ни шагу. До островка останется метров двести. А это все равно что пятьсот, что три тысячи…»

— Эх, вертолет бы! Поддеть их там крючком за шиворот.

Беззаботная веселость Рума вдруг передалась и Полозову. Захотелось поболтать, побалагурить.

— За мотором поглядывай, — в ответ сердито грохнул тяжелым басом Василий Рум. И Полозову стало ясно, что веселость у Рума напускная. Гонит он катер вперед совсем не как попало, а имея какой-то свой, особый и твердый расчет, которым пока не хочет вслух поделиться. — Ты понял? Мотор, гляди, чтобы не заглох. Конец ведь нам тогда.

У Полозова сразу стянулась кожа за ушами так, что стало больно. Выходит, Васька решил ломиться в самые буруны, в камни! Ну хорошо — туда. А как потом обратно? Вниз по течению уже не славируешь. В клочья изрежет, раздерет железное днище «Электрона» острыми гранитными ножами.

Он молча скользнул вниз, к мотору. И в этот же миг накатился первый большой вал, пока еще отлогий, широкий. «Электрон» неохотно приподнялся, а потом, чуть помедлив, клюнул носом. Шипя, покатилась в стороны разбитая пузырчатая волна.

— Выдюжишь?.. Выдюжишь?.. — бормотал Полозов, ощупывая горячий, точащийся маслом мотор, поглаживая «самые больные» места у него. — Давай, давай…

Ему хотелось быть наверху, видеть и слышать. Но если заглохнет хотя на минуту мотор — все погибло. Люди на островке и люди на катере. Надо быть тут, надо нидеть и слышать только мотор, и ничего больше.

А Рум между тем гнал катер к середышу. Гнал — но продвигался вперед лишь по сантиметру. Рывками, толчками. То наваливая его вовсе набок, чтобы увернуться от подводного камня, то задирая на дыбы, чтобы проскочить в узкую щель.

Так казалось Руму. А на самом деле из стороны в сторону катер мотало, бросало слепой волной. И в воле человека было лишь — не давать ему пятиться.

«Нет, не дойти туда. Ни за что не дойти, — подумал Рум, вдруг ощутив, как скрипит и дрожит весь корпус „Электрона“, а островок далек по-прежнему. — Не дойти! Тогда зачем я это делаю?»

Но он знал, зачем делает это. Если ничего другого сделать нельзя, надо делать это.

…Все выше ярятся буруны, завитые белыми гребешками. Они набегают разорванные, разбитые, потом, сцепившись полукольцом, неожиданно поднимаются плотной стеной и падают на палубу катера. А лица людей на середыше видны как-то яснее, крупнее…

Глухо, натужно стучит мотор. Корма катера то и дело взлетает вверх. И тогда винт, работая на холостом ходу, скрипучим ревом перекрывает шум порога. Рум в тревоге оглядывается. Что, если, опускаясь, винт рубанет с размаху по камню?

Жук истошно воет на середыше:

— То-оварищи!.. Бра-атики!.. Спа-асите!..

Растрепанный, он стоит на покатой глыбе гранита, и вода в белесых пятнах пены резво гуляет у него по босым ногам.

Второй человек лежит выше, опершись на локоть, и тоже что-то кричит. Но его не слышно.

Рум прищуривается — так виднее. Второй человек, похоже, Левидов — учитель. Да, точно, он. Какой бес толкнул его к Жуку на салик? Какой бес вообще погнал их салик в пороге ближе к левому, а не к правому берегу?

Середыш, на котором находятся люди, весь изрезан извилистыми щелями, проливчиками. В этих щелях с особенной силой бурлит, клокочет вода, и — Рум видит — в одной из щелей застряло бревно от разбитого салика.

Бревешко тоненькое, небольшое. Но Рум веселится: очень кстати влепилось в щель это бревно!

Он подносит помятый жестяной рупор к губам:

— Эй, на камне!.. Бревно-о… Держитесь за него… Сплывайте! Поймаем вас…

Эти слова Рум повторяет много раз, а сам с тревогой думает: «Не заглох бы мотор. На беду не заглох бы мотор».

Полозов стоит над мотором, как мальчишка, который хочет в траве поймать кузнечика: занес руку над ним и глаз не спускает, только цыркни кузнечник ножками — сразу же схватит!

— Эй, на камне! Скорее! — снова кричит Рум. Ему тяжело, очень тяжело держать катер точно на струе, бьющей от островка. — Да ремешками… ре-меш-ками к бревну привяжитесь…

Жук суетится, выдергивает из щели бревно, выводит на воду. Боясь упустить, крепко держится за него одной рукой, а другой расстегивает кожаный поясок на штанах. Учитель Левидов жестом показывает Руму: «А я не могу — нога…»

Холодея от страха за Левидова и теряя всю свою напускную веселость, Рум отчаянно трясет головой:

— Нет… Нет… Ползи… Привязывайся… Ты понял?

Левидов понимает. Но он не может, сильная боль мешает ему. Он крутится на одном месте и никак не решается сползти головой вперед, в кипящую воду.

А Жук уже привязался ремнем, стоит по пояс в воде, наклонясь к бревну, и крутые волны перекатываются у него по спине, пузырями вздувая рубашку. Бревно ворочается, бьется о камни. Жуку трудно справляться с ним. Но он все же стоит и ждет Левидова.

— Помоги… Да помоги же ты человеку!.. — надрывается в рупор Василий Рум.

Но Жук, пригнувшись головой к самой воде, сквозь шум порога ничего не слышит. А Левидов, хотя и очень медленно, все же ползет к нему.

И тут вдруг мотор «Электрона» рассыпает короткую дробь судорожных ударов, а потом совсем замолкает. Катер необычно легко вскидывается на высокой волне. Позади него стелется плотная пелена сизого дыма.

Жук отчаянно, по-заячьи, вскрикивает, сталкивает с камня бревно, грудью ложится на воду и пропадает вместе с бревном в белой пене порога.

— Полозов!.. Что… там… у тебя? — срывающимся голосом, через плечо спрашивает Рум.

И крутит, направо, налево, теперь, при заглохшем моторе, ставшее совсем бесполезным рулевое колесо. Катер качается, пляшет на гребнях бурунов.

Так и есть: отказала свеча. Полозов это предвидел, он этого ждал — так, как мальчишка ждет, когда цыркнет ногами кузнечик. И он молча, торопливо вывинчивает парализованную свечу. Запасная, единственная, давно у него наготове в руке.

Полозов не знает, что там творится наверху, не знает, плывут ли они вдоль, поперек Сургута или стоят на одном месте. В иллюминатор видно только, как плещется в борт катера мутная, вспененная волна. И временами слышно, как под днищем «Электрона» словно бы кто-то грузно и тяжко ворочается. Камни! Но думать об этом Полозову некогда. Думать об этом сейчас должен Рум. Он у руля. Он — капитан. Он все видит и определяет курс корабля. Дело механика Полозова — точная, исправная работа машины. Он ловко ввинчивает запасную свечу, н мотор опять оживает. Стучит ровно и сильно. Прошло сколько времени: час, десять минут или всего полминуты?..

Руки у Полозова дрожат: что, если откажет и другая свеча?.. Запасных больше нет. Попробовать надо наладить ту…

— Эй, Николай! Пропади ты! — слышит он нетерпеливо-злой голос Рума. — Наверх! Скорее! Лови!

Полозов взлетает по лесенке и, ослепленный солнцем, на мгновение останавливается. Поскрипывает дверь в рулевой рубке. Вокруг катера толпятся, клубятся суматошные волны, холодные брызги летят Полозову в лицо. Впереди, как и раньше, чернеет середыш, уставившийся к небу своими гранитными зубцами. Но там, на этом середыше, где прежде было двое, сейчас полулежит лишь один…

— Черт!.. Что стал?… Хватай!.. Вот же он… Справа…

Словно мячик из пенистой волны выскакивает голова человека. Потом появляются плечи, плотно обтянутые намокшей рубахой. Отчетливой линией выделяется плывущее рядом с человеком бревно.

Полозов кошкой спрыгивает на корму, вонзает багор в бревно.

Через минуту Жук, мокрый, дрожащий от холода и испуга, стоит на палубе у рулевой рубки. Он обжимает одежду прямо на теле, водит по лицу, по волосам негнущимися, скрюченными пальцами. Икает.

— Сволочь!.. Свинья поганая!.. Ну как ты мог? Оставить одного на камне! — говорит Рум, с отвращением разглядывая Жука и все еще силясь удерживать катер на прежнем месте, среди кипящих, злых волн. — Ему же теперь без поддержки никак не сплыть…

Жук молчит, икает. Крупная дрожь передергивает ему плечи. Страх, ощущение неминуемой гибели, которыми он был наполнен с самой той минуты, когда салик разбило в пороге и его с Левидовым выбросило на камни, до сих пор не прошли. Но он пережил еще и новый, пожалуй даже более сильный, прилив страха. Это когда он стоял, привязавшись ремнем к бревну, и ждал Левидова, а катер вдруг окутался синим дымом и стал медленно отходить, сползать вниз по течению. Он не помнил тогда, как, стремясь догнать уплывающий катер, оттолкнулся ногами, как его вместе с бревном захватило и закружило в пенистом водовороте. Он ничего не помнил, ничего не делал осмысленно. Его поступками управлял инстинкт.

А теперь Жук стоит на палубе «Электрона», мокрый, до костей продуваемый ветром, и видит: да, Левидов остался один, катеру пробиться туда невозможно, близится вечер, а вода в Сургуте все прибывает и прибывает…

Он стоит словно пришибленный. Слышит — рядом негромко совещаются Рум и Полозов.

Ему хочется рассказать, как все это случилось. Как жена Понского заказала рыбки получше — к семейному празднику. Как Понский сам доставил его за Орон и потом умчался сразу же вниз на своей «Фурии». Как в знакомой ему глубоченной заводи он взорвал сразу три динамитные шашки. Как всплыли вверх белым брюхом огромнейших два тайменя и целая стая всякой ненужной мелочи. Как он, радуясь богатой добыче, погрузил ее на заранее приготовленный салик. Как потом откуда ни возьмись вскочил на салик учитель Левидов, закричал: «Подлец! Браконьер!» — и стали они бороться. А салик сорвало течением с привязи и понесло. Греби остались на берегу…

Рассказать — но кому сейчас это нужно?

— …другого нет ничего, — заканчивает Василий Рум. — Ты молчи. Ты слушай. Подняться нам через Орон законным ходом. Сверху зайти над порогом против этого середыша. Сплыть на него кому-то одному, взять мужика. А другой снова катер обгонит вниз и на этом же месте встретит. Выловит, как вот этого…

Рум брезгливо косится на Жука.

И Жук пощелкивает зубами. Ему понятно, что задумал Рум. Другого действительно ничего не придумаешь, если не оставлять учителя в ночь, с разбитой ногой, одного, на этом гранитном шише, когда вода прибывает.

Но понимает ли Рум, что, пока доплывешь к середышу вниз по течению через сотни подводных камней, взахлеб ныряя в бурунах, так и костей не соберешь — человека всего изломает. Учителя ведь именно так изломало.

К тому же и промахнуться нехитро. Разве сверху настолько точно рассчитаешь движение каждой струи, чтобы нанесло тебя как раз на этот середыш? Кто рискнет? Кто умеет так плавать? А если пронесет мимо? Ну, на катере, под порогом, может, этого человека и догонишь, коли хватит у него силы так долго держаться, но Левидов, учитель проклятый, тогда все одно останется на своем камне. Второго захода к нему уже никак не сделать…

Жук трясется от холода и злобы. Проклятый учитель! И чего ему было нужно? Зачем вспрыгнул на салик? Сидел бы себе у костра, удил пескарей или подобрал бы оглушенную мелочь, варил ушицу с картошкой. «Электрон» тащился бы по своим делам далеко за Ороном. А он, Жук, сдав супруге Понского жирных тайменей, сейчас бы парился в бане, а потом…

Подохни учитель на этом камне, туда ему и дорога!

— …сделать там салик — нет времени. Скоро ночь, — говорит Полозов.

— Солнышко можно подержать, чтобы не заходило, — насмешливо отзывается Рум.

— А… спасательные круги? Связать вместе…

— Голова у тебя думает, — в прежнем тоне говорит Рум. — Так и у каждого, кто боится. Жук, а плыть к Левидову не кому другому — тебе! Ты оставил его, бросил на камне — ты и снимай.

Губы у Жука белеют. И весь он становится каким-то необыкновенно костлявым, тощим.

— Да т-ты ч-чего это? К-как это — п-плыть к нему? — спрашивает, заикаясь.

Он понимает, что иного способа спасти Левидова нет. Понимает, что по законам высшей справедливости поплыть за Левидовым действительно должен именно он. И знает, что этого он не сделает. Никогда, ни за что. Из ненависти к Левидову. Из ненависти к Руму. А главное, из страха перед бушующим порогом.

А «Электрон», послушный умелой руке Василия Рума, качаясь в пенных бурунах среди подводных камней, пятясь кормой, между тем все больше и больше отдаляется от середыша, на котором встревоженно дергается Левидов.

И хотя Рум берет рупор, кричит: «Держись, поможем!» — Левидов даже не вслушивается в эти пустые, утешительные слова. Никто ему не поможет! Одинокий, он смотрит, как, все отступая и неуклюже переваливаясь с боку на бок, уже за белой чертой кипящих бурунов, «Электрон» вырезается на фарватер и медленно скользит вдоль правого берега. Вот он совсем далекий, крохотный, маяча над водой тоненькой мачтой с желтым вымпелом на верхушке, уползает за поворот…

Василий Рум молча крутит рулевое колесо. И морщится, когда особенно крупная волна опрокидывается на нос «Электрона», засыпая весь катер холодными, колючими брызгами.

Полозов так же молча скоблит отказавшую свечу, соображает, в чем еще кроме зажигания может в трудную минуту отказать мотор.

Молчит и Жук. Голый, весь в синих пупырышках, он выкручивает мокрую одежду.

И только Орон шумит, грохочет, неустанно сотрясает железный корпус катера, словно надеясь, даже не бросип на камни, разбить его вдребезги.

