Михаил Степанов

Ночь умирает с рассветом

Роман

Об авторе

Писатель Степанов Михаил Николаевич родился в 1914 году в Ленинграде. Длительное время работал в газетах «Ленинградская правда», «Курская правда», «Правда Бурятии». В Бурятии живет с 1938 года.

Степанов — автор многих рассказов, «Байкальской повести», им переведены на русский язык роман основоположника бурятской литературы Хоца Намсараева «На утренней заре», романы Чимита Цыдендамбаева «Доржи, сын Банзара», «Вдали от родных степей», повесть «Счастливого пути, Жаргалма» и многие рассказы.

Роман «Ночь умирает с рассветом» — новое произведение Мих. Степанова, законченное в этом году.

Глава первая

СВОЯКИ

Жизнь пошла кривыми, темными тропами... Давно ли все было просто, спокойно: большой светлый дом-пятистенок, ситцевый полог над широкой резной кроватью, дедовский — желтой меди самовар на столе, тихая лампада перед темной иконой в переднем углу...

Василий Коротких, мужик лет сорока, ссутулил узкие плечи, вздохнул. Протянул к огню длинные, тощие руки, тоскливо оглядел тесную землянку: у почерневших от копоти стен притулились два топчана, у оконца столик из шершавых неоструганных досок. На столе грязно. Над одним топчаном висит на деревянном гвозде офицерский кортик, над другим ничего нет: Спиридон Никитин, второй житель землянки, ушел в тайгу зверовать, взял свою винтовку. А винтовка Василия здесь, лежит возле. Такое время, что нельзя без оружия...

А ведь еще недавно все было по-другому. Василий прикрыл тяжелые веки и словно наяву увидел своей широкий чистый двор, по которому важно вышагивал золотой голенастый петух, услышал сытое мычание своих коров, блеяние овец. Два коня было.

Все было. Жизнь была. А теперь ничего нет.

Василию стало жалко себя, вспомнилась жена, дочка Настя — ласковая, смышленая. Третий годик пошел...

Он перекрестился:

— Сохрани их, господи милостивый, не покарай за мои тяжкие прегрешения...

Печка в землянке из проржавевшей железной бочки, черт знает, как бочка попала в таежную глухомань-чащобу...

Василий подбросил в печь два смолистых полена. В бочке загудело пламя, на ржавых боках у нее проступили яркие красные пятна. Василий отвернулся: точно кровь.

Что-то Спиридон припозднился. Хотя дело таежное — уйдешь ненадолго, а проходишь бог весть сколько. К тому же год выдался неурожайный на зверя — зимой вовсе бедовали, впору было вылезать из своей берлоги, сдаваться на милость советской власти. А какая от нее милость может быть, когда вон сколько грехов на душу принято.

Дрова прогорели, выходить из землянки за новыми не хотелось: за стенами завывала пурга — видать, последняя февральская.

Красноватые отблески, ползающие по стенам от раскаленной печки, сначала померкли, а потом и вовсе погасли. В землянке стало темно. Даже огарка нет, чтобы засветить... Василий выругался, сунул в печку конец лучины. Пока раздувал, чуть не опалил бороду — борода у него длинная, жидкая, нос большой, хрящеватый, серые глаза навыкат, с тяжелыми веками.

Лучину воткнул в паз между бревнами.

Спиридону давно пора вернуться. Заплутаться не мог — не таковский мужик. С чего Спиридон так переменился? Молчаливый, задумчивый, глаза прячет. Уж не затаил ли чего худого, подлюга? То Христом богом клялся, что друг по самую смерть, а теперь морду воротит. Когда харчи кончились и больше недели они даже зайца паршивого не могли добыть, как он сказал тогда? Пойду, сказал, в деревню или в бурятский улус и выкажусь. У меня совесть не замаранная, я весь на виду, повинную голову и меч не сечет. Испокон веку на Руси так... А того, гадина, не сказал, что был правой рукой самого сотника Соломахи... Вот упырь этот Соломаха, только что крови не пьет. Спиридон ни на шаг от него не отступал — куда Соломаха, туда и он, как привязанный. Оба в кровищи, глаза дикие... В Троицкосавске в Красных казармах они, почитай, ни одного выстрела не сделали, а все шашкой. Как лозу арестантов рубили. Вскочат на коней, и пошла работа — умаются, взопреют, марш водку пить. Тогда эту молоденькую евреечку, Ида, что ли, ее звали, Спиридон прикончил. Нагайкой хлестал, потом шашкой полоснул. Из мертвой головы гребенку вытащил — на память, говорит. И по сей час в кармане гребенку таскает, как его страх не берет?

Да, были дела... Василий снова перекрестился: спасли святые угодники, вырвали из кромешного ада.

В землянке стало прохладно: тепло уходило через щели в стенах, через неплотную крышу. Они поселились здесь в январе, починять да конопатить некогда было.

— Все тепло высвищет, — проговорил Василий. — Ишь стонет... Будто душа христианская неприкаянная.

Надо сходить за дровами — они здесь же, у самой землянки, целая поленница наготовлена, иначе и под крышей можно околеть с холоду, но все тело намертво сковывал колючий страх. Страх пришел не впервые — последнее время он не оставлял Василия надолго: так и сидел в середке, возле самого сердца.

— Смехота получится — замерзнуть в избе, возле печки, — по-прежнему вслух сказал Василий. — Однако принесу дров.

Он надел полушубок, перекинул через плечо винтовку и пошел к двери. У порога остановился, щелкнул затвором: вогнал патрон в ствол. Едва взялся за ручку двери, ветер с силой распахнул ее, словно вытащил Василия на улицу.

— Христос спаситель... — пытаясь совладать с дверью, испуганно пробормотал он. — Вот нечистая сила...

Ветер намел возле землянки сугробы. Сухой мелкий снег резал лицо. По небу неслись черные лохматые тучи, то открывали, то закрывали холодный блестящий месяц. Перед глазами вдруг вспыхивал сверкающий голубоватый снег, возникали, как при молнии, черные, зловещие стволы голых лиственниц, качались непонятные живые тени, прятались за деревья. Через миг все будто проваливалось в черную бездонную пропасть, словно навсегда исчезало с божьего света.

— Матушка, царица небесная, заступница наша, — бормотал Василий, — спаси и помилуй!..

С трудом добрался он до поленницы, торопливо набрал охапку дров и, прихрамывая, бегом бросился к дому. Скоро в печке опять вспыхнуло яркое веселое пламя, загудело, защелкало разноцветными искрами.

Спиридона все не было.

Еще недавно Василий и Спиридон жили соседями в большом забайкальском селе. Жили ладно, хозяйство у того и у другого было крепкое, хлеба, мяса — всего вволю. Хватало не только себе, но и на продажу: Василий каждый год продавал в город излишки зерна, Спиридон наловчился разводить овец и торговал шерстью. Хотя характеры у мужиков были и не схожие — Василий вроде помягче, любил потолковать о боге, о спасении души, был повеселее нравом, в престольные праздники лихо помогал звонарю на колокольне, а Спиридон был покруче и ни о чем другом не хотел знать, кроме прибытку в хозяйстве, — оба сдружились. Да еще как! Один без другого не начинали ни одного дела. Когда Спиридон женился на свояченице Василия, кроме давней дружбы, мужиков связало родство.

В деревне Спиридона и Василия не то что недолюбливали, а ненавидели лютой ненавистью. Того и другого — и набожного, мягкого в словах Василия Коротких, и крутого, тяжелого на руку, сквернослова Спиридона Никитина.

— Пропади вы оба пропадом! — говорили о них мужики между собой. — Обоих на одном суку бы вздернуть. Всей деревне жизни от вас нет!

Когда подобные разговоры доходили до Василия, он испуганно крестился в передний угол, шептал:

— Господи, пронеси грозу мороком... Как только языки у нечестивцев поворачиваются? Оборони, царица небесная!

И старался выведать, кто особенно на него лютует. Вскоре после этого в деревню неминуемо наезжал исправник.

Спиридон поступал по-другому: прижимал батраков на работе, обдирал за долги до последней нитки, когда, бывало, совсем осатанеет от ярости, лез драться. Мужичище здоровый, кулаки как пудовые гири, с таким скоро не совладаешь. Однажды на пасху кто-то ненароком сказал ему обидное слово. Спиридон схватил во дворе ступицу и у половины деревни выхлестал в избах окошки. Ему бы тогда не сдобровать, вся деревня поднялась черной тучей, но что сделаешь, если в его просторном доме гостил в то христово воскресенье сам его высокородие господин исправник.

Когда произошла революция и деревенская голытьба подняла голову, Спиридон и Василий поняли, что доброго от народной власти им не ждать. Как-то утром, выйдя из дому во двор по нужде, Спиридон с ужасом увидел, что ворота распахнуты и через перекладину перекинуты две веревочные петли. Куда уж понятнее... Спиридон забыл, зачем выходил, заложил двери в избе на тяжелые засовы. В полночь к нему крадучись пробрался Василий, рассказал, давясь словами от страха, что советчики вывезли у него из амбара весь хлеб, приготовленный на продажу. Зубы у Василия лязгали и цокали, он не мог совладать с ними.

В ту же ночь, помолившись перед образами, выпив для храбрости бутылку городской водки, Спиридон и Василий подались из деревни. Верный человек указал дорогу к семеновцам.

Непонятными, страшными тропами покатилась жизнь.

Василий не по доброй воле лез на жестокие, кровавые дела. Когда первый раз пришлось застрелить по приказу Соломахи безоружного, беззащитного человека, долго потом не глядел людям в лицо, а ночью вздыхал и молился. Второго оказалось легче, хотя тоже не в радость было разлучать с душою грешное тело. Соломаха смеялся, хлопал Василия по плечу, утешал:

— Привыкнешь. Я тебя еще в главные свои помощники произведу. Вот славная, брат, должность! Как раз по тебе...

— Греха вы не боитесь, ваше благородие.

Соломаха раскатисто расхохотался:

— Да ты вовсе дурак, выходит! Греха? Коммунистов крошить — самое святое дело. Все прегрешения снимаются. Я сколько их изрубил — и ничего. Да и из тебя, гляжу, толк со временем будет. У меня на таких, как ты, глаз наметанный.

Василий после таких речей только отплевывался да крестился.

Зато Спиридон развернулся во всю. Даже сам Соломаха смотрел иногда на своего денщика каким-то особенным, словно испуганным взглядом...

Худая слава крепко прилипла к Спиридону: все в Троицкосавске знали о его зверствах.

В эту пору Василий и Спиридон разошлись маленько друг с другом. Даже не разошлись, не то слово: Спиридон вроде бы мчался куда-то на коне по самой середине дороги, а Василий брел туда же возле обочины.

Однажды Василий угодил сотнику. Такое было дело, вспоминать не хочется, все нутро замирает... Шестерых своими руками повесил. Среди них даже девка была — партизанка красная. Соломаха тогда здорово хвалил, снял свой кортик, отдал Василию. «На, — сказал, — заслужил от меня награду. Я не зря говорил, что в люди выйдешь. Молодец, хвалю!..»

Хороший кортик: на рукоятке растопыренный двуглавый орел прилажен из чистого серебра...

Среди семеновцев с каждым днем становилось все беспокойнее: пошли упорные слухи, что красные готовят решительное наступление, стягивают к Троицкосавску крупные силы. Вот тогда-то Спиридон и пришел к Василию. Он явился ночью, дохнул перегаром, устало опустился на табуретку. Василий заметил, что лицо свояка было бледное, на щеке билась, вздрагивала жила.

— Что, Спиря? — осторожно спросил Василий, всем своим нутром чувствуя недоброе.

— Плохо, Васяга, — трезвым, тихим голосом ответил Спиридон, наклонился к самому лицу Василия, зашептал: — Красные, слышь, наступают. Подошли чуть не к самому городу. Партизаны с ними... Васин какой-то командует. Нашим не устоять, поди... — Он опасливо посмотрел на дверь. — Конец, брат, приходит...

За окном звякнула ставня, Спиридон отпрянул от Василия, на скулах заиграли желваки. Несколько минут они просидели в тяжелом, напряженном молчании. Было очень тихо. Спиридон показал глазами на дверь, Василий понял: вышел, постоял на крыльце. Никого не было. Вернулся, спросил одним дыханием:

— Ну?

— Наши что придумали, — порывисто заговорил Спиридон. — В Красных казармах боле полутора тысяч арестантов. Большевики, будь они прокляты... Даже бабы есть. Все забито до отказа — подвалы, чердаки. Так вот, приказано всех порешить. Чтобы ни один не ушел... Я бы не прочь, почему не повеселиться? Потеха.

Василий смотрел на свояка остановившимися, испуганными глазами:

— Полторы тысячи?

— Ага... Но не в том суть, Васяга. Черт с ними, с большевиками! Я о другом пришел сказать...

— О чем, Спиря?

— Наши боятся красных. Говорят, американы Фрэнсис и Рикар удирать наладились. Полковник Сысоев, начальник гарнизона, тоже с перепугу портками трясет.

Василий снова переспросил:

— Полторы тысячи — к стенке?

— Вот, вот... Я и думаю: не след нам с тобой лезть в эту кашу. Как бы не пришлось ответ держать перед красными. Ежели что — не пощадят нас большевики. А так я бы и глазом не моргнул...

— Что же делать, Спиря?

— Драпать отседова. Пока не поздно.

— Господи, боже мой... Спиря, когда они эту беду хотят учинить?

— Через двое суток. Как есть — в первый день нового года. — Спиридон усмехнулся: — Устроит Соломаха праздничек большевикам. А нам, Васяга, надо ходу.

— А изловят?

— Не до нас им.

Василий задумался, поскреб в бороде:

— Спиря, сгинем мы... Семеновны не зарубят — красные расстреляют. Про твои-то забавки, поди, далеко слыхать. Хорошая слава на месте лежит, плохая по дорожке бежит.

Спиридон поднял на свояка маленькие медвежьи глазки, сжал кулаки, негромко отозвался:

— Ты, своячок, не того, не шибко меня возноси в молитвах-то. Славу нам с тобой не делить. Одна у нас с тобой слава. И честь одна будет, ежели что.

Василий весь ужался, вобрал голову в плечи:

— Да я ничего, Спиря.

— То-то что ничего, — примирительно проговорил Спиридон. — Красными не пужай, у меня все обмозговано. Объявимся — и за чистую белку сойдем у них.

Василий недоверчиво поглядел на друга.

— Сотника Зубова знаешь? — совсем тихо спросил Спиридон.

Василий кивнул. Спиридон склонился к его уху, зашептал:

— Зверюга не хуже Соломахи... Советчики за его башку награду обещали... Завтра я его того... — Спиридон рубанул рукой, точно шашкой.

Василий в ужасе отшатнулся, глаза испуганно заметались. Спиридон приблизился, зашептал:

— Стой, брат... Слушай. Прикончу и свой знак на поганце оставлю. Пусть красные проведают, кто убил. И до партизан дойдет... Когда объявимся, снисхождение будет. Понял? Я поначалу думал самого Соломаху порешить, да рука, понимаешь, не поднимается.

На другую ночь Спиридон и Василий подались из Троицкосавска. Утром часовые наткнулись возле Красных казарм на зарубленного сотника Зубова. Спиридон не знал, что вместо его кисета с вышитой фамилией, который он подбросил около убитого, часовые подобрали зажигалку Василия. Эту зажигалку знал каждый семеновец. Приметная была пустяковина. А кисет Василий запрятал, повесил на гайтан возле креста.

Вот как у них дело было. Одно у Василия неладно вышло: дня через два потерял вышитый Спирькин кисет. Сплоховал...

Шли долго — пробирались к таежным глухим местам. Крались по ночам, точно волки шли след в след, чтобы сбить с толку погоню. Голодные, оборванные... Василий стонал: обморозил ногу.

— Не могу, Спиря. Зайдем в деревню, обогреемся. Подохну...

Спиридон скрипнул зубами, с ненавистью взглянул на Василия. «Убьет! — с ужасом понял Коротких. — Пристрелит, как собаку...» Пропустил Спиридона вперед, заковылял сзади, стараясь не отставать.

Они много дней ни о чем не разговаривали.

Василий не мог доискаться причины, почему Спиридон возненавидел его хуже заклятого врага. По ночам не спал, боялся, что Спиридон зарежет. Зарежет и уйдет. Один он ходко пойдет.

Однажды они устроились на ночлег в пустом сенном сарае за какой-то деревней. Василий лежал на спине с закрытыми глазами, губы сами шептали молитву. Вдруг ему почудилось, что рядом кто-то шеборшит, вроде подкрадывается. Сердце остановилось, ледяной ком прокатился по спине. Не помня себя, Василий взвыл чужим, волчьим голосом, глаза сами открылись так широко, точно захотели вылезти из глазниц. В лунном свете над ним склонился Спиридон.

Некоторое время оба молчали: Василий скрючился, сжался, онемел от предчувствия неминуемой беды. Спиридон замер, подался вперед, словно зверь, готовый к прыжку.

Чужая душа — потемки, кто знает, что тогда было на уме у Спиридона? Только он, наконец, распрямил спину, равнодушно сказал:

— Визжишь, баба? Не бойся, не стану о тебя мараться.

— Спиря, родной... Не губи, не бери греха на душу.

Спиридон махнул рукой и, ссутулясь, пошел в свой угол.

Утром двинулись дальше.

Вот так и наткнулись в тайге на заброшенную землянку, бог весть когда и кем построенную. До жилья от этого дикого места в любую сторону было не меньше пятидесяти верст. Перезимовать здесь — самое разлюбезное дело.

О том, что было тогда на сеновале, Спиридон и Василий больше не заговаривали, делали вид, будто ничего такого и не случалось. Только, разве можно совсем забыть ту ночь? В отношениях мужиков постоянно осязалась настороженность. Когда ложились спать, оба клали рядом с собой заряженные винтовки. Василий снимал с гвоздя, убирал под подушку офицерский кортик. Спали оба вполглаза...

Так и жили. Как два медведя в одной берлоге.

Спиридона не было. Не то, чтобы Василий, как говорится, все жданки поел или очень о нем тревожился, но все же частенько поглядывал на промерзшую дверь, заросшую густым лохматым куржаком. «Кто знает, — невесело думал Василий, — что с ним могло стрястись. Зверь встретится — не помилует... Поближе к весне — черт бы с ним, а так мне без него туго придется».

Время тянулось медленно — не поймешь, вечер еще или глухая ночь... Он опять принес дров, подкладывал в огонь по полену. Только выкинул из ствола патрон, как кто-то с силой рванул дверь. Коротких вздрогнул. В землянку, пригибаясь, чтобы не удариться о низкую притолоку, тяжело шагнул Спиридон, втащил за собой облако белого, холодного пара. Скинул полушубок, бросил на свой топчан, поставил к нему винтовку. Вынул из кармана обломок женской гребенки, расчесал бороду, взглянул на Василия, хрипло проговорил:

— Эка стерва, даже чаю не вскипятил.

Василий схватил со стола закопченный солдатский котелок, затоптался, морщась от боли в обмороженной ноге, торопливо забормотал:

— Сейчас, Спиря. Это я живой рукой.

Спиридон вышел наружу, принес тушу гурана, свалил с плеча в угол, на стол швырнул темную мороженую печенку — она звякнула, как железная.

— Свари!

Когда печенка закипела в чугуне, Василий втянул в себя хрящеватым носом ее запах и почувствовал ноющий собачий голод.

Чаевать сели не к столу, а каждый на свой топчан. Ели с жадностью. Обжигаясь, Спиридон большими глотками прихлебывал из кружки чай из прошлогодних листьев брусники — запивал сухую печенку. Ели молча. Наконец, Василий пересилил себя, заискивающе сказал:

— Пурга-то какая...

Спиридон не поднял головы.

Василий вздохнул:

— Вся душа изныла, Спиря. Думал, беда какая с тобой стряслась. Всех угодников помянул.

Спиридон открыл рот, чтобы расхохотаться над Васькиным враньем, да так и замер: под окном послышался громкий лай собаки, тут же открылась дверь, и в землянку вошел незнакомый человек с берданкой, в нагольном полушубке, с тощим мешком за плечами. Спиридон неторопливо встал со своего места, вразвалку подошел к нежданному гостю. Тот ничего не успел сообразить, как Спиридон вырвал у него из рук берданку, сурово спросил:

— Еще какое оружие при тебе?

Василий передернул затвор у своей винтовки.

— Да, вы что, мужики, рехнулись? — опомнившись, спросил вошедший. — К вам по добру, а вы...

— Выкладывай вооружение, ангельская душа, — ласково проговорил Василий, поглаживая свою винтовку и рассматривая гостя. Тот был молод, лет двадцати с небольшим.

— Ничего нету кроме берданы. — Он нагнулся, вытащил из валенка охотничий нож, бросил к ногам Спиридона. — Нате вот, дьяволы. Да дайте обогреться. Совсем заколел. Пурга же...

Спиридон поднял нож, положил вместе с берданкой на свой топчан, мигнул Василию. Тот не понял, вопросительно взглянул на свояка.

— Чего уставился? — рассердился Спиридон. — Налей парню чая. Вишь, замерз, — и, уже обращаясь к вошедшему, спросил: — Жрать хочешь?

Парень оказался не робкого десятка или впрямь натерпелся в тайге, что теперь одурел от тепла, от горячего чая, сытной еды. Спиридон непонятно ухмылялся, сам подливал ему чай в кружку из котелка, который опять бурлил на железной печке.

Насытившись, парень рукой обтер губы, поглядел на Спиридона и Василия, простовато спросил:

— А вы кто такие будете?

Спиридон все с той же ухмылкой ответил:

— Эва, какой прыткий. Не мы к тебе в гости пожаловали, не нам первым и сказывать. Сам-то откуда будешь?

— Я не таюсь. Зверовщик, Генка Васин. Соболятник. Может слыхали — мы, Васины, все соболятники.

— Как сказал фамилия у тебя? — переспросил Спиридон.

— Васин.

Василий перекрестился.

— Ты чего, дядька? — удивился Генка.

— Так... Вспомнилось одно дело... — Василий вздохнул. — Под Кяхтой партизанский отряд Васина постреливал.

— Так это ж моего батьки отряд! — радостно воскликнул Генка. — Мы все в одном отряде были. Вы знаете батьку, да? Он дома сейчас, мы в Красную Армию переходим, весь отряд. Домой на побывку пришли.

— Не знаем мы твоего батьку, — ответил Спиридон. — Не встречались. Не довелось.

Генка хотел что-то сказать, но вдруг забеспокоился, стал поглядывать на дверь.

— Ты чего? — насупился Спиридон.

— Собака у меня голодная. Слышишь, царапается?

И верно, в дверь царапалась собака, жалобно взвизгивала.

Спиридон прошел в угол, выдрал у лежавшей там туши гурана внутренности, бросил к порогу.

— Накорми собаку.

Пока Генка разговаривал за дверью с собакой, Спиридон коротко бросил Василию:

— Себя не выказывай. Парень-то красный.

В ту пору, в 1920 году, по всей земле люди уже бесповоротно делились на красных и белых. Даже в деревнях, где сосед знает соседа, как свои пять пальцев, боялись люди друг друга. А в тайге разберись, кто тебе встретился: на лбу не написано, а знать надо. А еще Спиридону с Василием дозарезу надо было узнать, что делается на свете, в какую сторону дует ветер, на чьей стороне сила, к чьим ногам склонить им свои забубенные головы: ведь без малого два месяца живого человека не видели. Генку Васина будто сам бог послал.

Генка вернулся в землянку повеселевший, снял шапку, выгреб из-за воротника рубахи — полушубка он не надевал — пригоршню подтаявшего снега, мотнул головой:

— Метет...

— Ну проходи к столу, — позвал Спиридон. — Ты из какой деревни?

— Густые Сосны наша деревня. Верст не знаю сколько отсюда. Но, однако, не меньше шестидесяти. Я заплутался в тайге. Соболь увел... Надо выбираться побыстрее, батька ждет. Наши зверовщики так далеко не ходят. Приискатели, слышал, раньше забирались, а теперь и они бросили...

— Чего же? — поинтересовался Василий. — Может, еще чайку выпьешь?

— Побалуюсь, — Генка, совсем освоясь, протянул пустую кружку. — А потому не ходят, что место здесь проклятое.

Василий испуганно перекрестился.

— Ты чего брешешь, паря?

— А и не брешу. У нас про то все знают. — Он понизил голос, глаза стали круглыми: — Где-то здесь, говорят, находится Никишкина падь...

— Ишь ты, — насторожился Спиридон. — Никишкина... Пошто такое название?

— Во, это самое проклятущее место и есть, — оживился Генка. — Где-то в здешних краях оно, а где — никто не знает.

— Расскажи толком.

— Не след бы ночным-то делом.

— А ты не пужай. Не напущай туману.

— Ну, как знаете, — сдался Генка. — В общем, деревня наша стоит на берегу озера. Народ всякий, хлеборобы, а кто и рыбачит, кто охотничает, есть и такие, что в копачах ходят, в приискателях. Золото ищут, которого не потеряли. Один — Никишка вовсе заядлый был. Хилый, старикашка, поглядеть не на что. А фартовый... Хоть и старый, и золота дивно добывал, а все — Никишка. Уважения к нему у народа не было. Почему так, не знаю. Вот, значит, вылез один раз Никишка из тайги, золотишко у него в кармане играет. Он, известно, к шинкарке. А у шинка на приступочке сидит какой-то бродяга. Насупился, глаза под бровями прячет! Увидел нашего Никишку и говорит: «Купи мне водки, старатель». А Никишке — что! «Пойдем, говорит, куплю. Мы народ щедрый». Выпили они, значит. Бродяга и говорит: «Ты для меня денег не жалей. Они откупятся». Две недели, а то и больше пили. Деньги все кончили. Тогда бродяга и говорит Никишке: «Пойдем, покажу я тебе то место».

Никишка после рассказывал: взяли они харчей на десять дней и пошли. Все лесом, тайгой. На пятые сутки пришли, будто, на один ключик в пади между горами. Никишка глядит — вода в ключе кипом кипит, пар над водой, как густой туман.

Спиридон, не сводивший с Генки внимательных глаз, вдруг подался ближе, несмело перебил его вопросом:

— Горячий ключ, что ли?

— Ага... Бродяга положил свой мешок на камень и говорит: «Я буду носить песок, а ты промывай». Принес котелок, спрашивает: «Попало?» А Никишка глазам не верит: из котелка песку выходит полкотелка золота. Богатство! Промыли породы котелков десять, бродяга сказал — хватит. Потом усмехнулся эдак и говорит: «Ты, Никишка, зря по пути метки делал. Сейчас все равно дорогу забудешь. Посмотри мне в глаза...» Глянул Никишка в глаза бродяге, а они у него зеленые, искры в них вспыхивают. И сразу забыл дорогу в то место. Обратно пошли другими тропами. Вернувшись с золотом, гуляли вместе. Потом бродяга начал болеть, все лежал в избе, а когда Никишка хватился дружка, его и след простыл. Никишка с горя и все свое богачество спустил.

— Он бы, дурень, сходил один на то место, — заинтересованно проговорил Спиридон.

— Ходил! — Генка махнул рукой. — Сманил двух мужиков и пошли. Двадцать восемь дней плутали вместе, потом потеряли друг друга в тайге. Нечистый их, видать, развел в разные стороны. Едва живехоньки выбрались... — Генка помолчал. — А ведь есть то место... Все знают, есть Никишкина падь. Золото у Никишки все видели.

Он зевнул, потянулся:

— Ну, давайте, мужики, ночь делить — кому больше достанется. Утром в дорогу, надо до дому добираться. А там и в поход. В Красной Армии я пулеметчиком определюсь.

— Постой, — резко сказал Спиридон. — А скажи-ка, какая сейчас власть в вашей деревне?

— Да ты никак, дядька, с луны свалился? У нас в деревне советская власть. И почитай на всем почти белом свете теперь крепко стоит народная власть.

Генка бросил у печки свой полушубок и, укладываясь спать, вдруг пристально оглядел Спиридона и Василия, спросил:

— А вы что за люди такие? Не пойму что-то... На охотников не похожи. Винтовки солдатские, кортик вон на стене болтается...

— Спи, дитятко, — нехорошим голосом проговорил Спиридон. — Много станешь знать, скоро состаришься.

Генка с устатку спал долго. Пурга стихла, вышло веселое, по-весеннему ласковое солнце. Мужики напоили Генку чаем, отдали нож и берданку, он встал на лыжи, поблагодарил за приют и тронулся в путь. Спиридон и Василий поглядели ему вслед и вернулись в землянку. Спиридон надел полушубок, взял винтовку и торопливо пошел наперерез тому пути, которым отправился Генка Васин.

Василий присел возле землянки на пенек, зажмурился от весеннего тепла, от яркого солнышка. На душе у него было спокойно и даже как-то светло.

Когда один за другим гулко ухнули в таежной тишине два винтовочных выстрела, Василий снял шапку и перекрестился. Лениво подумал: «Зачем и собаку-то?» И тут же понял: иначе нельзя, собака может привести к зимовью людей.

Спиридон вернулся на Генкиных лыжах, прислонил их к стенке землянки и занялся гураном — разделал, разрубил на куски, разложил на две кучи: одну большую, вторую много меньше.

— Забирай долю, — буркнул он и показал на маленькую кучу мяса.

Спиридон по всей видимости готовился в дорогу: сложил мясо в мешок, завернул в тряпку остатки соли. Он стоял на полу на коленях, спиной к Василию, увязывал свои харчи. Василий смотрел на его здоровую, покрасневшую от натуги шею, на тяжелый затылок с редкими мокрыми волосами. «Куда-то далеко собрался, паскуда, — с тревогой думал Василий, отводя глаза от Спиридона. — И молчит... Неужто предать задумал, Иуда? Вот сейчас бы его и...» Василий опять уставился на квадратный, потный затылок Спиридона. «Садануть ему в загривок из винтовки — не пикнул бы...»

Спиридон неожиданно круто повернулся к Василию, в упор взглянул на него злыми медвежьими глазками, спросил:

— Чего зенки пялишь, варнак? Спиной чую, гнида.

Василий суетливо закрестился, замигал белесыми глазами:

— Что ты, Спиря, Христос с тобой?.. Да я...

— Не ври... Все мысли твои, все слова наперед знаю.

— Разрази меня господь, если что, Спиря... Задумался я, дочку вспомнил, Настеньку... Жива ли, сиротинка моя горемычная.

— Все-то ты врешь, падла. — Спиридон с отвращением сплюнул на пол. — Надо было мне тогда в сарае тебя... — Он осекся, сообразил, что сгоряча сболтнул лишнее. Пошарил в кармане, вытащил две коробки спичек, одну бросил на стол.

— На, Генка тебе прислал. — Спиридон отрывисто хохотнул, будто залаял. — Ну, хватит... Слушай, дело стану говорить. Поутру уйду в тайгу, надо оглядеться, как и что. Весна скоро. Не век нам в этой берлоге вековать, надо выбираться в жилое место. Не бойся, тебя не брошу... В общем — несколько ден не жди.

Василий с опаской поглядывал на Спиридона, не верил ни одному его слову. «Ишь, подлюга, — подумал он, глядя, как Спиридон привязывает к мешку свой котелок, — сознался, что хотел убить в сарае-то...»

Спать легли рано, даже лучину не зажигали в тот вечер. Под утро Василий поднялся, охая и причитая растопил печь, наварил мяса, вскипятил воды с брусничными листьями. Поели, Спиридон вычистил свою винтовку, набил карманы патронами. Надел полушубок, перекинул за спину мешок, приладил на улице лыжи.

— Спиря... — просительно произнес Василий, когда тот совсем изготовился в путь. — Как на брата на тебя уповаю... Не ввергни себя в геенну огненную.

Спиридон взмахнул палками и широким шагом пошел в ту сторону, откуда уже восходило солнце.

— Храни тебя бог, Спиря! — изо всех сил крикнул в спину Василий.

Сначала было видно, как полушубок Спиридона мелькал между деревьями, но скоро совсем скрылся в зарослях молодого ельника, кустов багульника, который на солнцепеке начал уже набирать пахучие толстобокие почки.

«На восток пошел, — размышлял про себя Василий, оставшись один. — Значит сделает крюк и подастся в другую сторону. У него кругом обманство. Эх, кабы знать, что у него в башке...»

...А Спиридон легко шел на широких лыжах, подбитых сохатиным камусом. Отойдя порядочно, он и правда стал забирать влево, пока, наконец, солнце не оказалось у него за спиной.

Снег сверкал и переливался на солнце, словно летел навстречу сплошным легким потоком. Путь предстоял не близкий.

— Жми, паря, — подгонял себя Спиридон. — Наддай шибче!

На пути встречались крутые горы — то поросшие лесом, то с острыми каменистыми уступами. Спиридон, не теряя времени на поиски легкой дороги, шел напрямик, перелезал через буреломы, проваливался в глубокие ямы, скрытые снегом. То полз на четвереньках, волоча за собой лыжи, то стремительно мчался вперед, весь в снежной пыли, точно в радужном прозрачном сиянии. Он думал только об одном: как бы не сбиться с пути. И еще тревога стучала в голове, хлестала по ногам, утраивала силы: скорее!

Каждая жилка в нем трепетала. Такое опьянение угрюмый в обычное время Спиридон испытывал прежде только в Троицкосавске, когда вместе с сотником Соломахой на взмыленных конях, с клинком наголо врубался в толпу арестантов.

Измучившись вконец, он остановился на отдых, отвязал котелок, плотно набил его упругим неподатливым снегом. Натаскал валежнику, хотел развести огонь, но чуткое ухо уловило в таежной тиши посторонний негромкий звук. Спиридон бесшумно передернул затвор винтовки, приподнялся, напряг зрение и слух. Звук повторился. И тут Спиридон увидел не дальше, чем в двухстах шагах от себя сохатого. Зверь стоял к нему боком, высоко подняв голову с тяжелыми раскидистыми рогами. Спиридон медленно повел мушкой. Сохатый не шевелился, словно сам искал смерти. Грянул выстрел, сохатый медленно осел на задние ноги, опрокинулся на бок.

Спиридон встал на лыжи, легко добрался до сохатого. Зверь — огромный, не меньше двадцати пудов — лежал на розовом, подтаявшем от теплой крови, снегу. Спиридон вытащил нож, отрезал у него губы — хороши вареные сохатиные губы! «Остальное тоже сгодится, когда на обратном пути буду. Если хищники не сожрут...»

Перекусив у костра, Спиридон снова пошел, проминая в снегу глубокую блестящую лыжню. Чем дальше шел, тем чаще останавливался, проверял, не сбился ли с дороги. Вроде нет, идет по верным приметам. Вот когда пригодилась сметка таежного охотника. Не даром, видно, когда-то дневал и ночевал в лесу. Пригодилось...

«Скоро будет горный ключ, — вспомнил Спиридон, — там и заночую. А утром — через хребет...»

Он спустился с пологого склона в неширокую падь. Под снегом безошибочно угадывал лед замерзшей реки.

— Стой! — сам себе приказал Спиридон.

Выбрал укромное местечко, защищенное от ветра, разгреб снег, запалил большой костер.

Сумерки поспешно сгущались в плотную темноту. Ночь бесшумно наполняла небольшую долину до краев. Искры костра взлетали высоко, достигали, кажется, черного неба и не гасли там, а продолжали мерцать рядом с яркими некрупными звездами. Спиридон следил за ними глазами, ему стало чудиться, что искры превращаются наверху в блестящую пыль и текут по небу, как быстрая золотая река.

Было тихо. Кто нечасто бывал в тайге, поразился бы ее ночному безмолвию. Но как для зверя тайга всегда полна движением, звуками, шорохами, так и Спиридон, чутко дремавший у костра с винтовкой на коленях, слышал, как журчит подо льдом ручей, как неподалеку осторожно пробежала лиса, заметая хвостом свой след, как где-то с легким всплеском упала с дерева в снег сосновая шишка.

О чем думал Спиридон в эту долгую ночь?

Он давно разучился думать... Прежде были какие-то желания, даже мечты. Он хотел иметь сына-наследника, поставить с годами свою суконную фабрику. Теперь осталась лишь неизвестность и постоянный страх. Волк не думает, не рассуждает... Из всех забот и тревог у Спиридона сохранилась лишь забота о своей шкуре — темный, первобытный инстинкт.

Спиридон по-звериному, нюхом узнает врага. «Васина зараз понял, большевистского пащенка. Хотя, — Спиридон усмехнулся, — Васин с пользой приходил...»

Услышав про Никишкину падь, богатую золотом, Спиридон чуть не завопил от радости — он знает, где эта падь! По середине пади кипит горячий ключ и такая благодать вокруг от этого ключа! Там и зимой снегу нет. Даже камень, на который клал свой мешок тот бродяга, он знает...

Вот он, хребет, близко!

Хребет... Он стоит непроходимой, неприступной стеной, нагромождением диких обрывистых скал... Внизу еще есть маленько растительности... Выше всех забралось несколько могучих сосен с редкими кронами. Издали они кажутся тонконогими, слабыми...

Дальше сосен ничего нет, только голый красноватый камень, ветер, да близкие тучи... По гладкому отвесному камню наверх не заберешься, да, видать, никто и не пробовал: ни человечьего следа поблизости, ни звериного...

Когда Спиридон впервые оказался у подножия хребта, глянул вверх, душа занялась от охотничьего азарта: вот, где силу проверить... Обломав ногти, искровянив руки, он добрался до последних кряжистых сосен, еще раз поглядел вверх и понял, что ходу туда нет... Разве только птица долетит... Присел у сосны перевести дух, и вдруг заметил в скале небольшую пещеру. Подошел ближе, заглянул внутрь. Пещера полого уходила вниз, а что в ней дальше — не видно. Спиридон осторожно пополз... Вот уже можно подняться в рост. Он пошел, прощупывая дорогу впереди прикладом винтовки.

В иных пещерах, если столько пройти, бывает душно, воздух становится затхлым, а тут дышалось легко, видно, у подземного лаза есть другой выход — воздух не застаивается.

Под ногой что-то хрустнуло. Не так, как хрустит щебень... Он нагнулся и поднял растоптанный пустой спичечный коробок: кто-то здесь уже хаживал... Позже он понял: когда-то Никишка и тот бродяга чиркали спички в пещере.

Пещера вывела его на покатый заснеженный склон. В неширокой долине между горами курился туман. Спиридон спустился вниз. Из скалы выбивался горячий ключ, протекал по желтому песчаному дну. От горячей воды поднимался пар. В пади не было ни ветринки — горы обступили ее плотными высокими стенами. Спиридон сообразил, что когда-то здесь мчалась горная река. Только очень давно.

— Ничего место, — вслух проговорил он. — Может, когда и сгодится.

<...> Никишкиной пади.

<...> помешать, он убрал Генку: пуля достала парня на узкой тропе, что прилепилась к отвесной скале.

Золото разбудило в Спиридоне корыстное желание разбогатеть. Темным своим чутьем он понял, что золото поможет ему спасти шкуру. Как — этого он еще не знал. Когда оно будет в руках, то же чутье подскажет, что надо делать... Пока нужно быть осторожным, затаиться, не подать виду этому святоше, будь он неладен... Хотя, что Коротких — обезножил, без крику шагу ступить не может...

Едва на востоке чуть заметно посерело небо, Спиридон затоптал костер, встал на лыжи. Опять замелькали, зарябили в глазах деревья, засвистел в ушах стремительный ветер...

Проводив Спиридона, Василий постоял у землянки, вглядываясь туда, где последний раз мелькнул полушубок Спиридона. Убедившись, что свояк далеко, Василий погрозил в его сторону кулаком, громко сказал:

— Ну, богоданный родственничек, теперь поглядим, кто кого!

Но тут же испугавшись собственной смелости, оглянулся по сторонам, высунулся за дверь.

Четыре дня Василий прожил в напряженном ожидании Спиридона. Каждый вечер кипятил в старой консервной банке какие-то коренья, натирая синим вонючим отваром совсем оздоровевшую ногу.

Спиридон пришел на пятое утро, бросил на стол двух тощих неободранных зайцев и сразу завалился спать. Захрапел, едва голова коснулась жесткой подушки, набитой прошлогодней ветошью. Видно, здорово намучился за дорогу... Но стоило Василию встать со своего места, или просто пошевелиться, как Спиридон тут же открывал глаза. Василию стало казаться, что тот следит за ним даже через закрытые глаза.

Встал Спиридон под вечер. Сел на топчане, потянулся так, что хрустнули кости, спросил с оттенком участия:

— Как нога, Васяга?

Василий удивленно вскинул на него бесцветные глаза:

— Пора бы и поправиться ей, Спиря... А меня, видно, господь за грехи карает. Худо...

Спиридон встал, подошел к Василию, повелительно приказал:

— А ну, покажи.

Василий поспешно скинул сапог, развернул портянку.

Спиридон внимательно осмотрел ногу. Опухоли не было, но от пальцев до самого колена нога была синяя.

— Боюсь, Спиря, как бы не антонов огонь, — вздрагивая всем телом, скорбно проговорил Василий.

Спиридон отвернулся. Только потом, когда они сидели за чаем, безразлично сказал:

— У нас в деревне, помнишь, бабка Андрониха здорово помороженных лечила... Она бы тебе ногу мигом наладила.

В душе Василия все возликовало и воспело: поверил своячок, поверил!

Спиридон и впрямь успокоился: своими глазами видел, какая нога синяя... Плохи, видать, твои дела, христова просвирка!

На следующее утро Спиридон снова ушел в тайгу. На этот раз ничего не стал объяснять Василию, сказал только, чтобы скоро не ждал.

Теперь Василий не сомневался, что Спиридон замыслил что-то неладное. Надо быть настороже, чтобы Спиридон не застиг врасплох. А для этого один исход — выследить...

«Мешкать нельзя, — рассуждал Василий, шевеля ложкой в котелке тощую зайчатину. — В самый раз сейчас, по снегу, по свежей лыжне за ним. Вон как складно тает, скоро снег и вовсе сойдет, тогда тяжеленько будет по следу идти».

С зайчатиной он управился живо — разве ж это еда мужику? На третий день чуть не у самой землянки подстрелил кабаргу — осторожная тварь, а зазевалась...

Острая тревога не покидала Василия. К этому нежданно-негаданно прибавилась непонятная тоска по дому. Жена, правда, вспоминалась не так уж ясно, а дочка Настенька как живая стояла перед глазами, протяни, кажется, руку — тут и есть. Этакая беленькая да голубоглазая, так и жмется к отцу, умница. Хороша доченька, красавица. В мать лицом удалась.

Василий прикрыл веки и вдруг так же отчетливо, точно наяву увидел жену: не было красивее молодухи за сто верст вокруг, чем его жена Катеринушка. Какая беда, что пошла за него не своей волей, была скуповата на ласковое супружеское обхождение. Зато — собой картина. Маленько упряма, но и это не в укор ей: с покорной да податливой жизнь разве слаще? «Сподобил бы господь свидаться с тобой, залеточка, заглянуть в твои ясны оченьки...»

Катерина была почти на двадцать лет моложе Василия. Девкой жила в бедности, не от сладкой жизни пошла в богатый дом, под железную крышу, вскоре после смерти первой жены Василия.

Прожили они без малого четыре года. Принесла Катерина мужу одну-единственную дочку Настеньку...

Все вспомнил Василий, только одно забыл: как мордовал Катерину, попрекал голодной родней, сомневался в верности — по ночам щипал до кровавых синяков, выворачивал руки. А на людях улыбался, называл красавицей, залеточкой...

Жалостные, елейные мысли небыстро текли в его голове, словно мутный ручеек по глинистому вязкому дну. Но вот Василию вспомнился братец Катеринушки Кеша, сгореть бы ему синим пламенем...

Был Кешка самым лютым ненавистником Василия. В деревне мужиков совращал против него. Петля на Спиридоновых воротах тоже, однако, Кешкино дело... Первый к большевикам перебежал, всех бесштанных за собой перетащил. А хлеб кто у Василия выгреб из амбара? Кешкины поганые руки... За главного был у советчиков и допрыгался.

Василий вспомнил последнюю встречу с Иннокентием Честных. «Дал же бог вору такую фамилию», — озлобленно подумал он.

Было это в Троицкосавске... Ночью пригнали в Красные казармы новую партию арестантов, а утром — вот те на — Василий нос к носу столкнулся с Кешкой, которого два казака вели на допрос.

— Дозвольте, казачки, со сродственничком словечком перекинуться, — попросил Иннокентий, останавливаясь.

Конвоиры сжалились. Может и не сжалились, а что плохого, если арестант перед смертью какое слово скажет близкому человеку? Не должно быть плохого.

Василий насторожился, побоялся, что Кешка станет просить вызволить из смертной долюшки. Поди, перетрухал, язва...

Иннокентий же погнул разговор в другую сторону.

— В чести ли у начальства, дорогой шуринок?

— Не жалуюсь... — осторожно ответил Василий. — Бог не без милости...

— Слышал, слышал, — кивнул головой Иннокентий. — Вчера прибыл, а уже наслышался. Спиридона да тебя вся тюрьма славит. Вона, и кортик офицерский выслужил...

Не давая Василию ответить, насмешливо проговорил:

— Сходи, шурин, к попу. Исповедуйся, причастись да закажи по себе отходную.

Василий растерянно замигал куцыми тяжелыми веками:

— Пошто богохульствуешь, Кеша? По здоровому — отходную...

Иннокентий жестко рассмеялся:

— А я тебе долго-то не дам здоровому разгуливать. Как вырвусь отсюда, так ты и пропал. Беги к попу, пока срок не вышел.

И вдруг харкнул Василию в рожу.

Василий утерся, смиренно пробормотал:

— Бог тебе судья...

Соломаху все же упредил, что за гусь такой Кешка Честных.

Теперь, наверно, и костей его не соберешь: волки изгрызли, вороны растащили. Правда, перед своим побегом Василий разыскал Кешку в подвале, шепнул:

— На расстрел поведут, во втором ряду стой. Когда станут... это самое... пригнись, а то — упади. Может, и живой останешься.

На удивленный взгляд Иннокентия ответил:

— Я сегодня ходу отседова. Опостылело все. Не хочу боле чужого греха на душу принимать.

Не для Кешки Честных сделал это Василий, нет. Подумал, может, наперед сгодится, до красных дойдет. Ведь чем черт иногда не шутит...

...Было тепло-тепло, а в ночь на пятые сутки после ухода Спиридона ударил мороз — весной в Забайкалье так нередко случается. Обмякший было снег словно сковало, покрылся толстой ледяной коркой — ни пешком, ни на лыжах далеко не уйдешь, гололедица.

Спиридон выбился из сил — хоть ложись да помирай. А кому охота помирать? Собственная смерть всегда представлялась Спиридону нелепостью, сильное тело содрогалось при мысли, что он может умереть.

Рубаха на нем недавно была мокрая от пота, а теперь обледенела, сжимает грудь железными тисками, даже полушубок не спасает... Там, в Никишкиной пади, было не до еды, за все дни, почитай, никакого куска в рот не брал, даже чай только дважды варил, пил воду из горячего ключа. Вода противная, от нее шибает тухлыми яйцами... А теперь, хоть кору у деревьев обгладывай: перетощал, никакой мочи нет. И жажда долит...

Лыжи расползались на обледеневшем снегу. Спиридон взвалил их на плечо, пошел пешком — ноги то проваливались под толстую корку льда, то скользили.

Далеко ли до дому? Там Васька сидит у железной печки, греет свой тощий зад. Никакой беды не знает, гнида. Поди, горячий чай хлебает из котелка, радуется, что Спиридон сгинул в тайге. Нет, врешь, Спиридон живой!

