Новая чайная книга (сборник)

Нина Хеймец

Однажды в Овидиополе

Марья Алексеевна вышла купить черный чай, устала и умерла. Время близилось к полудню. Солнце висело над городом, подрагивая и не двигаясь, как выскользнувший из рук зазевавшегося первоклассника гелиевый шарик. Марья Алексеевна сидела на стуле у входа в гастроном, облокотившись на спинку и вытянув вперед ноги в теплых старушечьих чулках. Каждый, кто заходил в стеклянную дверь – за солью ли, за конфетами, за сметаной, или печеньем, – отражался в ее глазах, от одного уголка глаза до другого проделывал путь, ничем не потревоженный – ни движением зрачков, ни мелкими сокращениями зрительных мышц, контролировать которые обычно не в силах смотрящего. На разжавшихся пальцах правой руки Марьи Алексеевны, зацепившись, висела сетчатая авоська, а в ней – две пачки чаю, желтые пухлые кубики с нарисованными на них слонами, на каждом из них ехал человек в пышной чалме, подкручивал ус и курил длинную трубку. Солнце сдвинулось с места и медленно спускалось к горизонту. Тень, отбрасываемая Марьей Алексеевной, становилась все длиннее, пока не пересекла площадь, упершись в дом напротив. На этом месте тени прежде не задерживались, и прохожие, пересекая темную прохладную полосу, чувствовали, что что-то изменилось, что-то возникло, появилось и присутствует там, где раньше его не было. Некоторые ускоряли шаг, некоторые перепрыгивали, одна только Лю-Сю задержалась в этой тени, повернула голову и встретилась взглядом с Марьей Алексеевной. Вызвали полицию. Покойницу отнесли домой, прямо, как была, на стуле. Авоську с желтыми кубиками кто-то положил ей на живот, чтобы не пропала. Думали ломать дверь квартиры, но потом сообразили, что Марья Алексеевна должна же быть с ключом – так и оказалось. Ключ был неожиданно теплым. Видимо, лежал в кармане с солнечной стороны.

Полиция должна была оповестить родственников, но в квартире Марьи Алексеевны не обнаружилось никаких документов, которые помогли бы установить с ними связь – ни писем, ни телеграмм, ничего. Только фотография Хемингуэя в рыбацком свитере, деревянные щипцы для орехов в форме головы Мефистофеля с алыми губами, да четыре одинаковых, в твердой обложке с золотым тиснением, томика Овидия на полке. Впрочем, такие томики в нашем городе есть практически у каждого. Их дарят при значимых событиях, раз такое дело. Выходило, что у Марьи Алексеевны подобных событий было минимум три, не считая рождения, но это полиции никак не помогало. Квартиру с Марьей Алексеевной внутри опечатали. Выйдя во двор, Лю-Сю посмотрела в ее окна, на втором этаже. Небо было затянуто облаками, стекла тускло поблескивали, отражая свет фонарей; крючковатый алоэ громоздился на подоконнике.

Нужно было решать вопрос с похоронами, и, опять же – что бы мы делали без Лю-Сю. Погребение – дело накладное, но Лю-Сю нашла выход – вычитала в объявлениях, выведала у знакомых знакомых, вызвонила в инстанциях. В общем, оказалось, что существуют бригады могильщиков-практикантов, которые все организовывают, что называется, под ключ, от А до Я, буквально за гроши, только чтобы опыта набраться. Лю-Сю такую бригаду и выписала из области.

* * *

Мы стоим у подъезда и ждем Марью Алексеевну. Ирина Павловна с пятого этажа вздыхает в накрахмаленный платок. Антонина Федоровна из третьего подъезда, как всегда, – с беззубой болонкой Лили на поводке. И Лю-Сю, конечно, тоже здесь. На ней кимоно с фламинго, подпоясанное широкой лентой, волосы забраны в тяжелый пучок со спицами, лицо выбелено мелом, брови подведены углями. Наконец, мы слышим на лестнице стук шагов, цокают кованые каблуки. Распахивается дверь подъезда. Марья Алексеевна сидит на золотом троне; трон стоит на носилках из сандалового дерева; носилки несут шестеро человек в черных костюмах и масках.

– А маски-то для чего? – шепчет Ирина Павловна.

– Так нужно, – отвечает Антонина Федоровна, берет на руки Лили, и покрепче прижимает ее к себе.

Марья Алексеевна проплывает над нами. На голове ее – кружевной чепец. Лицо спокойное, торжественное и немного обиженное. Мы пристраиваемся за носилками. Процессия движется по главной улице. Окна отражают солнце красными всполохами. В комнатах плачут женщины и дети. «Мама, мама, – доносится из одного из окон, – там похороны и оркестр!» И действительно, оркестр же! Странно, что мы на него не обратили внимания, а, меж тем, уже давно ведь идем, пританцовывая. Оказывается, за нами все это время ехал грузовик, на его кузове – платформа. На ней дуют в трубы щекастые негры, извивается вокруг своего инструмента контрабасист; ударник, орудуя локтями, отстукивает ритм. Лили подвывает в такт. На барабанной установке надпись: «ВИА “Долороза”». В медных тромбонах отражаются заполненные людьми улицы. Крутят сальто акробаты; пляшут на канатах арлекины; из переулков присоединяются люди в маскарадных костюмах – звездочеты в расшитых мантиях, силачи с топорами и лицами, скрытыми под красными колпаками, воины на верблюдах, факиры на слонах, всадники с кривыми саблями, тигры с орлиными головами, скелеты в ржавых кольчугах, львы с золотыми клыками, лисы, птицы, стрекозы, змеи с крыльями и без крыльев.

* * *

Хаджи-бей поднимается с подушек и подходит к окну башни. В ночном небе взрываются петарды, сверкают зарницы. Вдалеке – шествие; сползает к лиману, как огромный переливающийся спрут. Хаджи-бей усмехается, задергивает на окне парчовый занавес и возвращается на подушки. На полпути он останавливается перед небольшим столиком, на котором – шахматная доска из эбенового дерева, инкрустированная перламутром. Он делает ход белым слоном. Потом, обойдя доску, съедает этого слона черным конем. Белому королю – шах. Черными изначально играл Абу Саид, однако чем ближе к власти, тем больше соблазнов для глаз и капканов для сердца. Вот и Абу Саид не избежал ловушки, затеял против него недоброе, писал доносы султану, отправлял их с голубями – все застрелены лучниками, отсылал с окунями – все бились в сетях его рыбаков. Пришлось его казнить. Голова Абу Саида покатилась по песку, и тут же на нее налетели черные птицы, подцепили острыми когтями и скрылись с ней за морем. Притаившаяся белая пешка нападает на коня. Смерть игрока – не повод прерывать партию, так считает Хаджи-бей.

* * *

Мы приближаемся к лиману. Впереди поднимается с земли огненное облако.

– Дракон! – ахает Ирина Павловна.

– Не дракон, а воздушный шар, – поправляет ее Антонина Федоровна.

Шар все ближе. Гремят барабаны. Трон с Марьей Алексеевной перемещают в его корзину, убранную коврами. На коврах вышиты шелком рептилии с перепончатыми крыльями. Белый чепец Марьи Алексеевны сияет в свете звезд. В ее глазах – снова открытых – отражается пламя. Шестеро всадников, разом взмахнув саблями, обрубают канаты. Мы успеваем – в последний раз – увидеть лицо Марьи Алексеевны, с черным провалом рта и заполненными огнем глазницами – и шар взмывает вверх, в разреженный фейерверками воздух. Он улетает, затягивая за собой, как шлейф, разноцветные вспышки, свет факелов и фонарей, звуки музыки, шум голосов, хлопки ракетниц. Мы стоим, запрокинув головы, и провожаем его взглядом. Шар уменьшается, становится размером с далекую луну и там, в вышине, взрывается. В небе образуется огненная дыра, ее края мечутся и извиваются, как щупальца, но постепенно их движение замедляется, и дыру медленно затягивает темный воздух. Через несколько секунд наших волос и лиц касается что-то мягкое – пепел. Он опускается на песок, и на белесую воду лимана – легкий и незаметный. Из-за рябоватой глади моря медленно всплывает по небу солнце.

Рецепт невыпитого чая

Рецепт зависит от того, при каких обстоятельствах чай не был выпит. Если, например, вы не успели выпить уже приготовленную чашку, выходили из дому, на ходу надевая пальто, быстро шли по улице, вдыхая пропитанный дождем холодный воздух, то в чай добавляется кусочек темного шоколада. Если же вы просто раздумали пить чай, можно добавить в него листок мяты и еще один ингредиент – любой, но первый, который вам придет в голову: ложку меда, лист герани, контакт батарейки, когда ее касаешься языком, щепотку полыни, тертые ракушки, стебель подорожника, счастливый билет, и т. д. Если вы не налили себе чай не из-за смены собственного настроения, а по другой причине, рекомендуется увеличить число дополнительных ингредиентов.

Нина Хеймец

Соединение

Чак вернулся, вернулся, вернулся опять. Звук дверного звонка взрезает барабанные перепонки, резонирует с железнодорожными мостами, мчится в узкой долине флотилией жужжащих беспилотников. Я вскакиваю с кровати, нашариваю тапочки, путаю левый с правым, спешу в прихожую. Зажигается свет, мама выходит из комнаты; Бенжи уже здесь, в пижаме с иголочки; бабушка срочно вытирает в квартире пыль, сослепу смахивает со стола пустой стакан. Тот, конечно, падает и разбивается. Звонок не умолкает. Наконец Бенжи заглядывает в дверной глазок – «Он» – и, немного помедлив, поворачивает в замке ключ.

Получалось, что Бенжи видит Чака дважды. Первый раз – когда еще никто не знает о его чудесном, всем шансам вопреки, спасении; когда никто уже и не думал, когда мысли тех, кто его знал, уже текут над ним, почти его не задевая, не возвращая, не поворачивая к нам лицом. Второй раз – когда распахивается наша дверь. Мне казалось, что если разглядеть того, первого Чака внимательнее, и суметь – мысленно – соединить его со вторым, входящим, закроется брешь, восстановится невидимый нам механизм, и Чаку больше не придется к нам приходить.

Однажды я опередил Бенжи, и заглянул в глазок первым. Чак стоял там – это был тот раз, когда их яхта перестала выходить на связь где-то в районе Огненной земли. Три месяца поисковых экспедиций, усиленного воздушного патрулирования, журналистских расследований (утверждалось в частности, что яхта перевозила какой-то сверхсекретный прибор; что некой разведслужбой была перехвачена зашифрованная переписка между неизвестным и одним из пассажиров, с инструкциями, как вывести из строя бортовую систему навигации; и что запасов провизии изначально не могло хватить на запланированное путешествие) – и судно было обнаружено аргентинскими рыбаками, просто выплыло им навстречу ранним утром. Пустой корпус – ни парусов, ни снастей, ни бортжурнала – ничего. Только Чак у нас на лестничной клетке. «Как здорово, – говорит, – как здорово дышать полной грудью». Мы провожаем его в большую комнату. Мне кажется, будто я слышу, как с каждым шагом у него хлюпают ботинки, а на улице, меж тем, абсолютно сухо. Уже месяц как не было дождей. Но потом прислушался – это не вода, а просто подошвы такие. Скрип-скрип. Бабушка успела подмести осколки, мама достает из шкафа белую скатерть, разглаживает ее на столе ладонями. Бенжи расставляет на столе высокие чашки из полупрозрачного фарфора. Мы рассаживаемся, Чак сидит напротив меня. Он стал сутулиться, лицо осунулось. Черная водолазка подчеркивает углубившиеся складки у рта, тени под глазами. Я замечаю, что в его волосах что-то запуталось. Засохшие водоросли? Мы потом заваривали с ними чай. В смысле Чак достал такие же из кармана куртки, из полиэтиленового пакетика. Сказал, это – нам гостинец. Чай, кстати, оказался вкусным – солоноватым, медленным, с перламутровым туманом на дне.

Например, после того, как Чак пропал на том пожаре – обрушение балок, взрыв газовых баллонов; выжить, казалось бы, невозможно – чай нам всем понравился гораздо меньше. В тот раз звонок разбудил меня не сразу. Я плыл на пароме, вместе с сотнями других людей, одетых в разноцветные одежды. Я мог слышать голос каждого из них. В мареве над горизонтом уходил под воду огромный солнечный диск. Когда я вышел в прихожую, Чак уже был у нас. Его лицо и руки были в черных разводах. Когда мы сели за стол, на скатерти остались отпечатки его ладоней – они так потом, кстати, и не отстирались, как Бенжи ни пытался, и сколько хлорки на них ни лил. Чак распахнул куртку – запахло гарью, разрушенной черной древесиной, речным илом. Он порылся за пазухой и достал бумажный кулек – совсем маленький, скрученный из блокнотного листа. Это была сажа из самого сердца пожара, из прежде (до тушения) наиболее раскаленной его точки, самого эпицентра – эксклюзив. Чай не имел вкуса, обволакивал небо, закладывал горло прозрачным комком, проступал в уголках глаз белым едким пеплом. Мы смотрели на Чака и видели его таким, как если бы он к нам не пришел – разлетевшимся по ветру миллионами черных хлопьев, слившимся с землей, поднявшимся с травой.

Мы были всем, что от Чака осталось, если, конечно, не считать его самого. Он подходил к двери – в заляпанной глиной военной форме, в марлевой маске, в полимерном костюме ликвидатора, в ветровке с разорванными рукавами, в оранжевом скафандре, в бета-лучах, в боевом оперении. Мы открывали ему, уцелевшему. Мы встречались с ним взглядом и пили с ним чай – с сахарными леденцами, ромашкой, алоэ, океанским песком, льдом астероидов, степной пылью, полынью. Наши лица покрылись морщинами, руки напоминали снимки далеких планет, на которых ищут разум, и находят замерзшую воду. В окна влетал ветер, трепал наши волосы, опрокидывал стены. Однажды он не пришел; мы поняли – все получилось.

Горячий чай с леденцами

Речь здесь идет о своего рода путешествии, потому что человек с леденцом и человек, делающий глоток горячего чая, – не совпадают. Что находится между ними? Какое пространство преодолевается за секунды между облизыванием леденца и глотком из чашки? Каждый может исследовать это самостоятельно, а может – положить леденец в чайную чашку и наблюдать, как тот становится прозрачным и исчезает. Оба варианта хороши.

Нина Хеймец

Анат и ее друзья

Анат, разумеется, объясняла мне, в чем дело – довольно редкое состояние, при котором человек не выходит из дома и даже в окна не выглядывает, держит их занавешенными. Я говорил: «Давай я тогда к тебе в гости приеду». А она смеялась и отвечала: «Не надо, не приезжай, давай лучше так поговорим». Мы и говорили, слышимость была прекрасная, хотя работа у меня такая, что иной раз не знаешь, где окажешься. Но голос был одним и тем же – тихим, чуть хрипловатым и очень ясным. Мне иной раз казалось, что Анат где-то совсем рядом – выгляни в окно, увидишь ее в квартире напротив. И несколько раз я ловил себя на том, что подхожу к окну гостиничного номера, отодвигаю штору – передо мной были ночные офисные здания, были долины с голубоватыми огоньками деревень, было море, над которым летели самолеты со спящими пассажирами, а Анат там, конечно, не было. Я задергивал занавеску, ложился, не сняв куртку, на кровать и говорил в телефонную трубку: «Представляешь, что я сегодня видел».

* * *

…Сегодня была в парке. Погода, конечно, ужасная. Сама теперь не могу себе объяснить, зачем меня туда понесло. Были уже сумерки, я долго шла – там есть большой участок почти без деревьев, за рекой, я тебе, помнишь, рассказывала. Почему-то не зажглись фонари, была метель, и мне стало казаться, будто я иду внутри карандашного рисунка. Ну и я, конечно, сразу о тебе подумала, об этих твоих листках бумаги на стенах. Внутри рисунка холодало, болели пальцы, и было уже непонятно, где какая сторона света и сколько еще предстоит идти. Я вдруг поняла, что не уверена, что смогу отсюда выбраться. Мне казалось, что с каждым моим шагом шансы на то, что я дойду до края парка, стремительно уменьшаются. Должно же быть наоборот, правда? И вдруг появилась та собака. Высокая – мне почти по пояс, белая. Я увидела ее слева, чуть поодаль. Потом она выбежала на тропинку – то есть, получается, я все это время все же шла по тропинке – приблизилась ко мне и поставила мне на плечи лапы. Даже не поставила, а так, знаешь, толкнула меня в плечи – как пловец, когда он от бортика отталкивается, чтобы развернуться. Вот и она развернулась и почти сразу исчезла из виду. Я шла, ее высматривала, но ее нигде не было видно. А потом вдруг вижу – я вышла на ту улицу, которая парк на две части разделяет. Мне при этом все время казалось, что я вообще иду в другую сторону. Вышла и как раз увидела, как к остановке автобус подъезжает, фары его.

* * *

Я часто думал об ее рисунках, об этой комнате. Обо всех наших историях, в которые она вглядывалась, которые располагала в понятном только ей порядке. То есть я совершенно уверен, что расположение рисунков не было случайным. Я не знаю, в какой технике Анат рисовала. Скорее всего, при таком освещении, это был уголь, или тушь, или карандаш.

* * *

…Вроде бы, фрагмент улицы, ничего такого, а я там минут пятнадцать стоял и не уходил, представляешь? Длинный дом, покрытый желтой штукатуркой. В метре от стены – дерево, без листьев, просто – черные мокрые ветки. Я же говорю, ничего особенного. А я стоял и смотрел.

* * *

– Анат, знаешь, я видела тебя во сне. Будто я иду по улице, и с лицом у меня что-то не в порядке. Прохожие на меня смотрят, и тут же отворачиваются в панике. Я захожу в твой подъезд, поднимаюсь по лестнице, навстречу какие-то люди – завидев меня, уже чуть в обморок ни падают. А потом я оказываюсь в твоей комнате. Все стены увешаны рисунками, от пола до потолка. Места не хватает, и листки бумаги выглядят как бахрома. Еще это выглядит так, будто я оказалась внутри бумажного иглу. Ты меня встречаешь, и тебя мое лицо не пугает. Наоборот, ты внимательно в него всматриваешься. Я наконец-то чувствую, что могу вздохнуть спокойно. Только вот сама ты тоже странно выглядишь. Лицо у тебя совершенно нормальное, а тело и голова словно состоят из геометрических фигур, да еще и неправильно друг к другу подогнанных, смещенных.

* * *

…Да, блин, я даже не понял, что это было. Вот, тебе рассказываю. Сижу я, значит, в патрульной будке, один. Ребята уехали на вызов, а я чай пью из термоса да радио слушаю – там как раз наши со шведами в хоккей играли. И тут – даже не знаю, как это описать. Я почувствовал ужас. Телом почувствовал. Ужас начался в пальцах ног, и в несколько секунд всего меня охватил, до макушки. Я выключил радио, погасил свет, лег на пол. Полежал так несколько минут, успокоился немного и думаю: «Охренел, что ли?». Но встать не могу, хоть ты тресни. Только голову от пола подниму, опять ужас этот. Наконец, вроде, отпустило. Я встал, открыл дверь. В это время суток машин на трассе мало. Было очень тихо, как, знаешь, бывает, когда снегопад недавно закончился. Я хотел было вернуться в будку и тут заметил метрах в двадцати на снегу какую-то линию. Подошел, а там следы – шли двое. Следы вели из лесополосы, за будкой, а потом под острым углом в нее же возвращались. Что-то было не так, я знал, что должен пойти и проверить, в чем дело. И опять – не могу сдвинуться с места. Взрослый дядька, в кобуре табельный макаров. Нет, стою. Я вернулся в будку, стал ждать нашу патрульную машину. Ребята вернулись минут через двадцать, но к тому времени опять пошел сильный снег, следы полностью засыпало, и мы никого не нашли.

* * *

Однажды – это было летом – телефон перестал отвечать. Я попытался написать на электронную почту – тот же результат. Это было не похоже на Анат. Я забеспокоился. Я знал, что у нее довольно много друзей, но между собой мы знакомы не были. И все же кого-то она, бывало, в разговорах со мной упоминала. Это заняло несколько дней, но я вышел на одну ее знакомую, которая знала, где живет Анат. Назавтра знакомая пошла туда. Дверь была распахнута, ремонт был в самом разгаре. Рабочие заканчивали красить стены. Они сказали, что хозяйку квартиры похоронили неделю назад – вроде бы сердечный приступ, а что вы хотите при такой экологии? Сказали, приходили люди из полиции, рассматривали стены. Там было много рисунков, но полицию больше заинтересовали полароидные фотографии. Они там тоже были – ей, видимо, присылали. Полиция надеялась, что на них будет изображен кто-то из ее близких, чтобы ему сообщить, что так мол и так. Но там оказались только какие-то рыбины, барханы, самолеты, айсберги.

* * *

Проезжая по улицам Мосула, лавируя среди воронок, груд камней, каркасов автомобилей, всматриваясь в черные остовы многоэтажек, я заметил в одном из оконных проемов яркую вспышку. Я зажмурился – точно как прежде – и пригнулся на сиденье, закрыв голову руками – рефлекс, отработанный в последний месяц. Когда я выпрямился и открыл глаза, я увидел, что в этом окне полыхало, отражаясь, солнце. Похоже, это было единственное уцелевшее стекло на всей улице. Когда мы поравнялись с этим окном, я попытался туда заглянуть, но, конечно, ничего не разглядел.

Несколькими часами позже, уже в аэропорту, я вытащил было из кармана телефон и только в этот момент окончательно осознал, что больше не могу поговорить с Анат.

* * *

Вряд ли я когда-нибудь вернусь в Мосул. Даже если бы так произошло, скорее всего, там бы уже не было этого дома. Но отразившаяся в том стекле вспышка остается, существует в одном из уголков моей памяти. Иногда мне хочется на нее посмотреть, и я закрываю глаза.

Чай из термоса

Чай из термоса – это обман ожиданий. Находящаяся внутри термоса жидкость не соответствует всему, что ее в этот момент окружает. Адекватная информация о ней содержится только в нашей памяти: осязание, обоняние – мы привыкли почти безоговорочно на них полагаться, но в данном случае они лишь введут нас в заблуждение. Иными словами, чай (или любой другой не соответствующий температуре внешнего мира напиток) – это уникальная возможность устроить сюрприз самому себе. Можно возразить (опять же самому себе), что сюрприз – не полный. Ведь мы же сами наливали этот напиток в термос или кто-то был настолько любезен, что сделал это для нас. В любом случае мы об этом знаем. С другой стороны, не так уж много бывает сюрпризов, о которых мы, положа руку на сердце, можем сказать, что вообще о них не догадывались. Вопрос в пропорциях: насколько они стали для нас неожиданными. По этой же причине не стоит, наверное, пить из термоса остывший чай (или, например, воду, приобретшую комнатную температуру). Дело не во вкусе напитка: это просто противоречит сути явления.

Кэти Тренд

Транссибериада

Музыка исчезала прямо из-под рук.

Возиться с Лялькиным планшетом оказалось как-то долго. Думал – прочистить контакты, ну, подумаешь, искупала, чай, не в царской водке, а в воде обычной. Но оказалось, какой-то контакт все-таки оторвался, под другим оказалась здоровенная рисина, под третьим – живой мучной жучок. А гаджет явно не предназначен для починки. Все на липкой тряпочной ленте. Гоша раскочегарил паяльник и принялся по одной переклеивать ленточки на крышку планшета. Медитативная работа, тут бы музыка, которую посоветовал Марк, как раз пришлась бы в кассу – но музыку фиг достанешь. Ссылок полно, но какие заблокированы (провайдер очень извиняется), а какие просто не работают. Один сайт показывает только первые тридцать секунд песен, а как купить – не говорит. Другой даже дал послушать пару песен, а потом стал заявлять, что трек удален, даже те, что Гоша только что услышал. Третий при попытке кликнуть перекидывал юзера на страницу «Пет Шоп Бойз», четвертый сообщил, что Гоша использует приложение, не позволяющее прослушивать музыку ВКонтакте, хотя никаким ВКонтактом не являлся, а использовал Гоша обычную винду-семерку. Что-то не так с этим якутским трансом, кому попало его послушать не дают.

И тут зазвонили в дверь. Ну вот уже и Лялька, а планшет еще и отдаленно не готов.

Лялька внесла запах весенней сырости и тряпичный мешок продуктов. Ну да, у нее сплошная экология. Вязанная вручную трехрогая разноцветная шапка, мокрая от февральского дождеснега; расшитая бисером дубленка, пестрые афгани; страшные, как моя жизнь, пьексы. К этому всему еще бы бубен, посох с конской головой и ленточками. И что там еще шаманы с собой таскают. Ну вот зачем такому человеку планшет?

– Не сделал я еще твой планшет, – сразу признается Гоша, – а в рисе у тебя жучки.

– Ну так неудивительно, – смеется Лялька, – всюду жизнь. Это сушильный рис, я его не ем. Ладно, я подожду. У тебя же вроде есть вафельница? Давай, я пока вафель напеку?

Гоша кивает, Лялька скидывает пьексы и тащит на кухню мешок, на ходу доставая из него яйца, потом здоровенную пачку масла в обертке без подписи, оборачивается к Гоше:

– Ты иди, работай, я все-таки хочу от тебя сегодня уйти с планшетом, ладно?

– Да не вопрос, – мрачно пожимает плечами Гоша и возвращается в мастерскую. Музыки по-прежнему нет, и как раз надо медитативно пропаивать контакты. Но вдруг оказывается, что какое-то подобие музыки создает шуршащая на кухне Лялька. И миксер у нее взревывает ритмично, и нож по яйцу стучит, как трещотка из оленьего копытца, и она еще напевает себе под нос. Вшшш – перкуссией вступает шипящее на рифленой подошве вафельницы тесто. Щелк! – отвечает защелка крышки.

Когда Лялька появляется возле Гошиного стола с вафлей в руках, у Гоши уже все контакты пропаяны, почти все ленточки наклеены обратно, осталось перевернуть, включить и проверить.

– Ну, рискнем, – выдыхает Гоша, переворачивает планшет, нажимает кнопку. Включается оранжевая подложка логотипа, потом загружается картинка с камлающим шаманом, частично перекрытая иконками. Гоша проводит пальцем по центру тачпада. Ничего. Ни меню не открывается, ни инстаграм, ни сайт железной дороги. Края реагируют – вот, например, запустился скайп. Центр по-прежнему мертв.

– Ну я не знаю, – горестно вздыхает Гоша, рассеянно вынимая из руки Ляльки теплую вафлю, – все я пропаял. Тут шаман нужен, а не ремонтник. Знаешь, из тех, что хорошо провожают мертвых.

– По моим сведениям, ты шаман и есть, – смеется Лялька, – такой специальный шаман для электроники. Действуешь, как шаман: непонятным образом чинишь то, что другие починить не могут, цену не назначаешь, пожертвования принимаешь, в любой момент готов помочь. Все шаманы так живут.

– Да ну, фигня, – возражает Гоша с набитым ртом, – электроника – наука о контактах! Все должно работать. А не работает.

– Вот-вот, – кивает Лялька, – все, как у людей. Должен быть здоров, а болен. Почему? Наука ответить не может. И тогда человек идет к шаману, и шаман его неведомым образом лечит. То ли к духам водит, то ли порванные связи узелками связывает, то ли возвращает утерянный ритм. Ну практически как ты с гаджетами.

– Ну уж нет, духов я не вызываю. Я, в конце концов, не сисадмин, у меня и бубна-то нет. Я по железу специалист. У него не должно быть психологических сложностей. Не знаю я, что это за хрень.

– Ну тогда пошли чай пить, – мирно предлагает Лялька, – у меня есть сагандайля.

– Почему-то я ни капли ни удивлен. – Конечно, у Ляльки с ее зелеными волосами, пернатыми серьгами, ожерельем из ракушек и каменным человечком на шее должны быть и сагандайля, и панапту, и моринхуур, и спасибо если не олгой-хорхой.

Но сагандайля оказывается хвойно пахнущими веточками, уже заваренными вместе с покупной израильской мятой. А вафли, стопкой сложенные на разделочной доске, чуть-чуть горчат, и понятно почему: на столе ополовиненная банка зеленого, в цвет волос, меда – очевидно, изрядная его часть попала в тесто.

– Всегда должно быть время для внезапных вафелек, – сообщает Лялька, наливая Гоше чай в его кружку, и принимается выбирать кружку для себя. Конечно, шаман из чего попало пить не станет.

Гоша пьет чай, жует вафлю и разглядывает Ляльку. Почему-то Гоша никогда не пытался подбить к Ляльке клинья. Боялся, что ли. Унесет в нижний мир – и привет. Загадка на самом деле вообще это вот возвращение шаманизма. Сисадминам дарят бубны. Девочки с зелеными волосами находят потерянные вещи, играя им на варгане, и заговаривают зубы так, что полгода потом не вспомнишь, что у тебя вообще есть зубы. Музыканты утверждают, что с ними играет дух покойного виолончелиста, и поди попробуй не поверь. А ведь казалось бы – высшее образование, хорошая семья, триста лет в Петербурге, все вот эти дела. Читающие познавательные лекции историки или настоящие тувинские шаманы говорят – все дело в предках, дед камлал, значит, и внук рано или поздно начнет камлать. Но тут-то какие уж там предки.

– Лялька, – говорит Гоша, – а почему ты шаман?

– А почему я шаман? – моментально отвечает Лялька. – Шаман должен пройти инициацию, племя должно признать его как шамана, он людей лечит и мертвых провожает. А я что, я просто музыкант. Песенки пою. Гаджеты ломаю. Где бы я могла в Питере инициацию пройти. Давай лучше еще с планшетом попробуем, а? Мне как-то приятно было, что он у меня наконец-то есть – а его вдруг опять нет.

– Ну тогда я буду паять, – пообещал Гоша, – а ты мне будешь песни петь. А то мне друг посоветовал клевого якутского транса послушать – а я его найти не могу. А без музыки у меня уже мозги кипят.

На том и порешили. Лялька втащила в мастерскую рюкзак, уселась верхом на Гошин тренажер и выгрузила овальный бубен, оказывается, занимавший большую часть пространства рюкзака. Гоша заржал:

– Я так и знал, что у тебя есть бубен! А посоха с ленточками у тебя нет?

– Посох с ленточками – это понты, – серьезно объяснила Лялька, – а под бубен я тебе сейчас петь буду. Про камни в реке и коршуна в облаках. А ты паяй себе.

Гоша послушно надел головную лупу и уткнулся носом в планшет, снова отклеивая ленточки в нужных местах. Добрался до шлейфа, подсоединяющего тачпад, и принялся отпаивать подозрительные контакты. Шлейф изгибался перед ним, как серебристая речка, за плечом рокотал Лялькин бубен, и голос вступал сначала тихо, потом громче, что-то действительно про реку, камни, отражение ветвей в воде, зеленые листья, серебристые струи – ну, что-то такое романтическое, в слова Гоша не вслушивался, вообще предпочел бы на якутском языке, но хоть так, а струи вплавленных в прозрачный пластик проводков текли вперед и налево, изгибаясь, затекая за зеленый мыс печатной платы, а на мысу росла здоровенная замшелая ель, и ее лапы, стекающие к самой воде, текли из воды вверх уже совершенно черными. Гоша поднял голову. В небе, на фоне яркой синевы, парила черная крестовинка хищной птицы. Он ступил в воду босыми ногами – вода оказалась холодной, но не смертельно холодной, приятной, как мороженое вприкуску к кофе, струи речки обняли ноги и обтекли их, как обходили торчащие из воды скользкие серые камни. Впереди, между трех камней, в воде болталось что-то лишнее – кажется, пластиковая бутылка и еще какой-то мусор. Гоша сделал вперед несколько шагов по мелким золотистым камешкам дна, перегнулся через серый камень и достал из маленького водоворота бутылку из-под мятного лимонада и пустую рваную упаковку от риса. Посмотрел по сторонам: на берегу валялся пластиковый пакет, рваный кед и ржавая сгущеночная банка. Развернул пакет, сложил в него мусор, осмотрелся – кажется, больше мусора вокруг не было, река серебрилась и звенела, «Айя!» – одобрительно крикнула сверху птица. Услышал сзади плеск, оглянулся. К нему приближалась берестяная лодка, в лодке сидела Лялька – или не Лялька? Женщина с зелеными волосами, в платье с бахромой, в медной маске на лице, с посохом с конской головой, посохом она отталкивалась от близкого дна. Сделала знак Гоше: давай, мол, сюда, в лодку. И вот Гоша в лодке, и, кажется, не домашняя майка с бедным-животным на нем и не рваные джинсы, а медвежья шкура накинута на плечи, из оленьей замши его штаны, а лодка медленно плывет вниз по реке, и Гоша успевает подхватить из воды где фантик, где крышечку – все лишнее. Золотистый туман стелется над лугами, кузнечики звенят в густой траве, вода плещет по круглым спинкам камней. Лодка скользит за очередной поворот – и останавливается, ткнувшись носом в зеленый луг берега. Дальше речка расширяется, впадает в озеро, и в озере уже чисто, нет никакого мусора, отражается птица, качаются камыши, разбегаются круглые волны, звучит семь частых ударов бубна, Гоша поднимает голову от печатной платы, сдвигает лупу на макушку и ошарашенно смотрит на Ляльку.

– Я что, уснул? – наконец спрашивает он.

– Да вроде нет, – пожимает плечами Лялька, – сидел паял, а я тебе пела. Ну как, спаял?

Гоша смотрит на левую руку, еще, кажется, ощущающую вес пакета с мусором, но в левой руке только продолговатая рисинка зажата в пальцах.

– Так, – говорит он растерянно, – так. Вот просто возьмем и проверим. Я даже приклеивать не буду, – решительно переворачивает планшет, придерживая его потроха крышечкой, включает. Оранжевое поле, картинка с шаманом, иконки, провести пальцем.

Работает! Он работает.

Запускается Лялькин инстаграм, и в нем фотография Лялькиной руки на фоне красных углей. Открывается меню, и все, что там есть в середине: диктофон, рисовалка, карты.

– Сдавай диплом, вставай на лыжи, – говорит Гоша, – ну вот какого! Я же в эту хрень не верю вообще. Что за гребаный транс?

– И я не верю, – кивает Лялька, продолжая тихонечко постукивать в край бубна, – кому вообще нужна вера. Некоторые вещи мы можем знать. Некоторые вещи вроде бы знают другие люди, можно в них видеть логику и принимать, а можно не видеть и отвергать. А некоторые вещи просто происходят, и в них тоже верить совершенно бессмысленно. Произошедший факт не предмет веры, это просто факт, и все. Особенно если ты сам участвовал. Давай уже, собирай мою игрушку, я по нему соскучилась!

Гоша послушно приклеивает ленточки, защелкивает крышку, прикручивает винтик. Планшет работает. Починенный непонятным шаманским образом. Черт его дери.

– Ага, давай сюда! – радостно восклицает Лялька, обнимая драгоценный гаджет ладонями, – какую ты там якутскую музыку искал?

– Транс Сиберия, – сообщает Гоша, – Хулу проджект.

– Никаких проблем! – смеется Лялька и одной рукой листает что-то в планшете, другой нащупывает у Гошиного компьютера шнурок колонок, выдергивает, втыкает в планшет. И из пространства, словно шелестя по низкой траве, пробегают высокие струнные звуки, за ними следует грустный голос старой шаманки, звякают оленьи колокольцы, шелестит в траве ветер – и вдруг ударяет низкий и словно перевернутый звук бубна, огромного, как небо. Гоша лежит в траве на прохладной земле, бубен наплывает на него, как летающая тарелка, но его перехватывает и отгоняет в сторону шаманская трещотка хай-хэта, клавиши ползут из-за горизонта, как низкие облака, стайка саксофонов взлетает из травы золотистыми птицами.

Все правильно, думает Гоша, все правильно.

Рецепт шаманского чая от Кэти Тренд

Основой для шаманского чая служит бадан крупнолистный. Отмирающие коричневые листья собирают в течение лета и сушат на кухне; но можно купить уже готовые в эколавке.

В чайник добавить зеленый чайный набор: мята, чабрец, лимонная трава.

Сагандайля, «белое крыло», добавляется в небольших количествах, веточка на чайник. Купить ее можно в той же эколавке либо в дацане.

Шаманский чай приятно отличается от обычного китайского тем, что заварку можно оставить в чайнике на сутки и больше. Хорошее подспорье для шамана, который может выйти из транса завтра или через два дня – а у него все еще чай заварен.

Лея Любомирская

Поутру

вошел, как всегда, бесшумно, не шелохнув колокольчика на двери, с добрым утром, сказал, милые мои, голос бархатный, чарующий, голос-мед, голос-яд, голос-янтарный херес, привкус благородного дерева, чуть заметная горечь в ненавязчивой сладости, голос – едва раскуренная трубка, голос – огонь в камине, в адском камине адский огонь, с адского вертела издевательски скалится адский поросенок, потрескивает блестящая, будто лакированная кожица, шипят, падая в огонь, капли жира, плотные портьеры не пропускают света, ковер с густым ворсом глушит шаги – вот, каким голосом сказал он, здравствуйте, милые мои, с добрым утром, Нелинька, двойной кофе, и у всех сердце вдруг сбилось и пропустило удар, а колени будто ослабли и задрожали, но как-то все справились с собою, ответили, хоть и вразнобой, доброе утро, доброе утро, здравствуйте, как поживаете, а мы уж заждались, сказала Кофе-без-кофеина почти игриво, без вас и утро не утро, добавил Чай-с-гренком, уж будто, сказал он и ласково погрозил пальцем, уж будто, и Молоко-две-ложки-сахара вдруг закашлялась, и кашляла, и кашляла, он подошел, чтобы похлопать ее по спине, но Молоко-две-ложки-сахара завизжала, не прекращая кашлять, и визжала, и кашляла, и он укоризненно покачал головою, сахар, сказал он, сахар вам вреден, и Молоко-две-ложки-сахара перестала визжать и закивала, да-да-да, а потом замотала головой, нет-нет-нет, и снова закивала, часто-часто, кивала и кашляла, и он засмеялся и отошел к стойке, к своему двойному кофе, а Молоко-две-ложки-сахара прекратила кашлять и кивать и уронила голову на стол, Кофе-без-кофеина и Чай-с-гренком слышали, как она всхлипывала от ужаса и облегчения, но не смотрели на нее, смотрели в свои чашки, у Кофе-без-кофеина оставалось на донышке, а Чай-с-гренком пил уже вторую, и вторая была наполовину полна, ну, ладно, сказал он от стойки, и снова потек мед и яд, ладно мои милые, еще увидимся, Нелинька, получи, рукою в перчатке положил на стойку монету, слишком большую и тяжелую даже для двухъевровой, вскинул на плечо узенький серпик, где только прятал до сих пор, и вышел на улицу, не потревожив дверного колокольчика. коньяк, хрипловато сказала Нела, всем коньяк за счет заведения. и свежего чаю, сказал Чай-с-гренком, мой остыл и невкусный.

Чай «Синтия»

ледяная минеральная вода – 1 литр

очень крепкий черный чай – 3 децилитра

кипяченая вода – 2 децилитра

лимонный и виноградный соки, каждого по ½ децилитра

сахар – сколько потребуется.

смешать чай, кипяченую воду и соки, добавить сахару, чтоб было немного чересчур. охладить в холодильнике. перед подачей смешать с газировкой, бокалы украсить апельсиновым кружочком.

Мария Станкевич

Белая планета

1

– Привет, мам.

…

– Да, все хорошо… Ну как… нормально. Лежит, ест, пьет, телевизор смотрит… Не знаю, что она там понимает, но смотрит. Я ей какой-то научный канал нашла, там хорошо, спокойно, не галдит никто и сплошной космос.