Пробиться через Орон и выйти с ходу наверх за один раз — всегда было гордостью Рума и Полозова. Когда порог оставался позади и после дикой качки, рывков, бросков катер словно бы ложился в мягкую постель, выходил на тихий плес, — хотелось петь. И обычно Рум брал гармонь, разводил мехи, тянул голосисто «Летим мы по вольному свету…», а Полозов, подпевая, садился к рулю.

Теперь они миновали порог так, будто в этом не было ничего ни трудного, ни опасного. Все трудное и опасное было еще впереди. Но Рум все же запел, хотя и сквозь зубы, запел, не беря гармони, а Полозов потянулся к рулю.

— Не хватайся. Не время, — грубо говорит ему Рум. — Следи по струе — когда над середышем станем.

«Электрон» режет Сургут наискось. Порог кипит, оставшись у него далеко за кормой. Кипит где-то внизу, словно бы в огромном каменном котле. И маленькой черной букашкой на островке, едва различимом посреди белой пены, виден человек, припавший к скалистому зубцу середыша.

Глаза у Полозова круглые от тревожного ожидания.

— Как туда… к нему угодить?.. По какой струе?..

— Ничего. На орбиту вывести спутник труднее, а выводят.

Рум улыбается. Но улыбка у него тугая и совершенно холодная. Он приглядывается к мелким корягам, которые быстро проносятся мимо катера, потом решительно объявляет:

— Стоп! Отсюда. Ну? Жук, бери спасательные круги. Прыгай!

Три бело-красных круга, связанных вместе, висят на железных перильцах. Катер бьется, дрожит. Его силы едва-едва хватает, чтобы удержаться на одном месте, не подчиниться воле течения, не сползти в белые буруны порога.

— Прыгай! — повторяет Рум жестко и властно. — Бери круги и прыгай. Не то сброшу так.

По лицу Жука пробегает судорога. Кипящий Орон ему дико страшен. Хотя бы еще на салике… все-таки бревна, под ногами опора… А вплавь… На пробковых кругах, волоча в воде над острыми камнями ничем не защищенное тело…

Жук втягивает голову в плечи, отступает на шаг. Он похож на галерника-пирата, который решил овладеть кораблем с боя — терять ему нечего, хуже того, что ожидает, не будет. И он, заикаясь, сиплым, потерянным голосом отвечает:

— П-попробуй п-подступись только… Сам п-полетишь к рыбам, в воду!..

Рум пошевеливает спицы рулевого колеса, бросает беглый взгляд на солнце, уже совсем невысоко стоящее над лесом.

— Николай, выкинь за борт эту…

Полозов жмется. «Выкинь за борт…» Рум говорит несерьезно, а сейчас не время шутить. Надо действовать. А действовать — значит плыть через пенные буруны к середышу. Полозов глядит вдаль и понимает, что это невозможно. Во всяком случае, для него невозможно. Так может ли тогда он, Николай Полозов, заставить Жука спрыгнуть в воду? Какое у него, Полозова, право на это?

И он говорит единственное, что может сказать:

— Поплыву я… — говорит, чувствуя, как колючие мурашки стягивают у него кожу за ушами, а ноги наливаются свинцом.

«Электрон» бьется, борется с засасывающей силой порога. На малость какую-то опять перестань работать винт, и катеру уже не выбраться из беды. Рум поджимает губы. Он видит все, он все понимает. И почему озверело напружинился Жук, словно готовясь немедленно вцепиться ему в горло. И почему беззвучным голосом не умеющий плавать Полозов говорит: «Поплыву я…»

А ждать нечего. Чуда не будет. Солнце совсем близко к закату, и вода прибывает.

— Иди сюда, — зовет он Полозова. — Берись за руль. Молчи. Тебя не спрашивают. Гони катер вниз, заходи снова к середышу, как я объяснял. Мотор зачихает — из положения выпутывайся как хочешь. Сам, один выпутывайся. И вообще он тебе ни в чем не помощник.

Рум торопливо сбрасывает с себя одежду, остается только в трусах. Поеживаясь, на цыпочках, пробегает по палубе мимо Жука и снимает с перил связку спасательных кругов.

— Не задерживайся, гони сразу вниз, — кричит он Полозову. — Ежели промахнусь, протащит мимо середыша — лови под порогом.

Перешагивает через зыбкие перила, не выпуская из рук связку спасательных кругов, и вдруг теряет равновесие, шатается на узеньком обносе. Жук бросается вперед, инстинктивно стремясь удержать падающего в воду человека. Но Рум, тоже инстинктивно, успевает сам ухватиться за перила. И когда Жук наклоняется, сочно плюет ему в лицо.

— Ат тебе! — говорит он со злостью.

Отталкивается и торчком, притиснув руки к бедрам, спрыгивает в Сургут. Из-под ног у него вырывается стайка прозрачных пузырьков.

Двухцветные круги течением уже отнесло далеко. Рум переваливается на бок и начинает вдогонку за ними отмахивать «саженки». Солнечные блики, как золотые рыбки, резвятся возле него.

«Электрон» бежит поперек Сургута к ходовой горловине порога. Василия Рума не видно — его уже затянуло в буруны. Через минуту и «Электрон» тоже зарывается в волны.

Сбоку от себя Полозов слышит тяжелое, прерывистое дыхание Жука, но даже не поворачивает к нему головы, боится, не налететь бы с разгону на камень, — ему кажется, катер никак не хочет подчиняться рулю. Полозов крутит колесо в одну, в другую сторону. Капли горячего пота с висков катятся по щекам. Он чувствует соль на губах. И думает, думает только: «Как же там Васька?»

«Электрону» приходится огибать большую дугу. Путь Рума короче. И к тому времени, когда Полозов выводит свой корабль к назначенному месту, Василий Рум уже стоит на скалистой гряде посреди порога и победно размахивает рукой.

Вода теперь еще свободнее гуляет в расселинах между камней. Волны острые, тонкие взбегают на самую макушку гранитного валуна. Рум копошится над связкой спасательных кругов, прилаживая их веревочными концами под мышки учителю Левидову.

— А? Угодил ведь Васька! Точно попал куда надо. Вот плавает! Вот плавает! А?

Полозов захлебывается в радостном, немного нервическом смехе. Поворачивается к Жуку, ища у него сочувствия.

И Жук сочувствует. Кривится в улыбке, отведенным на четверть большим пальцем показывает! «Во!» Потом подбегает, берет помятый железный рупор и командует Руму сиплым, осекающимся голосом:

— Давай!.. Давай спутайся… Пымаю, — через перила наклоняется к воде, показывая, как он будет это делать: — Пло-ви-и…

Катер безудержно раскачивается на волнах, ложится иногда так сильно набок, что кажется, еще сантиметров пять-шесть — и опрокинется вверх дном. Полозов сознает: не та рука держит рулевое колесо. И ждет со страхом, а что, если и сейчас, как в первый раз, заглохнет здесь мотор? Но мотор стучит размеренно, четко, и винт прилежно гонит от кормы широкую, пузырчатую струю.

Жук все бегает по палубе, суетится, размахивает длинным гладким шестом. Он готовится подать его Руму, когда того с Левидовым поднесет течением к катеру. И Николай Полозов наполняется неосознанной симпатией к Жуку: «Прорвало мужика. Вот ведь как сильно тревожится…»

И как-то сразу стирается в памяти все, что до этого было. Кажется, так и плыл он, Полозов, на катере все время с Жуком, а Василия Рума вместе с Левидовым неведомо какая сила зашвырнула на каменную гряду посредине порога и надо теперь их спасать. Катер подкидывает, как на качелях. Каменный островок с людьми то совершенно исчезает в вихрастых волнах, то открывается весь, будто под крылом самолета. А Рум по-прежнему копошится над Левидовым.

У Полозова окончательно иссякают духовные силы. Невыносимо трудно становится ему держать «Электрон» все на одной, рискованной струе, точно против середыша. Но чуть отклонись — как потом догонять, ловить Рума с Левидовым среди бурунов? И он, редко переводя дыхание, костенеющей рукой вертит и вертит колесо.

Он, возможно, и сдался бы, позволил катеру сползти по течению ниже, в безопасное место, но Жук все суетится, бегает, дает какие-то свои советы, команды, и Полозов незаметно для себя начинает подчиняться ему, как до этого всегда подчинялся Руму.

— Пошли! — кричит Жук. — Наваливай правей руля.

Взбегающей словно из глубокой пропасти волной катер возносит совсем к небесам, и Полозов видит: на месте островка теперь пустая яма, окруженная каймой шипящей пены, а в этой пене — две человеческие головы. Мгновение, катер стремительно падает вниз, скрежеща железным днищем, и бело-красные спасательные круги, на которых держатся Рум с Левидовым, оказываются уже на гребне волны перед самым носом «Электрона», нацеленным на них, как нож.

— Пра-аве-я!.. — задыхается Жук. — Ти-хай ход!..

Катер валится набок, а винт все работает с прежней силой. Убавить скорость некому — Жук в этом деле ничего не понимает, а Полозов не может выпустить руль даже на секунду. И бело-красные круги с людьми проносит мимо «Электрона».

Кипящие буруны захлестывают пловцов, жгучие солнечные блики как бы вовсе отсекают их от катера. Мелькнуло видение — и нет больше.

— Гони! До-га-няй! — в азарте кричит Жук. — Вон они. Вижу!

Забыв совершенно о торчащих повсюду грозных камнях, Полозов раскручивает рулевое колесо до отказа, бросает катер вдогонку. Жук видит. Полозов не видит ничего — солнце больно режет ему глаза.

— Праве-я!.. Леве-я-я!.. Камень!.. А-а!..

Каким-то чудом волна отбрасывает катер, и камень только слегка черкает по днищу.

— Куды ты?.. Куды?.. Стой!.. Куды? Будто они на сухом берегу!

— Праве-я!.. Правей!..

Полозов послушно выполняет команды. И вдруг стискивает зубы. Мотор начинает редко постреливать. Теперь через несколько минут он вовсе заглохнет.

— Развора-чи-вай!.. Черт!..

Полозов слушает только машину. Все остальное ушло куда-то прочь. Беззвучно крутится рулевое колесо. Немо плещутся в борта катера теперь уже отчего-то более отлогие волны. Отчаянно размахивая руками, без слов командует Жук. На всей реке живет, стучит лишь мотор «Электрона».

Стучит. Еще стучит…

И когда, раскатившись последней продолжительной очередью, мотор прекращает свою пальбу, Полозов вдруг и с удивлением видит: их вынесло уже в подпорожье. Опасные камни остались далеко позади, а бело-красные круги и две человеческие головы над ними покачиваются на волнах вовсе рядом. Рум устало, с воды приказывает:

— Эй, Николай, заводи поскорее свою ракету.

На деревянных, негнущихся ногах Полозов спускается вниз, вывинчивает виновную свечу. Скоблит ее ножом, трет наждачной шкуркой, прожигает на огне. Возится долго. И когда мотор все-таки вновь оживает, слышит уже над собой:

— Готово?.. Поехали!.. Дай переодеться.

Рум стоит на лесенке, ведущей в «машинное отделение».

— Васька! А я, знаешь, прямо… — Полозов расплывается в широченной улыбке.

— Знаю. Ты всегда прямо. А как ловить, вытаскивать нас — так вбок, — сурово говорит Рум. И наклоняется, растирает ногу. — Судорогой вовсе свело… Леший погнал тебя в пороге разворот делать! Об камень бы грохнулся — и сам на дно, и я с Левидовым плыви тогда хоть до запани.

Полозову ясно: Рум ворчит не всерьез. Где тут будешь в пороге рассчитывать: куда можно и куда нельзя поворачивать. Обошлось — и спасибо.

В окне рулевой рубки возникает счастливая физиономия Жука. Полозов подмигивает ему: дескать, видел я все. Молодец!

— Шеста не хватает… Тогда я — сам в воду… — млея от удовольствия, рассказывает Жук. Кому — неизвестно. Только бы рассказать.

— Брысь! — холодно говорит Рум.

И Жук, гася счастливую улыбку, отскакивает от окна, словно его ударили бичом по лицу.

— Зачем ты так? — спрашивает укоризненно Полозов. — Он же старался.

— Он постарался! Гляди!

Перед рулевой рубкой, распластавшись, лежит на палубе учитель Лекидов. Неподвижный, белый как мертвец. Одна нога у него неестественно вывернута в сторону. Он глухо стонет.

Да, конечно, в этом не кто другой — только Жук повинен. Но Полозову по-прежнему жаль Жука. Страдает же теперь и сам он! Вошло ему в душу! Ну, ведь вошло! Понял он.

— Слушай, не надо… — просит Полозов Рума.

А тот уже стоит на своем месте, за рулем, и брови у него мрачно сдвинуты.

— Помоги учителю. Стащи с него все мокрое, — приказывает он. И злобно кричит Жуку, торопливо двинувшемуся к Левидову: — А ты — куда ты? Твое место…

Тоже весь мокрый до последней нитки, Жук покорно плетется в корму. Зябко втянув голову в плечи, садится на бухту смольного каната. Ветер шевелит его взлохмаченные волосы.

Катер шумно вспарывает черную воду реки. Солнце уже закатилось. Густые сумерки ползут от берегов к средине Сургута. Коряжистый плавник легко покачивается на волнах, и, если глядеть лишь на него, когда бежишь вниз по течению, кажется, что катер скользит не по быстрой реке, а по тихому озеру. Станет еще темнее, и нехитро будет напороться на такую корягу. Легко, легко покачивается она, а поддаст под днище острым сучком, и готово — через десять минут ступай на дно. Понский тогда просто взбесится: мало того, что задание не выполнено, еще и…

Полозов вглядывается в изгибы реки. До полной темноты к поселку никак не добежать. Причалить к берегу, переждать до утра тоже нельзя — учителю не сдюжить. Больше были риски, на этот надо идти. Хорошо еще, мотор сейчас очень ровно работает. Ну, да это всегда так: когда вниз по течению — легко и машине. А Васька Рум злой как черт. Если бы рукоятки у рулевого колеса были не железные, он, наверно, раздавил бы их у себя в кулаках. Как пришибленный, Жук сидит на корме, гнется все ниже. Свело его крючком. Только ли от холода? Совесть заела! Зря Васька…

«Электрон» огибает острую косу. Ого! Утром она лежала открытая, поблескивала на солнце ровной, мелконькой галькой. Теперь вода скрыла ее совсем, ломится напрямую через прибрежные кусты, к утру, так и знай, поднимется еще метра на полтора.