Далеко до дому... Впереди много верст тайги, горы...

Поднялся ветер.

Спиридон укрылся в зарослях за деревьями — там не так свищет. Насобирал дров на костер, надрал коры с молодой березы. Заметил, что под корой у березы влажное зеленое тело: весна, дерево проснулось...

Вспомнил, что прошлый раз неподалеку от этих мест завалил сохатого: вот и еда, на сто голодных мужиков хватит!

Он огляделся: ну да, вон, под горой то место... Живо спустился туда на лыжах, побродил вокруг: нету... Руками разгреб снег, вытащил из-под него разгрызанную волками кость, нащупал под снегом еще одну...

Надо добыть хоть белку, хоть какую птицу, все равно... Коченеющими руками Спиридон щелкнул затвором, углубился в тайгу. Скоро вернулся к своему табору, принес куропатку, отеребил, положил возле себя. «Нет, врешь, Васяга! Спиридон живой, он еще на твоей могиле спляшет!» Он почувствовал, как вернулись силы, словно потекли горячей струей по окоченевшему телу.

Сунул руки в карман за спичками. Спичек не было.

Сердце сразу захолонуло. Вывернул все карманы, развязал мешок — спичек не было: потерял.

Как в беспамятстве повесил за спину мешок, сунул в карман голую, посиневшую на морозе куропатку, подобрал винтовку и лыжи, потащился дальше. Через несколько шагов прислонился к дереву, постоял, словно в раздумье, потом вдруг опустился на четвереньки и пополз, волоча винтовку и лыжи по колючему снегу.

...В это время Василий сидел возле горячей печки, грел у огня спину, прихлебывал из котелка обжигающий брусничный отвар. За окном уныло, на разные голоса скрипели озябшие на ветру деревья, навевали на душу тоску.

Маленькое туманное окошко скоро посерело, землянку со всех сторон обступила темнота. Василий заложил дверь на тугую деревянную задвижку, лег на топчан, укрылся полушубком.

Он долго не спал, в голову лезли незванные беспокойные мысли. Только закроет глаза и тут же представится золотой голенастый петух, вышагивающий по чистому широкому двору, в ушах слышно сытое мычание коров, блеяние овец. Будто кони ржут в сарае... Добрая, старая жизнь видится, который раз все одно и то же мерещится. Василий раскрыл глаза, вздохнул с хрипом: баста, все хорошее кануло в бездонную прорву, святая вера в душе и та качается. Господи, прости греховные мысли, бесовское наваждение...

Тощее тело Василия вздрагивало под жарким вонючим полушубком, словно кто подкидывал его на дощатом топчане. На лбу выступил липкий холодный пот. Тяжелые веки закрылись, полушубок сполз на пол. Василий заснул, словно провалился в темную яму.

В средине ночи проснулся оттого, что за дверью кто-то негромко стонал. Схватил винтовку, спустил на пол ноги, прислушался. За стенами землянки по-прежнему жалобно скрипели деревья, в окошке позвякивало стекло... И больше ничего.

«Приблазнилось», — успокоился Василий. Только лег, потянул на себя полушубок, снова услышал негромкий стон.

— Кто там? — спросил Василий, силясь отогнать страх. Винтовка в руках подрагивала, казалась очень тяжелой.

Никто не отвечал. Василий босиком подкрался к двери, прижался к ней ухом, замер. За тонкой дощатой дверью, у порога, лежал человек. Он, видно, был очень слаб: стонал тихо и редко. Василий еще раз окликнул его, он не ответил. Мысль работала быстро и ясно: тот, что за дверью, не опасен. А кто знает, может, будет польза, если не дать ему подохнуть?

Василий засветил лучину, торопливо сунул ноги в драные валенки и, не выпуская из рук винтовки, толкнул дверь Она не поддавалась — тот, снаружи, привалился к ней, мешал. Василий толкнул сильнее, приоткрыл немного, боком протискался в щель. Его сразу охватил ветер, распахнул полушубок...

Человек лежал у порога. Василий нагнулся, чтобы разглядеть, и вдруг похолодел: узнал Спиридона. В какой-то миг у него в душе смешались разные чувства — и будто жалость, что Спиридон погиб, и радостная оторопь. Растерялся, замешкался, не зная, что делать. Может, двинуть по башке прикладом — и дело с концом? «Нет», — решил он вдруг, оттащил Спиридона от порога, широко распахнул дверь, волоком втянул в землянку.

Спиридон лежал на полу, тяжело раскинув руки, Василий хлопотал около — снял мешок, полушубок, стащил сапоги. Из шапки вывалился коробок спичек. Заметив, что нет винтовки, уверенно вышел наружу: Спиридон не мог бросить ее. И правда — винтовка и лыжи были в двух шагах от землянки.

Василий жарко раскалил печь, наварил брусничного чая, насильно влил в рот Спиридону несколько глотков. Того бил озноб, голова же горела, хоть лепешки на лбу пеки. Из груди с хрипом вырывалось горячее дыхание. Василий укутал его двумя полушубками, приложил к голове мокрую тряпку, остановился, не зная, что еще сделать, встревоженно пробормотал:

— Нет, своячок, я не дам тебе околеть так просто... Не подохнешь, пока всего у тебя не выведаю...

Перед рассветом он с трудом взвалил Спиридона на топчан. У того начался бред. Василий подсел ближе, вслушивался в каждое слово, но ничего не мог разобрать.

Когда рассвело, сбегал на соседний калтус[1], набрал прошлогодней клюквы, сделал питье, отварил кусок мяса, влил Спиридону в рот две ложки горячей жижи.

Больной метался на топчане. Губы почернели, потрескались, он то совсем переставал дышать, то начинал жадно хватать воздух открытым ртом.

Василия он не узнавал.

К вечеру больному стало еще хуже, он вдруг принялся хохотать, выкрикивать непонятные слова. Василий почти всю ночь просидел возле, силился понять, о чем он мелет в бреду, но только к утру разобрал: «Никишкина падь», «золото»...

— Эку чушь плетет, — пожал плечами Василий. — Помутился, видать.

Он склонился над Спиридоном, заговорил ласковым вкрадчивым голосом:

— Спиря, родной... Откройся, как на духу... Может, и жить тебе мало осталось. Перед господом-то как предстанешь? Душа мается, покаяния просит... Ангелы небесные вострубили. Скажи, Спиря, какое зло супротив меня замыслил?

Больной был в беспамятстве, но притих, словно задумался над словами Василия, лицо стало строгое, торжественное... С трудом приоткрыл глаза, точно большой груз, поднял руки, лежащие вдоль тела, скрестил на широкой груди.

«Отходит...» — сообразил Василий, бросился к нему, стал на колени, исступленно зашептал:

— Спиря, скажи... Нельзя без покаяния, как собаке... Куда ходил, какую беду на мою голову удумал, Спиря? Тебе все равно, а я жить останусь... Молиться о тебе стану.

Спиридон медленно повернул голову, уставил на него воспаленные злые глаза, отчетливо выговорил:

— Врешь, падла. Я живой. Не видать тебе того золота, гнида.

Василий до боли сжал свои тонкие, крючковатые пальцы — удержал себя, чтобы не вцепиться Спиридону в горло. Подошел к столу, встрепенулся: «Почему он все время поминает Никишкину падь, толдычит про какое-то золото?»

Тут его словно осенило: бросился к топчану, сдернул полушубок, которым был укрыт Спиридон, принялся выворачивать карманы. Из одного вытащил сырую изгрызанную куропатку, из другого — обломок женской гребенки. Покрутил в руках, бросил в печку... Больше в полушубке ничего не было. Василий вспомнил про мешок. В нем оказался кисет Спиридона — тот самый, который Василий подобрал возле зарубленного сотника, а потом потерял. Кисет был туго набит золотым песком и мелкими самородками. Увидев кисет, Василий остолбенел.

— Вот оно что, — прошептал он, со страхом оглядываясь на задремавшего Спиридона. — Пресвятые угодники... Узнал, стерва, что я кисет подменил... И молчал, подлюга. Потому и убить меня хотел... Царица небесная, богородица заступница, что же будет?

И вдруг Василий широко открыл глаза: золото! Руки и ноги затряслись... Вот оно, счастье... Само лезет!

Он опрометью бросился наружу, схватил лыжи, кинулся отыскивать лыжню Спиридона. Но в ночь выпал глубокий снег, укрыл все следы — точно кто-то расстелил в лесу чистую белую скатерть.

Василий с проклятиями вернулся домой. В голове у него созрел другой план.

Дни шли за днями. Спиридону то вроде становилось легче, то хуже — вот-вот помрет. Все эти дни Василий почти не отходил от его топчана — сам похудел, едва волочил ноги. Когда больной метался в жару, Василий доходил до отчаяния — то и дело сменял у него на горячем лбу мокрую тряпку, шептал молитвы. Как только Спиридон затихал, задремывал, Василий бежал в лес, чтобы добыть для него еды...

Вся жизнь для Василия была в те дни только в одном: выходить Спиридона, не дать ему унести в могилу свою тайну.

Могучий организм Спиридона взял верх над болезнью, дело пошло на поправку. Через две недели он уже ходил по землянке.

В тот день, когда он впервые слез со своего топчана, кисет с золотом исчез из мешка — Спиридон спрятал. Василий заметил, усмехнулся.

Спиридон после болезни стал еще мрачнее, неразговорчивее. Василии все чаще ловил на себе его злобный, ненавидящий взгляд. «Ничего, своячок, — рассуждал про себя Коротких. — Теперь ты у меня в руках, не извернешься...»

Дни стояли солнечные, по-весеннему теплые, снег торопливо, весело таял. Как-то Спиридон со вздохом выдавил из себя:

— На лыжах однако нельзя уже?..

Василий давно ожидал этого вопроса. Он равнодушно отозвался:

— Пошто нельзя? Можно... Только ты, Спиря, и не помышляй... Хворый еще, хлипкий, через пять шагов сомлеешь...

Спиридон не ответил, а на следующее утро сложил в мешок харчи, какие были, осмотрел лыжи, надел полушубок, взял винтовку.

— Пойду в тайгу, — объявил он Василию. — Ничего в избе киснуть. Совсем оздоровел.

— Спиря, родной, не уходи, — запричитал Василий. — Завалишься в чащобе, сгинешь. Едва выходил тебя, от смерти вызволил. Не гневи, господа, Спиря...

Спиридон вышел из землянки, глубоко вдохнул духмяный лесной воздух, встал на лыжи. Как и в тот раз, он пошел на восток.

Василий дождался, пока Спиридон скрылся из виду за деревьями, неторопливо пошел к землянке. «Ничего, Спиря, — улыбнулся он про себя, — далеко не уйдешь, мой будешь...»

Он плотно поел, напился чаю, принес из сараюшки самодельные лыжи, приладил кортик, надел полушубок, кинул на плечо винтовку.

— Ну, с богом.

Он шел по лыжне Спиридона, сдерживая себя, чтобы не настигнуть его в тайге раньше срока. Это была трудная борьба — ноги сами так и несли вперед. Он нарочно останавливался, оглядывался по сторонам, старался отвлечь себя посторонними мыслями: «Эва, красота-то какая кругом... Весна... Жизнь, значит... Все твари господни возликовали». Но возвышенные, благочестивые мысли тут же улетучивались, на смену им приходили земные, корыстные: «Не ушел бы, гад, не сбил бы с пути... Натакался на богачество, подлюга. Один захотел владеть. Нет, брат, не выйдет...»

Когда лыжня круто повернула на запад, Василий присвистнул:

— Ну и хитер! Только и меня в темя не колотили...

Василий почувствовал усталость — больно уж худа дороженька: то горы, то чаща с буреломами...

Солнце спускалось ниже и ниже, тени сгущались, синели. Надо было подумать о ночлеге. Он, проваливаясь по пояс в снегу, наломал лапника, сделал под раскидистой елью небольшой шалаш-балаганчик.

Становилось все холоднее, вокруг все сделалось словно ломким: с ветки звякнула наземь сосулька, под ногами похрустывала ледяная корка. Василий вылез из своей норы, принялся быстро ходить, чтобы согреться. Далеко внизу, под горой, он заметил красноватый пляшущий отблеск, догадался, что это Спиридон запалил костер. А он, Василий, даже малого огонька затеплить не может: Спиридон заметит, у него глаз острый. Заметит, поймет, что его выслеживают. А тогда как еще все обернется...

Василий так и проплясал вокруг елки до самого рассвета. За ночь не отдохнул, а еще больше умаялся.

Лыжня Спиридона уверенно уходила все дальше. Василий миновал табор, где ночевал Никитин — головешки в кострище остыли, зола тоже — видать, давно снялся своячок с ночлега...

На пути стал хребет... «Эх, кабы последний!» — с тоскою подумал Коротких. Глянул вверх, и обмер: «Господи, круча, голые скалы... Куда же подевался Спиридон? Ага, вот здесь снял лыжи, потащил за собою наверх. Боится, как бы кто не уволок... По такому снегу без лыж обратно не уйдешь...»

Василий стал карабкаться по следам Спиридона. Острый щебень резал руки, из-под ног уползал песок, скатывался снег. Мелькнула мысль сбросить вниз лыжи и винтовку, сползти самому. Отогнал от себя дьявольское искушение, стал царапаться дальше...

У последних сосен без сил повалился на снег. Отлежался, увидел свежие следы Спиридона — они вели к пещере.

— Не уйдешь, гад, — сквозь скупые слезы прошептал Василий. — Мой будешь... Господи, дай силы, благослови на святое правое дело...

Он спустился в пещеру, а когда вышел из нее, перед ним открылась небольшая падь с пологими склонами. В неширокой долине между горами курился туман... Снегу внизу почти не было. Василий остановился. Сердце у него стучало не в груди, а словно в горле. Не хватало воздуха. Только голова была спокойна, в ней были ясные, четкие мысли: «Туман от горячего ключа. И снега потому нет, что ключ горячий. Одним словом — Никишкина падь. Золото, богачество, жизнь. И Спиридон здесь, вон внизу, стоит на коленях, землю, видать роет... Скрестились наши дорожки, Спиря, двое мы отсюда не выйдем... Благослови, господи, на удачу».

Василий сбросил лыжи, неторопливо снял с плеча винтовку. Пригибаясь в кустарнике, бесшумно перебегая от дерева к дереву, он подкрадывался к Спиридону, занятому какой-то работой. Вот уже совсем близко стало, шагов однако сорок, не больше... Спиридон поднял голову, будто нарочно подставляя под выстрел свой тяжелый затылок.

— Не повернулся бы... — одними губами прошелестел Василий. — Встречусь с глазами, не смогу...

Спиридон что-то держал на ладони, разглядывал. Повернул немного голову, вытянул вперед руку с открытой ладонью и вдруг торжествующе захохотал.

Винтовка в руках Василия не дрожала. Он приладился, задержал дыхание. Грянул выстрел. Спиридон выпрямился во весь свой могучий рост, постоял немного, словно прислушиваясь к замирающему эху и рухнул на спину.

Василий сжался за деревом, на лбу выступил холодный пот.

Сколько времени так прошло, он не знал. Спиридон лежал неподвижно... Наконец, Василий решился — медленно стал спускаться вниз, подступил близко. Спиридон лежал без шапки, пуля наискось снесла ему затылок. Вдруг Василий увидел, что Спиридон смотрит на него живыми глазами. В них была такая ненависть, что волосы у Василия зашевелились под шапкой.

— Больно, Спиря? — не зная зачем, тихо спросил он. Распахнул полушубок, вытащил кортик: — Потерпи маленько, сейчас отмаешься...

Приставил кортик к груди Спиридона, туда, где сердце, навалился всей своей тяжестью. Кортик легко вошел в тело по самую рукоятку, скрипнул о песок, на котором лежал Спиридон. Тот слабо дернулся, ненависть стала медленно уходить из его медвежьих небольших глаз.

Василий сложил ему на груди руки, снял свою шапку, перекрестился, проговорил:

— Успокой, господи, душу новопреставленного раба твоего Спиридона.

Василий сидел в землянке у печки, подбрасывал в огонь некрупные смолистые поленья. Здесь все было как прежде, только стало видно, что живет один человек. Второго будто никогда и не было: топчан Спиридона голый. На столе одна кружка, одна ложка. Никакого оружия и в помине нет — своя винтовка под половицей, Спиридонова зарыта в надежном месте. Генкины лыжи сгорели в печке.

Лицо у Василия длинное, словно восковое. Редкая борода, будто приклеенная. Когда наклоняется к огню, бесцветные, большие глаза вспыхивают красным. Хрящеватый нос, точно клюв у хищной птицы...

Василий ждет, когда совсем стемнеет. Тогда он заткнет тряпицей маленькое, убогое оконце, запалит трескучую лучину, достанет из потайной норы кисет с золотом, раскроет и станет глядеть. Почитай, на большие тыщи сокровища. А если перемыть всю Никишкину падь? Василий прикрыл глаза руками: «Боже милостивый... Воздал сторицею за все муки, как не возблагодарить тебя, господи?»

Однажды он не вытерпел: натряс немного из кисета на ладонь, а потом, как ни старался собрать обратно все до последней крупинки, не смог — тяжелая золотая пыль прилипла к потной руке... Хоть ты плачь... Вымыл руку в котелке, дал отстояться, осторожно слил воду, но на дне котелка ничего не обозначилось, ни малой блесточки. Он с тревогой долго смотрел на тугой кисет, все казалось, что золота стало меньше. Теперь так не делает, только глядит на свое богатство. Когда же нестерпимо захочется запустить в золото пальцы, ласкать, перебирать его, пересыпать из горсти в горсть — отвернется, уберет со стола — подальше от искушения, перекрестится: «Господи, сохрани от лукавого».

После того, как все так ладно устроилось со Спиридоном, Василий пробыл в той пади четыре дня, намыл золотишка. По дороге домой делал тайные, неприметные для чужого глаза вешки, чтобы не сбиться с пути, когда в другой раз пойдет. В землянке наладил все для одного жильца, Спиридоново барахло что пожег в печи, что закопал в землю. Три ночи, правда, Спиридон приходил, садился на топчан, протягивал руки: просил чего, что ли... Василий просыпался в липком поту, бормотал молитвы. На четвертую ночь Спиридон не явился — видать, успокоился...

Весна в том году пришла небывало ранняя — по тайге журчали быстрые горные ручьи, поляны стали сплошь синими от ургуя: он почти из-под снега вылезает. Забавный цветок — сам синий, внутри желтенько, приземистый стебелек в мохнатых зеленых шерстинках, точно в шубке: еще случаются заморозки, а ему надо расти. Скоро должен зацвести багульник, он тоже рано цветет. Листьев почти нет, а все кусты в цветах, точно в ярком пламени: горят и не сгорают... А уж запах какой! Густой, хоть ножом режь. В тайге все словно хмельное, праздничное, влюбленное. Дятел важно ходит по стволу дерева, крутит верткой головкой, выстукивает долгим клювом, как, мол, здоро́во ли дерево? Лесные голуби переговариваются страстными голосами: — татурр, татурр... А там, глядишь, и кукушка скажет, сколько тебе лет жизни осталось.

Хорошо весною в тайге, не в каждой сказке такая красота придумана!

А Василий жил, как слепой и глухой: не для него та весенняя сказка сказывалась. Выходил из землянки, ежился от ласкового тепла пуще, чем от январской стужи, хрипел надтреснутым голосом:

— Будь она неладна, эта весна. Всякий паршивый ручеек большой рекой разлился... Когда теперь попаду в заветную падь?..

Ко всем тревогам прибавилась неотступная забота о собственном брюхе: надо добывать еду. Он, конечно, охотник, с голоду в лесу не пропадет... Но ведь не потащишь с собой золотишко, надо оставлять дома... Оно хоть и запрятано, а все же — вдруг забредет какой варнак да раскопает?

С болью в душе доставал Василий из-под половицы винтовку, уходил недалеко от зимовья. Эх, если бы Спиридон был живой! Один раз даже подумал: «Спиря, Спиря... пошто оставил меня сиротою, один теперь горе мыкаю...»

Во сне все чаще виделись лихие люди: подкрадывались, хватали за горло цепкими волосатыми ручищами. Когда добирались до золота, Василий вскрикивал дурным истошным голосом.

У него началась бессонница...

А весна гуляла по тайге — сверкала в лужицах солнечными бликами, звенела на деревьях птичьими голосами, разливалась в воздухе пьянящими запахами багульника, свежей хвои, касалась лица и рук толстобокими клейкими почками, дразнила терпким привкусом черемухи...

Снег остался белыми пятнами только в сиверах. В лесу становилось все суше. Ручьи убрались в свои берега. Недавно земля была посыпана прошлогодней красноватой лиственничной хвоей, будто толченым кирпичом, теперь же кое-где пробивалась трава.

Василий исхудал от снедавшей его жажды богатства, от постоянного леденящего страха за свое золото, которое стало дороже жизни. Осунулся, глаза засветились лихорадочным жарким блеском, лицо сделалось темное, как на иконе старого раскольничьего письма.

Он все реже выходил из землянки с винтовкой, варил в котелке на печке хлебово из каких-то кореньев, заправлял солончаковой солью.

Наконец, пришел вечер, когда Василий сказал себе: «Завтра, пора!»

Во всем теле была слабость, ноги, как ватные... но ушел бы, не навались щемящая тоска: как быть, что сказать, если забредут нежданные гости? Мало ли шатается по тайге промыслового и всякого иного люда...

Подумал, а незваные гости тут и есть — принимай, дорогой хозяин: мимо окошка промаячили тени, послышались мужицкие голоса, залаяли псы. Ничего не успев сообразить, Василий бросился к топчану, заполз под полушубок, прикрыл глаза.

Дверь отворилась, кто-то спросил густым, осторожным басом:

— Есть жива душа?

Василий слабенько застонал.

Здоровенный мужчина протиснулся в низкую дверь, тем же негромким басом поманил других:

— Заходьте, кажись, хворый кто-то...

В дверях затолкались, затопали, засопели. Василий чуть приоткрыл глаза, насчитал пять человек. Все с берданами. Один басовитый, постарше, другие так себе, молоднячок. Хотя тоже плечистые.

Он еще раз охнул. А сам все разглядывал пришедших: не в полный глаз, а вприщур, примечал — четверо, значит, русских и один бурят промеж них затесался. С чем пришли? Однако не с добром...

— Испить бы... — Василий открыл глаза.

Мужики старались не топать сапожищами, подошли ближе. Тот, что постарше, взял с холодной печки котелок, поболтал, понюхал, отдернул голову.

— Что, паря, за зелье у тебя наварено?

— Похлебка... Другой пищи не имею. Отощал, занедужил...

— Эка беда, — сочувственно проговорил басовитый. — Встать-то можешь?

Сильные руки усадили Василия на топчане. Гости молчаливо разглядывали его лицо, заросшее жидкой, грязноватой бородой, хлипкую, сгорбленную фигуру.

— Ну, чего стали? — вдруг рявкнул старший. — Тащите дров, печку запалим. Харчи доставайте — мужик-то с голоду пропадает.

Повернулся к Василию, спросил:

— Где воду берешь, паря?

— Ключ тут... Как выйдешь, за сараем...

Василий говорил, а сам соображал, что будет дальше... Спросят — кто он, тогда как? Привел леший дорогих гостей...

А печка уже гудела, наливалась жаром. Бурят старательно смахнул со стола сор, расстелил полотенце, рушил на нем тяжелую краюху остистого ржаного хлеба. На печи закипел жестяной чайник. За стеной слышалось, как один из парней колет дрова. Басовитый достал из мешка тряпку, в ней оказались мелкие крошки плиточного черного чая, отсыпал немного на ладонь, опустил в чайник. Вытащил пригоршню проросшего усатого чеснока...

— Петька, давай рыбу, — приказал он чернявому остроглазому пареньку лет восемнадцати.

Тот живо добыл из другого мешка пару тощих вяленых окуней.

— Вареное мясо было, — сверкнув зубами, похвастался Петька. — Третьего дня гурана завалили. Да коротенький, вишь, попался — съели!

Он беспечно рассмеялся.

Василий остановившимися глазами смотрел на еду. От давней голодухи к горлу подступала тошнота, он почувствовал страшную слабость — ни рукой шевельнуть, ни ногой. Попросил закурить. Цыгарку сам скрутить не смог — руки дрожали, табак просыпался на штаны.

— Эка дошел, дядька... — проговорил Петька, скручивая ему козью ножку.

После первой затяжки в голове Василия все поплыло, закачалось, цыгарка вывалилась из онемевших пальцев.

Скоро принялись за еду. Гости ни о чем не допытывались у Василия. Он съел звенышко чеснока, надкусил ломоть хлеба — больше не стал.

— Ты чего, паря?

— Наелся... Не лезет.

Зато с жадностью выпил три кружки густого пахучего чаю. Слабость вроде прошла...

За окошком потемнело. Парни, пересмеиваясь, мигом прибрали со стола объедки, натаскали к печке дров, разбросали на полу полушубки и ватники. Петька завалился первым — зевнул, потянулся, сонным голосом сказал:

— Ну давайте, мужики, ночь делить... Кому больше достанется.

Василий вздрогнул, приподнялся на топчане, взглянул на Петьку. Вот так же Генка Васин сказал, когда укладывался спать в последнюю свою ноченьку, царство ему небесное... И голос на Генкин сшибает...

Гости улеглись вповалку, тесно прижались друг к дружке, тут же захрапели.

Василий всю ночь не сомкнул глаз: чудилось, что вот-вот кто-нибудь подымется, начнет шарить по углам, наткнется на заветный кисет.

Под утро почувствовал сосущий, ноющий голод, спустил с топчана тощие ноги, схватил со стола кусок хлеба. С головой закрылся полушубком, разодрал хлеб жадными зубами, проглотил, не жуя...

Гости поднялись рано. Василий притаился, не выказывал, что разбудился — прислушивался, приглядывался. Парни называли пожилого мужика батькой, он же их сынками, а то Петькой, Кешей, Ванюхой, а бурята — Димкой. «Пошто у иноверца-то христианское имя? — с досадой подумал Василий. — Хотя, может, крещеный...»

— Ну, хозяин, вставай чаевать, — тронул его за плечо старший.

Когда Василий поднялся, он оглядел его, покачал головой:

— До чего отощал человек, иссох... Как имя-то?

— Василий, — неохотно ответил Коротких.

— Садись к столу, Василий. А мы зверовщики, соболятники, по фамилии Васины. Выходит, от одного с тобой корня произрастаем. — Он добродушно усмехнулся.

Услышав фамилию гостей, Василий опять вздрогнул.

Старший Васин продолжал:

— Я, значит, Егор. А это, вишь, мои сынки.

— А инородец?

— Тоже сынок. Зятьком доводится, дочкин муж. Димка зовут. По ихнему, по-бурятски, Дамдин получается, а мне способнее, чтобы Димка.

Егор вдруг часто заморгал глазами, отвернулся к окну.

— Еще сынок у меня был... — Он вдруг хлопнул ладонью по столу. — Не был, а есть! Живой он! Только, вишь, потерялся. Сколько шарим по тайге, найти не можем. Следы запутанные, во все стороны... то на лыжах шел, то пешком. А теперь и вовсе ничего нету — снег стаял. А пропасть он не мог, на медведя с ножом ходил, и то ничего... В красных партизанах разведчиком был. Сотника Зубова под Кяхтой один на один измордовал, тот полютее медведя будет. Казаки отбили — прикончил бы сотника... Все мы воевали в одном отряде.

Василий не поверил своим ушам: Зубова сотника помянули. Ему стало так хорошо от этого имени, будто после долгой разлуки повстречался с родным, дорогим человеком.

— Какого, говоришь, сотника? — не доверяя себе, переспросил Василий.

— Зубова. А ты, что, паря, слыхал про такого?

— Довелось... Ну а потом что?

— Батька у нас командиром ходил, — с гордостью сказал бурят Димка. Он немножко коверкал некоторые русские слова, получалось «батьха» и «хомандиром»...

По всему было видать, что Васины — люди добрые, бесхитростные, доверчивые. Василий воздал в душе хвалу господу...

— Паря... — сдерживая могучий голосище, спросил Егор. — Василий... А ты дивно время здесь обитаешь?

— С зимы...

— А не видел ли ты... — голос Егора дрогнул. — Не встречал ли сына моего Генку?

Он вытащил из кармана грязную тряпку, стал гулко сморкаться. Парни за столом опустили головы.

Василий почувствовал, как по всему телу забегали мурашки, словно кто-то сразу щекотал его и колол иголками. Генка представился как живой...

Василий покачал головой:

— Нет. Не встречал.

Егор оперся о стол локтями, опустил на ладони большую голову и, уже не сдерживая слез, проговорил:

— Он с собакой был. С Грозным...

Василий вспомнил по-весеннему теплый день... Он сидел тогда на пеньке возле землянки. Вспомнил, как в тишине ухнули два винтовочных выстрела.

— Нет, — повторил он. — Не встречал.

И прямо поглядел на Егора. Тот отвернулся от его взгляда, удивленно сказал:

— Экие, паря, глаза у тебя... шалые.

Все подняли головы, во всех глазах — строгих и пытливых — Василий угадал один и тот же вопрос: «А что ты за человек? Кто? Какого поля ягода?»

Внутри у него стало худо, на переносице выступили мелкие капли пота. Он понял: сейчас Васины требуют, чтобы он рассказал о себе.

Еще не зная зачем, он встал со своего места — длинный, тощий, заросший свалявшимися космами, неуверенно проговорил: — А я прозываюсь по фамилии Коротких...

Васины переглянулись, словно что-то спросили друг у дружки. В землянке грохнул оглушительный хохот:

— Коротких! Ого-го-го! Коротких!

Василий ошалело поглядел на хохочущих, обиженно спросил:

— Чего ржете, жеребцы?

Первым пришел в себя Егор, строго глянул на своих сынков, объяснил с некоторой неловкостью:

— Не серчай, паря. Ты говоришь — Коротких, и сам вон какой продолговатый. Забавно, понимаешь... Ты не серчай.

Василий нутром почуял, что эта вспышка веселья отвела от него грозу. Настороженность, которая густым мороком собралась было в землянке, точно унесло ветром. Ловко получилось, что не стал ждать, когда спросят, заговорил сам...

— Валяй, Василий, обсказывай дальше, — уже совсем добродушно кивнул ему Егор.

Волчьим чутьем Коротких угадал, что второй такой минуты в жизни больше не будет... Вот они, судьи... Красные партизаны, большевики. Сошлись на одной тропе. Ну поглядим, кто кого...

— Чего объяснять-то? — уныло переспросил он. — Ведите за сарай, и дело с концом. В расход, одним словом.

— Ты чего брешешь? — удивленно поднял глаза Егор. — Ты толком давай.

Сынки примолкли, насупились...

— А то и есть, что надо меня к стенке. — Губы у Василия вроде улыбались, глаза расширились и не мигали. — Может, белый я...

Он потянулся к кружке, хотел отпить чаю, но только расплескал на стол: руки тряслись. Он убрал их на колени.

Васины молча сидели вокруг, ждали, что он еще скажет.

— Ты по порядку валяй, — очень тихо и веско проговорил, наконец, Егор. — А насчет стенки не торопи, не к спеху.

Пришел, видать, твой смертный час, Василий Коротких... Не замолишь грехов, не выпросишь милости. Не убежишь: нету тебе лазейки... Неужто нету? А может, есть махонькая? Мозг работал четко и ясно... «Не оплошай, Васяга... Должна быть увертка, не проглядеть бы...»

— Чего размусоливать-то, — почти спокойно заговорил Василий. — В семеновском отряде был, у самого сотника Соломахи.

Он видел, как напряглись лица, напружинились руки у Егора и проклятущих его сынков...

Егор поднялся из-за стола, прежним веским голосом спросил:

— Оружие где?

«Не дрогнуть бы, не показать виду... Не заскулить бы бабьим визгливым голосом. Дай силу, господи...»

Василий не дрогнул.

— Под полом винтовка. Вон, под той половицей.

Бурят Димка встал, отворотил доску, вытащил винтовку, отдал Егору.

— Ну, сучий сын, исповедуйся, — глухим шепотом приказал Егор. — Все выкладывай, что на душе, что за душой.

— Скор ты больно, Егор, — насмешливо проговорил Василий, прикрывая веками глаза, чтобы спрятать свой страх. Он уже видел лазейку, маленькую мышиную щелку... Услышал всевышний чистую молитву.

— Поспешка, она блох ловить хороша. А тут... Я не убегу, не бойся. Слухай все кряду... Сам сказал, не торопно тебе.

Весеннее солнце било в тусклое окошко землянки. Одинокая ранняя муха звенела у стекла, ломала тонкие прозрачные крылья... Вокруг Василия сидели пять суровых, насупленных человек, непреклонных судей с добрыми крестьянскими лицами. Он стоял среди них, с виду беспомощный, жалкий, а внутри сильный, как зверь в пору смертельной опасности. Он боролся за жизнь.

В немой тишине однообразно звучал его усталый, надтреснутый голос. Василий рассказал, как со свояком Спиридоном Никитиным тайком пробрался в тайгу отсидеться, пока в родной деревне бесчинствуют белые. А где отсидишься, когда за каждой сосной по семеновцу? Попали в самое пекло... Пригнали их семеновцы в Троицкосавск, где в Красных казармах было полно арестантов. Спиридон Никитин озверел, стакался с сотниками — Соломахой да Зубовым.

— С Зубовым? — переспросил Егор.

— С Зубовым. И порешил я бежать оттедова, выказать красным все как есть. Душа не принимала того, что деялось...

— Врешь, сучье вымя!

— А не веришь, так и сказывать не стану.

— Ну, бреши, бреши...

Василий безошибочно разгадал по голосу Егора, что первое напряжение спало. Как мог простодушнее сказал:

— Под самый как есть новый год зарубил я сотника Зубова.

— Врешь! — заревел Егор. — Убью, коли не докажешь!

— Зарубил, — так же спокойно продолжал Василий, — и свой знак на поганце оставил. Пущай, мол, знают, кто убил.

— Какой знак?

— Бросил возле порубленного свою зажигалку. Она приметная, все в отряде знали: бабенка железная, промеж ног огонек выскакивает... У американа выменял.

Егор прикрыл рукою глаза, когда опустил ладонь, Василий поймал в них теплую, доверчивую искру.

— Было, — сказал Егор тихо. — Все точно. И про зажигалку разведчики докладали. Валяй дальше.

— Сманил я с собой Спиридона, как-никак — родня. Подались мы к красным.

— Ну?

— То-то, что «ну»... По дороге ни одного красного отряда, что ни деревня, то семеновцы. Красные-то сел хоронились, все больше в сопках, в лесу. И стал Спиридон меня сомущать: пойдем, говорит, к белым. Я, мол, не выдам, что ты сотника порешил.

— Ну?

— Пристрелил я свояка Спиридона Никитина.

— Врешь, варнак!

Василий неторопливо вытащил из кармана штанов серебряный крест на грязном гайтане и какую-то истрепанную бумажонку.

— Принял грех на душу... Вот его крест нательный, а вот документина...

На бумажке с лиловой расплывчатой печатью было написано, что Спиридон Никитин состоит денщиком сотника Соломахи.

Егор Васин крутил в толстых пальцах помятую, замызганную бумажонку. Выражение суровой непреклонности сменялось на его широком, обветренном лице доброй доверчивостью.

— Дальше что было? — спросил он, наконец.

— Дальше?.. А ничего не было дальше... Один пошагал. Видать, много верст отмахал. Все по ночам шел. Ногу, вон, поморозил. По сю пору синяя. Набрел на эту землянку. Занедужил с голодухи, видать. Вы не пришли бы — подох. Вот и весь мой сказ. А теперь можно и к стенке...

Он что-то вспомнил.

— Да... Арестантов учил, как на расстреле от пули схорониться. Кешку Честных, к слову сказать...

— Не знаем мы твоего Кешку, — снова строго отрезал Егор. — Ты вот что... — он помолчал. — Ты посиди тут чуток, а мы сейчас... Помолись, грехи вспомяни.

— Помолюсь... Грехов тяжких нету, а помолюсь. За жену, за доченьку-малолетку, жива ли, сердешная...

— Кака еще доченька? — обернулся Егор.

— А Настенька, — печально ответил Василий. — С покрова третий годок пошел... Ма-аханька така...

Замешкайся Васины в землянке еще чуток, Коротких повалился бы им в ноги, стал бы ползать на коленях по грязному полу, целовать сапоги, биться непутевой башкой о бревенчатые толстые стены. Выл бы в голос, размазывая по лицу слезы...

Но мужики прихватили оружие и по одному сумрачно вышли наружу. Захлопнули дверь, подперли с той стороны тяжелым стягом.

Василий остался один. Тут все, чем он держался на людях, сразу точно слетело. Противная мелкая дрожь забила тощее тело, рубаха взмокла от холодной испарины... Огляделся дикими, немигающими глазами, увидел в окно — Егор повел своих за сарай. Сейчас вернутся, прикладами вытолкают за порог, а там... «Господи, царица небесная, святые великомученики... За что? Всем, всем добра хотел... Пожить бы тихо, пристойно, во святой благодати. Только теперь и жить. Жить!»

Он кинулся к потайной норе, где схоронено золото. Вот она — жизнь... В голову откуда-то со стороны закатилась мысль: откупиться, отдать проклятущим Васиным свое сокровище, мало ли еще можно наковырять в Никишкиной пади... Зато будет жизнь! Эва, солнышко светит, птахи, поди, поют... Отдать золото. Своими руками отдать все, о чем томился в долгие бессонные ночи? Нет! Ни за что! Лучше сгинуть с божьего свету, пусть геенна огненная, вечные муки...

Зубы стучали, пальцы судорожно сжимались и разжимались. А может, отдать?

И тут он вдруг испуганно понял: от Васиных не откупишься. «Что они за люди такие, господи? Пошто держит земля нечестивых? Нету для них святого...»

Он выполз на середину землянки, принялся жарко молиться всевышнему.

Егор со своими сыновьями устроился на полянке за сараем. Берданы прислонили к стене из неошкуренных горбылей, теплых от солнышка. Егор сел на широкий пень, положил на колени винтовку Василия. Поглядел на солнце, сощурился, потянулся:

— Хорошо! Теплынь-то какая...

Скрутил цыгарку.

Парни уселись возле, кто на сухом бревне, кто как. Димка прислонился к углу сарая, глядел куда-то в даль, улыбался.

— Чего тебе видно там, Дима? — спросил непоседливый Петька

— А воздух, — все еще улыбаясь, тихо ответил Димка, — течет, понимаешь, от земли к небу. И дрожит. Сквозь него и все словно дрожит. Интересно...

— Это пар от земли поднимается, — объяснил Петька. — По весне всегда так. И летом после дождя бывает, когда солнышко...

Сыновья у Егора все на одно лицо. Только Кеша чуть на отличку: постарше, похудее лицом. И волос светлый, курчавый. Остальные ребята чернявые.

— Батя, — серьезно проговорил Кеша. — Дай-ка мне винтовку.

— Зачем?

— Провожу этого, — он кивнул на землянку. — Тут овраг недалеко.

Егор засопел широким носом.

— Скорый ты, Кеха, на руку...

— Семеновец же. Бандит. Сам покаялся.

— Ненароком к белым попал, — нахмурился Иван, самый, видать, молчаливый. — Силком его заграбастали.

— А ежели по доброй воле? — раздумчиво спросил Егор. — От своей темноты или со страху. Оно ведь разно бывает. А после одумался.

— Сотника зарубил, свояка не помиловал, — будто про себя сказал Иван.

— А ты, Димка, как соображаешь?

Тот поднял карие восторженные глаза, в которых так и прыгала веселая, неуемная радость.

— А как батя скажет...

Димка был неширок в плечах, лицом светлый, с черными блестящими волосами. Над карими добрыми глазами, как у девушки, тонкие подвижные брови: когда удивляется чему или радуется, они разом взлетают вверх.

Егор долго молчал. Заговорил негромко — ему всегда трудно говорить негромко, сдерживать голосище.

— Мы его по справедливости должны судить. По всей справедливости нашей советской власти...

— Дай, батя, винтовку, — настойчиво повторил Иннокентий, поднимаясь на ноги. — Я его по справедливости. Гад же, по глазам видно.

— Нет, Кеха. Убить недолго что виноватого, то и безвинного. Я думаю, надо помиловать. Пускай почует снисхождение советской власти. Опять же дочка у него махонькая.

В лесной глуши, за покосившейся от старости, почерневшей от непогоды сараюшкой сидели пять простых таежных охотников, именем советской власти решали судьбу Василия Коротких. Они твердо верили, что у них есть на это святое, нерушимое право.

— Мы, сынки, — негромко гудел бас Егора, — мы сражались за советскую власть, своими руками ее поставили, мы и в ответе за то, чтобы все у нее было в аккурате. Я так располагаю: давайте приведем его в наши Густые Сосны да приладим к какому-нибудь делу. Мужик не старый, на любой работе сгодится.

— Батя, — с чуть заметной смешинкой заговорил Кеша, — иду я нынче зимой по деревне, а навстречу мне дед Елизар с мешком. Гляжу, в мешке что-то трепыхается. «Куда, говорю, дедушка?» А он мне: «К проруби, кота топить».

Егор недовольно поглядел на сына:

— Не к месту шуткуешь, паря.

— Погоди, батя. В самый раз, к месту. «А пошто, спрашиваю, ты его казнишь, дедушка?» — «По то, отвечает, что мышей в избе развел». Я, конечно, рот открыл: удивительно же — кот мышей развел. Понял, что ленив за мышами бегать. Дед же сказал вовсе несуразную штуку: не ленив, ловит по всей деревне — в подпольях, в амбарах, в сараях. Изловит мыша — и домой его, в дедову избу. Наиграется и отпустит... Столько, говорит, натаскал, — из дому беги от этой погани.

Кеша замолчал.

— Ну? — спросил отец. — К чему притча?

— К тому, батя, чтобы нам в своей избе чумную крысу не выпустить.

— Складно у тебя вышло, — крякнул Егор. — Только скажу тебе: кот — скотина без понятия, без рассуждения, одним словом... А мы с этого Василия глаз не спустим, у всего села на виду будет. — И сердито спросил: — Не пойму, чего тебе в радость кровь зазря проливать? Не для того мы в партизанах ходили, чтобы теперь лютовать без нужды.

Иннокентий пожал плечами.

Солнце стояло еще высоко. Егор оглядел сынков, спросил:

— Отдохнули малость? Может, двинем до дому?

— А чего прохлаждаться?..

— Заночуем по пути в старом балагане.

— Пошли. Гада с собой потащим?

— Брось, Кеха, — прикрикнул отец. — А то, гляди мне...

Затоптали цыгарки, пошли к землянке. Димка отвалил от двери жердину, все вошли внутрь. После солнца, голубого неба в землянке показалось совсем темно. Когда глаза пообвыкли, Егор и все четыре сына разглядели Василия. Он стоял у стены, раскинув по ней руки, точно распятый. Челюсть отвисла, глаза совсем побелели. Кадык на тощей шее дергался, словно Василий не мог проглотить то, что застряло в глотке.

Иннокентий поморщился, отвернулся. Егор подступил ближе, спросил:

— Сам идти можешь или тащить придется?

По лицу Василия снизу вверх, волной прошли короткие судороги. Из горла вырвался дикий вопль. Костлявое тело словно обмякло, стало медленно сползать по стене на пол.

— Эко дерьмо, — сплюнул Иннокентий.

Василий лежал на полу. Егор присел на топчан, беззлобно сказал:

— Вставай, дурень. Помиловали тебя. На свою совесть перед советской властью взяли. На поруки, значит. Собирайся, в деревню пойдем, в наши Густые Сосны.

Василий с трудом начал соображать... Поднялся на колени, по грязному лицу потекли торопливые слезы.

— Благодетели. Век буду бога...

И повалился всем пятерым в ноги.

— Хватит, — прикрикнул на него Егор. — Собирай шмутки. Дорога не ближняя, надо засветло до балагана добраться. Не лето — ночью в тайге звезды считать.

— Ну, чего будешь брать с собой на обзаведение? — спросил Петька, насмешливо оглядывая тряпье на топчане, помятый, черный от сажи котелок, ложку с погнутым черенком. — Жалко бросать такое богатство?

Богатство... Это слово хлестануло Василия, точно бичом: золотишко! Зачем не вынул из потаенного места, пока один находился? Хотя бы вышли, антихристы, на малое время... Куда там: расселись жрать.

Гнетущая тоска перехватила Василию горло. Он без сил опустился на топчан, уткнулся лицом в грязное, вонючее тряпье, плечи задергались.

— Ты чего, паря? — спросил Иван, подсаживаясь к нему.

— Одни идите, — пробормотал Василий. — Плох я... Останусь. Промаюсь до смертного часа. Теперь скоро... приберет господь. Знамение мне было.

— Брось, — стараясь говорить спокойно, пробасил Егор. — Пропадешь тут. Возьми в соображение: винтовку мы тебе не оставим, нельзя. Понимать должен: не можно нам отдать тебе вооружение. А без винтовки с голоду околеешь, бурундука на еду не добыть. Собирайся, пошли...

«Господи, — беззвучно шептал про себя Василий. — Пошто изгаляешься над смиренным рабом твоим? Как уйти, бросить золото? Вот сколько грехов легло за него на душу... Вся надежда на него, вся жизнь в нем...»

— Знамение было, — повторил вслух Василий, — ангелы прилетали...

— Черт за тобой прилетал, — вскипел Кеша. — Он уже сковородку в аду калит.

— С голоду подохнешь, — повторил Егор.

«И то... — соображал про себя Василий. — Ежели не пойду с ними, беспременно подохну. А что, если золотишко полежит маленько в потайной норе? Кому взбредет в голову копаться по углам в старой лесной развалюхе? А опосля прибегу. Живой рукой прибегу...»

— Пошли, — со вздохом решил Василий. — Возьму котелок да ложку. Ослаб, себя дотащить бы...

Скоро шестеро путников углубились в тайгу.

— Худо станет, скажи, я тебе посошок вырублю, — сурово проговорил Егор, когда заметил, что Василий начал сильно прихрамывать на больную ногу.

Глава вторая

В ГУСТЫХ СОСНАХ

Изба у Васиных просторная, светлая. По первому взгляду — благополучная изба. А присмотришься и словно по книге прочтешь все, о чем, может, и хозяева не сразу расскажут.

На небольших чистых оконцах — капустная рассада в деревянных ящичках, чистые занавесочки. Двор старательно выметен, притрушен желтым речным песком. На веревках под солнцем раскинуто выстиранное белье, на завалинке расставлены кверху доньями начищенные чугуны и кастрюли. Ступеньки крыльца вымыты с дресвой до золотого сияния, боязно сапогом ступить...

А вот крыша во многих местах прохудилась. Заплот завалился, половина досок ушла, наверное, на дрова. Колодец во дворе осыпался...

Всякий, кто с глазами, поймет, что хозяйство давно живет без мужского радения, что все здесь брошено на одни только женские работящие руки.

Так оно и есть. Егор с сыном Кешей воевал на фронте с германцами, Ванька с Генкой пошли в чужие люди. Все заботы по дому легли на плечи Варвары Аввакумовны, жены Егора, да пятнадцатилетней дочери Луши, отцовской любимицы. Тогда еще ничего было — все же четыре руки в избе. Но скоро Луша осталась одна: заявилась хворь, в три дня скрутила матушку. Свезла Луша покойницу к подножию Поминальной горы, поплакала и стала приглядываться к жизни взрослыми, самостоятельными глазами.

Будь братишки под рукой, легче бы жилось, а то с ней один тринадцатилетний Петька. Хватила Лукерья солененького до слез...