…

– Нет, мамуль, все нормально, правда. Я справляюсь. Связь только фиговая, интернет не ловится и кокос тоже… не того. Так что я граблю бабушкину библиотеку и, страшно сказать, само-обра-зо-вы-ваюсь.

…

– Коты отличные. Умные и наглые как черти. Белого приходится кормить прямо на бабушкиной кровати, представляешь? Он от нее только поссать отходит…

…

– Ну, прости, прости: отлучается только пописать. А серый зато за мной таскается постоянно. Подозревает в чем-нибудь, поди. Важный такой, хозяин.

…

– Хорошо, хорошо, обязательно позвоню. Не переживай.

от: Ever Whatever <legantino@gmail.com>

Кому: Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com>

дата: 24 апреля 2017 г., 14:23

тема: Письмо далекому другу;)

Обещала – пишу. Но на сильно длинные письма все равно не рассчитывай, интернета в этом захолустье днем с огнем, даже твой хваленый оператор не спасает – не тянет, не тянет, не тя-а-анет. Поэтому раз в день бросаю бабулю под честное соседское слово и бегу сначала в магазин, а потом в местную библиотеку, чтобы за 50 ре в час выйти в мировую сеть на доисторическом компьютере (тебе-то он, конечно, понравился бы, но как по мне – рухлядь рухлядью), быстренько (ха-ха!) отправить материалы редактору, накропать пару строк разного там пояснялова и – вот – успеть написать и тебе.

И никаких фейсбучеков и твиттеров, заметь! Отстану от мировой повестки, будешь меня потом заново учить отличать правых от левых и белых от красных. А я тебе в обмен расскажу все, что пойму, из бабушкиных книг. Я говорила? – у нее сумасшедшая совершенно библиотека. Особенно по всякой там физике-химии-астрономии, ни слова непонятно, но та-а-ак увлекательно. Прямо чувствую, как умнею на глазах. Жаль только, не на твоих:)

Целую, целую, целую!

от: Ever Whatever <legantino@gmail.com>

Кому: Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com>

дата: 27 апреля 2017 г., 14:42

тема: Re: Письмо далекому другу;)

Бабушка ничего, спасибо, что спрашиваешь. Разговаривать она, конечно, не способна, но мне кажется – все равно все понимает. И пусть сколько угодно мои драгоценные родственнички (в частности, тетя Лена – ба-а-альшой специалист по бабушкиной психике) утверждают, что она ничего не слышит и не видит, но я-то, я-то – и слышу, и вижу! Вижу, как она реагирует на новости (плохо), а как – на документалку, например, про черные дыры (отлично!). И как волнуется, когда Белый отходит, и что понимает, когда я к ней обращаюсь. Ну и вообще…

Короче, я решила ей читать. Только не смейся, я где-то слышала, что чтение вслух положительно сказывается на когнитивных функциях даже тех людей, которые в коме лежат, то есть самых-самых тяжелых пациентов. А бабуля, слава богу, не самый-самый (ну, я надеюсь). Поэтому – буду читать. Только решу, с чего начать – с «Введения в релятивистскую квантовую теорию поля» или с «Межзвездной газодинамики». Мне-то «Введение…», конечно, больше по душе (и есть шансы, что пойму хоть что-нибудь), но, боюсь, бабушке будет скучновато.

Позвони мне как-нибудь, а? Я умираю, хочу услышать твой голос.

26 апреля 2017 г., 21:22 пользователь Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com> написал:

…

от: Ever Whatever <legantino@gmail.com>

Кому: Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com>

дата: 28 апреля 2017 г., 15:40

тема: Re: Письмо далекому другу;)

Как хорошо, что мы с тобой вчера поговорили. Пусть и с таким… неоднозначным итогом. Я в любом случае еще раз прошу прощения за возможную резкость. Я не хотела тебя обидеть…

Вчера два часа читала бабушке “Введение…”, а потом мы еще смотрели передачу про космос. На моменте, когда ведущий рассказывал про планеты-сироты, я чуть не расплакалась, ей-богу. Представила, как они летают там – одинокие, никому не нужные. И никакого тепла кроме внутреннего. Да и то – на пределе… Как это похоже на некоторые человеческие жизни, правда?

Из-за этих планет непрерывно пою теперь странную песенку… точнее две строчки из нее: «только белая планета, мчится, мчится в вышине, в серебристой тишине», и никак не могу вспомнить, что это и откуда взялось. Ты не знаешь?

Целую. Не сердись на меня, пожалуйста.

26 апреля 2017 г., 21:22 пользователь Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com> написал:

…

от: Ever Whatever <legantino@gmail.com>

Кому: Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com>

дата: 29 апреля 2017 г., 16:04

тема: Re: Письмо далекому другу;)

Хорошо, хорошо, я все поняла, осознала, отчаялась. Давай уже хватит? Сижу тут с полумертвой бабушкой, живую речь слышу только по телефону – и, заметим, в основном не от тебя, а от всевозможных тетьлен и тетьгаль, которые только и умеют, что раздавать ЦУ, не терпящими возражения голосами. Конечно, я несколько одичала, кто бы спорил. Поэтому прекращай читать мне нотации и обними покрепче (пусть бы и виртуально).

А ты видел, что творит почта? Погляди в данных письма: желтый ярлычок и занимательная подпись: “Отмечено как важное потому, что так решил волшебный кролик”. Очень мило, правда? Волшебный кролик за нами присматривает!:))

28 апреля 2017 г., 23:34 пользователь Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com> написал:

…

от: Ever Whatever <legantino@gmail.com>

Кому: Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com>

дата: 1 мая 2017 г., 14:14

тема: Re: Письмо далекому другу;)

Прости, вчерашние полчаса я потратила на то, чтобы найти бабушке что-нибудь увлекательное – и новенькое! – про космос, так что на письмо тебе просто не осталось времени. Не знаю, оценила ли бабушка всю ту кучу фактов, которую мне удалось нарыть за столь малое время, но лично я – впечатлена!

Центр нашей галактики пахнет малиной и ромом (ммм!), солнце вовсе не желтого цвета (NASA раскрашивает фотографии, подумайте, какая низость!), а к Земле приближается страшная-престрашная планета Нибиру, от которой нам всем настанет кирдык (кто сказал, “Меланхолия”?! Фу, фу!)… Хотя про Нибиру я бабушке, конечно, не стала рассказывать.:)

Или вот, посмотри, как круто было бы, если бы вместо луны мы видели другие планеты: http://www.boredpanda.com/moon-replaced-with-planets/

Правда здорово? Я – фанат Нептуна!

28 апреля 2017 г., 23:34 пользователь Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com> написал:

…

2 мая 2017

От Колсанова Л.

+70203159292

Бабушка умерла

18:05

Доставлено

от: Ever Whatever <legantino@gmail.com>

Кому: Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com>

дата: 4 мая 2017 г., 11:06

тема: Re: Письмо далекому другу;)

Вот и все. Спасибо, что позвонил тогда, мне было очень важно…

Знаешь, ничего ТАКОГО я определенно не чувствую. Жалко, да, но она столько лет уже была не в себе, не вставала, не говорила, что чувствовать тут можно разве что облегчение. И даже – как бы цинично это ни звучало – радость. До определенных пределов, конечно. Она свободна и не мучается, мы свободны и можем заняться своими делами… Такое, понимаешь? Знаю, что понимаешь, иначе бы не писала.

Мне еще нужно пробыть здесь какое-то время, похороны, уборка, котам

справки выправить, чтобы в поезд пустили (еще раз – спасибо, спасибо!). Словом, хлопоты и все такое.

А потом я приеду… Напишу смс, встретишь?

Слушай, а поехали потом куда-нибудь?

На море? В горы? Я хочу долго-долго сидеть на каких-нибудь камнях и смотреть на звездное небо.

Несколько дней без тебя проживут даже ваши суперважные эксперименты.

И ничего не взорвется, я гарантирую. Пожалуйста!

28 апреля 2017 г., 23:34 пользователь Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com> написал:

…

– Да, мам. Уже на вокзале, да.

…

– Не волнуйся, я вижу свой вагон, а до отправления еще целых полчаса.

…

– Да, разъехались все уже. Я последняя.

…

– Взяла, мамуль.

…

– Ох… пирожки от тети Лены, булочки от тети Гали, кусок сала от дяди Миши и двухлитровую банку соленых огурцов от соседки как-ее-там… Но не уверена, что я буду их есть, хочешь тебе привезу потом?

…

– О, слушай, мам, погоди. Ты не помнишь такую детскую песенку… Там что-то вроде «только белая планета мчится в вышине» или вроде того. Который день в голове вертится, а вспомнить не могу!

…

– Точно! Конечно же, и карета, и зеленая! Вот спасибо!

…

– Хорошо, мамуль. Буду. Обязательно буду – с каждой-прекаждой станции. Обещаю!

2

Утро было прекрасным. Вадим выпрыгнул из постели, против своего обыкновения не пролежав даже лишней минуточки. Сегодня он поедет в Город! Сам, один! Если повезет – даже на «Проколе».

Тетка Лидия предлагала забрать книги из библиотеки, ей недалеко от работы, но Вадим отказался. Он теперь взрослый и самостоятельный, через десять дней начнется новая жизнь: в июне он блестяще прошел вступительные экзамены и был зачислен в инженерный колледж. Так что, разумеется, он должен сам забирать свои книги, сам ездить в Город, сам разбираться со своими проблемами. Он взрослый, студент, ему почти тринадцать лет, и тетка Лидия может больше не беспокоиться о том, как он справляется.

Вадим ловко заправил постель, выполнил несколько асан (он принял решение заниматься ежедневно и не сдавался уже вторую неделю, хотя нетренированные мышцы не хотели тянуться так, как должны бы, и ныли потом часами), покормил кота и приготовил завтрак себе и Люське. Яичница с помидорами и поджаренными кусочками хлеба выглядела настоящим произведением искусства, а чай заварился не хуже, чем у тетки Лидии. Ну пусть только Люська начнет капризничать, он ей быстро объяснит, кто тут старший и кого надо слушаться.

Но не стала, слопала яичницу целиком и целых две чашки чая выдула. «Спасибо», понятно, сказать забыла и вилку три раза роняла, но это ничего, маленькая еще, научится. От того, что все так хорошо складывалось, Вадим был великодушен.

До детского сада почти бежали, Люська, которую он крепко держал левой рукой, пыталась еще и скакать, время от времени спотыкалась о собственные же ноги и что-то без конца тараторила. Вадим, занятый размышлениями о поездке, ее не слушал.

– Вадь, а Вадь, а правда, что Белая на нас скоро упадет? И случится ка-та-стро-фа. Мы все свернемся в точку и кол-лап-си-ру-ем.

Вадим наконец вник в Люськин щебет и от возмущения резко затормозил. Люська пролетела вперед и тоже встала, неестественно вывернув локоть. Ойкнула, высвободилась из Вадимовой руки.

– Совсем уже? Кто это тебе сказал?! – кричать на Люську было нельзя, испугается и разревется, но голос он все равно повысил.

– Катька, а Катьке – Нинка, а Нинке – ее сестра, а ей – ее дедушка… – Люська терла локоть, приплясывая на одном месте.

– Стоп! – с такими перечислениями можно далеко зайти. – Никуда она не упадет, понятно? Твои Катьки и Нинки все врут!

– А дедушка?

Вадим поколебался. Ронять авторитет чужого дедушки, наверное, не очень хорошо, но и поощрять всякие глупости тоже не следует.

– А дедушка, наверное, что-нибудь не так понял.

Люська фыркнула. Вадим снова ухватил ее за ладонь и потащил дальше: до детского сада еще десять минут ходу, а у него сегодня столько дел!

– Двенадцать лет не падала и сейчас не упадет, – продолжал втолковывать он на ходу. – А если ты чего-то услышала, то сначала умных людей спроси. Тетку Лидию, или воспитательницу, или меня… хотя бы.

Пропихнув Люську через дыру в заборе (так было ближе, чем идти до ворот), Вадим все же не удержался и кинул быстрый взгляд на небо. Планета была на месте, фантомные корабли тоже, а Люська балда и разносчица слухов. Вечером надо будет тетке Лидии сказать, пусть ее поправит уже.

Он несся к остановке «Прокола», надеясь, что и здесь ему повезет. Пусть в два раза дороже, зато быстро и можно что-нибудь новое заметить. Окна в «Проколах» заклеены черной пленкой, но Вадим, как все нормальные люди, знает, куда надо сесть, чтобы безопасно оттянуть уголок липкого полотна и не попасться при этом кондуктору или слишком бдительным пассажирам.

Но «Проколы» ходили редко, по странному графику, понятному только диспетчерской (его объявляют в семь часов по радио, а Вадим за утренними хлопотами пропустил), и остановка была пуста – он все-таки опоздал. Пришлось тащиться на станцию. Обычные поезда не зависят от времени, идут по рельсам, медленно и упорно преодолевая десятки километров пути там, где «Прокол» пробивается через разломы и выходит напрямую. Смотреть в окно поезда при этом интересно только первые несколько раз, потом вереница одинаковых домов, одинаковых станций, высоких заборов и чахлых лесопосадок приедается. Только малышня вроде Люськи может без конца радоваться: «Ой, собачка побежала! Ой, какой домик красивый!». Чего там красивого-то? То ли дело – Город!

Поэтому за все два часа поездки Вадим только однажды глянул в окно: на ту волну, которая когда-то встала сразу за их поселком и обрубила старые рельсы, оставив с этой стороны половину идущего поезда, а вторую – вывернув в другое пространство. Кто-то из соседок однажды сболтнул, что в том поезде ехала тетка Лидия и волна отрезала ее от всех близких, которые остались на той стороне. Тетка Лидия все отрицала, но с тех пор он почему-то всегда на эту волну смотрел.

Остальное время Вадим потратил на чтение Швебера, тонким карандашом подчеркивая места, про которые надо будет потом спросить тетку или уточнить в энциклопедии.

Тетка Лидия рассказывала, что до Разрыва в мире существовала огромная супер-сеть из компьютеров, который мог воспользоваться любой человек и узнать любую информацию. Но Белая планета заглушила почти все радиоволны и уничтожила электронные приборы. Несколько лет Земля находилась в информационном вакууме, пока люди заново не научились запускать электро- и радиостанции и ловить хотя бы длинные волны. Тетка Лидия говорила, что это ничего, они разберутся и дальше прогресс пойдет быстрее, но Вадим, глядя как печально она сидит по вечерам со своими заметками и как яростно рвет неудачные расчеты на мелкие клочки, не очень-то верил. Но все равно мечтал, что однажды ученым удастся вернуть к жизни все, что существовало до Разрыва, все эти замечательные приборы, о которых он читал в старых книгах, – от крохотных магнитофонов до космических кораблей. И суперсеть, конечно, тоже, и хорошо бы в ней сохранилась вся информация!

…Центральный вокзал Вадим любил: большой, чистый, полный яркого света и торопящихся людей, он обещал путешествия и приключения, пусть поезда и ходят только по открытому сектору, который можно объехать всего за несколько дней. Он медленно прошелся по верхней галерее, осмотрел Город с высоты, скатился под укоризненные взгляды взрослых по перилам и с полминуты молча постоял у мемориальной плиты Всем, не пережившим. Когда-нибудь на привокзальной площади поставят памятник, но пока есть дела поважнее.

Идти до библиотеки было недалеко, минут пятнадцать самое большое. Времени еще полно и, конечно, Вадим не удержался и завернул к волне. Это самая большая волна в их части Земли, даже не сильно мутная, и если плотно прижаться к ней лицом, то увидишь тени живущих на той стороне.

На первый взгляд, они просто стоят, замерев в причудливых позах. Но если смотреть долго-долго, то движение можно заметить – только очень медленное. Такое медленное, что поднять руку у них займет больше месяца. Увы, ему никогда не удавалось провести возле волны больше двадцати минут кряду, а за такое время тень даже пальцем пошевелить не успевала.

Тетка Лидия как-то объяснила еще маленькому Вадиму, что за волной – такие же люди, как мы. И двигаются они нормально, просто из-за искривления пространства-времени мы воспринимаем их так, словно кино, когда пленку крутят по одному кадру в несколько часов.

– А мы, вероятно, движемся для них слишком быстро, даже хаотично. И в этом смысле нам, конечно, полезнее за ними наблюдать – хоть какая-то определенность.

Несколько недель назад, когда Вадим приходил к волне, ближайшая тень, небольшая, ростом с него самого, начинала вроде как наклоняться (Вадиму почему-то казалось, что у нее развязался шнурок и она хочет исправить положение), сегодня она выглядела совсем уж комично: ноги еще прямые, а тело уже скрючилось и руки висят, как у гориллы.

Вадим как обычно прилип к гладкой поверхности волны, силясь рассмотреть подробности и хотя бы зачатки движения. В какой-то момент ему показалось, что он что-то заметил, но это от долгого смотрения просто заслезились глаза. Вадим с сожалением отошел от волны и стал тереть лицо кулаками.

Мимо прошли девчонки-курсантки. Веселые, шумные, в зеленой форме Академии прикладной физики. У одних яркие нашивки будущих многомерщиц, у других – нелинейного факультета. Их предводительница – рыжая, веснушчатая, чем-то неуловимо похожая на Люську – и вовсе носила на рукаве шеврон с символом квантового противостояния: два кружочка соединены короткой линией. Такие же девчонки, только старше, когда-то нашли разломы и изобрели «Прокол», а теперь пробиваются через волны… Вадим проводил их завистливым и немного неодобрительным взглядом: курсантки хохотали, толкались, трещали как сороки, словно им было совсем и не важно, что на них надеется весь мир!

Потом вздохнул. Ему-то Академия не светила ни при каких раскладах, инженерный колледж – его потолок, и он об этом знает. Его даже за управление «Проколом» никогда не пустят, туда парней только на диспетчерские должности берут и то очередь на сто лет вперед…

Но колледж – это тоже неплохо: может, именно его будущие изобретения и решения помогут этим (или другим) девчонкам наконец разобраться в искривлениях континуума, преодолеть волны или даже долететь до Белой и увести ее с орбиты, чтобы Земля наконец вернулась к своему привычному состоянию, а не была разделена на сотни недостижимых миров… А может быть, он станет самым первым курсантом, почему нет? Или разберется с фантомными кораблями. Тетка Лидия говорит, что все реально, если сильно постараться. У нее же получилось!

На другой стороне улицы зашумели и Вадим с любопытством вытянул шею, перестав сокрушаться своей невезучести. Прибывший! Там новый прибывший! Он тут же забыл об Академии и рванул через дорогу, рискуя попасть под колеса многочисленных мопедов и велосипедов. Кто-то сердито загудел, сразу несколько голосов пообещали отправить Вадима в детский сад, в бок с силой толкнулся чей-то руль – Вадим едва не упал, но удержал равновесие и одним движением выпрыгнул на тротуар, где уже собирались люди.

Вадим ввинтился в толпу, представляя, как завтра расскажет всему двору, что видел прибывшего сразу после появления. До сих пор из его знакомых это еще никому не удавалось. Только Максон врал, что видел аж двоих, но кто ж верит Максону?

Прибывший Вадима разочаровал: человек как человек, ничего особенного. Не то чтобы Вадим и раньше об этом не знал – газеты обычно подробно писали о каждом новичке, – и все же смутно надеялся на… он и сам не знал, на что. Но явно на что-то большее, чем тетенька средних лет самого обыкновенного вида: смуглая кожа, светлые джинсы, клетчатая рубашка, стоптанные пыльные ботинки. Как будто здесь таких мало! Бормочет только на непонятном языке, но так на то лингвисты есть (тут Вадима на секунду кольнуло сожалением: может, все-таки зря он не выбрал филологический?).

Прибывшей было неуютно, она испуганно кружилась на месте, прижимая к себе видавший виды городской рюкзак. Люди говорили все одновременно, но вместо того, чтобы утешить, только больше пугали новенькую. Какие-то мелкие девчонки подобрались поближе и начали тянуть ее за рукава. Сердитый мужчина с бородой шикнул их, потом прикрыл собой женщину от зевак.

Сквозь толпу уже шел нелинейный патруль: они отведут новенькую в Лаборатории, где ей все объяснят и во всем разберутся. Может, хотя бы она наконец расскажет, как это они попадают в наш сектор. Надо будет завтра новости послушать: обязательно будут про нее передавать.

Провожая взглядом патруль, бережно ведущий прибывшую через дорогу, Вадим опять почувствовал легкую зависть. Вот ведь жизнь у людей!

Его взгляд упал на большие часы, висевшие на здании, и он испугался: опаздывает! Библиотека закроется в полдень, а второй раз за здорово живешь ему в Город прокатиться тетка Лидия не даст. Еще и задвинет что-нибудь про разных там несознательных. Вадим подтянул рюкзак и рванул.

В здании колледжа было пусто: до учебы еще далеко, студенты сюда заходят только за учебниками. Он нашел библиотеку по указателям и, зайдя внутрь, несколько секунд стоял задержав дыхание. У них дома было много книг и тетка Лидия еженедельно приносила новые (а потом сама же жаловалась, что ставить некуда), но здесь их было немыслимое, бесконечное, ошеломляющее количество. Вадим тут же решил, что надо будет напроситься сюда добровольцем, наверняка же нужно что-нибудь сортировать, штамповать, раскладывать. А в промежутках можно будет читать сколько влезет.

– Добрый день, молодой человек. Слушаю вас, – библиотекарь, молодой, похожий скорее на старшекурсника, чем на хранителя важных знаний, появился из-за полок так бесшумно, что Вадим даже подпрыгнул от неожиданности.

– Здравствуйте! Студент первого курса Вадим Колсанов! Пришел за научной литературой! – он выпалил заранее заготовленные слова и тут же растерялся: а вдруг его сейчас спросят, какие конкретно учебники ему нужны? Список у него был, но наизусть он все пятнадцать позиций, конечно, не выучил.

Библиотекарь не стал ничего спрашивать, а просто выдал книги, сверившись с одной толстой тетрадью у себя на столе и заставив Вадима расписаться в другой. Дрожащей от ответственности рукой Вадим нацарапал свою фамилию в ведомости и только после этого немного расслабился.

– Удачной учебы, студент Колсанов, – отдав последнюю книгу, библиотекарь (его, как выяснилось, звали Михаилом Михайловичем) пожал Вадиму руку, будто принимая его в ряды своих, равных.

– Спасибо! – Вадим чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Он шел по большому проспекту, ощущая за спиной груз новых книг, и жалел, что не может засесть за них прямо здесь, сейчас. Счастливыми глазами Вадим смотрел на дома, на людей, на деревья, даже на Белую планету и фантомные корабли, и весь мир казался ему красивым и добрым. Сейчас он дойдет до Центрального вокзала, купит билет, а уж в поезде будет достаточно времени, чтобы прояснить, что интересного приготовил ему первый курс.

То, что у него начала кружиться голова, Вадим понял не сразу. А когда осознал, дело было уже совсем плохо: в глазах заплясали черные мушки, а из глубины живота к горлу начали подниматься остатки завтрака, и только усилием воли удавалось удержать их внутри. Несколько минут Вадим шарил по карманам и рюкзаку, пока не убедился наверняка, что таблетки остались дома. Тетка Лидия убьет его, если узнает, что он ушел, не взяв их. Как же не вовремя начинается этот дурацкий приступ.

Со слабой надеждой, что обойдется, он доковылял до лавочки, сел, тяжело дыша. Пытался успокоиться, твердил как заклинание: мне хорошо, я чувствую себя хорошо, сейчас только немного посижу и пойду дальше. Мне еще Люську из детского сада забирать, сегодня можно пораньше, она обрадуется…

– Эй, мальчик, что с тобой? Тебе плохо? – две молодых женщины в белоснежной форме нелинейного патруля наклонились к нему, с тревогой вглядываясь в посеревшее лицо Вадима. Он покачал головой: еще не хватало, чтобы они отвезли его в больницу или – того хуже! – вызвали тетку Лидию.

Вадим попытался собраться, сесть прямо или даже, может быть, встать, чтобы показать патрульным, что он в порядке, в полном порядке. Но тело стало ватным, не держало и он снова сполз на лавочку, слушая сквозь шум в ушах, как нелинейщицы щелкают клавишами портативной радиостанции, передают в диспетчерскую вызов: мальчик, около двенадцати лет (почти тринадцать, хотел поправить Вадим, но не смог), в полубессознательном состоянии, адрес…

Домой ехали на служебном «Проколе», у всех, кто работал в Лабораториях, была такая привилегия. Тут, конечно, нечего было и думать отклеить черную пленку, но Вадим не расстроился. Чего уж тут расстраиваться, если повел себя как болван и огреб все последствия. Зато есть сорок минут и можно поспрашивать тетку Лидию о непонятных местах из Швебера и, если получится, отвлечь ее от ворчания по поводу таблеток и той суматохи, которую он устроил. Но голова была такая тяжелая, что Вадим задремал, как только «Прокол» двинулся с места.

То засыпая, то просыпаясь, он слышал, как тетка Лидия тихонько разговаривает с теткой Анной – коллегой и соседкой по дому. Сначала они жаловались друг другу, что опять откладывается строительство какой-то третьей очереди и что Бурдина ставит палки в колеса, а сделать с ней ничего нельзя, потому что… Тут Вадим провалился в сон и прослушал, почему. А когда снова очнулся, тетка Лидия говорила о чем-то совсем странном.

– По нему уже прогнозы делать можно: стало плохо – жди смещения. Небольшого совсем, но ощутимого и, главное, быстрого. Меня и вызвали-то ровно в тот момент, как эхо пошло…

Вадим догадался, что речь о нем, но что конкретно тетка Лидия имеет в виду, не понял. И не спросишь ведь, подслушивать – ужасный поступок, признаться в нем, так лучше сразу идти о волну головой биться. За такое даже глупой Люське прощения не будет. Ему стало неловко и он демонстративно заворочался, показывая, что уже не совсем спит. Тетка Лидия и тетка Анна быстро перевели разговор на безопасную тему: начали обсуждать, что в выходные надо бы все-таки выйти прибрать двор, а то дворничиха Валентина приболела и не справляется. Как будто у них вообще бывают выходные, выдумщицы…

По дороге с остановки забрали Люську, которая до самого подъезда гордо рассказывала, что сказала Катьке и Нинке перестать болтать глупости про Белую, и что воспитательница ее поддержала, только велела не говорить слова «болтать» и «глупости», потому что они злые, а как надо сказать – не объяснила.

– Говори, «пользоваться непроверенной информацией»! – хохотала тетка Лидия. Вадиму стало легче и она пришла в бодрое состояние духа.

После ужина Вадим перемыл посуду и думал было все-таки хотя бы полистать полученные учебники, но голова была еще туманной, поэтому он отправился спать. Даже отказался слушать новую детективную радиопьесу, чем снова встревожил тетку, и еще добрых пятнадцать минут уверял ее, что все в порядке и он просто устал.

Когда погас свет, пришел Серый, устроился у Вадима под боком, затарахтел тихонько. Серый очень старый, плохо видит и с мячиком уже не играет, но все равно Вадим его любит. И Белого любил, и даже плакал тихонько, когда он умер. Вадим аккуратно погладил Серого по теплой спинке и подтянул одеяло, чтобы прикрыть кота от сквозняков. Уже совсем засыпая, услышал через полуоткрытую дверь, как тетка Лидия, засевшая за расчеты, начала напевать свою любимую песенку, как всегда только один куплет – по кругу:

– Все уснуло до рассвета.

Только белая планета

Мчится, мчится в вышине –

В серебристой тишине…[1]

Комментарий составителя:

Если надо напоить чаем младшую сестренку-дошкольницу, вам придется разбавить его водой до бледно-желтого цвета и положить сахар. Возможно, очень много сахара.

В раннем детстве у меня (как, наверное, у многих) была книжка стихов Агнии Барто, и там среди прочих был стишок про младшую сестренку, фрагмент которого на всю жизнь застрял у меня в голове:

Она спокойно на боку

Лежит в своей кроватке.

Я ей даю попить чайку,

Она не пьет – несладкий!

Я положил еще кусок,

Прибавил рафинада.

Не чай, а просто сладкий сок!

А ей того и надо!

Как писали в школьных учебниках геометрии: что и требовалось доказать.

Анна Лихтикман

В контакте

«Введите любое имя,» – рекомендует программа, но Яна не вводит Толика, зачем. Его лицо на групповой фотографии где-то сбоку, обреченно-нечеткое, как снимки кометы, переходит в зернистую цифровую туманность, «шум» – так называют это фотографы.

Впервые он появляется, когда Яна с подругой едут на море. Толик заходит в купе, на нем парадная солдатская форма. Подруга Яны поит его чаем как-то подозрительно по-старушечьи, по-викториански благодушно, и расспрашивает про первую увольнительную, и Яна догадывается, что подруга назначает Толика ей. Это оскорбительно. Яна зло читает, забившись в угол, но сосредоточиться не может. Понятно же, что у нее с Толиком совершенно ничего общего, но его форма, ее светлая коса, купе, поезд, черт возьми, поезд, проглотивший их как удав… «Надо было брать плацкарт,» – думает Яна, – в плацкарте ты свободен». Алка выходит за сигаретами, Толик торопливо глотает, и явно собирается с духом, чтобы сказать какую-нибудь очередную глупость. Ну, ну, скорей уже.

– Можно вас поцеловать? – и поспешно добавляет: «Как сестру».

Конечно нельзя, идиот.

– И главное, ему совсем не хотелось целоваться, – говорит она потом Алке. – Я же видела, не хотелось. И они еще некоторое время говорят про Толика, что он вроде бы и не дурак, просто у них там, в армии, такой кодекс, у них там крыша едет на тему поцелуев, ну и формат, конечно, располагал: увольнительная, поезд, купе.

Потом они внезапно встречаются на «Соколе». Он, оказывается, поступил в МАИ и говорит совсем по-московски, с интеллигентным «г», утрамбованным, как городской снег. А у нее, ну надо же, как раз лишний билет на балет «Спартак» с Микаэлом Азовским. Она уже целый год в Москве, а все еще не была в Большом. В театре слишком жарко. В Москве везде, оказывается, слишком натоплено, а она почти в унтах и дико завидует эльфийской легкости кордебалета и не верит, что там происходит какая-то война между легионерами и рабами, потому что и те и другие одинаково голые, пока она страдает здесь в своих унтах. И Толик, кстати, тоже с ними заодно: в чем-то легком, столичном. В антракте они говорят о том, что слава Микаэла Азовского неоправданно раздута, и что он не дает пробиться молодым, и что Красса мог бы вполне станцевать тот парень в трико горчичного цвета, видно же сразу: отличная техника, и Толик находит в программке его имя: «Иванов». «Вот так просто, “Иванов”? – удивляется Яна, – ну надо же! Так просто, так скромно!»

А в конце спектакля все встают и долго-долго хлопают, и они с Толиком тоже. И слышны крики «Браво, Азовский!», или просто «Браво!» (кричат здесь тоже как-то по-особенному, с ударением на последнем слоге – «БравО»), и тут вдруг Толик тоже кричит: «БравО! Браво, Иванов!» – и сразу несколько удивленных лиц поворачивается к ним, и Яне кажется, что кошачьи глаза Микаэла Азовского вспыхивают зеленым огнем. «Прекрати, не надо», – шепчет она Толику. Так они переходят на «ты».

А потом он полгода, ходит к ним с Алкой в общагу пить чай и носит им отрезы кумача и мешковины с кафедры. (Он кем-то там на кафедре, и это все что у них там есть, они же инженеры.) Кумач для столов на комсомольских собраниях, мешковина – для тряпок. Он говорит, кафедра не обеднеет, у них этого полно.

Мешковиной они с Алкой красиво задрапировали старый шкаф, из кумача пошили сумки, потом – штаны-бананы, потом – лихо простроченные курточки. Потом вдруг изменилось все.

В переходах продаются огромные портреты Пугачевой, и если всмотреться, говорят, там у нее в волосах, в каком-то локоне можно разглядеть профиль Сатаны. В Иностранке стоят тихие решительные женщины с плакатами. Это забастовка. В какой-то из газет Яне неожиданно попадается интервью солиста балета Микаэла Азовского. Он рассказывает, как тяжело ему пришлось в Большом последние годы. Его, оказывается, травили в театре, он подумывал о самоубийстве. Спустя неделю она узнает, что Азовский умер – не выдержало сердце. Яне неприятно, но она живет себе дальше и Толик, крикнувший когда-то «Браво», тоже, видимо, где-то живет.

А потом внезапно оказывается, что Яна и Толик работают вместе в каком-то холдинге, который постоянно разоряется и, поменяв имя, вновь восстает из пепла, и он женат, а она замужем, но оба легки настолько, что словно две щепки поднимаются и опускаются на этих волнах процветания и разорения – оба зарабатывают не слишком мало и не слишком много; таких никогда не увольняют. Они подолгу курят в коридоре, рассказывая о женах мужьях и детях, пока фирма наконец не разоряется окончательно и они не теряют друг друга надолго.

А потом он исчезает. Так он появляется в ее жизни опять, – она узнает в интернете, что он исчез. То и дело она натыкается на его фото (в таких объявлениях фотографии как назло самые беззащитные, с рыхлыми, осыпающимися в пустоту улыбками). Его ищет дочь и бывшая жена. Говорится что-то о долгах и угрозах, подозревают месть, либо самоубийство. Яна так и не познакомилась с женой Толика, но помнит, как он рассказывал про нее что-то забавное. Что, мол, непонятно, как женщины могут жить, не зная толком, как устроена электрическая лампочка. (Яна, как и жена Толика, не подозревала, что из лампочек выкачивают воздух.) Вот тогда-то и выяснилось, что Толик знает устройство всего: часовых механизмов, телефонных коммутаторов, водонапорных башен…

И тут она понимает, что он не мог никуда исчезнуть. Тот, кто так подробно знает этот мир, не пролезет в игольное ушко пустоты. Он не исчез, а просто сбежал – догадывается Яна.

А потом она видит то видео. Оно постоянно попадается ей, но она его не открывает, потому что не интересуется политикой, но оно словно гоняется за ней по сети, то видео, и она открывает. И видит Толика. Он в какой-то униформе, ей очень стыдно, но она не может разобраться на чьей он стороне, потому что запутывается в терминах: «наемники», «боевики», «армия», «бандиты», – а это просто недопустимо, ведь она образованная женщина, у нее есть определенные убеждения и четкая позиция, пора бы уже запомнить, кто из них кто. Или спросить мужа, или сына – они не путаются – но тогда придется объяснять про Толика, а объяснять там совершенно нечего, ну совершенно.

Там, на видео, небольшой отряд, попавший в плен, и кто-то раз за разом, приказывает им падать на колени и вставать. «Ну и ладно, – думает Яна, – он же был когда-то в армии, он же знает, что это так принято: лег-отжался. Да что там в армии, вот они ехали когда-то на картошку, и там физрук тоже почти такое же им устраивал, (ей вспоминается студенческое словечко «мурыжил»), и ничего, и ничего. Но там, на видео, шеренга пленных, и у них за спиной зимний сухой кустарник, а в том месте, где стоит Толик, сухая ветка упирается ему в спину и в шею. Ветка почти протыкает Толика каждый раз, когда он вместе со всеми падает в грязь. «Вот что плохо, – понимает Яна, – то, что он не отклоняется, не делает полшага в сторону, а продолжает натыкаться на чертову ветку». Понятно, что не хочет никого злить, не хочет делать лишних движений, чтобы не привлекать внимания, но ветка уже выделила его из всех, она словно указывает на него крючковатым пальцем.

Яна теперь вынуждена целыми днями решать, как должен поступить Толик. Иногда ей кажется, что он все делает правильно. Сильные люди тоже часто подчиняются обстоятельствам, ожидая удобного момента. «Может быть, он давно уже сбежал оттуда, или их всех обменяли, весь отряд», – думает Яна. А еще она думает, что правильный ответ можно высчитать. У него там мало времени, а у нее здесь полно, чтобы все взвесить. Если учесть все-все-все: погодные условия, настроение в войсках, политическую обстановку, то можно представить, будет ли Толиков шаг в сторону смертельным. Она начинает высчитывать, но тут в голову лезет непонятно что: распечатки на ксероксе, фото рок-групп, впаянные в брелоки, мешковина, кумач, и – самое смешное – она сама, ну или они с Алкой, они тоже где-то в этой бухгалтерии.

– Ты идешь? – спрашивает из спальни муж.

– Да, да, иду, – отвечает Яна, вращая колесико мышки.

Там, на экране, Толик ищет, где бы снять дачу для мамы, рассказывает о своей коллекции гитар, пишет смешное о ссоре своих близнецов, объявляет набор в изокружок. Яна нажимает на маленькие голубые сердца под каждым статусом.

Она просматривает то видео еще раз и теперь ей кажется, что Толик все-таки постепенно отклоняется влево, и орущий солдат, наставивший на него автомат, не обратит внимания, на то, что ветка уже не врезается ему в шею, а значит, Толик вот-вот вновь станет неотличим от остальных. Что бы там их ни ожидало, это лучше, чем удостоиться страшной личной судьбы, – думает Яна и выключает компьютер.

Тогда, в общежитии, они пили растворимый чай в гранулах. Гранулы были цилиндрической формы. Залитые кипятком, они набухали, но стоило тронуть их ложкой, и они распадались. При этом в гостях всегда сидел кто-нибудь, кто утверждал, что гранулы сделаны из чайной пыли, которую на чайной фабрике попросту сметают с пола обыкновенной метлой.

Анна Лихтикман

Любить Фиру Кицис

Мой психолог оказался настоящим красавцем. На двух первых встречах я этого не заметила, потому что прорыдала все полагающиеся пятьдесят минут. А на третьей он пододвинул ко мне салфетки чуть раньше, чем я начала рыдать. Не стоило ему этого делать. Керамическая подставка для салфеток была в форме ежа (это было, строго говоря, два ежа, между которыми они вставлялись). Я посмотрела на раздвоенного уродца в неряшливых подтеках глазури и спохватилась, что изливаю душу перед человеком, напрочь лишенным эстетического вкуса. Можно ли такому вообще доверять? Я вперилась взглядом в пол, пытаясь сообразить что бы такого ему рассказать, о чем не пожалею впоследствии. А там, на полу, нога. Его ступня в кожаной сандалии. Золотистая и бархатистая, как жеребенок, и узкая, совсем какая-то мальчишеская. И тут наконец я подняла глаза и обнаружила, что он весь такой – загорелый, тонкий. И улыбается. Только вот улыбка эта меня еще сильней насторожила. Он улыбался так беззаботно, даже как-то по-девичьи ясно, что мне пришло в голову, что психолог не может быть таким нетронутым, умытым. А вдруг это вообще пациент? Буйный. Притворился психотерапевтом и с интересом выслушивает чужие истории. А настоящий психолог (постарше и поскучней) лежит сейчас зарезанный в ванной. Чушь, конечно, но откровенничать мне как-то расхотелось.

В общем, я от него ушла. Понимаю, как это звучит, но дальше было еще забавней. Я-то не знала, что в психотерапии есть свой этикет. Позвонила ему заранее и говорю: «Я на следующую встречу не приду. Спасибо вам за все. Желаю успеха». А он вдруг: «Приходите, мы об этом поговорим».

О чем тут можно говорить, интересно?

«Нет, – втолковываю я ему, – баста, финита – мы расстаемся» А он: «Но почему? Что я сделал не так? Возможно, мы сможем это исправить!» И потом, когда я все-таки настояла, что не приду: «Я, конечно, не буду вас уговаривать, но учтите…» Точь-в-точь как Пашка, когда я сказала, что ухожу, точь-в-точь, как мой научный руководитель, когда я сказала, что бросаю докторат.