Далеко впереди на просвет к горизонту виден маленький островок. Длинный, узкий. В самую большую воду его заливает начисто. Оттого деревья на нем кривые, суковатые, в ссадинах и узлах — побитые ледоходами. А тянутся все же вверх! От этого острова до поселка считается шестнадцать километров. Очень быстро темнеет.

Учитель стонет все сильнее, мучительней. Просит попить. Полозов спускается вниз за чайником. На ходу оглядывается через плечо на Жука. Сидит, сидит неподвижным комочком.

— Ох! Ох! — вздыхает Левидов, когда Полозов подходит к нему с чайником. — Боль-то какая! Скоро ли будет поселок? А-ай!..

— Скоро. Видать уже, — говорит Полозов.

Подносит чайник к самым губам Левидова. Тот жадно хватается за дужку, тянет воду из носка, пьет, захлебываясь. И вдруг протяжно взвывает, весь корчась от дикой боли.

Жук поднимается, медленно, нерешительно. В сером тумане сумерек особенно тонкий, нескладный и жалкий. Делает два шага к самой корме, туда, где ворочается, бьется винт, выбрасывая рыхлую пену.

Еще шаг… Еще…

Взмахивает руками и…

— Васька! — кричит Полозов, выпуская в испуге чайник. — Васька, он спрыгнул за борт!

Будто футбольный мяч, скачет по черным волнам Сургута голова Жука, все больше и больше отдаляясь от катера, уплывая куда-то в ночь.

«Электрон» круто валится на борт. С противным скрипом дерет его по железной обшивке рогатая коряжина.

— Ну, попляшет он у меня, — зловеще, сквозь зубы выдавливает Рум. — Где он — ты видишь?

— Не вижу… Н-нет… — осекающимся голосом отвечает Полозов. Нервная дрожь не дает ему говорить.

— Настигнем — не жалей, поддевай багром прямо под жабры, как налима.

Рум быстро вертит спицы руля. Откуда-то сразу навалилась на катер целая стая плывущих навстречу бревен. Мотор стучит тяжело, глухо, «Электрон» глубоко зарывается носом в воду.

— Ты видишь?

— Нет…

— Пригнись ниже. Возьми рупор, кричи ему…

Они выписывают сложные восьмерки по Сургуту, увертываясь от плавника, несущегося с бешеной скоростью. И ищут, ищут.

«Да что же это такое? Утопиться, что ли, он вздумал? — стучит в мозгу у Полозова тревожная мысль. — Сидел, сидел и сразу — в воду!»

Он пробует кричать в рупор, звать Жука, но голос пропал вовсе. Ложится на живот, пригибается как можно ниже к воде, вертит головой во все стороны. Черен Сургут. Черные плывут по нему коряги. А человека нет. «Электрон» кружится среди плавника. Теперь уже близкие, маячат на горизонте суковатые вершины тополей, растущих на острове.

— Вон он! — срывается радостно у Полозова. — К острову подбивается… Жив!..

Уцепившись за хвост тонкой жердинки, Жук устало работает свободной рукой. Видно, как она поднимается угловато и опять падает. Но берег острова недалеко. И когда «Электрон», сделав широкий разворот, настигает Жука, тот уже, пошатываясь, выбредает в мелкие, наполовину скрытые под водой тальники.

— Вот было страху! Думал: на дно, — говорит Полозов, пробегая мимо Левидова.

— Поймали? — облегченно спрашивает учитель. И приподнимается на локте. — Николай, позовите его сюда… Я сам скажу ему… Ну, чего это он?.. Зачем же так?..

Трудный, сдавленный стон снова вырывается у него.

— Эй, заходи левее, — кричит Жуку Полозов. — Сейчас причалим.

Машет рукой, показывает Руму, куда держать: в подмытом водой берегу заметна удобная впадинка. Катер в нее втыкается носом, дрожит, сотрясается от работы невыключенного винта.

А Жук не слышит. Или не слушает. Выбравшись из тальников, идет между деревьями в глубь острова.

— Эй! Куда ты? — надрывается Полозов. — Геннадий! Слушай: вернись!

Жук останавливается, с минуту стоит не двигаясь, спиной к «Электрону», потом продолжает свой путь, слепо шаря руками впотьмах по стволам тополей.

— А-а, не может вернуться! Боится еще раз в глаза поглядеть. Пешком, думает, до дому. Ну, шагай! А это ведь тебе не берег. С острова куда пойдешь? — вполголоса говорит Рум. И резким толчком перекатывает рулевое колесо.

Сильная струя воды входит, как клин, между берегом и «Электроном», быстро отжимает катер к шумящему стрежню реки.

От испуга Полозов немеет. Ночь… Узенький островок, который под утро непременно затопит… А на острове — загадочно молчащий человек. Он бредет впотьмах, сам не зная куда…

И Полозов подбегает к Василию Руму, пытается перебороть его, повернуть рулевое колесо обратно.

«Да как же так! Бросить на острове человека! Совсем одного. На гибель…»

— Васька… Васька…

Рум отбрасывает его толчком плеча.

— Тополя с макушкой никогда не заливает, — цедит он сквозь зубы. — Зайцы и то на деревьях отсиживаются. Пусть и Жук посидит.

— Утонет… Он же не в себе…

— Хотел бы утопиться, к берегу не поплыл бы.

С острова доносится жалобный, плачущий вскрик. На косе, посреди залитых водой тальников, стоит Жук, машет руками, зовет.

— Подойдем, Васька, ну давай подойдем к нему, — просит Полозов. И зубы у него часто постукивают.

— Ага! Понял! Только сейчас понял, что на острове, — жестко говорит Рум. И кричит в темноту: — Эй, Жук! Ты понял? Может, не все еще понял? До утра все поймешь!

— Давай возьмем… — бормочет Полозов. — Мы на собрании так его проработаем…

— Ступай в нос с багром. Отбивай коряги. Не напороться бы. Мне отсюда ничего не видно, — говорит Рум. — А на Жука посвети прожектором. Пусть он сам на себя посмотрит…

В темном небе тускло мерцают летние звездочки. Дрожащими струйками, серебристой рябью отражаются в черных волнах Сургута. «Электрон» резво бежит вниз по течению. На палубе глухо стонет Левидов.

Остров остается далеко позади, сливается впотьмах с гористыми берегами реки.

Но Сургут делает крутой поворот, и на какое-то время над водой снова вдруг возникают рогатые, уродливые вершины тополей, когда-то исковерканных злыми ледоходами.

НА КЕЖЕКЕ

Директор одного из приангарских леспромхозов Андрей Федорович Встовский предложил мне слетать с ним на Кежек.

Я в недоумении посмотрел на Встовского: шутит ли он или говорит серьезно? Кежек… Я слышал о Кежеке. Это маленький ключ в глубине тайги, до которого по прямой от берега Ангары сто километров, а таежными тропами и все двести. Легко сказать: «слетать на Кежек»! На парашютах, что ли, выбрасываться над тайгой?

— Нет, право же, давайте слетаем, — заметив, с каким недоверием встретил я его предложение, стал настаивать Андрей Федорович. — Мне все равно на Кежек ехать надо, не был я нынче еще ни разу. У нас там на отгуле жеребята пасутся. Восхитительное местечко! Вам обязательно следует посмотреть на Кежек. Конечно, и вся наша ангарская тайга изрядная, но — Кежек… Это особенная тайга! Девственная тайга! Джунгли! Тигров, правда, нет, но зато всякого другого зверя больше, чем мошки над болотом. Мы там сумеем и поохотиться.

Последние слова Встовского меня поколебали. Действительно, там должна быть отличная охота. Разве и в самом деле поехать на Кежек?

— Все это хорошо, Андрей Федорович, — сказал я. — Но как нам позволит время? Ведь в среду вам нужно быть на совещании в тресте.

— А почему же не позволит время? Сегодня только суббота, а в понедельник мы уже вернемся.

— Да вы что, и вправду на самолете туда лететь собираетесь? — я все еще думал, что Андрей Федорович подтрунивает надо мной.

— Самым серьезным образом, — заверил он меня. — Если ехать на Кежек, так только на самолете. Это много дешевле, чем верхом на лошади. Учтите выигрыш времени: на самолете в один конец час, а на лошади — неделю. Ну, а вас увезем в порядке патрульного полета. Каждый день над тайгой самолет летает. Какая разница — взять ему на пятьдесят или там сто километров правее или левее.

— Но разве на Кежеке есть посадочная площадка?

— А! — небрежно махнул рукой Встовский. — Лесная авиация везде сядет. Для ПО-2 полянка всегда найдется, а нет — так и на березник прямо…

— А потом?

— А когда будет потом, тогда будем и разговаривать Давайте спросим Мишу…

Миша — пилот прикрепленного к леспромхозу самолета лесной авиации — явился тотчас, словно он ожидал приглашения Встовского тут же, за дверью. Пощипывая холеную белую бородку, красивую и тем не менее решительно не идущую к его совсем еще юношескому лицу, он выслушал Встовского и молча стал разглядывать свою карту.

— Н-да, — сказал он наконец, складывая карту и убирая ее в планшет, — за это, собственно, я и в лесную авиацию попал. Но, впрочем, сесть на Кежеке можно.

Андрей Федорович хитро ему подмигнул:

— А ты, Миша, расскажи, как проштрафился.

— Поозорничал маленько, — неохотно сказал Миша, — а впрочем, и озорства не было. Небольшое нарушение правил. Да что вам рассказывать — вы и так знаете.

Встовский повернулся ко мне.

— Посмотрите, у парня вся грудь в боевых орденах. Значит, не трус. Демобилизовался. Ну, ему сразу пассажирскую машину на линии Иркутск — Якутск. И вот летит он однажды с севера, а в Витиме ему заявляют: нет дальше погоды, не принимает Иркутск. Что за диво? Иркутск не принимает, а в Витиме небо — чистая бирюза, ни облачка. Ночевать? Не тут-то было. Полетел. Поскандалил с начальником порта и полетел. А в Иркутске сел сперва на аэродром, а потом — на гауптвахту. Так, Миша?

— Так, Андрей Федорович, — вздохнул Миша. — В Иркутск прилетел, а из гражданской авиации вылетел. Ничего, не жалуюсь. Все по справедливости. В лесной авиации даже спокойней: здесь аэродромов не требуется и погоду не у кого спрашивать.

— А как тебе после тяжелых самолетов нравится ПО-2?

— Что ж, ПО-2 хороший, удобный самолет, Андрей Федорович, — мирно ответил Миша, — можно сказать, карманный самолет. Куда человек пешком пройдет, туда и ПО-2 по воздуху пролетит. Где человек сядет, там и ПО-2 сядет. Он для меня теперь все равно что портсигар, скоро без него из дому выходить не буду.

— А ближе к делу. Ты летал над Кежеком?

— Летал.

— Есть площадка?

— Площадки нет, а сесть можно.

— Надежно?

— Да хоть навсегда, — засмеялся Миша и пошел к двери. — Готовить самолет?

— Валяй, — подтвердил Андрей Федорович.

Миша задержался на минуту у двери.

— Впрочем, — сказал он, — я на фронте когда к партизанам летал, так не только на ладошку, — он для убедительности вытянул ладонь, — а и на скворечные шесты садился. Как птичка: чилик-чик-чик!..

С таким пилотом предстояло лететь на Кежек!

Сборы были недолгими: обуться в сапоги да вместо пиджаков надеть стежонки. Стояли осенние дни, и, хотя погода держалась ведренная, солнце почти не грело.

Андрей Федорович отсоветовал брать ружья с собой.

— Найдем на Кежеке, — сказал он, — там с ружьями все. Родится ребенок — ему не соску, а ружье покупают. Без этого там нельзя.

ПО-2 самолет двухместный. Кроме пилота садится только один пассажир. Значит, Мише придется сделать два рейса. Туда и обратно каждый рейс — двести километров. С посадкой клади три часа. Сейчас начало пятого… Времени явно не хватало… Миша потеребил свою бородку, поводил пальцем по циферблату часов…

— Впрочем, хватит. В крайнем случае на Кежеке заночую.

— Правильно, — сказал Встовский, — утром рябчиков на праздничный обед хозяйке своей привезешь.

Он, грузный, огромного роста, шагнул на крыло самолета и, подобрав полы брезентового плаща, надетого им поверх стежонки, втиснулся в кабину.

— Привязываться будем? — спросил его Миша, влезая в свою кабину и давая знак другому Мише — летнабу — запускать мотор.

— Привязываться? — удивленно переспросил Встовский, едва дыша в узкой и тесной кабине. — Да меня отсюда клещами не вытянешь.

Он с трудом повернул ко мне широкое улыбающееся лицо, как всегда чисто выбритое — фронтовая привычка гвардии майора, — пошевелил густыми бровями и поднял вверх крупную ладонь:

— Ждите через два часика…

Миша-пилот командовал Мише-летнабу:

— К полету!

— Есть к полету!

— К запуску!

Миша-летнаб приподнялся на цыпочки, чтобы ухватиться рукой за конец лопасти винта. Натуживаясь, провернул его раз, другой.

— Внимание!

— Есть внимание.

— Контакт!

— Есть контакт.

Качнулся, как маятник, винт. Ударила от мотора синяя струя дыма. Миша-летнаб отскочил в сторону.

Андрей Федорович что-то мне крикнул, но шум винта заглушил его слова. Через минуту самолет оторвался от земли и, ложась в правый вираж, стал набирать высоту. Вот он втянулся в узкое ущелье среди гор, мелькнул еще несколько раз над вершинами тронутых первым инеем лиственниц и скрылся из виду.

— Силен, — заметил Миша-летнаб, поглядывая на ущелье, в котором скрылся самолет, и явно разумея Мишу-пилота, — с завязанными глазами пусти, все равно с курса не собьется.

Он навел порядок на взлетной площадке, вытер руки травой.

— Я, пожалуй, пойду домой, — сказал он. — Миша прилетит, так он мотор глушить не будет.

— Конечно, идите.