Пока доилась коровенка, еще ладно, кое-как перебивались. Сена летом не запасли: парни на чужой работе, а у Лукерьи других хлопот полон рот. В середине зимы корова перестала подыматься на ноги, только смотрела на молодую хозяйку печальными, слезящимися глазами и горестно, протяжно вздыхала.

Соседи поначалу помогали чем в силах — кто чашку отрубей пошлет, кто охапку сена. Но ведь у каждого свое горе, своя нужда, свои малые ребятенки. А работников во всей деревне — раз, два да и обчелся: всех мужиков в солдаты похватали.

Дед Елизар как-то пришел к Луше, посоветовал:

— А сходи-ка ты, девка, к попу. Должен бы выручить по-христианскому делу. Не обеднеет. Егор возвернется с войны, отдаст ему. Сходи.

Батюшка, отец Амвросий, жил с Васиными чуть не двор о двор. Лушу встретил приветливо, угостил чаем, кислой вареной голубицей, белым хрустящим сухарем. Когда она, давясь слезами, рассказала про свою беду, покачал головой:

— Не ведаю, Лукерья, как тебе помочь. Ну дам я сена, корова его сожрет. Это уже непременно. И опять ты на голом месте. Ну я пожалею, еще разок дам. А зима долгая. Не могу же я до весны чужую скотину кормить.

Луша с молчаливой мольбой подняла серые большие глаза в черных густых ресницах. Отец Амвросий забеспокоился, стул под ним затрещал. Растерянно проговорил:

— Эки глазищи, прости господи...

Что-то прикинул в уме, спросил:

— А сколько тебе лет, отроковица?

— Семнадцать без малого.

Батюшка еще подумал, привстал со скрипучего стула, погладил Лушу по голове. Был он не стар, как говорится, ладно скроен, ни одного седого волоса. И на попа по наружности не очень похож — мужик и мужик, только что гривастый. А так — и на коне верхом, и на лыжах по соболиному следу, и девушку ущипнуть, которая посдобнее... Был он вдов — матушка упокоилась годов шесть назад, потому никто в деревне не обращал внимания на мелкие поповские шалости. Поглядывали, верно, чтобы чего худого не натворил, а что девки иногда визжат, беда не ахти какая.

Росла у попа дочка Антонида, Лушина ровесница. Зимой училась в городе, в гимназии, на лето приезжала домой.

По хозяйству была до недавней поры солдатка Дунька, непутевая бабенка: честная-то разве позарится на такую должность. Дуньку в деревне не любили за всякие скверности. Когда по-весеннему паводку она кинулась в реку с камнем на шее, никто особенно не горевал. Бабы посудачили меж собой, что мешок с камнями надо бы повесить на попову шею да спровадить его с крутого яра в самую быстрину. Поболтали, да тем и кончилось. Может, просто оговорили долгогривого, а может, чего и было промеж попом и солдаткой.

Отпевать утопленницу отец Амвросий не стал — нельзя, мол, самоубивицу по божьим законам. Дуньку зарыли в сырую землю без церковного обряда там же, на пустом берегу реки.

Вообще-то бабы остерегались батюшки.

Поп встал со своего места, прошелся по избе, усмехнулся в черную бороденку, проговорил добрым негромким голосом:

— Перебирайся-ка, девка, ко мне вместо Дуньки. Утопилась, дура. Да при моем сане все одно терпеть ее в доме было немысленно — добегалась с парнями до женского сраму. Перебирайся. По хозяйству поможешь. Петьку отошли к братишкам, а сама ко мне, по хозяйству. И коровенку свою убережешь, и сама — в тепле, в сытости...

Луша девичьим чутьем уловила в этих словах что-то стыдное, насупилась, ответила сдержанно, но решительно:

— Нет, батюшка, благодарствую. Из родительского дому я никуда.

— Как хочешь, — почувствовав ее твердую непреклонность, сразу же уступил отец Амвросий. — Я думал, как лучше. Гляди сама.

Луша поднялась из-за стола.

— Пропадет корова-то, — вздохнул поп, идя следом за Лушей к двери.

— Пропадет. — Девушка снова заплакала. — Батюшка, возьмите коровенку себе, а мне дайте поросенка. Поросенка я выхожу... Мясо будет.

Отец Амвросий удивленно взглянул на Лушу и неожиданно расхохотался:

— Хо-хо-хо! Да на кой же мне, прости господи, твоя корова? Захочется мяса, я в тайге сохатого завалю. А молока, так у меня свои коровы доятся. Да и не стану я малолетних обирать... Придумала. Я не заедатель, не Лука.

Лукерья вышла из поповских ворот, утерла рукавом слезы и решительно направилась на другой конец деревни, к пятистенному, за глухим забором, большому дому Луки.

Лука, когда Луша побрякала кольцом у тяжелой калитки, унял во дворе собак, приоткрыл кованый засов, но оставил калитку на толстой цепочке, просунул в щель длинную голову с запавшими глазами, оглядел Лукерью, скрипучим бабьим голосом спросил:

— Чего тебе?

Замирая от стыда и от страха, Луша рассказала о своей беде. Лука отворил калитку, впустил девушку во двор, долго раздумывал о чем-то, чесал под шапкой сивые редкие волосы.

Двор у Луки большой, прибранный. У плотного забора высокой, опрятной поленницей сложены дрова — наколотые, видать, сухие.

Большой амбар в глубине двора, широкие двери раскрыты. Из амбара вдруг вылезла на четвереньках патлатая девчонка лет десяти, в тряпье. Голову держала к земле, будто искала что-то потерянное. Подняла щепку, понюхала, отшвырнула, еще ниже свесила нечесаную голову. Луша, как увидела ее, чуть не закричала с испугу, зажала ладонью рот, но тут же сообразила, что это и есть дочка Луки. У него еще парень должен быть лет пятнадцати, сынок. Вон он, на телеге сидит, свесив голые, вялые ноги, смотрит куда-то мимо отца бесцветными, пустыми глазами. Большие, отвислые губы улыбаются. В деревне говорили, он даже имени своего не знает. Вообще-то ничего, тихий, только от него надо прятать спички: все поджигает, может спалить родной дом. Вот какие дети у Луки, бог на него прогневался. Во всей его родове было что-то неладное — одни говорили, будто к ним какая- то поганая болезнь приблудилась, другие — что кровь неспособная. Брат Луки был без соображения, помер пустой смертью: нажрался теста, которое стояло на хлебы, оно его и замаяло. Сестра, говорят, была немая от рождения.

Лука хотел иметь сына — наследника. Да и дочка подрастет, тоже работница в доме. Жена родила эдакого сына, тятьке на го́ре...

Когда появилась дочка, Лука исподлобья поглядывал, как она растет. Но и дочка оказалась дура-дурой. Лука озверел, накинулся на жену — топтал сапожищами, в дикости хлестал березовым стягом. Когда жена спряталась от него, опрокинул на нее телегу.

Он винит жену, говорит, не на добрую землю семя пало. Совсем доканал, иссохла вся, сколько лет не слезает с печи. Заметив, что Луша испуганно глядит на девчонку, Лука сердито крикнул:

— А ты что? Я тебе не отец родной, чтоб жалеть.

Робея и сбиваясь, Луша сказала, что отдает корову за поросенка.

— «Корову», — передразнил Лука. — Пропастина у тебя, а не корова. Она меня с потрохами сожрет. И сама околеет. Знаю я вас... — Он злобно взглянул на Лушу. — Все заритесь на мое, оно у вас поперек глотки встало.

— Да я... — заикнулась было Луша.

— Все вы на один лад! — взвизгнул Лука. — Все погибели мне хотите! А чуть что — ко мне: «Выручай, пропадаем». А мне что? Передохните все, пальцем не пошевелю.

Луша испуганно взялась за щеколду, но Лука схватил ее за руку.

— Куда? Или правда глаза режет? — уже спокойно закончил: — Дам боровка. Мешок отрубей дам, пользуйся. Поросята, они дюжие расти. Мяса и сала нагуляет... А там и войне конец, батька с войны явится. За ним мое не пропадет, знаю. Бери боровка. А корову пригони в потемках, к ночи...

— Не ходит она, дядя Лука, не поднимается...

— А, черт, — выругался Лука, — пропал мой боровок.

В те годы жизнь не баловала ни старых, ни малых. Нищета, голод, разорение. Смерть... Беда не коснулась только пятистенного дома Луки, лавочника Нефеда, богатея Андрея Сидорова да попа Амвросия.

Зимой к Лукерье снова завернул дед Елизар, отогрелся у печки, сказал, будто кто-то прогнал царя и наступила, дескать, новая, народная власть. Луша пропустила это мимо ушей: царь далеко, прогнали так прогнали, нам все равно. А потом, может, старик и сболтнул, что с него возьмешь...

Дома было полно забот по хозяйству, даже к соседям сходить недосуг. Лукерья не знала, что в деревне началось брожение: беднота шумела о замирении с Германией, о переделе земли; богатенькие жались вокруг Луки, кричали, что никаких Советов не будет, есаул Семенов спасет, мол, Россию от красной чумы... Петька попробовал рассказывать сестре про революцию, она отмахнулась: скоро сеять, на огороде работы будет невпроворот, а он с пустяками.

Ранней весной Луша выпросила у Ксенофонта Калашникова лошаденку — съездить в село Воскресенское, попросить у своей тетки Евдокии маленько картошки на семена. Петька не захотел один домовничать — прихватила и его. Дорога шла лесом, Луша погоняла конягу, боялась припоздниться.

На полпути протекала речушка Звонкая, свернули к ней — напоить коня да и себе зачерпнуть водицы. Подъехали к бережку, увидели лежащего на песке мужика в бурятском халате: то ли спит, то ли убитый — лицом вниз, руки раскинуты... Луша испугалась, стала поворачивать на проселок. Петька соскочил с телеги — поглядеть поближе.

— Лушка, давай коня! — крикнул он сестре. — Кажись, живой!

Луша привязала коня к лесине, боязливо подошла. Вдвоем повернули бесчувственного на спину. Это был молодой бурят. Халат на груди набух от крови. Вдвоем стащили халат с плеч, ниже сердца была рана, из нее струйкой вытекала кровь. Луша кинулась в кусты, сбросила там с себя рубаху, порвала на полосы.

— Перевяжем, — шепотом сказала она брату. — Приподнимай потихоньку... Крови-то сколько натекло...

Раненый застонал, приоткрыл глаза, удивленно проговорил по-бурятски:

— Ород басаган...

И едва слышно добавил:

— Унда угыт...

Луша растерянно посмотрела на брата. Петька же, у которого в соседнем улусе были дружки-буряты, заулыбался и живо перевел:

— На тебя говорит: «русская деваха». И пить просит.

— Тащи воды. И рану промоем.

Когда Петя принес из речки в туеске воды, Луша мокрой тряпкой обтерла раненому лицо, напоила его, промыла и перевязала рану. Петька подвел поближе лошадь, вдвоем едва-едва втащили парня на телегу.

— Домой заворачивай, за картошкой после съездим...

Дня три раненому было вовсе худо — бредил, кричал чего-то по-своему, метался, не ел, только пил. Лукерья возле него сбилась с ног.

Потом дело пошло помаленьку на поправку. Парня звали Дамдином, он был на пять-шесть лет старше Луши, родом из улуса Ногон Майла, верст за десять от Густых Сосен. Он немного умел по-русски, не так, чтобы очень, но понять можно. Рассказал, как все с ним случилось.

...До недавних пор в улусе не знали, что рабочие в Питере прогнали белого царя. Эту новость привез Даши Цоктоев, вернувшийся чуть живым с тыловых работ из-под Мурманска. Тут и началось! Все заговорили о новой советской власти, о свободе, работники перестали величать бабаем и ахаем самого богатого хозяина в улусе, Бадму.

Тут бывший зайсан Дондок Цыренов ускакал куда-то на коне. Вернулся с двумя важными, толстыми нойонами в шелковых халатах, собрал улусников на сходку. Нойоны приказали всем укладывать на телеги скарб, забирать коней, коров, овец и кочевать в Монголию. Мол, для бурят там теперь земной рай... Из дацана пожаловал ширетуй Галван, сказал, что гадание на священных кубиках шо показывает, что жизнь для бурят в великом всемонгольском государстве будет богатой, пища — обильной, пастбища для скота — тучными. Раздумывать нечего, дело это благословлено богами, надо кочевать. Кто не поедет, тот после смерти попадет в руки свирепого Эрлик-хана, будет жариться на медленном огне... Перемещение на небе планет и созвездий подсказывает: кто не хочет в Монголию, должен вступить в особый маньчжурский отряд русского атамана Семенова, в котором китайцы, японцы, монголы и буряты сражаются во имя великого, мудрого, справедливого Будды, во имя счастья и процветания избранной желтой расы.

Сопровождавший ширетуя лама в широкой одежде, в желтой шапке с торчащими вверх крыльями басовито возглашал молитвы, гремел зеленым барабанчиком, звенел серебряным колокольчиком, крутил молитвенный барабан — хурдэ, в котором сокрыта святая молитва вечным богам.

Многие в улусе, сбитые с толку богачами и ламами, снялись с родных мест, крадучись, по-воровски перешли границу, бежали в монгольские бескрайние степи. Самые злобные враги сбились в вершие отряды, вооружились бандитскими обрезами, готовились податься к атаману Семенову, который грозился занять Читу, отрезать Дальний Восток от советской России. Дондок Цыренов кричал, что надо быстрее скакать к Борзе, к Оловянной, которые были в руках Семенова, помогать белым в боях с красногвардейцами, с первым Аргунским казачьим полком... Выход вооруженного отряда в Борзю был назначен через два дня.

Отец велел Дамдину скакать к партизанам, предупредить о кулацкой затее. Дамдин выехал ночью, кулацкие молодчики нагнали его далеко от улуса, напали. Он отбивался.

— Их четверо было, — рассказывал Дамдин. — Сбили меня с коня, сын Бадмы-ахая долго издевался, выпытывал, куда я поехал... Саданул ножом. Больше ничего не помню...

Когда Дамдин поскакал к партизанам, туда же другой дорогой выехал еще один парень. Добрался ли, вот тревога.

Ехать домой нельзя — кулаки убьют. Петька вызвался рассказать родителям Дамдина, как все было. Поскакал на коне, вернулся веселый, привез мяса, масла, Дамдину отцовский наказ: в улус пока не показываться. Партизаны разгромили белый отряд, но кое-кто схоронился.

Дамдин остался в Густых Соснах. Луша окрестила его по-своему — Димой.

Луша дождалась с войны отца и брата. Сельчане избрали Егора Васина председателем ревкома.

С родительского благословения Лукерья вышла замуж за Димку. Было тут всяких толков: невиданное дело — русская девка махнула за бурята! А Луша первый раз за долгие годы почувствовала себя спокойной и счастливой. Но счастье продолжалось недолго: за деревней, по всей земле — в сопках, в тайге, на большаках и проселках — затрещали винтовочные выстрелы, загремели гранаты. А она только собралась переехать с мужем в бурятский улус... Отец объяснил, что враги хотят отобрать у народа власть. Скоро и он, и все братишки, и дорогой, ненаглядный Димка перепоясались ремнями, забрали небогатые харчи, оставив ей, что получше. Луша голосила, валялась в ногах, уговаривала не ходить: измаялась, теперь бы только и пожить... Мужики отворачивались, глухими, торопливыми словами объясняли, что иначе нельзя, что будто все на свете порушится, если они не пойдут в эти самые партизаны: на всем божьем свете не будет тогда никакого счастья.

Она умолкла, вытащила из сундука, рассовала им по мешкам все, что нашлось теплого, шерстяного — носки, варежки, шарфы. Перекрестила всех на дорогу, даже бесценного свого нехристя — сам виноват, подвернулся под замах, под горячую руку

И опять осталась одна.

Что делалось в ту годину! Половина мужиков ушла в лес вместе с Васиными, кое-кто из богатеньких подался к семеновцам. Другие никуда не пошли, сидели дома — выжидали, кто кого. Вооруженные люди то вершие, то пешие, стучали по ночам в ставни, требовали хлеба, молока. Одни искали белых, другие красных. Были и американцы, те выспрашивали, где добывают золото, у кого есть собольи шкурки. Про Никишкину падь допытывались. А есть ли такая падь на свете? Может, сказка одна...

Было все так же голодно.

Из окна Лукерья частенько видела, как с пустыми мешками да котомками шли понурые мужики и бабы просить Луку и Нефеда вызволить из беды.

А то еще шум был на всю деревню. У Луки на берегу Глубокого есть своя коптильня, летом там многие на него батрачат — кто отрабатывает долг, кто по найму. Копченых окуней, сорожину он всю зиму сберегал в сарае, там рыба и в ящиках, и на веревках. Нефеду в лавку продавал по малости, которая с душком. И вдруг рыба начала портиться. Лука всполошился, запер своих недоумков в избе, собрал деревенских мальчишек и девчонок, велел перебрать всю рыбу, которая с вонью или с червями, сложить в сторонке, а хорошую снова приютить в сарае. Ребятишек набежал полный двор. Вытащили рыбу из сарая, разложили на солнышке... Копченая рыба вкусно пахнет, такой дух поднимается — сытому и то невтерпеж, а ребятишки голодные...

Лука рассадил их кружком, сам стал в сторонке, чтобы видеть, не съел бы кто рыбину. У детей ручонки трясутся, щеки побелели. У Луки есть работница Фрося, так ее сестренка Лелька упала, лишилась сознания, Лука побрызгал водой, ничего, отошла... Наконец, ребятишки не выдержали:

— Дядя Лука, есть охота.

— Невмоготу...

— Дозволь попробовать.

Лука бросил всем по прокисшему окуню, ворчливо сказал:

— Разорение с вами... Откуда мне на всех набраться... У матки жрать требуйте, я вас не в гости позвал. Родители таскаются чуть не кажинный день с пустыми мешками, то одно им дай, то другое, теперь вы с голодным брюхом. За долги работаете, все вперед взято.

Он и не думал, что получится худо...

Тут кто-то из мальчишек вдруг свистнул в два пальца. Все повскакали со своих мест, нахватали рыбы, кто сколько смог, и удрали... Даже ворота не притворили. После Лука два дня ходил по избам, просил вернуть рыбу, под конец даже заплакал, пригрозил, что попомнит. Да разве кто отдаст? Пришел домой с пустыми руками, долго не выходил за калитку.

Вот какая была жизнь...

Наконец, Лукерья дождалась своих. Вернулись живые, здоровые, шумные. С победой, значит. Наша взяла! Тут бы и начать спокойную жизнь, о которой она так истосковалась. Так нет, опять беда: Генка потерялся в тайге. Не отпускала, говорила: какая охота на соболя в феврале? Где видано — соболевать в эту пору? Не послушался. «Соскучал, — ответил. — Пройдусь маленько, побалуюсь... Ежели и встречу соболя, бить не стану. Мне бы только по следу пройтись, душу развеселить».

Луша вытерла запаном быстрые, жгучие слезы.

Мужики вернулись. Генки не было, не нашли, значит. Притащили с собой какого-то тощего... Она взглянула, подумала — слепой, бельмы на обоих зрачках, потом присмотрелась — нет, не бельмы. Это у него глаза такие, словно мутная водица в плошках.

Луша поставила самовар, кинулась топить баню.

За стол сели к ночи. Егор послал дочку за дедушкой Елизаром, тот пришел сразу. Поговорили о том о сем, повздыхали о Генке. Дед сказал, что надо бы заупокойную отслужить, но Егор сурово оборвал его — не к спеху, мол, еще, может, живой найдется. Перевел разговор на другое:

— Вот тебе, дедушка, постоялец. — Он показал на Василия, который совсем сомлел за столом с устатку. — Вдвоем веселее жить будет.

— А мне и одному не худо, — отозвался старик, неприязненно разглядывая Василия. — Что за человек такой?

— Нашенский, — отозвался Егор, строго поглядывая из-под густых бровей на своего сынка Иннокентия. — В семеновском отряде сотника порубил, свояка, семеновца, тоже не помиловал.

— Избенка у меня тесновата. Одному повернуться негде, — все так же неприветливо произнес дед Елизар.

Егор рассердился:

— Не хочешь добром, так я его к тебе именем советской власти определю.

Старик часто замигал подслеповатыми, слезящимися глазами, недовольно засопел широким носом, проворчал:

— Круто берешь, паря. Чуть что — и советская власть...

Вышло, что Василий оказался пристроенным: вставая из-за стола, дед Елизар перекрестился в передний угол и позвал Василия:

— Собирайся, что ли, хвороба, спать пора.

Василий засуетился, поддернул портки из чертовой кожи, которые дал ему в бане Егор, завертел в широком воротнике тощей шеей:

— Я живой рукой, благодетель. Узелок только найду...

— На дворе твой узелок, — немного нараспев проговорил Димка. — Я его под крыльцо бросил.

— Имущество? — с ехидцей спросил дед Елизар.

— Одежа. Портки там, рубаха. Одежа грязная. Из бани, одним словом.

— Поди, вшивая? Еще заразу какую приволокешь... — брезгливо сплюнул старик. — Воши, они тифозные бывают. Ты свое поганое барахло в избу не затаскивай! — вдруг взвизгнул Елизар. — Я через тебя подыхать не стану! Выгоню и все!

Он раскраснелся, легкий седой клок на макушке распушился, поднялся дыбом, раскачивался из стороны в сторону. Василий покорно молчал.

У одного старика какая может быть утварь в избе? Весь домашний скарб — стол да лавка, постелюшка на печи. Василий приладился спать на лавке. Елизар кинул ему гуранью доху, велел ложиться головой под образа: из неплотной двери ночью несет холодом, можно застудить мозги. Василий перекрестился:

— Прости, господи... Я не усопшее тело, под образами находиться...

Оба мужика с первого дня почуяли, что мира между ними не будет, но прямой вражды друг дружке не выказывали. Василий затаился, прикинулся хворым, а сам зорко щурился в уме на деда: прикидывал, какую ждать от него гнусность. Старик мало бывал дома, навадился ходить по сходкам, по собраниям, будто его касались все дела, все заботы новой советской власти. Даже в соседние деревни стал шастать. И вроде ничего худого для Василия не творил, хотя и относился к нему с насмешкой, величал божьим недоноском.

В солнечные дни Василий выходил посидеть на завалинке. За избой мерно плескалось большое озеро Глубокое, в нем прошлые годы, сказывают, мужики круглый год добывали рыбу. Скалистые берега поросли высокими, прямыми соснами, потому и деревня так называется — Густые Сосны. Василий глядел на деревню. Перед ним была белая каменная церковь с потускневшим золотым крестом. Окна у церкви узкие, с немытыми стеклами, высокие двери на две створки.

К церкви пристроена звонница, чуть в сторонке — поповский дом. За церковью кладбище, черные сиротливые кресты... Еще до нынешнего отца Амвросия какой-то попишко порешил обнести церковь на приходские деньги железной оградой, но огородил только с лица, возле входа. Остальной капитал ушел на поповскую усадьбу, на всякую домашнюю птицу, на ульи — попы в Густых Соснах испокон веку были мужики хозяйственные.

Над кладбищем будто склонилась гора Поминальная...

Православных деревень вокруг было мало, все беспоповцы — семейские да буряты. Но все одно, раньше каждый день где-нибудь были то крестины, то похороны. Попу только не зевать: крутая копейка сама катилась в его широкий карман.

А теперь не то... На звоннице темные, молчаливые колокола: служба в храме справлялась не ахти как часто, поп Амвросий не особенно радел для паствы, больше мотался с берданой по тайге или смолил на солнцепеке за железной оградой свою лодку — готовился к летней рыбалке на озере. Попа Василий еще не видел, но сокрушался его ленью. Елизар посмеивался, кряхтел: «Беда с тобой, божий сосунок. Чего ж ему, в нитку исслужиться, что ли? Нынче на христовых харчах ноги с голодухи протянешь. Не до бога людям. А в лес батюшка сходит, мяса добудет, третьего дня сохатого завалил, сказывают...»

— Не поповское дело в тайге с берданой мотаться... — не соглашался Василий. — Да и тебе, дед Елизар, пора бы угомониться. Хватит по сходкам шляться.

Елизар звонко расхохотался, словно молодой.

— Хоть на цепь посади, все одно сбегу. Я, вишь, страсть люблю умные речи слухать. Бабы по осени запасают впрок капусту, рыжики, всякую снедь. А я весь свой век сберегаю мудрые мысли.

Дед был прыткий до всего теперешнего, на чем свет стоит ругал старую жизнь, Амвросия же за поповское звание не осуждал, даже как-то сказал, что, может, и поп еще человеком станет.

Вокруг колокольни, над церковью тяжело летали лохматые, тощие вороны, садились на завалившиеся кладбищенские кресты, уныло каркали.

Дочка отца Амвросия больше в город не уезжала. Не то выучилась, не то из-за военного беспокойства жила с отцом. Видом Антонида была не деревенская поповна, а прямо городская барышня: нарядное платье обтягивает тугие груди, вокруг головы тяжелая золотая коса, сильные ноги в светлых чулочках. Когда выходила из калитки, Василий мелко крестился, ему казалось, что она не по земле идет, а плывет по воздуху. Василию вообще-то было не до девичьих прелестей, душа у него едва цеплялась за костлявое тело, но при виде Антониды все нутро приходило в томительное трепыхание, он испуганно шептал, чтобы пречистая дева Мария уберегла его от лукавого.

Антонида частенько заходила к Луше, дочери Егора Васина. «Что ей там надобно? — досадовал Василий. — Пошто таскается к богохульникам?» Дед Елизар, когда однажды был в добром расположении, сказал:

— Видал, божий огарок, попова девка-то бегает к Лушке Васиной? Подружками заделались, косомол в Густых Соснах замышляют.

— Чего замышляют?

— Косомол, одним словом. Супротив богатых, за советскую власть, значит. — Старик дробно рассмеялся: — Супротив Ильи пророка, Николая угодника и всех святителей.

— А отец Амвросий как же?

— А ему, бугаю, чего? Ржет, кличет девку поповной, а она, вить, злится. Дароносицу, сказывают, из окна вышвырнула, поп едва нашарил в потемках...

— Прости господи богохульницу...

— С Лушкой по книжкам занимается, — не унимался Елизар. — Девок на грамоту сбивает. Сам слышал, как она их разжигала. Жизня, мол, скоро будет сплошное удовольствие: люди — и мужики, и которые городские, весь народ — станут вроде как настоящие братья. Так и высказывалась.

Василий в ту ночь долго не мог заснуть. Жизнь снова представлялась ему неустойчивой, шаткой, мерещились какие-то страшные рожи, сотник Соломаха... А то эта девка повешенная все будто глядит, головой покачивает. Под утро причудилось, что матерь божья Мария кормила грудью старика Елизара. Срамное видение...

Проснулся Василий поздно, с головной болью. Его бил озноб, кидало в жар. С трудом поднялся, развесил во дворе на веревке свои зеленые порты и рубаху, которые выстирал накануне — недели две до того они валялись в сенцах, не хотелось заниматься бабьим делом...

Дед Елизар со вздохом взял под мышку свои почти новые сапоги и ушел. Скоро принес в обрывке сети несколько мороженых сорожин.

— Лука дал, кровопивец. За сапоги, — Елизар скверно выругался. — У него чуть не все лето мороженая рыба.

Он тут же ловко ободрал с сорожин кожу вместе с чешуей, подмигнул Василию:

— Так и с Кузьмича сдерем шкуру, когда пора настанет.

Похлебав ушицы, старик отправился в деревню Красноярово, туда должен был приехать какой-то начальник. Елизару до всего дело, пошагал за восемь верст.

Днем Василию стало худо, внутри как пожар, а то морозит, даже зубы стучат. Он лег на лавку, укрылся дохой. За окном, где-то далеко, вроде постреливали. Василий тяжело забылся. Пришел в себя только вечером, когда явился Елизар. В избе было темно, за лесом что-то бледно светилось то розовым, то красным.

— Гляди-ка, — поманил Василий Елизара, — небесное знамение...

— Дурак, — огрызнулся старик. — Не знамение, а пожар. Беляки, гады, подпалили Красноярово. Врасплох напали, когда сходка была. Баб, детишек порубили. Едва, едва ноги унес.

— Знамение! — радостно взвизгнул Василий. — Свет небесный... Окончание антихристова царства.

Елизар в потемках наткнулся у печки на ведро, закричал во весь голос:

— Ты чего брешешь, гнида! Гад недодавленный. Катись отседова, из моей избы, шкура семеновская... Я тебя, варнака, топором сейчас! Слышь, катись напрочь.

Василий заворочался на лавке, застонал.

— Хворь у меня... — проговорил он хриплым голосом. — Внутрях все, как в печке. Не гони, помираю. Испить бы... Христа ради.

Старик засветил коптилку, зачерпнул в ковше воды из ведра, подал Василию.

— На, чудотворец вшивый. Вдарил бы, да рук поганить не желаю. А завтра уматывай. Не стану я с такой контрой жить под одной крышей.

Елизар залез на печку, долго сердито ворчал. Ночью слез, растолкал больного Василия, бессвязно забормотал:

— Тонем, братцы... Лодку на берег несет, на скалы... Спасите... А-а-а...

И упал возле лавки.

Был конец весны, щедрое время. Все залито солнцем, поросло молодой зеленью, снег остался только в хребтах да на озере. Хотя и озеру пора была разойтись.

Чуть не вся деревня брала воду в проруби, которая за домом дедушки Елизара. Прорубь далеконько от берега, лед сверху растаял, на него набросали жердья, горбылей. Антонида побежала утром с ведрами и вернулась без воды: ночью ветер унес льдину вместе с досками и прорубью, а с берега ведром не зачерпнешь. На второе утро льдину притащило назад и поставило, как была раньше. Антонида и Луша долго смеялись: больно здорово получилось!

Антонида каждый день прибегала к Луше, рассказывала все, что узнавала дома о боях с белыми, приносила хорошие книжки про советскую власть, читала Луше, как надо бороться с гидрой мировой контрреволюции, собиралась убежать к партизанам.

— Луша, милая, давай подговорим девчат, мы же взрослые, — горячо шептала Антонида. — Добудем оружие, станем помогать большевикам. В городе все гимназисты ушли на фронт.

— За красных? — спрашивала Луша.

— Не все. Богатые за белых. А мы будем за красных.

— Тебе тятька не дозволит.

— Я никого не буду спрашиваться, меня никто не посмеет задержать. — Антонида гордо тряхнула головой. — «Весь мир насилья мы разрушим...» В городе сказали — нам надо организоваться. У нас в гимназии кружки были. Интересно. Шум, крик, речи... Эсеры приходили, меньшевики. Даже красный комиссар был, с револьвером. Рассказывал про революцию, он был в Петрограде, когда царя свергали. Вот говорил! Все слушали, как завороженные. На другой день три наших девушки ушли в партизанский отряд... — Антонида тихонько смахнула слезу: — Люся, со мной вместе училась, погибла в бою. Ее похоронили как солдата, в братской могиле. Прекрасная смерть.

— Смерть, она всегда смерть, — тихо проговорила Луша. — Молодым жить надо...

Когда в плошке выгорал жир, девушки прижимались друг к дружке и долго шептались в темноте. Луша с замиранием сердца, с тоской и тревогой говорила о своих мужиках, которые снова подались на фронт, в Красную Армию.

— Ничего, ничего, — торопливо шептала в ответ Антонида. — Они за правое дело, за весь народ... Живые придут, здоровые, все вместе станем строить новую жизнь.

Горячие слова Антониды растревожили Лукерью. Она читала книжки, старалась понять то святое дело, за которое с оружием в руках бьются ее родной Димка, отец и братья. В избе Васиных по вечерам стала собираться молодежь, все больше девушки — парни сражались на многих фронтах. Антонида обучала их грамоте, рассказывала о жизни, которая наступит, когда наши разгромят всех врагов.

— Везде будет власть рабочих и крестьян, всего трудового народа, — говорила Антонида, поправляя коптивший жирник. Девушки не мигая смотрели ей в рот. — Никаких царей, никаких буржуев. Всего у нас станет вдосталь — хлеба, одежды... Кем захочешь, тем и станешь...

— Здорово... — мечтательно проговорила Луша. — Смотря что в тебе сокрыто — хочешь в лекари или там в землемеры...

— А вы кем хотите? — робко спросила рыжеватая рябая Фрося, работница Луки.

— Я? — глаза у Антониды вспыхнули, щеки залились румянцем. — Я буду учить детей.

— Новую школу построим, — тихо произнесла Фрося. — На берегу озера. Светлую, большую. Все строить школу поможем. А комсомол будет у нас, еще дружнее станем.

Ни Антонида, ни кто другой в деревне не знали, что надо для того, чтобы создать комсомольскую ячейку. Верхнеудинск был освобожден от белых, порешили, что Антонида съездит в город, все проведает, расспросит.

Вечером, когда девчата расходились по домам, Луша задержала в темных сенях Антониду, кинулась ей на шею, проговорила сквозь счастливые слезы, что собирается стать матерью

— Сыночек будет, — шептала она, закрывая в темноте лицо руками. — Мамой называть меня станет.

Антонида вырвалась, молча оттолкнула Лушу, поспешно убежала домой.

Отец заметил, что дочь взволнована.

— Ты чего, поповна?

— Перестаньте, не умно, — огрызнулась Антонида. Она ненавидела слово «поповна», не терпела и презирала все, что касалось религии, поповской службы отца.

— Через два дня уезжаю в город, — сдерживая себя, спокойно проговорила Антонида. — Разузнать все о комсомоле.

Отец Амвросий вскипел.

— Поповна! — закричал он, снова растравляя ее этим словом. — Подожми хвост! Не наше с тобой дело лезть в политику. Ты с этим комсомолом, с безбожными книжками лишишь меня сана!

— Я все равно поеду.

— Замолчи, дура! — заревел поп. — Не погляжу, что девка, отхожу ремнем по голой заднице.

— Сказала и кончено.

— Господи, — взмолился, наконец, поп. — Подумай, дура, что ты делаешь. Унгерн наступает. Японцы... Пальба дни и ночи... Неизвестно, чем все кончится, а ты лезешь в пекло. Выдать бы тебя, постылую, замуж. Да где нынче жениха возьмешь... Погибнешь ты со своим комсомолом.

Антонида резко хлопнула дверью, убежала в свою комнату, бросилась на кровать, разрыдалась. Стало страшно, нечем дышать... Она хотела отворить форточку, но с улицы оказались закрыты ставни. Антонида накинула шубейку, вышла на крыльцо, прислонилась к резному столбу.

Влажный ветерок с озера освежал, успокаивал. Слышалось, как плещется у берега вода, шумит, накатываясь легкими волнами на гладкие прибрежные камни. На спокойных волнах покачивалась блестящая луна, а утром, когда взойдет солнце, по воде пролягут солнечные дорожки.

Ветер вдруг переменился, подуло теплым с полей, запахло перепревшим навозом, талой землей, пшеничным хлебом. «Кто нынче станет пахать, боронить, сеять? — с тоской подумала Антонида. — Мужиков в деревне почти нет, война... Ничего не родит земля, опять голод будет...» Антонида подняла кверху глаза. Там было далекое темное небо. Осенью звезды большие, словно близкие и теплые, а весной они равнодушные, им нет дела до земли, до того, что на крыльце поповского дома стоит грустная, заплаканная девушка. Она совсем, совсем одна на земле. Когда-то была у нее ласковая любящая мама, остался один отец. У других девушек отцы крестьяне, красноармейцы, а у нее — поп. Стоит на клиросе, размахивает вонючим кадилом и кричит во всю глотку: «Миром господу богу помолимся!»

Тоска... Нет, не то слово... Сердце хочет тепла, ласки. И вся она истомилась, в ней ходит живая сила, горячая нежность.

Вспомнилась счастливая Лукерья, ее стыдливый шепот... Ну что ж, пускай рожает... Наплевать на нее. Девки дуры, кто они Антониде? Чужие, темные души... Безграмотные. Ну их... А как же комсомол? Комсомол — великая правда новой жизни, счастье для всех простых людей на земле. Нет, это бросить нельзя, этому надо отдать все силы. Вспомнилась подружка Люся, погибшая в боях с белыми. С кем Антониде поделиться мыслями? Если бы рядом был настоящий друг, который мог понять, поддержать. Он придет, обязательно придет... Каким он будет, самый родной, самый любимый?

Где-то далеко постреливали. Выстрелы были сухие и не страшные, не верилось, что они несут кому-то муки и смерть. Небо за лесом окрасилось розовым покачивающимся светом. Антонида поняла, что это зарево, но и оно было какое-то мирное, даже ласковое. Не хотелось думать о том, что происходит сейчас в деревне за лесом. Какая там деревня, Красноярово, что ли? Завтра надо будет узнать, что там случилось.

Но это были у нее не главные мысли в тот вечер... Живо представлялось, как взявшись за руки, она бежит с веселым, красивым парнем с крутого берега, к чистой воде озера...

Стало совсем зябко. Антонида зашла в дом, заперлась в своей комнате, подвинула стул к старому высокому трюмо. Стала рассматривать себя нехорошими, посторонними глазами. Потом торопливо сбросила кофту, спустила с плеч рубашку, встала во весь рост перед зеркалом. Оглядела себя всю и залилась слезами...

Утром Антонида пошла к деду Елизару узнать, что за стрельба была вечером. На стук ей никто не открыл, она толкнула дверь. На лавке метался в бреду постоялец старика, дедушка Елизар лежал посередь избы без сознания.

Антонида побежала за Лушей.

Василий пришел в память солнечным, теплым днем. Возле него на чурбашке сидела поповна Антонида. Заметила, что больной открыл глаза, встрепенулась:

— Как хорошо! — заговорила она, волнуясь. — Кризис миновал, теперь будем поправляться. Смотрите, солнышко какое...

Василий ничего не понимал, сухим языком облизывал шершавые, потрескавшиеся губы. Он не мог взять в толк, как в избе оказалась попова дочка.

Антонида подала Василию кружку молока, он жадно выпил.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Антонида.

— Где Елизар? — с трудом проговорил Василий.

Антонида отвернулась, печально ответила:

— Дедушка две недели как умер. И вы тяжело болели. Сыпняк был... Я за вами ходила. И Луша.

Тиф... Василий закрыл глаза. Радости от выздоровления он не ощущал. В голову заполз холодный страх: не сболтнул ли в бреду о своем золоте, о богатстве в Никишкиной пади... Чуть приоткрыл глаза, исподтишка взглянул на Антониду, которая подметала пол, подумал: «Выдаст, подлая, ежели проведала...»

Перед глазами все закачалось, поплыло. Антонида увидела, что больному плохо, склонилась над ним. Василий тупо смотрел на ее голую шею, в широкий ворот платья.

Без малого месяц Антонида, Луша, Фрося ходили за больным Василием. В первые дни привезли фельдшера, он сразу сказал: тиф...

Старый Елизар скончался, так и не придя в чувство, все ругал в бреду какую-то контру, гнал прочь из своей избы.

Болезнь дальше по селу не пошла.

Амвросий, когда узнал, что дочь ходит за тифозным, ошалел от ярости, выгнал Антониду из дому, запретил показываться на глаза. Несколько дней она прожила у Лукерьи.

А тут к Амвросию заявился нежданный гость, читинский архиерей. С помощью молодцеватого монаха-чернеца слез с тряской двуколки, благословил оторопевшего Амвросия. Объяснил, не дожидаясь расспросов, что заехал по пути из Урги, где гостил у своего брата-миссионера... «Надумал поглядеть, сколь успешно в соседней епархии обращается в православие бурятское население, как бегут от христовых пастырей семейские еретики-уставщики... Дорога моя лежит в Иркутск».

Умывшись и усаживаясь в красное плюшевое кресло с вылезшими пружинами, архиерей сказал, что визит его в Густые Сосны не служебный, а сугубо личный и даже, если угодно, негласный. В Иркутске он не предполагает делать владыке об этом никакого сообщения.

Амвросий слушал преосвященного, не выказывал излишнего раболепия, сокрушенно покачал головой:

— Время, владыко, для подобных разъездов неподходящее. Денно и нощно пальба, разбой.

Архиерей приказал монаху занести в дом корзину с продуктами, кивнул головой.

— Кровь и разбой повсеместно. Поговорим и об этом. — Он несколько растерянно осмотрелся вокруг. — А где же ваша супруга, отец Амвросий?

— Попадья-то? Вдовый я, владыко... — Амвросий наморщил лоб, вспоминая забытое слово. Наконец, видимо, вспомнил: — Дщерь... Дщерь у меня, поповна, одним словом... У соседей она, сейчас сбегаю, позову.

Пока хозяин ходил за дочерью, архиерей поднялся с кресла, с удивлением подошел к стене, на которой висели большие рога изюбря, старая бердана, широкий охотничий нож, патронташ с заряженными патронами.

Антонида, когда отец позвал ее, не стала противиться, дома быстренько переоделась в темное платье с кружевным воротником, с достоинством поклонилась гостю, но под благословение не подошла.

Антонида, не зная о чем можно разговаривать с этим важным попом, вдруг спросила:

— Простите, как ваше имя-отчество?

Архиерей озадаченно поднял брови, сухо ответил:

— Согласно чину, меня величают владыкой или преосвященным.

Антонида отвернулась.

— Я, — сказала она с вызовом, — организую в нашей деревне комсомольскую ячейку.

— Ах, вот как, — архиерей чуть улыбнулся. — Тогда, конечно... Вам величать меня преосвященством не подобает... Как же быть? Если не сан, меня называли бы Григорием Петровичем. А комсомол, это интересно. И может оказаться весьма полезным.

Антонида не поняла, что хотел сказать этим важный старик.

Больше ничего занятного в тот вечер не произошло. Хозяин неловко сказал, что у него нечем угостить дорогих гостей, велел дочери поставить на стол вареные сохатиные губы, моченую бруснику, белые сухари. Вспомнил, что в подполье остались соленые грибки. Архиерей, показывая на развешанное в комнате оружие, добродушно спросил Антониду:

— Позвольте, дочь моя, а кому принадлежит весь этот арсенал?

— Это все папино, — с гордостью ответила девушка. — Папа ходит в тайгу, на охоту.

Архиерей от неожиданности закашлялся, прикрыл рот платком.

В корзине, которую монах принес на кухню, оказался коньяк, городская снедь. После ужина архиерею постелили на диване в этой же комнате, монаху сказали, что он будет спать на кухне.

Когда Антонида ушла к себе, архиерей велел Амвросию поставить на стол коньяк и три рюмки.

— Теперь будет настоящий разговор, — сказал преосвященный. Монах разлил коньяк по рюмкам. — Большевики отделили церковь от государства, — заговорил владыко, пригубив рюмку. — Мы не вмешиваемся в их дела. Но никаким декретом нельзя запретить служителям господа быть верными сынами отечества. Я высоко ценю, отче, что вы далеки от политики, не хочу сбивать вас... Но поймите — родина в опасности, ее охватила красная чума. Большевики бесчинствуют...

Амвросий не посмел сказать, что и белые тоже хороши. Архиерей значительно посмотрел на него и продолжал:

— Но дело сейчас не в этом. Мы накануне решающих событий. Недавно мне выпал случай встретиться с бароном Унгерном. Я. конечно, не искал этой встречи... Но какой целеустремленный, благородный человек. Ясность цели. Внутренняя воля.

«Не поймешь, что творится... — промелькнуло в голове Амвросия. — Не знаешь, кому верить... Егор Васин говорил, Унгерн идет против народа, а владыко вон что...»

— Не ведаю, преосвященный, может, и так оно, а может... не ведаю...

Архиерей пожевал ввалившимися губами, дробно рассмеялся.

— Вы, иерей, рассуждаете, как большевистский комиссар. — Заметив, что Амвросий хочет возразить, махнул рукой. — Помолчите, послушайте лучше. Господин, сидящий с нами за столом, не тот, за кого вы его считаете. Он не монах, а офицер доблестной белой гвардии в чине капитана. Приставлен ко мне бароном Унгерном как лицо особо уполномоченное для связи с атаманом Семеновым, с командованием союзных армий. Мы побуждаем православный народ к освобождению от красного ига. Я приехал не для того, чтобы ссориться с вами. Между нами не должно быть не только распрей, разногласий не должно быть. Мы едины во Христе, нас сплачивает вера во всемогущего, вездесущего бога нашего. Близятся дни великих испытаний. Собираются несметные, непобедимые силы. Грядет святая победа...

Амвросий отодвинул от себя рюмку, тяжело посмотрел на архиерея, мрачно выговорил:

— Не знаю я ваших дел, владыко. Сами сказали, хорошо, что не лезу в политику. Не поповское это занятие...

Архиерей положил тонкие пальцы на руку Амвросия.

— Расцените, как большую честь мое к вам доверие, — вкрадчиво проговорил он. — Мы готовимся к решающему наступлению соединенных сил... В Забайкалье назревают народные восстания против большевиков, во главе этого святого движения стоят верные люди. Самостоятельные хозяева, преданные сыны отечества.

— Снова кровь, — вздохнул Амвросий. — Военное счастье переменчиво.

Офицер в рясе расхохотался:

— Вы ничего не знаете, поп. У нас всюду свои люди.

— Ладно, я ничего не знаю, но другие рассказывают... Будто американцы отступают, японцы тоже... — робко проговорил Амвросий.

— Слушай, поп, — надменно сказал офицер. — Я человек военный и не стал бы с тобой миндальничать. Разговариваю только из глубокого уважения к его преосвященству и... — он поднял руки с четками, — к сему священному обмундированию.

— Не кощунствуйте, — строго заметил архиерей.

— Помилуйте, — возразил офицер. — Я же действительно... Впрочем, ладно. Так вот, большевики провели в Верхнеудинске свое сборище, так называемый съезд трудового населения Прибайкалья, свергли Советы, установили земскую власть.

Офицер с ухмылкой посмотрел на Амвросия.

— Как вам это нравится, святой пастырь? А вот другая новость: большевики Забайкалья и Дальнего Востока отделились от России, создали собственное де-мо-кра-ти-ческое государство — Дальневосточную республику.

— Не понимаю чего-то... — совсем растерялся Амвросий.

— Чего вы не можете понять? — с раздражением спросил архиерей.

— Большевики отказались от советской власти, учредили земство, отделились от России... — Амвросий потер ладонями виски. — Выходит, они пошли на попятный. Против кого же вы, владыко, собираете силы? С кем хотите воевать? На кого поднимаете православный люд?

— Отец Амвросий, — насмешливо заговорил офицер. — С вас можно писать непорочную деву Марию.

— Потрудитесь не забываться, — оборвал офицера архиерей.

— Виноват! — весело сверкнул глазами офицер.

— Не раскрывать же мне перед вами военных планов... В общем, каждая церковь должна стать для красных неприступной крепостью, каждый приход — героическим гарнизоном. Мы будем громить их в проповедях, если надо будет, превратим церковные окна в амбразуры, станем стрелять с колоколен.

Архиерей поднялся, прошелся по комнате. На виске у него билась тонкая, синяя жилка...

На улице чуть светало: сквозь щели в ставнях пробивался блеклый серый свет. Амвросию вдруг стало душно в комнате. Он встал, направился к двери.

— Пойду, открою ставни. Душно...

— Давайте выйдем все, подышим, — предложил офицер. — И правда, голова разболелась.

Все вышли на крыльцо. Была та неопределенная пора, когда ночь уже кончилась, а утро еще не началось — в предрассветном тумане все было мутным и словно двоилось, перемещалось, клонилось к земле. Постепенно ярче стали вырисовываться ближние предметы, дома, деревья. Потом показались дальние сопки, будто очерченные золотом, за ними вставало солнце.

