Наталия Георгиевна Медведева

Ирки-Маринки

Говорят, что дети должны слушаться взрослых. Хотя никто ведь не уточняет, что только, мол, в хорошем. А? Ну да, подразумевается, что взрослый на плохое ребенка не толкнет…

Ох, как они слушались взрослых, эти малолетки с распущенными волосами на желтых, красных, синих ногах-палочках. Скорее всего, финны завозили в город разноцветные колготки. Их можно было купить у девчонок в „фирменном" — в туалете! — за пятерку. Пятерку можно было стащить у взрослых. У родителей… Почему она не стащила ту же пятерку — да много пятерок! — у взрослых мужиков, захрапевших наконец-то в номере гостиницы?

Ирки-Маринки их называли. Потому что три подружки, всегда вместе. Две Ирки и она, Маринка. Но чтобы складнее было, ее тоже во множественном числе. Впрочем, верно: Маринки было много. Сумасшедшая Лолитка-переросток эта Маринка была, как дикарь, не знающий страха перед болью, наказанием и просто страха неизвестности. Не было у нее, что ли, инстинкта самосохранения? Потому что — черт его знает, что это за мужики? Ну и что, что видела, мол, не раз в центре?

Одного звали Жаба. То есть это Ирки-Маринки так его называли. Толстый и от этого казавшийся взрослее — солиднее — бакинец Эдик назывался ими Жабой, и с Жабой никто не хотел идти. „Ой, там вчера был Жаба, фу, мудак! Прихватывал весь вечер! Какой он гадкий! Еле свалили. С понтом дела, будто идем с другой командой, а на улице от них ноги сделали, умора! Они аж рты раскрыли", — рассказывали на утро Ирки Маринке о своем походе в „Баку".

Они еще учились в школе. Одна Ирка в десятом, а другая с Маринкой в восьмом. В обыкновенной школе на Садовой, в Октябрьском районе города Ленинграда, и перед школой был памятник Островскому. Бюстик гранитный. Перед ним, кстати, Ирку-блондинку принимали в пионерки, отдельно от всех. Потому что в день рождения В.И.Ленина Ирка заболела. И Маринка-шатенка (она это слово запомнила, повторяя „шатенка — шататься, шатенка — шататься — шатенка…") уговорила учительницу, чтобы ее любимой подружке устроили парадную церемонию. Ну и устроили. Уже в мае. Всем классом потом ходили по городу с песнями, обжираясь леденцами — целый килограмм купили! — пешком до Петропавловки и бегали там по зеленым крышам. Не так давно это было. Но тогда, четыре года назад, эти мужики назывались бы „дядями".

Был еще Гоги, тоже какой-то кавказец, но симпатяга, в отличие от Жабы. И Андрей, главный.

Вот спроси ее: „А чего ты с ними поехала?" — и она не знала бы толком, что ответить. Ну, поехала. Надо было ехать. С взрослыми мужиками. Трахаться, разумеется. Сказать, что она была какой-то сверх сексуально озабоченной, нимфоманкой?.. Да нет. Что она в сексе понимала? Какой там оргазм?! Даже Ирка-десятиклассница не очень-то заливалась рассказами об оргазмах. Однажды так и сказала: „Ой, я вчера кончила, девчонки!" И выходило, что это получилось как-то даже случайно, будто эти взрослые, с которыми Ирки-Маринки ходили, ездили или которые прихватывали и заставляли ехать, очень уж старались. Преподавали „философию в будуаре", что ли? „Чтобы тебе хорошо было деточка, я буду делать вот так и вот так, а ты не бойся, расслабься". Да эта Маринка-малолетка могла вообще их всех посадить! Выбежать голой в коридор гостиницы и как заорать: „Помогите!!!" И паспортом этого Андрея Павловича, 27 февраля 1940 года рождения, печать из загса московского, замахать, как флагом: „На помощь! Насилуют!"