Миша ушел. Ждать два часа. Я тихонько поднялся на ближние горы. Сел. Передо мной раскинулась узкая полоса земли. Вдоль нее, насколько хватал взгляд, лепились плотно одна к другой деревенские постройки. Село, как двухцветный карандаш, резко разделялось на две части. Верхний конец его был дряхл и черен — там стояли постройки давних времен, нижний — блистал свежестью и желтизной. Это были владения леспромхоза, гидропорта. Здесь и райком, и райисполком, и клуб, и средняя школа, и новые склады, и магазины. Словно нарочно для сопоставления: вот вам сибирская глухомань, а вот вам Сибирь советская.

По мерцающей синими огнями Ангаре медленно двигался огромный, длиной никак не менее километра, плот. Я вспомнил, Андрей Федорович мне говорил, — это последний плот в текущую навигацию. Раненько, выходит, управились. Ни единый звук не долетал сюда с реки, но я представлял, как бьются и гремят в камнях тяжелые железные цепи, которые держат навытяжку этот гигантский плот. А на плоту всего полтора десятка людей… Хитер человек!

Я поднялся и углубился в лес. Трава здесь была вытоптана пасущимся скотом, и я обрадовался, когда близ кем-то заготовленной поленницы дров увидел несколько гроздьев переспелой и оттого чуть горьковатой костяники. Потом мое внимание привлек бурундук, деловито и торопливо вылущивавший стручки дикого горошка. Набив зернами щеки так, что голова у него стала толще чем туловище, он дернул полосатым хвостом, метнулся несколько раз по гнилой валежине взад и вперед и, заклохтав как наседка, помчался в чащу.

Два часа уже истекали, и скоро должен был явиться Миша на своем «карманном самолете». Я спустился вниз, прислушался, не летит ли самолет, и лег в шуршащую уже по-осеннему траву. Неожиданно и быстро мной овладела дрема, и я не заметил, как заснул. Проснулся я так же внезапно, чувствуя, как холодная дрожь стягивает мне лицо, и сначала даже не понял, что произошло. Только стряхнув оцепенение и взглянув на часы, я догадался: наступил вечер. Солнце опустилось за гору, на площадку легла глубокая тень… И еще: прошло три часа и десять минут, а Миша все еще не вернулся. Я поднялся с земли, не зная, что мне делать и что вообще следует делать. Бить тревогу? Искать самолет? Или еще ждать?

Терпенья у меня хватило не более как на пять минут. Я решительно зашагал к селу, полагая, что прежде всего мне надо найти Мишу-летнаба. Но едва я отошел от площадки на сотню-другую шагов, как явственно услышал далекий рокот самолета. Еще немного, и в блекнущем вечернем небе показался он сам. Наконец-то! Словно тяжесть свалилась с плеч у меня. Вернулся-таки! Ну ладно, утречком встанем пораньше…

Однако, опустившись на площадку и вырулив на стартовую линию, Миша не приглушил мотора, высунулся из кабины и замахал мне рукой:

— Скорее!..

Я хотел расспросить его, почему он так опоздал, уговорить остаться здесь до утра, но он молча показал пальцем на пустую пассажирскую кабину, заставил меня влезть в нее и, не дождавшись, когда я пристегнусь ремнями, дал полный газ и через мгновенье оторвался от земли. Не скрою, почувствовал себя я неважно. Ночной полет над глухой тайгой и посадка если не на «скворечный шест», то «на ладонь» в лучшем случае — незавидная перспектива.

Но когда самолет развернулся над Ангарой и пошел прямо от берега, втягиваясь в узкое и извилистое ущелье, я немного повеселел: солнце, оказывается, за горами еще не опустилось за черту горизонта.

Мы шли на высоте четырехсот метров. Кругозор был огромен, наверное не менее пятидесяти километров. И везде-везде безбрежная зеленая тайга. Ни озера, ни ручья, ни острой горы — никакого ориентира. Береговая цепь гор быстро осталась позади, и мы повисли над гладкой, как луг, лесной равниной. Однотонно гудел мотор, но настолько громко, что даже если кричать полным голосом, все равно было бы бесполезно. Я ни о чем не мог спросить пилота.

Солнце некоторое время еще держалось над землей — внизу уже лежала глубокая тень, и невозможно было различить отдельные деревья, — а потом исчезли и его последние лучи, и все сразу стало серым и непонятным. В полете мы были уже сорок минут, и, если верить расчетам, через пятнадцать — двадцать минут должен появиться Кежек. А насколько еще стемнеет за двадцать минут?

Миша спокойно сидел на своем месте, положив обе руки на штурвал, и, как мне казалось, даже весело насвистывал. Его дело. Он — всему голова…

Так прошло еще пятнадцать минут, и вдруг я увидел, как слева под крылом блеснули огни двух костров. Самолет тотчас лег в глубокий вираж. Он долго кружил над темным лесом, то опускаясь до бреющего полета, то снова взмывая ввысь. Огни то исчезали совсем, то появлялись справа, то слева, то перед самым носом самолета, и я не мог дождаться, когда же мы коснемся земли. Казалось, так до рассвета и будем кружиться над этими огнями. Но вот он зашел так, что оба костра поместились на одной оси и словно слились друг с другом. Миша выключил мотор, и самолет, пощелкивая еще работающим по инерции винтом, стал падать в темную яму. Теперь руки пилота были в непрерывном движении, и так же беспокойно вел себя самолет: вдруг клевал носом вниз или скользил на крыле, да так, что дух захватывало и думалось — наклонится еще на вершок и полетит кувырком…

Под самыми колесами пронеслось яркое пламя костра, красный отблеск упал на плоскости самолета, потом несколько резких толчков — и мы остановились, едва не воткнувшись носом в березник.

— Хорошо, засветло еще прилетели, — услышал я голос Встовского.

Кой черт засветло! Я даже не сразу смог различить, кто из троих подошедших к нам мужчин Встовский. Все были крупные, как на подбор — три богатыря!

Я выбрался из кабины, стал на мокрую от обильной росы землю, а Миша снова дал газа и погнал самолет в дальний угол лесной прогалины.

— Знакомьтесь, — сказал мне Встовскпй, указывая поочередно на своих спутников, — Михайла Медведев, знаменитый охотник, а это — Михаил Петрович, заведующий нашим подсобным хозяйством.

«Сплошные Михайлы!» — подумал я.

— …Они советуют уток и рябчиков отставить, а поохотиться на мишку…

Так я и знал!

— Медведей здесь, оказывается, нынче полным-полно. Двух жеребят днем даже задрали. У Михайлы собаки отличные. Чего мы будем за рябчиками гоняться? — закончил Встовский. — Взять так взять дичь.

— Оно, может, сразу на медведя и не натакаешься, — возразил ему Медведев, — но за сутки, думаю, обеспечу.

— Ну, так как, поехали? — спросил меня Встовский.

— Что, прямо сейчас? — изумился я.

— А конечно. Вас только и ждали. Вот и кони стоят оседланные. Заедем километров за пять, там заночуем. Какая нам разница, где спать: на перине или у костра?

— Ясно, — одобрил Медведев. — Самая охота на свету. А из дому никогда так не выедешь.

— Что ж, ехать так ехать, — согласился я. А мысленно добавил: «Как сказал попугай, когда кошка потащила его за хвост из клетки».

Я взобрался на низенького пузатого конька с так коротко подтянутыми стременами, что колени у меня поднялись чуть не до уровня подбородка. Кто-то сунул мне в руки двуствольное ружье и патронташ, объяснив при этом:

— Пульных справа десять патронов. Из левого ствола пулями не стреляйте, там сверловка на чок. — И еще посоветовали: — Осечку даст, опять курок отведите, со второго разу обязательно выстрелит…

Андрей Федорович прокричал в темноту:

— Миша, с нами не хочешь?

Тот издали ответил:

— Не-ет, я утром домой улечу…

Михаил Петрович, заведующий подсобным хозяйством, тоже канул куда-то во тьму, и мы трое двинулись в путь.

Медведев ехал впереди, за ним Встовский, я замыкал наш отряд. Три собаки, высокие, жилистые, остроухие, все время вертелись на тропе возле ног лошадей, не хотели лезть в густую росистую траву.

Сперва мы ехали кромкой березника, и огни костров, разложенных на поляне, где опустился наш самолет, словно раздвигали тайгу, а потом тропа круто свернула в густой черный ельник, и ничего, кроме впереди едущего всадника, не стало видно. Редко-редко тропа расширялась настолько, что над головой открывался кусок ночного неба, усеянного частыми осенними звездами, но это длилось обычно мгновенье — деревья опять смыкались вершинами, и колючие лапки елей больно хлестали по лицу. Слышно было, как хлюпает и чавкает вода под копытами лошадей.

На пути встал мостик через тускло блеснувший в ночи ручей: четыре жердочки, прикрытые мелким хворостом и мохом. Кони Медведева и Встовского прошли по нему спокойно, словно это была широкая шоссейная дорога, мой — вдруг заупрямился и захрапел, неуверенно стуча копытом в жерди. Я стегнул его поводом. Конек присел и прыгнул. Передними ногами он выскочил на противоположный берег, а задние, раздвинув жерди настила, окунулись в ручей. Толчком меня выбросило из седла, но я тут же поднялся и стал тянуть конька за повод. Он хрипел, перебирал передними ногами, но справиться не мог с засасывавшей его трясиной и все больше и больше погружался в ручей. На счастье, появились Встовский с Медведевым — они услышали шум и поняли, что случилось неладное. Медведев — великан, каких мало, — вскочил на уцелевшие жерди и, ухватившись за хвост, как редиску из грядки, выхватил моего конька из трясины.

После этого мы долго кружились по ельнику, все время натыкаясь на топкие моховые кочки. Наконец выбрались в сухой бор. Сразу стало теплее, уютнее. Однако тропа так была завалена буреломом, что видавший виды Медведев становился в тупик и подолгу обдумывал, как отыскать объезд. Собаки, сразу как мы углубились в тайгу, исчезли, и это немного беспокоило Медведева: не ушли бы они совсем в другом направлении, нежели едем мы. Пробегают всю ночь зря, устанут, и утром охота будет не та.

Бор кончился, и мы снова въехали в бесконечное моховое болото. Звездное ночное небо теперь распласталось над нами во всей своей красоте. Попахивало морозцем. Быть утром сильному инею…

А все-таки пришел и болоту конец, вместе с ним и нашему пути. Остановились на ночлег под старой елью, опустившей свои густые широкие ветви почти до самой земли. Расседлали коней, привязали их длинными веревками и пустили пастись по высокой, но вряд ли вкусной чапыге.

Устроить постели и развести костер было делом нескольких минут — для этого все оказалось под боком: и сучья, и смолье, и мягкие пихтовые лапки. Невзирая на кромешную тьму, Медведев отыскал даже воду — уж не ручей, конечно, а просто лужицу, — и мы с наслаждением принялись кипятить чай.

Теперь я смог рассмотреть Медведева. Человек такого телосложения и, безусловно, здоровья, что казалось: постучи ему в грудь молотком — и она загудит, как колокол. Кожаная самодельная куртка, которую ему наверняка шили по мерке, все-таки была тесна в плечах, и потому он не застегивал верхние пуговицы. Когда Медведев брал в руки топор, думалось: вот сожмет в ладонях топорище, и оно, как глина, вылезет у него меж пальцев. При всем этом лицо у него было мягким и добродушным. Ни острых углов, ни прямых линий. И говорил-то он даже слегка шепелявя. Поди-ка ты, а ведь прославленный медвежатник!

— Я думаю так, — говорил он, подкидывая тонкие сучья в огонь, — завтра мишку обязательно свалим. Нутром чувствую. Все к тому клонится.

И, помолчав, добавил, что этот мишка будет у него шестьдесят третьим.

— Вот собаки бы только скорее собрались, — вздохнул он, — без собак и я пустое место.

— Куда они денутся, — заметил Встовский, — прибегут.

— А вдруг на сохатого патакаются? У меня Черный артист по этому делу. Он медведя не любит, а сохатого как привяжет, хоть сутки целые будет держать.

— Гнать, — поправил я Медведева.

— Нет, не гнать, а держать. Худая это собака, что сохатого гонит, — разъяснил он и, заметив на лице у меня недоумение, спросил: — Да вы разве не знаете, как сохатых с собаками бьют?

— А вот я и думал, что загоном…

— Эге-ге! — весело воскликпул Медведев. — Как раз не так. Вам стоило бы тогда посмотреть. Вы не поверите, у меня Черный раз сохатого так держал, что я его чуть рукой не пощупал.

— Ну, а что нам дался непременно медведь? — вмешался Андрей Федорович. — Давайте ударимся за сохатым.

— Нельзя за сохатым, Андрей Федорович, — возразил ему Медведев. — Было у меня разрешение на две головы, использовал уже. А против закона я не могу… И кроме того, жалко…

— Да ведь их здесь как комаров в мокрое лето!

— Мало ли что. Оберечь государство решило, — значит, так надо. Может, их отсюда по всей земле развозить потом будут.

— Ага! — засмеялся Встовский. — На самолете.

— Это как там сумеют. Мое дело: стрелять разрешат — буду охотиться, а понадобится живьем изловить — ловить буду. Я с ними, голубчиками, на все лады управляться умею.

— Прямо за рога взять могу, — подмигнул мне Встовский.

— Ну за рога брать не пробовал. А вообще-то можно и за рога. Накинь аркан, охвати другим концом веревки ближнее дерево и подтягивай словно через блок. Он ведь прыгать, скакать начнет, слабинки в натяжении веревки станут получаться — не зевай! Сноровка для этого нужна небольшая.

— Н-да… За малым дело — аркан накинуть.

— Я накину, — серьезно сказал Медведев.

— Накинь, — превращая спор в шутку, задирал Медведева Встовский.

— Увезешь на самолете — накину, — угрожающе произнес Медведев.

— На луну увезу, только накинь!

И оба расхохотались. Равноценные условия получились.

Чай закипел, мы развернули свои котомки с дорожными запасами и принялись ужинать. Костер горел ровным желтым пламенем, изредка брызгаясь колючими искрами. В стороне храпели и грызли чапыгу кони. Их не было видно. Вдруг Медведев отставил кружку в сторону и облегченно вздохнул:

— Идет.

— Кто идет? — спросил Встовский.

— Черный.