Но все эти страсти с психологом случились чуть позже, когда я поняла, что надо как-то выкарабкиваться. А в самые первые дни мне казалось, что на меня навалился огромный сноп, где каждая соломинка – это проблема, и беда не только в том, что их много, а в том, что они так сцеплены между собой и перепутаны. Я довольно плохо соображала, иначе додумалась бы заранее предупредить своих теть, что я еду к ним. Впрочем, у них был целый час на то, чтобы переварить эту новость.

Такси остановилось возле панельного дома, где тети снимали квартиру. На газоне возле дома рос огромный куст, цветы которого были похожи на красные ершики для мытья посуды, а у мусорного бака валялся старый матрац, на котором мальчишки прыгали как на батуте. Все это было так не похоже на место, моей прежней жизни, что странность разлилась в воздухе, словно усыпляющий газ, словно анестезия, так что я довольно бодро перетащила к подъезду свои вещи.

Такси уехало. Теперь пора было вновь звонить тетям, иначе мы с чемоданами остались бы куковать под дверью: телефонный звонок тети слышат, а дверной – нет. Я вытащила мобильник, придерживая другой рукой гору чемоданов, но вдруг обнаружила, что он сам дергается и дрожит у меня в руках всем своим пластиковым тельцем. Первый звонок в моей одинокой жизни. Номер незнакомый. Кто бы это мог быть?

– Здравствуйте! Я из компании «Клик». Меня зовут Николай, а как вас зовут? Мы хотели бы узнать, довольны ли вы услугами вашего интернет-провайдера?

– Здравствуйте, Николай. Вы позвонили в самое неподходящее время всех времен, самому неподходящему человеку из всех народов. Советую вам развивать интуицию. Играйте в покер, запишитесь на кружок медитации. Всего вам доброго.

Я набираю номер теть.

У нас в роду многие глохнут к старости. Вернее не так. Одни из нас глохнут, а другие – слегка звереют, потому что у них наоборот – обостряется слух. Тетя Лея почти ничего не слышит, но никак не привыкнет носить слуховой аппарат. Тетя Белла – наоборот – вздрагивает от каждого звука. Когда я наконец-то возникаю у них на пороге, шум стоит невообразимый. Я догадываюсь, что видимо тетя Белла была не в силах слушать вопли тети Леи, которая бурно радовалась моему приезду, и потому вставила в уши заглушки. Чудесно, теперь они обе ничего не слышат! «Умница что ушла, – кричат обе тети, когда я показываюсь в дверях, – он оказался подлецом? – кричат они, – расскажи, ты как?» «Я не могу кричать! – кричу я им. У меня и без того голова раскалывается». Тетя Белла вынимает из ушей заглушки. Тетя Лея – наоборот – вставляет в уши две маленькие пластмассовые штучки телесного цвета – слуховые аппараты. «Вот теперь рассказывай», – разрешают тети. «Нет, подожди, – говорит Лея, теребя мочку, и наклоняет голову, прислушиваясь. Погодите, я не пойму, работает он или нет. Скажите что-нибудь, чтобы я проверила звук. (Что мне сказать? Все было зря, моя жизнь разрушена.) «Мяу», – говорю я. «Нет, – говорит тетя Лея, – мяу – слишком просто. Скажи что-нибудь длинное, с шипящими», – «Самовоспламеняющиеся черепашата», – говорю я. Тетя Лея продолжает теребить свое ухо, похоже, аппарат не работает. «Шесть тысяч шекелей заплатили за это барахло!» – говорит тетя Белла. Шесть тысяч чистыми! Достаточно шипящих?» – «Ничего он не барахло! – обижается Лея. – Слышала я этих черепашат, просто не могла поверить, что Маша придумает такую чушь». Теперь обе тети меня отлично слышат. Я так люблю этот момент, когда они внезапно молодеют лет на десять. Кажется, даже воздух вокруг молодеет и, словно дружелюбный пес, ждет, когда можно будет подхватить и понести вперед каждое мое слово. Но что сказать? И в самом деле, есть ли мне что сказать такого, ради чего стоило мыкаться со слуховым аппаратом? «А давайте я пока пойду в душ», – предлагаю я.

У нас в семье в ванную провожают как на войну. Это из-за того, что тетя Лея когда-то, когда была еще девочкой, упала в обморок, принимая ванну, – чудом не захлебнулась. С тех пор, когда кто-то моется, все остальные чутко прислушиваются, каждый в меру своих возможностей. Если долго не включаешь воду, постучат и спросят: «Эй, ты там как, жива?» Если наоборот – долго льешь воду, то тоже спросят: «Эй, что-то вода льется, а тебя не слышно!». Уронишь бутылку с шампунем – и вот уже кто-то из-за двери: «Эй, что за шум? Ты там не упала?» Я хочу постоять под душем подольше, и поэтому строю маленькую симфонию, в которой монотонная тема льющейся воды подчеркивается уютным звяканьем и стуканьем. Это вроде бы неплохо работает, факт, что тети молчат. Но тут вдруг мой телефон начинает скакать галопом на мраморе, вот-вот свалится вниз.

– Алло! Здравствуйте, я из компании «Лайк» меня зовут Альбина, а вас как зовут?

– Боюсь, что я не могу уделить вам время, Альбина.

– Не стоит говорить это слово «боюсь» – советует вдруг Альбина. – Такие, негативно окрашенные слова, вас неправильно программируют.

Мыло стекает мне в глаза, но я не нажимаю на отбой.

– Позвольте с вами не согласиться, Альбина, – вежливо отвечаю я. – Страх – не просто негативно окрашенная эмоция. Страх – это механизм, который иногда предотвращают беды. Возможно вам, тоже следует быть осмотрительней, когда вы вот так врываетесь в чужую жизнь.

Я выключаю воду и сажусь на край ванны. – Известно ли вам, как много людей получают травмы в ванной комнате? Если я сейчас поскользнусь и сломаю ногу, то уж будьте спокойны, я этого так не оставлю. К вашему сведению, у нас в семье все как один – адвокаты, – вру я. – Семейная династия, – слышали о таком? Дедушка адвокат, родители, зятья и невестки, тети с дядями, плюс – все друзья нашей семьи. И, понимаете, Альбина, все они профессионалы. Они займутся этим делом: бытовая травма, вследствие назойливой и сверх всякой меры агрессивной рекламы компании «Лайк». Случай довольно спорный, это правда, но нашим только такие и интересны, чертовски любят свою работу. Сообща они добьются того, что ваша компания оплатит мне моральный ущерб. Вы, Альбина, станете проектом нашей семьи. И если мой лечащий врач (я несу уже и вовсе несусветную чушь) решит, что после месяца лежания в гипсе мне полагается в утешение массаж марширующими улитками или ежедневные заворачивания в шоколад…

В трубке раздаются гудки.

* * *

Когда я выхожу из ванной, то замечаю, что тети как-то странно на меня посматривают. Слышали, или нет? Дверь в мою спальню распахнута. Эта моя комната существует всегда, в какой бы маленькой квартире тети ни проживали. Мне приходилось слышать, как мои друзья жаловались, что стоило им уехать учится, как их родители завалили их комнаты всяким барахлом: гладильными досками, раскладушками, велотренажерами. Тети никогда ничего подобного не делали. Разве вот только шкаф. Он весь забит постельным бельем, которого гораздо больше, чем требуется. Но это потому, что белье предназначено мне. Оно – мое приданое, я слышу об этом с самого детства. В квартире теть белье образует государство в государстве. Крахмальный Ватикан, белоснежный Люксембург, построенный из сложенных пластами простыней и пододеяльников. Когда мы с Пашкой стали жить вместе, я очень опасалась, что тети потребуют, чтобы я перевезла белье в нашу квартирку. Но они не спешили. Поначалу к нам был заслан десант: пять махровых китайских полотенец. На полотенцах были изображены какие-то коричневые косматые цветочки – два рядом и третий под ними – точь-в-точь пытливая собачья мордочка. Когда я крутилась на нашей крохотной кухне, готовя завтрак, или соскребала подгоревший жир со сковородки, или прочищала забитую трубу, то внезапно ловила на себе взгляд этой цветочной собачки. Взгляд, одновременно пытливый и неподкупный. Мне чудилось, что собачка говорит: «Так вот как вы живете! Ну-ну, продолжайте, очень интересно».

– Хорошо, что мы не завезли тогда к тебе весь шкаф, – говорит тетя Белла.

– Мы чувствовали, что этому типу нельзя доверять! – подхватывает Лея.

– Давай мы тебе постелем, на тебе лица нет.

– Нет, нет, я сама.

Кровать, шкаф, белые стены. Мне кажется, что я добралась до больницы. Теперь еще одно усилие – и станет легче.

Почему вы все так запустили? – чудится мне строгий голос какого-то врача.

Потому что уходить из устоявшейся жизни тяжело. Потому что кажется – стоит лишь переступить порог, и потеряешь не только настоящее, но и сразу все свое прошлое. Сразу все, что любишь, все хорошее, что когда-либо с тобой случалось. Но, наверное, это не так. Вот мои тети. Вот его величество Постельное Белье. Я перебираю стопку. Здесь есть полосатые простыни, а есть крапчатые, как перепелиное яйцо. А вот одна из «цветочных». Когда-то их было много, и они все никак не кончались. Когда они совсем обветшали, их разжаловали в пляжные подстилки.

Тень от навеса, мягкое недоеденное яблоко с налипшими песчинкам. На подстилке мы с тетей Беллой, она читает мне «Мурзилку»:

Я слышал:

Ежонка ежиха

Звала – зазывала домой,

Шептала спокойно и тихо:

– Мой гладенький,

Мягонький мой…[2]

Я смотрю на тетину руку, держащую журнал. Как, наверное, грустно иметь такие большие неудобные руки и ноги. Про грудь я вообще молчу. В самом верху руки на коже два кругляша; это прививка от оспы. Такие есть у всех взрослых, которые меня окружают. У розового как пупс дядьки на соседней подстилке они похожи на две, расположенные одна над другой планеты. Если присмотреться, то виден рельеф: неглубокий, но явный: горы, русла рек, кратеры. А у теть, они немного другие, и на смуглой коже смотрятся как овальные пятна на боках у оленей.

Зайчонка зайчиха

Будила:

– Ну что же ты, львенок мой,

Спишь?

Пойдем на охоту, мой милый,

Мой сильный,

Мой храбрый малыш…

Кто мог знать, что это исчезнет так быстро? Что вначале мы уедем в Израиль, потом пройдет еще лет десять и все – нигде не увидеть уже этих взрослых рук с двумя оспинами.

А мы с тобой

Весело пляшем,

Цветы собираем во рву.

И я тебя

Солнышком нашим

И радостью нашей

Зову.

Я встряхиваю сложенную простыню, и она медленно опускается на диван, словно сюда сбросили с неба сразу, для экономии времени одновременно расцветший всеми цветами луг.

Лея и Белла – добрые оленихи. Они сохранили это для меня – цветущие поляны моего детства. Ромашковые, васильковые – сложенные стопками, пахнущие искусственными отдушками, – вот они, те луга, именно такие, какими должны быть. Но кто-нибудь говорил так когда-нибудь: «Пляшем, пляшет?» Откуда в стихах моего детства эти старомодные слова? Ведь и без того в любовь почти невозможно поверить.

А мы с тобой

Весело пляшем,

Цветы собираем во рву.

Я засыпаю.

* * *

Я живу у теть уже две недели, но мои вещи все еще свалены на полу в гостиной. Я разглядываю их в полном недоумении. Я люблю Гумилева? Я увлекалась фотографией? Да что вы говорите! Возможно человек, у которого распорот живот, вот так же с любопытством рассматривает свои внутренности.

Наверно, потому что моя жизнь вывернулась наизнанку, в ней происходят необъяснимое. Бесконечные звонки агентов телефонных компаний начались как по команде, стоило мне уйти, и до сих пор все никак не прекращаются. Я уже думаю иногда, грешным делом, что кто-то нарочно бросил им, этим агентам, на растерзание мой номер. Возможно, это Пашка так мне мстит. А кто знает, может и мой научный руководитель или тот прекрасный психолог, мне недаром чудилось в нем что-то маньяческое. Как бы то ни было, но агенты звонят мне каждый день, а иногда и по несколько раз. Беда в том, что я сразу представляю себе не просто их самих, этих желторотых девиц или юнцов. Я представляю себе сразу все: все, что было до того. Например, их трехдневный тренинг. Наверняка он проходил в какой-то гостинице, где их кормили до отвала и учили общаться с клиентами. Я твердо уверена: там были занятия, где им рассказывали, как улучшить дикцию. Их обучали голосовым модуляциям, зуб даю. Но и брали туда наверное не всех. Только самых молодых, с крепкими нервами и чистыми голосами. А еще у них у всех очень красивые имена. Ни одного куцего, серенького. Длинные имена, развевающиеся как флаги.

«Здравствуйте, меня зовут Анастасия. Меня зовут Михаэль, Александр, Марианна, Василиса». «Мы хотим, предложить, спросить, сравнить, сообщить… Мы хотим рассказать вам…» Идите к черту! Нет, я этого не говорю. Пока не говорю. Михаэль, Александр, Марианна и Василиса, надо признать, кое в чем мне помогли. Мои тети теперь уверены, что у меня миллиард бодрых и веселых друзей.

И все-таки, нужно как-то направлять свою жизнь. Поменять номер телефона, и, конечно же, разложить вещи. Они дрейфуют посреди квартиры, словно плот пострадавших в кораблекрушении. Нужно все это куда-то определить, но шкаф в моей комнате давно превратился в резиденцию постельного белья. «Нужен еще один шкаф». – решают тети. Пока ты не выйдешь замуж, – торопливо добавляют они. «Или просто, пока не начнешь с кем-то жить», – либерально уточняет Лея. «Не жить же на чемоданах», – подхватывает тетя Белла, торопливо возвращая слову «жить» приличный статус. Шкаф, так шкаф – я не возражаю, и на следующее утро в квартире появляется плотник, Георгий.

«Если поднять антресоль поближе к потолку, то она получиться маленькой, – говорит он, – а если опустить, то может оказаться неудобно. Вам-то ничего, вы здесь без проблем пройдете, а представьте, каково человеку, который повыше ростом, какому-нибудь высокому мужчине». И тут я говорю фразу, произносить которую оказывается очень приятно. Я говорю: «Прибивайте ящик пониже. Сюда не зайдет ни один мужчина. Это уж точно. Никогда».

* * *

В первые две недели я прилежно ходила к психологу, тому самому – голубоглазому красавцу, который принимал в маленьком филиале моей больничной кассы. Я успела побывать там три раза, пока меня не отрезвила безвкусная подставка для салфеток. В том филиале – светленькой пристройке, принимал еще один врач: кардиолог. Весь вестибюль был увешан рисунками сердца, которые дарили благодарные пациенты. Пациенты психолога, кстати, ничего не рисовали; факт, нарисованных мозгов я там не видела. Зато сердца – каких там только не было! Вырезанные из жести, свалянные из цветного войлока, а одно – громадное (рельефная паста, выдавлена на холст прямо из тюбика), было похоже на лужу застывшего кетчупа.

Те рисунки в вестибюле сразу же напомнили мне детскую передачу «Солнышко», которая шла несколько лет, когда я еще в школу не ходила. Передачу вели двое: молодой человек по имени Аркадий и девушка Танюша. Аркадий большой и вальяжный, словно барин какой-то, а Танюша аккуратненькая, как куколка. У нее была маленькая головка, похожая на лесной орешек, с таким же пригожим матовым переливом сбоку. Обычно Танюша что-то разъясняла Аркадию, мягким, но строгим голосом, а Аркадий говорил разные глупости, а потом оправдывался. Иногда Аркадий появлялся в передаче один, и тогда уже дурачился сколько душе угодно, разве что не подмигивал как заговорщик. Он был в берете и красном шарфе, а в руках у него была кисть и круглая палитра. Беда в том, что если Аркадий появился в таком виде, значит уже все пропало: через пару секунд он начнет объяснять, как можно что-то нарисовать или склеить, но я ничего не успею, ничего! Это сплошное расстройство, хоть вообще не смотри! Нужно было подготовить все раньше, когда на экране издалека, из синего космоса прямо на меня летела, вращаясь паучьей раскорякой, надпись «Солнышко». Но и тогда было бы уже поздно. «Надеюсь, ребята, вы заранее подготовили лист бумаги, ножницы, клей и валик?» – спрашивает Аркадий. Он что, издевается? Какой еще валик? У нас такие штуки вообще не продаются! Но для всех остальных зрителей, для всех ребят, чертов валик, видимо, обычная вещь. Вот Аркадий небрежно окунает валик в хорошенькое пластиковое корытце с краской (таких у нас, кстати, тоже нет в продаже), а потом проводит на листе вкусную красную полосу. «Вот это будет декоративной рамкой для нашего букета» – говорит он.

Я чуть не плачу. По всей стране у экранов сидят дети, которые заранее подготовили лист бумаги, ножницы, клей и валик, и только я сижу перед наскоро вырванным из тетради клетчатым листком. Тети суетятся вокруг с виноватым видом и приносят мне то шариковую ручку, то бутылку засохшего, в желтых сталактитах клея, то нещадно пожеванный мной же транспортир. Они роются в ящиках. «У меня есть красный фломастер», – говорит тетя Белла, – может он тебе подойдет?» Фломастер совершенно сухой, он не пишет. Но тут тетя Лея убегает куда-то и возвращается с флаконом французских духов. Она колдует над фломастером, теперь в комнате пахнет так, словно вмиг включилась огромная люстра. Я пробую сделать рамку фломастером, но ничего не получается: каждая линия словно в полупрозрачном чехле. Фломастер не рисует, лишь плачет торжественными французскими слезами, они пропитывают бумагу насквозь. «Чудесный рисунок», – говорят тети.

Ничего не чудесный! Чудесный рисунок должен туго скрипеть в руках у Аркадия, словно он нарисован на бумаге какой-то невероятной плотности. Когда Аркадий показывает его: «А вот, работа Миши Синицына из Кемерово», рисунок громыхает, как далекий гром. Я специально проверяла, даже лист из альбома так не громыхает. Те дети, ребята, которые присылают рисунки, у них, видимо, все какое-то особое, но разве тетям такое объяснишь?

«С тех пор вам кажется, что совершенство недостижимо?» – спрашивает психолог. Это уже не тот голубоглазый красавец из филиала, а некий собирательный врач, который поселился у меня в голове и теперь вещает оттуда совершенно бесплатно. «Вы пережили тяжелейшую травму», – говорит он – «Не форсируйте события, вы должны дать себе время. Посмотрите на хорошие стороны: у вас есть любящие люди, работа… Вас беспокоят отношения с близкими, а значит, эмоционального выгорания не произошло». Подозреваю, что психологов нещадно дурачат. Если уж я своего вымышленного вожу за нос, то страшно подумать что врут настоящим. Работу свою я делаю быстро. Дома почти не общаюсь с тетями, а сижу, уткнувшись в лэптоп. «Как можно столько работать?» – ужасаются они. Я, между прочим, честно разъяснила им, что человек, сидящий за компьютером, совсем не обязательно работает. Даже наоборот. Скорее всего, он-таки не работает: читает какую-нибудь ерунду, или смотрит дурацкие ролики из ютюба, или участвует в идиотской дискуссии или… тети, вам лучше не знать, что может делать человек, прильнувший к монитору. Я дошла до таких вершин, нет, скорее глубин саморазоблачения, что показала им компьютерную игру «Рулон». В нее я играю, когда не отвечаю на звонки сумасшедших агентов. Там на экране висит рулон туалетной бумаги и надо двигать мышью – вначале тыц, тыц, тыц – вверх, затем – тыц, тыц, тыц – вниз. Размотал-замотал – это все. Игра окончена. Я думала, тети вознегодуют: «Так вот чем ты занимаешься!» Но они добросовестно во все вникли и преспокойно отправились на кухню. Ни порицания, ни осуждения – «Ноу комментс». Похоже они были просто не в силах вместить эту информацию, о том, что я такой дебил. Но и после этого у меня осталось чувство, что я их дурачу. Но в чем? Веду я себя вполне прилично: не пью-не курю, возвращаюсь рано и лишь изредка встречаюсь с кем-нибудь из друзей. Сегодня вечером, например, я иду на день рождения к Мусе Мамонт. «В период стресса важно сохранять социальные связи», – вещает мой внутренний психолог. Тоже мне новость. Тетям, впрочем, нравится, что я веду светскую жизнь. Они убеждены, что сейчас люди как когда-то, в 70-х знакомятся исключительно в дружеской компании.

«Пока, я пошла, – говорю я тете Лее, – закроешь за мной дверь?» «Я закрою за тобой дверь», – кричит она. «Ладно, не закрывай – я закрою,» – кричу я. «Хорошо, я закрою». – кричит она. Я выхожу на лестницу и все-таки закрываю дверь, слыша, как там, с другой стороны, тетя одновременно со мной прокручивает ключ в замке – я чувствую движение ее руки. Затем я иду к лифту и слышу: тетя Лея тоже отходит вглубь квартиры. Мне все-таки неспокойно. Вдруг она провернула ключ не туда, и теперь дверь наоборот – открыта? Я возвращаюсь и еще раз дергаю за ручку и в этот момент понимаю, что там, с другой стороны, Лея тоже засомневалась, вернулась, и тоже дергает. Я вновь чувствую движение ее руки, с той стороны двери. Мы обе держимся за одну невидимую ось, с которой просто так не соскочить.

* * *

Квартира Мамонтов вся заставлена африканскими идолами, марокканскими резными ширмами и ларями. Друзья Мамонтов и друзья их детей уже угнездились, где только можно. Из комнаты в комнату кочуют низенькие деревянные скамеечки, пуфы, подушки и зажигалки. На сизой от дыма кухне Витя Мамонт с кем-то спорит: «Нет, нет, чтоб я сдох, но ты не прав, старичок». Я прохожу туда, чтобы поставить вино в холодильник.

– Вот, знакомьтесь, – говорит Витя Мамонт. – Это Дима Чудновский.

Возможно, все дело в дымной и темной квартире Мамонтов. Возможно, если как следует рассмотреть, то окажется, что он вовсе не так уж великолепен. Чего только не придумаешь, чтобы это не начиналось. Но это не остановишь, потому что он уже выплывает из дымовой завесы в своем светлом костюме – торжественный, медлительный, щеголеватый, буржуазный, как круизный лайнер, – он выплывает, и это начинается.

– Дима скоро уезжает в экспедицию. Квартиру сдает, – говорит Витя, – тебе случайно не нужна?

Уезжает! Экспедиция – это не отпуск, наверное, надолго. Уезжает без меня, по каким-то своим тропическим делам. Я же говорила, док, стоит лишь встретить здесь что-то по-настоящему прекрасное, так сразу оказывается, что это предназначено для кого-то другого. Ну и пусть отправляется к чертям.

– Спасибо, мне есть, где жить, – надменно отвечаю я.

Дым. В этой квартире его слишком много. Вкрадчивыми драконьими иероглифами тянется дым ароматических палочек. Под потолком повисает дым кальянов с терпким яблочным запахом. На балконе молодые друзья Мамонтов обсуждают плюсы и минусы родов в воде. На кухне сами Мамонты обсуждают своих пожилых родителей, а в спальне мамонтята и дети гостей, повисшие у монитора разноцветной гроздью, отвлеклись от стрелялки, и обсуждают самих Мамонтов. Везде сплошные отцы и дети – отрывная вечеринка, нечего сказать. Я поднимаюсь на крышу, где обычно танцуют и курят самые безбашенные из мамонтовых друзей. Здесь вроде говорят о животных. Пожилой хиппи по прозвищу Кардамон рассказывает про свою собаку, лабрадора Арину Родионовну, которая дружит с котами. Тут же следуют длинные перечисления. Кошка Пуся родила Кнопу, Кнопа – котов Марченко, Сверчка и Кляксу, Клякса отец котят Мураками и Нокии. Меня преследует поступь наслаивающихся поколений, есть в этой кошачьей генеалогии какая-то библейская неумолимость.

Я что-то курю и что-то пью. Мамонты знакомят меня с кем-то еще: «Это Давид, он делает такой городской проект: целый год считает свои шаги. Это Хедва, она изготовляет барабаны и бубны, тебе нужен барабан?» Но меня впечатляют не они, а маленькая и аккуратненькая немолодая женщина по имени Ирочка.

– Она изучает норы, – рассказывает Муся Мамонт, – норы барсуков и лис. А знаешь, как их изучают? Вначале убеждаются, что нора пуста, и никто в ней не живет, а потом берут гипсовый раствор, и заливают его в нору, представляешь? Раствор загустевает, а потом нору осторожно раскапывают и получают ее точный слепок. Видны все ответвления, ходы. У Ирочки вся ее канадская квартира заставлена этими слепками. Прикинь, огромные такие гипсовые стволы, в квартире из-за них не пройти.

– А как же мелкие животные, которые могут там оказаться? – спрашиваю я – Я же помню, в книжках про несчастных бездомных бельчат и мышат то и дело встречалось: «Они нашли сухую нору, забрались туда, и улеглись спать.» А еще, я с детства помню картинки, как они сидят там, в норе, всей семьей. Сидят за столом, под огромным абажуром и мирно ужинают, но вот вдруг врывается белое, холодное и сметает все: ложки, подсвечники, обеденный стол… Поток несет бедных зайчат вглубь, а оттуда, им навстречу уже плывут подушки, перины, часы-ходики с гирями-шишечками, картина в раме, табуретки с пятнистыми березовыми ножками. Они барахтаются, все еще надеясь спастись, но белая лава загустевает, дышать все трудней…

– Не беспокойся, – увещевает меня добрая Муся Мамонт, и по материнским оттенкам, появившемся в ее голосе, я чувствую, что перепила, – Не волнуйся, эти норы тщательно проверяют, перед тем, как залить.

– Но ведь там, наверное, живут медведки, уснувшие на зиму жуки, беззащитные личинки! Покажите мне эти гипсовые слепки, там, наверное, десятки трупов! Бедные зверушки! Лучше бы их пристрелили! Разве ты не чувствуешь, как это оскорбительно, умереть в обнимку со своим сервизом, навеки впечататься в гипс, сжимая в объятьях подушку? Ведь смерть и без того, разбалтывает о нас слишком много! Нет, мы должны умирать в одиночку, – втолковываю я терпеливой Мусе, – мы должны бежать к лесу по белому-белому снегу, оставляя за собой яркие красные бусины».

– Тебе нужно как-то выходить из этого мрака, – говорит она, – может, все-таки стоит сменить обстановку, переехать? У Димки Чудновского прекрасная квартира. Там рядом парк, бассейн, синематека.

«Здесь, между прочим, целых два лифта: обыкновенный и грузовой», – объявляю я тетям, чувствуя себя лживым риэлтором, расхваливающим достоинства квартиры. К тому же я вспоминаю, что второй лифт не работает, нечего хвастаться. «Здесь неплохой вид», – говорит тетя Лея. «Лучше бы она откладывала часть зарплаты, чем спускать все на эту коммуналку», – пожимает плечами Белла. Вид у обеих оскорбленный и растерянный. «Ведь сюда даже не поместятся все твои вещи! Чем эта комната лучше той, в которой ты жила у нас?» Их голоса гремят в гулкой пустой квартире, и я картинно затыкаю уши. Лея вставляет свои слуховые аппараты. Белла – вынимает свои заглушки и тут, как назло кто-то включает музыку за стеной. «Здесь, вдобавок ко всему, еще и шумно!» – возмущается Белла. «Скажи что-нибудь подлиннее и с шипящими, просит Лея теребя свое ухо. «У Чудновского нет фейсбука». – говорю я и замираю. С ума я, что ли, сошла, все им рассказывать? Сейчас посыпятся вопросы: кто такой этот Чудновский? Зачем мне понадобился его фейсбук? Сказать правду? Была не была! Но тети уже ушли разглядывать ванную.

* * *

Мне нравится думать о Чудновском на кухне. Здесь гладкая голубая клеенка, здесь свинцово-стеклянный свет – это важно. С тех пор как я думаю о Чудновском, у меня внутри что-то вроде камертона. Я каждый предмет пробую на мысль о Чудновском, как пробуют монету на зуб. Некоторые предметы проводят мысль о Чудновском, а некоторые – нет. Кухня, вся без исключения, подходит идеально. Вот банки, пустые голубоватые – не мешают. Гудение холодильника – не мешает. Мне даже музыка, доносящаяся от соседей, не мешает, вот что удивительно. Они все время крутят одну и ту же песню, и там есть такой мягкий сбой, перепад, и в этот перепад, как в замшевую ямку готовальни, опускается моя мысль о Чудновском, словно колыбель на илистое дно, и в ней я – бесстрашный ребенок, которому интересно тонуть. Любая мысль о Чудновском меня успокаивает, какой бы нелепой она ни была. Вот, скажем, мне представляется, что с него ветром срывает шляпу, и он ловит ее с комичной суетливостью. Только вот при чем здесь шляпа? Кто-нибудь видел Чудновского в шляпе? Тогда, перед отъездом, он забежал сюда с непокрытой головой, легко одетый и вообще легкий, убийственно легкий, как бывают легки только те, кто нас не любит. Как бывают устремлены те, кто нас не любит: куда-то дальше, мимо нас.

Тогда я все еще надеялась, что это шанс. Втиснуться в его холостяцкое жилище и, пока хозяин бороздит океан в поиске своих малоизученных светящихся моллюсков, устроить допрос с пристрастием каждому предмету. Но как бы не так! Чудновский увез все свои вещи на склад, оставив здесь только какое-то ничейное старье: парочку анонимных кроватей, люстры, картины на стенах и неожиданно новую и навороченную стереосистему. За несколько часов до вылета он заскочил сюда, чтобы утрясти все со счетами, договором и прочей бюрократией, и объяснил заодно, что эти суперколонки ему друзья подарили перед самым отъездом, но на складе сыровато. «Пусть постоит пока здесь, окей, девчонки?» (Он хотя бы заметил, что умница Майка уже тихо слиняла и здесь только я и он?) Не заметил, конечно. Ему плевать. Следующие несколько секунд я стою, прислонившись лбом к входной двери, и слушаю, как он отбивает дробь вниз по ступенькам; так умеют только удачники, счастливцы, привыкшие к широким лестницам мировых столиц. Хлопнул подъездной дверью. Все.

Весь первый месяц мы с Майкой оплачиваем квартиру вдвоем, но наконец-то находится жилец и в третью спальню. Майкина мама (низенькая, толстенькая в огромной кепке – такими на детских картинках рисовали когда-то трамвайных кондукторш) приводит его к нам едва ли не за руку. «Вы не сомневайтесь, девочки. Он хороший жилец, чистоплотный». Виталий оказывается мировой знаменитостью: «Виталий Клео. Живительная витальность кармы» – так и было написано на афишах. Он приехал в Иерусалим проводить свои семинары по оздоровлению. Он почти ничего не рассказал о себе, но Майкина мама оказалась права, он чертовски чистоплотный. Все первые дни эта чистая плоть Виталия Клео представляется мне неразрешимой загадкой. В свои шестьдесят он выглядит как румяный мальчик, только очень большой. Тугой до звона, как передутый надувной матрац. Но что меня по-настоящему озадачивает, так это его глаза, младенчески голубые, а в уголке каждого виден треугольный кусочек плоти, новенькой и действительно на удивление чистой. Кажется, что он нарочно там торчит, этот розовый лоскуток, стоит потянуть, и как фокусник, что вытаскивает из своей волшебной коробочки бесконечный шарф, так и вытянешь всего изнаночного Виталия, страшного, яркого, настоящего.

Клео проповедует где-то целыми днями, а возвратившись вечером, сразу уходит к себе. Наши встречи на кухне представляют собой серию доброжелательных диалогов. При этом Виталий неизменно все одобряет. «Соковыжималка у вас? Соки гоните? Вот это хорошо, между прочим». «А это что? Маца? Очень полезно, без дрожжей! Молодцы вы, евреи! Виталий и в самом деле мечта, а не жилец. Одобрив напоследок Стену Плача: «потрясающие энергии» и заодно весь Иерусалим: «охрененная аура у города», Клео съезжает. Я захожу проверить все ли в порядке. Комната идеально чиста. Виталий оставил здесь лишь пачку каких-то бумаг на полу, явно на выброс. Это материалы с его учебно-лечебных курсов. Я пролистываю отпечатанные на ксероксе брошюры. «Ладошки, стопы – катаем энергетический шарик. ТПХ на глазки. Размышления о планах, наблюдения за мочой, работа с дефектами кожи. Прогреваем лучиками и теплыми комочками». А вот пачка анкет. «Ваше имя: Сурик Аркадий Семенович. Возраст: 71 год. Перенесенные заболевания: урология, болезнь Вертиго, язва желудка. Цель занятия: почувствовать сосредоточенность. Цель занятия: установки на счастье. Цель занятия: почувствовать любовь».

Я опускаюсь на стул с пачкой анкет. Мне хочется подольше побыть в этой ничейной пустой комнате. Цель занятия: исполнение желаний. Как здорово было бы, если бы Чудновский сдавал пару комнат, но и сам бы никуда не уезжал. Жил бы себе преспокойно в этой спальне. Распускался бы здесь веером, как комнатная пальма. Рос бы себе – я бы его не трогала.

– Алле. Доброе утро. Я из компании «Клик». Меня зовут Маргарита, а вас как?

– Я тот, кто вечно хочет зла, но вечно совершает благо. Давайте сделаем благо. Кое-что полезное, Маргарита, что-то конструктивное. Я буду с вами вежлива, а вы при случае замолвите за меня словечко перед теми, кто вас послал. Передайте им, что я переговорила с сотней Василис, и дюжиной Робертов. Если я была в чем-то виновата, то давно уже все искупила. Я заслуживаю покоя».

Маргарита исчезает.

…Сколько я уже так сижу здесь? Минут сорок? Двигаться не хочется. В последнее время я стала замечать, что умею сидеть просто так, ничего не делая. Так когда-то сидел дедушка, когда был уже очень старым. Говорят, я похожа на него, так же как и он поедаю заварку, которая остается на дне чашки, а вот теперь еще и сидеть неподвижно научилась.

Опять звонок!

– Алло. Здравствуйте, это Фира.

– Вы из компании «Лайк», Фира? Или из «Клик»? Да, я вас слушаю. Я вся внимание. Расскажите что-нибудь. Про новые скидки, про сверхбыстрый интернет, или просто опишите комнату, в которой вы находитесь».

В телефоне скрежет, шум. Ее голос долетает откуда-то издалека.

– Да, да я по поводу комнаты. Я прочла объявление, что у вас сдается.

Господи, это же по объявлению! Мне повезло, она, кажется, ничего не разобрала из-за помех, иначе бросила бы трубку. Я диктую адрес, и Фира Кицис появляется этим же вечером.

На ней мужская футболка, которая последовательно и добросовестно подчеркивает широкие плечи, тяжелую грудь и, видимо решив, что о недостатках Фиры Кицис уже все сказано, завершается жизнерадостным «Yes!» на круглом животе. Ниже – ситцевая юбка в мелкий старушечий цветочек из-под которой торчат ноги, похожие на гипсовые балясины в старых домах отдыха. Под мышкой Фира держит кулек с лекалами и гигантской линейкой. (Она учится на инженера-строителя.)

– Может, у нее там, в сумке и счеты с деревянными костяшками? – спрашивает Майка.

– Оренбургский платок!

– Ламповый приемник!

– Фильдеперсовые чулки!

Она перевозит свои вещи спустя пару дней, (ничего такого особенного; с десяток картонных коробок и пакетов, пахнущих как и она сама: подсолнечным маслом и черным ситцем).

– Почему ты говоришь с ней громко, словно ей восемьдесят и она глухая? – спрашиваю я Майку.

– А ты слышала, как она произносит слово «айфон»?

В первую ночь после переезда Фиры я не могу заснуть. Слышу, как она проходит по коридору на кухню, вынимает что-то их холодильника. «Наверное это все неспроста, – думаю я, – иначе для чего она вообще придумана, безответная любовь? Возможно, люди, которые вселяются в комнату Чудновского – это знак. Возможно, мне разрешат любить Чудновского, только после того, как я научусь любить Виталия Клео или Фиру Кицис?» Это кабачки. Я слышу, как она пересыпает их в миску, и они колотят в пластик тугим овощным топотом. Затем она тихонько напевает.

Я так и не уснула. Кухня. Клеенка. Муравей, вяло копошащийся в сахарнице; изнемогающий от жажды одинокий путник в белоснежной пустыне.

– Алло, доброе утро, меня зовут Анастасия, а вас как зовут?

Нет, только не сейчас. Мы не договаривались, что я буду любить всех сразу. Фира Кицис и Клео, возможно, они и посланы мне Богом, как испытание, но эти агенты… Орда диких варваров – никто не сказал, что нужно любить захватчиков, которые врываются в твой дом.

Я нажимаю отбой.

Дз-ы-ы-ы-нь! Теперь в дверь! Мне в голову приходит абсурдная мысль, что Анастасия задумала-таки меня настичь, чтобы путем жесткого давления вызнать, чем это мне не подошли скидки компании «Клик». Мне с трудом удается убедить себя, что такого не может быть и отпереть дверь. На пороге стоит женщина. Я использую ее ясный гладкий лоб, чтобы как-то сфокусироваться. Смотрю на него, как на пустой экран в кино между сеансами и, кажется, прихожу в себя. Лоб у женщины замечательно тихий: ни ряби, ни морщинки, хоть она и не молода. Ровный загар с белой полосой незагорелой кожи у самых корней волос. Я с неохотой опускаю глаза пониже. Здесь уже не так тихо. Лицо как лицо. Рядом с женщиной маленький мальчик. Теперь я осознаю, что женщина мне знакома. Она живет в нашем же доме где-то на нижних этажах. Она из домового комитета. Недавно собирала деньги на благоустройство двора. Благодаря ей я даже немного отвела душу в последние дни. Мне так хотелось говорить с кем-нибудь о Чудновском, а с кем поговоришь, если Майки я стесняюсь, а других близких подруг у меня нет. А тут у меня появился чудесный повод хотя бы произнести его имя. Например, я говорила: «Чудновский не предупредил нас, что мы должны платить за газон». Или: «Чудновский рассказал мне про неисправный грузовой лифт» Удивительно, как это работает: стоит произнести его имя, и сразу дышится легче.

– Вы сдаете комнату? – спрашивает женщина.

– Комната сдана. – отвечаю я.

Женщина прислоняется к дверному косяку, что-то шепчет (не то вычитывает кого-то невидимого, не то произносит в сердцах ругательства) и вдруг я вижу, что она плачет.

Погодите, – говорю я, – проходите, поговорим. Все это время я пыталась вспомнить ее имя, а тут, с перепугу, немедленно вспоминаю: Виолетта.

– Что случилось? – спрашиваю я.

К моменту закипания чайника история Виолетты более-менее прояснена.

Она снимала здесь квартирку на пятом этаже, чтобы быть поближе к дочке с зятем, которые живут в этом доме. Завтра она должна выбираться из квартиры, а ей некуда. Она договорилась о жилье где-то в кибуце, но что-то там не состыковалось. Ей бы перекантоваться пока, да негде. Дочка с зятем развелись. Дочка уехала в командировку в Бельгию на месяц. Надо бы с ней созвониться, но Виолетте стыдно. Дочка скажет: сними пока гостиницу, а ей это сейчас не потянуть, потому что дочка не знает, что денег совсем нет, деньги съели чертовы орхидеи. Да не смотрите вы так, я вложила все сбережения в мороженое. Да нет, конечно, не хранила в банке с мороженым, за кого вы меня принимаете? Мороженое из орхидей. Новый бизнес. Ну, знаете, восточная экзотика, для этих богатеньких русских. Экспорт в Россию. Все получилось бы, если бы не давление, турбулентность или как это там называется, чертовы физические законы. Может, это гравитация вообще – теперь уже не важно. В общем, самолет с первой партией летел на слишком большой высоте, это как-то действует на мороженое: оно теряет воздушность, оседает. В Москву прилетела партия сладких розовых лужиц в красивой упаковке. Сплошной убыток. В банке пока думают, давать ли кредит. Дочке ничего не рассказываю – стыдно. А тут еще внук на руках. Может, жилец еще не въехал и комната свободна?