— Символическая картина, — торжественно провозгласил архиерей. — Встает солнце. Господа, над Россией встает солнце освобождения, всевышний дарует нам жизнь — чистую, светлую, святую... — Он что-то вспомнил, остановился. Тут же заговорил снова: — У вас милая дочь, Амвросий. Она хочет стать комсомолкой? Порывы молодости, поиски вечной правды... Вы не мешайте дочери в этом.

— Как же, владыко... Где видано, чтобы поповна — и вдруг комсомолка?

— Надо быть мудрым, Амвросий. Это ее увлечение может оказаться весьма полезным для нашего великого дела. Пусть она войдет в доверие к городским руководителям. Нам надо знать их планы... Ждут ли нашего наступления?.. Что им известно о подготовке восстаний в селах? Каковы военные силы красных? Она может узнать и многое другое. Вы понимаете меня, Амвросий?

Если было бы светлее, архиерей увидел бы, как побледнел Амвросий.

— Вы хотите... ее... шпионкой?

— На военном языке это нанимается разведчица, — поправил Амвросия офицер. — Разведчик во все века важная фигура в военном деле, наши глаза и уши. Пренебрежение разведкой стоит много крови, больших потерь. Слыхал о Нэйсе-гегене? Монгольский лама, хитрющая был лиса. Атаман Семенов очень жаловал его за собачью преданность, возвел в сан главы будущего великомонгольского государства. И вот Нэйсе-геген погиб, расстрелян китайскими солдатами... А за что? Не проведал настроения китайцев, перешел из России монгольскую границу, был схвачен. Вот как важна разведка...

— Надо быть мудрым, Амвросий, — повторил свои слова архиерей. — Очень хорошо, если главарями молодежи во всех деревнях станут наши люди. Ведь вы же останетесь воспитателем и руководителем своей дочери, она не вышла из вашего послушания? — Он помолчал. — Пойдемте в дом, нам скоро уезжать. — Взглянул на сопки, за которыми вставало солнце. — Начинается новый день. Светлый, чистый, как наши святые идеалы.

Архиерей снова обернулся к Амвросию:

— Вам, дорогой пастырь, от нас не будет пока особых поручений. Рассказывайте прихожанам о великой освободительной миссии белого воинства, о красных ужасах. Проповедь у меня написана, я вам оставлю...

— Когда придет время действовать, — вставил офицер, — вам скажут... И что делать скажут.

Через полчаса бричка архиерея выкатилась из узорчатых церковных ворот, затарахтела по дороге к богатому селу Воскресенскому.

Поближе к теплу в деревне началось беспокойство: наступала пора сеять, а во многих семьях ни мужика, ни коняги, бабе хоть самой впрягаться в плуг. Тут еще Лука и лавочник Нефед подступили с ножом к горлу: бросай свою работу, иди на их поля. У Луки и Нефеда в долгу чуть не вся деревня, почти каждый побывал у них зимой с пустым мешком. То охапку сена выпросят для коровенки, то отрубей на калачи. Или вонючей рыбы... Лука плакал от жадности, когда давал что-нибудь.

— Подавись ты моим добром, — кричал он визгливо. — От себя отрываю... Другой бы не дал, а я жалостливый. Не отбрехивайся от работы, когда позову. Как придет пора сеять, все начнете воротить от меня морды. У всех дела да отговорки, я хоть один пластайся в поле.

— Батюшка, Лука Кузьмич, — низко кланялись ему бабы, — заступник наш... Без званья прибежим к тебе. Выручи, кормилец, отработаем.

Нефед тоже был прижимистый, давал в долг только самым надежным. Все записывал на бумажке, которую хранил в лавке за иконой.

Говорят: что посеешь, то и пожнешь. Еще говорят: весенний день год кормит. Это все так, правильно придумано, мудро. А что сеять, если в амбарах только пыль да полова? Малые ребятишки пухли зимой с голодухи, со слезами просили корочку, с тоской смотрели на тятьку с маткой. Не губить же их, пришлось помолоть зерно, которое береглось на посев. И всю картошку поели вместе с шелухой.

Пришлось снова идти к Луке и к Нефеду, теперь за семенами — только на них, благодетелей, и была надежда.

Лука и Нефед твердили одно и тоже: пособите отсеяться, отработайте за долги, после придете, поглядим...

Мужики пахали, боронили, сеяли на обширных полях Луки и Нефеда, бабы готовили им огород под картошку, лук, чеснок. Лука Кузьмич подкармливал работников, посулил даже поднести всем по чарке.

Люди спешили побыстрее управиться с чужим полем: уходило лучшее время для своих посевов. Когда все было сделано, Лука и правда поставил две четверти злой самогонки. На другой день мужики и бабы униженно потащились к нему за зерном. Лука сварливо ворчал:

— Точно в прорву какую сыплю добро. Ну какая мне корысть?

— С голоду подохнем без тебя, благодетель...

— А мне что?.. Скоро рыбалка начнется, опять не скликать вас... Всю зиму мою рыбу жрали. Совести не имеете.

Нефед боялся скостить с должников лишний грош. Андрей Сидоров не давал никому ни харчей, ни зерна. Второго такого живоглота не сыщешь... Кое-кому отпускал поработать своего коня, но расплачиваться чтобы хлебом из нового урожая.

Дедушка Влас в облезлых, подшитых валенках, с клюкой, сидел на завалинке, на самом солнцепеке и рассуждал:

— Да, в кого что положено, такой и будет... Засоли, к примеру, в логун рыбу, он после много лет будет с рыбным запахом. А засоли, к примеру, капусту, будет с капустным духом. Да. И люди так же...

— Ну, — рассмеялась Фрося. — Моего хозяина набей хоть яблоками, а от него все одно черемшой будет разить!

— Не, — затряс головой старик. — В кого что положено... Ты не думай, девка, Лука тоже не родился готовеньким гадом. Он после сделался... А мог и в хорошие люди выйти. Да, вишь, тятька в него не то положил.

— Добрая жизнь с неба не свалится, — решительно сказал бывший солдат, пожилой мужик Калашников.

Дни проходили в тяжелой работе, в лишениях, без радости. Тягучие, тоскливые...

И Василий томился, поправлялся медленно, тиф унес последние силы. Не было еды, хоть подыхай. «Изба есть, — лихорадочно рассуждал он про себя, лежа на жесткой лавке. — Изба собственная... Елизара бог прибрал... родни у него нет... Изба мне осталась. Богатство есть несметное, как до него добраться?.. И не набрел ли кто на след, всякое может быть...»

Амвросий больше не ругал дочку, которая ходила за выздоравливающим. Она и Луша приносили Василию поесть, мыли в избе пол, стирали. Фрося тоже старалась помочь, чем могла — харчей, правда, не приносила, сама жила впроголодь.

Скоро в селе Густые Сосны произошло вот какое событие: из города приехал начальник по фамилии Честных. Сразу же поползли слухи, что он арестует всех зажиточных и погонит в городскую тюрьму, что насильно будет обращать всех в безбожную коммунистическую веру...

Честных остановился у Калистрата Петрова, который чуть не весь век работал на Луку. Два сынка его служили красными пулеметчиками, старик жил один.

Вечером в избу набилось полно молодежи, пришли и кое-кто из пожилых. Честных оказался не ахти какой представительный: чернявенький, шустрый, левый рукав кожаной тужурки пустой. Когда спросили, где потерял руку, рассказал, что белые отстрелили. «В Кяхте попал под расстрел, там беляки поубивали ужасное множество безвинных людей, однако больше полутора тысяч, — рассказывал Честных. — Ну и меня под расстрел. Нас убивали сразу целую сотню. Вывели, поставили... Позади, значит, яма. Я и свалился туда раньше времени, живой. В руку только угодило. Сверху завалило трупами, беляки штыком не нашарили. Чуть запорошили землей и ушли. А я ночью выбрался. Добрые люди спрятали, вызволили от смерти. — Честных рассказывал эту историю спокойно, даже чуть насмешливо, а под конец сказал с большой задушевностью: — Много у нас хороших людей... Как упастись от смерти, когда станут расстреливать, меня тоже добрый человек научил, он мне родственником приходится. Служил в семеновцах, я и не знал, что он втайне красный. Даже в рожу ему харкнул, вот ведь обида какая... Он опосля сотника семеновского зарубил. Повстречать бы, попросить прощения... Василий он, по фамилии Коротких».

Лукерья Васина, как услышала, так и закричала:

— Да он же в нашей деревне, тифом болел!

— Не может быть... Пойдем скорее... Да скорей же! — прикрикнул он на замешкавшуюся Лушу.

Когда Луша и Честных пришли к Василию, там была Антонида, прибиралась по хозяйству. Василий сразу признал Катерининого братца, обмер, закатил глаза. «Святители, — пронеслось у него в мозгу. — Вот она, погибель... Смертушка... Гость с того света по мою душеньку». Вспомнилось, как виделись последний раз в Троицкосавске, в Красных казармах. «В харю, гадина, плюнул... Пошто не прикончил тебя Соломаха?..»

— Василий!.. — тихо проговорил Честных. — Ты, брат, живой?

Честных осторожно подошел ближе, взглянул в изможденное лицо Василия, заросшее бесцветными волосами.

— Эко тебя вымотало, беднягу. Чем пособить-то, паря?..

Василий не поверил своим ушам, приоткрыл глаза.

— Ты прости, брат, виноват я перед тобой, — дрогнувшим голосом сказал Честных. — Жизнью тебе обязан.

— Значит, помиловал тебя Соломаха? — осторожно спросил Василий.

— Нет, брат! — горько улыбнулся Честных. — Расстреляли меня. А я, вишь, живехонек... Сделал, как ты наставил.

Он в скупых словах рассказал свою историю.

— Матерь божья, — с большим чувством проговорил Василий. — Заступница. Как не благодарить тебя, пресвятую...

Честных зря принял радость Василия на свой счет.

— Ладно, — сказал он, — чего там... Утром забегу, побрею тебя, таким молодцом поставлю, девки заглядятся.

— Дома-то как, не знаешь ли? Катеринушка, Настенька, кровиночка моя?

Честных отвернулся в сторону, помрачнел. Он не умел скрывать правду. Василий приподнялся на кровати, тяжело прохрипел:

— Говори, что знаешь. Все говори.

— Померла Катерина.

— Красные замучили?

— Нет, брат... Белые... Настеньку партизаны в сиротский приют определили.

Василий отвернулся к стене. Честных попробовал заговорить, он не отвечал. Вместе с девушками он вышел на улицу.

Антонида спросила:

— Катерина его жена?

— Да.

— Ее убили?

— Сама она себя... Опозорили, замучили, она руки на себя наложила. Ладно, прощевайте, завтра свидимся.

Он не стал рассказывать им историю Катерины

Когда Василий и Спиридон подались тайком из родной деревни, красные вели успешные бои. Но вскоре все переменилось, в наступление пошли белые и заняли деревню. В просторной избе Василия расположился казачий сотник. Бравый, веселый, будто ласковый... У Катерины зашлось, замлело одичавшее сердце — ведь жила она без любви. Ну, сотник и приголубил ее.

Недолго длилось бабье счастье. В деревне у белых шла беспробудная пьянка. Сотник ходил от избы к избе, чуб встрепанный, глаза налиты кровью, с руки свисает на ремешке нагайка. Заявился домой, по-волчьи оскалил на Катерину зубы, прохрипел:

«А, стерва!.. Твой мужик к советским переметнулся!?» Катерина испугалась, прижала к себе малолетку-дочку. Сотник приказал ей раздеться. Она забилась в угол под образа. Сотник содрал с нее всю одежду, не оставил и малого лоскуточка. В немой, бессловесной ярости хлестал нагайкой по голым плечам, накрутил себе на руку Катеринину косу, выволок на улицу, потащил по деревне. Она пыталась встать, падала, кричала. Сотник загнал Катерину во двор, где горланили казаки, крикнул диким голосом:

— Принимай, казаки, мое угощение! Скликай всю сотню!

И пошла потеха...

Катерина уползла домой только под утро. У нее не было сил подняться на крыльцо, войти в дом. Она повесилась на веревке, которая болталась возле амбара. Скоро ее нашли, но не могли узнать, кто такая: волосы были седые, тело распухло.

Днем на казаков налетели партизаны, лихим ударом выбили из деревни.

В тот день хоронили не одну Катерину, зарывали и порубленных казаков, в братскую могилу складывали бойцов из партизанского полка, освободившего деревню.

На другой день комиссар отправил в дорогу молодую крестьянку, вызвавшуюся сдать в приют безродную сиротинку Настеньку Коротких.

Для сходки в Густых Соснах не было подходящей избы. Постучались к Луке, но он сказал, что хворает жена и вообще идите, мол, к кому другому... Собрались возле церкви, расселись на траве. Бабы сбились вместе, девки своей стайкой, возле Луки сидели справные хозяева. Деревенская беднота держалась кучкой.

Честных пришел на сходку в кожаной тужурке, пустой рукав заткнул за широкий ремень с револьвером. Когда заговорил о продразверстке, поднялся такой крик, что ничего нельзя было разобрать. Лука пробрался вперед, визгливо выкрикнул:

— Не дозволим грабить! Самим жрать нечего!

— Граждане-товарищи! — старался перекричать шум Честных. — На фронте наши сыновья и братья бьются с врагом за хорошую жизнь, за свободу!

— Подавись ты своей свободой!

— С голодухи посинели!

— Остатнюю руку тебе отломим!

— Мужики воюют, всему хозяйству крах.

— Кулаки хлеб зажимают!

— Попрятали хлебушко! В землю позарывали!

— По дворам надо идти, по амбарам шарить!

— Граждане-товарищи! — спокойно говорил Честных. — Не нашего ума дело отменять законы Советской власти. Завтра надо отправить в город обоз с хлебом.

— Нету больше твоей Советской власти! — заревел Лука. — Теперя у нас свободная Дальневосточная республика. Долой советскую продразверстку!

— Верно, граждане-товарищи, — сказал Честных. — У нас объявлена Дальневосточная республика...

— А где Советы?

— За что воевали, кровь рекой лили?

— Удрала ваша советская власть! Теперь наша сила! — кричал тощий мужичонка в драной рубахе — Андрей Сидоров. По виду никто не сказал бы, что он один из самых зажиточных в деревне.

— Нет, граждане-товарищи, советская власть не удрала. Эта самая ДВР временная, чтобы не было войны с Японией. А в республике своя народно-революционная армия, крепкая сила. Продразверстку собираем для армии, для голодающих рабочих...

Когда на время шум чуть поутих, Честных сказал:

— Постановлено, чтобы вы построили школу. На днях придет домой Егор Васин, его отпущают из армии, он все будет проводить, как полагается. Кому выделять лошадей, возить лес, кому плотничать, все обскажет.

— Не надо нам школы!

— Как не надо? Пущай ребятишки учатся!

— Поповну Антониду учителкой, здорово будет!

— Коней не дадим, отощали, с копыт валятся.

— Лошадей в армию позабирали!

Шум, угрозы кулаков и подкулачников не были для Честных внове — он и не ждал, что богатеи сами откроют закрома, отдадут хлеб. Бывало, приходилось вызывать на помощь продотряд... Когда он ездил собирать продразверстку, всюду стоял истошный бабий вой, сыпались соленые проклятия, гремела винтовочная пальба. Озверевших кулаков, бурятских богатеев обрабатывали ловкие проходимцы — меньшевики, эсеры, буржуазные националисты, улещали речами о белой справедливой власти, подбивали на открытое восстание против большевиков.

Одному не совладать с озверевшим кулачьем. Всюду у Честных были верные помощники, надежная опора — деревенская беднота.

На второй день к вечеру из Густых Сосен двинулся, пыля по сухой дороге, хлебный обоз, покачивались возы прошлогоднего сена, понуро шагали за подводами сытые коровы, отобранные у кулаков. Детский плач, бабий пронзительный визг, щедрая мужичья брань провожали из деревни уполномоченного товарища Честных.

Лукерья и Антонида пошли со сходки побродить. Лукерье казалось, будто все вокруг пело и тихонько позванивало тоненькими стеклянными голосами. Высокие загадочные звезды перемигивались, перебегали с места на место, у берега с негромким шелестом осыпались брызгами темные волны, через узорчатые ветви с молодыми листьями виднелась круглая блестящая луна — она куда-то бесшумно катилась по звездному небу...

Она сорвала с куста листочек, повертела в руках, сказала, сдерживая радость:

— Тятя скоро возвернется. А там и Дима, хозяин мой дорогой, заявится. Вот радость-то!

Антонида обхватила ее покрепче, шепнула:

— Знаешь, Лушенька, в чем женское счастье? Выйти замуж за хорошего человека. Только у нас и выйти-то не за кого...

— Ну, что ты... — Луше стало неловко. Антонида вздохнула:

— Не будем об этом. Появится у тебя сыночек, приведешь ко мне — возьмите, Антонида Николаевна, обучите грамоте, всякому уму-разуму.

Обе счастливо засмеялись. Луша вдруг спросила:

— А почему ты Антонида Николаевна? Отец же Амвросий...

— Крещен-то он Николаем... Ладно, не интересно это. Как думаешь, где поставят школу?

Они осмотрелись вокруг. В лунной ночи лежала родная деревня: черные дома, черные деревья, кружевная ограда церкви. Смутно поблескивал крест на круглой маковке церкви. Кое-где в окнах горели тусклые огоньки... Все притихшее, сказочное.

— Вот там, однако, — Луша показала на середину деревни. — Самое подходящее место.

— Верно, Луша. Высоченный дом, два этажа. Вечером весь в огнях, там по вечерам взрослые станут учиться. И библиотека будет... А утром — динь-динь-динь... Звонок. Заходите, ученики, в классы... Будет три учительницы. Нет, лучше пять...

— Сторожем дядю Василия поставим, он поправляется уже. И пускай зимой печки топит!

— Противный он какой-то, — поморщилась Антонида. — Старый, облезлый... Злющий, видать.

— Что ты, подружка, — с осуждением возразила Луша. — Нельзя так о людях. Добрый он, душа хорошая. И совсем не старый еще. Одинокий, жена погибла, дочка неизвестно где... Мне его жалко.

Антонида схватила Лушу за руку.

— Побежим к берегу!

— Побежим!

Через несколько шагов Луша остановилась, смущенно сказала:

— Нельзя мне бегать...

В голосе у нее были радость и счастье.

Счастье! Для Луши счастье в том, что она станет матерью, что возвращается домой тятя, а за ним и Дима, наверное. Начнется долгожданная спокойная жизнь. Счастье в том, что вон как все хорошо вокруг. Тревожно еще, но налаживается, жизнь входит в новую колею. Вскоре и вовсе ладно будет... Вот в чем Лушино нетребовательное счастье.

Антонида счастлива тем, что сбывается ее мечта стать учительницей. Немного грустно, что у Луши скоро будут свои заботы, они не смогут уже дружить, как дружат сейчас. Но ничего, придет и к ней ее судьба, не обойдет стороной. Чуть завистливое, беспокойное чувство мешает полному ощущению счастья, но это девичье, стыдливое, тайное, его никто не видит, не знает...

С озера повеяло холодом, девушки плотнее прижались друг к дружке и пошли к дому. В окне Василия Коротких вздрагивал, покачивался огонек коптилки. Надо бы зайти, проведать, но уже поздно. Подружки сговорились сходить утром.

V своей избы Луша вдруг пригорюнилась, завздыхала.

— Чего ты, подружка?

— Тятенька придет, — сквозь слезы ответила Луша, — а у меня хозяйство в разорении... Вспахано плохо, посеяно мало. Огородина худая, скотины никакой нету, даже лошаденки...

— Нашла о чем горевать! Отец-то у тебя какой, сама знаешь, все наладит.

— И то верно, — улыбнулась Луша. — Еще братики возвернутся, Дима...

— Все будет хорошо, — успокоила ее Антонида. — Утром забегу, сходим к больному, к дяде Васе.

Василий первый раз после болезни выбрался на завалинку. Он был выбрит, в опрятной рубахе... Жмурился от летнего солнца, от густого чистого воздуха кружилась голова. Кружилась она и от беспокойных дум... «Господь отметил меня среди всех людей, — рассуждал про себя Василий, — приставил ангела-хранителя. Из любой беды сухим выбираюсь...» Эта успокаивающая мысль неожиданно разбудила в нем злое раздражение: «Откуда лезут все эти беды? Почему бросил родную деревню? Бежал от красных. Катерина повесилась — красные виноваты, из-за них все озверели... И дочки лишился из-за них. Из Троицкосавска удрал — за свою шкуру дрожал перед красными. Спиридона... того — боялся, что выдаст большевикам. Приобрел богачество, золота, хоть с головой засыпься, а сижу голодный — нельзя объявиться богачом, красные все отберут, да еще и засудят. Как жить дальше, что делать?» Он подумал, что надо все же добраться до лесной землянки, где под половицей припрятан узелок с золотыми тараканами, с тяжелым песком. «Опосля и в Никишкину падь можно... Куда девать золотишко, как обратать себе в пользу? Оздороветь бы поскорее... Подкоплю силенок, доберусь до города, продам... Дешево не отдам, не ждите... Заведу хозяйство, стану на твердые ноги».

Думы Василия перебили Антонида и Луша — пришли веселые, разговорчивые. Не прогонишь, хоть и охота побыть одному. Еды притащили, в избе прибрались. Лушка похвалилась, что скоро отец вернется, у нее отец главный советчик в деревне... Для Василия не велика радость, что Егор Васин приходит домой. Спросил у Антониды про ее отца — она засмеялась, не захотела разговаривать.

— Побежим на озеро! — озорно крикнула она Луше. — Там народу полно!

Только девки с шумом выкатились за ворота, к Василию подошел коренастый мужик с черной бородкой, присел на завалинку, спросил:

— Ну, как здоровье?

— Слава богу, — осторожно ответил Василий, разглядывая мужика.

— Бог-то бог да сам не будь плох, — усмехнулся бородатый.

— Все под ним ходим... Под божьей десницей.

Бородатый сердито махнул рукой.

— Ладно это... Не на клиросе стоишь. После сыпняка жрать сильно хочется, приходи к нам обедать.

Василий удивленно поднял глаза, хотел спросить мужика, кто он такой. Бородатый, видать, догадался, сказал с густым хохотком:

— Я здешний священник Амвросий. Родитель Антониды.

— Беда, — всплеснул руками Василий. — А я и не знал. Не сподобился лицезреть...

— Ты почему так странно разговариваешь? Потешаешься над моим саном, что ли?

— Что вы, — испугался Василий, — как можно, батюшка! С детства приучен к почитанию. Тятенькой, маменькой... Тверд в вере христианской.

Амвросий посидел молча, спросил:

— Как жить думаешь? Хлеба не посеял и жать не придется... Какие у тебя соображения?

Василий вздохнул:

— Все раньше было — семья, хозяйство, достаток. Теперь ничего нету... Жена померла, дочка в приюте. Один култыхаюсь на божьем свете. Не знаю, как быть. И сир, и наг...

— Надо зацепку иметь для жизни.

Амвросий поднялся.

— Приходи, одним словом. Антонида тебя доведет.

Разговор со священником вызвал у Василия новые размышления, уже не столь отчаянные, как недавно. «Ничего, — сказал он себе. — Проживу, все наладится. Ознакомлюсь с хорошими людьми, не дадут пропасть».

Антонида повела Василия домой, как наказывал отец. По дороге Василий осторожно спросил:

— Антонидушка, у меня, поди, горячка была?

— Ну да... Высокая температура.

— Беда, девка. — Василий покачал головой. — Метался?

— Я теплым укрывала. Лукерья тоже, Фрося.

— Потемнение находило. Однако, всякую чушь городил.

— Какого-то Спиридона вспоминали.

— Спирю, царство ему небесное... А еще чего говорил?

— Не знаю. Не разборчиво так, да и я не вслушивалась.

— Да... Чуток будто помню, золото какое-то блазнилось.

— Ну про золото не слышала. — Они подошли к поповскому дому. Антонида отворила калитку. — Вот и пришли.

<Часть текста отсутствует. В электронной версии журнала в этом месте не было двух страниц>

Скоро вскипел самовар, Лукерья нарезала хлеба, поставила на стол масло, вареное мясо. Разлила чай по белым фаянсовым стаканам.

Цырен поглядел на Лушины приготовления, погладил рукой свою стриженую голову, спросил:

— Вы своим бородатым богам какие жертвы приносите?

— Как это? — не поняла Луша.

— У нас, когда дорогие гости приедут, когда радость бывает, богам угощение делают. Аракушкой маленько балуют, в очаг жирный кусочек бросают.

Луша растерялась.

— Нету у меня... Самогонку дядя Лука гонит, задаром не даст... В печку можно кусочек чего-нибудь, если хотите...

— Я о богах-то не сильно думаю, — рассмеялся Цырен. — С дороги самому хорошо бы...

Он что-то сказал по-бурятски дочке, та выбежала во двор, вернулась с большим берестяным туеском.

— Свата нет, жалко, — проговорил Цырен, разливая по чашкам молочную водку. — Познакомиться, бурятской араки выпить, о важных делах поговорить.

Он обмакнул в вино палец, брызнул на все стороны, сказал «мэндэ» — пожелал всем здоровья. Только хотел выпить, на улице послышался топот, ржание, кто-то круто осадил коня у ворот, нетерпеливо загремел кольцом у калитки.

— Открывай, дочка, привечай отца!

— Тятенька! — вне себя от радости закричала Луша, со всех ног бросилась из избы. Все вышли на крыльцо.

Егор Васин въехал во двор верхом. Лихо соскочил с коня, Луша кинулась отцу на шею. Расцеловав дочку, он передал ей коня, велел расседлать, увидел гостей, гулко крикнул:

— Сайн байна, сватушки!

— Здравствуй, — по-русски степенно ответил Цырен. — Здравствуй, сват.

Зашли в избу, Луша засуетилась у печки, Должид помогла принести дров.

— Умаялся, тятенька, с дороги... — торопливо говорила Луша, гремя чугунами. — Живой, здоровый... Димка-то как, родной мой?.. Господи... Братишки как? Насовсем возвернулся, тятенька? Не раненый?

— Не, не раненый. Отпустили для укрепления новой власти в деревне. Во как! — Егор рассмеялся.

— Не мне, сват, а тебе на северную сторону надо, — усаживал Егора за стол Цырен. — Самое почетное место, у бурят называется хоймор... Выпьем араки, степенного угощения, скажем мэндэ — пожелаем здоровья нашим красным солдатам... Большой разговор после поведем, сейчас полная изба народу будет, весь твой русский улус сбежится.

— Верно, сват, погляди в окошко, уже идут... Наши вояки в добром здравии. Дима, Дамдин, значит, пулеметчиком теперь. Раньше на коне был, с шашкой, а теперь пулеметчиком. Всем вам кланяется до самой земли. — Егор поднял чашку.

Цырен объяснил жене и дочери все, что сказал Егор.

— Иди, Лукерья, отхлебни маленько за здоровье наших красных героев, за боевое счастье. И вы тоже выпейте. Полагается. — Он налил женщинам. Ну, мэндэ!..

Скоро в избу набилась чуть не вся деревня — каждому хотелось поглядеть на Егора, который сколько лет воюет. У многих в сражениях были мужья, братья, отцы. Сдерживая густой бас, Егор отвечал на вопросы.

— К концу дело идет, к завершению. Скоро все дома будут, Семенова из Читы выкурят — и все...

— Голодуха, паря. Ни хлеба, ничего нет, — с тоской в голосе пожаловался бывший солдат Калашников. — Посеяли мало, кое-как...

— Наладимся, — уверенно сказал Егор. — Руки не отсохли.

— Большевики граблят, — взвизгнул Лука, протискиваясь из сеней в избу. — Последнюю корку отымают. У меня дети хворые, баба лядащая, с печи не слезает.

— У тебя на десять годов хлеба припрятано! — отрезал Калашников.

— Детей, бабу сам изувечил!

— Скупилянт! — голосисто закричала солдатка Наталья. — Из хлеба самогонку гонишь! Мужиков спаиваешь, окаянный!

— Кулачье отродье!

— Ладно, граждане, — попробовал успокоить сельчан Егор. — Разберемся, мы теперь сами — власть.

Кричали, курили, плакали и ругались чуть не до света. Когда разошлись, Луша вскипятила для своих самовар.

— У меня в тороку сахар, тащи сюда. Сухари белые там же, давай на стол. Как у буржуев! — рассмеялся Егор.

Должид настежь открыла дверь, подмела пол. Из избы на улицу клубами повалил густой махорочный дым.

Женщины забрали шубы и дохи, ушли спать в сарай. Сваты остались в избе.

— Завтра, паря, уедем, — проговорил Цырен, подсаживаясь к Егору. — Тебе отдыхать надо, но послушай маленько. Дело большое есть...

— Раз дело, какой сон. Давай, говори.

Цырен рассказал Егору, что в бурятских улусах неспокойно. Бывший зайсан Дондок Цыренов собирает богачей, похоже, что они вооружаются. Будто, хотят укочевать в Монголию, кое-кто уже удрал. Подбивают середняков и бедноту. Режут скот, чтобы не достался большевикам. Ламы ходят по домам, по юртам, сулят всякие беды, гнев богов.

— Однако, паря, долго еще стрельба будет, — вздохнул Цырен, — Даши Цоктоев, который вернулся с фронта, стал говорить против богачей, у него ночью дом подожгли, чуть дети не сгорели. Дондок хвалится, что его люди скоро начнут убивать по улусам всех красных. К нему и дальние богачи ездят, сговариваются... Барона Унгерна вспоминают, говорят, у него сила.

— И в русских селах тревожно, — проговорил Егор. — Кулаки прячут хлеб, убивают уполномоченных. Недавно бандитская шайка отбила обоз с продразверсткой, порубила продармейцев. Из города понаехали меньшевистские прихвостни, всякие эсеры, сбивают крестьян с толку. Кулаки хоронят по задворкам оружие, в банях льют пули, картечь. Добра от них не жди... Похоже, готовятся к мятежу. Да, до мирной жизни далеконько, видать... Дремать нельзя... Не знаю еще как в родной деревне дела. Тоже не мало вражины однако. В общем, сват, надо готовиться к новым боям.

— Вместе надо готовиться. Если улусы и деревни вместе — нас никакая сила не одолеет. Народная власть крепко будет стоять. Вместе будем готовиться. Вместе драться.

Глава третья

КРЕСТ ГОСПОДЕНЬ

Отзвонив к обедне, Василий спускался с колокольни и чуть не всю службу простаивал на коленях. Народу в храме бывало не густо. Когда священник возглашал «аминь!» — Василий кидался прибирать к месту облачение, кадило, наперсный крест...

Из церкви они выходили вместе, Амвросий частенько зазывал Василия к себе. Придут, отец кликнет Антониде, чтобы собрала пожевать, придирчиво оглядит, не забыла ли поставить чего из еды, кое-как перекрестит стол, со смешком пробасит:

— Да ясте и пиете на трапезе моей, во царствии моем. — Повернется к дочери, прикрикнет: — Не фырчи, Антонида, не мною сие измышлено, в евангелии от Луки сказано...

Василий прижился в доме попа, почувствовал себя вроде своим. Антонида относилась к нему после болезни, после вести о гибели жены с состраданием. Отец Амвросий отводил душу разговорами об охоте, о рыбалке, о том, кончится ли, наконец, война. Василий один раз осторожненько ругнул большевиков. Амвросий по-мужичьи грубо оборвал:

— Не лезь, ежели не понимаешь. Большевики соли тебе на хвост не насыпали.

Василий закатил под лоб глаза, залепетал:

— Что вы, батюшка... Я не супротив, так только, к слову... Мне што — пущай...

Он никак не мог разгадать, что у попа на уме.

— Батюшка, — искательно проговорил за чаем Василий, — я вот что соображаю. Кругом смута, темное время. Идет смертоубийство, скотской бойне подобное... Паства мечется, аки овцы безмозглые.

Амвросий сердито дернул головой:

— Говори натуральными словами, а то слушать противно. Чего удумал?

— Не серчайте, святой отец. Вот какая мечта посетила: пособите людям осмысленно разобраться, что к чему.

— Не пойму, чего тебе надобно.

— В превеликом смятении находимся без пастырского научения. Аки корабль без руля, без ветрил.

Амвросий побагровел, но сдержал себя, почти спокойно сказал:

— Какого лешего тянешь из меня душу? Говори, чего надобно?

Василий суетливо закрестился

— Не хитрое дело, батюшка. Скажите прихожанам проповедь, куда, в какую сторону кинуться. А то люди в сумлении: здеся красные, здеся белые, тута американы с японцами. Унгерн себя показывает... А другие говорят — атаман Семенов всему голова.

В первые годы после семинарии молодой Амвросий любил поучать паству слову божию, наставлять в житейских делах. За усердие и похвальное старание в этом был удостоен от владыки наперсного креста. Теперь же давно не проповедует... Самому не разобраться в том, что творится, куда уж вылезать с наставлениями да поучениями. «Хотя, — вдруг вспомнил Амвросий, — владыко оставил мне какую-то проповедь... Вот и скажу ее. Однако в самый раз будет!»

— Что ж... — встал он со стула. — Проповедь — это можно. Раньше о блудном сыне возглашал, о раскаявшейся грешнице Марии Магдалине...

Василий почтительно слушал.

— А ныне есть у меня готовенькая, в самую точку... Для разъяснения момента.

Амвросий прошел в передний угол, вытащил из-за киота сложенную вчетверо бумагу, развернул, глянул: вверху было напечатано крупными типографскими буквами: «Бей христопродавцев, красную сволочь!» Ниже вытянулись ровные печатные строки: «красная чума... выжигать каленым железом... все в отряды защитников свободы под белые победоносные знамена... никакой пощады большевикам... деревни, где есть красногвардейцы, будут преданы огню... слава белому воинству...» Амвросий посмотрел в самый конец, там стояло: «Главнокомандующий вооруженными силами Российской Восточной окраины генерал-лейтенант Г. Семенов».

— Вот, паря, штука... — Амвросий удивленно покрутил головой. — Семеновская прокламация, а не проповедь.

Он протянул бумагу Василию. Тот принялся читать — зашевелил тонкими губами.

— Знамо, прокламация! — радостно воскликнул Василий. — В Троицкосавске на всех стенках болталась...

— Не пригодное дело для проповеди.

— Куды там! — подхватил Василий. — Может, в нужнике висела, а вы ее в божьем храме, с амвона...

Василий говорил, а сам все разгадывал, что за человек этот поп. «Не должен бы склоняться к большевикам, — соображал он. — Сан не дозволит... Ишь, за киотом сберегает прокламацию-то, в святом месте... Однако правильный человек, храни его бог».

— Ничего, — ровным голосом прервал его мысли Амвросий, — перебьемся без проповеди. Пускай паства подюжит, жизнь покажет, куда податься.

— Она, бумага-то эта, какой дорогой до вас добралась? — словно невзначай спросил Василий, в котором все горело от желания выведать поповскую душу.

— Да так... — сердито махнул рукой Амвросий, — заезжал тут один, оставил... Сказал, будто проповедь. Посмеялся, однако, сучий хвост. Ежели встречу, отобью охотку шутковать...

— Вам не гоже драться, — попробовал успокоить попа Василий. — Господь покарает. Сан священницкий, с вас у всевышнего спрос особый.

— Намну бока, — сурово отрезал Амвросий, — не будет людей за дураков считать, шкура.

Вскоре после этого разговора Василий выпросил у попа ружье и на целую неделю исчез из Густых Сосен. Сказал, что пошел в тайгу за прокормлением — и верно, приволок домой гурана...

Василий стал редко выходить из дому. Посидит на завалинке, погреется на солнышке и опять в избу. Разляжется на печке, закроет глаза, мечтает. Не мечтает, а так, вроде грезит... Вспоминает свой дом, чистый, просторный двор... Дочка Настенька чудится, обнимает за шею тепленькими ручонками. А то смутно привидится Катерина — она или не она, не поймешь. Лицом будто с поповной Антонидой схожа...

Василий откроет глаза, видение пропадет. Закроет — опять Антонида склонилась над ним, широкий ворот платья оттопырился, шея белая... «Вот беда, — шепчет Василий. — Никак плоть у меня взыграла? Ослобони, господи, от искушения, пронеси и помилуй...»

Под кирпичами в печи спрятан кисет Спиридона с золотишком, принес, когда ходил в тайгу. Печка не топлена, а телу тепло: «Золото согревает, богачество, — рассуждает про себя Василий. — Благодать во всем естестве. И сила. Золото дает силу».

Мысли приходят клочками, обрывками. Будто где-то лежит толстый лохматый клубок разных приятных рассуждений. Василий тянет ниточку, а она рвется. Как её связать? «Ничего, — успокаивает он себя. — Ничего... Жизня подарена человеку господом богом. Возлюби ближнего. А кто ближний? Егор Васин с сынками? Поп Амвросий? Поповна Антонида? Ничего девка. Хороша Маша да не наша... Все вздор, чепуха... — Василий стал смотреть в угол, где паук деловито опутывал липкой паутиной муху. Вот настоящая жизня, как у людей: дави, будешь сыт, брюхо наростишь. В своей сети паук, в тайге медведь, в озере щука — хозяева. Кошка еще хитрый зверь, подкрадывается на тихих лапках — цап и нет мышонка. — Василий довольно поежился, усмехнулся: — Змея тоже господня тварь: подползет, даже шелесту не учуешь... У них, у тварей, здорово это устроено. В Троицкосавске, в Красных казармах, одного арестанта, красного большевика, ночью крысы до смерти заели. В подвале их полно было, накинулись — и конец, не отбился. Сотворили над антихристом праведный суд. На все божья воля».

Некоторое время Василий лежал без дум, ощущал такую легкость в теле, словно парил под закопченным потолком, поднимался над селом, глядел на все сверху. Посередине села строили школу, стучали топоры, звенели пилы. Мужики подвозили на конях лес, бабы теребили паклю, разбирали мох. Люто ругался Лука, у которого Васин мобилизовал на строительство четырех коней. Напротив будущей школы, в избе с зеленой дверью, с зелеными ставнями торговал толстый Нефед — раньше у него была своя лавка, а теперь будто от какого-то кооператива. Кто его поймет... Торговля, курам на смех: хомуты, спички, лампадное масло. Дальше понаставлены избы: у кого побогаче — с крышами на четыре ската, за высокими, глухими заборами. Есть и победнее, есть и совсем развалюхи.

Василий потрогал под шубой, постеленной на печи, тот кирпич, под которым золото. Там вроде билась живая жила, тихонечко трепыхалась. Василий облизнул губы, улыбнулся: «Золото! Хорошая жизня».

Опять пришли всякие мысли. «Ныне не поживешь во благости. Не лезть же в петлю, как Катерина... Дура баба, жизней попустилась. Не, я не таковский. Кошка ловит мышей ночью. Хорек давит кур тоже, когда темно. Совы охотятся по ночам... Это не зря богом умышлено».

Он слез с печи, вышел во двор, повесил на дверь большой амбарный замок. За воротами сел на завалинку, под самые окна. Мимо проходил Лука. Василий поздоровался. Лука задержался, будто раздумывая, подойти или нет.

— Греюсь на божьем солнышке, — проговорил Василий. — А вы все в трудах, все в хлопотах.

— Хозяйство, язва его задери, — вздохнул Лука, присаживаясь рядом, доставая кисет. — Закуривай. Ходил, глядел, как сено мне косят... Канавы, кусты не обкашивают, пропадает трава. Хальной убыток. Разорение...

Василий скрутил цыгарку, спросил:

— Наемные работники, что ли? За ними строгий глаз нужен.

— Не, не наемные, так... — махнул рукой Лука. — Хуже... За долги отрабатывают. Зимой выручал, чтобы с голоду не передохли. Пожалеешь голодранцев, после покаешься. Все мое хозяйство прахом пустить готовы.

— Хозяйство, — печально повторил Василий. — Было и у меня хозяйство. А теперь вот...

Лука остро взглянул на Василия, криво ухмыльнулся.

— А чего тебе? На колокольне возле самого бога находишься.

— По земле иссох весь, — произнес Василий. — Какой хлебушек ране выхаживал... Амбары ломились.

— А чего бросил все?

— Да вот, разорили злые люди, над женой надругались, доченьку, кровиночку мою, похитили, жива ли, нет ли, не ведаю...

Лука поднялся с завалинки, ехидно ответил:

— Не бреши, звонарь... Не прикидывайся. Товарищ уполномоченный, по продразверстке который, твой сродственник, расписал нам твою картину. Подосланный ты, вот кто.

Василий всплеснул руками.

— Христос с тобой, Лука Кузьмич... Сквозь землю провалиться, ежели словечко соврал, доченьку никогда не увидеть... Пойдем в избу, здеся неспособно... Богом молю.

Лука молча смотрел на Василия.

— Пойдем, пойдем в избу, — вскочил с завалинки Василий. — Потолкуем.

— Нету тебе веры, — махнул рукой Лука. — Брешешь все... И толковать нам не о чем, чего я с тобой стану шептаться?

— Как же так, Лука Кузьмич? — обиженно проговорил Василий. — Я по-простому... Одиноко жительствую, тоска напала. Вас увидел, обрадовался, дай, думаю, побеседую с благородным человеком...

Они стояли, смотрели друг другу в глаза, словно разгадывали один другого. «А не пощупать ли, что ты за человечишко? Может, на что сгодишься?» — подумал Лука, усмехнулся, равнодушно сказал:

— Ну, зайдем. Послухаю, что болтать станешь.

Василий побежал вперед, снял с двери тяжелый замок. Лука переступил порог, повел носом, поморщился.

— Вонища у тебя в избе, паря. Окошки открывал бы, что ли...

...Он вышел от Василия не скоро, когда начало темнеть. У калитки сказал:

— Ладно... Не ходи со мной, один дорогу найду. Харчей, так и быть, пришлю, опосля сочтемся. И Нефед пришлет. Чтобы ты, еловая голова, с голоду не подох. В город съезди... Веры тебе у меня нет, но адресок дам. Проживает там стоющий человек.

Отец отпустил Антониду в город — не по комсомольским делам, понятно, а договориться с кем надо об учительской должности: по всей видимости, школа к зиме будет поставлена. Васин согнал на постройку чуть не всю деревню, да мужики и бабы сами бегут туда: у всех дети, каждому охота, чтобы знали грамоту...

Вместе с Антонидой поехал Василий: Амвросий уговорил приглядеть за девкой — время неспокойное, чуть не за каждым кустом по бандиту, того и гляди надругаются, да и живой не оставят. Сначала совсем не хотел отпускать, а после решил: может, в учительстве ее счастье.

Василий не показал, что и ему надо и город, будто сделал Амвросию одолжение. Антонида притащила узел харчей, чайник — в дороге вскипятить чайку.

— Блюди девку, — еще раз строго наказал Василию Амвросий.

Телега выкатилась за деревню. Неторопливо побежали под колеса длинные деревенские версты, поплыли навстречу поля с редкими, тощими колосьями, двинулись сопки — то желтые от сгоревшей на солнце травы, то темно-зеленые, поросшие хвойным лесом.

Лето в тот год стояло знойное, дождей не было, засуха спалила все, что посеяно. Запустение... Низкая, жухлая трава там, где раньше колосились хлеба.

Василий погонял сытого поповского мерина, Антонида тряслась в задке телеги — сидела, свесив ноги. Ехали молча, не знали, о чем разговаривать. Антонида вдруг соскочила с телеги, побежала на луг, набрала пучочек блеклых, выгоревших на солнце цветов, догнала телегу, протянула цветы Василию. Он взял, непонимающе поглядел на девушку.

— Чего это?

— Цветы...

— Нашто они?

Антонида растерялась.

— Ну глядеть на них... Нюхать. Приятно же...

— Нюхать? — Василий со смешком швырнул букетик в канаву, сердито сказал:

— Залезай на телегу. Сиди смирно, а то угодишь к бандитам. Уж они-то на тебя поглядят, они понюхают...

Антонида села на свое место. Дорога лениво выползала из-под телеги, от колес поднималась бурая летучая пыль. По обочинам торчала серая трава, будто ее посыпали пеплом. На кустах висели вялые листья, тяжелые от пыли. В безоблачном белесом небе катилось горячее солнце, вокруг в траве громко и сухо трещали кузнечики.

У Антониды больше не было сил молчать, подвинулась к Василию.

— Дядя Вася... Захотела я стать учительницей, еду за назначением. Учительница в новой школе! Ребятишки прибегут на занятия, я раздам книжки, тетрадки. Вот, скажу, буква «а»...

Дорога пошла ямами, колдобинами. Чтобы не упасть, Антонида прижалась к Василию, вцепилась ему в плечо. Василий обхватил ее и вдруг задохся, зашептал нехорошим голосом:

— Залеточка, Катеринушка, жизня моя...

Антонида увидела возле своего лица его вздрагивающие глаза, потные щеки с трясущейся, дряблой кожей. «Сошел с ума», — с ужасом подумала девушка.

— Дядя Вася, — закричала она со слезами. — Это же я, Антонида! Не Катерина я... Остановите коня, дайте вожжи.

— Антонида... Эва как, — пробормотал Василий, вытирая ладонью влажный лоб. — А мне почудилось... Ничего, пройдет. Дай-ка испить. — Он схватил чайник, захлебываясь, стал пить, вода стекала по подбородку на рубаху. Хрящеватый кадык судорожно дергался.

— Христос-спаситель, приблазнилось. Не пужайся, Антонида. Сумрак находил, теперича все минуло. Пронесла, помиловала пресвятая богородица... На-ка вожжи, я пройдусь маленько.

Скоро Василий снова сел на телегу. Он объезжал стороной деревни, бурятские улусы. Антонида с опаской посматривала на него, не понимала, почему он так делает. Наконец, спросила. Василий ответил, что опасается: ныне каждый другому волк. «А буряты и того хуже — нехристи, идолищу поклоняются. Одним воздухом не хочу дышать с ними».

Смеркалось, надо было подумать о ночлеге. И есть хотелось, целый день всухомятку. И конь едва тащил ноги. Поблизости оказался бурятский улус, Антонида подумала, что дядя Вася ни за что не заедет — он же бурят не терпит. А Василий даже обрадовался, повеселел, сказал, что буряты самые подходящие люди принимать гостей. Стал учить Антониду:

— Когда войдем в дом, скажи мэндэ или амар сайн, это по ихнему будет здравствуйте. Нас сразу на почетное место, на хоймор, рядом с хозяином. И начнут потчевать... Тут не будь дурой. Попервоначалу подадут белое угощение. Ну творог, молочные пенки, масло, лепешки, чай... На это сильно не кидайся. Отведай маленько, и все... Сиди и жди, чего еще будет. Я-то ученый, знаю! Опосля хозяйка приволокет горячее мясо в деревянных корытцах. Вот такими кусищами. Жирное, сок так и брызжет. По-бурятски это мясо бухулер будет... Тут валяй, резвись! Чайник аракушки, молочной водки, поставят. Еще подогреют, чтобы покрепче была. — Василий проглотил слюну. — Ладно, замолчу пока, а то и так в брюхе сосет.

— Вы же говорили, что не любите бурят...

Василий дробно засмеялся.

— Когда в дороге застает ночь, для меня и буряты хорошие люди. Когда в брюхе поет с голоду, и к черту, прости боже, заедешь. Буряты для русского ничего не пожалеют. Я им не рассказываю, что меня нужда загнала, показываю всякое уважение. Сама увидишь, как надо... Вот только сыщем дом побогаче.