Но она им даже не сказала: „Знаете что, мужики, ведите-ка меня в ресторан сначала, я хочу посмотреть новую программу в „Советской" и икры покушать. Ну, шампанское, разумеется, и каждые двадцать минут заказывайте мне мою любимую „Лав стори". Ничего подобного. Она, не сопротивляясь, просто пошла-поехала, они сразу тачку взяли — в „Советскую" без варьете, прямо в номер этого Андрея из Москвы. Не научила ее мать себя ценить! Надо было с младенчества в голову вбивать: ты красивая и поэтому дорого стоишь, цени себя; даром, просто так, особенно, когда самой не очень хочется, — никогда, слышишь, доча! — ни-ко-гда ни-ко-му не давай, всегда думай о себе в первую очередь! Никогда такого не говорилось, наоборот — думай о ближних, о себе не думай и всегда слушайся взрослых, они правы. Вот она и слушалась.

Ленинградская сырая зима… Из окна номера была видна всегда почти пустая автостоянка перед гостиницей, как пустырь заасфальтированный. На редких „Жигулях" и „Волгах" таяли огромные снежинки. Белыми парашютиками парили они в свете фонарей и исчезали, становились невидимыми, как и их пассажиры…

У них было много бутылок, у мужиков. У Гоги в портфеле водка и две шампани. У Андрея в номере уже было шампанское. Еще у Гоги был план, и он набивал косяк, сидя на кровати, в спальне. В салоне номера на диване сидела Маринка — нога на ногу, в широченных малиновых штанах, в лаковых туфлях на платформе, все как надо, если не очень приглядываться и не замечать, что штаны — самопал, а платформа — гэдеэровская. Но это не важно, сейчас она все это снимет, думал Андрей, пьющий с Жабой водку. А Маринке — шампань. „Оставьте девочке!" — сказал Гоги, а то Жаба уже сам хотел по шампусику ударить… Вроде и в фильмах советских этот образ не очень-то развивали: нога на ногу, сигарета, шампань… Откуда это было? Потому что, конечно, было это подражанием. Кому только? Так, казалось, делают взрослые женщины. А очень хотелось быть взрослой. Взрослые — правы. Хотя эта Лолитка-переросток уже чувствовала на своей стороне какую-то правоту. Перед этими вот взрослыми.

А у них в головах уже теснились, суетились, бились друг о друга образы того, что сейчас будет. „Дай-ка я засуну в твою тугую писю, пусть она меня съест, твоя маленькая теплая пасть…" Андрей открыл консервы и закусил рыбкой в томате и водку, и свои мысли, от которых хотелось прыгнуть на диван, на эту вот шлюшку, покачивающую ногой. „Я ее раком поставлю, и пусть она еще отсосет у Гоги, а я ее буду раком, блядь, она у меня поблеет!" — „Обиженный" Жаба уже снял пуловер в ромбах, и живот его свисал над ремнем брюк. А Гоги пока еще не думал, что сделает, он пока аккуратно набивал беломорину планом. Но именно он сказал, еще в баре: „Какой рабочий рот!" — на рот Маринки. Впрочем, это было неправильно. Маринке было четырнадцать с половиной, и рот у нее еще был полудетским, припухшим от детскости, а не от сосания! Но ей бы польстило сказанное Гоги. Да-да, вот таким Маринкам, им нравилось, когда о них так говорили, когда они шли по улице и им смотрели прямо в рот, на рот Маринки специально только батончик за 28 коп. покупали! — и думали, что они, должно быть, хорошо сосут, и представляли, как эти припухшие губы обволакивают, обклеивают член. Член, должно быть, в штанах от этого вздрагивал… А Маринкам от этого было приятно и Иркам тоже, хоть они и были трусливее.

Эти три „половых гиганта", собственно говоря, не очень-то представляли, как и что делать втроем с одной Маринкой. Поэтому они сначала по очереди решили разогреться.