Нет, жилец въехал, комната уже занята, – говорю я, – но если мои соседки не против, вы можете пару дней ночевать здесь, в гостиной.

Она рассыпается в благодарностях, вновь закипает чайник, и тут она произносит «Маша» – и я вздрагиваю. Потому что у меня есть в этой области уже кое-какой опыт. Когда мое имя произносят вот так, это значит, что сейчас меня попросят помочь спрятать труп, или подарить свою почку или подписать залог на миллион.

– Маша, – говорит она, – а можно сделать так, чтобы я оставила здесь только вещи? Я бы тогда налегке съездила бы в кибуц, утрясла бы там все за пару дней, и не пришлось бы вас всех напрягать. А вещи пока оставались бы у вас. Только вещи и мальчик.

– Ни за что, – говорю я. Я не могу отвечать за чужого ребенка. Мы все уходим на целый день, квартира пустая.

Так выходные же на носу, – говорит Виолетта. Завтра вечером я уеду, а потом только еще один день – и уже пятница. Он просто тихонько посидит, он привык бывать один дома.

Ребенок, по правде говоря, и правда на редкость тихий. Сидит на корточках в углу кухни и наблюдает за муравьями, которые объедают мертвую ночную бабочку. Но что будет, когда это ему надоест?

– Я не нянчу детей. Нет, нет, нет, нет!

– Он не полезет ни к газу, ни к электричеству, очень спокойный мальчик!

«В конце концов, мы даже ваши вещи не можем здесь хранить, – отбиваюсь я, – мы подписывали огромный договор с Чудновским, мы не имеем права делать такое, не поставив его в известность. Он может в любой момент позвонить по скайпу, а я не умею врать».

«Он не позвонит, – говорит вдруг она, – Он сейчас на своих островах, там никакого вайфая, только рация».

Откуда она знает? Это невероятно, насколько вездесущи люди из домового комитета.

А если он все-таки узнает? Мало того, что вещи, так еще и чужой ребенок, оставленный на весь день в квартире… И кроме того, это грубое нарушение договора о съеме. Да вы знаете, что он с нами сделает?

И тут Виолетта неожиданно вздыхает, потом опускает голову, потом опять вздыхает, глядя мне в глаза, и говорит:

Ничего он вам не сделает, это я гарантирую. Видите ли, Маша, я не хотела говорить, но видно придется: Чудновский мой бывший зять, а мальчик – его сын.

Я замираю. Сейчас главное не показать… Ничего не показать. Я пытаюсь сконцентрироваться на ее речи.

«Только Диме лучше бы не знать про это все, – говорит она, – они с дочерью и без того беспрерывно собачатся из-за ребенка. А тут еще эта неудачная сделка с орхидеями, дурдом же, натуральный, – стыдно рассказать, а так мы через пару дней съедем, и следа не останется. А, Маша?

Я ее почти не слышу. Я, как ни странно, думаю сейчас вовсе не о том возе забот, который она собирается опрокинуть на мою голову. Я, как ни странно, думаю о причудах любви. Ведь вот что получается. Стоит передо мной бывшая теща Чудновского. Теща – даже в звучании этого слова гиблый змеиный быт, шипение и брызги злой слюны из поломанного коммунального крана. Ну и где все это, спрашивается? Все, к чему имеет отношение Чудновский, оказывается мучительно-нарядным, словно приподнятым на пьедестал. На Виолетте что-то вроде пончо ярко-синего цвета. Кожа покрыта ровным загаром, о котором можно только мечтать. Красивая тетка, а дочка у такой наверное вообще супермодель – иначе и быть не может.

«Мальчик умный, его не надо как-то специально развлекать, – тараторит Виолетта поспешно, – у нас детские диски. Поставите ему диск, и занимайтесь своими делами. Или книжку ему дайте – я принесу с вещами – «Очень голодная гусеница». Он может целый час ее рассматривать».

Я внимательно слушаю. Я – очень голодная гусеница, перед которой только что помахали сочным зеленым листком. Моей любви остро не хватает информации. Я столько раз допрашивала каждую прищепку, висящую на балконной веревке, каждую пуговицу, забытую Чудновским в ящике стола, а теперь за пару дней смогу узнать о нем больше, чем узнала бы за пять лет, проведенных в его квартире. И почему бы не побыть с мальчиком? Завтра я могу взять отгул. Давно пора, кстати, отгулы у меня накопились.

Я должна спросить соседок, – отвечаю я, – но я знаю, что они скажут. Им все равно. Они обе уезжают на выходные.

* * *

Придя вечером с работы, я вижу, что вещи Виолетты уже здесь. Знакомая картина: дрейфующий плот, собранный из остатков кораблекрушения. Впрочем, нет, это не плот. Вещи Виолетты не рассказывают никаких трагических историй. Они компактно и продуманно упакованы в дорогие и модные дорожные сумки. В самом центре огромный вертикальный чемодан на колесиках, длинный и лаковый, как Роллс-Ройс. Если это и плот, то кладь на нем, не пожитки растерянных, чудом спасшихся бедолаг, а скорее снаряжение опытных моряков.

Мальчик спит на разложенном диване. Виолетта, вышедшая из душа с полотенцем на голове ходит по комнате, держа у уха мобильник. Пока я снимаю туфли в прихожей, я слышу, как она говорит: «Склада под бутылку у меня нет. Ты уж подсуетись, Витюш, у меня бутылка пойдет через неделю». Я прохожу на кухню, достаю еду из холодильника и слышу: «Он доверился этим Марикам, а эти Марики его кинули». И, наконец, неизменное: «Денег нет – деньги будут.

Наконец она появляется на кухне, загорелая, плотно сбитая, завернутая в ярко-синее полотенце с дельфинами и морскими звездами, и я вспоминаю, что дело не в том, что она только из душа. Я всегда видела ее одетой вот так, завернутой в цветные платки. Пока было тепло, это были пестрые парео, а когда похолодало – яркие пончо. Видимо, весь ее гардероб – это попросту стопки сложенных отрезков ткани, кто бы мог подумать! Да-а, вот она какая, теща Чудновского. Как все-таки неожиданна всегда чужая жизнь, как непостижим ее алгоритм!

Виолетта сушит волосы феном и дает мне последние указания. Она рассказывает мне про мальчика: что-то еще об его простых детских ритуалах и привычках. «Поить его по утрам только «Шоко». Днем можно дать колу, но разбавить наполовину водой. Наконец она собралась. Причесанная, накрашенная, завернутая в очередной (серый в корректную крапушку, видимо изображающий деловой костюм) кусок шерсти, она исчезает. Мальчика не слышно. Мальчик спит.

* * *

– Почему ты ешь это черное?

Я сижу на кухне и пью чай, а он стоит в дверях, и смотрит на меня. Я застываю, и с усилием, едва не подавившись, глотаю заварку. Мальчик в белых трусах и маечке, такой же смуглый, как Виолетта, с маленьким личиком и большими глазами. Ох уж эти глаза! Мне кажется, что передо мной не ребенок, а маленькая видеокамера, которая медленно поворачивается в разные стороны. Я не могу ничего сказать, не могу открыть рот. У меня сейчас чаинки на зубах, наверняка все зубы черные. Это, разумеется, поразит его воображение, и он это запомнит и расскажет Чудновскому: «Папа, а у Маши черные зубы!»

– Привет, мычу я, изо всех сил водя по зубам языком, – чаю хочешь?

– Шоко, – звучит короткий приказ.

«Шоко». «Еще Шоко». «Дай Шоко!» Я считаю стаканы. Он уже выпил шесть, это не вредно? Куда, интересно, это все помещается?

– Знаешь, ты не обязана поить его каждый раз, когда он требует, – бросает мне Майка, доставая из холодильника свой йогурт. Ну да, точно, – вспоминаю я, – детям же до фига всего запрещают, это нормально.

– Нет, этого на сегодня достаточно! – говорю я строго, словно проверяя звучание нового инструмента. Он не спорит. Даже наоборот – бодро кивает. Даже, кажется, с облегчением.

Все утро ушло на вливание в ребенка дюжины чашек с Шоко и на вопросы. Он неожиданно легко воспринял новость: «Бабушка уехала ненадолго, но она приедет». Он вроде бы не напуган. Но он пристально за мной следит. Стоит мне сделать малейшее движение, и новые вопросы надвигаются как оползень. «Что это на холодильнике? Что это синее у тебя на тапке? Что это, желтое, что ты насыпала из той банки? Почему ты делаешь губами вот так?» Может, стоит попробовать вообще не шевелиться? Я сажусь на табуретку.

– Почему ты не двигаешься?

– Я не двигаюсь, потому что я думаю.

– Ты думаешь, что ты кукла?

Господи, да как они живут, эти родители, под постоянным наблюдением? Неужели можно привыкнуть к тому, что гигабайты информации о тебе оседают в памяти этого маленького компьютера? Тысяча кадров в секунду, и любой из них может быть извлечен из папки много лет спустя – так я отчетливо помню оспины на руке незнакомого пляжника или как неожиданно хищно выглядели тети, когда надевали плавательные шапочки. Но ведь это мне на руку! Как знать, может, ему запомнится что-то хорошее? Может, спустя несколько лет подросший мальчик скажет своему отцу, красиво постаревшему Чудновскому: «А помнишь Машу? Ну ту, что снимала тогда нашу квартиру? Она мне нравилась. У нее на скуле была родинка, похожая на арбузную семечку. Она умела заваривать чай. У нее были тапочки в виде уток, а к ключу вместо брелока она привязывала воздушный шарик».

В обед звонят тети.

Почему она оставила ребенка? Почему тебе? Ты видела ее паспорт? Она не вернется, и тебе придется иметь дело с полицией. Он уже переболел ветрянкой? А корью? Посмотри, нет ли на нем пятен. Ты помнишь, что у тебя нет никаких прививок? Ты не болела детскими болезнями, а для взрослого человека корь смертельна. Он ел? Не давай ему мандарины, там скользкая пленка, ей легко подавиться. Если он все-таки подавится, переверни его и держи за ноги.

Я смотрю на мальчика. Он и в самом деле какой-то слишком новенький, как маленькая дорогая вещь, которую легко сломать, только еще хуже. То есть – лучше. Но тети правы, надо быть начеку. Смогу ли я его перевернуть и держать за ноги, если он вдруг подавится? Сколько он вообще весит? Внезапно мне страшно хочется к нему прикоснуться.

Я говорю:

А мы с тобой

Весело пляшем,

Цветы собираем во рву.

И я тебя

Солнышком нашим

И радостью нашей

Зову.

Я беру его под мышки и верчу. (А вдруг так нельзя? Вдруг детей сейчас полагается спрашивать: «Можно тебя повертеть?») Но он уже хохочет. Откуда-то он сразу понял все, словно когда-то уже прожил ту, нашу с тетями, клеверную, ситцевую, дачную жизнь.

Он просит еще. «Обнимать и швырять! Еще! Обнимать и швырять!» – так он это называет.

И тут я пугаюсь. Он ведь едва-едва знает русский. Скажет бабушке и отцу: «Маша меня обнимала и швыряла». Это еще в лучшем случае, мало ли чего он там может напутать. Недавно я видела передачу, где детей учили спасаться от педофилов. Там, на этом тренинге, дети были очень понятливые. Они как-то легко вошли в ситуацию, особенно одна девочка. Психолог изображала порочного взрослого, который гладит ее по голове, а девочка полемично так скашивала глаза, приподнимала одну бровь и говорила: «Вы трогаете мои волосы!»

«Что за поганая жизнь! – сказала я потом Майке на кухне, – у тебя в любом случае отнимут детство: либо ты будешь изнасилован по наивности, либо – запуган, и раньше времени умудрен. Так стоит ли устраивать весь этот бедлам, ведь посмотри, до чего дошло: скоро человек, захотевший погладить ребенка по голове, будет подавать официальный запрос. Учитель не положит руку на плечо ученику. Мужчины и без того уже давно боятся прикасаться друг к другу, скоро и женщины прекратят. А потом родители перестанут прикасаться к детям. Истину говорю, что грядет день, когда нельзя будет погладить ни чужого кота, ни собаки, и человек, поливший чужой фикус, будет брошен в тюрьму, и покормивший чужих аквариумных рыбок – предан смерти».

…Я и в самом деле часто думаю об этом. Я смирилась с тем, что мы живем в другом мире, где реки заражены, а луга застроены многоэтажками, но почему у нас забирают любовь? По кусочку, по сантиметру – она сжимается; огромный цветущий луг стал размером с носовой платок.

«Обнимать и швырять! Обнимать и швырять!» – требует он. Я вновь беру его под мышки и кружусь. Я так и не поняла, сколько он весит, но это очень приятный вес. И пахнет он приятно: каким-то необычайно свежим стиральным порошком и еще чем-то. Детским шампунем? Желтками?

Он хохочет. Мы играем в прятки, мы надуваем воздушный шарик и подбрасываем, не давая ему коснуться пола. Ребенок, – это оказывается неожиданно легко. «Так вот что означает это идиотское понятие “чистота”, – осеняет меня, – когда все уже так адски запутано, что человек боится самого себя, к нему является пришелец с далекой незараженной планеты. Хрупкий и бесстрашный. Единственный, кто может сделать этот мир проще. Вот этот мальчик, к примеру, может взять Чудновского за руку и подвести его ко мне. Не нужно сочинять признания, подбирать слова. Одно-единственное движение из утерянного рая простоты – вот что может мне помочь».

«Хватит кружиться – объявляю я. Давай-ка почитаем». Но он не может остановиться так быстро. Он прыгает, носится по квартире – это кажется уже слишком, надо его как-то утихомирить. «Хочешь, посмотрим на черепах?» Водяные черепахи живут этажом выше. Там, перед выходом на крышу, есть приятный сухой закуток, в котором стоит аквариум. Кто-то из соседей за ними ухаживает и кормит, но сегодня черепахи какие-то снулые. Может, им воду давно не меняли? Одна из них подплывает и смотрит на нас с равнодушным ожиданием. На ее панцире какие то наросты, что-то мшистое. Господи, вот бедняга, неужели на ней, словно на предмете, растут водоросли? Внезапно мальчик со всей силы бьет кулаком по стеклу. Черепаха вздрагивает, отплывает. Вода взбаламучена, едва не выплескивается.

– Не смей так делать! Это мерзко! – кричу я и стискиваю его руку. Я смотрю на него, в поисках малейших признаков раскаяния, но он невозмутим. Дернуть бы его за руку посильнее, чтобы он почувствовал хоть что-то, испугался, заплакал…

«Ничего не получится! – вдруг приходит мне в голову. – Не случится никаких чудес. Это просто ребенок – наивный, нежный и не очень добрый. И главное – не осененный никакой благодатью. Нужно возвращаться в квартиру, покормить его, уложить спать.

* * *

Я подкрутила громкость звонка и теперь телефон не звонит, а издает тихую сверчковую трель. Мне кажется, что даже воздух в квартире изменился оттого, что здесь спит мальчик. Между тем за окном что-то сгущается. Я вспоминаю, что прогноз погоды накануне пророчил нам снег. Спустя час тети резко увеличивают количество звонков. В чем-то тетям удалось стать настоящими израильтянками: они ценят наши природные катаклизмы. Хамсин, ливни с наводнениями, пыльные бури и снег – в нашей стране полагается горячо обсуждать это по телефону и при этом закатывать глаза и всячески изображать страдание. На самом же деле мы в глубине души любим эти новости за то, что они не о войне. Это всего лишь погода: не ракеты, не теракты и не интифада. Но, по правде говоря, раз в несколько лет снег и в самом деле страшен. Мало того, что транспорт останавливается, так вдобавок, во многих районах рвутся линии электропередач и лопаются трубы.

Тети, разумеется, рассматривают худший сценарий. Мы не успеем запастись едой, и окажемся в жестокой блокаде. Мальчик простудится и умрет, успев предварительно заразить меня корью. А когда снег наконец сойдет, то я, если не умру к тому времени от ветрянки, отправлюсь прямиком в женскую тюрьму за безответственность и похищение чужого ребенка.

Я слышу, как в соседних квартирах то и дело звонят телефоны. Это дружные израильские семьи устраивают экстренные совещания, согласуя план военных действий. Теперь и наш телефон звонит уже беспрерывно. Еще по разу звонит каждая из теть, а потом звонят Анатолий из компании «Клик» и Анна из компании «Лайк».

«А? Что? Ничего не слышу, здесь буран! – кричу я им в трубку. – Срочно уходите с работы. Спасайтесь, бегите, на вас надвигается лавина!»

Звонит Фира Кицис. Она сразу, не заезжая сюда, поедет к своим родителям. Звонит Майка – она уже сегодня заночует у своего друга. И тут меня осеняет гениальная идея. Девчонки уехали, и уик-енд получается длиннее обычного, так почему бы и нам не перезимовать эти сутки уютно, всей семьей. Места здесь полно и тепло! А тети в своем панельном доме без центрального отопления и в самом деле могут остаться без воды и электричества. Тетям идея нравится. Телефонная атака приостановлена; я на расстоянии чувствую, как они на другом конце города деловито пакуют сумки.

* * *

Снег пока идет с большими перерывами, и тети могут преспокойно добраться до нас к вечеру. По правде говоря, я потратила немного усилий, чтобы первое, что они увидят, войдя в гостиную, был мягкий круг света на ковре. У операторов это называется «выстраивать кадр». По ковру я раскидала несколько подушек. Все выполнено в лучших традициях реклам Икеи. Вялый ненатужный уют: ваза с печеньями на полу, вымытый тихий мальчик с книжкой «Очень голодная гусеница»

Наконец звонок, я бегу открывать.

«Почему он еще не спит?» – спрашивают тети.

* * *

Утром, зайдя на кухню, я вижу, что тети уже носятся между плитой и холодильником, как молекулы из научного фильма. «Нужна твоя помощь, – говорит тетя Белла. – Мы ищем мои беруши, боюсь, он их съел». Мой сон мгновенно улетучивается. «Ну он довольно развитый ребенок», – говорю я неуверенно, – и давно уже прошел оральную стадию». «Прошел-то он прошел, а ума не набрался», – вздыхает Лея. Да, беруши тети Беллы и в самом деле похожи на две хорошенькие конфетки нежно-розового цвета. Как ты думаешь, – спрашивает она, – ехать с ним в больницу или подождать?»

В больницу! Ну и дела. Там немедленно встанет вопрос, кем мы приходимся мальчику, а спустя секунду в дверях возникнет социальный работник, если не полиция.

– В любом случае не болтай с ним сейчас об этом, – говорит Белла. Не стоит заострять внимание, чтобы он потом родителям не рассказал. «Чтобы тебя не посадили». – доброжелательно поясняет Лея.

– То есть как не заострять? – говорю я. – А если беруши сделаны из ядовитой резины? А что, если они начнут растворяться у него в животе?

– Ну не факт, что он их ел, – говорит тетя Лея. – Я его спрашивала, отвечает: не видел. И потом, даже если он их съел, то скорее всего он их выкакает. Ты в его возрасте проглотила батарейку и мы с Беллочкой и нашим аспирантом Моней Млиевским три дня искали ее в твоих какашках.

Мы на цыпочках выходим в гостиную. Мальчик смотрит мультики. Сидит на ковре в своей пижамке и слабо недоверчиво улыбается глядя в экран. Кстати, это не вредно, что он смотрит телевизор два часа подряд? Наверное, очень вредно. Я представляю, как Чудновский говорит мне с укором: «Я слежу за тем, чтобы ребенок не проводил ни минуты у телевизора».

«Постойте, – говорю я тетям, вернувшись на кухню. Давайте по порядку. Попробуем восстановить картину. Вы все проснулись в шесть утра и играли. Во что?» «Мы играли в давление, – отвечает тетя Белла. – Я измеряла себе давление, а он тоже захотел. У него чуть понижено, кстати. (Маша, я должен вас попросить, не запугивайте моего ребенка болезнями!) Потом он потребовал, чтобы я сделала ему чай, такой как у тебя. (Маша, это правда, что вы кормили ребенка заваркой? Вы пытались сделать из него чифирного наркомана?) Потом я дала ему полистать твои книги по фотографии». (Маша, это у вас он насмотрелся на фотографии обнаженных женщин?)

«А пошли вы, дорогой Дима», – мысленно отвечаю я строгому Чудновскому. Я бы на ваш месте не уезжала на целый год, оставив ребенка авантюрной бабушке. Нет не будем ссорится. К тому же, пока что у нас все потрясающе, все просто зашибись. Вы допустим – мой муж-полярник, бороздите океан в поисках светящихся моллюсков. Вы не смогли приехать к Новому году, но прислали нам подарки. За окном сияющий снежный день. На полу сливочные солнечные квадраты. Мои тети приехали побыть с внуком. Все, как в нормальных семьях.

Кроме «Голодной гусеницы» Виолетта оставила нам диск с детскими песенками для мальчика.

Милый клоун, милый мой, поскорей спляши со мной.

Летом, осенью, зимой

Приходи, спляши со мной.

Он, кажется, любит только эту песню. Мы прокручиваем «клоуна» раз пять. Давно уже я не слушала музыку вот так, без наушников. Теперь наши соседи-меломаны, хотят они того или нет, узнают и о наших музыкальных пристрастиях. Помимо легкого злорадства, я ощущаю еще какое-то странное чувство, словно мне выдали некий дополнительный документ, который делает мое существование более законным.

Мы слушаем песню в шестой раз. И в седьмой.

– Смотри, дотянешь до того, что магазин закроется! – говорит Белла.

И в самом деле, скоро полдень, нужно успеть запастись продуктами. Я выхожу из дома.

…«Мы с вами в ненастье!» – гласит плакат у входа в супермаркет. Написали бы еще «в годину тяжких испытаний». Ночью прогноз пророчит плюс три градуса – жесточайший мороз, что и говорить! Внутри, поближе к кассам выставили несколько новых стендов. Один – с зимними шапками и шарфами, другой – с грелками и фонарями на батарейках и еще два, логику появления которых трудно постичь: с детскими диадемами и с хлопковыми трусами гигантских размеров. Все трусы белые, с меленьким незатейливым рисунком под деревенский ситчик. Еще одно необъяснимое новшество: горы свежайших цветов у самых касс. Некоторых кассиров сейчас заменяют подсобные рабочие, которых повысили в должности из-за аврала. Они стучат по клавишам непривычными грубыми пальцами. Один из них – пожилой дядька неумело закутанный в шарф, время от времени поднимает голову, смеется и кричит (никому – куда-то в пространство, как кричат попугаи, со смесью сарказма и апокалепсического клекота), кричит: «Снег! Снег!»

Это будут особенные дни, – вдруг понимаю я, чувствуя, как внутри разливается счастье – Сейчас начнутся чудесные метели для нежнейших людей, истинных самураев, скандирующих древние стихи, и покупающих хлопковые трусы и цветы!

Очень быстро меня захватывает легкая предснежная истерия. Я решаю, что грелка и в самом деле незаменимая вещь, на случай, если отключат электричество. Но тут оказывается, что нормальные грелки кончились и остались лишь детские, сделанные в виде уродливых толстопузых лягушек. Я покупаю четыре. Я покупаю книжку-раскраску, миндальное печенье, Шоко и колу, вино и имбирь для глинтвейна. Что с того, что сейчас февраль? Если и в самом деле все заметет, то почему бы не устроить Новый год? Когда дедушка был жив, он обязательно изображал для нас Деда Мороза. Наш Дед Мороз был белоснежным, потому что вместо кафтана дедушка надевал медицинский халат тети Леи. Из-под него выглядывали ноги в белых кальсонах. Кальсоны несомненно использовались в виду своей анонимности: дедушкины брюки я бы сразу узнала. По той же причине он обувал белые чешки. В одной руке он держал белую наволочку, изображающую мешок с подарками, в другой – лыжную палку, которой стучал об пол. Свою хорошо знакомую всем лысину дедушка прятал под белым беретом, а его лицо скрывала маска из папье-маше. Она была старая, с длинной бородой, облупившимся курносым носом и хищными лисьими прорезями под бровями. Глаз за ними было не угадать, сколько ни всматривайся в эти черные зияющие лепестки, ничего не видно. Из-за всего этого я никогда не была твердо уверена, что под маской – дедушка. Кто знает, вдруг там и в самом деле кто-то чужой? Поэтому я на всякий случай послушно читала требуемые стихи, осторожно ухмыляясь. Дедушка задавал какие-то вопросы, но из-за глухоты и маски совсем не слышал ответов, и лишь пуще стучал об пол палкой. Это убеждало меня том, что передо мной чужая, непредсказуемая и недобрая сила.

Ладно, Дед Мороз – это, допустим, уже чересчур, но я придумаю что-нибудь. Придумаю, как сделать эти снежные дни незабываемыми.

Войдя в квартиру, я ставлю тяжелые сумки на пол, а когда распрямляюсь, понимаю, что-то, что знала уже секундой раньше, когда открыла дверь: ничего не будет. Не будет тихого вечера в настоящей семье. Не будет никакого Нового года. От цитадели Виолеттиных сумок не осталось и следа. Тети появляются на пороге кухни. Сейчас они чем-то напоминают не то ланей, не то косуль, которые смотрят из-за кустов, боясь перейти невидимый барьер.

«Эта женщина…» – начинает было Лея.

«Беруши нашлись!» – бодро сообщает Белла.

Не надо мне рассказывать, я сама знаю, как все было. Эта женщина приехала, потрепала мальчика по волосам, потом в три приема перетащила свои сумки, протараторила быструю речь, смысл которой не важен, и спустилась вниз, во двор, где ее ждала машина. Так ведь? Видимо она решила свои проблемы, баба с возу, я сейчас умоюсь, и будем пить чай.

Но я не успеваю пройти в ванную – в дверь звонят. Это сосед. Его имя – Меир Морено, я запомнила потому что оно красуется в окружении розочек на табличке на его двери. Сосед интересуется, нет ли у нас ключа от выхода на крышу, у него сломался бойлер. Ключа у меня нет. Я говорю, что ключ, видимо, был у Виолетты. «Валеты? – переспрашивает Меир. – Валеты, которая сбежала?» (Ну и дела! Неплохо же он информирован). «Съехала» – поправляю я с бесстрастным видом. «Ага, очень вовремя съехала, – смеется он, – за полчаса до приезда полиции». «Какой полиции?» – обмираю я. «Так вчера же здесь был жуткий балаган, не слышала, что ли? Приезжали, квартиру ее взламывали, наркотики искали. Ходили тут с собаками, обнюхивали: лестницу, лифт. Полицейские говорят, как испарилась. Да, вы, русские молодцы, умеете улаживать дела. В квартире пусто, сам видел. Говорили, что она накануне еще по соседям ходила, деньги на газон собирала, а наутро – фю-ю-ють, Газон!» – Меир счастливо смеется и воркует уютным басом, как зобастый голубь: «Вау-вау, ну и чертовка же! Видать проворачивала комбины, такие, что огого! Ты бы посмотрела как она с подрядчиками разговаривала, они у нее как шелковые, пикнуть не смели. Трубы у нас десять лет никто не мог починить, а она – раз, два, и готово. Лампочки в подъезде все как одна горят. Империя, натурально! Говорю тебе, она бы и газон сделала в лучшем виде, просто не успела. Уж не знаю, какие там наркотики она хранила, но в домовом комитете по сравнению с ней все слепые щенки. Она сама покруче любого подрядчика, просто тяжело найти работу, когда ты мать-одиночка» «Мать-одиночка? Разве мальчик не ее внук?» – спрашиваю я осторожно. «Конечно, нет, с чего это ты взяла?» – удивляется сосед. У Валеты и муж был. Приезжал сюда пару раз, их проведать. «Может, это ее родственник, брат?» – говорю я. «Какой родственник! Посмотрела бы ты, как он ребенка обнимает. Слушай, у меня четверо детей от двух жен, я разведенного мужика по глазам узнаю, хоть он русский, хоть эфиоп, хоть кто. Нет, ты скажи мне все-таки, как она умудрилась так тихо съехать? Собраться, все снести вниз? Вокруг полно людей, и никто ничего не видел, словно она в трубу вылетела. Руска мафия!» – заключает он, произнося эти слова с явным удовольствием.

Я дожидаюсь, пока он вызовет лифт, съедет на свой этаж и зайдет в квартиру. Потом я тихонько выхожу на лестницу и прохожу к дальнему закутку, ко всеми забытому, неисправному грузовому лифту. Я нажимаю на кнопку, и она загорается. Затем я слышу, как наш дом вздыхает где-то внизу. Лифт работает. Еще пару секунд, и кабина раскрывает передо мной двери.

* * *

Первый рабочий день проходит, словно обложенный ватой. Из агентов звонит только Анатолий из компании «Лайк». Я иду спать рано.

…Я вскакиваю среди ночи от дикого грохота. Растрепанные, в ночнушках, мы мечемся по квартире. То, что разрывает нам барабанные перепонки, это не звук, это ад. Это что-то огромное, что не вмещается в нашу квартиру и в весь наш многоквартирный дом. Наконец Майка кидается к стереосистеме Чудновского, стоящей в углу, и выдирает штепсель из розетки. Тишина.

Потом Фира идет спать, а мы с Майкой еще целый час курим на кухне, чтобы успокоится и понять произошедшее. Мало-помалу, формируются основные тезисы:

1. Мы курицы.

2. Нужно выключать электроприборы из розеток.

3. Музыка включилась ровно в три. Кто-то запрограммировал это включение. Кто-то заранее ввел число и время, и включил громкость до упора.

Я подхожу к стереосистеме и достаю из нее диск.

Милый клоун, милый мой, поскорей спляши со мной,

Летом, осенью, зимой

Приходи, спляши со мной.

Я даже не узнала эту песенку, из-за адской громкости. Теперь все понятно. Мальчик играл со стереосистемой и нечаянно нажал на какие-то кнопки. Или нарочно? «Какая разница! – говорит кто-то очень жесткий и злой в моей голове – нечаянно, нарочно, – в любом случае этот ребенок не имеет к тебе никакого отношения».

Светает. Майка давно ушла спать, а я сижу одна на кухне. Та внезапная музыка на дикой громкости словно пробуравила во мне глубочайший колодец, и теперь я всем телом, каждой клеткой, осознаю, что Чудновского здесь нет. И не будет. Пустота, которой не было названия, оказывается, измеряется в мегагерцах. А если его не будет, то какого я здороваюсь с соседями, плачу за газон перед домом, отвечаю на звонки?

– Алло. Меня зовут Катерина, а вас как зовут?

Катерина из компании «Клик» говорит спелым напевным голосом.

Вот чего мне не хватало!

– Утро доброе, – отвечаю я ей в лад и чувствую, как слепящее счастье бешенства застилает мне глаза. Отлично! Очень вовремя! Катерина из компании «Клик» сейчас ответит за все! За голубоглазых психологов с плохим вкусом, за несчастных кроликов, заживо замурованных в своих норах, за тупых летчиков, из-за которых срываются выгодные сделки и за авантюрных соседок, проворачивающих свои гешефты, за бесконечные кабачки на кухне, за стереосистемы, которые будят людей среди ночи, за Александра, Маргариту и Виталия, за надменных океанологов, которые нас не любят, за Анастасию, Дарью и Марка, за несчастных черепах, которым не меняют воду!

Я буду расчетлива и спокойна. Я буду задавать Катерине простые вопросы, пока она не почувствует то, что чувствую я: враг смел все границы, враг теперь в глубоком тылу.

– …Ну и как вам работается в компании «Клик», Катерина – спрашиваю я, надеясь, что бешенство не прорывается в голос.

– Я работаю недавно – отвечает она вежливо.

– Небось, платят мало?

– Так это же временная работа, прорвемся.

Катерина ждет, что я скажу. Ну, что, уже пора? Начинать? Рассказать ей, что люди, подписавшие договор с дьяволом, люди, не имеющие вкуса и такта, никогда никуда не прорвутся. Что лучше бы она мыла туалеты, чем обучалась этим психотехникам, которые может раскусить любой школьник. Что ее имя – не бог весть какое сокровище или сакральное знание, чтобы ради него стоило говорить с ней хотя бы лишнюю секунду. Что каждый второй будет посылать ее подальше, вместе с ее замечательным именем. Что она будет стареть в своей одноклеточной квартирке, недоумевая, почему ее долбаные зомботехники не работают.

Нет, этого мало. Нужно проникнуть еще глубже в тыл.

– …У вас, небось, семья? – говорю я с жалостливой бабьей интонацией.

– Да, семья.

– Деткам сколько? – я, кажется, пережала с деревенским оканьем и оханьем, и теперь задаю вопросы с деловитой сердечностью популярных радиоведущих.

– Детям четыре года и семь.

Надо же… У такой-то дуры – семья! Дети и муж! Придумывает или правда? Неужели ей не страшно вот так выставлять их напоказ, вмешивать в эту рекламную слизь? А может, их, агентов, инструктируют, как отвечать в подобных случаях? Может, этому посвящен специальный семинар? «Расскажите, мол, о себе, если вас спросят, это помогает установить контакт».

– А муж как? Помогает вам? (Интересно, она и про него будет так же терпеливо отвечать?)

– Ну, муж ничего, старается.

– Посуду моет? Убирает? Супы варит?

– Да нет, он это не любит, только когда с детьми сидит.

Голос у Катерины все такой же спелый и напевный, но теперь в нем появилось чуть больше веселого недоумения. Она что, не врубается, что это засада?

Я представляю себе ее мужа сидящего с детьми, которым три и пять. А что, если все это правда? У старшего следы от ветрянки, младший катался на велосипеде и свез локоть, а ее муж в синих кроксах и оранжевой тенниске из «Гольфа». Внезапно я вижу все это так четко, что понимаю: теперь я вполне могу уничтожить если не всю жизнь Катерины, то хотя бы один этот день. Я могу сказать ей что-то такое, что превратит его в день, когда она поняла, что вряд ли все изменится к лучшему, что белая лава лишь по случайности еще не залила их миленькую квартирку, но она подступает.

Но почему-то я молчу. Мне хочется лишь сберечь то, что я увидела, не для нее – для себя, чтобы и впредь вглядываться в эту чужую жизнь, как в стеклянный шар с падающим внутри снегом, – брать в руки и разглядывать… Мне нужно еще немного времени, чтобы это запомнить, я не могу сейчас бросить трубку.

– Алло, алло, вы на линии? Вас не слышно.

– Да, да, я здесь. Я вас внимательно слушаю, Катерина. Расскажите, пожалуйста, о скидках, предоставляемых компанией «Клик»

* * *

Компания «Клик» предоставляет своим клиентам ошеломительный выбор возможностей. Благодаря высоким технологиям, разработанным ее ведущими специалистами, мы получаем тысячи бесплатных минут связи! Теперь у нас достаточно времени, чтобы доставить радость своим близким.

Иногда некоторые из абонентов компании «Клик» находят в своем почтовом ящике открытку. «Приглашение» – написано на плотном бумажном квадратике. Мы разворачиваем открытку и читаем:

Вы приглашены на праздничное представление, которое состоится такого-то числа, такого-то месяца на городском стадионе.

Ниже время и дата.

Почему-то мы не выкидываем странную открытку. Нам вдруг становится интересно, кто еще будет там, на празднике.

Скамьи на стадионе разогреты закатным солнцем и пахнут масляной краской. Места мало-помалу заполняются. Мы разглядываем приходящих, пытаясь понять, что у нас с ними общего. Почему все-таки нас сюда позвали? «Мы не воевали – думаем мы, – мы не спасали сирот и не чинили ядерный реактор, мы не заслуженные пенсионеры, не учителя года и не почетные доноры». Но постепенно откуда-то мы начинаем догадываться, что объединяет всех приглашенных. «Здесь собраны все, кого долго и тайно любили», – произносит наконец кто-то.

«Ну, надо же, как интересно! – мы смущенно поглядываем друг на друга. – А мы-то и не знали, нам никто ничего не сказал! Мы даже не представляем себе, кто бы это мог быть! Но до чего же удивительно, говорим мы друг другу, – нет, вы только подумайте, все эти годы кто-то смотрел на нас, представлял нас в своих мечтах, мысленно писал нам письма…» «Тише, тише – говорит кто-то. – Смотрите, начинается».

За окном уже утро. Я встаю с табуретки. Пора начинать день. Умываться, готовить завтрак, любить Фиру Кицис.

Когда я прохожу мимо ее комнаты, то вижу, что она уже не спит. Она стоит у кульмана и чертит. Я успеваю увидеть, как она шевелит губами, склонившись над лекалом, и выглядит это так, словно она, улыбаясь, шепчет что-то в большое розовое ухо.

Поедание чайной заварки, несомненно, самое страшное извращение из всех, изобретенных человечеством. Поэтому вот вам рецепт. Чай заваривается прямо в чашке. Сахар добавляется обязательно, (как минимум одна ложка, но лучше две). Когда чай выпит, просто убедитесь, что никто вас не видит и быстро съешьте сладкие чаинки. Потом почистите зубы, прополощите рот, посадите во дворе куст сирени, оплатите учебу сиротам, организуйте сеть бесплатных столовых, выслушайте соседку, когда она пересказывает передачу «Пусть говорят» и идите спать. Сегодняшняя порция заварки искуплена.

Татьяна Замировская

Скажи «война»

Лора все время хотела записать эту историю для своей будущей книги, очень уж это был подходящий случай; потом ей казалось, что одна лишь эта история смогла бы стать книгой; а потом многое изменилось, и в том числе сама Лора.

Клиент сразу же попросила ее не задавать лишних вопросов, не касающихся непосредственно здоровья ребенка, но прислала целый пакет отсканированных снимков и диагнозов. Девочка, шесть лет. Перенесла тяжелую ЧМТ (автокатастрофа), три недели в глубокой коме, еле-еле выжила, серьезно нарушена речь, еще кое-какие функциональные изменения (все заметно и наглядно – полоса, мерцание, затемнение), нужен детский психолог-дефектолог-логопед и няня в едином лице на полный рабочий день, на самом деле там двое детей, мальчик тоже пострадал, но мальчик в порядке, мальчик вообще умница и молодец и мамина радость, а вот девочка совсем плоха.

…Клиент предложила невероятно хорошие деньги; по сути, это рассматривалось как постоянная работа (клиент немного свысока отметила, что владеет несколькими крупными бизнесами, наверняка известными ей, Лоре, но не будет вдаваться в подробности, и мы же договаривались насчет вопросов), и Лора подумала, что можно без труда и стыда отказаться от нескольких случайных подработок с неохотно разбалтывающимися малышами, имена которых уже начали сливаться в ее воображении в афатическую и комковатую первородную алфавитную кашу.

Навстречу ей выбежал маленький мальчик с волосами почти до плеч, похожий на ангела и на Джонни Деппа в молодости.

– Меня зовут Марк, – сказал он. – Ты будешь со мной играть? Я знаю кучу игр, ты с ума сойдешь просто.

Лора пообещала, что будет играть, и спросила, будет ли играть с ними его сестричка. Марк нахмурился.

Клиент (Лора мысленно так и называла ее – Клиент – потому что мысленно уже писала как минимум рассказ) отозвала ее в сторону (мальчик тут же шумно убежал куда-то по громкому марокканскому бело-синему кафелю, роняя на него, как ягоды, гроздья ломких человечков из «Лего») и тихо напомнила:

– У меня двое детей.