Он остановил коня у большого, высокого дома. На крыльцо вышел хозяин, высыпали ребятишки. Антонида удивилась, что хозяин в старом, вылинявшем тэрлике, детвора чумазая, в драных халатишках; заплаты всех цветов, понизу бахрома... Василий решил, что бурят хитрит, нарочно прибедняется.

Хозяйка засуетилась, поставила на низенький столик молоко, немного масла, творог, разлила по деревянным чашкам зеленый чай. Появились горячие лепешки... «Все, как говорил дядя Вася, — улыбнулась Антонида. — Сейчас мясо подадут».

Есть хотелось, но Василий и Антонида сдерживались, ждали... Хозяин расспрашивал, с трудом подыскивая русские слова, кто они такие, куда едут, Василия величал даргой — начальником. Под конец, когда жена стала убирать со стола, вздохнул:

— Беда, паря, бедно живем. Баранов нету, мяса нету. Дорогих гостей попотчевать нечем. Молоко, масло соседи пока дают, выручают.

Василий и Антонида переглянулись.

— Пошто так? — с сомнением спросил Василий. — Дом вон какой, всего у вас по такому хозяйству должно быть в достатке. Поди, утаиваете от новой власти?

— Зачем утаивать. Нам нечего утаивать... А дом, — хозяин усмехнулся. — Дом богатый человек строил, Радна-бабай, у него все было — и коровы, и кони, и овцы... Удрал в Монголию, всю скотину угнал. Дом хотел спалить, улусники не дозволили. Ревком мне отдал дом. Нехорошо, однако, возле чужого очага жить, а ревком говорит: «Ладно, ты на Радну всю жизнь спину гнул, будто он тебе за работу дом подарил». Как же, Радна-бабай подарит, жди...

Антонида потихоньку спросила Василия, не принести ли свои харчи, тот затряс головой, сказал, что до утра можно передюжить, в дороге поедим...

Антониде постелили в избе, Василий лег в сарае. Утром, когда стал запрягать, заметил, что хозяин смазал оси телеги дегтем. Хозяйка напоила гостей чаем, протянула Антониде маленький туесок масла — в дорогу.

В Верхнеудинск въехали вечером. Амвросий наказал остановиться у священника в соборе на Николаевской улице, но Антонида не захотела. Заехали в женскую гимназию, на Троицкую улицу, сторожиха позволила переночевать в порушенных, покинутых классах.

Утром Антонида заторопилась к знакомым. Василий пошел по своим делам...

Сбыть золотишко оказалось не просто. Когда Василий сказал часовщику на Приютской улице, в домишке возле самой железной дороги, что хочет продать с фунт золота, тот без лишних слов вытащил блестящий револьвер и приказал отдать ему по-хорошему, без греха все золото. Василий побледнел и тихо спросил:

— На тебе креста нет, али как? Рази же это по-православному?

— Давай золотишко, а то живо прикончу, — ответил часовщик.

Василий будто испуганно полез за пазуху и вдруг громко рассмеялся:

— Здеся у меня граната. Как хлобысну, кишки не соберешь. И как помянуть тебя, никто не узнает.

Часовщик тоже попробовал засмеяться, но у него не получилось. Сказал, что пошутил. Василий покачал головой, не велел больше пугать смирных людей.

Вечером Василий пошел с запиской, которую дал Лука. Дом с глухими ставнями стоял во дворе по Лосевской, чуть не возле самой Уды. Двери отворила высокая, молчаливая старуха. Ничего не спросила, провела в полутемную комнату, засветила лампу. Василий робко стоял посередине просторной комнаты, не смея присесть. Скоро вошел полный, невысокий господин средних лет, в чесучовом легком пиджаке, вытер платком лысину, сказал приятным, вкрадчивым голосом:

— Я ожидал вас, господин Коротких. Не будем тратить дорогое время, я знаю о вас почти все. — Он значительно помолчал. — Присаживайтесь на диван. Постараюсь быть понятным и кратким. Готовятся решающие события... Объединенное наступление вооруженных сил верховного правителя Сибири и Дальнего Востока генерала Семенова, барона Унгерна. Нам помогает союзническое командование. Нам надлежит оказать им всяческую поддержку... Ваша задача вот в чем: к вам будут привозить оружие, прячьте его. Делайте гранаты, лейте пули. И чтобы тихо, скрытно... Никто не должен знать, кроме тех, кому мы сами сочтем нужным сказать. Организуйте провокации, уничтожайте большевиков. Тайно, не оставляя следов Вы понимаете, что мы от вас хотим?

Василий вытер рукавом мокрый лоб, чуть слышно выдавил:

— Боязно... А как изловят?.. С нами крестная сила...

— Изловят, — не помилуют, — жестко ответил лысый. — Надо умно, осторожно... Пусть полыхают пожары, льется большевистская кровь, надо скрывать от новой власти скот, прятать хлеб. А когда будет дан сигнал — восстание, конец красной диктатуре. Единым ударом с нашими доблестными войсками. Что вы хотите сказать?

У Василия пересохло во рту. Запинаясь, он проговорил:

— Боязно... Самая дорога под расстрел. У меня жена погибла, дочка...

Лысый строго посмотрел на него, сухо сказал:

— Подойдите под благословение.

Только тут Василий увидел, что в комнате еще двое: старик в архиерейской мантии и молодцеватый монах. Старик поднял руку с крестом, торжественно возгласил:

— Благословляю на святой подвиг, сын мой. Влагаю в десницу твою карающий меч божий.

Василий упал на колени и зарыдал.

— Тайная сила наша, — с большим подъемом произнес лысый, показывая архиерею на Василия. — Целуй крест, Василий Коротких, присягай. — И сурово закончил: — На вечные времена... Ты связан теперь с нами на вечные времена... Пусть эта минута всю жизнь питает твою неистребимую ненависть к большевикам.

— Аминь, — закончил преосвященный.

У Василия по спине покатился противный холодный пот.

— Ну вот... — обычным голосом заговорил лысый, отводя взволнованного Василия к столу. — Мы собираем верных людей, для этого я приехал сюда за многие тысячи верст. Спасем Россию! Вас никто не должен подозревать... Руководить людьми будет другой, все нити у него.

— Это отец Амвросий, — сказал архиерей. — Ему окажем доверие.

— Он не будет знать о вашей деятельности, не выказывайте себя. Мы будем следить за вашей работой во славу святой Руси. — Он вдруг переменил тон. — Да! Вы ведь большой шутник, веселый человек!

Василий поднял глаза, в них отразилось что-то вроде удивления.

— Как вы напугали часовщика! Забавно. Золото никому не продали? Отнесите завтра тому же часовщику, он хорошо заплатит. Он полезный человек... Ну, теперь прощайте. Меня не разыскивайте... Имейте в виду: я буду знать о каждом вашем шаге.

Василий был совершенно ошарашен тем, что о нем все известно, каждый шаг... Вон какие умные, хорошие люди есть... На прощанье он с благоговением поцеловал руку архиерея, тот напутствовал его словами:

— Если кому из воинства нашего придется отдать жизнь свою за великое дело, пусть и смерть его прибавит врагу несчастья и беды. Запомни слова сии. Не ропщи... Не сгибаясь, неси тяжкий крест господень.

Василий с перепугу хотел и у монаха приложиться к ручке, но тот не дозволил. Когда подходил к двери, лысый остановил его, равнодушно проговорил:

— Да, вспомнил, подождите... — он немного помедлил. — Вы сказали часовщику, что у вас фунт золота. Я не интересуюсь, откуда оно попало к вам. Большевики допытались бы, конечно, а мне все равно... Так вот, отдайте часовщику весь фунт. А он заплатит вам за половину.

Василий почувствовал слабость в ногах, стал медленно оседать на колени. Не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, точно кто-то перехватил горло сильной рукой.

— Господин начальник!.. — давясь слезами, выкрикнул Василий. — Ваше благородие.

— Спокойствие, спокойствие, дорогой, — ласково произнес лысый. — Мы все приносим жертвы отечеству. Святые жертвы. Не будьте скаредным.

— За щедрость всевышний воздаст сторицею, — возгласил архиерей.

— Не жмись, дурак, — грубо сказал монах. — Иначе большевики все отберут. Стоит только шепнуть кое-кому о твоем золотишке, голый останешься.

— Господи! — простонал Василий. — Святители, великомученики...

— Впредь золото продавайте только этому часовщику, а то и верно всего лишитесь. Поняли? — Лысый открыл перед Василием двери. Он уныло побрел по улице, проклиная новых знакомых самыми последними словами.

На другой день, получив все же за золотишко много денег, Василий обошел магазины, купил себе бязевое белье, штаны, ситцевую рубаху, тяжелые ботинки. Под конец разошелся, купил китайскую соломенную шляпу с широкими полями. Набрал в дорогу еды, прихватил две бутылки китайской ханжи.

Выехали с Антонидой часа в два. Девушка была в приподнятом настроении: в узелке лежала бумага о том, что она учительница школы в деревне Густые Сосны. Везла два учебника в бумажных обертках, несколько тетрадей из шершавой серой бумаги, ломкие карандаши. Ей все вокруг казалось лучше, чем всегда — и солнце приветливее, и деревья зеленее, и небо глубже.

Она побывала и у городских комсомольцев, знала теперь, с чего начинать работу.

— Дядя Вася! — весело кричала она, сидя на краю телеги, болтая ногами. — Вы франт! Весь в новом. Вы неотразимы...

— Чего это?..

— Вы как жених.

Ей хотелось смеяться, петь, бегать по траве.

— Есть охота, — проговорил Василий через некоторое время. — Свернем в лесок, там ручеек должон пробегать. Костерок разведем, чайку похлебаем. Я соленого омулька прихватил. Потрапезуем, как говорит отец Амвросий.

Въехали в лес, под зеленые ветви. В лесу было тихо, загадочно, пахло грибами, прелой хвоей. У дороги трава сухая, пыльная, в лесу густые заросли узорчатого папоротника. От голубицы поднимается дурманящий дух, здесь и там чернеют спелые ягоды.

Когда телега переваливалась через пни, Антонида взвизгивала и заливисто хохотала. Наконец, соскочила, убежала в темную глубину леса

Василии остановил коня у звонкого ключика, который и впрямь протекал лесом. Распряг, привязал его в густом кустарнике, где была высокая, сочная трава. Насобирал сухих веток, запалил костер, повесил над огнем чайник.

Скоро пришла Антонида, серьезная, задумчивая. Прилегла на траву, взяла в губы елочную иголку, стала смотреть на Василия. Тот спросил:

— Чего глядишь?

— Думаю... — будто про себя проговорила Антонида. — О жизни... Кто я? Попова дочка... Раньше выдали бы замуж за поповича, и все. Дядя Вася, я с детских лет мечтала учительницей, и вот...

Василий сходил к телеге, принес бутылку ханжи, нарезал хлеба, омуля. Налил в кружку, протянул Антониде, сказал:

— Выпей за свое везенье. За хорошую жизню при большевистской власти.

Она взяла кружку, растерянно посмотрела на Василия.

— Я не умею. Никогда не пила.

— За счастье надо... Не гневи господа, он для тебя старается. И ангел-хранитель тоже... Все выпей.

Антонида рассмеялась, озорно тряхнула головой:

— Ну все, так все. Пусть не серчает господь с ангелами!

Запрокинула голову, выпила большими глотками. Василий тоже выпил, еще налил Антониде полкружки.

— Будто горячие учли проглотила. — Она вытерла слезы.

— Пей, девка. Веселися.

— А что? И выпью...

Скоро в голову ей полезли смешные мысли, стало казаться, что деревья приплясывают, вокруг громкая музыка. Она хохотала, отталкивала прочь Василия, не могла совладеть с его руками... Кричала, звала на помощь. И снова смеялась. Вдруг со охватила какая-то ленивая, сладкая истома.

...Василий разбудил ее под вечер.

— Хватит валяться, — сказал он, будто ничего не произошло. — Выпей чаю, да поехали.

Антонида плакала, билась головой о телегу. Они не стали никуда заезжать на ночлег, переспали в сенном сарае, возле дороги.

Неподалеку от Густых Сосен, Василий свернул коня в лес, в густые темные заросли. Антонида закрыла лицо руками, словно замерла.

Когда они потом снова выбрались на дорогу, Василий бросил ей свою старую шинель, сказал:

— Прикройся, срамница. Платье до пупа разодрано.

— Улусники! — негромко, но внятно заговорил старый Цырен.

В юрте сидели старики и молодые парни, улусная беднота, курили вонючий самосад, тяжелый дым не поднимался кверху, а бурыми клочьями перекатывался внизу. На почетном месте, на толстых серых войлоках сидел приезжий старик с редкой седой бороденкой. Был он в синем выцветшем халате, в шапке с новой красной кисточкой, на коленях держал морин-хур со смычком из конского волоса.

— Улусники! — повторил Цырен. — У нас дорогой гость, уважаемый Иринчей-бабай. Ни у кого из богачей нет столько овец, сколько у нашего Иринчей-бабая улигеров, метких пословиц, хитрых загадок. Послушаем, о чем говорится в заветных преданиях, чему поучает мудрость отцов и дедов...

Он протянул старику полную чашку араки. Тот принял, пальцем брызнул в стороны по нескольку капель, поднял чашку над головой, громко сказал «мэндэ». Бросил в очаг кусочек мяса.

— Перед тем, как развернем истлевший от времени шелк, — проговорил Иринчей-бабай, перед тем, как вынем из него драгоценную мудрую книгу, сложенную народом о подвигах храбрых баторов, я загадаю вам, по обычаю, три загадки. Слушайте. Люди рады, когда в улус приходит мастер-дархан: если он плотник, то поможет построить дом, если кузнец, то подкует лошадей, если чеканщик, то сделает красивые ножи, украсит тонким серебром трубку. Но люди радуются и приезду улигершина, который не починяет чугунов и ведер, не кует лошадей... Почему так, улусники?

— Улигеры всем ума прибавляют.

— Послушаешь, жизнь лучше покажется...

— Они храбрости учат...

Иринчей-бабай попросил чаю, отхлебнул из чашки, улыбнулся.

— Однако, верный ответ дали. Теперь вторая моя загадка будет. Я долгие годы хожу от улуса к улусу, улигеры приходит слушать много людей, но все беднота. Вот и сейчас нет никого в новом шелковом тэрлике. Почему так, улусники?

В юрте все зашумели, задвигались. Послышались насмешливые голоса:

— Им про ханов надо, а вы о простых людях рассказываете!

— Богачам интересно прибавить коров в стаде, а не ума в голове.

— Тоже верный ответ, по-моему, — проговорил Иринчей-бабай. — Вы, однако, с большой пользой слушаете улигеры... Теперь по обычаям наших дедов будет третья, самая трудная загадка. Слушайте и отвечайте: где сейчас самые почетные, самые богатые люди вашего улуса, что они делают?

Все переглянулись. Придумал же Иринчей-бабай... Никто не знал, как разгадать эту загадку.

Старик прихлебывал чай из красной деревянной чашки, хитро щурился.

— Трудную загадал загадку? Не отгадаете однако... Вот, какая будет отгадка. Все богатые люди нашего улуса, все почитаемые хозяева соседних улусов пьют араку в пади Хужар, на летнике зайсана Дондока Цыренова. Они там сговариваются захватить власть. Ширетуй Галсан с ними. Оружие собирают.

— Ну дела...

— В русскую деревню надо за помощью. В Густые Сосны.

Когда заговорил Иринчей-бабай, все стихло.

— Я не знаю, что вы порешите, — задумчиво сказал он. — Не знаю... Старый я, тут надо быть молодым, смелым... Не теряйте дорогое время.

Цырен послал паренька верхом в Густые Сосны, к Егору Васину просить помощи людьми и оружием. Второй окольным путем поскакал за подмогой в улус Будагша.

В летнике Дондока Цыренова ничего этого не знали. Там было полно народу, у коновязи грызлись сытые кони, отгоняли хвостами назойливых паутов, во дворе горел жаркий костер — в большом котле варилось мясо. Жена и дочь зайсана то и дело вытаскивали на деревянные тарелки большие куски с красным, пахучим соком, бегом относили в дом, где сидели гости.

Ширетуй Галсан неторопливо выбрал из корытца жирное баранье ребрышко, лопатку, курдюк. Подумал и взял еще две залитые жиром почки.

— Не суетитесь... — спокойно сказал он Дондоку, который размахивал руками и что-то невнятно толковал о захвате власти. — Не суетитесь. Если даже власть окажется у вас, вам ее не удержать.

— Ламбагай, — почтительно проговорил старик Бадма, самый богатый в улусе Ногон Майла. — Мы все высоко ценим ваш ум, но я что-то не совсем понимаю... Если волею богов осуществятся наши смелые планы, то...

— То власть вам не удержать, — ворчливо повторил ширетуй. — Восстание в трех-четырех улусах ничего не изменит. Армия и партизаны разгромят вас... У большевиков опора в русских деревнях, с ними армия, у них сила.

На разгоряченных лицах гостей появилась растерянность.

Толстый Бадарма из улуса Будагша вытер полой халата потное лицо, с обидой сказал:

— Благословение бурхана было... Как же так?

Он с трудом выбрался из-за стола, согнул тучную спину, коснулся лбом божницы и вдруг заплакал.

— Денег не пожалел, — простонал Бадарма, всхлипывая. — Сколько скота пожертвовал... Говорили — святое дело, а теперь... нищим... остался. Хоть в работники нанимайся...

— Воздадим молитву святым бурханам, — проговорил ширетуй, — налейте араки и выпейте за нашу победу.

Все в полном недоумении посмотрели на ширетуя. То одно говорит, то другое...

— Мы начинаем великое, справедливое дело, — продолжал ширетуй. — Но пока не о власти нужно думать, не о чинах мечтать. Это придет после. Нам помогут, я верю... А пока... — он помолчал. — А пока надо расчистить дорогу, убрать тех, кто нам мешает... Мы знаем своих врагов, они есть в каждом улусе.

Растерянность со всех точно сдуло ветром. Цырен-Дулма с гордостью смотрела на своего мужа. Дондок приосанился, решительно вскочил с места.

— Цырен-Дулма, — заглушая всех, крикнул он. — Тащи араки! Выпьем за нашу победу.

Цырен-Дулма взяла два чайника, открыла дверь и обмерла: кони с обрезанными поводьями, что есть духу скакали от коновязи в степь. В открытую дверь смотрел пулемет, за которым сидел на корточках Чимит, молодой работник Бадмы. Со звоном вылетели оконные рамы, на гостей Дондока были наведены винтовки. Председатель ревкома Цырен сурово приказал с крыльца:

— Оружие кладите на стол. Не убежите, ахайханы и бабайханы, окружены со всех сторон. И винтовки ваши у нас, и пулемет вон стоит. Выходите по одному.

На ночь Дондока и всю его ораву заперли в сарае. Утром они понурой толпой вышли на дорогу. Их сопровождала подвода с пулеметом и несколько вооруженных всадников. За пулеметом сидел здоровенный детина Чимит.

Антонида крадучись пробралась домой, заперлась в своей комнате, села к столу, обхватила руками голову. Беспечное веселье прошло, его сменило тоскливое отчаяние: что теперь будет... Девушки влюбляются, выходят замуж. Когда любовь, все, наверное, иначе. Тогда радость, счастье... А тут — стыд и страх. Кто такой Василий Коротких? Дяденька Василий... Пожилой, деревенский мужик. Разве будет она с ним счастлива? «Боже, — застонала Антонида. — Да он и не говорил, что мы будем вместе, ничего не обещал... А если позовет замуж? — Она содрогнулась: — Нет, нет! Никогда. Лучше весь век одной... Разве я смогу когда-нибудь полюбить такого?» Она бросилась на кровать, заплакала, но тут же встала. Посмотрела на руки, они были в грязи. Надо умыться, переодеться...

Отец пришел к обеду, спросил, как съездила. Антонида разливала суп.

— После расскажу. Нездоровится...

— Простудилась, наверное, — проворчал отец. — Суп вчерашний, холодный. Поставь еще тарелку, Василий придет.

Антонида уронила ложку.

— Смотреть надо, глазки топырить.

Василий пришел, Амвросий усадил его за стол. Время тянулось медленно, разговор не вязался, Антонида отодвинула свою тарелку.

— Не хочется...

Амвросий не стал дожидаться чая, заторопился.

— А я бы кружечку... — несмело проговорил Василий.

— Кто тебя гонит, — ответил Амвросий. — Пей.

Когда он ушел, Василий подсел к Антониде, обнял, она грубо отстранилась.

— Залеточка, — зашептал он, снова подступая к ней. — Породнились, вот ведь какое дело. Полюбовно произошло, с полного твоего согласия. Господь соединил.

Антонида встала, лицо у нее горело. Проговорила резко, точно отрубила:

— Что случилось, теперь не вернешь, не поправишь. Этим все и кончилось. Оставьте меня в покое.

— Эва, как ты, залеточка, Христос с тобой, — удивился Василий. — Ничего у нас не кончилось, а только началось еще, слава богу... — Василий крепко обхватил ее за плечи.

— Уйдите! — Антонида вырвалась. — Закричу.

— Закричишь? — Василий рассмеялся. — Страхи господни... А я вот что тебе скажу, залеточка: сегодня ночью приходи ко мне. Выберись из постельки, и ко мне — тепленькая, ласковенькая... Незаметненько, чтобы тятенька не изловил. И завтра приходи, каждую ноченьку, вот славно будет.

— Вы с ума сошли. Не приду, знать вас не хочу.

— Придешь, — смиренно возразил Василий. — Прибежишь. В окошко три раза брякнешь, я и открою.

Антонида смотрела на него с ненавистью.

— Уходите вон. Отца позову.

Василий сел.

— Залеточка... Не пужай, нельзя забижать ближнего. Приходи ночью, залеточка. А не придешь... — Он помолчал. — А не придешь, расскажу про твое баловство отцу Амвросию. На все село ославлю, со двора не покажешься. Мальчишки камнями закидают. Парни ворота дегтем вымажут. Хочешь мной славушки? С меня красота-то не слезет...

Когда он ушел, Антонида долго сидела за столом без мыслей, без чувств, точно неживая. Нет, она не пойдет к нему. Даже самый подлый не сделает того, чем он пригрозил... Ночью она не сомкнула глаз.

Не пошла и во вторую ночь. Утром встретила у своих ворот Василия. Он улыбался:

— К тебе направляюсь, залеточка. Извела ты меня, измаяла... Захвораю без сна. Все жду, думаю, вот постучишься... — Он прикрыл глаза. — Иду к тебе с упреждением: приходи сегодня. Не заявишься, завтра сожалеть станешь, ан уже ничего и не поправить, поздно станет. — Он вздохнул: — Девичья слава на тонком волоске висит... И дома у тебя не жизнь станет — ад кромешный.

Антонида зажала лицо руками, опрометью бросилась в избу. Весь день не выходила из комнаты...

Ночью, обмирая от страха, она три раза стукнула в окно Василия. На вторую ночь он тоже приказал прийти и снова грозился...

Так и жила, притворяясь перед людьми, будто ничего не случилось. Каждый день раньше всех прибегала на постройку школы, суетилась, лазила на крышу к плотникам, глядела, чтобы женщины конопатили стены самым сухим мхом, заставила мужиков переделать крыльцо. «Ступеньки ставьте широкие, — требовала она, — ведь для детей же... Крыльцо чтобы было пологое, а то ребятишки носы порасшибают». И печнику досталось, он устроил топку из класса, а надо было из коридора. Мужики, кто посмеивался, кто злился, но делали как она желала — учительница ведь...

Днем она будто забывалась. «Я хочу счастья, — рассуждала про себя Антонида, спрятавшись где-нибудь от людей. Все хотят хорошей, спокойной жизни. За что ругать Василия? Одинокий, больной... Он рассказал — никого нет на свете, жена погибла, дочка потерялась. Я для него, как свет в оконце. Боится потерять, вот и пугает. Любит же, плохого не сделает, от любви грозится». Она закрывала руками лицо. «Может, и ко мне придет любовь, станем жить вместе...» Антонида испуганно оглядывалась по сторонам «Всю жизнь с Василием? Нет, никогда!»

Антонида любила смотреть на свою школу с крутой сопки за деревней. Когда солнышко, крыша на школе казалась золотой... Да и вблизи хорошо: пахнет сосной, под ногами шуршат стружки, всюду стучат топоры. Происходит сказочное дело: недавно не было ничего, а теперь почти готовая школа... Антонида закрывала глаза, улыбалась: будто слышала заливистый колокольчик, сзывающий на урок, видела своих учеников — вихрастых мальчишек, девчонок с тоненькими косичками. Бежала к Лукерье, обнимала, тормошила: «Ну и пусть школа не двухэтажная, пусть маленькая, но ведь наша же!»

Располневшая, неповоротливая Лукерья посмеивалась: «Не заважничай, Антонида Николаевна. Боюсь, скоро кланяться перестанешь, мы вам не пара, скажешь, мы вон какие...»

— Дядя Егор! — прибежала однажды Антонида к Васину. — Надо рамы вставлять, а стекла нет.

— Не знаю... — хмуро ответил он. — И в городе не достать. Время такое, нету стекла.

— Что же делать? Нельзя же так... Надо найти.

— Где его сыщешь... В лавке не купишь.

— Дядя Егор! — девушка оживилась. — У моего отца есть, в подвале под колокольней. С царского времени бережется.

— Не даст поп, то есть ваш батюшка. Скажет, для храма...

— Даст! — тряхнула головой Антонида. — Выпрошу... Знаете, лучше мы сами возьмем. Правда... Пошлите кого-нибудь, я покажу где оно, ключ достану.

На другой день Егор повстречал Василия, велел ему повидать поповну.

— В большом деле надо помочь. Гляди, звонарь, доверие тебе оказываю.

Антонида боялась Василия, ходила к нему, как на казнь. Он встречал ее по ночам у калитки, принимал с жадностью.

Когда Антонида уходила, Василий забирался на печку, закутывался пестрым лоскутным одеялом, которое досталось от старика Елизара, закрывал глаза. В голове тихонько ворочались гладенькие, скользкие мысли: «Антонида — девка ладная, молодая... Сподобил бог на исходе лет вкусить сладенького. Теперя жизня пошла с интересом». Тут мысли вдруг обрывались, уползали в какие-то свои норы, в голове становилось пусто. Василий с нелюбовью оглядывал избу — прокопченный потолок, грязные стены. «Нет, — со вздохом говорил он себе, — не с интересом у меня жизня. Надобно покруче ее поворачивать». Как-то раз подумалось: «А что ежели насовсем оставить у себя Антониду. Корову тогда можно купить, опять же коня, опосля и овец, я в них знаю толк... Хлебушко сеять, как все мужики. Тогда и капиталец возможно помаленьку выказать... Заработанный, мол. Какого-нибудь сопляка бездомного приютить, дело христовое. И помога в хозяйстве от него будет. Антонида вон какая сноровистая, не даром станет мой кусок жевать».

...Когда Василий узнал, что надо взять из подвала церковное стекло, воспротивился, объяснил Антониде, что на такой безбожный грех не согласен.

Лукерья заправила плошку жиром, подрезала фитиль, но зажигать не стала, сумерничала, ждала отца. Он скоро явился, кинул на лавку фуражку, умылся во дворе, пришел в избу за полотенцем. Луша засветила жирник, поставила на стол горячую картошку, молоко, хлеб.

— Послухай, Лукерья, — веселым басом загудел отец. — Какое дело неслыханное. Прямо потеха и удивление. — Егор уселся, принялся за картошку. — Зашел я к Калашникову, надо нам, понимаешь, сколотить в деревне партейную ячейку. Сидим разговариваем, то да се... И вдруг, понимаешь, заявился Нефед. «Ну, говорю, чего надо, купец?» А он плаксиво так, точно вдова на поминках: «И-и, милые, какой же я ныне купец... Голытьба я, а не что другое. Прибыл вот до вашего пролетарского снисхождения. Поскольку кругом мировой пожар и красная революция, я не могу стоять в стороне, как пропащая акула капитализма». Вишь, какой сознательный.

Посидели молча. Отец незаметно посматривал на задумчивое лицо дочери. Лукерья дохаживала последние месяцы, была тяжелая, стыдилась своей неловкости, в глазах то и дело вспыхивала тревога. «Изменилась девка... — думал про себя Егор. — Переживает... Не знаю, как утешить, не умею... Бабья душа тонкая, чуть не так скажешь, беды наделаешь, Эх, не дожила Варварушка, она знала бы, что тут надо...

Егор давно уже думал о дочери с неумелой мужичьей нежностью, оберегал, как мог, от излишнего беспокойства, от тяжелой работы по хозяйству. Она сердилась, говорила, чтобы не лез в бабьи дела. Когда отец брал ведра, сходить за водой, заливалась краской, упрямо говорила:

— Я сама...

Лукерья налила отцу молока, стала убирать со стола. Егор спросил:

— Ты чего запечалилась?

Она села к столу, не знала, как ответить.

— Ну, говори, чего у тебя.

— Да так, тятенька... — Луша волновалась. — Такое дело, прямо не знаю... Растревожилась.

— Да что такое?

— Погоди. Не просто это, как и сказать... — Она задумалась. — Вся семья у нас, вишь, какая, все за новую жизнь. Я же понимаю, сколько книжек прочитала, пока ты воевал. Антонида приносила, хорошая девка. Ну ладно... Ты и сейчас стараешься против мироедов, чтобы бедноте было хорошо... Генка наш непутевый за это же воевал, Кешка с Петькой в сражениях. Дима мой пулеметчиком бьется. — Луша передохнула. — Слухай, тятенька, что я удумала.

Егор поднял на дочку глаза.

— Я вот что удумала, — повторила Лукерья. — Пошто я как чужая буду со стороны на вас поглядывать? Возьмите меня к себе, я знаешь, как помогать стану...

— Куда взять-то, Лукерья? — не понял отец.

— В большевистскую партию, тятенька. Чтобы всем нам сообща быть. Супротив Нефеда.

Егор встал во весь свой могучий рост, взял дочку за плечи, потихоньку притянул к себе, пробасил:

— Луша, какой самостоятельный разговор у нас получился. Ты у меня на красоту девка.

Лукерья поставила тесто на хлебы, постелила постели, легла за занавеской, притихла. Егор погасил жирник, поворочался с боку на бок, спросил:

— Спишь, Лукерья?

— Не, тятя, не сплю.

— Слухай... — стеснительно и тихо заговорил отец. — Ты это, когда... того... Ну, значит, скоро я дедушкой стану?

Луша не ответила — может, не поняла, что спросил, может, не расслышала...

На стене тикали ходики, цепочку у них со скрипом тащила вниз ржавая подкова, привязанная бечевкой.

— Теперь скоро, тятенька... — проговорила, наконец, Луша. — В ноябре, кажись, в конце месяца. Устала я. И боязно. — Она торопливо зашептала: — Тятенька, родной... Войне скоро окончание, сердцем чую. Придут наши, всю деревню соберем, пущай посмотрят на красных соколиков, пущай послухают, чего они скажут. Димка мой в наших Густых Соснах останется. Дом срубим. Жизнь какая будет, заглядение. Закрою глаза, вижу свое дите: то будто мальчик, а то девочка... В школу бегает, книжки читает... Забавно, словно большой уже... Тятенька, сбудется же все это!

— Сбудется, доченька, — взволнованно ответил Егор. — Придут наши, начнем новую жизнь. Я не очень знаю еще, какая она в точности будет, но хорошая, это уж верно. Только...

Егор замолк. Луша спросила:

— Чего «только», тятя?

— А вот чего... — Голос у Егора сорвался. — Думаю я, зря ты сейчас в партию.

— Пошто ты так, тятя?.. — растерялась Луша. — Поначалу вроде обрадовался, а теперь...

— Верно, обрадовался... Вроде бы и ловко получается — вместе мы, ну, как солдаты в одном окопе... А то позабыл, что у тебя ребеночек будет. Махонький... Какая уж тут партия, ребеночка растить надо.

— Еще что? — сухо спросила Луша.

— Ты не серчай, дочка. Верно я говорю, не до партии сейчас, без тебя пока управимся... После запишешься.

— После? Когда — после?

— Кончится война, и валяй. Тихо станет, никакой стрельбы... — Егор улыбнулся. — Никто не убьет. Тогда в самый раз бабам в партию записываться. А ныне, девка, и мужика порой страх берет... Кулаки по деревням лютуют, белая сотня в лесу хоронится, опять на Красноярово налет был... Сиди пока дома, не лезь в полымя.

За занавеской заскрипела койка — Луша заворочалась, натянула на голову ватное одеяло, чтобы отец не слышал, как она плачет.

— Спишь, Лукерья? — спросил через некоторое время отец.

Она не ответила.

Утром Луша встала рано, затопила печь, только посадила хлебы, к воротам кто-то подъехал верхом, забренчал кольцом у калитки. Она выбежала проведать, кого надо. Бородатый мужик с винтовкой спросил Егора Васина.

— Это ж мой тятенька.

— Отворяй ворота, дочка, — весело сказал бородатый, ловко соскакивая с седла. — То-то Егор обрадуется.

Егор босиком сбежал с крыльца, обхватил гостя ручищами, загоготал на весь двор:

— Лукерья, гляди, кто прибыл-то! Тащи, язви его, в избу.

Лукерья первый раз в жизни видела этого человека, но ей тоже стало весело, будто после долгой разлуки повстречала близкого родственника.

Коня расседлали, дали ему свежего сена, мужики шумно зашли в избу.

— Беги, дочка, к Луке, принеси первача для разговору, ради такого праздника...

Гостя звали Федором Афониным, он все годы воевал вместе с Егором — и на германской, и в партизанах. Заехал к Егору на пути домой.

Луша нарезала соленого омуля, подала с луком, с вареной картошкой. Мужики разлили самогонку по кружкам, выпили, свернули цыгарки.

— Ну, паря, рассказывай. Как там наши? Про все как есть рассказывай.

Федор глянул на Лукерью, которая вытаскивала из печи хлебы, спросил:

— Дамдинова?

— Его... — Егор озорно подмигнул. — Скоро в деды меня произведет.

Лукерья прикрыла на столе полотенцем горячие, румяные хлебы, обтерла запаном руки, подошла к столу. Федор рассмеялся:

— Про кого сначала рассказывать, — про муженька, или про Кеху с Петькой?

Луша смутилась.

— Все одно... Родные же... Мы с тятей о всех истосковались.

— Ладно, понятно же... Слушай спервоначалу про Дамдина. Такой парень, все его уважают. Да... Недавно вот какое дело было, ты, Лукерья, слухай хорошенько. На реке Ингоде, значит. Вон, куда мы теперя добрались, скоро Семенову вовсе крышка... Да, так вот, какое геройское вышло с ним происшествие. Семеновская сотня отрезала в деревне наших партизан, не допущает подмогу. А вторая вершая семеновская сотня в деревне рубит партизан шашками. Нас полтора десятка, патроны на исходе, белых эвона сколько, не сосчитать, все пьяные, и детей малых не милуют, деревню подожгли. Ну, конец нам, выходит. Но мы помаленьку держимся, убавляем беляков по штучке — кого пулей, кого штыком. И вдруг, слышим: та-та-та... А после — ура! Наши прорвались, пошли в атаку. Подмога! Ну и мы что есть мочи заревели «ура». Вот какое дело вышло, поняла?

Лукерья робко спросила:

— Ну, а Дима что?

Федор положил на стол картошину, которую чистил, с удивлением проговорил:

— Чего — Дима? — тут же понял, пояснил: — Дак, это же он со своим пулеметом беляков расшибал. Пулемет на телеге, пара лошадей, заскочил в самую гущу и давай крошить. А за ним наши бойцы повалили, смяли белых. Кабы не он, всем нам погибель.

Егор двинул кулаком по столу:

— Во, молодчина сынок! Орел!

Лукерья побледнела, сжала руки, чуть слышно спросила:

— Он... не раненый?

Федор пододвинул свою кружку Егору, тот налил.

— Не, не раненый... — и заговорил о Лушиных братьях. — Сынки твои, Егор, тоже правильно воюют. Гордость одна, а не ребята, что Кеха, что Ваньча, что Петька. В самое пекло лезут, и хоть бы что... Петька вовсе отчаянный. Скоро, видать, домой возвернутся, тут для них дел невпроворот. — Он помолчал. — Я маленько умаялся, отдохнуть бы... Ты, Луша, брось доху на пол, поваляюсь... Отяжелел что-то.

Лукерья постелила гостю на лавке, сказала, что пойдет по хозяйству. И Егор поднялся, — надо было зайти к Калашникову. Когда Лукерья ушла, Федор сурово посмотрел на Егора, трезвым голосом велел остаться.

— Садись. Налей самогонки. И себе налей.

— Ты раньше-то вроде много не пил, — удивился Егор.

Федор поднял кружку, печально поговорил:

— Выпьем за упокой души красного пулеметчика Дамдина Цыренова. Погиб он в том бою геройской смертью... Я при Лукерье не хотел сказывать.

Егор уронил голову на стол, на свои тяжелые руки.

Антонида осунулась, стала раздражительная. Отец как-то несколько раз застал ее в слезах.

— Ты чего? — спросил он. — Хвораешь?

— Отстань! — она выбежала, хлопнула дверью.

Отец постоял, покачал головой.

Однажды вечером послал ее во двор за дровишками — насушить для растопки. Антонида испуганно отказалась.

— Не пойду... Темно, боязно...

— Ты чего, поповна? — рассмеялся отец. — Маленькая была, не трусила...

Антонида поглядела на него с такой тоской, что он смутился.

— Ладно, чего там... Не ходи, сам принесу.

Антонида подолгу засиживалась одна, подперев руками голову. Если отец неожиданно спрашивал что-нибудь, она вздрагивала, а то и вскрикивала.

Он после уже заметил, что дочь перестала есть. Никто не знал ее горя: Антонида почувствовала, что станет матерью. Для других это бывает радостью, а ей новое горе, новый страх. Страх... В Воскресенском была, говорят, девка, набегала ребенка, от кого и сама не знает. Как ей не знать, просто не говорила... Родители — раскольники-семейские — выгнали ее из дому. У них, у семейских, с этим строго. Жила с ребенком, всем на потеху, в чужой бане. А недавно повесилась. И дите померло.

Антонида закусила губу: «И я так сделаю. Повешусь, не стану жить. Ребенка загублю, нерожденного...»

Чьи-то холодные пальцы сжали ей сердце, оно словно закуржавело, обросло мохнатым морозным инеем, стало едва живым. Но все же стукало, гнало по телу теплую кровь, чуть шевелило тяжелые неповоротливые мысли. «Зачем умирать, я же молодая, жизни не видела, — медленно ворохнулось у нее в голове. — И сынишка пускай живет, у меня же какой сын будет... Пускай живет... Не посмею отнять у него жизнь».

Она хочет жить. Надо только, чтобы все было, как у других людей. Надо, чтобы Василий взял замуж. Старый, противный Василий должен взять ее замуж. Он каждую ночь ждет ее у калитки, мучает, слюнявит душным, нечистым ртом. Горячо шепчет про залеточку, а когда она гадливо отворачивается — грозится. От его ласк Антониду тянет блевать, но он должен взять ее замуж, иначе ей погибель. Должен, должен взять замуж. Ее — молодую, красивую — должен взять замуж. Если возьмет, она будет растить своего сына. Если возьмет...

Снова холодные пальцы сдавили живое сердце. «Худо жить в вечном страхе, — соображала Антонида. — Боязно, противно было ходить к нему по ночам, а надо — иначе продаст, выставит на поруганье. А теперь как быть?»

Одно спасение — выйти замуж за Василия... Она накинула полушубок, побежала к Василию, спотыкаясь в темноте.

Издали заметила неяркий свет в его окнах — сквозь щели в ставнях тускло мерцал огонек. Дернула калитку, она была на запоре. Подбежала к окну, прильнула глазами к ставням, увидела через щель чью-то быструю тень. Свет в избе сразу же погас, задули, видать. Не помня себя, загремела кулаками, не могла передохнуть от какого-то непонятного чувства. На стук торопливо вышел Василий, прошептал, не открывая калитки:

— Тише ты... дура...

— Открой... — тоже шепотом произнесла Антонида. — Впусти меня.

— Уходи, говорю... Нельзя. У меня человек один...

Отчаянным, ненавидящим шепотом Антонида прошептала:

— Бабу принимаешь? Путаешься, Кащей бессмертный?

— Что ты, Антонидушка, какая у меня баба, окромя тебя? Не говори понапраслину.

— Отвори, слышишь... А то избу подпалю.

— Оборони тебя бог от антихристова деяния. Складно говорю тебе: катись домой.

— А-а... я тебе не нужна? — крикнула она, задыхаясь. — Другую принимаешь? Ну, погоди... Покаешься.

Ноги у Антониды подкосились, она забилась в рыданиях.

Василий не стал утешать, немного постоял и зашаркал по двору, заскрипел ступеньками, зашел в избу. Антонида, как пьяная, побрела домой за спичками: поджечь проклятущую избу, отплатить за свою погубленную жизнь. Чуть отошла, услышала как взвизгнула на ржавых петлях дверь. Антонида притаилась. Вот осторожненько брякнула щеколда, кто-то крадучись выбрался на улицу. «Баба... — промелькнуло у Антониды в голове. — Сейчас я тебя, поганую... Не уйдешь, раскровяню, космы повыдергаю. Подниму все село...» Она подалась вперед и вдруг узнала: от Василия вышел Лука.

Антонида как во сне прибрела домой, легла в постель одетая, зарылась головой в подушки, залилась слезами. Уснуть не смогла, поднялась вялая, с опухшими глазами. Увидела в окно Лушу, постучала в окно, накинула платок, выбежала к ней.

— Лушенька, пойдем к тебе... Поговорим.

— Пойдем, подружка, — приветливо позвала Луша. — У меня, знаешь, какие добрые новости...

— Мне одной тоскливо, — зябко поежилась Антонида.

— Пошто одной? — удивилась Луша. — Тятя у тебя.

— У нас ничего общего. Чужие люди, не понимаем друг друга.

— Пойдем, пойдем. Я самовар поставлю. Тятя собрался в Ногон Майлу, к Диминым родителям.

Когда Лукерья и Антонида вошли во двор, Егор приторачивал к седлу узелок с подарками: вез бурятам русское угощение — вареные яйца, огурцы, жареные подсолнухи, Лушиной стряпни шанюшки. Бутылку пернача прихватил. Сел в седло, сказал Антониде:

— Не потрафили мы со школой к осени. Ну ничего, скоро откроем, в самый главный праздник — в третью годовщину Октября. Столы, скамейки готовы, доска тоже. Нету черной краски для доски, пущай пока белая постоит. Учительницей первый год одна будете. Совладаете с ребятами?

— Справлюсь, — вяло ответила Антонида.

— Ну, прощевайте, к вечеру вернусь. А то завтра утром. А стекло-то будет?

— Не знаю...

В избе было прибрано, печка побелена: Лукерья не запускала хозяйства, хоть и трудненько ей приходилось. Помогал и отец. Как он вернулся, все в доме почувствовало мужскую руку: крыша была залатана свежеоструганными досками, заплот будто сам выпрямился. Егор поставил недостающие доски. Колодец вычищен, сруб заменен... На сарае новые широкие двери. За домом сложены доски. Когда Луша спрашивает, зачем доски, Егор только хитро усмехается

Луша сказала Антониде:

— Садись, подружка. Я сейчас самовар поставлю.

«Какая она домовитая... — подумала Антонида. — Обрадована чем-то».

— Ну, рассказывай, какие у тебя новости, — сказала она, когда Луша уселась за стол.

— Не подумай, что хвалюсь, Антонидушка, — зарделась Луша. — К тяте знакомый партизан приезжал, поведал...

По щекам Лукерьи потекли счастливые слезы, она смахнула их уголком платка, улыбнулась.

— Дима-то мой настоящий герой. Один сотню казаков победил. Как налетел на них с пулеметом... Право... Слушала, аж страх берет. — Она не знала, что еще сказать... — Домой, слышь, собирается.

Антонида вдруг поднялась со своего места, обняла Лушу за шею, прижалась к ней горячей щекой.

— Я к тебе буду приходить. — Она жарко дохнула ей в ухо: — Тоже с ребеночком... Будет у меня... Ношу уже...

— Антонидушка... — Лукерья крепко обхватила подружку рукой. — Вот оно, наше бабье счастье...

— Ничего не спрашивай, — торопливо заговорила Антонида. — Пока не могу сказать... Хороший человек, настоящий. Любим друг друга, он во мне души не чает. Вся моя радость в нем... Умный, ласковый.

— Да кто же такой, Антонидушка? Всех парней знаю, не замечала, с кем ты...

— После, подружка. Давай лучше поговорим о наших детях.

Обе рассмеялись. Луша разлила чай, поставила на стол чугунок с молоком.

— Пойдешь утром на уроки, занесешь ко мне маленького: «Лушенька, поводись... Пущай с твоим играет». А я сразу: «Оставляйте, Антонида Николаевна, чего там, свои же люди... И вечером приносите, сегодня комсомольское собрание, тятенька с ребятами позабавится»

Антонида вздохнула:

— Не знаю, что у меня получится с комсомолом. Не успеть мне всюду: ребенок, школа, комсомол, дома сколько забот будет... — Она мечтательно стала перечислять: — Мужу постирать, погладить, сварить повкуснее, коровенка у нас будет, гусей думаю развести, озеро же рядом...

Луша посмотрела на подругу, словно вспоминала ее и никак не могла признать.

— А я, Антонида Николаевна, — сказала она с затаенной гордостью, — порешила записаться в большевистскую партию.

Подруги разговаривали за самоваром, а Егор Васин ехал по широкой степи, думал невеселую думу. И степь вокруг тоже была невеселой, пожухлые травы, прибитые заморозками, черный лед в канавах и рытвинах, нахохлившиеся, сердитые сопки вдали. Холодный ветер гонит навстречу бездомный куст перекати-поля...

Егор думал, как сказать родителям Дамдина о гибели сына. Приятно принести в дом радостную весть, тяжело сообщить о горе... Как их утешить, какие слова подобрать и можно ли вообще чем-либо облегчить родительские страдания? Ему, Егору, горько — погиб муж его дочери, а им он сын — надежда и радость, ему отдали они всю свою жизнь...

Конь плелся шагом, Егор не подгонял его — не на крестины спешить, не на свадьбу... Цырен звал в гости, а он является с черной вестью... Заставил себя приободриться немного, когда уже въезжал в улус.

Егора встретил Цырен, обрадовался, крикнул жену и дочь, они убирали навоз в загородке для коров. Долгор приняла повод, дочка Должид стала расседлывать коня. Откинули полог, зашли в юрту. Она покрыта толстым, лохматым войлоком, порыжевшим от времени. Внутри полумрак, свет падал только сверху, где отверстие для дыма. Посередине нежарко горел очаг, у стены стояла темная божница с глиняными, закопченными фигурками богов-бурханов. Егору показалось, что грязные, неумытые боги спесиво и зло поглядывали на людей. Перед ними стояли бронзовые жертвенные чашечки с угощением. Может, богам не по нраву жертвенное приношение, может, они от него воротят глиняные, отбитые носы?

В полумраке виднелась кровать, закинутая серым овчинным одеялом, был еще низенький столик, расписанный хитрыми узорами. Егор догадался, что раскрашивал его какой-то умелый лама, может, столик стоял когда-то в бурятском храме — дацане... У стены напротив стола — высокий сундук. Возле входа — столик с полочками для чугунов, чашек, на нем стояли деревянные корытца, в которых подают вареное мясо. На стене висели уздечки, старые халаты-тэрлики, женские безрукавки — ужа, на полу грудой лежали войлоки.