— Хочешь курнуть, Мариночка? — У Гоги был бархатисто-глубокий баритон с акцентом, и вообще он был очень даже клевым мужиком, Гоги. И „Мариночка" хотела курнуть, потому что хоть и выпила уже пару бокалов шампанского, от плана будет все куда проще и в кайф. Самой хорошо будет.

Он прикрыл за ней дверь в спальню, слегка, и вырубил свет. Так что раздевалась Маринка уже в темноте, что ее обрадовало. Эта ленинградская, пусть и сырая, зима делала из всех уродов. И из женщин особенно. Они надевали на себя какие-то штаны, чтобы не мерзли ляжки. Но Маринка была в брюках, так что под ними только трусы, а стеснялась она из-за колготок. Не было на ней красных-синих-желтых из „фирменного" за пятерку. А были обыкновенные, как говорили девчонки, „простые", советские за восемь с чем-то, толстые довольно-таки, да еще и зашитые сверху. Ну, потому что под брюки ведь, не видно. А раздеваться она и не собиралась, выйдя в тот вечер из дома. Если порасспрашивать, так вышло бы, что она никуда не собиралась идти и ни с кем раздеваться не собиралась, а „так получилось…".

Гоги оказался довольно упитанным. С белой-белой кожей и кусками шерсти. Волосы на нем росли не равномерно, а какими-то оазисами. А Маринка была тоненькая, длинненькая, с круглыми сисями-дыньками. Почему-то хотелось называть все ее штучки по-детски. Хотя ни Гоги, ни Андрей, ни тем более Жаба не были Гумбертами в поисках Лолиток-нимфеток. Но, конечно, если потрахаться, то лучше с молоденькой девочкой, у которой все еще… как бы новенькое, упругое и в то же время мягкое и в руку умещается приятно… „Ой, ну-ка быстренько, быстренько повернись на живот, я сейчас кончу…" Маринка повернулась и почувствовала потный живот Гоги на своей попе. Он приклеивался на долю секунды и будто задерживал движения Гоги внутрь Маринки. Вот он хлопнул ее по бокам и тут же кончил — плюхнулся своим потным и мягким животом на Маринкину поясницу.

Она пошла в ванную комнату — просторную, с туалетом и биде, со множеством полотенец, с вместительной ванной — и туда пришел Жаба.

— Слушай, подожди ты! Не лезь так нагло! — Маринка уже почувствовала свою силу, уже одному приятно и он еще захочет, ну и не даст ее, Маринку, в обиду.

И Гоги довольно твердо сказал из спальни: „Эдик, действительно, дай девочке отдохнуть… Классный какой гашиш, а Мариночка?" „Мариночка" уже просила шампанское, ну и Жаба в белых трусах — ма-а-аленький треугольничек их был виден под его животом — пошел за бокалом. А Маринка подумала, глядя на эти трусы сзади — плавки-трусы американские трикотажные со специальной прорезью для члена, когда писаешь, но никто этой прорезью не пользовался, — что Жабе меньше всего достанется!

Андрей лежал за диваном, на полу, и Маринка прыгала на нем, будто оседлав. Но, конечно, это он вел ее в этом скаку и, глядя на нее снизу, подумал: „Хорошая какая девочка и блядь в то же время…" Он потянул ее за волосы к себе и прошептал ей в ухо: „Я буду из Москвы приезжать, и мы будем вместе, вдвоем, я хочу с тобой вдвоем…" Когда он кончил, и Маринка сидела на нем распрямившись, рожа у нее была наглая и самодовольная. „Как же, приедешь ты", — подумала она, но еще и „а хорошо бы иметь такого любовника взрослого, приезжающего из Москвы, в гостинице…".

— Замнем для ясности, — сказала Маринка с усмешкой.

— Зачем ты это делаешь? — спросил, в свою очередь, Андрей у все так же сидящей на нем Маринки, подобравшей свои длинные волосы вверх обеими руками.