– Ну да, конечно, мальчик и девочка, как вы и сказали, – смутилась Лора, – а с ним разве нельзя говорить про сестру?

– У него нет сестры, – холодно сообщила Клиент.

Лора смутилась еще сильнее.

– Так девочка, получается… не выжила?

– У меня двое детей, мальчик и девочка, – поджала губы Клиент. – Давайте вы не будете задавать вопросов и сами разберетесь, вы же специалист, я вас позвала именно для того, чтобы вы им помогли, моим детям.

Лора подумала, что дети, вероятно, у нее от разных мужей – хотя мальчик тоже выглядел лет на шесть. Ну что ж, или приемный ребенок, бывает.

После того, как Клиент показала Лоре, как пользоваться бытовыми приборами и отдельно вручила ей ключ от шкафа в детской («Там кое-какие вещи Магды плюс ее лекарства с подробными инструкциями, что и когда давать, потом разберетесь», сказала она тем самым голосом, которым приказывала не задавать лишних вопросов), мальчик Марк с плохо скрываемым восторгом впился взглядом в то, как Лора проворачивает засовы в двери – Клиент была обеспокоена безопасностью – а потом вцепился в Лору и потащил ее в свою комнату, бормоча:

– Все, мама ушла, теперь можем уже начинать играть, скоро уже играть будем теперь давай! Ты любишь игры про волшебство, где школа и все учат заклинания или где люди, например, изучают экзотических животных и параллельно их эти животные убивают и едят? Вот еще я сам себе сделал коллекцию ящериц из бумаги, потому что нигде нельзя было достать нормальный научный набор ящериц, и я сделал сам, тут представлены вообще все ящерицы мира, земного шара то есть, и даже есть те, которые вымерли, ты сможешь угадать какие? Ты умеешь отличать животных, которые вымерли, от тех, которых можно сейчас прямо встретить?

Марк тараторил и тараторил, было невозможно его остановить. Лора поиграла с ним в бои ящерицами (он в самом деле отлично разбирался в рептилиях), в школу волшебников, которые превращают добрых животных в злых (чтобы использовать, например, слонов на войне, если вдруг Третья Мировая), в гравитационные мотогонки на Марсе в эпоху второй волны колонизации, и в Выдуманные Города – это была такая же игра, как в города, только если не получалось, скажем, вспомнить город на «А», можно было его выдумать, и если удавалось в течение 30 секунд назвать не меньше пяти фактов про выдуманный город, то тогда засчитывалось (эту игру тоже придумал Марк).

Лора не говорила с ним про сестру – в детской была только одна кроватка, да и вообще, мало что говорило о том, что в доме двое детей. Видимо, Клиент тоже нуждалась в помощи, но Лора решила подумать об этом позже – деятельный Марк не давал ей никаких шансов на размышления, постоянно выдумывая новые игры. Когда он заметил, что Лора устала, он сам сделал ей чаю (ему не терпелось похвастаться тем, как он научился заваривать лавандовый чай из пакетика) и предложил сесть на диван и посмотреть какой-нибудь его любимый мультик. Лора сидела на диване и пила чай, Марк молчал и ерзал на месте – было заметно, что его буквально распирает.

– А ты знаешь, как делались старые мультфильмы еще до того, как появились компьютеры и планшеты? – триумфально выпалил он.

У Лоры не было никаких шансов понять, что на самом деле случилось.

– А куклы у тебя есть? – спросила она Марка.

– Есть всякое, – радостно ответил Марк. – Игрушек вообще завались, мама очень хорошо зарабатывает и покупает в принципе все, поэтому и куклы есть немного, но я не играю в них, я же мальчик, мальчики не должны играть в куклы.

– Все отлично, – позже сообщила по телефону Клиент. – Вы очень понравились Марку, я так рада. Приходите завтра.

– Я хотела спросить про девочку, что с ней случилось?

– Можете не спрашивать про девочку пока что? Я потом объясню, пока просто делайте свою работу.

С Марком работа Лоры состояла только в одном – успевать за тем, на каких сверхбыстрых, ирреальных оборотах работает его мозг.

Где-то дня через три Марк признался Лоре, указывая на запертый шкаф в детской, что там «живет злая мертвая девочка, ну или зомби, поэтому шкаф закрыт».

– Как интересно, – заинтересовалась Лора, кажется догадавшись, в чем тут дело и почему на роль няни позвали именно ее, специалиста по немного другим делам, – а откуда ты знаешь?

– Она приходит ко мне во сне, – сказал Марк. – Что-то мычит, толкается. Страшная, злая, лицо перекошено вот так, ууу! И ходит как зомби. Ну или мертвая, я не знаю. Может ущипнуть или толкнуть, один раз толкнула так, что я с кровати упал и проснулся на полу. Она хочет убить меня, но она маленькая, как я, поэтому у нее не получается.

Лора спросила, боится ли Марк мертвую девочку. Он закивал.

– Это твоя сестричка? – снова попробовала Лора как-то прояснить ситуацию.

– Нет! – закричал Марк. – У меня никогда не было никакой сестрички, как ты не понимаешь!

…Марк продолжал рассказывать Лоре про мертвую злую девочку, которая выходит, хромая, из шкафа, тянется к нему двумя руками (одна вроде бы немного парализована, как поняла Лора – потому что не выпрямляется целиком) и что-то мычит или просто стонет разные буквы: а, э, оэ. Иногда говорит несложные слова: отдай, вынь, стай, стай (Марка больше всего пугало и возмущало слово «стай», что это такое, бормотал он, «стой», или просто «стань кем-нибудь», или это от слова «стая», например, она увидела несколько волчьих стай или, скажем, воспитывалась среди волчьих стай, что неудивительно, учитывая, какая она злюка и разговаривать не умеет).

В какой-то момент Лора выцыганила у него семейное фото, сделанное до аварии, Марк нашел его в семейном фотоальбоме и притащил ей, лучась от удовольствия:

– Вот я, мама и папа. Это мне четыре года было. Теперь шесть. Я тогда еще совсем маленький был и не помню вообще ничего, что было до аварии, только после аварии помню. Даже больницу помню, кстати, и что у меня трубочка была в голове. У тебя была трубочка в голове когда-нибудь? Или ты что-нибудь ломала себе? У меня нога была сломана и голова в двух местах, но я вылечился.

На вопрос о том, где папа, Марк ответил, что папа вскоре после аварии решил переехать, и теперь живет в большом и красивом частном доме с большой и красивой тетей Элиной, и он иногда ездит к ним в гости на выходные, и Элина его целует и водит в кино на всякие фильмы, которые даже не совсем детские, фантастика, например, про космос, потому что Элина считает, что он очень умный и взрослый, а папа иногда ходит с ними тоже, но не всегда.

Тем же вечером Марк во время прогулки поскользнулся и упал в лужу, поэтому Лора решила, что до прихода мамы ему лучше бы помыться и переодеться.

– Я уже большой мальчик, – сказал Марк. – И буду мыться сам.

– Давай я тебе хотя бы голову помою, ну, – смущенно сказала Лора. – Я прекрасно понимаю, что ты уже взрослый.

Когда Марк разделся, Лора вскрикнула.

– Ну черт побери, я же говорил! – запричитал Марк, прикрываясь ладошками. – Почему ты ТУДА посмотрела, я же взрослый уже, никто не должен мне ТУДА смотреть!

– Марк, ты… – совсем растерялась Лора, – Ты же девочка, Марк. Ты знаешь, что ты девочка?

Марк натянул трусики и расплакался:

– Никакая я не девочка! Это после аварии так случилось! Мне потом операцию сделают и все будет, как было! Это просто временно и это не значит, что я девочка!

Тут Лора впервые подумала о том, что ей нужно написать об этом случае большую книгу. И, кажется, в целом это была вовсе не такая легкая работа, как ей казалось вначале.

– Нет, скажи честно, ты думаешь, что я девочка? – тараторил Марк потом. – Ты же видишь, что я не девочка. Слушай, ну вот я читал, что иногда делают женщинам операции, если они болеют, например, отрезают им грудь, и они что, становятся от этого мальчиками? Не становятся. Ну и если я там сейчас как девочка, разве это значит, что я девочка?

Лора не очень хорошо понимала, как работать именно с такой областью патологии.

Она уложила Марка спать, ушла. На следующий день Клиент встретила ее немного испуганно:

– Осторожно, тут Магда.

– Кто? – не поняла Лора.

Она зашла в детскую. Марк лежал на кровати. Лора спросила у него, в порядке ли он, но Клиент зашипела: это не Марк, это Магда. Лора заметила, что у Марка немного перекошено лицо, как будто бы он чуть-чуть сердится на нее за что-то. Марк посмотрел на нее и заплакал.

– Она хочет поздороваться, но не понимает как, – объяснила Клиент. – И она мало что понимает. Но в туалет ходит сама, кушает сама, все сама, ножку левую только подволакивает немного, но вначале совсем плохо все было, после реабилитации стало немного получше. Она у нас борец, сражается, старается, сильная девочка. Борется.

– Девочка лалала борется! – с обидой произнес Марк странной, чеканной интонацией, словно радиодиктор. – Лалала девочка, лалала борется.

– Вот с речью все плохо, – сказала Клиент. – Тут я на вас и рассчитываю, на вашу методику.

– Лоло охо, – подтвердил Марк.

– Вещи в шкафу, – напомнила Клиент.

Лора уставилась на Марка. Действительно, это был не совсем Марк. Возможно, Марк мог бы стать таким после инсульта – но неужели вчера от волнения в ванной с ним мог приключиться инсульт, и если так, то почему Клиент продолжала быть такой холодной?

– Тевочка, – сказала Магда. – Ая, ая, ая. Тевочка.

– Да, Магда, ты девочка, – подтвердила Лора. Ей почему-то ужасно захотелось выпить стакан мятного лимонада, хотя она не помнила, пила ли она вообще в жизни когда-либо чертов мятный лимонад и существует ли такая категория или явление в жизни вообще.

Магда, кажется, улыбнулась, уголок ее рта немножко дрогнул.

Весь день Лора, словно отключившись (в принципе она умела это делать – годы работы с детьми разработали в ней отдельное, самодостаточное существо-помощника, включающегося именно в моменты общения с самыми сложными малышами и начисто исключающего саму Лору как сложную и эмоциональную белковую конструкцию с биографией и предпочтениями), возилась с Магдой – показывала ей картинки с текстом и изображениями животных и людей, разминала ей пальчики, рассказывала истории – оказалось, что Магда почти все понимает, но с трудом может связать понимаемое логически, поэтому с ней было проще объясняться простыми предложениями. Она то лепетала, то плакала от обиды и невозможности самовыражения, то повторяла какое-нибудь слово, сказанное Лорой, показывала на картинки, но быстро уставала, швырялась игрушками, пару раз толкнула Лору изо всех своих птичьих несчастных сил. Это был тяжелый день.

На следующий день, когда Лора, замирая от ужаса и уже заранее понимая, что она, кажется, так и не выключила в себе эту деятельную, неэмоциональную, нацеленную лишь на восприятие и коррекцию, но только не на рефлексию и анализ, Лору-профессионала, дверь ей открыл Марк – в том, что это был Марк, Лора не сомневалась.

– Я так скучал, так скучал! – забормотал он, – Идем же скорей, я придумал новую игру!

Лора послушно, как лошадь, потащилась за Марком. Она уже не хотела никаких игр. Она позволила себе только одну крошечную рефлексию, сообщив своему воющему от ужаса и непонимания эго, что с завтрашнего дня начнет записывать происходящее в дневник и потом издаст книгу, и критики назовут ее нашим местным новым Оливером Саксом в юбке, но тут же ее покоробила мысль о юбке – показалась невыносимо, травматично, навсегда оскорбительной, как будто лезвием кто-то провел по ногам ровно-ровно по воображаемой юбочной линии, и Лору буквально перекосило от боли.

Со временем она быстро поняла, что к чему. Детей, действительно, было двое, и они не были друг другу братом и сестрой. Более того, они были мало похожи. Магда была капризная, эгоистичная и требовательная – судя по всему, ее такой сделала авария и мучительная недееспособность. Заниматься с ней нужно было где-то раз в неделю, больше она не проявлялась, но через пару месяцев Магда встречала Лору уже дважды в неделю, а несколько раз случалось так, что и три, и Клиента это пугало и радовало одновременно – это обозначало, что методики Лоры работают (они и правда работали – речь Магды медленно, но верно восстанавливалась, к тому же, по опыту общения с Марком Лора понимала, что восстановление возможно и отчасти неизбежно).

– Вы знаете, Магда у вас делает успехи, – сказала она с ледяной интонацией и лексикой пожилых воспитательниц из викторианских романов. – До вас она была с нами максимум раз в неделю, не больше.

Тем не менее, было заметно, что ее раздражает эта медлительная, неловкая девочка, постоянно цеплявшая своей костяной ногой какие-то неповоротливые, агрессивные вещи, будто бы кидающиеся на нее, чтобы убить, сбить с ног, напасть – и она, Магда, будто бы была готова в любое мгновение превентивно напасть в ответ, и тянула свою чугунную и одновременно легчайшего алюминия карательную ногу, будто автомат, из которого вот-вот расстреляет всех своих недоброжелателей хрустальными конфетти и розоватыми леденцами из мяты и крови.

Марк тоже начал понемногу раздражаться и тревожиться, все чаще рассказывая Лоре, что злая девочка стала еще злее и непримиримее и – более того – стала четче формулировать свои желания. Впрочем, это его и напугало. Я тебя убью, говорила девочка Марку, потому что мама больше тебя любит.

– Какая мама? – беспокоился Марк. – Почему? О какой маме она может говорить, разве бывает мама у мертвых девочек? И если она мертвая, почему она вначале просто мычала, а теперь уже заговорила, она мертвая в обратную сторону, что ли? Или она живая, но просто в другом направлении во времени живет, как в этой книжке? (Марк недавно прочитал «Понедельник начинается в субботу», он вообще читал книги в каких-то промышленных количествах, и только Лора, как с умилением отмечала Клиент, могла вывести его из кромешного книгочейного транса – с ней он обожал играть, выдумывая сложнейшие многоярусные ролевые игры по мотивам прочитанного).

Лора чувствовала себя виноватой перед Марком. В том, что малютка Магда делала успехи, была ее персональная, тяжелая вина и своего рода педагогический успех. Магда училась по повторяющимся картинкам с буквами и словами, у Лоры была для нее целая огромная касса слов, слогов и изображений. Что-то у Магды выходило, что-то нет, например, собака совершенно не шла к Магде, выходило либо тягучее залипающее «сооооо», переходящее в гневные слезы, либо лепечущее детское «ака-ака, ав-ав-ав», и потом Магда будто бы забывала, о чем речь, и просила кушать, хотя ела буквально час назад (она иногда могла забывать события последних пары часов – очень пострадал мозг, объясняла Клиент, это еще повезло, могла вообще не очнуться). Пару раз из вины перед Марком Лора немножко приостанавливала учебу, заботясь о Магде так, будто бы это была ее любимая больная внучка, а она, Лора, была добрая деревенская бабушка, способная лишь на пышные сырнички с ежевичным вареньем и декламативное чтение сказок Сутеева уставшим и торжественным Левитанским голосом, будто бы объявляя из радиоточки великую народную войну. После этого Магда затихала на несколько дней и Лора тихо радовалась возможности общения с назойливым, но дружелюбным и необычайно образованным Марком, который прекрасно понимал, что его гиперактивность может смущать Лору, и иногда, будто бы желая как-то скрасить ее жизнь, бесхитростно заявляя что-то вроде: «Ты можешь посидеть почитать Фейсбук, например, потому что я вдруг понял, что мне нужно срочно дочитать главу книжки», – и Лора, совершенно счастливая, добрый час тупила в ленту Фейсбука, пока Марк, тревожно шелестя страницами, погружался в тонкие миры.

Если Марк встречал Лору несколько дней подряд, запертая внутри него, как в шкафу, Магда, принималась мучить его во сне, однажды даже душила его подушкой.

– Почему она меня так не любит? – верещал Марк. – За что? Я же никогда никому не делал ничего плохого!

– Ей трудно, – в какой-то момент объяснила ему Лора. – Она плохо говорит, она болеет. Из-за этого ее мама очень переживает и злится. А девочка не понимает, что мама злится вовсе не на нее. Давай мы с тобой поможем ей научиться говорить хорошо, так же хорошо, как мы с тобой. Я думаю, у тебя получится, ты же очень умный! Давай мы нарисуем ей букварь в картинках, где под каждым словом будет картинка – ей так легче всего учиться. Например, девочке трудно выучить слово «собака» – потому что ее мозг работает так, что пока она произнесет «со», она забывает, что хотела сказать – и «бака» просто исчезает где-то в глубине ее разума, и она ощущает себя в полной пустоте. Представляешь, как ей сложно? А на картинке нарисована собака, и она понимает, что это такой зверь, который говорит «ав-ав», но для этого зверя у нее в мозгу нету слова – точнее, оно есть, но путь к нему закрыт. Это как если бы картинка с собакой была Берлин, а слово «собака» была Прага, и чтобы увидеть картинку и сказать слово, нужно сесть в поезд и приехать из Берлина в Прагу – только мозг делает это за микро-микро-микро-секунду, понимаешь? И вот представь себе, что поезд отменили. Как же быть, когда ты хочешь попасть из одного города в другой?

– А, ну это понятно, – сказал Марк. – Можно было и не так долго объяснять. Смотри, – он взял блокнот. – Вот я рисую будку – это домик, где живет собака. И косточку рядом, она ест косточку. Собака сидит на цепи – так? Допустим, если это деревенская собака. Вот ей цепь, но я рисую ее отдельно – это важно. Еще у собаки что? Она лает! У нее есть голос! Лает собака почему? Потому что охраняет дом. Ну и ей, допустим, хозяин за это приносит вкусную колбасу, колбасу я тоже рисую тут, смотри!

…Марк нарисовал какую-то иероглифическую чушь и протянул ее Лоре.

– Она не умеет читать, – сказала Лора. – Немножко умела раньше, а потом перестала.

– Научится! – уверенно сказал Марк. – Тут вообще все легко. Смотри. «Са» – легко, потому что тут колбаса! Потом «ба!» – будка это «ба», а цепь связывает «са» и «ба», поэтому она сразу перепрыгнет с «са» на «ба», и что остается – остается у нас «ка!», потому что это косточка! Са-ба-ка!

– Звучит немного бредово, Марк. – замялась Лора. – Почему это сработает?

– Я не знаю, но мне так кажется, что должно сработать, – объяснил Марк. – Она иногда во сне путается и смешно говорит, и я, кажется, представляю, какой именно поезд там не ходит и как именно его отменили. Вместо «убью» говорит «бюба», смешная такая! Но я-то понимаю, что речь идет про убийство, про преступление, пускай там и бюба! Потому что я отлично вижу, как и почему у нее из преступления выходит бюба! Потому что «у» пропало, осталось только «бю», а это как в «люблю», потому что когда любишь и не хочешь никого убивать, там то же самое.

Никакого смысла и логики в этих рассуждениях, как показалось Лоре, не было (тем не менее, она прилежно перенесла их в свой дневник), но Марк подобным образом нарисовал «люблю», «рыбу» и «лошадь», объяснив, что рыбу предпочтительнее и яснее изображать через дыры в бумаге (рырыры, понимаешь? рычал он), лошадь нужно рисовать через лягушку («потому что одно животное вместо другого – это ложь, и как бы эта вся ложь у нас превращается в лошадку, но лягушка тоже, как и лошадка, прыгает, и иногда можно перепутать лягушка или лошадка, когда в голове все тоже скачет, но я перечеркну здесь озеро, которое я нарисовал, и будет понятно, что среда обитания животного не жидкая»), а «люблю» через, естественно, наглядное моральное отрицание убийства, для чего он с убедительной яростью нарисовал раздавленного ботинком жука и перечеркнул смерть и мрак жирным зеленым маркером.

Лора показала эти диковатые рисунки Магде. Как ни странно, они сработали.

Таким образом за пару недель они разучили множество животных. Потом пошли дальше: продукты, профессии, города. Архитектура, музыкальные инструменты, мебель, посуда. Блокнот постепенно превращался в каталог в духе нью-йоркского Метрополитен музея, где Лора в студенчестве просиживала все выходные во время летних поездок Work & Travel: мебель, оружие, инструменты. Религия, птицы, средневековье. Пейзажи, Египет, Греция.

– Девочка уже не сердится, – как-то порадовал ее Марк, которого она видела все реже. – Наоборот, даже предлагала поиграть с ней вместе, но все равно говорит еще плохо или слишком медленно, часто устает.

…Магда и правда часто уставала. Ей с трудом давались логические синтаксические конструкции, и Лора часами билась с ней над простейшими категориями вроде «больше» или «меньше».

– Лора больше Магды.

– Магда больше Лоры?

– Нет, есть разница. Смотри, мишка больше крокодила Семена, так?

– Больше как?

– Смотри, они разные. Мишка у нас какой? Мишка большой.

– Мишка большой.

– Крокодил Семен какой?

– Крокодил Семен маленький.

– Ну и кто больше кого?

Смотрит с ужасом. Потом начинает рыдать.

– Я не знаю! Они большой и маленький оба! Я маленькая, ты большая, а больше кто, ты больше, и я больше, что такое больше!

После таких истерик на следующий день Лору почти всегда встречал именно Марк. Но теперь и Марк работал в каком-то смысле на Лору, выполняя функции ее личного ассистента – почти все их игры со временем сменились на кропотливое составление реабилитационного букваря для девочки. Марк рисовал все более сложные и невообразимые картинки, и Магда постепенно стала вновь разбираться в не поддающемся классификации опасном и агрессивном мире – все, что было ей названо, тут же становилось домашним и дружелюбным, как составляющие ее обеденные меню мирные мертвые корова и курочка.

…Было хорошо заметно, что Клиент одновременно и счастлив, и фрустрирован. Вот Магда – опрокинула на себя кастрюлю с супом (ладошка еще не до конца восстановилась, все роняет, рохля, размазня), регулярно устраивает истерики, плачет, дерется, если что-то не получается. Вчитывается в рукописные учебники Марка со страстью исследователя, отказывается ложиться спать, выкрикивает непотребные слова с видом победителя: она болеет, ей можно, она якобы не понимает ничего, хотя все понимает.

Вот Марк: рисует, хохочет, безостановочно цитирует Брэма – что-то о повадках рептилий – придумывает город Аффидавит, где каждый житель платит ежемесячный налог на взаимную любовь или ее отсутствие (один), где запрещено держать бабочек диаметром больше 8 сантиметров в качестве домашних животных, и наказание за это – высшая мера (два), где каждый обязан иметь на запястье столько пар часов, сколько у него ближайших кровных родственников, и на это есть определенные юридические причины (три), где никогда не бывает ветра и поэтому будто бы другой текстуры гравитация (четыре), и где течет сразу две реки, но в одном русле, поэтому не всегда получается угадать, по какой именно реке ты плывешь, но ошибка всегда стоит тебе жизни (пять, я победил).

Клиент при виде Марка улыбается и расцветает. От Магды Клиент в основном ходит осунувшийся, бледный, заплаканный. Марк был ужасным манипулятором – но Клиент его обожала. Ревнивая обезьяна Магда будто бы назло била посуду, набивала синяки о мебель и ревела страшным голосом, если промахивалась ложкой с борщом мимо все еще неловкого, кривоватого ротика.

В какой-то момент случилось то, чего Лора и боялась и подозревала: Марк сообщил, что девочка рассказала ему страшное – как только он допишет для нее учебник и она окончательно вылечится и снова научится разговаривать и быть, скажем так, нормальной девочкой, Марка больше не будет, он исчезнет.

– Это значит, я умру? – поинтересовался Марк. – Но как? Девочка больше не хочет меня убивать. И, мне кажется, она даже не хочет, чтобы я умирал. Это какое-то волшебство, да? Но прости, я не очень верю в волшебство, если это не игра. И папа мне достаточно давно объяснил, что Деда Мороза нет и волшебства тоже нет, но это папа мог и не объяснять, потому что, естественно, деда Мороза нет, если папа решил переехать!

Лоре пришлось поговорить о происходящем с Клиентом, хотя Клиент, кажется, изо всех сил избегала этой неизбежной и мучительной для нее беседы.

– Наблюдается перекос, как мы видим, – призналась Лора. – Когда он допишет для Магды этот учебник, скорей всего, Магда и правда полностью восстановится. Получилось так, что Марк – как бы ключ к восстановлению Магды. Та часть ее психики, где речевые функции адаптивно перешли в другие зоны ее мозга, и только он знает, как эти функции активизировать и сохранить. Но вы должны понимать, что как только Магда получит от Марка знания об этих механизмах и станет как все – как бы это вам сказать – необходимости в Марке не будет.

– Нет! – зачем-то умоляющим тоном взмолилась Клиент. – У меня двое детей.

Было заметно, что Клиент сейчас разрыдается.

– Тогда я могу перестать с ней работать. И постепенно она исчезнет.

– Я не понимаю, – забормотала Клиент. – Я не понимаю, что делать и кто тогда? Кто?

– Ну, тогда у вас будет Марк, ваш любимый мальчик. Марк и правда замечательный. Может, вы ему потом, когда он станет подростком, объясните, кто он на самом деле и почему он, скажем так, появился.

– Это исключено, вы же сами понимаете. Он мальчик, для него это очень важно. Я пыталась вначале – ничего не выходит. Если в него вбивать, что он не мальчик, а девочка, он просто становится Магдой – беспомощной, немой, злобной, я не могу так.

– Ну тогда и не нужно, – пожала плечами Лора. – Будет Марк. Сделает операцию в 18 лет, сменит пол. Уверена, что все нормально будет, он пройдет все психологические освидетельствования без проблем, он совершенно психически здоровый мальчик, развитый, с отчетливой самоидентификацией, с ним все в порядке, несмотря на – скажем так – довольно странно функционирующее воображение – но опять же это адаптивная штука, которая направлена именно на Магду, и я думаю, что это все отпадет, как атавизм.

– Нет-нет-нет, – запричитала Клиент. – Это я тоже не хочу, это я и без вашей помощи могла бы, я не хочу так, у него будут проблемы в жизни потом.

– Ну, с такого уровня афазией и ее последствиями тоже будут проблемы, – сказала Лора. – Я не могу дать вам гарантий. И не знаю, кто из них будет более счастлив. Но понимаете, Марк был сконструирован ее психикой только для того, чтобы продемонстрировать, что Магда может полностью восстановиться. И, по сути, он тоже – Магда. Вы никого не потеряете.

– Я не знаю, – расплакалась наконец-то Клиент, и у Лоры отчего-то потеплело внутри. – Я не могу с ней, мне так сложно.

Но Клиенту необходимо было делать какой-то выбор: после того, как Магда съездила в гости к отцу, Марк не появлялся целую неделю, и Магда даже принялась читать кое-какие его книжки, которые попроще. Почему-то Клиента это возмутило до глубины души – как если бы Магда прикоснулась к святыне – и она отобрала у Магды какую-то очередную книжку с криком «это не для детей! это не детское!», после чего Магда начала заикаться, пропала на несколько дней, и к Клиенту вернулся Марк, и клиент позвонила Лоре и сказала, что дает ей оплачиваемый отпуск, потому что хочет съездить с Марком на несколько дней на море, очень соскучилась, мальчику нужны новые впечатления.

После поездки Марку снова начали сниться кошмары: девочка обвиняла его в том, что он забирает у нее жизнь. После всякой серии подобных кошмаров возвращалась Магда, и тогда возникала необходимость в Лоре – она приезжала злая и смущенная, потому что и сама немного скучала по Марку.

– Мама меня не любит, – жаловалась Магда.

– Мама ее не любит, – объяснял Марк. – Почему я не могу с ней подружиться? Она из мира теней? Я ее выдумал? У меня какие-то проблемы с психикой?

– У тебя все прекрасно с психикой, – улыбалась Лора.

Как ему это сказать? Марк, тебя и не было толком-то никогда? Марк, тебя не существует? Марк, ты адаптивная герметичная функция психики? Марк, ты появился только потому, что тебя было так легко и приятно любить, а ей так хотелось любви? Марк, ты в каком-то смысле и есть эта девочка, но ты, безусловно, отдельный?

Но Марк и сам начал что-то понимать. В какой-то момент Магда с грустью сообщила Лоре, что мальчик, который рисует для нее картинки, и который иногда снится ей, говорит, что когда она совсем поправится, его больше не будет.

– Это правда? Мне его жалко. Марк хороший.

У Лоры внезапно появилось ощущение собственной педагогической и профессиональной победы, но она не поняла почему.

Через несколько дней после этого Марк сказал Лоре, что хорошо подумал и решил, что он мальчик и поэтому должен уступить девочке – потому что она сидит, бедненькая, в шкафу, а если он допишет для нее учебник – осталось пару страниц с самой важной информацией – она выйдет из шкафа окончательно, и будет жить тут, вместо него, с его мамой, и мама будет ее очень любить. Но сам Марк, кажется, уйдет вместо нее в шкаф, но он мальчик, он потерпит, к тому же это будет вполне героический поступок, а он всегда мечтал быть супергероем и попасть в какое-нибудь странное место, так что почему бы не шкаф, вдруг там будут рыцари, сумасшедшие ученые, Никола Тесла, драконы, меч короля Артура и гигантская бабочка Мотра из внешнего Космоса. Марка немножко смущало, что мама будет плакать, но он взял себя в руки и в течение пары дней дописал недостающие, по его мнению, главы (его письменность стала до такой степени иероглифической, что Лора с какого-то момента уже давно перестала пытаться разобраться в том, как дети общались друг с другом – Марк жадно изображал странное, Магда страстно вчитывалась в нечитаемое и преображалась буквально на глазах).

…С Клиентом Лора тоже как-то договорилась, и Клиент приняла решение – после того, как Марк закончил, как бы между делом сообщила ему: «Марк, прости, пожалуйста. Я люблю Магду, девочку. И хочу, чтобы она жила со мной. И, кажется, я люблю ее немножко больше, чем тебя».

Это была, конечно, чудовищная ложь. Клиент любила Марка больше всего на свете. Но, видимо, разум и эмпатия в ней некоторым образом победили эгоизм, как записала позже в своих заметках Лора, уже давно и прочно претендующая на лавры Оливера Сакса. «Вначале я потеряла дочь, а теперь я теряю сына. Но вы правы, я должна была поступить именно так», – немного приукрасив, выписывала Лора цитату из Клиента. На самом деле Клиент выразилась немного по-другому, но Лоре это показалось неприятным и немного рассогласовыващимся с концепцией книги.

– Полночи рисовал, писал что-то, потом принес и сказал: вот, отдай ей, там последнее письмо, потом лег спать, я села рядом, целовала его, обнимала, – тараторила Клиент в телефон. – Потом проснулась Магда, взяла альбом, сидела с ним целый день, а потом сказала, что Марк ей оставил важное сообщение, но какое именно, она мне скажет потом, через много лет – там инструкция о том, как позвать его на помощь, если вдруг будет очень трудно. А трудно наверняка будет.

– …Держитесь, – сказала Лора. – Я буду еще приходить к вам. Все наладится. Ей очень нужна ваша любовь. И давайте ей читать все эти книжки, пожалуйста, потому что в один прекрасный момент вы поймете, что это было не чтение, это было перечитывание. А Марк обязательно когда-нибудь вернется, если будет нужно.

Но Марк не вернулся никогда. Лора еще несколько месяцев ходила к Магде, это было непросто, она была сложная, нарциссичная, немножко недолюбливала Лору, жарко и непримиримо спорила с матерью буквально на любую, даже самую мирную тему, и регулярно – все чаще и чаще – оставалась на несколько дней у отца, который души в ней не чаял. Она все еще чуть-чуть хромала, но было понятно, что все скоро пройдет, все наладится. Еще через несколько месяцев они уехали в Канаду – Клиент открывала там новый бизнес и решила использовать возможность для эмиграции. Вероятно, переезд отчасти был вдохновлен обостренной, болезненной душевной связью между Магдой и ее отцом – Клиент впервые в жизни ощутила что-то вроде ревности нечеловеческой силы.

Лора несколько лет пыталась вернуться к тому, чтобы упорядочить свои записи в книгу, но все как-то не находилось достаточно времени: она училась в докторантуре, потом преподавала, потом тоже переехала. И когда она наконец-то выиграла грант-резиденцию с заявкой про этот занятнейший кейс – на целых четыре месяца уехать в домик где-то в горах и спокойно заняться проектом – ей пришел e-mail от Марка, очень краткий:

«Здравствуйте, Лора. Найти ваш адрес было достаточно просто, потому что я помню ваше имя и фамилию и успел прочитать несколько ваших статей, пока Магда спала. Хочу сказать вам спасибо за все, что вы сделали для нашей семьи. У меня все хорошо. От одиночества спасаюсь тем, что иногда, когда Магда спит, выхожу в Интернет и что-нибудь читаю, но стараюсь делать это час-два в день, чтобы Магда высыпалась – регулярный и качественный сон для нее крайне важен. Думаю завести себе аккаунт в Фейсбуке, но боюсь, что найдут мама или Магда, а расстраивать их мне не хочется. Если хотите, мы можем вступить с вами в переписку. Если бы я был, мне было бы интересно заниматься в жизни тем же, что и вы».

После получения этого письма Лора отказалась от резиденции и в дальнейшем делала все возможное, чтобы у нее не оказалось ни минуты, ни секунды, ни мгновения этого чреватого свободного времени – некоторые книги, рассудила она, существуют лишь до того мгновения, пока их кто-нибудь не напишет, и брать на себя такую неподъемную роль она не будет, наотрез, нет.

Лавандовый чай из пакетика

Если вы еще слишком маленький и вам категорически запрещено иметь дело с кипятком и кофеином, идеальным напитком для вас окажется лавандовый (или любой другой травяной) чай из треугольного пакетика. Если же вы не до конца уверены в том, что вы существуете, вам также лучше избегать кипятка и кофеина – по ряду других, менее очевидных причин. Вскипятите электрический чайник, потом во что-нибудь поиграйте. Вернитесь к чайнику, налейте ровно полчашки горячей воды. Потом найдите в одном из шкафчиков (даже если вы не до конца уверены в том, что вы существуете – шкафчики в квартире, где вы оказались, будут наверняка) чай в пакетиках – выбирайте только треугольные, объемные, по форме похожие на пирамиду (пирамиды должны быть в каждом приличном доме). Осторожно окуните пирамиду в горячую воду, задержите дыхание, когда начнете задыхаться, достаньте пирамиду. Повторите ровно три раза. Только в таком случае чай никак не повлияет на ваше самочувствие и здоровье – но у вас будет полное ощущение того, что ритуал состоялся. Если к вам пришел гость с важным разговором, повторите процедуру с той же пирамидкой, и разговор пройдет легче.

Константин Наумов

Ты не умеешь правильно отчаиваться, я покажу тебе как

Маркус стоял у окна, уткнувшись лбом в стекло, глядя на праздничную суету внизу, когда понял, что хочет убить свою жену. От отчаяния, от усталости, от ее молчания, глупого беспомощного молчания, как будто на самом деле ничего больше сделать нельзя. Криво улыбаясь (у него вдруг онемела щека), он вышел в крошечный коридор и оделся. На зеркале висел список покупок: в номере – крошечная кухня, но до такой степени экономить смысла, конечно, нет. Дура. Сунул бумажку в карман. Могли бы пойти куда-то. Дура. Уже закипая, Маркус хлопнул дверью. Он был уверен, что жена не заметила его ухода – одетая, одна в огромной кровати, под пуховым легким одеялом – опухшим заплаканным лицом к блестящей стене.

Холл был пустой, пластмассовый и гулкий, с вечной синтетической елкой посередине – такой же, как в Токио, Сингапуре или Москве: от старого здания остался только фасад: снаружи пять этажей, внутри семь. Маркус вдруг вспомнил, как, пока ждали в комиссии, какой-то чиновник, пытаясь отвлечь их, рассказывал, что статистически новая волна строительства разрушила больше зданий, чем все бомбежки великой войны. Умная дверь почуяла карточку в кармане – чавкнула, выпуская постояльца на Гроте-Маркт.

Рынок кипел, Маркус сделал два шага, и толпа понесла его. Кто-то больно ударил в бок, обернувшись, он, холодея, уперся в пустое зеленое лицо утопленника, из уголка глаза – верткий живой червь, из уголка рта – полоска замерзающей воды. Ряженый захохотал под жуткой своей маской: толпа уже несла его, прятала. Маркус скомкал в кармане ставший вдруг мокрым бесполезный список. Что она там написала? Хлеб, моцареллу и свежие томаты. Пасту от кровящих десен. Что-то еще. С трудом против хода толпы добрался до ближайшей лавки, толкнул кого-то мелкого, пробился: по дисплею-витрине плыли яркие картинки – проросшая соя, какие-то буйные листья, курица мелкими кусочками медленно падает в золотой бульон. Вьетнамский суп на вынос. Или тайский. С соседней, настоящей, без дисплея, витрины на него бесстыдно пялились яркие искусственные пенисы в крошечных Santa hats: Брюссель отчаянно хотел быть веселым городом – ну хотя бы раз в году. Маркус рванулся из очереди за супом, в которой он, оказывается, стоял; шагнул в проход к большому лотку, но там продавали почему-то пуговицы и отвертки. Еще дальше крошечную палатку венчал огромный поплавок: может быть – рыба, а может – какие-то сомнительные услуги. Сегодня по списку не купишь: буйный день и ночь без правил.

Маркус пытался бороться: толкаясь и извиняясь на двух языках шел против течения, так было легче – высматривал хлеб и моцареллу. Отчаяние закипало в глазах, было холодно и слезы получались очень едкие. Сердце колотилось, а когда он понял, кого машинально ищет глазами в толпе, дыхание кончилось. Согнулся, машинально уперся рукой в холодное и скользкое, шатко подавшееся под рукой – стенка уродливого шатра. Пирамида полупрозрачного пластика в полтора человеческих роста, с внутренней стороны приклеены внахлест листы офисной бумаги: мозаика собирается в текстуру – огромную, в квадратиках низкого разрешения, фотографию. Пирамида Хеопса, Брюссель, Рождество, двадцать первый век. Пластиковые щиты со строительного рынка, офисный принтер, картинка из «Википедии». Гадость. Маркус понял, что все еще опирается на ненадежную стенку фальшивой пирамиды, разогнулся. Голова закружилась, и мокрый асфальт вдруг прыгнул на него слева – стеной.

Маркус сидел на или, точнее, в огромном bean bag, давился зеленым чаем и не мог понять – чего он хочет больше: не попасть обратно на рынок – буйный, глупый и бессмысленный, как попытка офисного клерка напиться, влюбиться и уехать в путешествие – все в один выходной. Не попасть туда – или чтобы заткнулся этот вот, на стуле. Хозяин палатки (для простоты Маркус решил – пусть будет хозяин) сидел на круглом барном табурете. Очень худой и высокий (или очень высокая и слегка худая), в дурацком кремовом костюме. При бабочке. Красной бабочке. С тростью. В федоре. Не умолкая, он болтал на скверном английском: о Брюсселе, о Египте, о гадании по картам Таро и о том, что он наследный принц Ганы.

– Республика, – неожиданно вырвалось у Маркуса.

Паяц мгновенно уронил руки, застыл, его брови медленно-медленно ползли вверх, прятались в дурацкой шляпе.

– Термин «наследный принц» означает «наследник престола», то есть – человек, который станет королем. Гана – республика и как государство появилась только после объявления независимости от Великобритании. «Принц Ганы» или «король Ганы» – бессмысленные термины, как если бы в советский период «принцем СССР» назвали бы наследника престола Романовых или «принцем США» – сына вождя племени черноногих.