— Не слышу ничего…

И действительно, кругом царила неколебимая тишина, если не считать похрапывания лошадей. Медведев загадочно улыбнулся, но ничего не сказал. Прошло три-четыре минуты, и из тьмы высунулась остроухая собачья морда.

— Черный, — ласково сказал Медведев. — Где остальные?

Черный вопросительно глянул на хозяина, потом спокойно улегся на землю и положил морду на вытянутые лапы, что, по-видимому, означало: придут. Я отрезал кусок вареного мяса, но Медведев разгадал мое намерение и схватил меня за руку.

— В лесу собак не кормят, — строго сказал он.

Черный словно понял наш разговор, с видом гордого превосходства поднялся и ушел прочь от костра.

— Доложился за всех, а теперь спать пошел, — объяснил Медведев. — Может, и мы вздремнем малость?

Как можно было отказаться? Мы легли все трое рядком, и я почувствовал, что моментально засыпаю. Колеблемая токами горячего воздуха еловая ветвь мне помахала на прощанье, а потом все исчезло… Еще я услышал проникновенный шепот Медведева:

— Сохатого я тебе завтра поймаю…

И вялый ответ засыпающего Встовского:

— Поймай, увезу на луну…

Не знаю, долго ли, нет я спал и отчего проснулся, но когда открыл глаза, я увидел сидящих рядом Медведева и Встовского. И словно бы они и не ложились, а продолжали тот же разговор. Медведев настойчиво повторял:

— А я тебе говорю, что поймаю…

— Давай тогда лучше убьем, — упрашивал Встовский. — Какая это охота, если без выстрела. А разрешение я тебе достану.

— А я тебе говорю: поймать такую зверюгу живьем в миллион раз интереснее. Право, так. Ты ведь не пробовал?

Встовский заколебался:

— Нет, не пробовал.

— Ну вот, я ему аркан на рога, а тебе дам ноги связывать.

— Может, тогда я — аркан на рога? — сдаваясь, пытался выторговать Встовский.

Медведев подумал.

— Нет, с первого разу у тебя не выйдет, — сказал он решительно, — и Черный тебя не поймет.

— Ну ладно, — наконец согласился Встовский, — ты за рога, а я — ноги связывать. Только что мы потом с ним будем делать?

— Уже забыл уговор? На луну повезешь.

И оба захохотали. Потом Медведев предложил:

— Однако будить друга-то надо…

— А я не сплю, — сказал я, поднимаясь.

— Вот и кстати. Слыхали все? Ваши какие будут соображения? На медведя или на сохатого?

— Сохатого, сохатого. Живьем ловить! — мне эта мысль очень понравилась.

— Дело! Тогда седлать надо коней, ехать.

— Темно еще…

— Не беда. Собаке темнота не помеха. Пока найдет зверя, и утро настанет.

И мы снова поехали.

Куда-то исчезли звезды. Мрак был полнейший. Кони шли, угадывая тропу только инстинктом. Было значительно теплее, нежели с вечера, и я понял: надвинулась туча.

…Вскоре пошел дождь. Тихий, теплый, он падал редкими каплями. Мокрые ветви кустарника то и дело хлестали по лицу. Я ощутил неприятный холод в коленях. На левом плече, там, где его перетягивал ружейный ремень, одежда промокла насквозь.

Постепенно тьма стала разрежаться. Теперь я отчетливо видел силуэты моих спутников, различал стволы отдельно стоящих деревьев и мог ориентироваться в направлении. Мы ехали редколесьем прямо на восток. Туча висела над нами густая, темная и в цвете своем совсем одинаковая, без всяких оттенков. По-прежнему сеял мелкий дождь.

Мы свернули с тропы и теперь ехали рядом. Копыта лошадей мягко ступали по толстому слою брусничника, присыпанного уже желтеющей опавшей хвоей лиственницы. Сто километров вглубь от реки, а осень сюда шагнула вперед на две недели. И мне вспомнились слова одного богучанского садовода — да, да, садовода! — о влиянии Ангары на климат местности:

— Она ведь по осени для нас, что Гольфстрим для Норвегии и для Мурманска, — обогревает берега. Чуть подалее иней, а у нас нет.

Медведев рукою подал знак остановиться. Сам он снял шапку и стал прислушиваться. Неколебимая царила тишина. У меня вился, звенел над ухом комар, и мне казалось, что он мешает и Медведеву слушать. А тот вставал в стременах, повертывался во все стороны, прикладывал ладони к ушам и жмурил от напряжения глаза.

— Пора бы уже, — наконец пробормотал он, — места самые те.

Он стащил ружье с плеча и с некоторым промежутком во времени поочередно выстрелил вверх из обоих стволов. Клочья бумажных пыжей, как хлопья снега, медленно опустились на землю. Облачко порохового дыма повисло над нами.

— Зачем ты это? — недовольно спросил Встовский.

— Надо голос собакам подать. Может, они и держат уже где зверя, а мы не слышим.

— А теперь?

— Если все они вместе — одна прибежит непременно. А если порознь — ближе к нам будут держаться.

— Вот они у тебя какие ученые!

— А других мне не надо. За зверем охотиться собаке — не двор караулить. Ты вот у меня Черного на деле посмотри…

И, не закончив, вдруг замер. Медленно поднял ладонь и посветлевшим лицом повел влево.

— Есть! — радостно сказал он.

Торопливо заброспл ружье за спину, хлестнул коня и поскакал, махнув нам рукой: не отставайте!

Не скажу, чтобы эта скачка была из приятных: дорогу все время преграждали валежины, заросли молодняка, такие, что, пробиваясь через них, приходилось закрывать лицо руками; вдруг вставали каменистые увалы, и кони едва находили место, где ступить ногой.

Так мы проскакали не менее километра и остановились на открытой поляне. Впереди, очень отлого, лес спускался в низину, должно быть к моховому болоту, которых здесь было бесконечно много. Там, у края болота, густо разрослись кусты красно-бурого ольховника и осинника. Осень здесь успела поработать на славу. Траву, деревья, кустарники — все размалевала яркими желтыми и красными красками.

Теперь явственно был слышен тонкий, заискивающий собачий лай.

— Один Черный держит. Это и лучше, — сказал Медведев, спешиваясь и привязывая к тонкой лиственничке коня. Дрожащими от волнения руками он снял с седла заготовленный еще с нашей ночевки аркан, прислонил к валежине ружье и поманил нас за собой. — Только, чур, не портить мне дело!..

Мы побежали на голос Черного. Намокший от дождя лесной мусор прикрывал землю, как мягкий ковер, и делал вовсе неслышными наши шаги. Медведев убежал вперед, мелькала среди кустов его широкая спина. Я чувствовал, как у меня иссякают силы и начинает давить одышка. Встовский бежал, тоже придерживая рукой левый бок.

Вдруг Медведев поднял руку, сделал нам знак присесть и сам, сильно сгибаясь, осторожным шагом двинулся влево. Черный лаял совсем недалеко, может быть к сотне метров…

Мы с Андреем Федоровичем переглянулись: что же мы здесь будем сидеть? Ездили-ездили, бежали-бежали — и ничего не увидеть? Без слов мы поняли друг друга и, опустившись на колени, поползли в том направлении, где редко, по-деловому, словно с кем разговаривая, лаял Черный.

Мы проползли не более тридцати — сорока шагов, перевалили через небольшой бугорок. Открылась неширокая прогалина, вся густо окаймленная мелким ольховником, и в дальнем конце ее мы увидели дивную картину. Втиснувшись в густую поросль так, что открытыми оставались только голова да передние ноги, и склонив горбоносую, губастую морду низко к земле, стоял сохатый, а в нескольких шагах от него ерзал на животе Черный, словно привязанный к морде зверя. Пес неизменно торчал у сохатого перед глазами, сердито взлаивал, когда тот поднимал голову, и умильно вертел хвостом и ластился, если зверь опускал ее к земле. Видно было, что Черный порядком измучился, ведя эту трудную игру, а сохатый злится все больше. Вот он медленно поднял красивую тонкую ногу и решительно стукнул в землю копытом раз, другой. Черный сжался в комок и попятился назад. Сохатый шумно вздохнул, так, что закачались былки высокой чапыги, и двинулся к Черному. Это был самец-трехлетка с еще мало разросшимися рогами. Он изумительно красиво нес свою маленькую длинноухую голову. Я подумал, что сохатый намеревается боднуть рогом Черного — так он нацелился на него, но с невероятной быстротой произошло другое: сохатый, топча передними копытами, будто пытаясь захватить и подмять под себя надоевшую собаку, метнулся прямо вперед. Черный ловко увернулся, с лаем обежал вокруг зверя… Тот сделал поворот на месте — и они снова уставились друг на друга: сохатый, нервно постукивая в землю копытом, Черный — тихонько и просительно полаивая на него. Потом все повторилось в той же последовательности, только стремление завязать драку со своим врагом со стороны сохатого стало еще большим. Он не думал бежать от собаки. Нет, он хотел ее непременно затоптать, уничтожить… А Черный на сохатого не нападал, он держал себя очень вежливо, но твердо и непреклонно, как бы желая сказать: «Я нападать на тебя не буду, но и уйти от тебя тоже никуда не уйду».

Теперь сохатый стоял к нам боком, и я видел, как напружинены его беловатые блестящие ноги. Сережка под шеей вздрагивала и качалась при самом легком движении. Казалось, что Черный метит вцепиться ему именно в эту сережку и вежливым своим поведением только скрывает истинное намерение.

Андрей Федорович лежал как на горячих угольях, его так и тянуло пустить в дело двустволку. Такое же чувство испытывал и я. Слишком близка и заманчива была цель. Но куда же провалился Медведев? Ведь и вправду, кажется, можно подойти и накинуть на рога сохатому аркан, так он увлекся затяжной и безрезультатной борьбой с надоевшей ему собакой.

Тем временем поединок перешел в новую фазу. Теперь сохатый стал кидаться на Черного почти беспрерывно, сердито бил копытами в землю, когда тот, ловко увернувшись, отскакивал в сторону и заливался негромким насмешливым лаем. Сохатый выходил из себя, Черный, будто действуя по определенному плану, все дразнил и дразнил его и тянул за собой к кустам, среди которых поднимались две нетолстых сосны.

И тут мы увидели Медведева. Он стоял, плотно припав грудью к стволу одной из сосен, и от сохатого его отделяло расстояние не более как в тридцать шагов. Сердце у меня так и заколотилось. Чего же он медлит? Эх!

А сохатый тем временем, все продолжая преследовать Черного, начал отдаляться от кустов, и Черному никак не удавалось повернуть его обратно. Так прошло еще, наверное, не менее пяти минут, а потом сохатый громко чмыхнул, гордо поднял голову и пошел прочь… Вот тебе и… Я готов был броситься вслед за ним… Но Черный, проворно описав большую дугу, встал опять у зверя на пути.

— Гав! Гав! — вежливо, но настойчиво он дал понять сохатому, что все равно никуда не уйдет.

Зверь пришел в неописуемую ярость. Он так ринулся на собаку, подняв враз обе передние ноги, что мне подумалось: сейчас пригвоздит Черного к земле. Но Черный, как и прежде, легко увернулся. Они углубились в кусты, и нам ничего не стало видно. Слышен был треск ветвей, удары копыт о землю и редкий насмешливый лай Черного.

Я не знаю, сколько на этот раз прошло времени, но вдруг в кустах поднялось что-то совершенно невообразимое. Топот, треск усилились до крайней степени, словно там теперь сражалось уже целое стадо сохатых. Черный лаял не так, как раньше, а раскатисто и беспрерывно.

Встовский поднялся с колен и решительно взвел курки, я сделал то же самое. Зачем? — мы это и сами, пожалуй, точно не знали. Как говорят, на всякий случай… Не знаю, что бы мы стали делать потом, но в это время оттуда, где кипела борьба, донесся окрик Медведева:

— Стой, ми-лай!..

Это было как гром с ясного неба. Не чуя под собой ног, мы примчались на голос Медведева. Как он успел тут очутиться, спрашивать было некогда. Мы видели одно — и это походило на сказку — заарканенный сохатый метался в кустах. Потом мы различили шагах в двадцати Медведева, который, захлестнув вокруг березы другой конец веревки, медленно подтягивает его на себя. Весь красный от натуги, без шапки, он был похож на: бурлака, вытягивающего в одиночку против течения огромную баржу. Наше ли появление еще больше напугало сохатого, или это случилось бы и без нас, но он, изогнувшись дугой, как пружина вдруг выпрямился и прянул вверх. Веревка лопнула. Медведев кубарем покатился в кусты. Сохатый легко, как тень, перемахнул через прогалину и скрылся из виду. За ним вдогонку ударился Черный. Встовский выстрелил дуплетом из обоих стволов: и пулей и дробью… Я проделал то же самое…

…Потом мы собрались в кружок, опустились на траву и долго весело, от души хохотали.

— Поймал? — спрашивал Бстовский.

— Не то нет, — отвечал Медведев. — Конечно, поймал.

— Куда увезти, на луну?

— Куда хошь, хоть… Эх! Веревка не лопнула б… Знал бы — взял с собой покрепче…

— Сохатый, что ли, порвал?

— А кто же?

— Ты!

— Не один я…

— Ну, с шапкой…

И все-таки этой охотой мы все остались чрезвычайно довольны, гораздо больше, чем если бы сохатый был убит. О мельчайших подробностях несостоявшейся поимки зверя каждый из нас был готов говорить и говорить без конца. И даже когда мы вернулись к оставленным в лесу лошадям, взобрались на седла и тронулись в обратный путь, мы все еще не могли успокоиться. Гордый, смелый, сильный зверь так и стоял перед глазами.

Вскоре нас нагнал Черный, усталый, измученный донельзя. Он укоризненно глянул на хозяина и, не получив от него объяснений, пристроился сзади всех и тихонько побрел по тропинке. У места ночевки к нам присоединились и остальные собаки. Видно, и они где-то «поработали» основательно: шерсть на них была вздыблена, а у одной сочилась кровь из верхней губы.

— С Михайлой занимались, — определил Медведев.