— Что делаю? — Маринке, впрочем, было ясно, что он имел в виду. Зачем она трахается с тремя мужиками. Но с ним ведь тоже, вот сидит еще на нем, он только что кончил, еще как ему хорошо было, провыл там что-то „у-у-у, да!". „Профессор хренов", — подумала она.

— А ты не хочешь, Андрюша? — И, засмеявшись, Маринка встала с него, и капли его спермы вытекли из нее ему же на живот. Он брезгливо протянул руку за полотенцем и вытерся. „Это твоя, твоя сперма!" — хотела сказать, но нет, не сказала Маринка.

Да уж, ее влаги там было немного. Не старались эти молодые мужчины над Мариночкой. А зря! То, что она с вами не кончала, оборачивалось, в конце концов, против вас же! Насильники и прихватчики! Сколько теряли вы от того, что эта девочка, Лолитка-переросток, с вами не кончала! Сколько удовольствия вы бы получили, увидев ее рожицу, расплывшуюся в лисьей улыбке от экстаза. И даже удовольствия интеллектуального. Ведь произойди это с тобой, Гоги, ты бы сразу, молниеносно почувствовал себя кем-то больше, сильнее, ведь с тобой же, ты это сделал — значит, хозяин положения! Всем повелевающий! Но вы и без этого считали себя хозяевами и относились к Иркам-Маринкам, как… к дыркам! Да еще бесчувственным! „Да она ни хрена не чувствует… Она, это, ну… фригидная, что ли… Ты вообще когда-нибудь кончаешь? Нет, небось, ха!" — гоготали вы над „дырками". А что вы делали, чтобы они кончали? „Чего это еще я должен делать? Совсем, что ли, озверела?!" — возмущались вы, когда одна смелая „дырка" что-то там верещала об оргазме, осмеливалась верещать…

Жабе удалось-таки пристроиться сзади Маринки. Он что-то сказал — то ли по-грузински, то ли по-азербайджански, Маринка не разбиралась — вышедшему из спальни Гоги, и тот присел со своим членом у „рабочего рта" Маринки. Держал его обеими руками, потому что был он совсем как тряпочка. Но Маринка, хоть и не была она многолетне-опытной минетчицей, знала, что делать, и быстро-быстро эта тряпочка превратилась в плотно заполняющий ей рот цилиндрик. Она не забывала подрыгивать задом, в который упирался жирным брюхом Жаба, она старательно сжимала мышцы внутри „дырки" так, чтобы Жаба скоро-скоро захрюкал и, вздрогнув брюхом, кончил. Маринка не дала ему насладиться этими минутками после оргазма, она соскользнула с него и ушла в ванную комнату. С Гоги. Жаба что-то недовольно бурчал.

Наблюдающий из кресла Андрей почему-то чувствовал какую-то обиду. Он смотрел порнуху, не раз. Но там это делали какие-то неизвестные ему шведы или американцы, и он всегда ржал. Всегда в порнухе, в конце концов, было смешно. А тут ему что-то не очень хотелось смеяться. Там можно было поржать над смешно висящими сиськами — „ой, как у козы!" — какой-нибудь бляди, отсасывающей или „неожиданно" обнаружившей у себя в жопе член: „Какой сюрприз! Не ожидала, а?" Или „неожиданный" член во рту, ха! Ну и смешно было, телка была смешна. А тут сам ее вроде трахал, чего же смеяться, над собой, что ли?