…У Маркуса пересохло вдруг во рту, он замолчал. Паяц блеснул зубами на черном лице, оскалился и отомстил: выстрелил куда-то в угол неправдоподобно длинной рукой, добыл там керамический звонкий чайник, долил Маркусу; еще сильнее запахло жасмином.

– Right, right, – по лицу типа в шляпе ползла медленная улыбка, правой рукой он подбросил трость вверх, в темноту, медленно вытянул левую; трость упала обратно, осталась стоять, как будто воткнувшись в светлую ладонь; тыльная сторона была очень, очень темной. За полупрозрачными стенами вспыхивали огни – Маркус не различал цветов, – гудела толпа, кто-то громко проговорил совсем рядом пьяным женским голосом: «Ну идем же, ну идем же, ну, догоняй!»

– У меня племянник в заложниках. Уже давно. Год и восемь дней. Мы с женой два месяца здесь, в Брюсселе. Официально они не ведут переговоров с террористами, но есть специальные группы, знаете? Есть процедура, но он не работал на Еврокомиссию, это плохо.

Паяц собрался, подтянул на табурет длинные ноги, забросил правую руку через плечо, как вещь – неподвижная трость стоит на ладони левой.

– Он мальчик еще своем. Сирота, сын брата жены. Волонтер. Учил детей естественной истории.

…Маркус вытер глаза.

– Комиссия, потом еще комиссия, потом еще бумаги. Деньги. Фонды. И интервью. И очередь – вы можете себе представить, что может быть очередь, чтобы вытащить человека из ямы в земле, вернуть из ада? И потом год – это много. Они думают, что его может не быть уже в живых. Из его группы никого не удалось вернуть. Было это жуткое видео, с отрезанной головой, но кто это – так и не смогли опознать. Я думаю – это он. И жена так думает. И все. И вслух никто этого не говорит про нашего мальчика.

Паяц страшно оскалился, рассыпался вдруг мелким, дробным смехом. Мокрый, в ужасе от того, что он вдруг рассказал все какому-то психу, Маркус отчаянно карабкался из кресла: раньше удивительно удобное, оно вдруг превратилось в ловушку – плыло под руками, не на что было опереться.

– Можно без очереди и без денег, – паяц сидел уже в профиль, разглядывал ногти, пах жасмином.

– Вы зря так страшно отчаялись, так отчаиваться нельзя. Вернуть не получится, но можно обменять. Вы в ад, а мальчик, – паяц глупо хихикнул, потянул гласную, – а ма-а-альчик – домой. Уходите.

Маркус забарахтался изо всех сил, он намертво застрял в мешке, сердце опять заходилось в горле, билось в ушах.

– …Чашку, – мягко сказал паяц, по-прежнему не глядя на него, – поставьте чашку на пол, упритесь руками и вставайте. Вам пора, уходите.

Унизительно, на карачках, Маркус выбрался из кресла, с трудом разогнувшись, искал взглядом, какая из стен открывается наружу. Над площадью бахнул первый фейерверк, просветил насквозь пластик, бумагу с напечатанной текстурой египетских камней. Полночь. Потом вспыхнуло еще – так сильно, что он ослеп, сделал шаг вперед, наугад, ткнулся лбом в стекло. На улице, в небе над соседними домами медленно гасли яркие цветы – в честь великого октября третья отдельная краснознаменная зенитная часть стреляла осветительными ракетами. Внизу, во дворе общаги, пьяная толпа пыталась что-то петь хором; у мусорных баков знакомые слесари из утренней смены так же хором били каких-то пьяных: один вырывался, тряс руками, второй висел безвольным мешком, его швырнули к стене и стали топтать ногами.

Кто-то медленно прошел по коридору за его спиной, пахнуло кислым – дед Коля, понял Марик. Невидимый Дед Коля остановился, шумно, как лошадь, выдохнул – от кислого запаха защипало в глазах. В окне отразилась торжественная деда Колина левая рука: он тащил из столовой праздничный бутерброд с килькой.

– Знаешь, и в ту войну было так, скрипучим голосом сказал дед. Грязь. Воши по тебе ползают. Лежишь на спине, мордой в небо. Натовские, сука, дроны там где-то. Все видят в темноте, а сами – невидимки. И наши ракеты эти в небе – чтобы хоть как-то их, гадов, подсветить. И думаешь: сука, красиво как, а мне щас помирать. А не помер. Кишок половину вырезали, совсем пустой внутри – не поверишь: как пердну, так эхо. А не помер.

– Не, не знаю, – ответил Марик. Я и на войне не был, и ракеты эти вижу по-другому. Я дальтоник, ты же в курсе.

Дед Коля неодобрительно пожевал губами у Марика за спиной, посипел что-то про себя, постоял еще и пошаркал, понес бутерброд дальше.

– Не помер, – повторил Марик, вглядываясь в окно соседнего, женского общежития – ему показалось, что какая-то высокая, странно темная женщина в шляпе быстро идет по коридору, точно такому же типовому коридору с той стороны.

– Не помер, – шептал Марик часом позже, уже лежа на своих нарах – лицом в стену, под грязно-коричневым покрывалом. Он засыпал, небеленая штукатурка плыла уже куда-то перед глазами, и простые дед Колины два слова казались ему ужасно важными, важнее всего.

Не помер.

Я ненавижу чай с жасмином, для этого есть множество личных причин. Одна, может быть – главная, из них, – дешевое китайское кафе – много лет назад. Место только открылось тогда – в самом центре; смешными ценами туда завлекали народ. Большой зал был разделен пополам: в одной половине стояли липкие столики, в другой – в аду газовых конфорок, воков и кипящего масла – царил крошечный повар. Готовили там, в основном, уйгурские блюда – всего несколько; никакую другую горячую еду ни я, ни мои друзья не могли себе позволить. Хозяин кафе – мистер Ли – приехал из какой-то северной провинции, у них принято подавать чай с жасмином, приветствуя гостя; может быть, поэтому другого чая там не было – мы были гости, всегда. И если горячее хоть как-то можно было выбрать, неизменный жасминовый чай надоел мне на всю жизнь.

Александра Зволинская

Законы гостеприимства моей маленькой республики

Я появляюсь в башне раньше всех остальных.

Так получилось: подъем в пять тридцать утра (рабочий день начинается в восемь, добираться почти полтора часа), если не сделать его привычкой, причиняет почти несовместимые с жизнью боль и страдания, а в сочетании с утренней суетой и ворчанием коллег и вообще превращается в маленький апокалипсис. Так что я приезжаю за двадцать минут до «начала конца» (за тридцать пять – а то и все пятьдесят! – если учесть, что все постоянно опаздывают) и прячусь от всего мира в блаженной башенной тишине.

Башня почему-то любит меня. Замок вообще меня любит: включает по утрам красивое солнце, рассказывает истории. Мне кажется, именно ради историй он меня к себе и позвал. А я… А что я? Я – то еще перекати-поле, которому семь верст не крюк, да и полгорода тоже, какая мне разница. И, если уж очень честно, все то время, на которое я здесь задержалась – тоже совсем не крюк. Мое время ходит по очень странным изогнутым линиям, а я просто иду за ним и слушаю все, что готовы мне рассказать.

Поэтому и рассказывают.

Утренний чай в тишине башни – огромная кружка почти на литр, красная в белый горошек, полная крепкого, черного, сладкого спасения от всех уныний и недосыпов. Я оставляю чай остывать на столе и распахиваю окно. Киваю умостившемуся на соседней крыше черному ворону: привет, мол, друг, как сегодня твои дела? Ворон стар, величав и вечно по горло занят – то на облет пора, то молодняк погонять, чтобы от лап не отбились, то ветер провести по замковым крышам, чтобы правильно раскрутил все флюгеры и сыграл нужную музыку на старых оконных рамах. Проводить на чердак, дать погудеть под крышей, показать дорогу обратно… Куча дел, совсем как у меня, когда мне пора на обход или бежать за чем-нибудь срочным и неотложным – то есть почти всегда. Вот только чай остынет из обжигающего до теплого, так, чтобы согреть им горло для долгих разговоров и песен в гулких подвалах и на чердаках, а еще сердце – любить своенравный волшебный Замок, чтобы он не превращался обратно в сумрачный старый Завод. Мне в общем по душе они оба, но Завод мрачнее и неохотно делится сказками, а Замку почему-то понравилась я, мой невыносимо крепкий и сладкий чай и утренние шаги по пустым обшарпанным лестницам.

Мне же только того и надо: пока он здесь и принимает меня, я никуда не спешу.

* * *

– Сам ты Елена Федоровна! – с чувством восклицает Сан Саныч, грозно воззрившись на мнимого обидчика. – А это вот – наша Леночка. Ребенок. Золото. Неприкосновенный запас самого светлого, что есть в этом напрочь прогнившем мире. Разницу понимаешь?

Я очень стараюсь не рассмеяться. Сан Саныч грозно хмурит брови, нависает над ни в чем не повинной жертвой и тоже того и гляди расхохочется. Нравится ему новичков пугать, ну никакого сладу.

– Понимаю, – потупившись, отвечает инженер-электрик Вова, явно не понимающий на самом деле, чем это вдруг настолько не угодил начальству. Со всем уважением же, по имени-отчеству, а они!

Вова изловил нас с Сан Санычем в коридоре третьего этажа, пока мы обсуждали очередной жутко важный и, разумеется, уже почти просроченный документ. Буркнул дежурное «Здрасьте, Лен Федрна!» и дальше, уже после выговора, смущенно сопя и косясь на Сан Саныча, скороговоркой: «А-можно-я вам-схемы-которые-вы – просили-завтра-занесу-сегодня-я-не-успею-а-завтра-точно…»

– Так это не для меня, это для генерального! – беспечно отмахиваюсь я. – Так что, конечно, можешь и завтра или даже послезавтра, он вполне подождет.

– Спасибо, я понял!

Так и не осмелившись назвать меня «Леночкой», Вова мигом испаряется, очевидно в направлении места обитания будущих схем, которые на самом деле нужны генеральному только к концу недели, но знаю я их, лоботрясов. Пусть занимается, нечего мне тут балду гонять.

– Эк ты его, ребенок, молодец! – радуется Сан Саныч и, хохоча, укатывается всем своим немалым и довольно округлым весом в сторону курилки, заканчивая мысль уже на ходу. – Я к тебе после обеда загляну, покажу где что надо исправить, и закроем уже этот вопрос.

Я бросаю что-то вроде «ага», выдыхаю и тихонько крадусь на первый так, чтобы по дороге меня больше никто не поймал.

* * *

Территория внутри замковых стен – тот еще лабиринт. Поначалу я постоянно путалась, сворачивала не туда, натыкалась на невообразимые какие-то закоулки, рельсы служебной узкоколейки, переполненные мусорные баки, дыры в кирпичных стенах, обрезанные трубы и снесенные переходы, некогда соединявшие разные корпуса, не говоря уже про ямы в асфальте невысокой мне глубиной аккурат по «черт, опять начерпала воды в ботинки, теперь сушить!» Как по этим ямам пробираются местные машинки-погрузчики и миниатюрные трактора – отдельная загадка, но дребезжат они при этом совершенно невыносимо.

В подвалах, коих здесь великое множество, а лично на моем попечении четыре штуки, как всегда: темень, тепло и сухо. Вооружившись фонариком, записать все нужные для ежеутренней отчетности цифры, а потом стоять в тишине и с наслаждением слушать.

Где-то там, надо мной, просыпается громада Завода.

Это для меня он Замок, а для большинства обитателей – три десятка разномастных зданий за рыже-красной кирпичной стеной. Самые старые корпуса помнят те славные времена сто с лишним лет назад, когда город был в пять раз меньше и несравнимо тише, а в оконные проемы самых новых вот-вот воткнут суперсовременные стеклопакеты, но по мне так правдивей всех других окон Замка – лаконичные стеклоблоки, примерно посередине между самыми старыми и самыми молодыми его глазами, обычно пыльные, заляпанные краской, грязью и копотью, но иногда, как, например, у меня в «башне» – на самом последнем этаже третьего корпуса, где ютится наш отдел обеспечения ресурсами – любовно оттертые хотя бы там, куда я могу дотянуться. Тепло-желтые, белые, синие, даже зеленые иногда, в зависимости от цвета ламп, цвета самого стекла и их сочетания.

По вечерам Замок тих, красив и безлюден, но до вечера мне еще четыре этажа документов, цифр и свежих историй и как минимум две кружки чая, иначе я просто не выдержу и Замок снова превратится в Завод, а лучше бы ему не – в Замке всем нам живется куда счастливее.

* * *

– Как ваша чайная плантация? – спрашиваю я красивую блондинку лет сорока пяти, открывающую мне дверь. Блондинка смеется и пропускает меня в свои роскошные владения.

Это у нас с ней и кодовая фраза, и старая шутка: когда Изольда арендовала «под оранжерею» одно из самых старых производственных помещений с запредельно высоким потолком и огромными окнами, я смеялась, что она зальет все водой и будет выращивать рис или откроет чайную плантацию – слишком уж много места для простого цветочного магазина. Изольда сказала, что я почти угадала, а потом выкрасила старые заводские трубы золотой краской – все до единой, сама и одна, – и устроила у себя «зеленый цех». Так, говорит, раньше делали на заводах, чтобы было куда приходить отдыхать от пыли и шума. Я, говорит, хочу, чтобы так снова где-нибудь было, почему бы не здесь?

Совершенно безумная женщина, мечта поэта.

Обожаю таких.

И вот теперь, заглядывая раз в месяц подписать ведомость, я приношу ей тортик от местных кондитеров – чего только нет в моей маленькой гостеприимной республике! – и слушаю истории времен бурной молодости этой не менее бурной и невероятно красивой женщины, решившей, что для полного счастья ей не хватает огромной оранжереи в старом заводском здании красного кирпича, а уж коммерческое применение ей рано или поздно найдется: Изольде не срочно, да и не в первый раз. И ведь найдется же, в этом я уверена абсолютно – Замок любит свои истории, особенно такие яркие и воздушные, как Изольда, а значит, убережет и все у нее будет в порядке.

* * *

Справедливости ради нужно сказать, что жизнь здесь ничуть не менее небезмятежна, чем где угодно еще: кто-нибудь что-нибудь не успел, где-нибудь прорвало трубу, начальство вдруг вспомнило, что еще на прошлой неделе пора было отвезти в какую-нибудь важную контролирующую организацию какой-нибудь еще более важный документ.

– Курьеры все заняты, а нам очень надо, придется ехать тебе…

– Но, Пал Николаич, у меня своей работы полно, зашиваюсь!

– Ничего страшного, справишься как-нибудь.

Бывает, что я целыми днями сижу посреди горы разнообразных бумажек и ругаюсь уже даже не про себя, потому что что-нибудь непременно не сходится, и как это исправить, неведомо, и от сидения за компьютером жутко болят голова и спина, и старый ворон, которого я мысленно зову «хозяин дорог», потому что за теми, кто ходит по территории, он всегда наблюдает сверху, перелетая с крыши на крышу, – хозяин сегодня утром не появился, а значит, жди беды, обязательно или где-нибудь что-нибудь выйдет из строя, или снова будет орать начальство…

Я сижу в своем углу у окна и пространно бурчу, как мне все это надоело. На звук открывшейся двери кабинета даже голову не поднимаю – кому надо, тот позовет, может, вообще не по мою душу, а отвлекаться зазря сейчас некогда.

– На вот, держи, ребенок, – вкрадчиво говорит сосед по кабинету Иван Семеныч, кладет на мой стол здоровенную шоколадку и придвигает поближе к клавиатуре. Видимо, опасается, что даже на шоколад настолько злую меня выманить не удастся. Ага, щаз.

Тут же забыв про все беды, я радостно пищу благодарности, а Семеныч, мизантроп из соседнего отдела, которого выжили ко мне, потому что свои с ним сидеть отказались («Он поет вслух, постоянно что-то жует и не реагирует на наши замечания!»), улыбается и возвращается к каким-то своим тоже далеко не идеально обстоящим делам.

Я шуршу оберткой, оставляя половину шоколадки Семенычу, – предложу потом, когда будет пить чай, – и в очередной раз удивляюсь, насколько неожиданно порой раскрываются люди, если их всего лишь не пытаешься переделывать.

Впрочем, не только они.

* * *

Замок – город в городе, он вмещает огромное количество всех и вся.

Четыре кофейни, в которых давно уже знают все мои привычки даже не по часам, а по степени усталости, проступающей на лице. Почти десяток разных закусочных, производство носков, тортов, шоколада, театральных костюмов, елочных игрушек и косметики класса «люкс». Четыре репетиционные базы, две барабанные школы, мастерская по изготовлению гитар и еще одна – кукол ручной работы. Тамошний мастер-кукольник сам рассказывал мне, что стареет, если долго нет заказов на новые куклы, они мол поддерживают в нем жизнь. Смеется, маскируя историю шуткой, но глаза у него такие бездонные, что я сразу верю. И Замок верит, а больше здесь ничего и не нужно.

Съехал, к слову сказать, этот мастер месяц назад, исчез, будто и не было никогда. Я пыталась найти по документам хотя бы номер телефона, хоть какую-то ниточку, но бумаги почему-то тут же сдали в архив, а к архиву у меня доступа нет, не положено.

«Ну и ладно, – думаю я. Расстроенная, конечно, но что уж теперь поделать. – Замку виднее».

Мне вообще иногда кажется, что он умеет не только беречь, но и выторговывать время. Кое-кому, очень редко, по большой любви и, очевидно, с возвратом. Но проверять на себе не буду ни за какие сокровища мира, вот уж увольте. Вернее, когда-нибудь я уволюсь сама – как только Замок начнет мягко, но настойчиво меня выгонять. Знаю, что начнет, такие места не любят слишком пристального внимания слишком долго. Позвать в гости на несколько месяцев, надарить подарков, угостить всем, чем можно, показать красивого – и довольно. Иди, мол, ребенок, своей дорогой, а я устал от твоего громогласного сердца и хочу отдохнуть. Может быть, когда-нибудь снова свидимся, кто нас знает.

Знаю, что так будет, поэтому никуда не спешу, добросовестно исхаживаю вдоль и поперек все уголки, в которые только возможно забраться, и никогда, никогда не забываю поздороваться с вороном.

* * *

«Пошли менять шило на мыло, пояс на миксер, шапку на соковыжималку – выменяли отличную гитару за неделю будущего времени», – читаю на одной из стен коридора. Смеюсь. Только что опустошив очередную духоподъемную кружку чая, желаю Замку доброго утра и иду дальше, смотреть, что у нас сегодня еще есть нового.

Стены здесь так и пестрят разномастными надписями и причудливыми рисунками, которые появляются в основном по ночам. Каждое или почти каждое утро на пустых накануне коридорных стенах, в кабинах лифтов и на окнах в лестничных пролетах находятся весточки разной степени гениальности, от кошачьих силуэтов до «ремонта Вселенной» и воззваний вроде: «Виталий, ты уже уходишь? Закрой дверь, не будь беспечным!!!» Я собираю коллекцию, сразу же фотографируя все, что увижу: скоро закрасят, а поверх все равно потом нарисуют нового, так что коллекция моя обречена быть бесконечной, как суп под дождем.

Время от времени показываю свои находки кому-нибудь из коллег, и они постепенно тоже включаются в эту игру: очень смешно наблюдать, как идущая мне навстречу с другого конца коридора немолодая Людмила Львовна, секретарь генерального, увлеченно всматривается в настенную живопись, а потом, заприметив меня, с восторгом кидается докладывать, что где интересного появилось.

Так, например, мне однажды рассказали про пятый этаж, на котором рисуют ангелов. Вот нигде больше их нет, а там – весь коридор. Не только их, конечно, хватает и неизменных котов, и наклеек, и силуэтов, и просто надписей всех мастей, но почему-то, кроме всего этого, типичного для любого другого этажа любого другого здания – ангелы. Только в одном корпусе и только на пятом. И настолько они живые и жуткие, что, когда идешь мимо, очень хочется обернуться, просто на всякий случай – убедиться, что ангелы эти все еще тихо сидят на стенах, а не уже крадутся прямо у тебя за спиной.

Иногда я думаю, что очень хотела бы познакомиться с теми, кто их рисует. Поговорить, расспросить, почему ангелы именно здесь и почему такие. А иногда, особенно когда на пятый, пустой и тревожный, меня заносит аккурат под конец рабочего дня и одну – что, наверно, пожалуй, не надо.

Некоторые секреты Замка (хотя тут уже скорее Завода) пусть лучше так и остаются секретами.

* * *

На самом деле это очень легко. Достаточно все принимать как есть.

Достаточно радоваться, когда кто-нибудь из дворников, с которыми я чуть ли не единственная из всех местных «офисных крыс!» исправно здороваюсь каждое утро, советует не ходить под воооон тот козырек или скат крыши, потому что там огромная лужа, скользко или еще не сбивали сосульки, и «мало ли что, лучше вы обойдите, мне за вас будет спокойнее». Когда директор производства тортов резко тормозит посреди ведущей к Замку самой обыкновенной городской улицы, чтобы пропустить меня, уставшую после долгого рабочего дня, переходящую дорогу от проходной не глядя и по диагонали, лишь бы побыстрее добраться домой. Опускает стекло, здрасьте, мол, что это вы так неаккуратно, смотрите, в следующий раз осторожней – машет и, довольный собой, уезжает дальше. В отделе кадров мне выбивают форменную зимнюю куртку, мужскую, самого маленького размера и все равно почти по колено – «чтобы не мерзла, ты же вечно на улице!» Я же предупреждаю о ливнях и снегопадах, ибо за пару часов до любой непогоды у меня всегда болит голова, помогаю советами, где могу, выслушиваю, где не могу. Подсказываю, к кому обратиться, и что у нас на территории есть по нужному поводу, и в какой из кафе-столовых, которых тут никак не меньше десятка, вкуснее салаты и где лучше всего брать кофе…

Замок мой, равнодушный старый Завод, обшарпанный и угрюмый, учит меня человечности, и это оказывается самая неочевидная из наук. И, может быть, я всего лишь «девочка с черной папкой», чудачка и собиратель историй, но городские вороны присматривают за мной, вполглаза и просто на всякий случай, чтобы не дай боги где-нибудь не убилась, а на крашеных-перекрашеных замковых стенах я нахожу ответы на самые непростые вопросы – ровно тогда, когда они мне и правда нужны.

* * *

– О, Леночка, добрый день! – жизнерадостно здороваются старшие коллеги, для которых я – милая барышня, вечно бегающая по этажам с ворохом срочных бумаг на подпись или согласование. «Здравствуйте, Елена» или просто «Здрасьте!» от всех остальных.

На заводе триста с лишним арендаторов, и со всех мне нужно собрать данные для ежемесячного отчета, то есть официально – заглянуть в каждую дверь, сунуть нос за каждый поворот каждого коридора каждого из двадцати четырех корпусов. Замок смеется вокруг меня и показывает чердаки с отличным эхом, где можно в голос распевать старые любимые песни, закоулки с таинственными дверями неизвестного назначения, новых неожиданных арендаторов в, казалось, давно позабытых местах – то кофейная лавка, то фотостудия, то швейная мастерская. Отдельные личности умудряются прямо здесь же и жить, благо, электричество и вода есть, батареи топят.

Пол гудит под ногами, напоминая, что в некоторых цехах все еще работают станки – печатные, кондитерские, штамповочные. Запах краски во внутренних закоулках Замка причудливо перемешивается с ароматами готовящейся еды. Ключей от чердаков никогда нет на месте, если я собираюсь лезть туда слишком уставшая – ступеньки крутые и сыпятся. Коменданты пожимают плечами: мол, ключи на руках, сегодня вряд ли вернут, заходи завтра утром. «Правильно, выспись сначала, – так и слышу я вкрадчивый голос Замка. – Навернешься еще где-нибудь ненароком, шею сломаешь. Потом когда-нибудь слазаешь, в другой раз».

Я смеюсь и желаю Замку хорошего вечера и доброго утра, а он выпускает меня по красивому официальному пропуску на проходной и наутро впускает обратно. В башню, к тишине и ясному небу, полному солнца, к старому ворону и кружке сладкого чая, достаточно крепкого для того, чтобы взбодриться и снова побежать по срочным делам. А еще – слушать истории чердаков, подвалов, лестниц, случайностей, радостей и печалей, перекрестков и тупиков.

«Мы потеряны, – говорит мне Замок, а спустя пару стен добавляет. – Это не та реальность».

Я смеюсь и шепотом отвечаю, что, по-моему, как раз та самая, что нужна, по крайней мере, нам обоим она пока по душе. И отправляюсь за очередным тортиком для великолепной Изольды.

Самый утренний чай на свете

Для того, чтобы чай получился как надо, возьмите большую, очень большую, по-настоящему очень большую кружку. Совсем хорошо будет привезти ее себе из какого-нибудь далекого далека, из маленького южного города, где днем можно передвигаться только короткими перебежками от тени к тени, и чтобы море от этого города было не далеко, но и не очень близко – дразнилось на горизонте, зазывало в гости, пахло обещанием самых ярких на свете снов. Если по какой-нибудь несчастливой случайности вам пока еще не представилось возможности привезти себе такую кружку самостоятельно, пусть ее привезет кто-нибудь из друзей, так, чтобы он и сам был рад сделать вам этот подарок. Хорошо, если на ней будет милый, дурацкий или даже сумасшедший рисунок, ровно такой, чтобы в любую несусветную рань он радовал душу.

Ну а дальше все просто: с полки берется жестянка с крупнолистовым черным чаем, самым-самым простым, с крепким запахом сена, пыли и солнца, и жестянка эта, конечно, гремит на всю кухню под вашими непослушными еще сонными пальцами. Чайник, закипая, громогласно шуршит, а может быть даже свистит, как заправской паровоз. Чай насыпается щедрой рукой прямо через край банки (или просто щепотками – главное, чтобы не ложкой) и должен как минимум спрятать от вас дно кружки, а дальше уже по вкусу.

Даже если обычно вы пьете без сахара, сахара лучше бы положить, чтобы чай не горчил (хотя бы парочку чайных ложек, на такую здоровенную кружку это совсем не много). Совершенно не важно, какой именно будет сахар – кусковой, тростниковый, рафинад или самый обычный песок, главное положить его до того, как будете заливать кипяток: если досыпать сахар потом, почему-то получается совсем не так вкусно.

Когда все готово, чаю обязательно нужно дать постоять минут семь или десять: вы как раз успеете сделать какие-нибудь утренние дела (например, посмотреть в окно и поздороваться с пролетающим мимо знакомым вороном), а чай – остыть от обжигающего до согревающе теплого. И если выпить его прямо сейчас, можно запросто спасти мир. Хотя бы свой собственный и, кто знает, может быть пару-тройку соседних.

Юлия Ткачева

Дорогая бабушка

Бабушка все-таки приехала. Полина до последнего момента не верила. Даже после того, как рядом с ее домом остановилось такси, и из этого такси вышла бабушка, и таксист вытащил из багажника маленький коричневый чемодан, стянутый ремнями, и вручил этот чемодан Полине. Полина шла рядом с бабушкой, несла ее чемодан и не верила. Ей казалось, она зажмурится, сосчитает до трех, откроет глаза, и не будет никакого чемодана, никакой бабушки, ничего не будет. По правде говоря, случись такое, Полина вовсе не возражала бы.

Но бабушка была настоящая, она и в самом деле приехала, и сейчас ходила по Полининому дому, переодевшись из дорожного серого с кружевом суконного пальто в домашнее платье в мелкий горошек, трогая и разглядывая Полинины вещи. Из-за бабушкиного присутствия Полина чувствовала себя страшно неловко, не знала, куда девать руки и особенно – огромный, бессовестно круглый живот.

– Ну, ничего, – в конце концов, сказала бабушка. – Дом как дом, жить можно.

В своих письмах бабушке Полина писала, что из стен сыплется труха, а из подвала пахнет мышами. Если бы Полина знала, что бабушка приедет, она бы, конечно, ничего такого не писала. Она бы тогда вообще ничего не писала. Но откуда, откуда ей было знать?

Полина сбежала сюда, в этот дом с трухой в стенах, мышами в полу, двумя тесными комнатами, крохотной промасленной кухней и лесом, который начинался прямо за забором, специально для того, чтобы никто из ее прежней жизни сюда не добрался. Конечно, в той, прежней Полининой жизни, никто почти ничего и не знал, даже не догадывался. Но Полине было мало этого «почти», ей надо было – совсем. Дура, дура, она же с самого начала понимала, что ничем хорошим это не кончится, она так и писала в письмах к бабушке. Теперь, когда Полина вспомнила о тех письмах, ей захотелось провалиться сквозь пол, прямо в подвал, к мышам.

– Садись, – сказала бабушка, – чай будем пить.

Разложила на кухонном столе вытащенные из коричневого чемодана баранки, достала какое-то варенье, конфеты какие-то. Полина пыталась вспомнить, писала она бабушке о том, что любит к чаю? Кажется, не писала, точно не вспоминалось.

– Рассказывай, – велела бабушка, сунув Полине в руки чашку.

Полина отпила чаю и поняла, что точно не писала бабушке, что и как любит: чай был с сахаром, она такого терпеть не могла.

Бабушка ждала, смотрела на Полину пристально. Под ее взглядом рассказывать было совершенно невозможно. Тогда Полина закрыла глаза и представила лежащий пред ней лист бумаги. Вздохнула и начала:

– Дорогая бабушка…

Давным-давно, в школе, учитель объяснял им, как писать сочинения и вообще всякие тексты. Бывает, говорил учитель, трудно начать. Он говорил: пишите «Дорогая бабушка!» – и дальше все, что угодно, как будто это письмо. Класс хихикал, Полина вместе со всеми. Потом, закончив писать, «дорогую бабушку» полагалось вычеркнуть. Полина забыла, как звали того учителя, забыла его лицо и голос, но «дорогая бабушка» запала в память.

В четырнадцать, может, раньше, ей пришло в голову вести дневник. Влюбилась, наверное, или с подругой поссорилась – она не помнила. Помнила только, что рассказать кому-то, что с ней тогда происходило, было решительно невозможно, а молчать не было сил. И вот тут случилось то, о чем предупреждал учитель: первые строчки никак не шли на бумагу. Выручила «дорогая бабушка». Звучало это, по мнению Полины лучше, чем пошлое «дорогой дневник». Может быть, если бы у Полины была настоящая бабушка, она придумала бы что-нибудь другое. Но никакой бабушки не было – во всяком случае, тогда.

На удивление быстро тетрадка закончилась, и перед Полиной встал вопрос: что делать? Выбрасывать или жечь было невозможно жалко. Хранить страшно: вдруг родители прочтут случайно. Ей показалось, будет забавно отправить как настоящее письмо. Полина выдумала какой-то несуществующий адрес. Проверила: такой улицы действительно не было в их городе, не было даже похожей. И отправила, без обратного адреса, чтобы письмо не вернулось отправителю. Письмо, конечно, не вернулось. И второе не вернулось. И третье.

Дорогая бабушка, писала Полина, Ирка обозвала меня коровой. Сама она корова, я считаю. Дорогая бабушка, сегодня шел дождь, было холодно, и какая-то машина облила меня с ног до головы. Такая досада.

Как-то само собой вышло, что она все время жаловалась. Не то чтобы Полинина жизнь была сплошь несчастной, вовсе нет. Если бы она захотела – могла бы, например, написать про осень которую любила до одурения. Про то, как ей дарили цветы, или про вкуснейшее мороженое, которое продавалось в магазинчике рядом с домом. Не было желания, только и всего. Писала-то она сама себе. Почему бы не пожаловаться, в конце концов. А для того, чтобы делиться хорошим, у Полины были друзья, приятели и прочие знакомые. Полина вообще-то не любила жаловаться на самом деле. И не умела. Только самой себе – или, что одно и то же, придуманной бабушке, которой на самом деле нет.

Кто ж знал, что бабушка вдруг появится и приедет.

– Ну, ничего, – повторяла бабушка.

Взялась за смешное Полинино хозяйство. Укроп посадила какой-то, петрушку. Ходила в магазин за молоком и хлебом. Полина с облегчением оставалась дома. И тяжело было, и не хотелось лишний раз ловить любопытные взгляды на своей бесформенной фигуре. Бабушка оказалась совсем еще не старой. Платье в горошек было ужасно старушечье, конечно, и очень ее портило, но в Полининых вещах бабушка выглядела замечательно, лет сорок пять, не больше.

Когда Полина получила от нее то письмо, ответное письмо, впервые за столько лет, сначала просто не поверила глазам. Ведь не было, не было на конверте обратного адреса! Не поленилась, съездила через весь город на ту улицу, где жила ее придуманная бабушка, оказывается, была все-таки эта улица, и откуда только взялась, может, переименовали? Только все равно Полина зря съездила, полюбовалась на пустырь на том месте, где должен был находиться дом с нужным номером. Какие-то шутники на почте? Но ведь на конверте не было обратного адреса, не было!

Позвонить бы кому-нибудь, кому угодно, поделиться, рассказать – и Полина почти сделала это, почти набрала по памяти не забытый еще номер из прежней жизни, но остановилась. Слишком много пришлось бы рассказывать, как такое по телефону? Значит, придется встречаться и, между прочим, что-то объяснять про живот, про исчезновение свое бесследное, про скандал с Юркой и кому что хотела доказать, дура, дура. Никому она не стала звонить, конечно же.

Вечерами они с бабушкой пили чай, с молоком и сахаром – оказалось, вкусно, когда привыкнешь. Шумел лес за забором. Говорили, конечно, больше всего про всю эту историю, отвратительную историю, если бы Юрка тогда повел себя не так, а по-другому, и, между прочим, дело не только в Юрке, Инга тоже хороша, право слово. Если б не она, я, наверное, не сорвалась бы, говорила Полина, а бабушка поджимала губы и вздыхала: что уж теперь.

Укроп с петрушкой разрастались. Из леса прилетела сова и поселилась, наверное, на чердаке – во всяком случае, оттуда начало ухать и даже иногда топать. Под полом шныряли, попискивали мыши.

Откуда-то Полина узнала (хотя бабушка ничего такого ей, вроде бы, не говорила) что у Юрки сейчас все не очень хорошо, и правильно, и по справедливости, между прочим, если так.

Приходили какие-то люди, спрашивали: справляется она тут? Все хорошо, может быть, ей что-нибудь нужно? Бабушка, как назло, отлучилась в магазин. Все нормально, повторяла Полина, все хорошо. Ей что-то предлагали, помощь кажется. Все нормально, уверяла Полина, мы с бабушкой отлично справляемся. А как же отец, спросили те, которые пришли, кивая на ее живот, и вот тут едва не случилось плохого, Полина едва не бросилась на них с визгом, и топаньем ногами, и криками. Как-то все же удержалась, что-то сказала – что-то правильное, наверное, она потом не могла точно вспомнить, но те, что приходили, быстро извинились и ушли, какое счастье. Вернулась бабушка, и Полина ей пожаловалась на гостей, такая бестактность, такие назойливые.

Бабушка вздыхала и кивала, Полине стало полегче.

Больше никто, кажется, не приходил – во всяком случае, из людей. Сова спускалась с чердака, махала крыльями, от совиных крыльев по комнате поднимался ветер, колыхал пучки сушеного укропа под потолком или не укропа, какая разница. А помнишь, говорила бабушка, Марину, ну ту, соседку по комнате, которая все время курила, пока тебя не было, и говорила, что это от соседей запах. Полина тут же вспоминала. Иногда пыталась рассказывать что-то еще: например, как вместе с Маринкой готовились к экзаменам, и соседка делилась конспектами. Бабушка смотрела круглыми совиными глазами, слушала молча, иногда отворачивалась, чтобы заварить чай, и снова спрашивала что-то свое: а помнишь?

…Один раз Полина поглядела в зеркало, ей вдруг показалось, что живот стал меньше. Положила руку, стала слушать, не толкнется ли. Гороховое платье висело на ней свободно. Пошла по дому, оставляя следы в пыли поверх мышиных, везде было пусто, бабушка куда-то ушла, наверное. В бабушкиной комнате стоял коричневый чемодан, стянутый ремнями. Полина попыталась его открыть, но ремни были тугие, Полинины руки, ставшие совсем слабыми, не справлялись. Она уже хотела было оставить все, как есть, но тут один ремень лопнул – от старости, должно быть. Чемодан приоткрылся, и Полина увидела, что лежит внутри. Тогда она пошла на кухню и там, на столе, который тоже успел весь покрыться пылью, нашла нож с черной ручкой. Этим ножом Полина разрезала второй ремень. Из чемодана на пол с шорохом высыпалась груда писем в выцветших, ветхих конвертах.

Полина открыла верхнее, достала толстую стопку листов. Прочла: «дорогая бабушка!» – а дальше было много-много текста, мелким почерком, с дополнениями, пояснениями и примечаниями. Полина начала читать. Сначала ей показалось, что она не писала этого письма. Но, пока читала, вспомнила: что-то такое с ней, вроде, было, определенно, было. Дойдя до середины первой страницы, она успела вспомнить и то, как ей было обидно и какая она все-таки дура.

Дальше читать Полина не стала. Вместо этого она тем же ножом принялась разрезать письма на тонкие полоски. Стряхивала эти полоски на пол, полупрозрачную бумажную стружку, покрытую сетью тонких чернильных штрихов, и пыталась вспомнить хоть один номер из своей выброшенной вместе с телефоном записной книжки, ну хоть один, неважно чей.

Чай от бабушки

Взять самый обычный чай – черный, цейлонский. Насыпать в заварочный чайник примерно полстакана. Залить крутым кипятком. Дать настояться десять минут. Пока чай заваривается, достать из кухонных шкафов все, что хотя бы условно подходит под категорию «к чаю». Печенье, конфеты, баранки, сухари, варенье (последнее лучше всего – с верхней полки, в пыльной банке, забытое с позапрошлого года).

Налить треть чашки заварки. Еще треть чашки – горячая вода. Оставшаяся треть – молоко. Три ложки сахара. Пить, вприкуску по очереди пробуя все, что лежит на столе.

Юлия Ткачева

Клара

Клара говорит:

– Ох, как я рада, что вы ко мне заглянули!

Девочки переглядываются. У одной карие глаза, у другой – зеленые. Та, что с карими глазами, – чуть повыше, волосы заплетены в две косички – говорит:

– Здравствуйте, бабушка Клара!

Вторая, светленькая, с хвостиками, перехваченными цветными резинками, выглядывает из-за спины первой:

– Баба Клара, а мы к вам на чай.

Вот удачно, думает Клара, как знала, затеяла с утра печь яблочный пирог.

Она говорит:

– Да заходите же, не стойте на пороге.

Девочки проскальзывают в двери.

Старшую зовут Ася, напоминает себе Клара, совсем просто запомнить, Ася – с косичками, Катюша – с хвостиками. Чертов возраст, ничего не держится в голове, за что ни возьмись, ускользает, как в бездонную дыру, самой на себя стыдно в зеркало глядеть, имена детей-внуков забывать стала. Хорошо еще, руки пока не подводят, работают сами собой, не советуясь ни с кем, голова – отдельно, руки – отдельно. И ведь справляются же как-то, пирог, к примеру, неплохой получился.

На всю квартиру пахнет яблоками с корицей. Клара ставит на стол блюдо с пирогом, наливает в вазочку густое, янтарное абрикосовое варенье.

Светленькая Катюша уже сидит за столом. Ася вежливо предлагает:

– Тебе помочь с чаем?

Клара машет руками: да что там помогать! Вслух говорит:

– Лучше смотрите внимательно, сейчас будет красиво!

Она льет кипяток в пузатый прозрачный чайник, и прозрачная вода мгновенно розовеет. Скрученные сухие лепестки шевелятся, расправляясь на дне. Одна за другой ползут к поверхности воды крутящиеся алые струйки.

– Красиво, – соглашается Катюша.