Войлоки сложили один на другой, получилось сидение. Цырен усадил на него дорогого гостя, начал обязательный при встрече разговор:

— Хорошую ли траву накосили на зиму, сват?

Егор, который знал многие бурятские обычаи, пробасил:

— Какая нынче трава, когда дождей не было... До рождества сена не хватит. А как ваш скот?

— На своих копытах бродит пока. Думаю, перезимует... — Цырен закурил. — Как живет наша дорогая невестка Лушахон?

— Привет вам послала, угощение...

Егор развязал узелок, вынул что привез, кроме бутылки.

Должид поставила на стол перед гостем арсу, молоко, масло, хлеб, налила деревянную чашку зеленого чая. Старая Долгор куда-то вышла, скоро вернулась, принесла кусок мяса, положила в чугун вариться. На столик у двери поставила туесок, видно, с молочной водкой — аракой. Егор догадался: мясо и вино она заняла у соседей.

Цырен заговорил с женой по-бурятски, протянул ей Лушину румяную шанюшку, вторую подал дочери. Должид откусила, улыбнулась:

— Амтатэй...

Цырен перевел:

— Хвалит. Говорит, вкусно.

Заговорили о том, что нового в улусе.

— Дондок Цыренов появился, — рассказал Цырен, — как сумел выбраться из тюрьмы, не знаю. И Бадма пришел... Оба еще злее стали. Ламы в дацане говорят, будто их боги оберегают... А Бадарму из улуса Будагша в городе крепко засадили. Обиженным прикидывался, а сам у них за главного...

— Зашевелились, значит?

— Ага... Чимит, который у Бадмы батраком, проведал: грозятся поубивать всех, кто за новую власть, разорить наши очаги. А у вас в селе как?

— Тихо пока. Нефед, Лука, Андрюха Сидоров попервоначалу хорохорились, теперь вроде присмирели. Но глядеть за ними надо, конечно... Мы партийную ячейку у себя наладили. Хоть и мало нас, а силы сразу словно прибавилось. Лушка в партию хочет.

— Бабы раньше только детей рожали, — не то осуждая Лукерью, не то радуясь за нее, сказал Цырен.

— И я то же говорю.

— Скорей бы Дамдин возвращался...

— Ежели кулаки что затеют, — торопливо перебил свата Егор, — посылай ко мне вершего, живо прискачем, в беде не бросим.

Он не мог сразу сказать свату о Дамдине...

— Когда сынки-то наши вернутся? — снова вздохнул Цырен. — Мы вон новый халат сшили Дамдину.

Мясо сварилось. Долгор выложила его из чугуна в деревянное корытце, поставила на стол, принесла чашки, туесок. Цырен налил араки сначала Егору, потом себе, брызнул по капле на все стороны, бросил кусочек мяса в очаг: по обычаю принес жертву богам.

— Мэндэ, — сказал он. — Выпьем за здоровье твоих сыновей, за здоровье Дамдина... Как они живут, как воюют, не слышал?

Егор разом выпил чашку крепкой араки, закусывать не стал.

— Ничего живут, — глухо ответил он. — Гонят белых, на Ингоду выбрались, у семеновцев только пятки сверкают. Приезжал один знакомец, рассказывал: Дамдин героем себя выказывает.

Цырен снова налил Егору араки, с чувством проговорил:

— Когда тебя увидел, сразу понял, что с хорошей вестью приехал... У нас с плохой новостью никто в юрту не зайдет, вызовет на улицу и там скажет. Зачем приносить в дом горе, верно? Ну, говори, все говори, мы слушать станем.

Егору стало еще тяжелее.

— Война, дело известное, — сказал он задумчиво. — Сегодня хорошо, завтра обернется плохим. Сегодня наши наступают, завтра, может, беляки нас попрут. Сегодня ты живой, завтра нету тебя...

— Верно, паря.

— Ну, Дамдин наш ничего. Знакомец мой говорит, попали наши в беду, Димка выручил. Пулемет у него на телеге, налетел на беляков, целую сотню выкосил... Настоящий герой.

Аракушка в туеске кончилась, Егор подал Долгор свою бутылку. Долгор рассмеялась, что-то сказала мужу. Цырен перевел:

— Говорит, что у гостя котел вина поспел...

Егор видел, какой гордостью светились глаза старика и Должид. когда рассказывал о подвигах Дамдина. Он не посмел сказать, что Дамдин пал в бою... «Разве можно приносить в дом горе? — повторил про себя Егор слова Цырена. — Пройдет время, они узнают о смерти сына. Это всегда будет для них как тяжелая рана, но, может, время облегчит боль... — И еще подумал Егор: — Пусть узнают об этом не от меня».

Он остался ночевать, уехал домой рано, когда солнце едва выглянуло из-за дальних гор.

Василий зашел в лавку к Нефеду, купил соли. Нефед раза два приходил ночью к Василию с Лукой. Они с Василием вроде даже немного сдружились: Нефед помогал ему харчами. Правда, каждый раз мусолил огрызок карандаша — записывал, что дал, частенько напоминал, чтобы Василий не позабыл долга.

Народу в лавке не было. Нефед сказал, что собирается в город за товарами, прихватит по пути и Луку, у того в Воскресенском какое-то дело.

— Желательно и тебе туда, — прошептал Нефед, озираясь. — Все обмозгуем, и точка.

Василий и сам понимал, что им надо окончательно сговориться, а то все какие-то недомолвки.

— Ладно, — ответил он, — заезжайте. Прокатимся, благословясь...

Из лавки Василий завернул к школе, поднялся по широким ступенькам, отворил дверь. В прихожей две бабы махали кистями, белили потолки. Класс открыт, Фрося мыла там пол. Вода была горячая, от пола поднимался белый, легкий туман.

— Бог помочь, — пожелал Василий.

— Лучше сам помоги! — весело отозвалась Фрося. — Гляди, руки какие красные от морозу. Стекол-то в школе нет...

— Крепче старайтесь, — усмехнулся Василий.

По дороге к дому он почувствовал, что у него снова заболела обмороженная нога. Недалеко от школы повстречал Антониду. Она увидела его, отвернулась.

— Антонидушка, — тихо позвал Василий. — Не серчай, залеточка... Все тебе открою... — Он посмотрел, нет ли кого поблизости. — В картишки мы тогда... Ну когда не впустил тебя... Грех попутал. Лука Кузьмич посторонних пугается. Я у него корову выиграл.

Такой он был растерянный, что Антонида даже улыбнулась.

— Надо было сразу сказать, я тебе не чужая.

— Не чужая, не чужая, — обрадовался Василий. — Приходи сегодня...

— Не жди, — сухо отрезала Антонида. — Не приду. Что мне за радость? Ты и в малом не хочешь помочь.

— Залеточка... — зашептал Василий. — Да разве я что... Приходи, принесем мы из подвала стеклышек. Я был в школе, глядел: все готово, а стекла нету. Как можно супротив общего дела? Бог простит... Для тебя, чего пожелаешь, сделаю, какой хоть грех преступлю.

Антонида недоверчиво взглянула на него.

Ночью Василий и Антонида вынесли из подвала ящик оконного стекла. Василий не пожалел, спалил целый коробок спичек, оглядел подвал. Когда вышли на воздух, ключ положил себе в карман, сказал, что может еще понадобиться

Антонида заметила, что Василий сильно прихрамывал, спросила как можно участливее, что с ним такое.

— Нога помороженная, к холоду чувствительная... Надобно распарить и полегчает.

Антонида осталась у него, под утро растопила печь, нагрела воды, налила в окоренок, Василий поставил туда ноги, она потом обернула их теплым платком, уложила его.

— Милый, — зашептала она, пристраиваясь рядом, — родной... Как мы дальше будем? Не могу я так, извелась... Дня без тебя не в силах... Ну что ты молчишь?

Василий заворочался, завздыхал.

Антонида села, закрыла лицо руками, заговорила надорванным голосом:

— Что ты со мной сделал? Где моя гордость? Ноги тебе мо́ю... Отца забыла, подруг забросила... Думала о большой жизни... комсомолкой хотела стать... А теперь что? Кто я теперь? Что ты натворил, Василий? Ласки выпрашиваю. Взгляни на меня, я молодая, красивая, жить хочу... Я о счастье пеклась, а что ты мне дал?

Слезы перехватили ей горло, она шептала, не помня себя.

— От всего отреклась, ничего, никого у меня нет, кроме тебя. Прикажи, отца родного убью. Делай со мной, что хочешь. Только не молчи... — Она схватила руку Василия, прижала к своей груди. — Не молчи, слышишь... Ты не смеешь жить без меня, не позволю! Задушу, задавлю своими руками!.. Ну, отвечай.

Василий несмело сказал:

— Корова у нас будет.

— Какая корова? — ничего не понимая, спросила Антонида.

— Обыкновенная. Выиграл у Луки Кузьмича.

— Мы будем жить вместе? — счастливо засмеялась Антонида. — Ты мой муж, да? Пусть у нас будет корова... Захочешь, разведем овец, коз, свиней... Стану ходить за ними. Все сделаю, только прикажи. — Она склонилась, погладила его редкие волосы. — Ты будешь счастлив. И я счастлива. — Она засмеялась нежным, девичьим смехом. — И наш сын будет счастлив.

— Чего ты сказала? — Василий приподнялся, сел.

— Наш сын.

— Не мели, беспутная.

— У нас будет сын.

Василий лег, закрылся с головой одеялом и больше не сказал ни одного слова. Антонида посидела, поплакала и ушла, хлопнув дверью.

За ночь приморозило, чуть припорошило снежком. Старики сулили, что зима будет ранняя и студеная. Ветер гнал по дороге легкие белые бурунчики, сметал их в канаву.

На телеге сидели Нефед, Лука и Василий. Разговаривать на ветру не хотелось, ехали молча, покуривали. По очереди слезали с телеги, шагали рядом, — чтобы согреться.

В большом селе Воскресенском у Луки и Нефеда было много знакомых. Остановились у мельника Серафима Леонова, к которому у них было дело. Вошли в просторную избу, перекрестились у порога. Хозяева засуетились, усадили гостей за стол. Пока толковали о погоде, о мелких деревенских новостях, хозяйка собрала перекусить. Серафим, тощий, вертлявый мужичонка, собрался в кладовку за самогонкой, Лука остановил его:

— Не мельтеши. Мы припасли.

Чинно выпили, заели жирной соленой рыбиной, хрустящими огурцами, розовыми скользкими рыжиками, крутыми яйцами.

— Хороша самогоночка.

— Первач.

— Рыжики, как живые, сами проскакивают.

Настоящего разговору не получалось. Лука, Нефед и Серафим выпили еще, под горячую картошку с мясом. Василий воздержался. Раньше всех первач стукнул толстого Нефеда: на лбу выступили крупные капли пота, он стащил с плеч куцый пиджак.

— За товаром еду, — вяло проговорил он. — Торговля, никакого прибытку... Хоть волком вой.

— Завоешь тут, — сумрачно согласился Лука. — Большевики, язви их... Хозяйству полный разор.

Серафим осторожно подступил к главному:

— Наши, слыхать, все отступают... Семенов в Чите манифесты выдумывает, звонкими словами прельщает. Сила пока за большевиками, выходит... А мы посиживаем, хвосты поджали.

— Выжидаем.

— Чего выжидать? Красные и так на шею уселись, не вздохнуть.

Василий перестал есть.

— Мне все одно, какая власть, — сказал он, — абы хорошая жизня была. У меня богатое хозяйство содержалось, а теперь кто я? Бобыль... Этой красной власти многие поперек дороги встанут. — Он поспешно прибавил: — Я не о себе, вообще это, к слову.

Лука дробно рассмеялся:

— Дома ты куда смелее был.

— На тайной вечере господней, при затрапезной беседе с учениками своими, Иисус Христос не ведал темной души Иудиной.

— Эва, завернул, — изумился Серафим. — Нас трусишь? Не пужайся, не выдадим. Свои мы, большевиками обиженные.

Василий промолчал, Нефед же вдруг оживился, заговорил.

— Мы так понимаем, — зашептал он, — без толку сидеть нечего. А то дождемся новой беды, похуже... Вредить надо большевикам, пропади они пропадом. Так надобно: они построят, а мы сломаем... Они в другую сторону кинутся, а мы им палку в колеса.

— У нас в деревне школу построили, — напомнил Василий.

— Сжечь! — взвизгнул Лука. — Который раз говорю: сжечь.

— А изловят? — Нефед вытаращил от страха глаза.

Василий шепотом повторил слова, слышанные в городе от лысого:

— Изловят, не помилуют.

В избе стало тихо. Лука дрожащей рукой налил всем по чарке.

— Как сынок у тебя пожинает, Лука Кузьмич? — спросил вдруг Василий. Он словно забыл, о чем они только что говорили.

— Чего ему, — махнул рукой Лука. — Дурак он дурак и есть. Приберет господь, я пудовую свечку поставлю...

— Пошто ты о сыне так? — Василий с осуждением посмотрел на Луку. — Бога не боишься... Куска сыну жалеешь, что ли?

— Какой там кусок, — рассердился Лука. — Живу в смертном страхе, того и гляди пожар учинит, по миру пустит. Спички от него прячем, поджигать горазд. Лонись чуть всех нас живьем не спалил, вместе с избой. Поджег, стена полымем занялась, едва уняли. Невступный идиот. Верно говорят: чужой сын дурак — смех, а свой дурак — смерть.

Лука хватил свою чарку, заел рыжиком, сердито спросил Василия:

— Тебе какое до него дело? Чего меня растравляешь?

— Ничего я, так, — усмехнулся Василий. — Мне-то что... Видение недавно было, вот и вспомнил.

— Какое еще видение? — расхохотался Нефед. — Баба голая?

— Не, — Василий свел вместе белесые брови, насупился. — Быдто Иисус Христос спустился с неба, прямо, понимаешь, в Густые Сосны. Не по земле переступает, а плывет по воздуси...

Нефед расплылся в улыбке, зажал рот рукой.

— И говорит нам с вами Христос своим божьим голосом: благословляю на святую битву с антихристом. Ничего, мол, не жалейте для господнего дела, не ропщите, и да воздастся вам сторицею.

— Брешешь ты, — поморщился Лука. — А мы уши развесили.

— И дал мне господь вот этот коробок, — Василий вытащил из кармана коробку спичек. — И возвестил он: вложи коробок в руку безгрешного, безвинного отрока, пущай он сотворит суд мой, — Василий перекрестился. — Доподлинные слова господни передаю...

Стало совсем тихо, мужики отрезвели, со страхом посмотрели на Василия. Нефед взял у него коробок, протянул Луке, хмуро сказал:

— Отдай своему болвану. Он и есть отрок безгрешный, безвинный, Иисусов избранник. Пущай сотворит суд господень.

— Чего удумал, паря? — осипшим голосом спросил Лука, отстраняясь от коробка. — Он же сам сгорит, погибнет... Дите же.

— Какое он дите, — тем же хмурым голосом возразил Нефед. — Бревно он безмозглое. И не погибнет, дураки живучие. Из самого пекла выскочит. А не выскочит, не велика утрата, свечку поставишь на помин души.

— Дите... — простонал Лука. — Сын он мне.

— Дурака поймают, какой с него спрос, — усмехнулся Нефед. — Давайте еще по чарке, мы под капусту не пили.

Еще летом, когда Антонида выйдет бывало из дому, за ней бежали деревенские мальчишки, цеплялись девчонки, тащили на берег озера, где склонилась к воде кустистая черемуха. Антонида рассказывала о школе, о там, как они станут учиться. Когда вернулась из города, ребята чуть не каждый день собирались у нее под окном, просили показать книжку. Антонида приносила букварь, усаживалась на лавочке, читала сказки. Будто, всамделишная учительница...

И взрослые стали с ней куда сердечнее. Никто не называл поповной, величали Антонида Николаевна, а то и учительницей.

«Какое доброе, ласковое слово — учительница, — с тревожной радостью думала Антонида. — Какое хорошее слово... Придут ко мне незаметные, немножко испуганные, любопытные дети... Все им интересно, все хочется узнать. Смотреть будут на меня во все глаза...»

Когда стало холодно, несколько раз прибегали к ней домой: Антонида заметила, что у нее дома они стеснительные, робкие, им вроде не по себе. «Как-то будет в школе?» — забеспокоилась она.

Последнее время она реже встречалась со своими будущими учениками, кивнет головой на улице и пробежит мимо — все некогда, голова забита беспокойными думами, полно всяких тревог...

— Скоро нам в школу, Антонида Николаевна? — спрашивали ребята.

— Скоро теперь, — торопливо отвечала Антонида. — Потерпите... В ноябре.

Лукерья тоже часто заговаривала о школе. Недавно зашла, долго сидели, дружно беседовали о разных делах. Перед уходом Луша сказала:

— Я ведь вот за чем приходила... Письмо от братишек получили, мы с тятенькой даже распечатать боялись: вдруг какая беда стряслась. — Она засмеялась. — Ничего у них, будто все ладно... Диму только куда-то перевели. А Кеха и Ванюшка и правда из ума нас выбили: их в самую Москву посылают, на какие-то главные курсы, на командиров однако... Не пойму, чего их туда несет...

— Это же здорово! — возбужденно проговорила Антонида. — В Москву... Боже мой, даже во сне не привидится...

— Может, самого товарища Ленина повстречают, — щеки у Луши зарделись. — Владимира Ильича... Вождя мирового пролетариата. Подошли бы к нему, рассказали как у нас... Мол, живем ничего себе, помаленьку налаживаемся. Школа новая, Антонида Николаевна учительница.

— Ну уж... Очень ему интересно.

— А как же! Даже непременно надо ему знать. Пущай порадуется... Ко мне взрослые парни и девки ходят, в один голос ревут: хотим учиться! Правда... Я говорю, Антонида Николаевна согласная будет вас обучать. Днем с ребятишками, а вечером с вами. Если товарищу Ленину рассказать, он знаешь, как похвалит тебя?.. Правильно, скажет, затеяли...

Антонида Николаевна рассмеялась, легонько обняла Лушу.

— Ленину не надо про это, — сказала она. — Неизвестно еще, как у нас получится. С детьми я буду, конечно, а со взрослыми, не знаю как... Не успеть мне, пожалуй... Тетради проверить, подготовиться к урокам... Потом ты же знаешь...

— Ничего, — одобрила Луша. — Трудненько будет, понятное дело. После мои Кеха с Ваней из Москвы прибудут, пособят тебе. Они же образованные заявятся...

Подружки расстались на крыльце. Луша медленно спустилась по ступенькам и вдруг вспомнила:

— Забыла ведь... Сколько у меня всякой всячины накопилось, даже запуталась. Ведь Петька домой собирается!

Только ушла Лукерья, вернулся Антонидин родитель — распаренный, злой. Закричал с порога:

— Какого лешего, прости господи, сидишь сложа руки? Из сил выбиваюсь, по дому от тебя никакого толку. Капусту нынче сам солил, грибы один собирал. Голубицу не доварила, погляди в кладовке, — вспучилась, из логуна лезет. Погубила ягоду... Иди, постылая, перебери в сарае рыбу, слежалась она, топором не разрубить.

Антонида собралась было огрызнуться, но засовестилась: ведь верно, совсем перестала помогать отцу по хозяйству. Раньше и на рыбалку с ним ходила, и в лес по грибы, по ягоды, и на огороде работала. А ведь девчонка была, гимназистка, только на лето приезжала домой. В этом году отец христом богом молил мужиков, чтобы помогли управиться на рыбалке с сетишками. Запас все же рыбешки, сам накоптил у Луки. После ругался, что Лука живоглот, дорого содрал за коптильню.

— Ладно, папа, сейчас сделаю, я с этой школой и правда все дома забросила...

Антонида понимала, что не школа тут виновата. Только Василий в голове у нее. Он отбил от дома, от отца, от всей жизни. Тяжелая забота, неизбывное горе... Антонида плакала чуть не каждое утро: ведь скоро будет всем заметно, не скроешь...

Скорей бы все устроилось, было как у других: твердо, определенно. Василий какой-то непонятный: то очень ласковый, то вдруг грубый. Сколько раз заговаривала, что пора жить вместе, скоро из дому не выйти, смеяться станут. Ничего не хочет знать... «Ладно, говорит, залеточка. Придет и наше время».

Жизнь в деревне всегда на виду. О каждом ведомо, как он живет, в чем нуждается, о чем думает. Лукерье был не совсем понятен Василий Коротких. Ясно, что бедняк, перебивается с хлеба на квас, но кто он, как жил до Густых Сосен? Спрашивала отца, он тоже ничего не мог сказать. Подобрали в тайге больного, голодного и все. Рассказал, будто бежал от семеновцев, что они захватили его в суматошное военное время. Если бы из богатых, если против советской власти, зачем было бежать от белых, убивать свояка, маяться одному в лесу... И тут в селе болезнь его подорвала, ничего не посеял, даже картошки не посадил. Лука и Нефед выручают пока, но они известно какие люди — за так ничего не дадут, после обдерут до последнего, работать на себя заставят, с ними только свяжись. Поп подсобляет ему маленько... Василий тихий, ни в какие дела не лезет, живет незаметно. Все о боге разговаривает. Ну и что ж, пускай, кому от того вред?

Другие деревенские тоже так думают: спокойный, безвредный человек. После болезни ни к какому настоящему делу пока неспособен, вызванивает на своей колокольне, ему это лучше, чем сидеть сложа руки.

Лукерья шла от Калашникова, с заседания партийной ячейки, ее первый раз туда позвали. Через несколько дней великий праздник — третья годовщина Октября. В новой школе будет сходка. Отец говорит, надо рассказать всем в деревне, что наконец-то Чита освобождена от семеновцев. Вот радость-то какая, скоро мирная жизнь.

После сходки будет торжественное открытие школы.

Лукерья шла мимо глухого, высокого забора, которым огородил свою избу Лука. Вспомнила с грустью, как робко стучалась когда-то в его калитку, просила корму своей подыхающей корове. Дети у него какие... Парень, однако, совсем большой стал... Лука не выпускает его за ворота. Когда ни пройди мимо, за забором тихо, словно все вымерли или ходят на цыпочках. Жена у Луки все болеет, говорят. Непонятная жизнь за глухим забором. Сам-то все копит богатство, а на что оно ему? Кому оставит?

Она прогнала эти мысли, подумала: надо сказать девкам, пускай к празднику еще раз вымоют в школе пол, протрут окна. Там, верно, Антонида обо всем позаботилась, Фрося ей помогает, но все же...

В школе был устроен субботник.

В день праздника, когда народ собирался в школе, Лука зазвал со двора работницу Фросю, спросил, пойдет ли она на сходку.

— Я-то не пойду, — хмуро проворчал Лука, — чего мне там... Не великая радость, праздновать ихнюю революцию. А ты, ежели надо, сходи. Все сделаешь по дому и валяй...

— Антонида Николаевна говорила, прибраться бы после сходки, — несмело сказала Фрося. — Мужики накурят, окурков набросают, наплюют. А у ней занятия скоро, надо, чтоб чисто...

— Знаешь, Ефросинья... — непривычно мягко заговорил Лука. — Такое дело... Как тебе растолковать? Ты, девка, только не смейся... Этот мой дурень все пальцем в окно тычет на школу, бубнит, а понять невозможно... Чего-то ему забавно, что ли... Али новый дом нравится... Давеча меня за руку тащил туда. А как я с ним пойду, мне невозможно. Соображаешь?

— Соображаю, Лука Кузьмич. Верно, что невозможно.

— А ему, видать, охота. Пущай бы сходил, не жалко.

— Чего же... Он тихий, пущай сходит со мной, я и домой после приведу.

— Прибираться пойдешь, возьми его. Посидит маленько, да и домой. Али завтра днем отведи, ему и ладно. Ты дома свое станешь делать, а он в школе потешится.

— Утром способнее, — согласилась Фрося. — Коров подою и сходим.

Фрося побежала на сходку. Там все шло к концу, Егор Васин стоял за столом, улыбался.

— Вот, граждане-товарищи, какое главнеющее в нашей деревне пролетарское событие: своими руками построили школу. Наши дети грамотными будут, Антонида Николаевна научит. Это значит — культурная революция в сибирском селе. Как велит вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин.

— Граждане-товарищи, — продолжал Егор, — это только начало новой жизни при красной справедливой власти. А чего дальше будет? Вот Народный дом построим. Захочется бабушке Акулине али дедушке Фролу почитать журналы, опять же газету, милости просим в Народный дом для провождения времени. Али там туманные картины поглядеть...

— Каше, говоришь, картины?

— Туманные.

— Туману и так полно.

— Ей богу, граждане-товарищи, так и будет. С облаков, понятно, Народный дом не упадет, не манна небесная. Надо будет поработать. Лес вот начнем возить, к весне и вымахаем.

— Иди ты, школа есть и хватит!

— Спасибо скажи, что школу построили!

— Продразверстка задавила!

— Васин дело говорит!

Шумели, спорили, ругались. Молодежь стояла за Васина: в Народном доме можно и на посиделки собраться, попеть, потанцевать. Пожилые сердито кричали, что с голодухи подвело животы. Раз на фронте идет к победе, надо, мол, заниматься хозяйством, а не всякой там чепухой.

Тут к столу протиснулся Василий Коротких, встал перед Егором, поднял вверх правую руку.

— Чего тебе? — удивленно спросил Егор.

— Дозвольте возгласить. — И, не дожидаясь ответа, повернулся к сходке. Лицо у него было бледное, красными пятнами...

— Чего орете, яко овцы взбесившиеся? — с трудом подбирая слова, спросил Василий. — Вам же доброго желают. Эва, школа какая, глядеть восхитительно. Отслужить молебен, и пущай детки учатся. Надо возблагодарить новую власть, а не лаяться, подобно псам. Детки все науки постигнут... Народный дом тоже пользительное заведение. Спасибо товарищу Егору Васину за усердие... Да я...

Антонида громко перебила Василия:

— Граждане! Кто хочет записать детей в школу, подходите ко мне. Занятия начнутся послезавтра.

Снова зашумели, задвигались — одни пробивались к выходу, другие лезли к столу, где Антонида записывала в школу.

Когда все ушли, осталась Антонида, Фрося принялась отодвигать столы.

— Ты чего это?

— Прибраться надо.

— Милая, — обняла ее Антонида. — Завтра сделаешь, поздно же. — Она была взволнована, раскраснелась, часто дышала.

Вышли на крыльцо, заперли школу на большой замок. Было тихо, светила ясная луна. Порошил мелкий, сухой снежок, ложился на крыши, ровненько покрывал землю.

Они постояли на высоком крыльце, облитом голубым лунным светом, помолчали. И разошлись, каждая в свою сторону.

Фрося долго не могла уснуть, в голове теплыми волнами ходили неясные, ласковые мысли о том, что скоро вернется Петя Васин... Какой он стал? Важный, поди... А был веселый, простой. Вместе бегали на озеро, сидели под черемухой, купались. Порадуется, что школу построили...

Рано утром, в мутных предрассветных сумерках, она отвела хозяйского сына в школу, заперла, и побежала доить коров.

Фрося торопилась закончить дойку. Когда вышла из сарая с ведрами, услышала какой-то шум, крики «пожар». Поставила ведра, выскочила на улицу и обмерла: горела школа. Пламя бушевало внутри, рвалось из окон, охватило дверь. По улице бежали с ведрами, с топорами мужики и бабы.

В дыму, в пламени метался сын Луки, его видели в окне.

— Парнишку спасите! — кричала Фрося. — Сгорит!

Привезли бочку с водой, длинными жердями выбили окна, пламя еще сильнее рванулось на улицу. Занялась крыша.

Антонида стояла близко к горящему зданию, ее обдавало жаром, она была как неживая, из широко раскрытых глаз лились слезы. Две женщины держали под руки Лукерью, у нее не было сил стоять...

Вдруг над деревней заметались тревожные звуки набата. Колокол захлебывался, срывался с голоса, надрывно стонал:

— Бум, бум, бум...

Василий, что было силы, дергал веревку, колокол скликал всех честных людей бороться с пожаром.

Школа горела, как сухой костер. Над ней висел густой, черный дым. Шатаясь, размахивая руками, у окна показался сын Луки в пылающей одежде. Расталкивая всех, к школе кинулась больная жена Луки. В глазах у нее застыл ужас. Ее схватили, но она вырвалась, закричала страшно, на все село.

— Сын!.. Сыночек!..

Люди не успели опомниться, как она бросилась в пламя. Тут с треском рухнула, охваченная огнем, крыша, в стороны полетели головни, взметнулся светлый столб пламени, золотые искры. Мужики сняли шапки, все перекрестились:

— Царство небесное... Мать же она... Сына спасала.

Над деревней бился тревожный призыв:

— Бум, бум, бум...

Он был уже бесполезен, школа сгорела. Набат бередил души, угнетал, словно давил к земле. Васин послал мальчишку:

— Скажи, пущай перестанет. Сил нету слушать.

Мальчишка убежал, а с колокольни долго еще неслось:

— Бум, бум, бум...

Будто кто-то каялся в тяжком грехе.

Лука пришел на пожарище, когда люди уже расходились.

На пожар прискакали буряты из улуса Ногон Майла, мужики из Красноярова — помочь, но застали лишь тлеющие головешки, белый летучий пепел. Школа сгорела.

Собрались в избе у Егора, расселись, где смогли. Цырен со своими примостился на полу у теплой печи. Молча курили едкий самосад, не знали, о чем говорить. Егор сидел в полушубке, лицо у него было черное. Встал, хватил шапкой об пол, крепко выругался.

— Такая беда, ошалеть впору. Сколько сил на школу положено, не сказать. И стар, и мал работали. Новую строить, никого калачом не заманишь, стягом не загонишь. Детишки опять неучами останутся.

К дощатому, некрашенному потолку поднимался густой табачный дым.

— Вчуже больно, — вздохнул мужик из Красноярова.

— Беда, паря.

Все понимали, что Егор прав, строить новую школу деревенские нипочем не согласятся.

— Напакостил недоумок, царство ему небесное.

— Школу жалко, а бабу Луки и того жальчее.

Лукерья притащила на стол самовар, стаканы, хлеб, на стеклянном блюдечке подала сахарин. И ушла за свою занавеску, легла на койку — у нее болело под сердцем, ломило ноги. В голове гудело, перед глазами метались искры, крутился черный чад. «Школа сгорела: подпалил сын Луки. Сам погиб... А и живой остался бы, что с него возьмешь, с недоумка. Жена Луки погибла в пламени. Нет виноватого». Вдруг Лукерью словно стукнуло в голову: «А может есть виноватый? Мы же не искали, не подумали даже». Она с трудом приподнялась в постели — есть в селе злодей, ворог новой жизни! Как сын Луки оказался в школе, утром, да еще под замком? Нарочно заперли там и спички дали.

Лукерья хотела выйти к отцу, к мужикам, но не хватило сил — накатилась нестерпимая боль.

— Садитесь чаевать, — позвал мужиков Егор.

Все тесно расселись за столом, только принялись за чай, заскрипели ступеньки, в избу вошел поп — отец Амвросий, остановился у порога, стащил с головы шапку-ушанку. Мужики за столом растерянно переглянулись. Цырен негромко сказал по-бурятски:

— Русский лама...

Отец Амвросий перекрестился в передний угол, произнес:

— Хлеб-соль...

Было видно, что ему не по себе. Егор подвинул к столу свободную табуретку.

— С нами чаевать.

Амвросий скинул полушубок, повесил на гвоздик, сел за стол. Егор налил ему чая.

Никто не знал, о чем говорить с нежданным гостем. Он прихлебывал чай с сахарином и тоже молчал. Наконец, Егор не выдержал, спросил:

— Чего хотел, сосед?

— Чего хотел... — повторил Амвросий. — А ничего не хотел. Школа сгорела... Девка моя, Антонида, то без чувств лежит, то в голос ревет. Все, мол, пропало, хотела с пользой пожить, людям сделать добро, а вышло вон как... широким кверху.

— Мы и сами знаем, что широким кверху, — сердито пробасил Егор.

Амвросий будто не замечал неприязни в голосе Егора, продолжал:

— Строить новую школу мужики не захотят.

— Ну и что, — снова перебил Егор. — Молебен служить, что ли?

— Ты, Егор, не задирайся, — спокойно ответил Амвросий. — Надобно обмозговать, как быть.

Егор рассмеялся.

— Тебе-то, батюшка, какое дело до наших бед? Чего лезешь в чужой огород?

Амвросий помрачнел.

— И то верно, Егор, ничего мне... Я бы и не пришел, да девку свою жалко. Думала стать учительницей, а тут вон что...

— Погоди, Егор, — вмешался Калашников. — Надо послухать.

— Чего слухать? — вспылил Егор. — Видно, зачем заявился: мол, бедненькие братья во Христе, строили, строили, а получились головешки. Я хороший, мне вас жалко... А нам и без поповской жалости ладно.

— Ты, Егор, прежде вроде умнее был, — усмехнулся Амвросий. — Не хочешь слушать, и... — он замялся, потом решительно закончил: — И хрен с тобой, я уйду. Теперь вижу, зря приходил.

Он вылез из-за стола, сгреб в охапку свой полушубок, нахлобучил шапку и хлопнул дверью.

— И пущай катится, — зло сказал Егор.

— Выходит, ты и правда дурак, — с огорчением проговорил Калашников. — Поп вроде за делом приходил, так бы не заявился, а ты его чуть не в шею.

— Беги, догоняй, — огрызнулся Егор. — Не взыщи, мол, батюшка, Егор сдуру ляпнул.

— И побегу. — Калашников поднялся. — Надо же вызнать, зачем приходил... — В дверях задержался, сказал: — Дождитесь, я скоро.

Мужики пили чай, разговаривали. Выходило, что у бурят жизнь куда труднее, чем в русской деревне: богатеи, бывшие нойоны, ламы как и прежде держат бедноту в кабале, вроде ничего и не переменилось. Правда, власти у них поубавилось — недавно Бадма-ахай вздумал было выпороть за непочтение работника, раньше он частенько так делал. Не ждал, что худым обернется. Улусники освободили парня, стащили с Бадмы штаны, задрали ему халат, взвалили поперек седла, прикрутили ременными веревками и так нахлестали коня, что он с полдня катал по степи хозяина в таком недостойном виде.

— Земля и небо свидетели, — рассмеялся Цырен. — Святые боги, грешные люди видели почтенного Бадму без порток.

Скоро вернулся Калашников. Он был взволнован, прошел к столу в полушубке, торопливо заговорил:

— Поп-то за делом приходил. Осерчал на Егора ужасно, сначала даже разговаривать не схотел. Потом маленько смяк.

— Ну и что же?

— У него, вишь, есть запасенный лес, ошкурованные бревна. Мы же их пилили, мы их возили — помните, архиерей повелел поставить бурятам православную церковь.

— Так это же было до германской войны.

— Ну и что ж... Бревна-то под навесом.

— А нам что от того?

— А то, что он отдает бревна на новую школу.

— Еще чего? — вскипел Егор. — Не надобно нам поповских подачек. Люди засмеют...

— А он и сам говорит: скажите, будто учительница от себя вносит.

— Ловко! И верно, чего к такому делу попа цеплять.

— Послухайте, мужики! — сдерживая голос, пробасил Егор. — Это же здорово. Революция не забудет нашего попа. Я, видно, зря на него наплыл... В общем, красота получается! У меня в ограде тес наготовлен, думал на новый дом Лукерье, когда... — он чуть запнулся, но тут же совладал с собой, — ну, когда Дамдин возвернется... Отдаю эти доски на школу. — Он громко рассмеялся: — Я не хуже попа! А на дом Лукерье после наготовим, будет время.

— Паря, у меня гвозди припасены, — сказал Иван, мужик из Красноярова. — Тоже строиться хотел, а теперь пущай для школы.

— Суглан надо, — веско проговорил Цырен. — Суглан, сходку надо.

— Пошто суглан? — удивился Егор. — Сходка успеется. Сами все обдумаем, после и суглан можно.

Буряты о чем-то поговорили по-своему.

— Сейчас надо суглан, — настойчиво повторил Цырен. — Мы хотим на суглане свое слово сказать, от улуса Ногон Майла. Большое дело, паря, имеется.

— Что за дело? — спросили несколько человек сразу.

— А такое, паря, важное дело... — Цырен старательно подбирал слова. — Ученый человек по-бурятски эрдэмтэ будет. В русской деревне ученых, грамотных ребятишек мало, а в бурятском улусе дети даже букву «А» не знают, большие парни и девки свое имя написать не могут. Дети только в бабки-шагай гоняют, никто учить их не хочет. В дацан детей почему отдаем? Думаем, учеными, грамотными станут, а в дацане чему учат? Учат жирные бузы стряпать, сладкое печенье бобо делать, чтобы лама вкусно кушал. За вином для ламы дацанские мальчишки-хувараки бегают, побои, обиды терпят... Вот, какое наше слово будет на суглане.

— Да-а... — протянул Егор. — Жизня у вас не сладкая... Не пойму только, зачем собирать сходку...

— Эва, ты, паря, какой... — с огорчением проговорил Цырен. — Надо суглан... Мы хотим сказать: давайте вместе школу строить, вместе детишек учить. А? Ладно будет?

Сходка до поры до времени проходила дружно. Видно, всем в деревне было тяжело, что сгорела школа. Каждый понимал: худо ли учить ребятишек грамоте... Когда Егор объявил, что учительница Антонида Николаевна отдает для постройки новой школы заготовленный лес, что Иван из Красноярова жертвует гвозди, которые сберегались для своего дома, а он, Егор, отдает свой тес на потолки, на полы, на двери, все одобрительно загудели.

— Погоди, паря, — поднялся в задних рядах большой, косматый мужик. — Кирпичи на печки.

— Чего — кирпичи?

— Ну, отдаю для школы. Сам обжигал.

Под последок Егор объявил, что хочет сказать слово Цырен. Старик встал, поклонился сходке, заговорил:

— Черная, собачья судьба бежит по своим закорюченным тропкам, бедную юрту, бедную избу сразу находит, принимайте гостью, хозяева. Белая, счастливая судьба ходит по широким, прямой дороге, далеко от темных улусов, темных деревень, редко стучится в бурятскую юрту, в русскую избу. Верно говорю?

— Верно!

— Чего-то непонятное городишь, паря! — крикнул лавочник Нефед.

— Как непонятно? Удивился Цырен. — Надо повернуть широкую дорогу к нашему дому. Одним бурятам это шибко тяжело, одним русским тоже надорваться можно. Вместе надо.

— Дальше валяй.

— Надо, чтобы хорошая судьба стала как ручной жеребенок, которого всегда в степи заарканишь.

— Выкладывай, куда гнешь, непонятно!

— Говори, чего надумал!

— Легче жизнь у кого? — спросил Цырен, хитро улыбаясь. — У тех, кто грамоте обучен. А кто грамоту знает? Нойоны, богатеи... А как быть бедноте? — Цырен подождал, пока народ поутих, и громко сказал: — Давайте вместе школу построим, русских, бурятских детей вместе учить станем! Хорошо будет?

— И ребятишек из Красноярова! — торопливо вставил Иван.

— Без бурят обойдемся в таком деле! — выкрикнул Нефед. — Пущай овец пасут! Вот, какое наше слово.

— Ты, Нефед, за всех рот не разевай, — спокойно сказал в ответ пожилой Никита Иванович, недавно вернувшийся из армии. — Мы свои дела без тебя обладим.

— Не затыкай мне глотку! — закричал Нефед. — Не лишай голосу. Не имеешь правов! Мы все не согласные, чтобы с бурятами! Бурятенков к себе в избу не допущу.

Народ зашумел. Было непонятно, поддерживают крестьяне Нефеда, или осуждают. Егор застучал по столу, но тише не стало. К столу выскочила разгоряченная молодая бабенка и зачастила так, что невозможно было сообразить, на кого она наседает.

— Да что же это такое? — размахивала она руками. — Да мы что? Да как же так? А еще кто согласный? Меня, паря, не спрашивали, я не за это... И другие тоже... Ну, разведай-ка у народа...

— Постой, тетка, — перебил ее Васин. — Не возьму в толк — ты супротив, чтобы бурятские дети учились в школе, да?

— То есть, как это — супротив, — изумилась молодка. — Да ты, паря, со своим Нефедом ума рехнулся... Мы с бурятами испокон веку словно в одном дому живем. А Нефед пущай посидит молчком: у него детишек нету, в школу ходить некому, на квартиру к нему бурятских ребят не поставим.

Все весело поглядывали на расходившуюся молодку: в деревне первый раз заговорила на сходке женщина. Мужикам это было непривычно и забавно, будто щекотно...

— Глядико-ся, раскудахталась!..

— А чего?.. Правильно режет.

— Будто по книжке!

Молодуха у стола вдруг замолкла, испуганными глазами поглядела на слушавших ее мужиков и баб, зарделась от смущения, прикрыла лицо рукой, тихонько проговорила:

— Ой, чего же я...

И чуть не бегом бросилась от стола к двери, где толпился народ.

— Граждане! — забасил Егор Васин. — Вот как выходит — один туда, другой вразрез. Предыдущий оратор товарищ Максимова...

— Го-го-го! — заржали мужики. — Нюрка Максимова — оратель! Ну, отмочил, паря...

— Ой, не могу, — взвизгнула какая-то баба, — Нюрка-то теперя стала товарищ Максимова!

— Граждане! — старался перекричать шум Егор. — А вот Нефед супротив всего общества.

— Пинками Нефеда со сходки!

— Взашей его!

Всем по нраву пришлось, что надумал Цырен. Порешили сразу после весенней страды сообща с бурятами и краснояровцами ставить новую школу. Пущай, мол, и русские, и бурятские детишки набираются ума, им вместе жить, когда вырастут. Хотели послушать, что скажет Антонида Николаевна, но ее на сходке не было — захворала после пожара.

Со сходки гости из Ногон Майлы и Красноярова поехали по домам, а Цырен остался ночевать у Егора. Когда они подошли к избе Васиных, заметили там какое-то беспокойство — в окнах горел яркий свет, мелькали тени. Егор вспомнил, что Лукерья не была на сходке, затревожился. Они с Цыреном торопливо вошли в сени, распахнули дверь в избу... Навстречу поднялась пригорбая старушонка Настасья Марковна, которая у всех бабничала на родинах, поклонилась в пояс, пропела звонким, молодым голосом:

— Со внуком вас, Егор Никодимович, с божьей милостью.

Егор оторопел от радости, не знал, что сказать, что сделать.

— Бабуся... — проговорил он, наконец, растерянно. — Цырена, свата моего, тоже поздравь со внуком, будь любезна...

Мужики, с женского дозволения, на цыпочках прошли за занавеску: оба испуганные, обрадованные, счастливые. Егор старался не улыбаться, но рот сам растягивался до ушей. Цырен мял в руках свой малахай.

Луша была ничего, только бледная. Дите лежало возле, в чистой тряпице.

— Ну, как он? — Егор кивнул на ребенка.

— Красивенький... — Луша помолчала и тихонько засмеялась: — Дедушки вы теперь...

Настасья Марковна сказала, что роды случились маленько до сроку, видно, Луша крепко испугалась на пожаре.

Егор сбегал в завозню, там в уголке хоронилась от глаз бутылочка.

— Ну, паря, давай отпразднуем. Ведь внуки у нас не кажинный день нарождаются. Женщины, вы тоже присаживайтесь к угощению.

— Надо барана колоть, — сказал Цырен.

— Зачем?

— Полагается. Луше бараньего супу надо, бабушке, которая ребенка на свои руки приняла, тоже надо супу.

— Я вчера заколол овцу, к празднику.

— Вот и ладно. Тащи заднее стегно, кусок грудинки, другого мяса нельзя. Грудинка, чтобы молока было много, заднее стегно, чтобы у матери детей было много. У нас, у бурят, обычай такой.

Когда все было налажено по правилам и все расселись, Цырен сказал, чтобы дали младенца, бережно принял его на вытянутые руки, встал за столом, торжественно заговорил по-бурятски. Никто не понимал, но все слушали, не перебивали.

— Это я благопожелание сказал новому человеку, — по-русски объяснил Цырен. — Чтобы рос здоровым и сильным, как непобедимый батор Гэсэр, смелым и честным, как Гэсэр... Чтобы любил жизнь, берег людскую дружбу. Чтобы радовался сиянию солнца, журчанию ручья, любил родные степи, леса и горы, чтобы каждая травинка, все животные, птицы и рыбы тянулись к нему навстречу — пусть таким хорошим будет человеком... Пусть живет три раза по девяносто лет.

Цырен сказал все что не ахти как правильно по-русски, но каждому стало хорошо от доброго слова старого человека.

— Мэндэ! — Цырен выпил вино, остальные тоже.

— Теперь надо ему складное имя придумать, — певуче проговорила Настасья Марковна, забирая у Цырена ребенка: Луша сколько раз кричала, чтобы не уронили, чтобы поскорей принесли...

— Есть хорошее имя, — отозвался Цырен. — Пущай называется Егором, в честь русского дедушки. Егор Дамдинович. Хорошо будет, верно?

Когда все легли, в избу заявилась Фрося и сразу к Луше за занавеску, они там долго шептались.

Жирник на ночь у Лукерьи не гасили. Когда все угомонились, Егор поднялся, тихо прошел к дочке. Долго смотрел на ее похудевшее, счастливое лицо, на внучонка, глотал тяжелые слезы, рукавом вытирал с давно небритых щек. «Не повидал тебя тятенька, внучек Егорушка, сиротой расти тебе, без отцовской ласки», — с тоскою и нежностью думал Егор.

Лукерья открыла глаза, долго молча смотрела на отца.

— Ты чего? — забеспокоился Егор.

— Тятя, — сдерживая голос, чтобы не разбудить маленького, проговорила Лукерья. — Школу подожгли враги... Лука сына не пощадил, спички дал ему.

— Спи, дочка, спи... — Егор широкой ладонью потрогал ее лоб. — Спи. Тебе отдыхать надо.

«Бредит, видать», — вздохнул Егор.

Глава четвертая

СМЕРТНЫЙ ГРЕХ

По первому настоящему снегу Василий пошел на лыжах в тайгу, в заветную Никишкину падь, намыть золотишка, прихватить из зимовейки Спиридонову винтовку — сгодится на обрез, война ведь не кончена, в лесах постреливают, большевистская власть прочно, кажется, не укрепилась, может, придется белым пособлять... Из Монголии, слышно, совершаются набеги, барон Унгерн будто чего-то затевает. А то опять говорят, что с запада с боями идет Красная Армия, громит белое воинство. Семенов схоронился в Маньчжурии. Союзнички, мать их, как по маслу катятся на восток, к Тихому океану. «Не, нельзя в суматошные дни без вооружения, — решил Василий. — Когда обрез под постелью и спать способнее».

Из тайги Василий хотел добраться до города, мечтал купить коня, зимнюю одежонку, а то в драной шинелишке и срамно, и холодно. Еще порешил купить у Луки коровенку, боровка, да пару овец. Корову так и так надо: Антониде давно сказано, что выиграл у Кузьмича в карты, она уже выспрашивала, почему он долго не отдает. И вообще, пора подниматься на ноги, помаленьку обзаводиться хозяйством.

Вот какие мысли были у Василия.

Он возвращался из Никишкиной пади, на гайтане висел тяжелый мешочек, за спиной болталась винтовка. «Винтовку в город тащить не след, надо притаить в Воскресенском, у верного человека, одолжить коня — и в город». Он скатывался с крутых гор, взбирался на поросшие лесом склоны, продирался через колючий, заснеженный кустарник, и снова думал о своей жизни. «Мужику не гоже маяться одному... Бог знал, что делал, когда сотворил Еву: пущай, сказал, проживает для мужского наслаждения, для подмоги в хозяйстве... Доколь мне-то оставаться в сиротском естестве?»