Они не зажгли свет, и Гоги сидел на закрытом унитазе, а Маринка стояла перед ним на коленках и трудилась своим „рабочим ртом". Гоги дирижировал, и она послушно все делала: „Немножко только зубами, во… чуть-чуть… тихо-тихо… поглубже бери, а?" — приближая его оргазм. А может, нет, не оргазм? Когда он кончил, она не проглотила его сперму. Она тут же включила свет и сплюнула в раковину. Потом набрала стакан воды и серьезно и основательно стала полоскать рот, закидывая голову назад, и волосы касались самого копчика. Если бы Маринка смотрела фильм Кена Рассела „Чайна Блю", то удивилась бы, увидев, что поступает, как профессиональная проститутка. Те тоже демонстративно полоскали свои рты и письки перед клиентами. Но там клиенты знали, что они клиенты, все роли были распределены. А здесь… Ведь это они, взрослые, везли трахать Маринку. Они прихватывали Ирок-Маринок, „бесчувственных дырок"! Но получалось как-то не совсем так. Можно сказать, совсем даже наоборот получалось — это Маринка вас, взрослых, трахнула — трахала она вас! — и еще нагло рот полоскала, а?

Гоги докурил второй косяк и лежал на кровати. Андрей дремал на диване, а Жаба все пытался еще раз трахнуть Мариночку: „Почему ты злая со мной?" Маринка ему так и сказала: „Потому что ты слишком толстый. Знаешь, как тебя девчонки называют?.. Не скажу…" — она ему, как будто однокласснику, открыла наконец-то секрет его непопулярности. Жаба сидел в кресле со своим толстым брюхом, пытаясь обхватить его руками, и рук не хватало. „Ну и хер с ним!" — сказал он, как обиженный одноклассник, и выпил коньяку. У них еще и коньяк был.

Зазвонил телефон, и Андрей, вскочив, приложив палец к губам, снял трубку. Маринка слышала визгливый голос тетки, требующей, чтобы гости покинули номер. Вот тут бы она могла — как заорать! Могла бы, но не заорала. Андрей положил трубку, оделся и пошел башлять дежурной по коридору.

Они довольно много выпили. Съели всех рыбок в томате, виноград, две плитки шоколада. Жаба и Гоги спали на кровати, а Маринка с Андреем лежали на полу, у узкого дивана, на подушках, с него снятых. Маринка пила шампанское, а Андрей засыпал. Она потушила верхний свет, оставив настольную лампу зажженной. На спинке стула висел пиджак Андрея. Она сунула руку во внутренний карман и вытащила оттуда паспорт. Андрей Павлович Смирнов, и так далее и тому подобное, был женат.

Маринка сидела в кресле, курила, пила и воображала сцены шантажа. „Можно тихонько уйти, забрав паспорт… Они не знают, где я живу! Но это несложно будет узнать… Ах, мамаша, ваша дочь украла мой паспорт! А что вы делали с моей четырнадцатилетней дочерью? Все будет сообщено вашей супруге, на работу, в ваш научно-исследовательский, где вы какой-то начальник, а если не хотите, гоните тысячи!" Да, но для этого надо было иметь бедную мамашу и ушедшего отца-пьяницу. А у Мариночки родители жили дружно и были очень приличными интеллигентами, пусть и из нижней, так сказать, прослойки интеллигенции. Они бы не тысячи потребовали, а правосудия! „Встать! Суд идет!" И Маринка представила себя в зале суда, в каком-нибудь старом, плохоньком платьице, волосы, конечно, не распущены, В косички, конечно, заплетены, слезы и сопли, платочек носовой, вышитый по краям на уроке труда… „Они меня заставили брать в рот их… их… их… а-а-а, мамочка!"

Маринка засмеялась и хлебнула шампанского. „Надо действовать иначе. Надо взять в руку паспорт, подойти к двери, открыть ее, даже слегка приоткрыть, чтобы была наготове, и громко сказать: „Подъем, мужики!" Они сразу не поймут, но паспорт в руке увидят. „Итак, за совращение малолетней — семь лет, с извращениями — еще два годика. Не сомневайся, Гоги, я хоть рот и полоскала, сперма живучая и анализ покажет наличие ее в зубах. С каждого по… ну, во сколько вы оцениваете свою свободу, а, мальчики?"