Днем, хотя и под пасмурным небом, тайга выглядела не такой непролазной глухоманью, как мне казалось ночью. Иногда встречалось даже подобие тропинок, неведомо когда и кем пробитых. Я привык к горному ландшафту, здесь была равнина. Часто попадавшиеся болота были удивительно похожи одно на другое. Из деревьев преобладали лиственницы и ели. Осень пронизывала тайгу насквозь: прозрачно оголенными стояли редкие осины, пышноцветущий летом шшрейник теперь торчал сухими серыми былками. В вершинах деревьев кувыркались чернохвостые беспечные белки. Они уже успели надеть зимний наряд. Рябчики взлетали целыми табунами. Звук выстрела для них был неведом. Настреляв десятка три, мы сказали «довольно» и потом ехали, не обращая на них никакого внимания.

К нашей радости, Миша-пилот ожидал нас. Андрей Федорович решил закончить дела побыстрее, с тем чтобы к вечеру попасть домой. Но радость оказалась преждевременной. Дождь хотя и перестал, но облака шли низко, едва не цепляясь за вершины деревьев, и лететь при этих условиях было невозможно. Что ж, подождем до утра…

Утро оправдало надежды. Тихое, ясное. Мы еще раз заглянули в пригон, где толпились лоснящиеся, отъевшиеся на вольном корму жеребята, и пошли к самолету.

Миша стащил с мотора чехол, оглядел поляну во всех направлениях и вдруг глубокомысленно изрек:

— А нам отсюда ведь не подняться. Площадка короткая, нет места для взлета.

Мы приняли это за шутку.

— Нет, я серьезно, — настаивал Миша, — ведь я чего не учел в субботу: садился я с пассажиром, а поднимался отсюда пустой, а теперь наоборот — надо взлететь с пассажиром. Тогда я и то чуть не таранил верхушки деревьев, а теперь… Впрочем, но оставлять же вас здесь…

— А самолет не побьешь? — строго спросил его Встовский.

— Побью, так с людьми вместе, — успокоил Миша.

— Хм! Штука… Валяй тогда лети один, мы верхом на конях отсюда выедем.

Миша еще раз прикинул длину взлетной площадки.

— Ну нет. Сделаем опыт. Попробую взять кого полегче. А там будет видно.

Прекрасно! «Полегче» — это я, мне делать «опыт». Теперь уж я прикинул расстояние от вершин деревьев до земли… Конечно, не так-то большое…

— Садитесь, — щедрым жестом показал на кабину Миша.

Встовский провернул винт, мотор заработал. Миша погнал самолет прямо в лес. Потом, развернувшись, спятился, насколько было можно. Андрей Федорович с Медведевым тащили самолет назад за хвост, как котенка. И вот мы покатились между деревьями, все больше набирая скорость и черкая крыльями по мелким кустам. Право, так летать могут, наверно, только ПО-2 и на них только пилоты лесной авиации… Когда мы наконец выскочили на открытую поляну, она мне показалась такой короткой, что сразу стало ясно: падать придется не от вершин деревьев, а, вероятно, всего лишь с половины их вышины. Это вовсе немного…

Лес надвигался пестрой желто-зеленой стеной, и я уже уперся руками в края кабины… Вдруг Миша дал самый полный газ и круто задрал нос самолета кверху. Передо мной открылось чистое голубое небо, лес сразу словно куда провалился. Я глянул вниз. Он был тут, совсем близко, взять и сощипнуть рукой верхушки… Я невольно закрыл глаза, а когда, через минуту, открыл их, самолет уже лежал в глубоком вираже и, словно по канату, взбирался в небо. Горизонт стремительно раздвигался, деревья разбегались врозь и делались все мельче…

Набрав высоту, мы пронеслись над поляной. Встовский с Медведевым стояли, задрав головы, и прощально махали нам шапками. Самолет лег курсом прямо на север.

Опять потянулась бескрайняя тайга. Сто километров без единой прогалинки. Мы плыли лесным океаном. Это сходство усиливалось еще и сильной болтанкой, в которую попал самолет. Нагретый солнцем воздух поднимался неравномерно, над глазками лесных болот он бил под крыло, над плотными массивами заставлял самолет падать в яму.

Теперь у нас был ориентир: дальняя цепь гор, что тянулась по берегу Ангары. Она медленно двигалась навстречу, и скоро блеснула синяя, как вороненая сталь, лента реки. Я чуть не вскрикнул, заметив на ней тот же плот, что видел вечером в субботу. Авария, что ли? Нет, за полтора суток он взял свою норму: ушел километров на шестьдесят. И вот он был еще виден с тысячеметровой высоты…

Потом под колесами замелькали постройки, мы, почти пикируя, пошли на посадку, и я не успел перевести дух, как прекратился несносный рокот винта, и самолет остановился на настоящей твердой земле.

Миша-летнаб помог мне выбраться из кабины, повернул за хвост самолет на полкруга и, пе перемолвившись ни единым словом с пилотом, махнул рукой:

— К полету!

И самолет снова взмыл ввысь.

— Вы бывали на Кежеке? — сам не зная зачем, спросил я Мишу.

— Над Кежеком бывал, — исчерпывающе ответил он.

Через два часа появился и Встовский. Он привез с собой даже всех рябчиков…

— Да как же вы за лес-то не зацепились? — взволнованно спросил я. — Вы и так тяжелей меня, да еще зачем-то и этих… рябчиков взяли…

— А я привстал, когда мы сесть на вершины хотели, и ничего — пронесло, — беспечно ответил Андрей Федорович.

Миша посмотрел на него и молча показал руками: дескать, запас был больше чем на полметра.

СВЕТЛОЙ ДУШИ ЧЕЛОВЕК

Когда впервые на прилавках книжных магазинов появилась «Виринея» Л. Сейфуллиной, у меня только чуть начинал пробиваться пушок на верхней губе, и я был очень далек от мысли стать со временем писателем. И уж вовсе невероятным представилось бы мне тогда возможное (пусть даже и небольшое) знакомство с автором «Правонарушителей» и «Перегноя», широко нашумевших еще до выхода в свет «Виринеи». Л. Сейфуллина стала известной писательницей, жила тогда уже в Москве, а я добывал топором свой хлеб насущный в таежных отрогах Восточного Саяна.

Помню, как я купил в Нижнеудинске «Виринею» в мягкой рыжеватой обложке, но с портретом автора на ней. Помню, с каким наивным удивлением я разглядывал по-ребячьи круглое лицо писательницы с высоко поднятыми дугами бровей и простодушной челкой, спускавшейся почти к самым глазам: это такая, обыкновенная и есть Л. Сейфуллина! Это она смогла написать «Перегной» и «Правонарушителей»! Помню, с какой особой жадностью я стал после этого читать «Виринею», читать и искать в книге, где же там спряталась она сама, эта простодушная маленькая женщина с круто выгнутыми бровями и пристальным взглядом очень темных глаз. Читал и не находил. Нет, на обложке была не Виринея. Но ведь Виринею создала она, не кто иной! И я все читал, и сравнивал, и думал: «Ах, как сильна магия слов! Какой огромный талант у этой женщины!» И мне казалось, что я постепенно начинаю все же понимать не только Виринею, но и Л. Сейфуллину.

С тех пор и запали мне в память эти два женских образа. Я говорю «два образа» потому, что сама Л. Сейфуллина в моем сознании отожествилась тоже с понятием литературного героя.

И вот прошло двадцать лет. Виринея стала как-то отдаляться, забываться, стираться в своих очертаниях, а Л. Сейфуллина нет-нет да и напоминала о себе. То со страниц школьной хрестоматии, то со столбцов энциклопедического словаря, то в жарком споре почитателей ее таланта.

В 1945 году вышла в свет моя первая книжка «Алексей Худоногов». Понятно волнение, с каким я ждал писательских оценок своего труда. Ну, отзывы читателей, ну, рецензии в газетах… Все это важно, нужно, все это хорошо (и если даже плохие — тоже хорошо!), но мне важнее всего было услышать отзыв человека, делающего прекрасные книги. Не потребителя и не оценщика литературы, а мастера, кто сам создает литературу.

Несколько экземпляров книжки я послал в Союз писателей. А через месяц или два и сам приехал в Москву. Зашел в областную комиссию Союза. Здесь я бывал уже не впервые, но в качестве автора отдельно изданной книжки — первый раз. Секретарь областной комиссии А. Я. Годкевич, всех литераторов знающая по имени и отчеству и даже по названиям их произведений, сразу ошеломила меня:

— А, Сергей Венедиктович! Приехали! А Лидия Николаевна все спрашивает меня, когда она сможет повидаться с вами.

— Какая Лидия Николаевна?

— Сейфуллина.

— Сейфуллина!.. Со мной!..

— Да. Я ей сейчас позвоню, а вы пока почитайте. Она что-то вот здесь написала о вашем «Алексее Худоногове».

Я впился глазами в лист бумаги, исписанный крупно и неровно, немного вверх всползающими строчками. Выходит, «это» обо мне написала Сейфуллина собственной рукой. И расписалась. Та самая Л. Сейфуллина, фамилию которой я видел не иначе как отпечатанной типографски, это был отзыв крупного мастера о моей первой работе.

«В небольшой книжке — пять рассказов. Название первого хорошо определяет тон, авторскую манеру рассказывать. Называется первый рассказ „У костра“. У костра обычно рассказывают вдумчиво и задушевно, внимательно вслушиваясь в себя и в окружающую природу…»

Потом шел ряд примеров, подтверждающих эту мысль, и сердце у меня млело от восторга. Здесь встречались такие комплименты: «незаурядное писательское дарование», «острота особого художественного зрения», «быт и речь таежной Сибири, характеры живущих в ней людей — свои для Сергея Сартакова. Он их знает и любит и умеет оценить каждое слово умного, образного и красочного их языка», «в общем, книжка С. Сартакова хороша». И даже как-то не строгими, мало охлаждающими пыл казались наряду с этими словами и другие: «…книжка хороша, но только как предвестник будущих произведений», «автору необходимо сжаться в слишком словоохотливой речи», «иногда врываются в писательскую речь Сартакова стертые, дешевенькие, ходовые слова», «стоит ему увидеть картину или явление природы, и природа уже вытесняет, отстраняет человеческую судьбу…»

А дальше случилось как в сказке. Я не успел ещо дочитать последних строк, как А. Я. Годкевич воскликнула:

— Вот и Лидия Николаевна! А я звонила вам, но мне сказали, что вы как раз поехали сюда. Знакомьтесь: это и есть автор «Алексея Худоногова».

Сейфуллина подала мне руку. Не пожала, именно — подала и тотчас отняла, словно стараясь всячески сократить церемонию первого знакомства.

Лидия Николаевна была «маленькой», но только в самом душевно-ласковом значении этого слова. Глядя снизу вверх на меня, она ободряюще улыбалась — не раз приходилось иметь ей дело с начинающими авторами.

— Тут я, кажется, очень свирепо расправилась с вами, — говорила она, — но это ведь не для печати, а в своем кругу.

— Да что вы, Лидия Николаевна! У вас сплошные похвалы. Моя книжка совсем не стоит этого.

— Значит, не обиделись! Хорошо. Вы курите? — и потянулась к своей потертой сумочке за папиросами. Удивилась, что я не курю. А потом радостно засмеялась. — Да что же я! Конечно! Это и по вашей книжке было понятно.

Она сидела в простеньком темном платье, поглаживая пышный бархат дивана, втиснувшись спиной в самый его уголок, и оттого казалась еще более маленькой, курила как-то непрофессионально и говорила, говорила без умолку. Расспрашивала меня о Сибири, о своих знакомых сибирских писателях — знакомых и мне, о том, с кого я писал своих героев — «так щедро пишут только о подлинных людях, вы бестолково расточительный литератор», — и вспоминала начало своего творческого пути в журнале «Сибирские огни». Все это было как бы мельком, мимоходом, на подступах к чему-то главному, но это было и необходимым, чтобы вызвать у меня доверие к себе, дать мне понять, что дружеское ее участие искренне. А на правах друга можно будет потом говорить прямее и резче.

А я слушал и сопоставлял наш разговор с разговорами об этой же книге… неважно, где и с кем. Важно то, что ни один еще человек не сливал так тесно в своих размышлениях автора, героев его книги и сам творческий процесс, как это делала Лидия Николаевна. Она умела все это видеть сразу, одновременно, в один охват, и отчетливо различать, в чем герой книги оказался выше живого героя, или, наоборот, где автор своей персоной задавил, стиснул внутренний ход событий, так сказать, сделал уродливо выпирающим сам творческий процесс. Вот, мол, любуйтесь, это я писал, это мой почерк, моя манера.

Мы не заметили, как пролетело несколько часов в беседе, благо нам никто не мешал, и поняли, что пора кончать разговор, только тогда, когда А. Я. Годкевич предупредила:

— Я ухожу. Смотрите, как бы вас не замкнула уборщица.

Лидия Николаевна соскочила с дивана, замахала руками: «Нет, нет, я этого очень боюсь. У меня когда-то был такой случай», — и стала прощаться со мной.

— Ну, мы теперь будем встречаться! Я вижу — вас не остановишь, вы теперь будете писать и писать, — она слегка вздохнула. — А я вот стала читательницей. Вы думаете, это легко?

Ее живое, смеющееся лицо с тугой челочкой над глазами на мгновение потускнело.

— Это очень не легко, даже совсем не легко, — сказала она, заталкивая, именно заталкивая как попало в свою сумочку носовой платок, коробок спичек и сплющенную пачку папирос. — Да, не легко. Но плохо писать и еще тяжелее.

И тут она прибавила то, что, может быть, уже и с самого начала хотелось ей сказать мне:

— А вы знаете, Сергей Венедиктович, вы очень следите за собой. У вас в рассказах очень много достоверности, и это может обмануть читателей, они и не заметят, что в дело пошли совсем еще не отработанные по-писательски строчки. А художник не имеет права этого делать. Вы понимаете? Не имеет.

Второй раз мы с Лидией Николаевной встретились через год. И в той же комнате областной комиссии Союза писателей. Обсуждалась рукопись моей повести «По Чунским порогам».

Как обычно на таких обсуждениях, спор завязался не о всей повести в целом, а сосредоточился на одной ее стороне, на одном качестве. Именно: допустим ли в советской литературе такой оттенок юмора, как у меня. Не перепев ли это Джерома К. Джерома! И хотя всем совершенно ясно было, что автору повести «По Чунским порогам» до Джерома К. Джерома так же далеко, как от Чуны до Темзы, разговор постепенно приобрел по смыслу своему примерно такой оборот: «Да, это, без сомнения, не Джером, но почему же мы все время вспоминаем Джерома? Стало быть, налицо подражание, а подражание — плохая литература».