– Это гибискус, – объясняет Клара.

Чай становится темно-красным. Клара разливает его по трем чашкам – руки не дрожат, ни капли не пролила, вот и хорошо.

Сидит, дожидаясь, пока остынет, вдыхая цветочный кисло-сладкий аромат. Девочки прихлебывают чай маленькими глотками, надо же, а она в их возрасте горячего терпеть не могла, и сейчас-то не любит, а тогда ненавидела просто. Такие глупости помнятся, а действительно важные вещи забываются, напрочь вылетают из памяти. Какой сегодня день недели? Когда она выходила из дому в последний раз? В каком классе учатся Ася с Катюшей? Ничего, ничегошеньки!

– Как дела в школе? – спрашивает Клара дипломатично, чтобы спросить хоть что-нибудь.

Девочки переглядываются, на секунду Кларе становится страшно, что она сказала что-то не то, забыла что-то очень важное и сморозила глупость. Но после совсем короткой паузы Ася отвечает:

– Нормально, как всегда.

Клара вздыхает с облегчением – не хотят говорить, да и ладно, да и с чего бы девочкам хотелось рассказывать о школе, когда и кому это было интересно?

– Вкусно, – говорит Катюша, уткнувшись в чашку с красным чаем.

– А пирог-то! – спохватывается Клара.

Она берет нож, мимоходом думает, не слишком ли острый для такой старухи, но руки ведь не дрожат, значит, все в порядке. Разрезает пирог, накладывает девочкам.

Слышит легкий, быстрый стук в дверь – и почти без паузы скрежет ключа в замке. Поворачивает голову – с Клариного места виден кусок коридора и входная дверь, в которую сейчас боком протискивается девушка в синей куртке. Боком – потому что в руках у нее две большие сумки. Ох, в панике думает Клара, как же ее зовут? Она встает и идет к дверям, навстречу гостье.

– Здравствуйте, Клара Александровна, – весело говорит девушка.

– Здравствуйте… – Кларе невыносимо неловко, и она беспомощно улыбается.

– Марина, – подсказывает девушка с готовностью. – Из соцслужбы, ваша помощница.

– Здравствуйте, Мариночка, – вздыхает Клара. В памяти ничего не откликается, словно она видит эту милую девушку в первый раз. Как говорится, хорошая болезнь – склероз, каждый день новости…

– Ой, – говорит Марина, во все глаза глядя на девочек. – У вас гости. Вы простите, я не знала… Ой!

Из Марининых рук выскальзывает один из пакетов, падает на пол, продукты высыпаются под ноги Кларе.

– Я нечаянно, Клара Александровна… Простите.

Марина садится на корточки и быстро-быстро сгребает продукты обратно в пакет.

– Я позже зайду, когда вы освободитесь, Клара Александровна.

– Ну что вы, Мариночка, садитесь с нами пить чай, – предлагает Клара.

– Очень вкусный, – подает голос Катюша. – Цветочный.

– Из гибискуса, – уточняет Ася.

– Из гибискуса, – повторяет Марина, – вот почему он такого цвета. Спасибо, не буду вам мешать.

До чего деликатная девушка, думает Клара, возвращаясь за стол. Только не забыть бы, как ее зовут!

…Повернув ключ в замке, Марина некоторое время стоит, глубоко и часто дыша – до тех пор, пока не приходит к выводу, что, пожалуй, голова уже не кружится. Ничего, по большому счету не случилось. Это был обычный чай, ну, подумаешь, темно-красный, ничего особенного. И ничего, ровным счетом ничего особенного нет в том, что она в первый же свой визит к Кларе столкнулась с ее гостями. Рано или поздно все равно пришлось бы, так почему не в первый же раз? Тем более, что с виду они и впрямь как обычные девочки. Ну, почти, если не присматриваться.

Если бы не чашки с темно-красной жидкостью, я бы, наверное, сдержалась и не запаниковала, думает Марина. Знала ведь, куда иду, идиотка такая. Жду полчаса, думает Марина, сидя на скамейке у Клариного подъезда, и возвращаюсь. Нет, лучше сорок минут, на всякий случай. Больше нельзя, потому что они уйдут, и Клара начнет сама убирать со стола, и мыть посуду, и разбирать тяжелые сумки. А ей нельзя поднимать тяжелое, ни в коем случае нельзя, вдруг приступ. А Кларе цены нет, случись что – куда мы без Клары, это ведь только пока она в этой квартире живет, из тех дверей в ее стене выходят девчонки чаю попить, и даже представлять не хочется, что из них может выйти, если нашей Клары тут не будет. Нет, сорок минут все-таки много, думает Марина, полчаса – и вхожу.

Чай из гибискуса

Для начала этот самый гибискус надо купить. Только не берите пакетики, что попало попадается в этих пакетиках, честное слово. Берите обычные сушеные лепестки, чем крупнее – тем лучше. Если к гибискусу вам предложат какие-нибудь добавки – корень имбиря, например, или корицу палочками – тоже берите, это подойдет.

Вскипятить воду. В стеклянный заварочный чайник насыпать три столовых ложки сушеных лепестков гибискуса (плюс кусочек корня имбиря, плюс палочка корицы), залить тремя стаканами кипятка. Заваривается чай три минуты до ярко-алого цвета, семь минут – до темно-красного. Разлейте по чашкам, а дальше делайте, что хотите, по вкусу, кому как нравится. Можно добавить сахар или мед. Можно насыпать льда или просто разбавить холодной водой до бледно-розового цвета, выйдет тоже ничего. Можно ничего не добавлять, пить горячее кисло-цветочно-имбирно-алое нечто с невообразимым запахом и все.

Александр Шуйский

Заказ

– На такие вещи должен быть заказчик, – сказал Игорь.

– То есть мне ты дракона не нарисуешь, – прищурилась Рада. – Потому что даром, да?

– Ты не понимаешь. Дело вообще не в деньгах, хотя кто ж от них откажется. Но должна быть поставлена задача извне, так, как я бы ее себе никогда не поставил. Должен прийти заказчик и заставить меня прыгнуть выше собственной головы. Должно произойти что-то помимо меня и сюжета, понимаешь?

– А я, значит, тебе эту задачу поставить не могу?

– А ты можешь? Ты не ставишь задачу, ты говоришь: «Нарисуй мне дракона», – и я рисую, я умею рисовать, запросто. Ты не говоришь: «Нарисуй мне гнев» или, скажем, «Нарисуй мне алчность», ты говоришь: «Нарисуй мне дракона».

Рада поджала губы.

– Да, я говорю: «Нарисуй мне дракона», потому что я хочу дракона. Я не хочу гнев, я не хочу алчность, я хочу дракона. А если тебе это неинтересно, так и скажи.

– Я нарисую, – примирительным тоном сказал Игорь. – Просто я не об этом совсем.

Рада перешагнула лужу и взялась за ручку тяжелой двери. Верхняя часть двери была стеклянной, в частом свинцовом переплете, и сквозь стекло и решетку просматривались книжные стеллажи. Над дверью красовалась вывеска «Шекспир и компания», а на самой двери – картонка с надписью «Книжный клуб по средам. Ждем всех желающих». Обе были по-английски.

– Ну что, точно не пойдешь? – спросила Рада, обернувшись на него. Она хмурилась и держала голову немного вперед, словно собиралась таранить лбом что-то очень неподатливое. Игорь вздохнул.

– А давай пойду, – сказал он. – Что уж, раз до самых дверей дошел.

Идти в клуб ему не хотелось по очень простой причине: Радка болтала по-английски вполне свободно, а вот он понимал одно слово из четырех, а сказать мог и того меньше. А это значит, что он забьется в угол дивана с чашкой чая и будет в лучшем случае глубокомысленно мычать в ответ на обращенные к нему реплики. Рада пыталась его утешить тем, что Диана, хозяйка книжной лавки и клуба по средам, пять лет прожила в Москве, и, если что, можно и по-русски, но на клубные чаепития у Дианы собиралась местная англоязычная диаспора, а это означало, что русский будет неуместен.

Но уж лучше я посижу в углу пару часов, решил он. Жалко, что блокнота не прихватил, можно было бы порисовать.

На деле выяснилось, что действительно не понимает он только одного гостя, британца, симпатичного тощего старика, который не выговаривал половину согласных. У него были сильно отросшие седые волосы, желтые спереди от табачного дыма, и потрясающей красоты руки с узловатыми пальцами, они заметно тряслись, когда он брал чашку. Речь остальных была вполне разборчива, и через какое-то время Игорь поймал себя на том, что следит за беседой с веселым любопытством. Обсуждали все на свете: почему «корабль» в английском языке – женского рода, цены на съемное жилье, раннее жаркое лето, летучих мышей и, да, в том числе и литературу. Заслушавшись историей о том, как Эдгар безуспешно пытался избавиться от колонии рукокрылых в своем доме в Калифорнии, Игорь не глядя потянулся к чашке чая и только отпив, сообразил, что чашка не его. Он наливал себе черный, а в чашке был травяной. Он искательно обернулся – и увидел, как его чашку берет хозяйка и преспокойно допивает последние несколько глотков.

Не могла же она не заметить подмены, подумал Игорь, и вот тут все и случилось.

Во-первых, усилились все запахи.

Во-вторых, первая же реплика Артура, старика с седыми патлами, прозвучала ясно и внятно, ну, может быть, с легким пришептыванием.

В-третьих, у молодого человека, имени которого он не запомнил и который сидел рядом с ним на узком диванчике, обнаружилась опухоль где-то в животе слева, и одновременно пришло точное знание, что молодому человеку о ней очень хорошо известно, она доброкачественная, он живет с ней уже два года и даже придумал ей имя.

Игорь взглянул на Диану. Она как ни в чем не бывало болтала о ценах на книжном рынке. Внешность ее никак не изменилась – все та же чудачка лет семидесяти, обожающая книги и своего рассел-терьера, в меру бизнес-леди (очень в меру), в меру авантюристка. Но воздух в паре сантиметров вокруг нее был чуть-чуть плотнее и темнее, чем в комнате.

Он не помнил, как прощался, не помнил, как выходил из книжной лавки. Радка оживленно рассказывала, что, пока он топтался в дверях, она успела договориться с Алексом об участии в его групповых медитациях и узнать, что он увлекается витражами, но тут, в съемном жилье, конечно, не развернешься. Большую часть ее монолога Игорь пропускал мимо ушей. В голове вертелась почему-то старая цитата: «Мир ловил меня, не поймал». И тут Радка произнесла ее вслух:

– Самое настоящее мир ловил меня, не поймал, да?

– Ты о чем?

– О Диане. Знаешь, я на нее уже три года смотрю, у нее раньше лавка была в другом месте, помнишь, я ей еще переезжать помогала? Так вот, она за эти три года помолодела лет на десять. Сидит человек среди книг, все ему нипочем, шаманит себе помаленьку, и ведь к ней ходят, а казалось бы, кому тут нужны старые книжки на английском в таком количестве. Состав все время меняется, а ходят и ходят. Хорошо быть ведьмой на пенсии, а?

– Она не ведьма, – сказал Игорь рассеянно. – Она – вампир, просто очень вежливый.

– Слушай, а ведь точно! – обрадовалась Рада. – То-то при ней всех на летучих мышей потянуло!

Она еще что-то говорила о том, каково это, жить одновременно в этом мире и на его изнанке, и что здорово, наверное, вот так устроиться на старости лет с книжной лавкой, отличное прикрытие для того, кто просыпается поздно и работает, когда хочет.

И допивает чай за гостями по средам, подумал он, а вслух сказал:

– Слушай, я здорово вымотался с этим английским. А мне еще рисовать сегодня. Зайдешь на кофе? Если нет, я просто работать пойду.

– Иди уж, полиглот, – смилостивилась Рада. – Вечером-то на море пойдешь?

– Как работа пойдет, – честно отозвался Игорь. – Если пойдет – не пойду.

– Дракона моего доделай, – велела Радка, но совсем не зло.

– Доделаю, – пообещал он.

До темноты оставалось еще пара часов, и он, едва зайдя домой за сангиной, сразу отправился к заброшенному дому, их в центре было великое множество. При коммунистах город получал кучи субсидий, деньги текли рекой, а когда этот поток иссяк, оказалось, что половину строек продолжать бессмысленно, а ремонт и вовсе не на что делать. Городские виллы, оставленные владельцами, медленно рушились в дичающих палисадниках, стены и окна завивал плющ, а этажи делили между собой кошки и голуби. Этот дом Игорь присмотрел давно, у него рухнул деревянный мезонин, сквозь лестницу проросли молодые ясени, но одна стена на втором этаже, хорошо освещенная на закате, была на диво белой и гладкой. Ее, конечно же, пометили граффитисты, но их творчество выгорело за лето, а новых надписей пока не появилось. Игорь давно подумывал, не сделать ли там что-нибудь эдакое.

Сангина отлично ложилась на сухую штукатурку, к темноте основной контур был намечен. Игорь отошел, насколько позволяла сохранность пола, оглядел работу – и поехал в строительный за краской. Тут акрил нужен был ведрами.

Ночью разразилась гроза, небо стонало и вздрагивало, но дождь обошел город стороной, и с утра Игорь помчался к своей стене. За день сделал подмалевок, наметил крылья и подкрасил фон. А вечером принес и оставил в зарослях под лестницей небольшую стремянку.

Он работал еще четыре дня, несмотря на духоту днем и срывающийся к вечеру дождь. Рада пыталась вытащить его хотя бы погулять, но он ссылался на внезапный срочный заказ и выбирался к морю только к вечеру, когда купаться уже холодновато, и они пили вдвоем вино на пляже, глядя, как луна заливает серебром всю бухту от края до края, так что море становится светлее неба. Про свою фреску он ничего Раде не говорил. Он вообще никому о ней ничего не говорил.

Весь пятый день он провозился с чешуей и деталями на морде и крыльях. Дело стремительно шло к концу, от светового дня оставалось еще часа четыре, когда над головой внезапно начало темнеть. Огромная туча навалилась на город, в ее сизом брюхе утонули невысокие башни, Игорь спешно доделывал фреску, но так и не успел. Дождь сорвался разом, мгновенно превратившись в отвесный поток в воздухе и в реку – на мостовых. Но он все равно еще минут пять стоял и смотрел, как темнеет от воды штукатурка, как нарисованный дракон сливается с темным фоном, так что становится непонятно, где рисунок, а где дождь. А потом собрал кисти и краски и вброд пошел к дому.

Ливень превратился в настоящую бурю. На крышах дребезжала черепица, стекла гудели под напором ветра и дождя, деревья пластались по ветру, как белье на веревках. А в небе крутило, громыхало и сверкало, и с каждым раскатом город будто приседал и вздрагивал, и хуже собак выла сигнализация в машинах. Игорь лежал под двумя одеялами и никак не мог согреться.

– Ты почему не отвечаешь на звонки, ирод! – Радка ворвалась к нему в мансарду, размахивая мобильным и осеклась, увидев на кровати плотный кокон из одеял. – Эй? Ты там жив вообще? Два часа дня!

– Не очень, – отозвался Игорь, опасливо шевелясь. Все тело болело, как после тренажерного зала или жесточайшего гриппа. – Кажется, я простыл вчера. Вымок, вот и…

– Чудовище, – нежно сказала Радка и взялась ставить чайник и мыть брошенную в раковине посуду. Игорь кое-как выбрался из кровати и попробовал пройти от спальни к кухне. На полпути пришлось сесть. Зрение немного плыло, поэтому источник странного блеска на рабочем столе он определил далеко не сразу. И даже когда подошел, взял одну из монет и покрутил в пальцах, удивляясь тому, какая она тяжелая, все еще не мог понять, что это такое. И только когда Рада из кухни крикнула: «А как твой заказ?» – он наконец сообразил, что к чему, быстро накрыл монеты листом крафта и ответил:

– Закончил. Вчера еще. Заказчик забрал уже.

Чай в книжной лавке

Взять два пакетика любого травяного чая, но лучше с цитрусовой отдушкой. Добавить мелиссы. Заваривать в большом стеклянном чайнике литра на два. Для полного эффекта пить исключительно в книжной лавке – или по крайней мере в домашней библиотеке, в очень дождливый день.

Лора Белоиван

Иван Саянге, брат Ивана Саянге

Два раза в год, в день рождения и в день смерти, Иван Саянге варил чифирь из сосновых почек. Остальное время года он заваривал сосновые почки в количестве стабильном и сильно меньшем, чем в эти важные для него дни. Свой чай он называл соснухой и ничего, кроме него, не пил. Даже обычной воды не пил. Рассказывал Сонику, что однажды, давно, он попробовал спирту, и спирт ему не понравился, попробовал воду – тоже не понравилась. Еще он говорил, что люди ошибаются, считая его внуком шамана. Внуком шамана, по словам Саянге, был его старший брат-близнец, которого тоже звали Иваном, отчего и возникла путаница.

Саянге не всегда жил в Южнорусском Овчарове. Он появлялся в деревне поздней зимой и покидал ее в середине мая, когда день становился таким длинным, что тень от вечерних птиц не достигала земли. В Овчарове у Саянге жили сын Иван и невестка, их взрослые дети и внуки детей, которые вырастали и куда-то девались, а их место занимали все новые и новые внуки, мальчиков традиционно звали Иванами и никто уже не различал, где чей. Старший Саянге их тоже не различал и не знал, сколько их, воспринимая потомков скорее в виде роя, нежели персонифицируя каждую пчелу. Пчелы Саянге держались компактно, занимая своими домами – действительно похожими на ульи – половину Косого переулка по лесную сторону, начинаясь через пустырь от заброшенного, проссаного лесными котами двора Петренок. Узкие трехэтажные жилища с односкатными крышами и балконом-летком, числом шесть, выстроились в шеренгу, огражденные от леса одинаковой зеленой рабицей, а со стороны дороги одинаковым дощатым забором, окрашенным синей краской. Саянге приходил на излете февраля, Саянге нес множество узелков и какие-то палочки, стянутые лианой актинидии, Саянге открывал калитку во двор крайнего улья, Саянге гладил собак, Саянге гладил подрастающих Саянге, Саянге улыбался, Саянге поднимался по крыльцу, Саянге два месяца жил как люди и иногда ходил в гости к Сонику, а в один майский день спускался по крыльцу крайнего улья, гладил собак и чьих-то внуков, открывал калитку со двора, выходил на дорогу и исчезал – и никто его не останавливал, потому что Саянге уходил всегда.

Весной того года, когда в Южнорусское Овчарово провели оптоволоконный интернет, а в здании дома культуры замироточила гуашевая фреска космонавта, в гости к Ивану Саянге приехал его старший брат-близнец, внук шамана, Иван Саянге. Новость проникла в кафе «Синий ара» благодаря Сонику, который дружил со странным дедом из Косого переулка.

Это было случайное знакомство – Иван Саянге, встреченный однажды Соником в дальнем лесу, напугал его до чертиков, потому что Соник сразу узнал старика с кладбищенского портрета, «не бойся, – засмеялся старик, – ты меня перепутал с моим братом», – и Соник действительно, присмотревшись к деду, понял, что обознался. Но со стариками часто бывает так, что их путают: седая борода, седая голова, печеное яблоко лица – пойди отличи, если не знаешь подробностей. «Иван Саянге», – представился дед Сонику, и Соник ответил: «Соник». Так началась их дружба, ознаменованная одним ярким событием – исчезновением Соника в год, предшествующий появлению в Овчарове оптоволоконного интернета и приездом Ивана Саянге, внука шамана.

Но в тот, первый раз, Соник еще не исчез.

Летом Соник любил уходить в лес на целый день, в ближний – с собаками, в дальний – один, потому что в тайге можно встретиться с тигром, но тигр не тронет человека, а вот собаку, конечно, тронет. Соник прекрасно понимал, что будет биться с гипотетическим тигром за собаку и не хотел провоцировать хозяина тайги на военные действия, поэтому просто не брал собак в дальние прогулки. И он не слышал никакого шороха, когда перед ним возник высокий старик, ниже его, Соника, всего-то на голову, а это редкость. Соник испугался сходству старика с виденным однажды портретом на старом Давидовском кладбище, где заблудился одной страшной ночью – и откуда его вывел орнитолог, случайным образом проходивший мимо; Соник испугался, дед заговорил человеческим голосом, назвал свое имя и предложил Сонику присоединиться к его, дедову, чаепитию – «я как раз собирался сварить чай», – сказал Иван Саянге Сонику, и Соник с большим энтузиазмом согласился.

Вместе расчистили от старого валежника небольшую полянку. Натаскали сухих веток. Дед разжег костер, как показалось Сонику, дотронувшись пальцем до пучка сухой травы, но когда Соник спросил старика, как это он сделал, тот показал зажигалку. У деда в узелке за спиной оказались котелок, кружка с микки-маусом и вода в трехсотграммовой бутылке из-под спрайта. У Соника в рюкзаке была вода в полуторалитровой бутылке из-под лимонада «Спорт», из которой половину Соник уже отпил. Еще у Соника была пачка крекеров и сыр. Дед взял крекер и, понюхав его, положил на место.

– Вкусно, – сказал он, – возьму еще?

– Конечно, – сказал Соник, – угощайтесь.

Дед перенюхал половину пачки, а к сыру так и не притронулся.

– Спасибо, – сказал Саянге, – давно так не обедал. А вот и вода закипела, а заварку-то я и не приготовил. Но я мигом.

Старик встал с корточек, шагнул за ближайший ствол и растворился в лесу на глазах Соника, который почему-то ничему не удивлялся. Вернулся дед минут через пять, неся в пригоршне то, за чем, видно, и отлучался.

– Вот, – показал он Сонику содержимое ладони, – сейчас будет нам чай.

На ладони старика лежало восемь сосновых почек.

Соник смотрел, как Саянге варит свое варево. Он бросал почки в котелок по одной, помешивал веткой и пояснял:

– Первые две отдадут нам свою силу. Одна сила тебе, другая сила мне. Вторые две отдадут нам свой ум, один ум тебе, другой ум мне. Третьи две отдадут нам свое здоровье, одно здоровье тебе, другое здоровье мне. Четвертые две отдадут нам свое все, одно все тебе, другое все мне.

А потом снял котелок с костра, поставил его на землю, наклонил над кружкой и наполнил ее неожиданно темным, нормального заварочного цвета, варевом:

– Первый глоток гостю.

«Гостю, – отметил про себя Соник, – считает, что я у него гость», – но никак этот момент не прокомментировал, а просто взял кружку и, морщась, отпил из нее карего кипятку.

Внезапно-сладковатый, в меру терпкий, пахнущий хвоей и почему-то грибами напиток Сонику понравился. Он передал кружку деду, тот сделал два глотка и передал кружку Сонику, и так они в очередь пили сосновый чай Саянге до тех пор, пока сначала не опустела кружка, а затем и котелок, а потом Саянге рассказал Сонику, что сейчас лето, а когда настанет конец зимы, он, Саянге, придет в Южнорусское Овчарово, потому что всегда приходит в конце зимы в Южнорусское Овчарово и остается там до начала мая.

– Я тоже в Овчарове живу, – сказал Соник.

– А где же еще, – как будто даже удивился Саянге, – ну, я пошел, дел еще до заката – делать не переделать. И ты домой иди.

– А я и так домой собирался, – сказал Соник, – спасибо за чай.

– Соснуха настоящая вещь, – сказал дед, – что надо, то и отдаст.

– А вы всегда по четыре варите? – поинтересовался вдруг Соник.

– Не всегда. Два раза в год варю по двести. Больше не могу, старый стал. А ты молодой. Придешь один раз хотя бы, поможешь?

– Помогу, – согласился Соник, – а когда?

– А я позову, – ответил Саянге, – ну, пошел я.

Вернувшись домой под вечер и наблюдая за своими ощущениями, Соник вдруг понял, что совершенно не чувствует усталости. «Соснуха настоящая вещь», – сообщил он хромой кобыле, наливая ей воду в поилку. «А вот кстати», – подумал он.

Варил сосновую почку на следующий день с самого утра, долго думал, чему посвящается эта одна, наконец произнес ужасающую галиматью: «эта одна отдаст коленное счастье, одно коленное счастье одной лошади». Вылил едва-едва пожелтевшую соснуху в воду для кобылы, сходил, отнес, накормил, напоил: вот я тебе, лошадь, гомеопатии наварил, пей. Потом накормил собак и ушел в дом работать, и работал до самого вечера, отвлекаясь только на кофе с сигаретой, да и то – в одной руке кофейник, в другой кисть, очень хорошо работалось в тот день, прямо жалко было отвлекаться.

А вечером вышел в сад и увидел, что лошадь ходит всеми четырьмя ногами, – во-первых, именно ходит, а во-вторых, всеми четырьмя, ни одна не поджата.

– Охуеть, – сказал Соник, – спасибо тебе, дед.

И все лето Соник варил соснуху. Сперва из одной почки для коленного счастья лошади, затем из двух – для коленного счастья лашади и ее же лошадиной силы, затем зачем-то прибавил почку лошадиной красоты, и у кобылы за неделю поменялись грива и хвост, сделавшись густыми и шелковистыми, как в рекламе швейцарского шампуня. Себе Соник заваривал почку силы или почку ума, но если с силой действительно происходили заметные вещи, как то, например, однажды, не задумываясь, Соник взял и перенес с места на место двухсотлитровую бочку с дождевой водой, не пролив ни капли – то для контрольной проверки ума не представлялось подходящего случая. Лошадь, между тем, гарцевала в саду, вытаптывая и выедая траву по всей площади, и размахивала волшебным по красоте хвостом.

Исчез Соник осенью, когда уже начались ночные заморозки. Пошел в дальний лес и не вернулся ни в тот день, ни в следующий, ни через два дня, ни через три, а потом его искало МЧС, вооруженное вертолетами, но так и не нашло. Соник вышел сам – уже по снегу, в легкой куртке, на двадцать пятые сутки, но не к Овчарову, а почти к самому Тернею, а это 600 километров на север – и очень удивлялся, что 600 километров такое плевое расстояние, которое он, Соник, промахал меньше чем за половину дня, а когда ему сказали, сколько времени его не было на самом деле, то он сперва не поверил, а затем закрыл лицо руками и спросил из-под ладоней, что теперь с лошадью и собаками. И с лошадью, и с собаками было нормально – Жмых, Владыч и Оперная Певица составили график и кормили Соникову скотину, это понятно; но Соника-то уже все похоронили, и собаки его сперва выли страшно, тоскливо, а потом перестали.

Соник сидел в кафе «Синий ара» и было ясно, что сейчас он расскажет свою историю, точнее, историю своего исчезновения, и Соник рассказал – и про летнюю встречу с Саянге, и про соснуху, и про коленное счастье лошади, и про то, как взял крекеров и пошел в дальний лес, точно зная, что его ждет Саянге, и действительно, встретился со стариком, и тот сказал «молодец, что готовился» – и привел его к ручью, что стекал водопадом со скалы, метров семь высотой скала, – вот отсюда, сказал, мы возьмем воду.

– Ну и мы набрали воды, а потом собирали почки, дед говорит: «Нам надо четыреста», я подумал еще – ох, это что же мы будем у них брать, а дед говорит: «Увидишь». А потом сварил чифирь, и я сделал глоток.

Соник замолчал.

– И что? – спросил Жмых.

– И все, – сказал Соник и снова замолчал.

– Соник, что говорил дед про почки? – осторожно спросила хозяйка кафе, Анна, – что вы у них взяли?

Соник посмотрел на Анну, потом на Владыча, на Оперную Певицу, на Жмыха, на Захарова, на почти трезвого Тома – и ответил:

– Не поверите. Дед просил их отдать нам мировое зло.

– Так и говорил? «эта одна отдаст нам мировое зло, и это одна отдаст нам мировое зло»? – уточнил Захаров, – и так четыреста раз?

– Ну почти. Он их когда варил, то молчал, но я у себя в голове знал, что он их просит отдать зло. Я ждал, что разозлюсь, и что дед разозлится, и мы с ним натворим чего-нибудь. Не знаю даже, что именно. Потом подумал – да ну нет, не за такой херней же он меня сюда звал. Как-то глупо, почек нажравшись, тайгу палить или там не знаю что. И вот когда глоток сделал, то оно не сразу – все, а сначала очень грустно стало мне. Так грустно, что я почти умер там. Дышать не мог, такое горе у меня было. И дед сделал глоток. А потом все прошло, ничего больше не чувствовал, и мы с ним тот чифирь допили, да и пошли. Потом снег начался. Потом дед сказал – ну все, дальше сам, вон там деревня. И я вышел к Тернею. Но мы часа три шли, не больше. Ну, может быть, четыре.

– Это вы день рождения его отмечали? – сочувственно спросил Том.

– Нет, – ответил Соник, – кажется, наоборот. Хотя я точно не уверен.

Помолчали.

– Дааа, – сказал Жмых.

– Вот это дела, – согласился Владыч, – и что теперь?

– Да а что, – сказал Соник, – как жили, так и будем. А то прям мало всякого происходит, можно подумать.

– А старик-то, говоришь, овчаровский? – спросил Захаров.

– Из Косого, – кивнул Соник, – помнишь там дома одинаковые? Вот там его родня вся живет.

Иван Саянге пришел, как обычно, в конце февраля, погладил собак, погладил чьих-то Саянге, затем, не заходя в дом, развернулся и подался прочь со двора.

Соник вышел во двор, чтобы угомонить разлаявшихся собак и увидел за калиткой гостя.

– Заходи, дед, – сказал он, – у меня есть крекеры.

– Это хорошо, – обрадовался Саянге, – я их полюбил.

И еще раз шесть бывал старик в гостях у Соника, и каждый раз нюхал полпачки крекеров, выпивал стакан соснухи на восьми почках – по четыре на брата – и уходил к себе в Косой переулок, а в конце апреля пришел к Сонику в последний раз и сказал, что скоро к нему в гости приедет старший брат-близнец, Иван Саянге, внук шамана.

– А ты? – спросил Соник, – ты ему рад?

– Очень, я его с рождения не видел, – искренне ответил дед, – даже жаль, что и не увижу.

– И, ведь, главное, как две капли воды, и зовут так же, и взгляд, и повадка, и, что самое интересное, меня знает по имени, – рассказывал потом Соник завсегдатаям «Синего Ары», – всей-то разницы, что внук шамана, а тот, значит, каким-то образом не внук. Пришел ко мне, крекеров всю пачку вынюхал, соснухи выдул два стакана, веселый такой старикан, понравился мне. В лес звал. Сам-то он в мае уйдет, а меня летом звал прийти.

– В дальний? – спросил Жмых.

– Ага.

– На день рождения?

– Ну или наоборот.

– Пойдешь?

– За собаками и лошадью присмотрите, если что?

– Спросил, главное. Молодец.

– Тогда пойду, конечно.

Соснуха ординарная

На порцию берется ¾ стакана обычной родниковой или колодезной воды и четыре сосновые почки, отвечающих за благополучие здоровья, места и времени. В закипевшую на огне воду вбрасываем по одной почке соответствующего назначения. Когда вода приобретает цвет чая, снимает котелок с огня, переливаем содержимое в кружку или другую удобную посуду, пьем горячим, но не обжигающим. Почки, отдавшие силу, следует с благодарностью съесть.

Макс Фрай

Берег есть

Майя была рыжая; класса до восьмого ее дразнили, а потом перестали, потому что повзрослели и разглядели наконец, какая она удивительная с этими своими рыжими кудрями, прозрачными голубыми глазами и точеным курносым лицом.

Маша всегда это понимала, с первого дня в подготовительном классе, где их с Майей посадили за одну парту, и Маша так восторженно страдала от соседства с ее сказочной красотой, так мучительно стеснялась, что ни разу не смогла ответить на простые вопросы учительницы и заработала репутацию тупицы, хотя на самом деле с пяти лет умела читать и складывать числа; вычитать, правда, научилась гораздо позже. Машу пугало это математическое действие, ей казалось, числу должно быть больно, когда из него вычитают. Справиться с вычитанием однажды помог отец – велел ей поднять тяжелую сетку с картошкой, потом забрал и сказал: «Я только что из тебя эту сетку вычел. Запомни: когда вычитают, становится легко». С тех пор Маша полюбила вычитание; всякий раз, решая заданные на дом примеры, представляла, какое облегчение испытывает число сорок два, избавляясь от например семнадцати. И внутренне ликовала: это я, я ему помогла!

Их распределили в разные классы, Майю в «А», Машу – в «Б», и с учебой у Маши сразу наладилось. Только перемены, когда все одновременно оказывались в коридоре, были головокружительно прекрасны и совершенно невыносимы, заполнены мучительным предчувствием счастья, которое охватывало ее, когда где-нибудь на лестнице или у входа в буфет мелькала вызывающе яркая, как мандарин, Майина голова.

Индре была молчаливая, не тихоня, а именно молчунья, твердая и упрямая. Некрасивая, по крайней мере, так тогда всем казалось – большеротая, с вечно прищуренными глазами и резко очерченным треугольным скуластым лицом. И очень храбрая – неброской безмятежной храбростью человека, который много раз пробовал испугаться, но, не добившись успеха, решил: ладно, и так сойдет. Когда кто-то из мальчишек принес в школу лягушку, чтобы напугать одноклассниц, Индре отобрала ее и ушла, ни у кого не спросив разрешения. Вернулась только к началу следующего урока, на гневные вопли учительницы отвечала со сдержанным удивлением: лягушка живая, в школе ей плохо, поэтому надо было срочно унести ее к пруду и там отпустить. «Когда кому-то очень плохо, он может умереть, разве вы не знаете?» – снисходительно объясняла Индре. Учительница тогда так растерялась, что даже не стала записывать замечание в дневник, мальчишки притихли и не пытались с ней поквитаться, а Маша принесла в школу свое любимое колечко с зеленым камнем, которое выиграла в Луна-парке, и тайком подбросила Индре в портфель. Индре никогда его не носила; впрочем, в школу надевать украшения было нельзя.

Тамара долго была выше всех девчонок, на уроках физкультуры стояла первой, но потом вдруг перестала расти, в седьмом классе оказалась уже третьей в шеренге, а в десятом – тоже третьей, но с конца, даже невысокая Маша ее переросла.

К тому времени Тамара стала удивительной красавицей, лучше киноактрис, открытки с которыми тогда собирали все вокруг, включая Машину маму; папа над ней посмеивался, говорил: «Ты прекрасней их всех», но даже Маша понимала, что он врет. Мама была хорошая, но совершенно обыкновенная. Маша это точно знала, потому что пошла в нее, от папы унаследовала только темные, почти черные глаза. Таких не печатают на открытках. Вот Тамара – совсем другое дело. Как Одри Хепберн, только с длинной, почти до колен косой, отрезать которую ей сперва запрещали родители, а потом расхотела сама.

Ни с одной из них Маша не пыталась подружиться, даже не разговаривала толком ни разу: как и о чем говорить с человеком, который настолько прекрасней тебя и всех остальных, что оказавшись рядом, теряешь дар речи? Она даже мечтать о такой дружбе не решалась, не загадывала желание, увидев четыре одинаковых цифры на номере автомобиля или падающую звезду. И если бы к ней вдруг явилась сказочная фея с волшебной палочкой, сразу подумала бы о Тамаре, Майе и Индре, но попросила бы совсем другое: папе машину для путешествий, маме, которую донимали мигрени, чтобы никогда не болела голова, а себе – бледно-голубое джинсовое пальто, подбитое белым мехом, которое однажды увидела в заграничном журнале и сразу решила, что именно так одеваются бабушкины ангелы на небесах, только у них наверное специальные прорези для крыльев, чтобы не мялись под одеждой, пока ангел никуда не летит.

Перед выпускным вечером Маша волновалась больше, чем перед экзаменами: платье придумала и сшила сама, невероятно собой гордилась, но в последний момент испугалась: а вдруг буду выглядеть как полная дура? Зря, конечно, переживала: подружки Рената и Кася привычно восхитились ее рукоделием, а остальные были заняты собой. Рыжая Майя в пышном бледно-зеленом платье выглядела сказочной феей – той самой, которая может исполнить желания. Тамара пришла в кружевном белом, кое-как переделанном из свадебного наряда матери, она была из бедной семьи. А Индре явилась в черном сарафане поверх полосатой водолазки и ушла сразу после вручения аттестатов, она всегда поступала по-своему, никто ей был не указ.

…После дискотеки ходили встречать рассвет, так что до дома Маша добралась только к шести утра и проспала полдня. Проснувшись, села пить чай с пирогом и вдруг разрыдалась над чашкой, горько, взахлеб, как в детстве, так что кровь носом пошла, только тогда кое-как успокоилась. Хорошо, что родителей не было дома, Маша не смогла бы им объяснить, что случилось. Она и себе-то толком ничего объяснить не могла, хотя конечно в глубине души понимала, что плачет сейчас из-за Майи, Тамары и Индре. Можно больше ни на что не надеяться, не придумывать, как им понравиться, некому нравиться, их больше нет, их из меня вычли, мне теперь будет легче, и это навсегда, – думала она.

Их действительно больше не было – не вообще в мире, а в городе. Майю родители увезли в Канаду, Индре поступила в Каунасский университет. А Тамара вышла замуж буквально сразу после выпускного, в том же старомодном кружевном белом платье и уехала с новеньким, словно бы только что из заводской упаковки вынутым мужем, высоким, загорелым, румяным молодым лейтенантом в какое-то никому не известное, даже на географических картах не обозначенное далеко.

Маша этого не знала. И не хотела знать. Никогда никого не расспрашивала, как у них дела. Пока не знаешь наверняка, можно придумывать что угодно, каждый день перед сном воображать, как Майя выходит замуж за принца – они же еще остались хоть в каких-нибудь странах? – Индре пробирается через джунгли, куда отправилась не то помогать партизанам, не то изучать какой-то ужасный тропический вирус, чтобы всех от него спасти, а Тамара стоит в центре съемочной площадки, залитая светом софитов, и сама сияет, как тысяча звезд.

В этих мечтах можно было не вычитать, а, напротив, прибавлять к ним себя, представлять где-то рядом, любимой подругой детства, без которой не обойтись. Это было гораздо приятней, чем издалека смотреть на них в школьном коридоре. И чем вообще все.

Много лет спустя случайно увидела в интернете картинку: скуластое треугольное лицо с узкими темными глазами и даже вздрогнула в первый момент: господи, да это же Индре! Точно, она. Потом сама над собой посмеялась – как можно было принять куклу за живого человека? Ну и фантазия у тебя, мать.

Кукла называлась нелепым словом «мукла» и стоила таких страшных денег, что Маша глазам своим не поверила. Пересчитала на калькуляторе, вышла тысяча триста с лишним литов[3]. Они издеваются? Правильный ответ: видимо, да.

Покупать эту куклу было бы чистым безумием; впрочем, выяснилось, что это не так-то легко. Одной готовности заплатить недостаточно, этих кукол раскупают мгновенно, чуть ли не по подписке, по крайней мере, там уже целая очередь таких сумасшедших. Ждут.

Не купила, конечно. Но каждый день снова и снова заходила на сайт посмотреть фотографию, так что даже муж заметил ее интерес. Разглядывал картинку из-за Машиной спины, молча щурился и кривился, однако на Рождество подарил Маше точно такую же куклу. Не настоящую, а сделанную по его заказу какой-то местной кукольницей, поменьше, попроще, в пестрых лоскутных штанах. Но с невыносимо прекрасным треугольным лицом и копной жестких светлых волос. Маша тогда почти испугалась – не куклы и, конечно, не мужа, а только что получившей подарок себя. Быть настолько счастливой она не привыкла. Ей всегда было проще думать: «Я счастлива», чем на самом деле это счастье испытывать. Но пришлось.