Думы о будущем благополучии каждый раз упирались у Василия в одну печаль: как ни кинь, выходило, что надо жениться. «Какое хозяйство без бабы? Она за всем доглядит, все обиходит. Опять же дети: появится достаток, надо, чтобы были наследники. Настенька, кровиночка моя, сгинула без следа, неведомо, живая ли, не сведет нас злая судьбинушка... Да. А что, ежели обжениться на Антониде? Коли приструнить ее, ничего выладится баба, можно и работника не держать. Да и вообще надо без работника, а то нищета поднимет вой: мол, гидра угнетения, кровопивец — всяко обзовут, — не открестишься... Антонида ходит тяжелая, жениться на ней — самое господнее дело — спасти от сраму. За это сколько грехов богом снимется. И опять наследничек готовый моему богачеству».

Вспомнилось, как недавно Антонида всю ночь ревела, умоляла взять замуж — будто все в деревне тычут на нее пальцем, пересмеиваются, треплют языками. И верно, теперь каждому заметно. Отец вовсе взбесился, гонит вон из дому, бить принимался, выпытывает с кем добегалась...

«Лука малое время вдовый, — думал Василий, — а уже поговаривает о бабенках. На Фроську зарится, гундявый леший... Она близко не допущает, а он лезет. Корявая же, а ему все одно, с лица, говорит, не воду пить, была бы в юбке. Настырный, до своего доедет... Ничем, говорит, не поступлюсь, моя будет. Фроська уходить от него собралась, не буду, мол, у старого козла. А куда пойдет, когда жрать нечего».

В лесу, по глубокому снегу петляли, разбегались в разные стороны пугливые, хитрые звериные следы — осторожно ступал соболь, его следы вдруг обрывались, будто таяли в россыпях — соболь спрятался меж камней, затаился в стланях... Пробежала на острых копытцах кабарга, остановилась, прислушалась к чему-то и большими прыжками ускакала в горы, замерла на безопасном отстойнике, на уступе отвесной скалы. Лисица скрадывала добычу, ползла на брюхе между кустами, заметала след пышным хвостом... Так и мысли Василия — метались то в одну сторону, то в другую, будто кого-то вынюхивали, выслеживали, прижимались к земле, а чуть что — уползали в темную нору...

Егор, наконец, дождался сынка. Петя приехал на телеге с двумя парнями Калашникова — бравый, в новом дубленом полушубке, шлеме-буденовке с красной кумачовой звездой. Обнялся с отцом, степенно протянул руку Луше, долго разглядывал маленького Егорку, весело хохотал:

— Ишь, племяш востроглазый, бравый парень!

Егор шепнул при встрече, чтобы молчал про гибель Дамдина, велел упредить Калашниковых ребят...

Петя отковырнул пробку у большой темной бутылки китайской водки ханжи, которую привез с собой. Пришли соседи поглядеть на красного воина, послушать, что творится на белом свете. Лукерья сготовила отменное угощение. Петя не задавался своими воинскими доблестями, рассказывал о товарищах, какие они отчаянные в бою. Это всем понравилось.

Рядом с Лукерьей сидела Фрося, не спускала с Пети восторженных, влюбленных глаз...

— Ну, а сам-то ты как воевал? — спросил Егор.

— Что я? Как все, — беспечно махнул рукой Петя. — От врага не прятался...

— В боях-то бывал?

— Все время в сражениях. Как все, так и я... По три раза в сутки хаживал в атаку. Смерть всегда рядом была. Налей-ка, тятя, ханжи. Здорово забирает, я к ней теперь привычный, завсегда ханжу пью. Умеют китайцы зелье варить.

Он тряхнул кудрями.

— За полное искоренение белой сволочи! — Лихо запрокинул голову и выпил полный стакан. Егор удивленно крякнул, пододвинул к сыну миску соленой рыбы.

— Закуси, а то спьянишься.

Петя рассмеялся.

— Меня ни вражья пуля, ни хмель не берут. Я заговоренный.

Когда все расходились по домам, Фрося шепнула Петру:

— Не забыл, Петя, как мы к озеру бегали?

Петя осовело поглядел на нее, улыбнулся.

— Пошто забыл? Помню.

Он уснул за столом. Егор и Луша отвели его в постель, раздели, укутали одеялом.

— С устатку он, — сказал Егор, словно был в чем-то виноват.

Василий сделал в городе кое-какие мелкие покупки, надо было еще купить коня, одежду... Питался одним хлебом, берег деньги. Настроение у него было скверное. Все люди казались жуликами и бандитами. На сердце словно тяжелый камень лежала обида: часовщик опять не доплатил за золото. Да еще пригрозился: если, сказал, хоть крупицу продашь кому другому, не сдобровать, сразу проведаем и выдадим большевикам. «Ты, сказал, в одной с нами упряжке, что захотим, то с тобой и сотворим. Лучше не рыпайся».

«Ах ты гад, — выругался про себя Василий. — Я тебе это попомню».

Надо было сходить на рынок, купить одежонку получше — бывшие буржуи по дешевке сбывали там свое барахло. Возле рынка, Василия несколько раз останавливали темные личности, один пропитым шепотом предлагал китайскую ханжу, другой сказал, что может достать опиума. На рынке запросто продавали американские доллары, японские иены, из-под полы торговали оружием... В самой гуще рынка Василий набрел на плотную толпу, которая тесно окружала какого-то человека. Василий, придерживая рукою спрятанный под шинелью старый солдатский патронташ, в котором лежали тяжелые колбаски царских золотых пятирублевок, ходивших тогда в Дальневосточной республике, протолкался вперед. Увидел хорошо одетого молодого мужчину, который сидел на чурбашке, держал на коленях кусок фанеры. На фанере стояло два столбика золотых. Мужчина весело приглашал желающих сыграть с ним в новую забавную игру.

— Смотрите, граждане, — объяснял он. — Вот у меня веревочка. Я брошу ее на фанеру, получатся две петли. Вот так. Кто хочет, пусть в любую петлю поставит палец. Посмотрите хорошенько, примерьтесь и поставьте. Если попали верно, когда я потяну веревочку, петля затянет палец. И вы спокойно заберете эту кучу денег, в ней десять пятерок. Если ткнете не туда, куда надо, веревочка палец не затянет. Тогда вы заплатите мне полсотни. Просто, без всякого обмана. Ваше счастье зависит от вас самих. Понятно? Ну, кто смелый?

Все вокруг переступали с ноги на ногу, пересмеивались, перешептывались, желающих играть не было. Василий смотрел на приветливого мужчину с фанеркой и никак не мог вспомнить, где его видел. А ведь непременно видел, лицо знакомое...

— Дай-ка я попытаю счастье! — крикнул кто-то рядом с Василием, оттолкнул его, выбрался вперед. Это был пожилой мужчина с седыми усами.

— Деньги на бочку, — сказал хозяин фанерки. Усатый вытащил из кармана горсть золотых. Их пересчитали, положили на фанерку. Молодой ловко кинул шнурочек, он лег двумя ровненькими петлями. Все подались вперед, тяжело засопели, заговорили разом.

— В эту ставь, в левую...

— Не... тычь в правую, верное дело.

— Пошел ты, дурак, к черту. В левую тычь.

— Не лезьте, сам соображу...

Василий оказался совсем близко. Ему было ясно видно, что надо в левую. Вот же как побежит веревочка... Раз, и палец будет в петле!

— Милый, — азартно зашептал Василий усатому в самое ухо. — Валяй в левую, ей богу угадаешь...

Усатый повернулся, внимательно поглядел на Василия, сказал:

— Ты, видать, понимающий.. Верно, в левую, я тоже так считаю.

И поставил палец в левую. Молодой потянул веревочку, она змейкой скользнула вправо, метнулась в другую сторону и вдруг плотно обхватила палец усатого. Все вокруг заревели от восторга.

Усатый сгреб с фанерки золотые, со смешком поклонился молодому:

— Прощевайте, мил друг. Желаю удачи.

И скрылся в толпе.

Василий глянул на мужчину с фанеркой, думал, он сильно загоревал, а тот сидел, хоть бы что. Вытащил из-за пазухи золотые, равнодушно проговорил:

— Вот как бывает. Без всякого обмана. Кому какое счастье. Кто еще желающий?

И вдруг так дернул бровью, что Василий сразу вспомнил: господи, мать пресвятая богородица! Да это же монах, который был тогда с архиереем! И я у него к ручке приложиться хотел. Свела судьба... У этого однако и впрямь без обману... Чего он вдруг на рынок подался? А что ежели попытать долюшку? Али погодить, поглядеть, как другие?

Пока он колебался, из толпы вылез худущий малец с испитым зеленым лицом, распахнул полушубок, вытащил откуда-то, словно из брюха, горсть пятирублевок.

— Пропадай они пропадом! — пьяно выкрикнул малец. — Продую, новые наживу. Подфартит, обженюсь на марухе, заживу праведной жизнью. На, считай.

Монах кинул шнурочек, опять получилось две петли. Толпа качнулась вперед, загалдела, пьяный резко крикнул:

— А ну не орите! Не дурнее вас, сам знаю, куда ставить.

И смело ткнул палец в правую петлю. Веревочка туго обвилась вокруг пальца.

Парень забрал два золотых столбика. Монах встал с табуретки, взял под мышку фанеру.

— Хватит на сегодня, — сердито сказал он. — Не везет мне. С вами без штанов останешься.

Какая-то темная сила вытолкнула Василия вперед, он слабым голосом попросил:

— Господин хороший... Еще разочек... Со мной... Один разочек, полсотенки выиграю и уйду.

Монах усмехнулся, подозрительно оглядел Василия, его драную шинель, спросил с усмешкой:

— А деньги-то у тебя имеются, мужичок?

— Есть маленько... Сейчас нашарю.

Василий вытащил одну золотую колбаску, отсчитал половину.

— Мечи веревочку!

Монах уселся, кинул шнурок двумя одинаковыми, ровненькими петельками. «В какую поставить палец? — затревожился Василий. — Не шутейное дело, на кону сотня»...

— Ну, надумал? — спросил монах. — Поживее шевели мозгами!

У Василия из-под шапки стекал за шиворот обильный пот.

— Погоди паря. Надо же, чтоб верно было.

— Ставь в левую! — кричал кто-то над самым ухом Василия.

— В правую давай, в правую.

В глазах Василия рябило, под коленкой дергалась жила, он переступал с ноги на ногу, словно прыткий конь перед дорогой.

— Давай, мужичок, побыстрее. Не велики деньги.

— Сейчас, господни хороший, сейчас соображу. Значит, вот так побежит веревочка, потом вот сюда...

— Он тут до вечера будет шаманить, — засмеялись сзади.

— Сейчас соображу, — бормотал Василий, вытирая со лба липкий пот. — Однако сюда надо... Или нет, лучше в эту... Господи, благослови меня грешного.

Он ткнул дрожащий палец в левую петлю. Монах легонько потянул веревочку, она задержалась на миг у пальца, скользнула в сторону, соскочила с фанеры.

Вокруг все раскатисто расхохотались. Монах спрятал в карман деньги.

— Плохо глядел, мужичок, — проговорил он с сожалением. — Надо было в правую...

Василии побледнел, бессмысленно поглядел на хохочущих мужиков, на монаха.

— Господи... — проговорил он, задыхаясь. — Пошто же так?.. Вездесущий и всевидящий, милостливый... Пошто я не в ту петлю ткнул?

— Еще будешь? — спросил монах.

— Буду! — не помня себя, крикнул Василий.

Монах метнул шнурок, получились опять одинаковые петли. Василий положил на фанерку деньги. Опять толпа надвинулась на него, задышала в затылок. У Василия зашлась душа — которая петля счастливая? Оторвал от фанеры глаза, увидел, что какой-то мужик машет руками, делает непонятные знаки. «Чего ему надо? — промелькнуло в голове и тут же переметнулось на другое: — В которую петлю ткнуть? Мать пресвятая богородица, пособи, заступница...»

Василий поставил палец в правую петлю. И опять веревочка скользнула мимо...

Земля зашаталась под ногами Василия. Он поднял голову, тупо посмотрел на хохочущих мужиков. Рожи у них расплывались, корчились, качались... Василия замутило. На третий раз он выиграл.

— Давай еще! — заревели мужики.

— Фарт попер!

— Отыгрывайся!

«Верно, надо вернуть свои кровные...», — жалко подумал Василий.

— Ну что, хватит? — спросил монах.

— Не, паря. Давай еще. Бог милостив, может, отыграюсь.

Через полчаса он остался без денег. Монах зевнул, потянулся, сунул под мышку свою фанерку, и ушел. Толпа разбрелась.

Василий, спотыкаясь, выбрался с рынка, сел у каменного дома на ступеньку, уронил на руки голову. К нему подошел незнакомый мужчина, сказал:

— Эх, ты... Жулик он... Каждый день на рынке сидит со своей фанеркой, ловит дураков. И завтра придет. Я тебе махал лапами, чтобы ты не ввязывался...

— Те двое выиграли...

— Ха, так они же из одной шайки. Он им кинул петли, в любую тычь, выиграешь. А ты все одно продуешь, такие тебе петли поставит.

— Я один раз тоже выиграл... — Василий не хотел верить, что его надули.

— Он тебя заманивал, дурня.

Мужик наклонился к Василию, пугливо прошептал:

— Белый офицер он... Из дикой дивизии генерала Левицкого... У нас в Ганзурино зверствовал... Сколько людей погробил... Разгромили ихнюю дивизию. Видать, скрывается, притаился.

Василий нетвердыми шагами пошел по улице, его качало, как пьяного. «Христопродавцы, сволочи... — лихорадочно соображал Василий. — Бандиты... Что часовщик, что тот золотопогонник... И архиерей ихний хорошая тварь: в этот раз на смерть меня благословил. Не, паря, все вы прежде подохнете... Обобрали, околпачили... Сколько золота захапали, а теперь последние, кровные рублевики отобрали... Да вам же ни господнего, ни моего прощения не будет...» Растерянность медленно проходила, в голове прояснялось, словно рассеивался дурной, тяжелый туман. «Наставь, господи, на верный путь... — шептал про себя Василий. — Протяни праведную десницу, покарай гадов... Ну и паразиты, аки Иуды бессердечные... Своими руками порешил бы, не дрогнул...» Вдруг Василий повеселел: «А зачем мне руки поганить? Эва, как бравенько можно все обернуть, воздать за все злодеяния...» Он долго приглядывался к прохожим, наконец, остановил мужчину в ремнях, с наганом.

— Скажи-ка, мил человек, товарищ комиссар, куда мне кинуться? Вражину надобно изловить, гидру, одним словом.

Военный показал на каменный двухэтажный дом:

— Вон туда заходите.

Василия провели в большую, светлую комнату, к начальнику милиции Сергею Петровичу Широкову.

Начальник сидел за столом. Был он очень молод, лет двадцати с небольшим. Лобастый, глаза внимательные, лицо доброе, а рот упрямый... Широков прямо посмотрел на Василия, тот не выдержал взгляда, поежился, заморгал.

— Что скажете, товарищ?

— Вот какое оно дело... — замялся Василий. — Как я, значит, за мировую революцию, так и думаю, что гадов надо изловить и по всей строгости революционных законов пустить в расход. Без церковного покаяния.

— Каких гадов?

— Все, все вам поведаю, как на духу, только меня не выказывайте, а то они решат меня живота.

Василий рассказал, что архиерей и переодетый монахом белый офицер из «дикой дивизии» пытались втянуть его в контрреволюционную шайку, архиерей благословил на борьбу с большевиками. Но он не поддался. Еще с ними часовщик, который проживает по Приютской улице, четвертый дом от железной дороги. Потом еще лысый такой толстячок, все ерепенился. Может, и еще кто состоит у них, но этого он не знает.

— Так... Важное сообщение, спасибо, — сказал после раздумья Широков. — А где нам искать архиерея и монаха?

Василий вспомнил, где был прошлый раз на квартире, но сказал, что архиерея там теперь, видимо, нет.

— Надобно заарканить монаха, бандитскую сволочь, — горячо заговорил Василий. — И припужнуть, как следует. Он выдаст... После можно его и в расход.

Широков улыбнулся:

— Какой вы скорый, сразу и в расход... А где найти монаха?

— Господи! — воскликнул Василий. — Да на рынке же! Он там кажинный день сидит со своей проклятущей фанеркой, честных людей обдуривает.

— С какой фанеркой?

Василий рассказал, скрыл только, что сам проиграл деньги.

— Подождите минутку, я сейчас... — Широков вышел.

Василий вспомнил весь свой разговор с начальником и перекрестился: «Господи, до чего ушлый, дотошный человек, все выведал... К такому только попадись!..»

Широков вернулся с пожилым военным, при Василии приказал ему завтра арестовать на рынке переодетого офицера, задержать часовщика.

— Доставите их ко мне, попытаемся разузнать об архиерее. Этот архиерей, похоже, важная фигура в белогвардейском подполье.

Василий осмелел, с улыбкой спросил:

— Можно, однако, свечу поставить за упокой ихней души?

Широков не ответил, велел военному записать адрес Василия.

— Христом-богом молю — не выказывайте меня, — снова струсил Василий.

— Постойте, — проговорил вдруг Широков. — Как вы сказали, из какого села?

— Из Густых Сосен.

— Кто у вас председатель ревкома? Не Егор ли Васин?

— Он.

— Передайте ему сердечный привет. Помню его, как бесстрашного партизанского командира.

По дороге Василий испуганно думал: «Как же это я, а? Самого владыку выдал большевикам... Офицера, часовщика ладно еще, туда им и дорога, но архиерея как же? Да не сам я, большевик этот вынудил... Угрозами вынудил... Вот в голове и помутилось... Прости, господи, тяжкие прегрешения наши. Не покарай верного раба твоего. По глупости сотворил, по темноте, с испугу».

...Через несколько дней Широков встретил своего давнего дружка Иннокентия Честных, рассказал ему, что удалось раскрыть подпольную белогвардейскую организацию, связанную с Семеновым и Унгерном, с контрреволюционным центром России, с командованием интервентов.

— Готовили переворот, собирали темные силы. Во главе стоял матерый белогвардеец, говорит, что он читинский архиерей. Я еще не знаю, тот ли он, за кого себя выдает. С ним задержали капитана унгерновской армии, разгуливал по городу в монашеском одеянии.

— Здо́рово. Сейчас такое время, надо держать ухо востро.

— Именно. Помог нам мужичок из села Густые Сосны. Ты бы на него посмотрел — такая, брат, рожа, хоть самого без всякого следствия отправляй под расстрел. Я ему сначала не очень поверил, а вышло вон как...

— Кто такой? Я бывал в Густых Соснах.

— Василий Коротких.

— Сергей Петрович! — радостно закричал Честных. — Да это же мой шурин! Ей богу... Я тоже раньше ему не доверял, а он настоящий мужик.

Широков поглядел на своего дружка, сказал с огорчением:

— Жизнь тебя учит-учит, а ты все как ребенок. Восторженный и доверчивый.

— А что такое, Сергей Петрович?

— Пока ничего... Людей надо любить, надо верить им, тут у тебя все правильно. Но зачем при любви к ближнему затыкать себе уши, зажмуривать гляделки?

— Не томи, Сергей Петрович. Скажи, что знаешь.

Широков шутливо подмигнул:

— Тут, паря, многое еще, как говорится, корытом покрыто... Молчи, пока. Время покажет.

Вернувшись в Густые Сосны, Василий вечерком зашел к Егору, перекрестился в передний угол, поздравил Лукерью с сыном, похвалил ребеночка. Егор поглядывал на Василия с ожиданием, не мог понять, зачем пожаловал, без дела он никогда не заходил. Лукерья собрала на стол, усадила гостя чаевать.

Поговорили о том о сем, Василий сказал, что побывал в городе, повстречал знакомых, разжился у них деньжонками, надо, мол, полегоньку обзаводиться хозяйством, а то — бобыль бобылем.

— Дело надумал — одобрил Егор. — Пора жить, как люди.

— Тебе, паря, великий поклон привез.

— От кого это?

— Не сдогадаться, Егор Никодимыч. Голову ломать станешь, не сообразишь. От такого человека, сущее удивление. Другом тебя величает... Так и сказал: бесстрашному партизанскому командиру Егору Васину нижайший дружеский поклон. Пущай, мол, ему будет всяческое счастье, ну и так далее. Живите, сказал, с ним в полном согласии.

— Да кто же такой? — заинтересовался Егор.

— От самого, паря, начальника милиции тебе поклон. Главного, который против всех врагов революции. От дорогого товарища Широкова.

— От Широкова?! — вскочил с места Егор. — Да где ж ты его повидал, бесценного Сергея Петровича? Да знаешь ли ты, какую радость мне привез? Вот это человек, так человек... И в тюрьмах сидел, и под расстрелом был, и все ничего, работает во всю силу. Где встренул его?

— Мы с ним, паря, вместе вражью шайку накрыли. Контру разоблачили и изничтожили. Я к нему заявился, рассказал, где и что, он туда со своими ребятами... И царство небесное белым бандитам, поминай, как звали.

— Да ты врешь, Василий. Гляди, я в таком деле шутковать не шибко люблю.

Василий закрестился, заморгал глазами, вытащил из рубахи нательный крест на грязном гайтане, поцеловал.

— Христом-богом клянусь, всеми двенадцатью апостолами, еще какую хошь клятву дам, все истинная правда. Все так было, пускай руки-ноги отсохнут, земля разверзнется.

— Ладно, — рассмеялся Васин, — верю, чего тебе врать... Ну, какой он теперь? Давненько не виделись.

— Молодой. Ладный такой, бравый. Глаза строгие.

— Да, глаза, так глаза...

— Велел, чтобы мы в дружбе были.

— Чего нам делить?..

Егор спросил, как Василий проведал про бандитскую шайку, тот ответил, что дело это пока тайное, ему не велено болтать.

Посидели еще, попили чайку. Егор проводил Василия за ворота.

— Ежели, — сказал он на прощанье Василию, какая помощь тебе занадобится от ревкома, приходи, завсегда сделаю.

Василий бежал по морозцу домой, как на крыльях летел. «Эва, как складно все оборачивается, — пело у него внутри. — Кажись, куда как худо денег лишиться. А оно выходит к добру... Господь бог милостив, за грехи покарает, за доброе вознаградит. Теперя Егор Васин в моих руках, никому в обиду не даст... Золотишка наковыряю, мне богачества не горбом наживать. Не сгинешь теперь, Васяга!.. Как не возблагодарить, тебя, господи...»

Попозднее, когда Егор собирался ко сну, к нему пришел еще один нежданный гость — поп Амвросий. Это было уже вовсе удивительно. Лукерья снова наладила самовар. Егор чувствовал себя неловко, не знал, о чем разговаривать. Амвросий сидел тоже смущенный, молчал. Лукерья поставила на стол самовар.

— Для разговору вам.

Мужики выпили по стакану чая.

— Ну, батюшка, рассказывай, с чем пришел, — прямо спросил Егор.

Амвросий негромко ответил:

— Не знаю, сосед, с чего начать... Трудное время переживаю. Никогда не было так тяжело. Как тебе обсказать? Ну, вы живете своей жизнью — с одними дружно, с другими в непримиримом разладе... Тебе Лука, Нефед, Андрюха Сидоров классовые враги, верно? Нет у тебя с ними общего... Нет и не может быть. Калашников, Никита Иванович и другие — правильные твои друзья, вы за одно дело стараетесь. А мне, Егор Никодимович, кто сердечный друг, кто проклятущий враг? Ну, ответь... Не знаешь. И я не знаю. Живу один, торчу, как кол в степи. Вам я не нужен, а те, кто ко мне лезет, вовсе чужие. Ну, что скажешь, Егор Никодимович?

— Не знаю, отец Амвросий... Ты поп, нам с тобой не по дороге. Хорошее мы подмечаем, конечно. За школу тебе спасибо, за бревна... дочка учительницей будет, тоже ладное дело.

— Что там бревна, что дочка... — тяжело вздохнул Амвросий. — Я, как в потемках живу. Ты говоришь, дочка, — снова заговорил Амвросий. — Вся моя радость в ней была. А теперь что? Добегалась, скоро, поди, рожать пора. С кем прижила, не знаю... Молчит, хоть убей...

— Не знаю я твоих делов, отец Амвросий, — повторил Егор. — Сам разбирайся.

— Не знаешь? — с вызовом спросил Амвросий. — Куда ж мне пойти, к кому? К Луке? К Нефеду? Они приветят, прочь не прогонят.

— Не пойму, чего тебе от меня надо, — рассердился Егор. — Я же сказал: за хорошее тебе от всею народа спасибо. Но ты поп, у тебя свои дорога...

— Мужик я, Егор Никодимович. Душа мужицкая, прямая. В попы нужда загнала. Я восьмой едок был в семье. Ну, ладно об этом. Новая власть пришла, начинается новая жизнь, почему у меня должна быть какая-то другая дорога? Куда она приведет?

— Мы в ваши церковные дела не лезем.

— Ладно. Я не хотел заниматься политикой. А политика всюду. Я дал бревна на школу, это что, не политика? Политика, паря. С тобой не о политике разговариваю? О ней. Слушай внимательно, что скажу. Слушай, за этим я пришел. Ко мне приезжали мужики из Воскресенского, из Красноярова, из Емелиных Ключей. Богатенькие, обиженные новой властью. Поведали, что повсеместно кулаки готовят восстание, составляют списки большевиков, партизан, красногвардейцев, чтобы побить, уничтожить. Припасено оружие, готовы кулацкие банды, имеются главари...

— Отец Амвросий... — Егор встал за столом. — С огнем играешь.

— Молчи, Егор, — сурово оборвал его Амвросий. — Я обо всем подумал. Верь, не брешу. Не доносчик, не за милостью явился. Не грехи замаливаю... Ко мне они идут, как к своему. Я же поп... Весной хотят восстание, я должен день назначить. На вот, список... Главари указаны, закоперщики. И молчи, и ты, Лукерья, молчи. Проболтаетесь, мне конец. Я понимаю, на что иду.

Егор крепко пожал Амвросию руку.

— Пойду... — поднялся Амвросий. — Дома, как в густой тайге... Даже с дочерью поговорить не о чем, сидим как чужие.

— Брось, отец Амвросий, — хлопнул его но плечу Егор. — Всякие там переживания — бабье ремесло. Они охочие вздыхать да ахать... Не кручинься, говорят — перемелется, мука будет.

— А не отречься ли мне от сана? — тихо спросил Амвросий, застегивая полушубок.

— Ни-ни... — решительно ответил Егор. — Ни в коем разе. И не помышляй, нашему делу навредишь.

— Вашему делу, — горько усмехнулся Амвросий. — Я должен думать о вашем деле, а кто о моем подумает?

После ухода Амвросия у Васиных долго горел свет: они обсуждали, как быть с тревожной новостью, которую принес поп.

— Вот поп, так поп, — с восхищением повторил Егор. — Гляди-ка, какую службу сослужил!

— Неладно у него на душе, — участливо сказала Лукерья. — Верно, в одиночестве он. И с Антонидой непонятно что творится, давно говорила, что замуж собирается, а сама все дома.

— Душа, — по-ученому просто пар, — рассмеялся Егор. — С Антонидой все уладится, вот увидишь. Скажи лучше, где Петька болтается, до ночи дома нет?

— С Фросей сухари сушит, — успокоила отца Лукерья и задула жирник. — Спи, никуда он не денется.

На другой день вечером Василий стоял на колокольне. Внизу было тихо, а здесь тянул ветер, чуть слышно гудели колокола ленивым медным звуком. По ясному небу стремительно неслись белые, прозрачные облака. Василий не слышал медного тягучего гудения, не замечал облаков.

Внизу было село — избы, амбары, бани, огороды. Чужие избы, чужие огороды. Его избенка сверху казалась совсем жалкой... Василии стал глядеть на поповский двор. Чугунная решетка отбрасывала на дорогу четкую кружевную тень. Двор у попа широкий, прибранный. Дом вообще-то высокий, а сверху вроде приземистый. Амбар, баня, сарай, зимовейка. «В зимовейке можно поселить двух работников, — подумал Василий. — С таким хозяйством без работника мне не совладать». Он вдруг понял, что примеряет на себя чужое добро, озадаченно перекрестился. «Хотя, что ж такого, — решил Василий, утешаясь, — захочу, все моим станет. Антонида велела потолковать с отцом. Какой батька враг своей дочери, то-то обрадуется...»

Василий прикрыл глаза, попробовал представить, как он будет хозяйствовать... «Лодку стану сдавать мужикам на всю путину, пущай рыбой платят». Только успел подумать, словно наяву услышал голос отца Амвросия: «Ты, дорогой зятек, шибко-то чужим добром не командуй. Здесь покамест я всему голова. В завозне сетишки на гвозде болтаются. Антонида починит, нынче вместе с ней пойдешь на рыбалку. Двух-трех человек принаймем, они на паях будут. После неводишко обмозгуем....»

«Ладно, — нехотя смирился про себя Василий, — пущай так... но больше я ни в жисть ничего не уступлю». Тут опять послышался смешок, будто отец Амвросий стоял возле и непонятно как читал все мысли Василия. «Не, зятек... Завсегда будет, как я хочу. Потому, что хозяин я, а не ты. Моим горбом все нажито, ты для меня — тьфу».

Василий утер ладонью вспотевший лоб. «Так оно и будет... Ссунет на мои руки брюхатую дочку и почнет изгаляться. Будто в работники к нему попаду. Гни спину на борова. Такой скоро и не подохнет... Своего богатства невозможно будет выказать. Рази ж это жизнь? Рази такая у меня стремления, господи милостивый?»

Солнце торопливо шло на закат, внизу сгущались сумерки. Узорчатая тень на дороге исчезла, будто испарилась. Поповский двор наполнился темнотой, дом как-то сжался, словно насторожился.

Василий спустился с колокольни.

Егор с большим огорчением понял, что Петька стал жадный до хмельного. В родове этого не бывало, а тут — на́ тебе, каждый день подавай выпить. Видно, в армии повелся с худыми дружками, завлекли на скользкую дорожку. Первое время Егор не перечил, думал, что это с приезда, после долгой разлуки, потом, мол, образумится. Посылал дочку к Луке за самогонкой, Нефед давал городской водки.

Шли дни, Петька не унимался. За водкой для него бегать перестали, сам где-то добывал. О чем ни заговорит, сведет на выпивку: с тем-то дерябнул, с тем-то хватил... Слушать срамно, людей совестно. И приятелей завел себе: что ни вечер, пьяные песни на все село.

Лукерья пошла на бабью хитрость, сказала как-то Ефросинье:

— Прибери-ка, Фрося, к рукам нашего Петьку, а то вовсе беспутным станет.

Фрося застыдилась, покраснела.

— Как я его, Лушенька?..

— Ну, завлеки... Девки на это горазды. Парень он не плохой.

— Чего уж... — вздохнула Фрося. — Куды лучше... Бравый парень.

Луша знала, что Ефросинья сохнет по Петьке.

— Давай, — сказал она, — я тебе подсоблю.

С тех пор дома Петя только и слышал, что про Фросю. Раньше они дружили... Стал приглядываться к ней, провожать с посиделок до дому: «Ничего девка, — думал про себя. — Тихая, работящая. Если не оспа, была бы красавицей...» Постепенно стало казаться, что рябины совсем не портят ее. «И не корявая она вовсе, — решил, наконец, Петр. — Вон какая ладная, да разумница».

Петька выпивал теперь реже, от его внимания Фрося земли под собой не чуяла.

Лука, который сберегал Фросю для себя, заметил, что Петька закрутил с ней не на шутку. Он загоревал. Последнее время Лука вообще стал очень жалостливый к себе, слезливый. Места себе не находил: уведет, варнак, девку, оторвет, как кусок живого мяса от сердца. Чего она, дура, сыскала в нем? Только и всего, что молодой. Может, на то позарилась, что батька у него в почете у новой власти? А если не уступать, показать ему свою силу?

Как-то вечером Лука подстерег Фросю в сенцах, прижал к стене, стал шарить жадными руками, обслюнявил ей все лицо. Фрося не далась, со всего маху съездила по зубам, оттолкнула, крикнула со двора, что расскажет Петьке, уйдет домой. Лука струсил. Но ничего, заявилась. Куда денется, если своего дома нет, мать с маленькой девчонкой по милости ютится у чужих людей. Фросе неловко жить у вдового, но что сделаешь, поселилась в старой зимовейке, которая стоит на просторном хозяйском дворе. Пока, видать, не нажаловалась, Петька не показывает никакого вида.

В сенях был теплый чуланчик. Лука как-то сказал Фросе:

— Чего ты маешься в зимовейке, она же студеная, не натопишь... Ночью мерзнешь, поди... Перебирайся в чуланчик, все теплее...

Фрося так посмотрела на него, что Лука отвернулся, торопливо пробормотал:

— Гляди сама, девка... Мне-то что... Живи в зимовейке. Я почему сказал? Дров, думаю, много сгорает там, разорение...

В тот день Фрося поместила в чуланчике хозяйскую дочку — толстую дуру Катьку, которой шел семнадцатый год, а она из всех слов знала только «ись», «пить», «дай».

Скоро Лука с тоской и обидой сообразил, что думать о Фроське ему нечего. Такая любовь распалилась у нее с Петькой — страх смотреть. «Что ж, — с болью в душе сказал себе Лука. — Ума у нее, однако, не шибко много, ежели выбрала беспорточного молокососа. Жила бы со мной, как у Христа за пазухой. Была бы хозяйкой в доме, у меня всего полная чаша... Пренебрегла. Я, правда, горевать долго не стану, за меня любая пойдет».

Но отступиться добровольно, словно своими руками отдать Ефросинью Петру, он не мог. «Не на такого напали, — усмехнулся Лука. — Я себя потешу, извлеку корысть из вашей подлой любви...»

Морозы в ту зиму стояли лютые, по ночам у избы потрескивали толстые лиственничные стены. Плюнешь на ветру — на землю упадет звонкая льдинка. Добежишь до колодца — воротник закуржавеет. В такие морозы Петя и Фрося подолгу простаивали у калитки, не могли расстаться.

— Гляди, Петя, как ныне звезд рясно...

Петька поднял к небу озябшее лицо, ответил:

— Верно, густо высыпали.

Лука отворил калитку, сочувственно позвал:

— Заходите в избу, а то закалеете на морозе.

— Зайдем? — спросил девушку Петя, который и верно промерз до костей.

— Не знаю... Гляди сам.

Они зашли в тепло, скинули полушубки. Лука велел Фросе притащить на стол горячий самовар. Петя почувствовал себя будто связанным, не знал, о чем говорить.

— Ишь, закоченел, — добродушно проговорил Лука. — Любовь, паря, только возле печки греет. Давай-ка дерябнем по маленькой, глядишь, и пооттаешь. Подавай, Ефросинья, закуску.

Он налил всем по стакану. Фрося отказалась, Петька выпил и как-то сразу захмелел, стал разговорчивее, понес околесицу.

— Спасибо, что пустил обогреться, — сказал он и тут же попер: — Ты, Кузьмич, вообще-то гад, бывшая опора царского самодержавия... Я в партизанах на таких красавцев подолгу не любовался — раз, и к стенке. Не веришь? Ей-богу... Один вот такой же полез на меня с топором. Визжит, матушку поминает, а сам подступает... Я вижу, дело неладное... Как махнул шашкой, так у него рука с топором напрочь отлетела.

Лука налил Пете еще стаканчик. Фрося было вступилась, хватит, мол, но Петька рассердился, сказал, чтобы не совалась когда не спрашивают.

— Ты пошто такой сурьезный? — со смешком спросил Лука. — Я к тебе с угощением, а ты на меня чуть не с наганом.

Петька выпил, закусил соленым, хрустящим огурцом.

— На тебя, Кузьмич, надо не с наганом, а с пушкой, — сказал он с убеждением. — Ты нам поперек дороги стоишь.

Лука почувствовал, что разговор надо переводить на другую дорогу, а то хорошего не будет.

— Вы, поди, больше часа у калитки толклись, — проговорил он примирительно. — А ведь зима же, не Петров день, когда каждый кустик переночевать пустит. Постучались бы в окошко, и воркуйте в избе, мне не жалко, сам был молодым.

— Ты и сейчас ладный жеребец, — по-прежнему сердито сказал Петька.

Лука с опаской посмотрел на него, взялся за бутылку:

— А не налить ли тебе еще, сынок?

— Налей, если не жалко. Только я тебе, гидра, не сынок.

Петр совсем опьянел. Лука сказал Фросе, чтоб бросила ему на пол доху и подушку. Когда она ушла спать в свою зимовейку, Лука подсел возле Петьки и заворковал ему в самое ухо:

— Фроська в чуланчике почивает. Не замыкается... Как выйдешь в сени, сразу направо. Чуланчик одним боком к печке прилегает. У нее тепло в чуланчике, ты ночью сходи, проведай, как она там...

Но Петька спал, ничего не слышал.

Проснулся рано, ошалело огляделся, долго не мог сообразить, где находится. Лука встал, поднес ему стакан самогонки.

— Заходи как домой, Петенька, — сказал Лука на прощанье. — Свои же люди... С Фросей посидишь, дело ваше известное — знай невестись да женихайся.

Василий снова сходил в свою падь, махнул в город, вернулся в Густые Сосны на собственном коне, в просторной городской шубе, в пыжиковой шапке, в камусовых эвенкийских унтах. Купил на базаре по сходной цене. Видно, что одежда с чужого плеча, а что потертая, поношенная, сразу в глаза не бросается.

У Луки взял под задаток коровенку. Мог расплатиться сполна, но прикинулся, что отдает последние деньги, долго торговался, поминал господа и заступницу царицу небесную. Лука сперва крепился, потом не выдержал, плюнул:

— Как у тебя сил хватает тянуть Лазаря? Все кишки вымотал... И так за полцены отдаю, хальное разорение, а ты верещишь.

— Сена надо купить, — протяжно вздохнул Василий. — Лошадь у меня, корова, они жрать затребуют, а у меня не наготовлено... Надо в Воскресенское ехать, к доброму человеку. А ты не жмись. — Василий усмехнулся. Я сейчас расквитаюсь дорогой монетой. Дороже золота для тебя будет.

— Как это?

— А так... На подозрении ты у Лушки Васиной. Быдто, значит, с умыслом сыночка в школу засунул, и спички дал с отцовским благословлением. Грозится вывести тебя на чистую воду. От верного человека вызнал.

Лука очумело вскочил, заморгал поросячьими глазами.

Когда Антонида узнала про покупки Василия, сердце у нее зашлось от радости: «Страшно остаться одной с ребенком... Ты не бросишь меня... Правильно, нам нужно хозяйство, чтобы сразу зажить независимо. Пусть пока маленькое, я помогу тебе во всем, я молодая, образованная, мы быстро поднимемся, будем стараться для нашего ребеночка... Приходи скорей, потолкуем с отцом, он поймет нас, благословит...»

Василий давно не был у попа, все отговаривался — то нездоровьем, то домашними делами. А в субботу заявился из церкви вместе с Амвросием. Антонида увидела его и обмерла от волнения, ноги стали тяжелыми, словно приросли к полу, дыхание перехватило, она побледнела. Василий поздоровался, будто с чужой, поглядел на нее, сказал с сожалением:

— Эва, какая вы стали... упитанная.

Амвросий провел гостя в горницу, крикнул оттуда:

— Ты, колода, собери повечерять.

С тех пор, как узнал, что дочь беременна, он не называл ее по имени...

Антонида принесла на стол ужин, замешкалась в дверях — не знала, уходить или остаться. Поглядела на Василия, может, подаст какой знак, но он смотрел в другую сторону.

— Иди на кухню, — приказал отец. — Сгинь с глаз, смотреть на постылую тошно.

Антонида ушла в тревоге: вдруг отец заартачится, пойдет против женитьбы... Он ведь такой упрямый...

Василий привстал, склонил голову.

— Благословите трапезу сию, батюшка.

Амвросии тяжело поглядел на него.

— Не до бога мне. Жизнь пошла кувырком. Ты девку мою разглядел? Добегалась, скоро рожать. На всю деревню посмешищем с нею стал: сам, говорят, был греховодник и девка в него удалась. Мне на бабью болтовню наплевать, не в ней беда. А что с девкой, с постылой, делать? Любил же как... Свет в окне была для меня, дороже всего. Теперь глаза на нее не глядят... С кем она, а? Молчит, не могу добиться. Лупить принимался, из дому изгонял, не говорит, с кем спуталась.

— Блудница, — поддакнул Василий. — Но ведь и другие человеки не без греха существуют.

Антонида подошла к двери, прильнула ухом. Отец говорил:

— У нас в селе не с кем ей, я всех перебрал в уме, ни один не подходит. Ей надо молодого, умного, красивого. Она на простого мужика не кинется. Образованная, разборчивая... Знаешь, что думаю: однако в городе она, когда с тобой ездила... Не замечал там ее? Соблазнил какой-нибудь негодяй, насулил златые горы. Так оно и есть, и по времени подходит... Скажи, с кем она там крутилась, ты же знаешь...

— Не ведаю, батюшка, — ответил Василий. — Не наблюдал.

— О господи, — с трудом выговорил Амвросий.

— В священном писании сказано, как народ в блудницу камнями кидал. Иисус Христос за нее вступился.

— Одно осталось — пристрелить суку. Хотел уже, но рука не поднимается.

— Не только у меня горе, — опять заговорил Амвросий. — Лука Кузьмич чуть не в голос ревет: Петька, сын Егора Васина, совратил его девку, дуру Катьку. В открытую живет с ней, у Луки вина требует... Такой парень, а на кого польстился? На тварь безмозглую, имени своего не ведающую. Лука плачет, не может понять, как они снюхались, чем она его взяла. Фроська, слышно, руки на себя наложить пыталась, да бог уберег, Лука вытащил из петли. Что творится, господи? Тупица такого парня отхватила, а моя, как пропащая, никому не нужна, таскает свое брюхо...

«Сейчас, сейчас Василий скажет, — томилась за дверью Антонида. — Мой, скажет, ребеночек. Прости, батюшка, полюбили мы друг друга, нет мне жизни без Антониды. Ну, как там все это говорится... Благослови, мол, на долгую, счастливую жизнь».

Она плотнее прижалась к двери.

— У каждого своя доля... Все в руках божьих, — вяло проговорил Василий. — В писании сказано: кесарю кесарево...

«Господи, — ужаснулась Антонида. — Что же это такое, что он говорит?»

— Судьба не в божьих руках, а в человеческих, — сказал Амвросий твердо. — Слушай, в другой раз не сказал бы... Смотрю на тебя, ты вроде человеком становишься. Есть изба, лошадь, корова. Будет и остальное. Одного нет — жены. А ты ведь не молодой.

— Праведны слова твои, святой отец...

— Женись, Василий. Хочешь, в ноги тебе упаду: женись.

— Что вы, батюшка...

— Верно говорю: обзаводись семьей. Вот мое слово: женись на Антониде, вызволи девку из срама, стань отцом дитяти непорочного, во грехе зачатого... Освободи меня от тяжести непомерной. Не бойся... Я Антониду уговорю, согласится, она в отчаянности, я вижу, отец ведь я... Женись, Василий. Никогда не позабуду твоей милости. Я тут же уйду из Густых Сосен, все тебе оставлю — дом, скотину, хозяйство — живи в удовольствие. Антонида станет верной женой, замолит свой грех. Прости ее, по глупости она, по молодости...

Амвросий вдруг заплакал.

— Бог отметит твою доброту, воздаст тебе полностью. Женись на Антониде. Хочешь, позову ее?

Антонида торопливо отступила от двери.

Радость вспыхнула в глазах Василия. Вспыхнула и тут же погасла. Он вспомнил — недавно на колокольне ему неведомо как послышался голос попа: «Шибко-то, зятек, не командуй. Здеся хозяин я. Моим горбом все нажито» Василий про себя усмехнулся: «Не, поп... Не один ты разумник. Я тоже умный, не проведешь. Ежели я обженюсь на Антониде, тебя со двора палкой не сгонишь».

Еще что-то прикинул в уме, сухо отозвался:

— Отец Амвросий... И свое дите бывает в тягость, а чужой пащенок еще хуже... Я Антониду не хаю, может, и ничего баба будет, а ребенка ейного пущай с божьей помощью воспитывает кровный родитель.

Антонида в беспамятстве добралась до своей комнаты, упала на кровать. Она ни о чем не думала, ничего не соображала, не видела. Ночью бессвязно кричала, билась в истерике, отец сидел возле, гладил ей голову, сменял на горячем лбу мокрую тряпку.

Чужому человеку могло показаться, что Лука и Нефед живут в мире и дружбе. На самом же деле между ними была скрытая вражда. Лука завидовал достатку Нефеда, а Нефед, когда мог, вредил Луке.

Они были разными людьми — Лука скопидом, жила, его все в деревне называли заедателем. Хитрый — расставит свои сети, развесит паутину, любой запутается... Нефед тоже скаредный, за копейку задавится, норовит выбиться в первые богачи. Бывает, что петух машет крыльями, будто собирается подняться в высокое голубое небо... Так и Нефед. Решил, например, поставить мельницу, кирпичный завод, лесопилку, кожемялку. А крылья-то выше забора и не пускают — сидит покамест в своей лавчонке...

Вечерком Лука навестил Нефеда.

— Ну, как живешь? Мельницу не поставил?

— Не, паря... Не поставил покуда.

— А лесопилку?

— Гляди, Лука, вдарю...

— А кожемялку?

— Да брось ты, леший, — взмолился Нефед. — Вроде и умственный мужик, а дурак.

Лука долго визгливо хохотал, вытирал рукавом слезы.

— Погоди, Нефед... А как у тебя... ой, не могу... как с партийной ячейкой? Еще не вступил в большевики?

Нефед принес на стол чайник, кружки, молоко.

— У тебя-то, Лука, что нового?

— Наповадился Петька ко мне. Не то, что ко мне, а к Фроське, значит... Я и думаю: как тебя, малец, изловить для нашей пользы. Клюнул на водочку. И повело его... Кажинный день у меня, Фроську вроде совсем позабыл, только водку ему подавай. А Фроська печется, жалеет его, глядеть умильно. Ну, думаю, ладно... Петька на крючке, надо, чтоб не сорвался. А он напьется, и брык с копыт, спать. Здеся, паря верное дело: через Петьку выведаем все ревкомовские задумки, какие они на нас путы готовят. Только его надо крепко держать за жабры, чтобы и хвостом не трепыхал. Еще глядишь, все так обернется, что и Фроська моя будет.

Лука вдруг посмотрел на Нефеда злыми глазами, хмуро добавил:

— Ты, поди, соображаешь: разболтался Лука Кузьмич, мелет, чего надо и чего не надо... Проведать хочешь мои тайности, только зря мылишься, бриться не доведется. Я тебе всего не открою, ну, чего бельмы вылупил??

Война для Густых Сосен, видно, отгремела, откатилась куда-то на край света. Раньше бои шли чуть не за околицей, неподалеку ухали пушки, трещали пулеметы. А то через село как очумелые скакали пьяные вершие с шашками наголо, с винтовками, орали, палили из наганов. Это отступало белое воинство. За буйными казачьими сотнями, похожими на разбойные банды, тащились, скрипели по дорогам обозы — неприбранные, взлохмаченные подводы, будто вороньи гнезда на колесах.

Потом шли красные — измученные, поддерживали раненых, спотыкались на щербатых дорогах, падали от изнеможения, но поднимались и шли вперед.