Тогда слово взяла Лидия Николаевна. У меня сохранилась стенографическая запись ее выступления. Нет надобности цитировать его, но говорила она о повести много хорошего, а главное, так темпераментно, страстно защищала ее, будто автору повести грозила неминуемая и немедленная гибель. При первой нашей встрече Лидия Николаевна мне показалась беспредельно доброй и мягкосердечной, человеком, который не может, не умеет сказать ни одного резкого слова. Теперь я видел ее сердитой. Даже очень сердитой. В голосе у нее звучала медь, угольно-черные глаза стали строгими и взгляд каким-то тяжелым, убивающим того, с кем она спорила. И на поле сражения, вероятно, оказалось бы много трупов, если бы с другого конца стола Николай Иванович Замошкин не крикнул:

— Милая Лидия Николаевна, да мы все согласны с вами. Согласны были с самого начала.

Она остановилась, недоуменно поглядывая на Николая Ивановича — не шутит ли он? Поняла, нет, не шутит. И тогда вся свирепость сразу сбежала с лица Лидии Николаевны, но, прежде чем рассмеяться, она успела все же сказать совершенно серьезно:

— А я могла бы вам и выцарапать глаза. Вы сами знаете, на полпути я не останавливаюсь.

И закурила с высоким наслаждением победителя. Когда обсуждение было закончено, Лидия Николаевна аодошла ко мне.

— Я, кажется, погорячилась. Повесть у вас действительно пока совсем еще не вышла, я ее видела такой, какой она должна быть, — и, заметив смятение у меня на лице, поспешила добавить: — Ну, будет же, конечно! Ведь я бы не смогла увидеть того, чего вовсе нет.

Она откашлялась и закончила с хрипотцой в голосе:

— Нет, вы не понимаете, до чего же приятно защищать кого-нибудь!

Потом, еще позже, у выходной двери, она сказала мне:

— Дело вовсе не в характере юмора: Джером — не Джером. Бранить вас нужно было, но не за это. Вы все еще злоупотребляете достоверностью, а над словами думаете мало.

Вскоре после этого у меня был напечатан маленький рассказ «Василь». Помещен он был в сборнике, выпущенном Красноярским краевым издательством ко дню выборов в Верховный Совет СССР. Писал я его наскоро, и сюжет был сугубо «кампанейский»: приемный сын путевого обходчика в страшнейшую пургу, вместо старика обходчика, несет «соседям» за десятки километров номер газеты, в котором сообщается о назначении дня выборов. Начертав на уголке страницы сборника дарственную надпись, я послал его по почте Лидии Николаевне. Прошло не больше двух недель, и мне позвонили из издательства: «Пришло от Сейфуллиной письмо, нечто вроде „закрытой“ рецензии на наш сборник к выборам». Я подивился: почему рецензия, почему в издательство! Но так дорого было прочесть, что пишет Лидия Николаевна! И я, бросив все дела, побежал в издательство.

К сожалению, это письмо не сохранилось, и поэтому цитировать его мне придется по памяти. Письмо действительно, как рецензия, начиналось словами: «Красноярское краевое издательство выпустило в свет сборник…» А потом шел беглый обзор напечатанных в нем статей, очерков, рассказов и стихов. Добрая же половина письма посвящена была моему «Василю». И здесь я почувствовал ту самую свирепую Сейфуллину, которая метала громы и молнии в адрес моих оппонентов на обсуждении повести «По Чунским порогам».

Начинала она свои размышления относительно «Василя» приблизительно так: «В этом сборнике напечатан рассказ писателя Сартакова. Трудно сказать, рассказ ли это и писателем ли он написан — так мало в этом произведении литературных достоинств. И думаешь, что это: вытащенный из корзины черновик или свидетельство полной нетребовательности к себе С. Сартакова! Как посмел писатель принести в издательство такую рукопись и как посмело издательство ее напечатать?..»

Пожалуй, письмо написано было и помягче, но оглушило оно меня так, как оглушили бы каждого автора приведенные выше слова, и я пересказываю их здесь уже с поправкой на тогдашние свои ощущения. А дальше шло: «Сюжетная схема выпирает отовсюду, как скелет у истощенной лошади. Автор все время бьет читателя в лоб, хочет убедить его — верь, что было так, но достоверности в рассказе нет ни малейшей…»

Поздней весной того же года мне довелось снова поехать в Москву. Я позвонил на квартиру Сейфуллиной.

— Лидия Николаевна, здравствуйте. Узнаете?

— А, это вы! Я очень ошиблась в своем письме. Жалею…

— Да нет, что вы, Лидия Николаевна! Я полностью согласен…

— Не перебивайте. Ошиблась. Мне следовало написать письмо резче. И я жалею, что не добавила: за такие рассказы полагается с автора взыскивать стоимость испорченной бумаги.

Нет, она не смеялась, я это чувствовал по голосу, в нем кипела та самая благородная ярость, которую мне уже приходилось наблюдать, когда она защищала меня. Как резко изменилось положение! Боже, что за роковой, злополучный «Василь»! Какими-то несчастными тремя страничками я начисто погубил себя во мнении Сейфуллиной. И я, онемелый, держал телефонную трубку возле уха и думал: уместно ли будет мне после этого еще когда-нибудь позвонить Лидии Николаевне? А она все продолжала свою словесную порку: «Поймите, нельзя такие вещи печатать. Вы это понимаете?..» Наконец устала, остановилась, я слышал, как она перевела дыхание.

— Вы слушаете?

— Слушаю, Лидия Николаевна.

— Тогда вот что, вы приезжайте сейчас ко мне. Я купила бублики, они еще теплые. Расскажете, над чем вы работаете.

— Да я…

— Ну вот! Обиделись? Скажете: «Ничего не пишу»! Вы должны писать, много писать, все время писать. Иначе у вас только «Васили» и будут получаться.

Зимой 1947 года Лидия Николаевна приехала в составе делегации правления Союза писателей в Новосибирск на празднование двадцатипятилетнего юбилея журнала «Сибирские огни». Я тоже был на этом юбилее. Но сложилось как-то так, что встречи наши были мимолетные, на ходу: всё заседания, заседания, потом начались творческие семинары, а Сейфуллина оказалась не в той группе, где я. Она работала очень прилежно, читала бесчисленное количество рукописей, тщательно, с карандашом; и к вечеру, конечно, так уставала, что заходить к ней в номер, мне казалось, было бы просто жестокостью.

Но оказалось, что я ошибался, оценивая силы Лидии Николаевны.

Железнодорожники станции Инской пригласили группу писателей в гости. Среди приглашенных была и Сейфуллина. Палил настоящий сибирский сорокаградусный мороз, ехали мы в автобусе тех времен с очень жесткими рессорами, дорога — сплошные ухабы. Болтало нас, как в маслобойке, стекла в окнах занесло плотным инеем, но Лидия Николаевна, бог весть где раздобыв себе подшитые валенки, сидела преспокойно на переднем диване к нам лицом и всю дорогу рассказывала какие-то веселые истории.

Запомнилось мне, как по приезде в Инскую шофер спросил кого-то из нас: «А что это за веселая бабушка ехала с вами?» Ему сказали: «Сейфуллина». Он знал, что вез писателей. И вдруг задумался: «Постойте, постойте, как… Сейфуллина? Та самая?» Мы подтвердили: «Та самая». И шофер, хлопнув кожаными рукавицами, побежал догонять Лидию Николаевну: «Товарищ Сейфуллина, это вы? Да я ведь читал ваши книги! Ну никак я не думал, что вы, извините, живая и приедете к нам, а теперь вот — даже в Инскую». И стал себя укорять, что вел машину так неосторожно, и пообещал обратно повезти нас «как в лодочке».

— Вот расскажу-то я ребятам: возил Сейфуллину!

Все мы, остальные, явно были не в счет.

Собственно, такой удел выпал нам и на вечере. Все внимание, вся любовь зрительного зала была только к ней, к нашей милой Лидии Николаевне. Она вошла — и все зааплодировали. Она поднялась, когда ей предоставили слово, и долго не могла начать свою речь — никак не прекращались аплодисменты. Она смущенно сказала, что, честное же слово, она не знает, о чем говорить, она так мало пишет в последние годы, а можно ли жить старым богатством — и снова аплодисменты заглушили ее слова.

Сейфуллина стала рассказывать о своей литературной юности. Как она явилась со своим первым произведением в редакцию и объяснила, что пришла по поручению сестры. А редактор читал, крутил головох! и повторял: «Н-да, скажите вашей сестрице…» И дружеский смех перекатывался по зрительному залу.

Потом Лидия Николаевна припомнила, как она выступала вместе с Маяковским и как, чтобы не выглядеть вовсе ребенком рядом с гигантской фигурой поэта, она подкладывала себе под ноги стопу книг. А Маяковский поощрительно трепал Сейфуллину по плечу и говорил: «Ей они под ноги только и годятся. Мал золотник, да дорог». И еще более ласковым смехом отзывался зрительный зал на эти слова.

Возможно, добрая половина присутствующих и не читала ее произведений, в те годы как-то не переиздавали Сейфуллину. Но кто же не знал ее имени? Кто не запомнил Сейфуллину как одну из зачинательниц советской литературы! Со зрительным залом вела сейчас разговор сама живая история нашей литературы.

После творческой встречи инские железнодорожники устроили небольшой банкет. Точнее, это был даже не банкет, а просто дружеское чаепитие. Без пышных речей, без торжественного ритуала, да и на столе стояло совсем не банкетное, а очень скромненькое угощение. Но это и придавало особую теплоту и задушевность нашей беседе. Трудно пересказать ее содержание. Самые пестрые вопросы и ответы, реплики и возгласы сыпались вперекрест… Впрочем, это, пожалуй, как раз и определяло главное содержание разговора — говорить буквально обо всем и как придется, свободно и непринужденно. Лидию Николаевну вначале хотели сделать как бы председателем вечера. Она испуганно округлила глаза, так искренне и протестующе замахала руками, что даже выбила у соседа папиросу, и жалобно заявила: «Ну вот, а я так озябла и думала попить чаю». С этого и рухнула вся официальность, и все пошло веселым колесом.

Уезжали мы от железнодорожников далеко за полночь. Шофер нас вез теперь действительно «как в лодочке», хотя по довольно-таки крутым волнам. Все мы были изрядно измучены, но диво — меньше всего это было заметно на Лидии Николаевне. Она пристроилась опять на полюбившемся ей переднем диване, лицом к нам, и всю дорогу забавляла нас своими рассказами.

Лидия Николаевна говорила:

— Ах, как мне всегда хочется написать еще что-нибудь хорошее… очень хорошее! Писатель обязательно должен все время писать, и все время писать лучше. И я напишу, честное слово, напишу еще…

Глаза у нее молодо блеснули, и вся она сразу как-то подобралась, словно готовясь к трудному прыжку.

Такой она ярче всего мне и запомнилась: жизнерадостной «маленькой Сейфуллиночкой», всегда готовой кого-нибудь защищать, а защищая — обязательно яростно нападать на своих противников. Запомнилась со своей фанатичной любовью к литературе, всеми писателями и читателями нежно любимая.

СЛЕДЫ ОСТАЮТСЯ

Стояла поздняя осень 1938 года. Дул резкий, холодный ветер, гнал вдоль пыльных улиц Новосибирска сухие, скоробленные листья. Пешеходы поворачивались к ветру спиной. И все равно прохватывало до костей.

Из Борового я возвращался домой, в Красноярск. В Новосибирске положена была пересадка. Ближний поезд на восток ожидался через восемь-девять часов. Их нужно было скоротать, и я побрел разыскивать редакцию журнала «Сибирские огни».

Среди сотрудников «Сибирских огней» в лицо я не знал никого, а переписывался лишь с Павловым, секретарем редакции. Да и переписка, собственно говоря, была очень скудной. Послал я в разное время ему три малюсеньких рассказа, и он уведомил меня о том, что рукописи получены, читаются, что портфель редакции загружен чрезвычайно и что редколлегия тем не менее просит меня присылать все свои новые произведения.

Подобно каждому курортнику, я возвращался без копейки, какая-то малость съестного была у меня в чемодане, а чемодан находился в камере хранения. И я уже сожалел, что в трудной ходьбе но холодным улицам города напрасно растрачиваю последние запасы тепла, вызывая тем самым досрочное чувство голода, — я был уверен, что посещение редакции все равно мне не даст ничего.

С такими мыслями я поднимался по лестницам незнакомого дома, а затем блуждал по длинным его коридорам, отыскивая дверь с табличкой «Сибирские огни».

Нашел. Отворил. Пусто.

— Кого вы ищете, товарищ? — произнес кто-то у меня за спиной чуть хрипловатым, надтреснутым голосом.

Я оглянулся.

С легкой рыжинкой в волосах, туго зачесанных назад, отчего словно бы и белесоватые густые брови приподнялись и лицо налилось плотным румянцем, стоял не крупный, но крепкий мужчина.

— Мне… редактора, — сказал я.

И назвал себя. Прибавил, что хотел справиться о судьбе своих рассказов.

— Идут в пятом-шестом, сдвоенном номере, — ответил мужчина. — Это я знаю: видел верстку своими глазами. А в редакции народ так рано у нас не собирается. Хотите, посидим за свободным столом… Давайте знакомиться. Кожевников Савва Елизарович. Редактор областного издательства. — Он протянул мне руку. — Но еще лучше, если мы посидим не здесь, а спустимся в столовую. Там всегда с утра горячие пирожки.

И, не слушая моих возражений, что, дескать, сыт я по горло, Кожевников потащил меня вниз по лестнице. В столовой с ходу заказал десяток мясных пирожков и четыре стакана кофе.

— Холодище сегодня ужасный, вам надо прогреться как следует!

Извинился, что должен срочно написать небольшое письмо, пока принесут пирожки, и вытащил из кармана блокнот.

— Иначе упущу, забуду очень важную мысль. У вас крепкая память? Я на свою надеюсь. Но не всегда.