Кукла, ясное дело, получила имя Индре. И заняла почетное место в Машином книжном шкафу, рядом с «Краткой историей времени» Стивена Хокинга и его же «Теорией всего»; усадить умницу Индре среди всякой легкомысленной беллетристики у Маши рука бы не поднялась.

Порой, когда ни мужа, ни сына не было дома, Маша доставала Индре из шкафа, усаживала на подлокотник кресла, говорила: «Сейчас будем пить чай». Готовила свой любимый, с лимоном и каплей темного рома, ставила перед куклой крошечную китайскую пиалу на два глотка, оставшуюся от их с мужем кратковременного увлечения чайными церемониями – как раз по размеру. Иногда что-нибудь рассказывала – то о своих студентах, то о недавнем путешествии в Новую Зеландию, три недели колесили по этому волшебному острову в арендованном кемпере, а ведь никогда даже не надеялась там побывать! Спохватившись, спрашивала: «Тебе со мной не очень скучно?» Индре, конечно, молчала. Но насколько можно было судить по выражению кукольного лица, не слишком спешила вернуться в шкаф.

Рыжую куклу, похожую на Майю, Маша увидела два года спустя, на блошином рынке в Барселоне. Сама не понимала, как ее занесло на площадь, битком набитую желающими втридорога всучить свое старое барахло размякшим от зимнего каталонского солнца туристам. Никогда не любила блошиные рынки, а тут забрела. И сразу наткнулась взглядом на рыжую курносую куклу. Вылитая Майя! Ну и дела.

Толстый седой продавец объявил куклу редкой, коллекционной – это же Мидж девяносто третьего года, Magic Midge[4]. Как это – вам все равно?

Торговалась впервые в жизни, но так настойчиво, что сбила цену с шестидесяти евро до тридцати пяти. Все равно, конечно, глупая покупка. Лучше бы я на эти деньги… – сердито думала Маша; далее должен был воспоследовать список приятных и полезных вещей, которых ей теперь не видать, но рыжая Мидж, в смысле Майя, с таким веселым любопытством выглядывала из сумки, что Маша неожиданно быстро согласилась с собой: очень хорошо, что купила. Нельзя было ее там оставлять.

Собиралась усадить Майю в книжном шкафу, рядом с Индре, за стеклом, чтобы не пылилась. Но кукла как будто сама выбрала место, случайно оказавшись на подоконнике, вполоборота к улице, чтобы смотреть. Там и осталась, невозможно было убрать.

Еще полгода спустя, почти в самом конце лета Маша принесла в дом третью куклу, с длинными темными волосами, которые можно было заплести в косу, и тогда ее сходство с красоткой Тамарой становилось очевидным, несмотря на слишком большую голову и вызывающий наряд. Кукла называлась странным словом «братц», но это, как поняла Маша, было не ее собственное имя, а просто бренд. Забрала ее у подруги, раздававшей знакомым игрушки дочери – та, как многие подростки, страстно хотела от них избавиться и клялась страшными клятвами, что никогда в жизни не станет об этом жалеть.

Маша случайно зашла к ним в гости перед самым началом раздачи, когда игрушки выносили в гостиную, и едва увидев свою Тамару, всплеснула руками: пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Можно мне? Я очень хочу!

Кукла Тамара сперва посидела в книжном шкафу, потом в посудном, на диване, среди цветочных горшков, на письменном столе в обнимку с монитором, везде прекрасно смотрелась, но нигде толком не приживалась, зато неизменно выглядела довольной, когда ее брали в руки, так что Маша понемногу привыкла каждый день переносить Тамару из комнаты в комнату: звезда есть звезда, всегда получает главную роль.

Мужу, который с одной стороны, посмеивался над ее новым увлечением, а с другой – явно планировал соответствующий подарок к празднику, Маша сказала: пожалуйста, больше никаких кукол. Правда не надо, я их не коллекционирую. Четвертая – это практически катастрофа. У меня уже полный комплект.

К счастью, он всегда серьезно относился к ее «не надо». Гораздо серьезней, чем к каким угодно «хочу».

Не то чтобы Маша всерьез считала кукол своими подружками. Даже когда оставшись дома одна, рассаживала их на столе, чтобы вместе пить чай. И когда хвасталась перед ними новым проектом мужа, который сама помогла довести до ума, или жаловалась на дожди, испортившие поездку к морю, не фантазировала, будто куклы ее слышат, не сочиняла за них ответы, ей бы такое в голову не пришло. Просто возня с куклами ее успокаивала. Утешала – хотя сказал бы кто Маше, что она нуждается в утешении, покрутила бы пальцем у виска.

Что именно с ней сейчас происходило – поди разбери. Наверное, просто три несбывшиеся детские дружбы наконец-то не сбылись окончательно и бесповоротно. Перестали казаться Маше чем-то таким, что вполне могло бы случиться, если бы она повела себя как-то иначе, сказала вовремя нужные слова, набралась храбрости пригласить на прогулку, предложила помочь. Потому что – нет, никак не могло. Ничего бы не получилось. Да и не было нужно – ни ей, ни им, никому.

И пока три куклы, белокурая, темноволосая, рыжая, сидят на столе среди крошечных китайских пиал, можно наконец-то вычесть из себя, окончательно и бесповоротно, – не их, а робкую девочку Машу, полную смутных надежд неизвестно на что. Прощай, дорогая, волшебные феи и ангелы давно заждались тебя на голубых джинсовых небесах.

Когда вычитают, становится легче, папа был совершенно прав. Только вычитать надо по-честному. И терять взаправду, не жульничая, ничего не припрятав в сердце на черный день. И любить – просто так, без надежды, зато и без горечи, вечной спутницы напрасных надежд.

* * *

– Этот ваш сраный кризис так называемого среднего возраста накрыл меня прямо в самолете, – говорит Индре старому другу, которого не видела несколько лет. – Причем летела я в отпуск, усталая и довольная, по большей части, собой. И тут эти два мужичка… ну что ты смеешься? Нет, это не романтическая история. Вернее, как раз романтическая, но в другом смысле. Эти двое всю дорогу так страстно обсуждали актуальные проблемы спектрофотометрии, так увлеченно спорили, так радовались, приходя к согласию, что мне сперва стало любопытно, потом обидно, что я не все понимаю в их споре, а потом просто откровенно завидно, так что к концу полета от меня остались руины. Можно сказать, вообще ничего, кроме сожалений об упущенных возможностях.

– Ушла из науки, – говорит Индре, – а она этого даже не заметила, распрекрасно обходится без меня. У науки есть эти двое и еще примерно миллион таких же счастливых придурков, увлеченных черт знает чем. Это у меня ее нет. И возвращаться поздно – так мне тогда казалось. Мне было уже почти сорок пять, и за последние пятнадцать лет я не прочитала ни одной научной статьи, даже из любопытства. Собственно, потому и не читала, что любопытства не было. Думала – может, оно вернется когда-нибудь потом. И вот, вернулось. Только все сроки вышли. Мой поезд не просто ушел, а уехал на другую планету. Например, на Сатурн.

– Как я выбиралась, это отдельная история, – говорит Индре. – Очень смешная. Потому что про подсознание, а про него все смешно. Мне, представляешь, стали сниться библиотеки. Чуть ли не каждую ночь. Сидела там, как примерная студентка, читала что-то условно научное. Очень условно; впрочем, это же сон. Я потом многих расспрашивала, оказалось, во сне никто не читает, а я еще и конспектировала, представляешь? Правда все равно без толку: наяву мне ничего не удавалось вспомнить, а жаль. Ладно, важно на самом деле не это. Просто меня так задрали повторяющиеся сны про учебу, что я наконец решила: если все равно так мучиться, лучше уж наяву. И принялась наверстывать упущенное; его, как ты понимаешь, почти бесконечно много, но у меня до сих пор вполне светлая голова.

– И понемногу выяснилось, – говорит Индре, – что слухи об отъезде моего последнего поезда на Сатурн были несколько преувеличены. Ну или поезд все-таки не последний. Можно, оказывается, вернуться в науку даже после перерыва в полтора десятка лет. Большими усилиями, дорогой ценой и не то чтобы на желанную позицию. Но слушай, какая разница, главное начать.

* * *

– Почти год ждала операции, – говорит Майя сестре, – а ее постоянно переносили, все время находились какие-то противопоказания, с ними надо было разбираться отдельно; разбирались, конечно, я ждала, а время еле ползло. Врачи наперебой меня успокаивали, говорили, штатная ситуация, все будет хорошо, а я никак не могла им поверить, потому что слова это слова, а серый туман, кроме которого ничего не видишь, это серый туман, нет таких слов, что его сильней.

– Какое там «хорошо держалась», – говорит Майя. – Ну не билась с утра до ночи головой об стенку, это да, но и то, я думаю, только потому, что мне запретили делать резкие движения, а я послушная пациентка, нельзя – значит нельзя, вот и сидела тихонько, но Морис недавно сказал, меня в те дни окружало темно-свинцовое облако отчаяния, невидимое, конечно, но явственно ощутимое, так что он всякий раз усилием воли заставлял себя ко мне подходить. Вот кто у нас, кстати, хорошо держался. Я даже обижалась – я слепая, а он совершенно спокоен, как будто ничего не случилось. Теперь-то мне ясно, что это было за спокойствие. И какой ценой.

– Я бы, наверное, чокнулась от такой жизни, – говорит Майя, – но однажды, примерно за полгода до операции, мне приснилось, что я сижу на подоконнике – широком, почти метровом, как был у нас дома в детстве – помнишь? – и смотрю в окно. И, конечно, отлично все вижу. А за окном, как в документальном кино, мелькают улицы разных города, некоторые знакомые, там точно были Киев, Париж и Венеция, а другие не похожи вообще ни на что, и люди ходили в очень странной одежде, если это вообще были люди – ну, на то и сон. Я проснулась такая счастливая, словно меня уже вылечили, хотя вокруг, конечно, по-прежнему был только серый туман. Но теперь он казался занавесом – ну, как в театре, о котором знаешь, что он вот-вот поднимется, и тебе покажут все.

– И потом каждый раз, когда меня заново накрывало ужасом, что серый туман теперь навсегда, – говорит Майя, – я открывала окно, чтобы слышать уличный шум и чувствовать ветер, и вспоминала тот сон. И представляла, что вижу, как далеко внизу люди выходят из магазинов, идут к автобусной остановке, радуются, встречая знакомых, останавливаются, чтобы ответить на сообщение, а потом – как будто вместо нашей улицы появляется та, по которой мы с тобой когда-то ходили в школу, а потом – Триумфальная арка на месте булочной, или памятник Колумбу на клумбе, или Колизей в самом конце квартала, все равно что. Нет, это были не видения, а просто фантазии, но меня они утешали и успокаивали, сама не знаю почему. Я до сих пор иногда так развлекаюсь, когда начинаю паниковать, что зрение якобы снова падает, или очень устану, или просто плохое настроение с самого утра.

* * *

Жизнь, – думает Тамара, говорить о таких вещах ей не с кем, – как темная холодная вода, в которую я зачем-то вошла уже примерно по плечи, но вместо того, чтобы развернуться обратно к берегу, делаю еще один шаг. И заранее знаю, что сделаю следующий, сколько надо, столько и сделаю, даже в спину толкать не надо, как миленькая, сама.

В доме, – думает Тамара, – чисто, светло и натоплено, приготовлен обед, нашла в интернете несколько фильмов, которые давно хотела посмотреть, дочка приедет в пятницу, обещала остаться на выходные, а все равно такая тоска. Ничего толком у меня не было, ничего уже не сбудется, ни у кого не сбывается, никогда.

Но откуда тогда, – думает Тамара, – берется это удивительное ощущение, будто кто-то далекий любит меня так сильно, что каждый день заново радуется, что я есть на свете? Неважно, как выгляжу, какой у меня характер, кем работаю, что думаю о разных вещах, каких успела натворить глупостей, а каких, к сожалению, не успела, просто не выпало шанса, но ему и это неважно, главное, я просто есть, как звезда в ночном небе. От звезды никто ничего не ждет и не требует, ей достаточно быть звездой.

Интересно, с чего я взяла, – думает Тамара, – будто этой неведомо чьей любви достаточно, чтобы перевесить отсутствие смысла и даже надежды однажды его обрести? Ни с чего. Но какая разница, если я все чаще и чаще чувствую себя так, словно темная вода расступается, и я поворачиваю к берегу, и берег – есть.

Чай с ромом

С ромом следует пить чай, который в европейской традиции называют «черным». Идеальный вариант – цейлонский, крупнолистный, но, в общем, подойдет любой черный чай без ароматизатора.

Желательно заварить чай правильно. То есть не кипятить воду, а нагреть ее до появления первых пузырьков, ополоснуть заварочный чайник, засыпать туда чай (классический расчет: одна чайная ложка на чашку плюс еще одна «для чайника»). Плеснуть немного горячей воды, закрыть чайник крышкой, две-три минуты спустя, когда чайные листья раскроются, долить воды.

Но, честно говоря, с ромом можно пить и неправильно заваренный чай. А если совсем начистоту, даже чай в пакетиках станет практически божественным напитком после того, как смешается с ромом. Единственное жесткое требование – чай должен быть крепкий. Я знаю, некоторые люди называют чай словом «заварка» и щедро разбавляют водой. Так вот, об этой традиции вы, пожалуйста, забудьте.

Ром должен быть темный. Светлый ром, конечно, тоже можно пустить в дело, но будьте готовы, что у вас получится, скажем так, далекий от идеала напиток.

Сперва в чашку наливают ром, а уже потом чай. Не знаю почему. Можно считать это бессмысленным суеверием. Но соблюдать придется как самое настоящее правило.

Рома не должно быть слишком много. Больше двадцати пяти граммов на двухсотграммовую чашку не наливайте. Потому что у нас нет задачи напиться (а если есть, разбавлять ром чаем совершенно ни к чему).

В чай желательно добавить лимон, если будете класть сахар, лучше взять коричневый, тростниковый, но в общем любой сойдет.

В результате получится напиток, одинаково хорошо подходящий для приятного завершения вечера, освежения после бессонной ночи, борьбы с похмельем, приведения себя в чувство после тяжелого дня и профилактики простуды. Впрочем, с уже наступившей простудой это зелье тоже превосходно справляется, просто придется пить его целый день, по кружке в два-три часа. Прекрасно проведете время.

Макс Фрай

Белый ключ

Правильно заваривать чай его учил Зденек в те смешные времена, когда на паях с приятелем открыл чайный клуб (прикинь, какой прикол: почти сто сортов чая и больше ничего, ни вина, ни сэндвичей, ни печенья какого-нибудь, ни даже кофе, только чай, а народ все равно ходит, мест свободных нет).

Без практики знания быстро вылетели из головы, остались только бессмысленно красивые формулировки: «жемчужные нити», «рыбьи глаза», «шум ветра в соснах», «белый ключ». Все это разные стадии кипения воды; лучше всех запомнил «белый ключ». Во-первых, его легко определить, это когда закипающая вода становится мутно-белой, а во-вторых, именно в этот момент и следует заваривать чай; кофе кстати тоже – если используешь френч-пресс. Очень важно успеть, пару секунд спустя уже будет поздно. Китайцы называют крутой кипяток «мертвой водой», вроде бы в ней остается слишком мало кислорода или что-то вроде того.

Выражение «мертвая вода» его впечатлило, всегда был излишне чувствителен к словам. С тех пор всегда покупал прозрачные чайники и кипятил воду только в них. Стоял у плиты, завороженно смотрел, как со дна поднимаются мелкие пузырьки, постепенно складываются в тонкие нити, а потом их становится так много, что вода белеет, словно в нее добавили молоко, вот в этот момент и пора убирать чайник с огня.

Сам Зденек быстро утратил интерес к чайным церемониям, демонстративно заливал бумажные пакетики «Липтона» крутым кипятком, щедро сыпал сахар, резал лимон, ржал: «Я – чайный гранж-мастер». А он так на всю жизнь и остался верным последователем «белого ключа».

За Зденеком вообще было не угнаться, он всегда был скор на расправу со своей жизнью, менял одну на другую, не задумываясь, не торгуясь, не искал ни выгоды, ни даже какого-то особого смысла, только возможности в любой момент все разрушить и начать заново. Что Зденек действительно отлично умел, так это красиво начинать.

Очень этой его лихости завидовал. И вообще всему Зденеку, целиком. Впрочем, «завидовал» – не совсем верно сказано. Просто хотел быть таким же, а родился совсем другим – собой. Говорят, выше головы не прыгнешь; глупости, выше – как раз запросто. Что действительно невозможно так это выйти из собственных берегов, а глядя на Зденека, хотелось именно этого. Зденек был – океан.

…Впервые увидел Зденека в детстве, на пляже и запомнил на всю жизнь.

Никогда не спрашивал, бывал ли Зденек в том курортном городе, куда его каждое лето возили отдыхать, и без расспросов не сомневался: там, у моря был именно он. Прыгал в воду с высокого пирса, и так при этом лихо кувыркался, словно в цирке выступал. Думал тогда, этот дочерна загорелый белобрысый мальчишка гораздо старше; оказалось, ровесник, просто такой вот длинный. Зденек на всю жизнь так и остался выше, почти на целых полголовы, и это тоже было обидно – вот же засранец, и тут обскакал.

А в тот день смотрел на него, открыв рот. Сам прыгать с пирса не стал, понимая, что на фоне белобрысого акробата будет выглядеть неуклюжим мешком. Потом до отъезда тренировался, чтобы тоже так научиться. В конце концов, более-менее получилось, однако особой радости не принесло. Во-первых, где теперь тот белобрысый мальчишка, поди его отыщи. А во-вторых, даже если объявится, ясно, что не станет сидеть в стороне и восхищаться его кувырками.

А на меньшее был не согласен.

Вспомнил об этом несколько лет спустя, когда Зденек пришел в их класс – посреди учебного года, видимо, семья внезапно переехала; впрочем, какая разница, главное, что в классе появился новенький, длинный, белобрысый и такой загорелый, словно на улице стояло лето, а не дождливый ноябрь.

Сразу его узнал и понял, что это шанс. Незаметно открыл окно, вышел из кабинета, обогнул здание школы, каким-то чудом, цепляясь за карнизы, вскарабкался на подоконник третьего этажа. Ему тогда здорово повезло, что не свалился, потому что проделывал этот трюк в первый раз.

Ввалился в класс через окно, сразу после звонка, как ни в чем не бывало, поздоровался с математичкой, вежливо извинился за опоздание и сел на свое место; нечего и говорить, что это был настоящий триумф. Его, конечно, таскали к директору и родителей вызывали, мать перепугалась до смерти, дома был страшный скандал, но все это не имело никакого значения, потому что Зденек смотрел на него примерно так, как он сам когда-то на пляже, с плохо скрываемым восхищением – во дает!

На третий день знакомства они подрались; теперь уже не вспомнить, по какому поводу, и был ли он вообще. Драку, можно сказать, свели вничью: Зденек был сильнее, а в нем оказалось больше злости, о которой до того дня даже не подозревал. Потом, конечно, подружились, как это нередко случается после подобных драк, которые на самом деле не столько выход агрессии, сколько исследование: кто ты? И кто я, когда я рядом с тобой?

Это была странная дружба; впрочем, наверное, любая дружба странная, когда смотришь на нее не со стороны, а будучи одним из действующих лиц. Откуда вдруг возникает прочная связь между двумя чужими людьми? Чем скрепляется, пока длится, почему так радует и дает столько сил? Как вообще все это работает? Черт его разберет.

Потом, много позже, став взрослым, почти пожилым человеком, говорил, что дружба – это неосознанная, но очень храбрая попытка установить личные отношения с, условно говоря, богом, используя другого человека в качестве средства связи. Всегда провальная, никогда не напрасная.

Впрочем, вряд ли важно, что он там говорил. Слова это только слова, даже если удачно подобраны. Правда настолько больше слов, что в человека не помещается. Человек – мелкое озерцо, в лучшем случае, море. Правда – всегда океан.

Ладно, это была странная дружба, а как еще сказать. Даже не то чтобы постоянное соревнование, скорее выступление, нескончаемые танцы на глазах друг у друга. Оба в результате стяжали сладкую славу неуправляемых хулиганов, при этом школу он закончил с отличным аттестатом, хотя прежде имел твердую репутацию «способного, но ленивого» троечника, как, наверное, все нормальные дети, которых никто ничем толком не сумел заинтересовать. Но мычать и блеять у школьной доски на глазах у Зденека, обладавшего феноменально цепкой памятью, было бы невыносимо, поэтому приходилось зубрить все, включая ненавистные языки, которые этому гаду давались с полпинка, как бы сами собой. Дозубрился до того, что несколько раз решал за друга особо сложные задачи по физике. Засчитал себе как победу; что думал по этому поводу Зденек, так никогда и не узнал.

Это продолжилось в университете. На вступительных экзаменах сами толком не понимали, чего хотят больше: учиться вместе или все-таки утереть другому нос, оставив его за бортом. В любом случае поступили оба, причем как-то на удивление легко, особенно если вспомнить, сколько дешевого белого вина выпили в ходе подготовки к экзаменам, демонстрируя друг другу гигантские размеры болтов, якобы забитых на учебу. На самом деле оба, конечно, зубрили как проклятые – в лютом похмелье, врозь, по утрам.

Их преподавателям и сокурсникам, можно сказать, повезло; по крайней мере, скучно не было. Хотя, вспоминая их со Зденеком выходки, шутки и перепалки, догадывался, что с точки зрения окружающих все это было немного чересчур утомительно. Да и для него самого, даже тогда – перебор. Но куда деваться, если где-то рядом вечно болтается Зденек, и его надо как минимум приводить в изумление. В идеале – восхищать.

Долгое время был уверен, что Зденек совсем не старается его поразить. Думал, он сам по себе такой – парадоксальный, блестящий, феерический. Кумир девушек в возрасте от четырех до восьмидесяти и некоторых особо злобных профессоров. Но однажды Анна, та самая, которую они несколько раз азартно отбивали друг у друга, к сожалению – где были наши глаза?! – вовсе не ради ее самой, сказала что-то вроде: «Без тебя Зденек совершенно нормальный, а при тебе вечно начинает выпендриваться так, что тошно становится». Сделал вид, будто не обратил на ее слова никакого внимания, но на самом деле, конечно, ликовал. Надо же, оказывается, Зденек тоже прикладывает усилия, чтобы меня удивить! Засчитал этот факт как победу, вместе с теми школьными задачками по физике. Хотя в глубине души догадывался, что существование этого списка побед само по себе сокрушительное поражение. Нокаут, не по очкам.

Очень много в те годы путешествовали, в основном автостопом – у студентов, даже подрабатывающих всеми доступными способами, редко есть деньги на билеты. Иногда ездили компанией, но чаще отправлялись вдвоем, и это, наверное, самое лучшее, что с ним было, не только во времена их со Зденеком дружбы, а вообще за всю жизнь. Мир оказался безгранично велик, местами обескураживающе красив и так интересен, что можно было временно оставить друг друга в покое. У гор, морей и звездного неба все равно лучше получается изумлять человека, как ни старайся, их не превзойдешь, и это совсем не обидно. Ну, почти не.

Тогда, собственно, и познакомились по-настоящему, уже совсем всерьез. Путешествия дают ответы примерно на те же вопросы, что и школьные драки: кто ты? И кто я, когда я рядом с тобой? – только гораздо более развернутые и подробные.

Интересные ответы, надо сказать.

Когда буквально через месяц после защиты диплома родители погибли в аварии, оставив его с четырнадцатилетней сестрой Лаурой на руинах раз и навсегда рухнувшего мира, сразу позвонил Зденеку. Честно сказал: если можешь, будь рядом, я при тебе сразу начну притворяться великим героем, глядишь, выдержу, не сорвусь. Так и вышло, при Зденеке он отлично держался, и сестренка, глядя на них, более-менее успокоилась – насколько это вообще было возможно. Положа руку на сердце, Зденек их тогда спас – самим фактом своего существования, не допускавшим возможности лечь и сдаться, пойти вразнос.

На поминках они не пили – рано было расслабляться. Оставались трезвыми весь вечер и еще три дня, пока не отвезли Лауру в Ригу, к родственникам, которые организовали ей плотную программу с поездками и развлечениями до конца лета. А вернувшись домой, наконец-то надрались как следует, вдвоем, в просторной квартире на улице Агуону, которая несмотря на оставшуюся от родителей мебель, казалась совершенно пустой.

Вот тогда, на исходе второй бутылки, Зденек горячо зашептал, склонившись к самому уху: «Ты не думай, что их совсем нигде больше нет. Там, после смерти, до фига всего интересного, в сто раз больше, чем здесь».

Господи, да ему-то откуда знать?

Тараторил с такой скоростью, словно боялся, что с неба вот-вот спустится ангел в милицейской форме и потащит его в райскую кутузку за разглашение секретных сведений, не дав договорить: «Когда мне было восемь лет, я утонул – совсем, представляешь? Мы тогда жили у моря, я часто удирал купаться с мальчишками из двора, плавать еще толком не научился, а в тот день были сильные волны, и одна… Ай, неважно, в общем, я утонул и умер, и за мной пришли такие отличные сияющие чуваки… или, кстати, чувихи, не знаю, вот уж на что мне тогда было плевать. Они мне очень понравились, обещали отличные приключения, я даже обрадовался, что можно с ними пойти, но тут вспомнил, что нам послезавтра должны оставить дядину собаку на две недели, я с начала лета этого ждал, а вечером по телевизору будет новая серия мультфильма про Черного Плаща, и так стало обидно все это пропустить, что я отпросился. Ну что ты ржешь, действительно отпросился, ты меня знаешь, я если очень надо, кого угодно могу уговорить, а у моих сияющих чуваков оказался покладистый характер, они согласились, что собака это ужасно важно, и мультфильм интересный, а у них телевизоров нет, сказали – ладно, гуляй еще тридцать лет, потом приходи».

Пьян был к тому моменту до изумления. И все еще раздавлен гибелью родителей. Наверное, поэтому так легко поверил в Зденеков гон о сияющих чуваках и прекрасной загробной жизни, которая понравится маме и папе – чего еще можно было желать. И что рыдал в три ручья у него на груди от горя и облегчения, тоже в общем понятно. И теоретически простительно. Но простить себя, конечно, не смог. И Зденека за компанию – что оказался одновременно причиной и свидетелем его слабости. Хотя Зденек никогда, ни при каких обстоятельствах об этом не вспоминал.

…Не то чтобы они после этого разговора перестали дружить, но виделись гораздо реже. По объективным причинам, – говорил он себе. Ему тогда пришлось много работать, Лауркина пенсия по утрате кормильцев курам на смех, а почти взрослую девицу надо не только кормить, но и наряжать, и возить на каникулы, и водить к репетиторам, и за все это как-то платить. И дома ее надолго одну не оставишь, и бухать с собой не потащишь, и к себе никого особо не приведешь, сестра-подросток в этом смысле гораздо хуже самых строгих родителей: при ней противным взрослым хмырем, который знает, как лучше и все запрещает, поневоле становишься ты сам. Удивительное превращение, вот уж от себя не ожидал.

Но в глубине души понимал: дело не в сестре и не в двух с половиной работах, ему просто стало тяжело видеть Зденека. И непонятно, как себя с ним вести. После всего, что было, вряд ли получится притворяться веселым, бесшабашным, бесстрашным и легким на подъем. А быть другим при Зденеке не хотел.

Потом жизнь завертела их окончательно и почти развела. Наступили совсем иные времена, трудные, но и полные удивительных новых возможностей. Он внезапно обнаружил в себе способность зарабатывать настоящие деньги и быстро вошел во вкус, а Зденек тогда как раз вовсю начал экспериментировать с переменами участи – менял работы чаще, чем женщин, которые у него тоже не слишком задерживались, вечно куда-то уезжал, потом возвращался, звонил, всегда неожиданно, натурально падал на голову, пропахший другими жизнями и веселыми чужими ветрами, неизменно приносил какую-то экзотическую выпивку, травил завиральные байки о своих похождениях, был ему по-прежнему очень дорог, но и безмерно раздражал.

На фоне Зденека сразу начинал снова чувствовать себя тем самым противным взрослым хмырем, в которого когда-то превратился ради сестры; сам понимал, что это не так, у него все отлично, и Зденек восхищенно качал головой, расспрашивая о бизнесе – ну ты даешь, я бы не смог! – но сердцу хотелось совсем другого. Хрен знает чего.

В один из своих приездов Зденек и ввязался в затею с чайным клубом; он не особо верил в успех будущего предприятия, но под руку не каркал, даже помог им с партнером найти подходящий подвал в самом центре, на отличных условиях, в смысле настолько дешево, что сам не ожидал. За помощь получил звание почетного гостя номер один, читай – гарантированное место в любое время; эта привилегия очень пригодилась потом, когда вопреки его пессимистическим прогнозам, в клубе начался постоянный аншлаг.

В те дни они со Зденеком снова стали видеться часто, как прежде, ходил к ним почти каждый вечер, очень полюбил это смешное, пропахшее благовониями место, и ритуал приготовления чая на огне – тихий, неторопливый, но не лишенный некоторого утонченного пижонства – тоже полюбил. Завороженно смотрел, как со дна прозрачного чайника поднимаются первые пузырьки, как сплетаются в тонкие нити, как постепенно белеет и мутится вода. «Белый ключ!» – победоносно восклицал Зденек и брался за дело, принимался заваривать чай.

Это было очень красиво. К тому же чай, особенно улун, который почему-то называли не «зеленым», а «бирюзовым» – с какой стати? где там та бирюза? – всегда оказывал на него удивительное воздействие, иногда расслабляющее, иногда наоборот, бодрящее, чайные мастера говорили, это зависит от множества факторов – сорта чая, времени его сбора, даже текущей фазы луны – но чувствовать себя взрослым хмырем он в любом случае переставал. Всего на пару часов, но и это огромное облегчение, на которое не рассчитывал никогда.

И Зденеку он в эти вечера совсем не завидовал, хотя, по идее, было чему – в полумраке чайного клуба, в китайском шелковом кафтане, склонившийся над подносом с драгоценной посудой, его старый друг и вечный соперник, выглядел легкомысленным юным богом, решившим смеху ради провести каникулы среди людей.

Но потом Зденеку все надоело. Сперва он перестал заваривать чай и занялся закупками, мотался в Китай, приезжал оттуда довольный собой и жизнью, но еще через год заехал по дороге в Индию, решил открыть там хостел на берегу океана и окончательно пропал из виду. Ну как – окончательно. На пару лет пропал.

Чайный клуб никуда не делся, им занимался Зденеков приятель. Хуже там, объективно говоря, не стало, и бирюзовый чай по-прежнему оказывал на организм целительное воздействие, но он все равно постепенно перестал туда ходить. Без Зденека никакого смысла – вообще ни в чем.

Но все равно как-то жил. Впрочем, почему «как-то»? Очень даже неплохо. Жизнь и без смысла, сама по себе вполне хороша.

Спасаясь от очередного острого приступа отвращения к собственной взрослости, купил мотоцикл, и это было такое прекрасное решение, что долго потом изумлялся, почему не завел его раньше. Мотоцикл оказался таким же хорошим другом, как Зденек. Ну, почти таким же, поговорить с ним все-таки не получалось. Зато он совершенно не раздражал. Не подавлял своим великолепием – все-таки не человек, а машина, просто хорошая вещь. А внимания и напряжения сил требовал, пожалуй, не меньше, чем их студенческая дружба. И радости приносил не меньше. Каждая поездка была немного похожа на их со Зденеком путешествия, только гораздо короче. Но два часа счастья настолько больше, чем ничего, что грех роптать.

Зденек тогда как раз снова вернулся, покончив со своей чуть было не удавшейся индийской жизнью. И, конечно, сразу оценил мотоцикл. Смотрел с таким же восторгом, как в тот день, когда он вошел в класс через окно. Попросил разрешения прокатиться и, похоже, всерьез боялся услышать отказ. А через неделю купил себе такой же. Честно признался, что спустил на него почти все деньги, которые успел заработать, и ни о чем не жалеет, кроме того, что не сделал это давным-давно.

Когда узнал, что Зденек погиб, разбившись на своем новеньком мотоцикле, совершенно не удивился, как будто именно такого финала и ждал. Невольно прикинул: в конце зимы Зденеку исполнилось тридцать восемь, так что все сходится, насколько отпустили, столько и погулял. Но легче от этого, конечно, не стало, какое там «легче». Чувствовал себя так, словно умер сам.

Но, конечно, не умер. С чего бы. Только мотоцикл продал, быстро, первому попавшемуся покупателю, здорово продешевив. Плевать, все равно он был нужен, чтобы удивить Зденека, а потом время от времени его обгонять. А теперь зачем.

На похороны не ходил, для него это было как-то слишком. Вместо этого пошел в чайный клуб, где все тоже были изрядно пришиблены новостью, в глазах один и тот же немой вопрос: как же мы теперь без Зденека? Хотя уже давно отлично справлялись без него.

Попросил разрешения самому заварить чай. Ему без вопросов сразу выдали чайник, газовую горелку, специальный поднос и все остальное, что требовалось. Сидел в дальнем, самом темном углу, скрестив ноги, на подушках, смотрел, как со дна поднимаются пузырьки. Дождался, пока вода станет мутно-молочной, снял чайник с огня, прежде, чем понял, что делает, выплеснул воду на пол, словно собирался заварить вместо чая весь окружающий мир.

Пол, кстати, остался совершенно сухим. Никто не понял, как это произошло, но особо не удивились. Когда поминаешь человека вроде Зденека, всякое может случиться. Не о чем тут говорить.

Дальше было уже неинтересно. То есть много разного, но по сути – ничего. Как-то жил, что-то делал, зарабатывал деньги, возился с племянниками, иногда путешествовал – без особого удовольствия, самому себе, утратившему интерес к поездкам, назло. Через пару лет после смерти Зденека женился, с каким-то нелепым чувством, что теперь-то, чего уж, все можно. Как будто раньше кто-то запрещал. Брак, как ни странно, оказался довольно удачным – насколько что-то вообще могло быть удачным для него. По крайней мере, стало гораздо проще объяснять себе, почему до сих пор жив, и кому это надо – как же, кому, а вот, к примеру, жене и сыну. Какой с меня спрос.

Иногда вспоминая Зденека, думал: получается, я все-таки выиграл – его нет, я живу. Но в глубине души знал, что на самом деле проиграл – каким-то образом сразу все.

…Жил долго, вырастил сына, который всегда казался ему совершенно чужим человеком; ладить это им, впрочем, не мешало, даже наоборот. Дождался внуков, похоронил жену, чрезвычайно выгодно избавился от бизнеса, объявив, что хочет отдохнуть, от безделья предсказуемо захворал, болезни особо не сопротивлялся, наоборот, с облегчением думал, что скоро можно будет перестать притворяться живым.

Очень от этого спектакля устал.

Впервые по-настоящему испугался уже в больнице, после операции, которая прошла неудачно, было ясно, что счет пошел скорей на часы, чем на дни. Вот тогда действительно стало страшно; впрочем, на собственный страх смотрел словно бы со стороны, отстраненно, думал: наверное, так со всеми бывает, обычное дело, инстинкт самосохранения, из-за него тело боится умирать, даже если не хочет жить. Все-таки Зденек везучий, умер неожиданно, как говорили врачи, мгновенно, еще молодым и очень счастливым, с кучей дурацких планов, дал мне подсказку, как хорошо уходить, а я не прислушался. Такой был дурак. А теперь одно утешение – настолько ослаб, что орать и визжать от ужаса не смогу при всем желании; и на том спасибо, хоть остатки достоинства сохраню.

Открыв глаза, увидел, что у изголовья постели кто-то сидит на стуле, подумал: наверное, медсестра, в больницах положено, чтобы при умирающем кто-то дежурил. Вернее, медбрат, вон какой длинный; ай, да какая разница, кто пришел тебя провожать.

Впрочем, разница все-таки есть.

– Видишь, я снова смог договориться, – сказал ему Зденек, такой молодой и красивый, что снова ощутил давно забытую зависть: я тоже хочу быть таким, а не этим бессмысленным искромсанным хирургическими ножами, накачанным морфием мягким кожаным бурдюком, почти пустым, только жалкий, подкисший остаток жизни на самом дне.

– Всегда знал, что ты доживешь до старости, – говорил Зденек. – А старикам трудно умирать, если только не выжили вовремя из ума. Но дураку понятно, что эта лазейка не для тебя. Поэтому заранее договорился, чтобы мне разрешили тебя подождать; я кого хочешь уболтаю, ты знаешь. Прикинул: увидишь меня, начнешь по привычке выпендриваться, забудешь о страхе, красиво уйдешь.

Глазам своим, конечно, не верил. Ушам – тем более. Предсмертные галлюцинации обычное дело, в свое время много об этом читал. Но какая разница, пришел к нему Зденек или просто примерещился. Главное – он здесь.

– Там действительно до хрена всего интересного, – говорил тем временем Зденек, – я тебе той ночью – помнишь? – не врал. Пока ждал тебя, не сидел на месте, кое-что разведал, не то чтобы много, но есть с чего начать. Может, пойдем прямо сейчас? Зачем тебе эта дурацкая агония? Ты упрямый, я тебя знаю, не захочешь сразу сдаваться, а никакого особого смысла в этих мучениях нет.

Молча кивнул, и тогда Зденек протянул ему руку, помог подняться; это оказалось неожиданно легко. А потом они вместе – сидя? стоя? паря под потолком? хрена лысого разберешь, когда такое творится, – смотрели, как дрожит, пузырится, сияет и кружится все еще зримый мир, как постепенно светлеет и загустевает ночное небо над городом, словно в него добавили молоко.

Информации о китайской чайной церемонии и методах заваривания чая достаточно (пожалуй, даже гораздо больше, чем надо) в интернете, а клубы чайной культуры вроде описанного в рассказе есть уже в большинстве крупных городов. Знакомство с чайной церемонией лучше начинать в одном из таких клубов, под руководством специалиста, чайного мастера – обычно клиенты более-менее активно участвуют в процессе, получают возможность сразу оценить результат и понять, зачем были нужны все эти сложности.

Поэтому я расскажу вам, как отличить настоящего чайного мастера от посредственного «крепкого профессионала». Чем выше уровень мастерства и таланта, тем меньше пафоса и надрыва в процессе, тем менее назидателен тон, а задавая вопросы, вместо догматичных наставлений вы получите практичные советы. Мастер действует безупречно, без напряжения и звериной серьезности, он не устает ни от работы, ни от разговоров; проводить чайную церемонию для него так же легко и естественно, как дышать.

Сноски

1

Здесь использован (и отчасти изменен) фрагмент стихотворения Овсея Дриза «Зеленая карета».

2

В рассказе использовано стихотворение Дмитрия Блынского «Солнышко».

3

Лит – национальная валюта Литвы до введения евро. 1300 литов – примерно 426 долларов США или 397 евро.

4

Кукла Мидж (Midge Hadley) производится той же компанией Mattel, что и знаменитая кукла Барби. Выступает в роли «лучшей подруги Барби». Magic Midge – модель производства 1993 года.

Content

Новая чайная книга (сборник)

Нина Хеймец Однажды в Овидиополе

Нина Хеймец Соединение

Нина Хеймец Анат и ее друзья

Кэти Тренд Транссибериада

Лея Любомирская Поутру

Мария Станкевич Белая планета

Анна Лихтикман В контакте

Анна Лихтикман Любить Фиру Кицис

Татьяна Замировская Скажи «война»

Константин Наумов Ты не умеешь правильно отчаиваться, я покажу тебе как

Александра Зволинская Законы гостеприимства моей маленькой республики

Юлия Ткачева Дорогая бабушка

Юлия Ткачева Клара

Александр Шуйский Заказ

Лора Белоиван Иван Саянге, брат Ивана Саянге

Макс Фрай Берег есть

Макс Фрай Белый ключ

Сноски