Она опять тихонько засмеялась. Засмеялась, потому что ничего подобного она делать не собиралась. Скорее всего, от стыда. Бессознательно в ней, наверное, жило это детское чувство стыда — быть жертвой. В детстве все хотят быть победителями, мечтают еще! И так вот взять и самой назваться жертвой… „А что они себе думают, связываясь с малолетками? Даже если я и не выгляжу на четырнадцать лет…" — Маринка встала и открыла дверцу шкафа, на обратной стороне которой было зеркало.

Голая Маринка. Там, в баре, откуда она поехала с этими тремя взрослыми, было много других, взрослых и не очень, желавших увидеть вот такой вот Маринку, Ирок-Маринок, „дырок бесчувственных". А может, нашелся бы среди них какой-нибудь, сделавший так, чтобы Ирки-Маринки чувствовали?! Да, но что-то не попадались им такие, будто судьбой так было запрограммировано. Будто гены получили такой вот код — не будешь ты чувствовать до поры до времени и за это будешь мстить. Собственно говоря, эти взрослые готовили из Ирок-Маринок мужененавистниц. Будут, будут в них влюбляться, не только на „потрахаться" будут мужчины. Но Ирки-Маринки, они уже будут вычислять — вот с этим кончу, а с тобой — ха-ха! — нет, миленький, и ты будешь, как побитый пес, смотреть грустными гладями и никогда себя „богом всемогущим" не почувствуешь!

На заасфальтированном пустыре перед гостиницей лежал слой мокрого снега. Андрей поднял всех рано. Хорошо, что Маринке было четырнадцать с половиной — на нее было приятно утром смотреть. Рожа не была опухшей, не было разводов под глазами от стершейся туши, как у этих двадцати пяти-тридцатилетних взрослых баб. Хорошенькая была Мариночка утром. И как бы хорошо ей такой хорошенькой было бы поутру засадить, поставив лицом к раковине, чтобы лицо было в зеркале видно… Но Мариночка не дала. А вернее, Андрей не дал этого сделать Гоги… Все вчетвером тихо вышли из номера, по коридору, пешком вниз по лестнице, тихо вон из гостиницы.

Стояло несколько свободных такси. Взрослые стали прощаться. Андрей уже хотел взять тачку… Маринка попросила денег на такси. Они замешкались. Жаба сказал, что нет мелких… Ей дал трешку Гоги. Как-то смущенно. И она тоже, стесняясь, сунула трешку в карман. Эх, мудилы вы, мудилы! взрослые! Да она ее спрятала, чтобы вас же не позорить! Дяди! Не могли, что ли, для понта, четвертак отстегнуть? Так просто. „На, Мариночка, прокатись! Ты нам столько удовольствия доставила. На целую неделю зарядила!" Этот Палыч долго будет вспоминать Маринкину физиономию, снизу им виденную. Как глаза закроет, так сразу будет видеть рожицу Маринки, Лолитки-переростка лисью мордочку… Эх, взрослые! Как воспитывали вы будущее поколение?! Ничего, те, кто придут за этими Ирками-Маринками, не будут церемониться. „Ну что, папаша, пизды охота? Стольник!" И не наш, деревянный, а в СКВ, будь любезен. Советский феминизм, он особенно жесток и циничен.

Маринка села в машину и подсчитала, что к ее приезду домой мать уже уйдет на работу. А отец уже два часа назад ушел. „На химию не пойду… Ой, бля, надо же было выучить этот стих мудацкий Некрасова… второпях зовут отца: при подсчете в сельсовете не хватило два яйца! Интересно, знает этот вариант наш Андрей Пал… ой, литератора тоже зовут Андрей Павлович!" Такси ехало мимо Юсуповского сада. Маринка вдруг вспомнила, как вывихнула себе оба запястья в этом саду, как она плакала, и как взрослый мужик отвел ее домой. А потом, уже зимой, этот же взрослый прятался за летней сценой и показывал им, девчонкам, катающимся на горке, свой хуй, раскрывая серое пальто. И Маринке было его жалко.

1991 г.

Content

Наталия Георгиевна Медведева
Ирки-Маринки