А я сидел и прикидывал в уме: оплатить свою половину общего заказа я никак не смогу, даже если выложу до копейки все свои денежные запасы, оставленные по строгому расчету на извозчика в Красноярске. И хотя от кухонных запахов голод прямо-таки кружил голову, я соображал, что двух пирожков и одного стакана кофе мне вполне бы хватило заморить червячка.

Пирожки и кофе на столе появились очень быстро. А Савва Елизарович все писал. Перо у него неотрывно, с удивительной стремительностью бегало по бумаге, будто спеша настигнуть ускользающую мысль. Но строчки при этом — я видел — ложились ровные, четкие, а в буквенном рисунке было что-то от готики, преобладал острый излом.

— Ешьте, пока горячие, — сказал он, не поднимая глаз. — Оставьте мне парочку и стакан кофе — остальные вам. Дьявольский холод на улице. Запасайтесь калориями. Я сейчас допишу.

Недоброе чувство шевельнулось во мне. «Оставьте парочку…» Оставлю девять штук и три стакана! И рассчитаюсь за свое с официанткой прежде, чем будет закончено письмо. Как говорится, на удар отвечу ударом.

Давясь, я проглотил пирожок и стакан кофе. Поманил официантку. Она не обращала внимания на мои знаки. Савва Елизарович писал. И тогда рука у меня, не слушаясь приказов рассудка, предательски поползла по столу к тарелке за вторым пирожком. Сочным, теплым, с хрустящей корочкой!

И снова официантка не заметила моих знаков. И в третий раз рука не послушалась приказов рассудка. А черт с ним, с извозчиком в Красноярске, дотащусь с чемоданом до дому и пешком!

Савва Елизарович кончил писать, захлопнул блокнот и сунул его в боковой карман пиджака. Придвинул к себе стакан кофе.

— Только что сдал в набор первую книжку молодого автора, надо порадовать. И высказать свои соображения на будущее, — объяснил он, хлопнув по карману пиджака, — привязалась одна любопытная мысль… А когда вы рассчитываете закончить свою первую книгу?

Этот простой вопрос поставил меня в тупик. Даже приблизительно я не представлял себе, когда у меня будет закончена по существу только-только еще начатая первая книга. Забегая вперед, скажу, что первая книга у меня появилась спустя семь лет после этого разговора, и совсем другая, не та, которая тогда была начата. Но Савва Елизарович смотрел на меня доброжелательно, выжидающе, и я пробормотал, что думаю закончить ее в самое ближайшее время…

Он стал допытываться: о чем пишется книга, роман это, повесть или сборник рассказов? Кто главные герои романа? (Я сказал, что пишу историко-революционный роман «Хребты Саянские».) Какую основную идею вкладываю я в свой замысел? Как будет книга работать на современность? Достаточно ли заготовлено у меня исходных материалов? Не слишком ли широко сразу я размахнулся? Слегка подавшись плечами вперед, он прямо-таки расстреливал меня своими вопросами. И я вертелся на стуле, как горошина на горячей сковороде. Не отвечать было невежливо, а отвечать со всей определенностью я не мог — будущая книга для самого меня еще таилась в тумане.

Досада усиливалась. Ну что он меня допрашивает, будто следователь! Встретились совсем случайно, и неизвестно — встретимся ли когда-нибудь еще. И чтобы не быть окончательно посрамленным еще и денежными расчетами, я решил как можно скорее сбежать от этого дотошного человека.

Официантка в этот раз на мой сигнал отозвалась немедленно. Спросила глазами: как получить с меня — за все или только за свою долю! На тарелке лежала еще целая груда пирожков, и рядом с нею стояли два стакана невыпитого кофе, подернувшегося тонкой пленочкой. Холодными пальцами я медленно вытащил бумажник, не зная сам, что же я должен сказать.

Но Савва Елизарович опередил меня, поднял руку.

— Простите, я хозяин, я плачу за все, — сказал он официантке и протянул ей деньги, а когда она отошла, сказал мне, лукаво прищурясь: — А во-вторых, вам все равно платить нечем. По лицу понял.

— Нет, я…

Он махнул рукой:

— Дорога вам еще предстоит дальняя… Сколько вам нужно денег взаймы?

И я не смог на него обидеться.

Так состоялось наше первое знакомство.

Потом литературная судьба сводила нас уже частенько. И в Новосибирске, и в Москве, и в Ялте. На творческих семинарах, на обсуждениях новых рукописей, на юбилейных торжествах «Сибирских огней», на пленумах правления Союза писателей, на съездах писательских…

И всюду, всякий раз Савва Елизарович поражал меня удивительной способностью как-то сразу схватывать в своих собеседниках главное, чем они могут быть для него как для писателя интересными. Уловив это главное, он уже не отступался. Он умел расспрашивать и угадывать предел, за которым следует прекратить свои расспросы, чтобы из любознательного человека не превратиться в настырного.

Другой его удивительной способностью было уменье записывать. Маленький блокнот всегда был как бы постоянной принадлежностью его левой руки. Я не читал его записей, не знаю, насколько связно и грамматически правильно построены были они. Но, взглядом кося в его сторону, я всегда отмечал, что записывает он с исключительной легкостью, совершенно свободно, уверенно, будто наряду с пространной живой речью оратор параллельно ему диктует еще и готовый, плотно сжатый конспект. Это впечатление усиливалось тем, что Савва Елизарович по ходу записи тут же переговаривался со своими соседями.

Но записывать быстро и легко — это было для меня еще постижимо, хотя сам я не обладаю таким даром. А вот как он умудрялся с такой же непринужденностью, не обращая никакого внимания на посторонних, сидящих с ним рядом, громко разговаривающих и даже заглядывающих ему через плечо, как он умудрялся при любой обстановке писать свои очерки, статьи или править чужие рукописи — этого я решительно понять не могу. А писал он постоянно. Не представляю Савву Елизаровича праздно сидящим! Даже в кафе, в ресторане, ожидая, пока ему подадут заказанное блюдо, он успевал набросать страничку-другую.

Помню, как на одном из семинаров «областных» писателей, кажется в 1946 году, в Москве, где оказались мы оба в качестве «семинаристов», Савва Елизарович буквально потряс меня этой своей способностью. Он был избран старостой семинара. Хлопот и забот организационных — не оберешься. Свободного личного времени по сравнению с каждым из нас у него практически не было вовсе. А, как обычно на таких семинарах, всех нас штурмовали представители радио, газет и журналов, требуя очерков, статей, писательских раздумий и прочих оперативных творений быстродействующей мыслиГ Было, конечно, заманчиво для любого «областника» прозвучать в эфире, предстать со статьей или очерком в центральной прессе тут же, в дни семинара. И кое-кто брался. В том числе и я. И все позорно проваливались, в том числе и я, не успевая ничего сделать к обусловленным срокам. А Савва Елизарович поздним вечерком спокойно подсаживался к столу — жили мы тогда в здании Союза писателей СССР, в кинозале, приспособленном под общежитие, сорок коек в одной комнате, — невзирая на шум и гам, раскладывал бумаги, сдвигал в сторону колбасные шкурки и встряхивал свою авторучку…

Когда он завершал свою работу, мы не знали, сон смаривал даже самых заядлых любителей веселых анекдотов, но наутро Савва Елизарович как ни в чем не бывало выполнял свои старостинские обязанности, а потом мы читали в центральных газетах его большие, умные, обстоятельные статьи или слушали его голос по радио.

В те времена он работал уже главным редактором «Сибирских огней». Рукописи ему несли без конца. И он, непостижимо когда, успевал прочитывать их. Негодные тут же отклонял, а рукописи с добрыми задатками забирал с собой в Новосибирск, предварительно, однако, переговорив с авторами. И не на бегу, не как попало, а идя чуть ли не по каждой странице рукописи, сверяясь с заметками в своем неизменном блокноте.

Савва Елизарович любил работать в труднейшем жанре проблемного очерка. Излишне говорить, насколько это обязывает литератора к доскоиальнейшему изучению материала, к выработке твердой своей концепции, зачастую идущей вразрез с устоявшимися взглядами на предмет. Тут даже профессиональная терминология, если ею не овладеть в совершенстве, может нанести автору непоправимый урон — читатель решительно не терпит писательского дилетантства в вопросах науки, техники и хозяйствования. Савва Елизарович в таких делах, сколько я знаю, бывал непогрешим.

Помню, вскоре после выхода в свет его книги «Белая тайга» у меня завязался разговор с одним давним моим товарищем по совместной работе в лесной промышленности. Зашла речь и о «Белой тайге».

— Вот вам, пожалуйста, эта книга читается с увлечением, а написана хозяйственником, — сказал мой товарищ. — Почему вы, писатели, не можете создавать свои романы с таким же тонким знанием дела!

— Позволь, — возразил я, — к кому относится твой упрек? Вообще ко всем писателям? Так Кожевников — тоже писатель.

— Да, конечно, теперь, когда сумел написать такую книгу! Но ведь прежде, мне говорили, он был крупным хозяйственником…

При случае я рассказал об этом Савве Елизаровичу. Он загадочно улыбнулся.

— Это очень высокая похвала, — сказал он. — Но мне было бы куда приятнее, если бы этот твой друг похвалил меня только как писателя.

Хозяйственником, как известно, Савва Елизарович никогда не был.

Он мне запомнился человеком удивительной, железной напористости.

Не могу забыть, с какой настойчивостью защищал он деловые свои предложения по улучшению работы Новосибирской писательской организации, после того как был избран ее ответственным секретарем. Приезжая в Москву, он буквально осаждал Союз писателей РСФСР. Требовал большей помощи, большего внимания к этой, одной из самых крупных и творчески сильной группе сибирских литераторов.

В его требованиях, в общем-то вполне справедливых, было много, что называется, и «с запросом», практически неосуществимого. Савва Елизарович это и сам понимал отлично. Но тем не менее он всякий раз упрямо повторял свои «пункты» с присущей, пожалуй, только ему глубинной горячностью, своеобразно соединенной с внешней невозмутимостью.

— Сила слова огромна, как говорят. Хочу это проверить на деле. А капля камень долбит.

Посещал редакции, издательства, министерства и действительно добивался порой, казалось бы, совсем невозможного.

Будучи редактором «Сибирских огней», он трудно мирился с параллельным существованием многочисленных областных литературно-художественных альманахов. Журнал тогда выпускался в два месяца раз. Из-за нехватки бумаги тощеват был и по объему.

— Собрать бы все таланты воедино, отдать бы всю бумагу в одни руки — насколько бы повысился уровень печатного слова писателей Сибири! — мечтательно говаривал он. И тут же прикидывал, а сколько же тогда понадобится квартир для литераторов, переезжающих в Новосибирск, как справится с новыми задачами полиграфическая база… А молодые писатели на местах! Они в каком положении тогда окажутся!.. Литература — не благотворительность. А подлинный талант нигде не потеряется.

В Сибири встречаться мне с Кожевниковым приходилось довольно часто. Иркутск, Красноярск, Новосибирск — соседи. Не в доме, так хотя бы короткая встреча на вокзале. А пути каждого из нас шли и на запад и на восток. Даже за четверть часа на вокзале можно сказать многое. При частых встречах время словно бы и не кладет своего отпечатка на лица: ты всегда сам молод, и друг твой молод.

Но вот жизнь нас развела далеко. Теперь значительно реже складывались встречи. И я стал замечать, что кустоватые брови у Саввы Елизаровича совсем поседели, острые морщинки глубоко прорезали лоб и посекли все лицо, а очки сделались его постоянным спутником. Он часто жаловался на тяжелые головные боли — «гипертония чертова, склероз…», а сам работал, как и прежде, не давая даже малейшего отдыха мозгу.

С особой ясностью запомнился мне месяц предпоследней весны его жизни, проведенный вместе в Ялтинском Доме творчества.

Стол его комнаты был завален книгами, рукописями. Зайдешь к нему и сразу задохнешься в голубом дыму.

— Слушай, Савва, зачем ты так много куришь?

Смеется:

— Дышу. Это мое второе дыхание.

— Тебе вредно!

— Но я же в Крыму! И я много гуляю. А писать без чернил и папирос невозможно.

Однажды, под вечер уже, он повстречался мне на дороге, ведущей вниз, в город. Сквозь заходящее солнце реденько накрапывал весенний радостный дождик. В руках у Саввы Елизаровича был огромный букет белых роз, осыпанный мелкими росинками. Я удивился: с цветами писатели обычно поднимаются вверх, к себе, в Дом творчества, чтобы украсить свою комнату.

— А ты куда же это?

— В Алупке, в «Горном солнце», лечится Коронатова. Ей там одиноко. У Елены Ивановны сегодня день рождения. Поеду навестить, поздравить. Она задумала интересную повесть…

Подъем в гору в этом месте был крут, я стоял, давая сердцу возможность отдохнуть. Глядел в спину Савве. Он был без шляпы, в седых волосах запутались дробные капельки дождя. На влажном асфальте четко отпечатывались следы его ботинок.

И мне тогда подумалось: идущий человек всегда оставляет следы…

…Меньше чем через полтора года из той же Ялты я получил скорбную телеграмму: «Скончался Савва Елизарович Кожевников…»

Дорогой человек! А следы твои все же остались.

Content

Сергей Сартаков

― КАМЕННЫЙ ФУНДАМЕНТ ―

Часть 1 АЛЕКСЕЙ ХУДОНОГОВ

1 У костра

2 Хариусы

3 Катюшина затея

4 «Громобой»

5 Встреча на час

6 Мой сын

7 Утренний свет

Часть 2 КАТЮША ХУДОНОГОВА

1 Каменный фундамент

2 Васильки

3 Земля моя

4 Настоящее дело

5 «У Дикого»

6 Начало весны

7 Новый дом

Рассказы

НОЧЬ

МЕЧТАТЕЛИ

ФЛАГ НАВИГАЦИИ

НЕЗАБУДКИ

БУКЕТ ЦВЕТОВ

В ТЕ ДНИ

ТЕРЕНТИЙ ПЕТРОВИЧ

СЕЛО ДАЛЕКОЕ

ДОМОЙ

НА ПЛОТУ

САДИК ПОД ОКНАМИ

КАПИТАН БЛИЖНЕГО ПЛАВАНИЯ

НА КЕЖЕКЕ

СВЕТЛОЙ ДУШИ ЧЕЛОВЕК

СЛЕДЫ ОСТАЮТСЯ