Пожары все дальше уходили от Густых Сосен. То полыхали в соседних деревнях, то за лесом, потом издалека светили по ночам ровным красным заревом... Где-то там же вспыхивали орудийные залпы.

Теперь из Густых Сосен ничего такого не видно и не слышно. Война ушагала далеко. Снега укрыли осыпавшиеся окопы, глубокие воронки от разорвавшихся снарядов — свежие раны земли. Запорошило снегом в полях поломанные телеги, ржавые стальные осколки, зеленые гильзы. Могильные кресты на пригорках, на лесных опушках тоже будто осели в снег. По избам не так уж больно, как прежде, берет за душу вдовий надрывный вой. Ребятишки маленько отошли, не такие синие от голода, как были недавно.

Спокойная жизнь вступает в Густые Сосны.

Егор Васин стоял на пригорке, глядел на родное село, залитое ярким морозным солнцем. «Вишь ты как, — добродушно улыбался Егор, — гляди, как бывает: морозище, а с крыш капель, отпустило на солнышке...» — Он с лаской проговорил вслух:

— Сибирь наша...

О чем он думал до этого? Да что в Густые Сосны приходит спокойная жизнь... Так ли это, где они, тишина и покой? Кулаки притаились, схоронили оружие, у каждого под половицей обрез в промасленной тряпке. Пойдешь собирать продразверстку — загремят выстрелы... Все попрятано, закопано кулаками в землю — хлеб, мясо, деньги. Тучная скотина зимует на дальних таежных опушках, под верной охраной. Пойди, сыщи... После продразверстки ревкому надо собрать у богатеньких семена для сельской голытьбы — пора подумать о посеве. Опять будут вой и рев... Кто захочет отдать мирно?

«Надо обезоружить кулаков, — подумал Егор. — Пущай в этом деле мужики подсобят. Сыновья Калашникова пойдут, которые из армии, Петьку моего можно». Воспоминание о сыне больно резануло по сердцу. «Нет, Петьку, нельзя, опасно доверяться ему». Сыну стало опасно доверяться... А ведь был боевой партизан, отважный разведчик...

Егор прислонился к березе. Ему представились Петькины осклизлые губы, дрожащие руки, бегающие глаза. «Батьку продашь за стакан самогонки... — Егору стало страшно: — Чего там батьку, революцию пропьешь». Егор посмотрел на село. Оно больше не казалось праздничным, не было залито солнцем, лежало притаившееся, серое, злое... «Убью, гада. — Егор сжал кулаки. — Пойду домой, морду искровяню, душу вытряхну».

Внутри у Егора все вдруг с болью разломилось надвое, заговорило разными голосами, заспорило... Жалостливый бабий говорок участливо всхлипывал: «Много ли парню надо, чтобы с дороги свихнуться? Повелся с непутевыми — сегодня водочка, завтра... Вот и затянуло». Суровый мужицкий бас ревел вперекор: «Убью, гада. Все забыл, предал... Народ босый, голодный, в кровищи, в лишениях бьется с врагом за свое счастье. Сколько погибло — тыщи... Супостата опрокинули, победы достигли... А подлый щенок трется подле кулаков, продает революцию за вонючую самогонку. Спит на кулацкой подстилке. Нету подлюге прощения». Бабий голосок насмешливо возражал: «Скорый ты на расправу, Егор... Людей надо беречь, а Петька сын тебе, ты за него в особом ответе. А может, оговорили его, может, все это кулацкий навет для подрыву доброго имени? Подумаешь, выпил стопку с мороза... Велика ль беда...»

Что говорить, тяжело было Егору решать с Петькой. Два старших сына подались в Москву на ученье, когда теперь доведется свидеться... Зятек Дима геройски погиб в бою. Вся надежда осталась на Петра, на меньшенького, в нем вся радость... Егор воевал с Петькой в одном отряде, тогда худого ничего не замечал за ним. Храбрый парень, исполнительный... Потом их боевые дороги разошлись, Петя остался с Димой. Вскоре Дима погиб. Какая беда стряслась с Петькой, с чего начал пить?

Черные тучи плывут по небу, обгоняют друг друга, закрывают солнце, мечутся, сталкиваются. Резкие тени ложатся на снег.

Мысли клубами ходят в голове Егора, от них вот-вот разломится голова. Стоит у березы большой, сильный мужик, здоровый и смелый, а не может совладать с собой, победить отцовское сердце, не знает, как порешить с Петькой.

Недавно Егор думал, что в Густые Сосны вступает спокойная жизнь. Куда там! Хочется, правда, чтобы было тихо, но пока тревожно. Из Монголии пробилось два белых отряда, скрываются в тайге, в сопках. Видно, барон Унгерн начинает разведку. Одна казачья сотня, где-то неподалеку от Густых Сосен, пока не показывает себя. Вот тебе и мирная, спокойная жизнь... Кулаки наверняка держат с белыми связь, ревкому надо быть настороже.

Егор и Петька сидели утром за столом, чаевали, Лукерьи дома не было, ушла куда-то с Егоркой. Отец поглядывал на Петьку, тот низко склонился над чашкой, не поднимал опухших глаз: у него с похмелья ломило голову.

— Ну, как твои дружки поживают? — спросил Егор.

— Какие дружки?

— Известно какие — Лука, Нефед.

— Брось, тятька, напраслину...

— Слухай, дурак... Кончай с ними валандаться. Доиграешься до беды... Худо сотворишь, народ не простит. После не исправишь, вину не замолишь...

— Ну, запричитал. Поехало березовое колесо.

— Я те покажу колесо... Пошто водку с кулаками трескаешь?

— Было два раза, выпивал, — Петька немного смутился. — Всяко обозвал его, кулацкую рожу, и выпил. С морозу...

— А чем расплатился?

— Кто они мне? — Петька резко отодвинул чашку. — Думаешь и верно дружки? Я таким гадам на скаку головы рубал.

— Знаю, было. А теперь нет тебе моей веры, щенок. Боюсь, продашь Луке за стакан сивухи.

— Тятька! — Петька вскочил, схватил со стола нож. Щеки горели, он прямо смотрел на отца. — Замолчи! Не шевель партизанскую честь, убью. Али пойду, гада Луку прирежу. Не тронь моей гордости.

— Пропил ты свою честь. У кого честь, а у тебя дырка: свиньи у пьяного выели.

— Тятька, — в голосе Петра задрожала высокая, тонкая струна. — Не жги душу... Лучше испытай на деле.

Егор смотрел на сына, сердце у него обливалось кровью: глаза мутные, волосы нечесаные, руки трясутся. Спился... Как с ним быть — отвернуться, чтобы подыхал под забором, или помочь вылезти из трясины? Сын ведь, своя кровь... Непоправимого вреда пока, видно, не наделал, но беда ходит за его спиной, не отступает.

— Ежели что, я тебя своими руками прикончу! — закричал вдруг Егор. Петька втянул голову в плечи.

— Слухай, дурак, чего скажу... Возле деревни, в тайге, белая сотня, кулаки однако уже протоптали туда стежку. Вскорости надо ждать нападения.

— Давай заарестуем всех кулаков. А то постреляем.

— С похмелья городишь, — рассердился Егор. — «Постреляем»... Ума нет, беда неловко.

Егор замолк, не сводил с Петьки глаз. Довериться ему, испытать? Ежели не подведет, как тяжелая гора скатится с отцовских плеч. А ну, спьяна сболтнет Луке, продаст за самогонку? «Не может Петька стать предателем, во всем нашем роду не бывало такого. Зазря возвожу напраслину, — мучительно думал Егор. — Скажу».

Петька встал, вразвалку подошел к ведру, зачерпнул воды.

— Умоюсь, голова чего-то трещит.

— Ты куда сейчас?

— А никуда. Пройдусь маленько.

Петька вернулся домой в сумерки, с трудом пролез в дверь. Его качало. Сразу завалился спать. Очнулся, когда было совсем темно. Внутри все горело, хотелось пить.

В избе сидели какие-то мужики. «Носит леший по ночам, — выругался Петька. — Негоже мне показываться в таком виде». Он закрыл глаза, прислушался. Негромко говорил отец.

— Надо обезоружить кулаков, вот что. Винтовки, наганы поотбирать — у каждого понапрятано, припасено против наших затылков. Белые налетят, и кулаки пальбу поднимут.

— Верно, Егор Никодимыч.

— Послезавтра прикажем, чтобы тащили вооружение в мой амбар. Пройдемся по кулацким избам, пущай долго не раздумывают, отдавать или нет. Это ревком поручает тебе, Семен, подбери надежных ребят, после скажешь мне, кого... Мы здорово скрутим кулаков: заберем вооружение, а в понедельник тряхнем ихние припасы — подавай, скажем, продразверстку. Повыгребаем добра из амбаров. И — гляди, ежели кулаки проведают до сроку, добра не жди... У Луки нрав крутой, напакостит, ведром не вычерпаешь.

«Семке Калашникову доверяет, — засыпая, с обидой подумал Петька. — А я, выходит, недостойный...»

На другое утро Петька шел по селу. «Батька правильно ругается, — рассуждал он про себя. — Не велика доблесть хлестать с кулаками самогонку. С дурой евонной связался, не дает проходу, тащит в чулан... Фроська, бедняга, в слезах, глаза не просыхают. Хорошая девка, Фроська, неужто и взаправду променял ее на самогонку, пропил Фроськину любовь?.. Кузьмич, проклятущий, зятьком называет, мы, говорит, теперя одного поля ягода. Я тебе, косопузому, покажу такую ягоду, взвоешь, — рассердился Петька. — Мордой в дерьмо зароешься!»

Петька свернул к дому Луки, прогремел у калитки щеколдой. «У меня с тобой, мироедом, разговор короткий...»

На стук никто не выходил. Петька распалился еще больше, забарабанил в стекло. К окну подошел Лука, спросил через глухую двойную раму:

— Чего надо?

Петька закричал в ответ:

— Отвори, растуды твою, мироед проклятый!

— Ты чего, — рассмеялся Лука, — с утра нажрался, али со вчерашнего не проспался? Чего орешь?

— Отвори, а то худо будет.

— Ты, поди, к Фроське? — спросил Лука. — Нету ее дома, не знаю где.

Лука отошел от окна. Петька постоял немного, плюнул и пошел дальше по деревне. Ветер был встречный, гнал вдоль заборов верткие, белые змейки, бросал острый снег в лицо. Идти было холодно, людей на улице никого, словно все вымерли. В похмельной голове с острым, противным звоном перекатывался какой-то шарик — от одного уха к другому... Шагать против метели тяжело, да и некуда. Петька повернул к ветру спиной, постоял и поплелся обратно. У избы Луки замедлил шаги, не зная, постучать еще раз или нет. «А на что мне Фроська? — подумал вдруг Петька. — Посижу в тепле, отогреюсь. Вон какая пурга, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит... Ничего не будет, ежели просто так зайду. — Тут пришла новая мысль: — Зайду, обожду Фроську. Давно мы с ней по-хорошему не разговаривали».

Петька побрякал у калитки кольцом. Лука отворил, увидел его, загородил дорогу.

— Сказано, катись своей дорогой. Не пущу... Кому охота слухать, как ты лаешься...

— Ну, чего ты, Лука Кузьмич, — просительно проговорил Петька. — Холодно же...

— Холодно, иди домой, — проворчал Лука, все же впуская Петьку во двор. — Нечего по селу шляндать. Знаю тебя — только влезешь в избу, самогонки затребуешь.

— Не, мне огуречного рассолу, — уже скинув полушубок, засмеялся Петька. — Ну, паря, у тебя и натоплено...

— Жар костей не ломит. А ты помалкивай, скажу вот Фроське, что до Катьки бегаешь. Эва, присластился... Донесу, что неумственную снасильничал, как раз в тюрьму угодишь...

— Ну, дядя Лука, пошто стращаешь... Налей лучше стаканчик.

— Откуда мне взять? Ты вчерась последнюю выхлебал.

— Врешь, контра паскудная! — закричал Петька. — Кишки выпущу!

— Окромя ругани от тебя слова не услышишь. Назови тятей, пошарю, может, маленько осталось...

— Подавай выпивку, гнида тифозная! — Петька стукнул кулаком по столу. — Подавай, а то так обзову — закрестишься.

— Нету выпивки, Петр Егорыч, — вздохнул Лука.

Петька скривил губы, посидел молча. Внутри у него все горело. Проговорил, не поднимая глаз:

— Налей маленько... тятя.

Лука усмехнулся, вышел во двор, вернулся из завозни с бутылкой.

— Коли ко мне ласково, и я по доброму. Выпей, зятек.

...Вечером, когда Фрося пришла домой, она услышала, как за перегородкой пьяный Петька кричал:

— Врешь, гидра, тут тебе и конец!

— Фроська, — приказал Лука. — Брось на пол Петькину шубу: опять нажрался, сейчас дрыхнуть завалится.

— Брешешь, сучье вымя, — пьяно засмеялся Петька. — Чтобы боевой партизан — и дрыхнуть... Я домой пойду, меня любезная сестрица дожидается. Димкина вдова...

— Ты что, — страшным шепотом спросила Фрося, входя за перегородку, — совсем ума решился? Какая Луша вдова?

— Налил зенки, — взвизгнул Лука. — Заврался, людоед. Никакого чуру не знает.

— А Лушка верно вдова. Димку белые на Ингоде зарубили, в сражении. Калашниковы парни есть, так у Семки, у старшего, Димка на руках преставился. И тятенька наш знает, только Лушке не сказываем. Берегем, значит, ее... — Петька свесил на грудь голову. — Постели шубу... Отдохну малость. Притомился...

Фрося накинула на плечи полушубок, схватила платок, в дверях обернулась:

— Сейчас я, скоро...

Петька на полу заворочался, сел. Пьяным языком выговорил:

— Завтра отберем у вас, у гадов, оружие, а в понедельник вывернем кулацкие амбары, подавайте, кровососы, продразверстку. Все раскопаем. От меня не скроешься, не открутишься... Мне ревкомом доверено. Я вас свинячей харей в дерьмо...

— Врешь, стерва! — взвизгнул Лука, схватил Петьку за плечо. — Завтра? Да разбудись ты, сволочуга!

Петька пьяно мычал, всхрапывал.

Лука кинулся за перегородку, сорвал с гвоздя свою шубейку, не чуя ног выскочил на улицу.

В тесной избенке Василия собрались шесть человек: Лука, Нефед, Андрей Сидоров и трое с нижнего конца села. Жирник горел тускло, ставни закрыты, окна занавешены, разговор шел вполголоса.

— Сразу снарядил вершего в тайгу: так, мол, и так, выручайте, господа хорошие, только на вас надежда, — прошептал Лука. — Овса посулил для казачьих коней, они отощали в лесу... К утру будут, однако.

— Прискачут, тут недалече...

— Пущай помашут сабельками.

Василий молчал.

— Вырезать за один мах все большевистское племя...

— У нас винтовочки не сдадены, подсобим казачкам, — усмехнулся бородатый мужик с нижнего конца. — Стрелим разок, другой.

— Эх, как бы я Васина вздернул на осину, — свистящим шепотом сказал Лука. — Пущай бы ногами подрыгал, другим для испугу. И Лушку туда же, на один сук. Ты, Василий, как думаешь?

— Мое какое дело? Обегаю, где грех водится. И без того тошно...

— Святой человек...

— Ежели прикончить все большевистское племя, — повторил Нефед, — правильная жизня начнется.

— Сами что ли станете скакать по избам, стрелять красных? — Василий покачал головой. — У всех на виду?

— Пошто сами. Пущай казаки повеселятся.

— Как они пронюхают, который большевик, который нет? — спросил Василий. — Как проведают, кого надо в расход?

— Верно, паря...

— Ну и голова у тебя, Василий! — восхитился Лука. — Хозяйства не содержишь, за башку тебя почитаем, завсегда к делу наставишь. Точно, мужики: напишем, чтобы казаки не плутали, которого к стенке. Всех большевиков пораспишем, а сами вроде в сторонке... Без нас, мол, все сделалось. Спасибо, Василий, за науку...

— Не я, а господь тебя надоумил, — смиренно проговорил Василий.

Все сгрудились к свету, склонились над обрывками лохматой серой бумаги. Нефед мусолил огрызок карандаша. Список начали с председателя ревкома Егора Васина, потом пошел Калашников с двумя сыновьями-партизанами, следом оказался красный комиссар Петька Васин. Всего насобиралось одиннадцать человек. Список передали Луке. Дома Лука перекрестился на образа и вписал двенадцатого — свою дочку, пропащую девку Катьку.

Фрося бежала к Лукерье в расстегнутом полушубке, платок съехал с головы. «Скорей, скорей. Только бы дядя Егор был дома... Что же это такое? Петька, непутевый, беду брешет...»

По дороге налетела на Семку Калашникова, чуть не сбила с ног.

— Ты чего, Фроська, — засмеялся Семен. — Вроде дикошарая? С какой цепи сорвалась?

Фрося остановилась, не могла перевести дыхания. Вдруг ей вспомнилось: Петька сбрехал, будто Семен Калашников видел гибель Дамдина, мужа Лукерьи. «Враки, Петька смолол, пьяный он. Дима не погиб, — не хотела поверить Фрося. — Сейчас все узнаю».

— Сема, — стараясь успокоиться, заговорила она. — Ты вместе с Лушиным мужиком воевал? Ну, с Димкой, с бурятом...

— Вместе, а тебе что? — Семен нахмурился.

— Да ничего, так... Охота узнать, как он там. Луша вчерась письмо от него получила, пишет, вроде скоро домой.

Семен с недоверием посмотрел на Фросю.

— Не может от него письмо...

— Пошто не может?

— Не может, одним словом, и все. Отцепись, беги, куда надо, а то припозднишься.

— Сема, — горячо заговорила Фрося. — Обскажи все, я Лушина подруга... что с Димой, раненый он? Или... — девушка задохнулась. — Или убитый?

Семен не ответил, отвернулся.

— Значит, верно это, Семен? Сказывают, у тебя на руках преставился...

— Чего выпытываешь, — рассердился Семен, — когда сама все знаешь. Какой-то гад растрепал уже.

Фрося не смогла сдержаться, уткнулась в Семкино плечо, тихо заплакала.

— Верить не хотела, Сема... Думала, Петька спьяна болтает. Лукерья ничего не знает. Ведь ребеночек у нее, сирота... Как она теперь будет?

— Не могу, когда девки ревут, — сумрачно проговорил Семен. — Пойду я... Трепло твой Петька, пьяница. А ты молчи, слышь, Ефросинья, не скажи Лукерье, убьешь ее худой вестью. Пущай подольше не знает... После скажем, когда время пройдет. Над кем, скажем, беда не встряхивалась... Молчи, слышишь...

— Что ты, Сема... Ты сам не проговорись... Лукерья такого горя не стерпит, ума решится. Младенца ейного пожалей, не проболтайся.

— Ты чего причитаешь, Фроська? — рассердился Семен.

Они больше ничего не сказали друг другу, разошлись. Фрося уже не бежала к Лукерье, медленно передвигала непослушные, будто чугунные ноги, не замечала холодного ветра, который распахнул полушубок, напрочь сбил с головы платок, растрепал волосы.

Калитку ей отворила Луша, сразу приметила, что с Фросей что-то неладное.

Говорят, что горе застилает глаза. Так было и с Фросей: она скинула полушубок, села к столу, не могла собраться со словами, губы у нее тряслись, по щекам катились быстрые слезы.

Луша взяла из колыбельки сынка, склонилась над ним, а сама торопливо соображала, что такое могло случиться у Фроси, как ее выспросить, чтобы не сделать еще больней. «Неужто Петька обидел? — с тревогой подумала Луша. — Или что другое приспело неладное? Ну, ежели Петька, я ему покажу, до новых веников не забудет...»

— Тяти дома нету, — проговорила Луша, чтобы не молчать. — Дивно время ушел, и все нету... Не знаю где.

Фрося смотрела на Лушу скорбными глазами.

— Ну, чего с тобой? — спросила Лукерья. — Что приключилось?

Фрося снова заплакала и вдруг запричитала по-бабьи, с приговором, как на похоронах:

— Милая ты моя, лебедушка, белокрылая... Осталась одинешенька, как во широкой степи березонька. И как свою долюшку мыкать станешь, Лукерьюшка?.. Кто пожалеет тебя, горемычную?..

Лукерья не знала, о чем воет Фрося, но понимала, что случилось какое-то непоправимое, тяжкое злосчастье. Медленно положила ребенка в колыбель, тихо опустилась на табурет у стола. Руки у нее были крепко сжаты на груди.

Лукерья, не мигая, смотрела на Фросю, а та раскачивалась на табурете и причитала:

— Дай-ка Егорушку, несчастного, несмышленого. Подержу на рученьках, побаюкаю...

— Фрося, — неживым голосом вымолвила, наконец, Лукерья. — Чего ты?.. Перестань, слышишь. Боязно мне... Скажи сразу, что стряслось?

Фрося закрыла лицо руками, плечи у нее вздрагивали.

— Егорушка, дитятко, сиротиночка!.. — выкрикнула она сквозь слезы. — Как жить станешь, без родимого батюшки?.. Лушенька, погиб Дима в сражении... Давно погиб. Петька нынче во хмелю сказал. Будто и тятя твой знает...

Лукерья побелела, кровь отлила от лица, руки бессильно упали на стол. В глазах заметался, забился ужас и как-то вдруг замер... Непослушными, сухими губами Луша проговорила, будто откуда-то издалека:

— Я знаю... Тятя сказывал. Все слезы выплакала... Что делать-то, не поправишь, одна буду сына растить... Ты иди домой, поздно... Иди, Фрося, иди скорей. Я посижу, надо мне побыть в одиночестве... Вон полушубок, иди... Я с сынком. С Егорушкой. Иди, слышишь?

Лицо у нее было неподвижное, какое-то старческое.

Фрося испуганно посмотрела на Лукерью, торопливо оделась, скоро за нею хлопнула калитка. Луша упала возле стола, долго билась в припадке, кусала себе руки, кричала. Слез у нее не было. Глаза жгло изнутри что-то нестерпимо горячее, сухое. Утром она увидела у себя широкую прядь седых волос.

Когда Фрося пришла домой, Луки еще не было, Петькина шуба валялась посередь избы. Фрося нашарила на печурке коробок спичек, в тоске ушла в зимовейку. В тот вечер она долго не могла уснуть, все думала о Лушиной судьбе, забылась лишь перед самым рассветом. Спала неспокойно, чудились какие-то страхи, слышалась винтовочная стрельба... Фрося силилась открыть глаза и не смогла. Приснилось, будто Петька вкатил в избу большую пушку и выпалил в Кузьмича. Потом стало казаться, что по селу скачут взбесившиеся кони, люди шарахаются от них и кричат... Фрося и верно проснулась от шума, от грубых мужских голосов во дворе. Вскочила с постели, подбежала к окну, глянула в незамерзшую за ночь проталинку на стекле.

Было совсем светло, красное туманное солнце медленно катилось по вершинам гор за деревней, в воздухе покачивалась мутная пелена, как это бывает по утрам, в начале весны. С крыши свешивались толстые длинные сосули, красноватые от солнечных лучей. Днем с них побежит веселая, звонкая капель, а пока они суровые, будто собираются висеть долго, до самого жаркого лета.

Во дворе толкались чужие мужики, охапками тащили сено верховым, оседланным коням. Дверь в избу отворилась, на крыльцо вышел не старый мужчина в ремнях, с наганом. Фрося обмерла: на нем тускло поблескивали погоны... Лука почтительно мялся чуть поодаль.

«Белые!» — вздрогнула Фрося. В груди у нее что-то треснуло, словно надломилось. «Белые... Да что же это такое, неужто Лука привел? Не мерещилось мне, белые ночью стреляли... Бой был, а я не чухала...»

Все в ней зашлось, словно занемело... Фрося никогда не была решительной, смелой. Когда трудно, она только и знала, что вздыхать да плакать, иногда еще робко крестились. А здесь сразу встряхнулась, словно в нее вдруг вселился кто-то сильный до отчаянности, с холодным умом, с твердым сердцем. «Надо все разузнать, — сказала она себе. — Разузнать и... нечего так сидеть да ахать».

Быстро оделась, покрылись платком и вышла во двор, спокойно прошла меж ухмыляющимися казаками, под их сальными взглядами, под грязными шутками. Остановилась у крыльца, поклонилась офицеру, хозяину.

— Проспала маленько, — виновато сказала Фрося. — Не знала, что полон двор гостей.

— Сильна дрыхнуть, — неприветливо промолвил Лука. — Ставь самовар, надо покормить ихнее благородие, с устатку они.

Офицер мельком взглянул на Фросю и отвернулся.

— Работницей мне доводится, — пояснил Лука. — По найму, значит. Дрыхнуть сильна...

Офицер не ответил.

В избе Фрося занялась самоваром, растопила печку, набила полную сковороду яиц, принесла из завозни розоватого свиного сала, копченой рыбы, нарезала луку, нашелушила чесноку. А сама прислушалась к немногословному разговору за перегородкой, где сидели офицер и хозяин.

— Арестованных привести и запереть в сарай, — сухо приказал вошедшему казаку офицер. Казак щелкнул каблуками и вышел. Офицер спросил Луку: — Сколько живых захватили?

— Не могу знать, ваше высокоблагородие, — торопливо ответил Лука. — Сказывают девять, что ли... Троих, видать, сгоряча прикокнули. — Он помялся, добавил просительно: — Пошто ко мне-то их?.. Может, к кому другому определите?

Офицер не то закашлялся, не то засмеялся:

— Не тревожься, долго не загостятся. У меня суд скорый.

Фрося до крови закусила губу.

Самовар подал денщик, непроспавшийся, нескладный молодой парень. Офицер сердито отослал его обратно:

— Пусть принесет девка. Есть там какая-то... — Помолчал и сказал Луке: — Все, понимаешь, в седле, в походах, в боях... Истосковался по женскому вниманию. Уюта хочу. Пусть девка потопчется вокруг стола. Только, чтобы хлевом от нее не воняло.

Фрося поправила волосы, одернула платье, внесла самовар, подала угощение, потихоньку разглядела офицера. На вид ему было лет тридцать пять, лицо доброе, усталое, глаза вроде подслеповатые. Пока Фрося уставляла на столе, офицер не сказал ей ни одного слова. «Видать, не злой, — удивилась про себя Фрося. — Смирный какой-то... И на казака не похож — те чубатые, без нужды людей убивают. А этот на учителя похож, есть такой в Воскресенском».

Смелый и решительный, кто было вселился в нее, словно потихоньку выбрался из Фросиного сердца, она позабыла, что хотела помочь ревкомовцам. Повернулась, чтобы уйти, но офицер остановил:

— Погоди. Встань вон там, у двери. Вот так. Песни знаешь? Пой, пока буду есть. Жалобные пой, про любовь. Чтобы душа замирала.

Фрося стояла, испуганно прижавшись к дверному косяку. Лука налил офицеру стакан самогонки. Тот понюхал, брезгливо поморщился:

— Плебейское пойло. И мне опуститься так низко... Гадость, самогонка... А недавно я не пил ничего, кроме шампанского...

Он поднял стакан.

— И все же... За жизнь, исполненную радостей. За милых женщин, за душистые цветы, за нежные песни.

Выпил маленькими торопливыми глотками, занюхал черной коркой, швырнул ее в угол.

Самогонка подействовала тут же — глаза у него покраснели, губы искривились в пьяной усмешке.

— Шампанское... Прежде, когда мы кутили, с нами бывали женщины. — Он хрипло засмеялся. — Покорные, послушные красавицы.

Выпил еще стакан, подошел к Фросе.

— Напомни мне былые дни, конопатая нимфа.

Фрося ничего не успела сообразить, как он цепкими, сильными руками ухватился за ворот ее платья, разодрал вместе с рубашкой. Девушка вскрикнула, прикрыла руками оголенную грудь. Офицер пьяно осклабился.

— Утро лирических воспоминаний. Взамен чернобровых, темпераментных цыганок — рыжая, рябая скотница. — Он подошел к Фросе вплотную, дохнул самогонкой. — Я могу смаху разрубить тебя, сибирская Афродита. Могу пристрелить. Но ты меня не бойся, я не дикарь. Говорят, я чем-то похож на школьного учителя. Правда? Я тебя не трону. Спой мне песенку, ладно? Любовную, сибирскую песенку. Ты пой, а я буду смотреть на тебя и завтракать. Раньше слушал цыганский хор, смотрел на голых красоток, а сейчас на тебя одну... Понимаете, какая вам честь, корявая Венера?

Он сел на свое место. Испуганный Лука дрожащей рукой налил ему самогонки.

— Что же ты молчишь? — Офицер заметил, что Фрося прикрыла грудь, резко крикнул: — Опусти руки! Слышишь? Руки по швам! Подними платье. Выше колен! Еще! Да ты никак стыдишься? Забавно. — Он скрипуче засмеялся. — Теперь пой любовную песню.

Фрося стояла перед ним с дикими от ужаса глазами.

— Пой, сирена, лукавая соблазнительница, — со смешком проговорил офицер, жадно разглядывая Фросю. — Потешь меня... Я люблю девичьи задушевные песни. Пой, а то угодишь в сарай, к тем. Сначала отдам казакам, а потом к стенке

Горло у Фроси перехватило, она не могла открыть рта.

— Пой, стерва! — заорал офицер, вытаскивая наган. — Убью.

— Пошто вы так, ваше благородие, — робко заикнулся Лука.

Фрося запела, давясь рыданиями:

Не летай, мой соловей,

мимо клеточки моей.

Не садись, мой соловей,

ты на ветку зелену.

Офицер покачивал ногой, не спускал с нее пьяного взгляда, улыбался. Но вот голова склонилась на грудь, он прикрыл рукою глаза. За своей спиной Фрося услышала участливый шепот:

— Пой еще, сейчас уснет... Пой, а то плохо будет.

Фрося узнала голос денщика. Незаметно опустила платье, заслонилась от офицера

— Пой... — еще раз шепнул денщик.

Превозмогая себя, Фрося запела:

Што же ты, пташечка, привзуныла,

пошто же ты громко не поешь?

Разве жизнь тебе не мила,

зато ты громко не поешь?

— Как, как? — встрепенулся офицер. — Привзуныла? Ха-ха... Нелепость. Пой дальше.

Я когда была на воле,

пела летом и весной.

Теперь я в клеточку попала,

жаль мне воли дорогой.

— В клеточку? Видишь, в клеточку попала... — еле повернул он языком. — Пой, баюкай меня, Афродита.

Ты состроил, злодей, клетку

для погибели моей.

Ты открой-ка, злодей, клетку

и пусти пташечку домой!

Пьяный уснул. Лука и денщик оттащили его на постель. Фрося скрылась за перегородкой, плакала возле печи.

— Ты, девка, удирай, — зашептал денщик. — Сматывайся из деревни. У него только морда добрая, а так сущий изверг. Памятливый, падлюга... Проспится, тебя потребует, станет изгаляться, до кончины замучает. Бери хозяйского коня и скачи, куда глаза глядят. Поблизости деревни есть.

— Кони у меня некованные, — жалобно проговорил Лука. — На зиму не куем... Копыта собьет, пропадет. Дороги-то худые. Разорение...

— Молчи, шкура, — рассердился денщик. — Давай коня. Да гляди — ежели проболтаешься, прикончу.

Фрося чуть привела на себе в порядок платье, накинула хозяйский полушубок. Втроем вышли во двор. Лука оседлал коня. Казаки обступили, стали спрашивать, куда собралась девка.

— Ихнее благородие посылают, — ответил денщик и подмигнул: — Самогонки, вишь, не хватило ему. Приказал хоть из-под земли добыть. В соседнюю деревню снарядилась, привезет.

Фрося вскочила на коня. Денщик передал повод Луке:

— Держи пока. Я сейчас. Своего оседлаю, провожу за село, чтоб какой беды не стряслось, казаки-то наши, поди, все пьяные. Увидят девку, так не пропустят.

Он вернулся скоро, верхом на коне, с винтовкой. Наказал Луке:

— Ихнее благородие станут спрашивать, скажешь, что девка уехала сполнять евонное приказание, за самогонкой. А я провожу маленько.

За селом денщик придержал коня, спросил:

— Тебя как зовут?

— Фрося.

— А я Петька.

— Петька? — Фрося побледнела. — Петька...

— Ну да... — Он засмеялся, — А что? Благодари бога, Фроська, из погибели выбралась, от смерти ускакала.

Некоторое время скакали молча. Но вот Фрося остановилась.

— Езжай обратно, Петя. Отсель одна доберусь. А то хватятся тебя...

— Еще маленько, лес минуем.

За лесом Петр спешился, поправил седло, спросил:

— Ты куда едешь-то? Далеко?

— Близко уже. Сначала будет Красноярово, а подальше буряты, улус Ногон Майла.

Петр о чем-то раздумывал.

— Ну, прощай, Петя. — Она отвернулась. — Пущай бог тебя сохранит. Ты чьих будешь-то?

— Поломошин по фамилии... Слушай-ка, Фрося, — с трудом заговорил Петр. — Вишь, какое дело... Не знаю, как обсказать. Одним словом не по дороге мне с ними, с белыми. Не стану вертаться.

— Ты чего, Петя? — испугалась Фрося. — Как же так?

— А так и есть, — сердито ответил Петр. — Не хочу класть голову за ихнее сучье дело. Чего я буду воевать за буржуйскую власть? Силком на коня посадили, угнали в Монголию, а теперь в своих заставляют стрелять. Не вернусь, и все.

— Петя... — Выдохнула Фрося. — Поскачем в Красноярово, в Ногон Майлу, поднимем мужиков.

Петр взял Фросиного коня за повод.

— Фрося, — сказал он, — кажись, на верную дорогу поворачиваю. Казаков обшелушим, как кедровую шишку. Я всю силу ихнюю знаю. Ежели вдруг ударим, не устоят.

Он вскочил на коня.

Пригнувшись к гривам, Фрося и Петр наметом помчались по дороге к Красноярову.

В сарае, где сидели арестованные, было темно и холодно. Мужики привалились друг к другу, к ним прижалась озябшая Катька, нудно заскулила...

— Ись... пить... дай...

— Заткнись, дура, — не выдержал Семен Калашников. — Без тебя тошно.

— Так вот... — зашептал Егор Васин. — Добра от казаков ждать нечего. Пощады нам не будет.

— Откуда они взялись, гады? — тяжело вздохнул Иван Подкорытов, калека на одной ноге. Вторую он оставил на германском фронте.

— С того свету явились, — тоскливо пошутил отец Семена Калашникова, который тоже был в сарае.

— Верно что... Мы их похоронили, а они снова.

— Тятя, — зашептал Петька, — удерем! Двери сломаем, и ходу. Пущай стреляют. Может, кто живой останется.

— Ошалел. Всех перебьют.

— Сложа руки сидеть не станем, — сурово проговорил Иван Подкорытов. — Подкоп надо.

— Мерзлую землю пальцами не поскребешь.

— Я нашарил в стене гнилое бревно. — Егор придвинулся ближе. — Все чохом поднавалимся и выдавим. А там — огородами, в лес.

— Давай, — оживились мужики. — Чего раздумывать, может, от верной смерти уйдем.

— Только бы из сарая выбраться!

— Жить-то как охота! — с силой сказал Егор. — Мы настоящей жизни еще и не видели, у нас хорошее только зачинается.

Подкорытов удивленно спросил:

— Не пойму, как они сразу всех нас зацапали. Уж не по доносу ли?

— А вот живые останемся, все проведаем, — ответил Егор. — Я предателя не помилую, своими руками задушу.

Петька утер шапкой вдруг вспотевшее лицо.

— А дура-то как попала?

— Ее родной тятенька втолкнул. Задумал избавиться. — Егор мрачно добавил: — Видно, и мы здесь не без его усердия.

Катька подползла в темноте к двери, застучала кулаками, заплакала:

— Ись... пить... дай!

Мужики нащупали в стене бревно, навалились плечами. Бревно чуть подалось. Но тут открылась дверь, казак со двора крикнул:

— Егора Васина к ихнему благородию! Пошевеливайся там! Живо!

Егора увели.

Без него раскачали бревно, спустили на землю: надо было всем скоренько уходить из сарая на желанную волю, но мужики не захотели покинуть в беде Егора.

Казаки приволокли его чуть живого едва не под самое утро, бросили возле порога. В сарай заскочили шестеро пьяных с винтовками, Лука тускло светил лампой.

Никто в темноте не заметил, как Семен Калашников выбрался в проем, сполз за стеной на землю.

Арестованных окружили, выгнали во двор. Егор с трудом поднял голову, разглядел, что с одного боку его поддерживает Петька, вырвался.

— Уйди!.. Предатель!

— Ты чего, тятя? — испуганно спросил Петька.

Егор освободил вторую руку, ударил Петьку по лицу.

— Паря... — Иван Подкорытов подхватил Егора, который совсем потерял силу в теле, стал оседать. — На смерть идем, а ты сына...

— Не сын он мне, — твердо и громко произнес Егор. — Отрекаюсь. Будь ты проклят, Иуда окаянный!

Все обступили Егора, даже казаки притихли.

— Не гоже так, паря... На краю-то могилы, — с осуждением сказал Лука.

— Молчи, шкура, наущатель! Не моя в нем поганая кровь! Всех предал! За самогонку продал кулакам-кровососам! Святое дело, революцию пропил! Из-за него, проклятого, погибаем! Офицер на допросе похвалился, что он выдал. Отвечай, гадина! — Егор повернулся к Петьке, — было это?

— Я не знаю, тятя... Пьяный был. — Петька упал на колени. — Прости, тятя. Простите меня, товарищи сродные...

Здоровенный казачина, который стоял возле Егора, схватил Петьку за шиворот, оттащил в сторону.

— Отойди, паскуда! — Он брезгливо вытер руки о штаны. — Стань вон там, возле девки! Облыга, первый к стенке пойдешь.

Казаки хватились Семена Калашникова. Снова все завертелось, засвистели нагайки, поднялся шум, крик, матерщина, послышались стоны избиваемых.

Казаки дотолковались между собой не говорить начальству о побеге арестованного.

— Быдто мы при побеге его... — сказал детина, который недавно оттаскивал Петьку. — Бывает же... И вы помалкивайте, а то хуже будет, — пригрозил он ревкомовцам. — Наш сотник вконец озлится, всю деревню перепорет — и старых, и малых, все избы спалит. Он в сердцах лютый...

Арестованных повели к реке.

Темнота уже не была густой, приближался рассвет. Тучи укрыли луну, село лежало притихшее, черные избы будто насторожились. Обреченным верилось, что сельчане не могут спать в эту ночь, поди из всех окон, сквозь неплотно прикрытые ставни, глядят родные, участливые глаза... Чудилось, что избы словно сдвинулись ближе, прижались друг к другу, с великой печалью провожают мужиков в скорбный, последний путь.

С озера пахнуло влажным. Егор подумал, что вот взойдет солнце, прольет на землю тепло, лед на озере потемнеет, станет ноздреватым, рыхлым. Скоро до проруби в валенках не доберешься, надо будет укладывать по раскисшему льду горбыли и доски...

О смерти и не думалось, думалось о жизни. Под ногами похрустывали тонкие, звонкие льдинки. Ночами бывает еще морозно, а днем тает, иногда крутят легкие, веселые поземки, зима доскребает в своих закромах последний снег, бросает на землю.

Ветерок переменился, потянул с полей, из-за деревни. Мужики с удивлением обернулись: по-весеннему запахло землей, словно даже теплым ржаным хлебом... Видать, просыпается землица, тронулись в ней живительные соки. Стает снег, она разомлеет под горячим солнцем, тогда выходи с плугом, широко бросай в поле полные горсти тяжелого зерна.

Скоро прилетят говорливые птицы. Как все занимательно устроено: не заблудятся, не запоздают, прилетят к сроку. Им далеко лететь. Там, где они зимуют, сейчас тепло, вольготно. А птицы летят в Сибирь. Им тут будет холодно и голодно, а они прилетят выводить птенцов. Почему не на юге, не в жарких странах выводят птенцов?

О смерти не думалось, думалось о жизни.

«Нынче хорошо бы всем купить сеялку, — соображал Егор. — Мужики поговаривали, только робко... У Нефеда есть сеялка, у проклятущего Кузьмича есть, а нам одну на всех. Полезная штуковина, с ней живо отсеемся. А еще сбиться бы в одну неводную артель, чтобы не батрачить на Луку. Лодку заарендовать у попа, может он и бесплатно даст, а невод собрать по кускам, вырваться из кабалы». Егор думал, как помочь бедноте семенами, где добыть коней для безлошадных на время пахоты...

— Стой! — резко крикнул здоровенный казак, который был за главного. — Кажись, прибыли.

Мужиков пригнали на берег Звонкой, к крутому отвесному яру. Где-то здесь кончила свою беспутую жизнь шалая солдатка Дунька, бывшая поповская полюбовница...

Из-за гор медленно вставало солнце. Оно несло людям новый день, свет и тепло. По небу в том краю побежали сверкающие золотые полосы, перистые облака окрасились розовым, снег заискрился, как дорогое праздничное украшение Солнце чуть задержалось над вершиной горы и стало неторопливо подниматься выше, разгоняя белесый, холодный туман, серые остатки ночи.

Мужики молча стояли на краю обрыва, лицом к восходящему солнцу, глядели, как зарождается утро, думали о своих простых, житейских делах. Они не сразу очнулись, когда казак скомандовал:

— Кругом!

Теперь перед глазами ревкомовцев был густой колючий кустарник, ночь еще цеплялась за его ломкие, голые ветви, на снегу лежали темные тени. На полянке стоял на низких колесиках тупорылый пулемет «Максим», за его щитком возился кто-то в сером, издали похожий на длинную тощую крысу. Крыса извивалась, то отползала от пулемета, то подползала ближе, протягивала к нему кривые тонкие лапы, суетилась. Ближе стоял офицер в шинели, с башлыком, рядом была привязана к дереву верховая лошадь.

Все померкло вокруг, будто никогда не было на свете ласкового солнца, будто всегда стояли темные, промозглые сумерки. Нет на земле легких, говорливых птиц, не зацветут по весне веселые подснежники, остались лишь серые, тощие крысы с кривыми, тонкими лапами, да колючий, ломкий кустарник... Мужики впервые отчетливо поняли, что их ждет.

Смерть никому не бывает в радость. Тот, кто спокойно принимает смерть, тоже хочет жить.

На краю обрывистого, крутого берега стояли сильные люди. По-звериному страшно было одному Петьке, до боли хотелось прижаться к отцу, почувствовать его родное тепло, но Петька не смел пошевелиться, он знал — нет и не может быть ему отцовского прощения.

Офицер приказал казакам отойти, закурил папиросу, заговорил мягким, вкрадчивым голосом:

— Я мог бы не разговаривать с вами, красные сволочи, это бесполезно, через минуту вас не станет. Но я не могу отказать себе в удовольствии. Мы расстреляем вас и уйдем из села. Наши функции только карательные, мы пока не можем надолго удержать власть. Но мы вернемся. Так что подыхайте с верой в обреченность вашего подлого дела. Мы спасем Россию от вашего варварского ига.

— Врешь, гадина! — крикнул Егор.

— Спокойнее, спокойнее. — Офицер затянулся папиросой. — Мне приятно сказать, господин председатель ревкома, что вас выдал ваш родной сын. Большевики, наверно, поставят вам памятник, на нем будет имя и Петра Васина. Они будут чтить предателя, как своего героя. Смешно и обидно, да?

Егор повернулся к Петьке. В глазах отца были боль, мука. «Вот и конец, Петька... — с тоской размышлял Егор. — Дошел до позорного смертного часа. Думал детей твоих нянчить, а вышло вон что... Не один уходишь, погляди, сколько жизней стоит измена... Дорого обошлось твое пьяное слово. Даже перед кончиной не могу сказать отцовского слова, ободрить... Вместе умрем. Но у тебя позорная смерть».

Петька будто услышал скорбные отцовские мысли, рванулся к нему. Глаза у Егора потухли, он ссутулился, отвернулся от сына.

— Мне приятно сказать вам, красные варвары, что есть еще на свете честные люди. Вам будет отрадно узнать, что вас прикончит сейчас ваш односельчанин, который сам предложил мне свои услуги. Он из доблестных войск генерала Семенова. Мы с ним вместе служили в Троицкосавске.

Крыса за пулеметом заметалась, задергалась.

— Это честный патриот единой, неделимой России Василий Коротких.

Василий приподнялся за пулеметом. Задыхаясь крикнул:

— Братцы! Не слухайте... Не по своей воле смертный грех на душу принимаю! Ихнее благородие приказали.

— Не скули, падла, — громко сказал Иван Подкорытов. — Тебя справедливая пуля сыщет.

Егор вдруг вспомнил слова своего старшего сына Кеши... Он сказал в тайге, когда они решали судьбу подыхающего с голоду, больного Василия: «Как бы нам в своем доме чумную крысу не выпустить». Чумная крыса...

Позади обреченных вдруг заплакала Катька. Калашников сказал офицеру:

— Ослобони девку. Дура она. Безмозглая.

Офицер рассмеялся.

— Раньше большевики никогда не просили о милости. Первый случай.

— Врешь, подлюга! Не дождешься, чтобы мы тебя просили!

Офицер бросил папиросу, скомандовал:

— Приготовиться!

Мужики на краю обрыва теснее прижались друг к другу.

Офицер сухо сказал:

— Огонь!

Василий скинул шапку, перекрестился и повел стволом пулемета в одну сторону, в другую.

Все было кончено...

Офицер отвязал лошадь, сел в седло, закурил, сказал Василию, который без шапки навытяжку стоял за остывающим пулеметом:

— Молодец! Чистая работа.

Василий надел шапку, ответил с тяжелым вздохом:

— Рад стараться, ваше благородие! Замолю ли когда смертный грех, простит ли господь милосердный?..

Буряты, на своих гривастых, малорослых лошадках влетели в село с одного конца, мужики из Красноярова с гиканьем, с криками «ура!» ворвались с другого. С бурятами была Фрося. Рядом скакал на взмыленной лошади Цырен, отец покойного Дамдина, за ними мчались другие.

Отряд из Красноярова вел Петр, бывший денщик, бежавший от белых.

Конники смяли заставы, врубились в село, не дали казакам опомниться. Похмельные, одичавшие от ужаса и неожиданности, казаки выскакивали из домов. Кто пешком, кто на неоседланных конях мчались по селу, по дороге к тайге. Их догоняли, рубили и стреляли, сходу убивали кольями. Семен Калашников, спасшийся от расстрела, приладился с винтовкой за баней и стрелял по бегущим к лесу. К нему подполз бледный Василий Коротких, в руках у него была винтовка. По дороге скакал верхом сотник в расстегнутой шинели, за спиной у него как крылья диковинной птицы хлопали концы башлыка. Василий щелкнул затвором, долго прицеливался, наконец, выстрелил. Конь метнулся в сторону, сотник склонился на бок, тяжело рухнул с седла. Нога у него запуталась в стремени, испуганный конь взвился на дыбы и галопом помчался по полю, таща за собой сотника.

— Здорово ты его! — с восхищением проговорил Семен.

— Всевышний сподобил, — ответил Василий. — В преисподнюю закувыркался.

Казаков выгнали из села, в лесу спаслось лишь несколько человек. Среди убитых казаков нашли труп зайсана Дондока из улуса Ногон Майла. Долго гадали, как зайсан попал в белую сотню.

Через два дня торжественно хоронили расстрелянных ревкомовцев. На похороны остались отважные мужики из Ногон Майлы, Красноярова, приехали делегаты из села Воскресенского, а с ними и городской представитель — товарищ Иннокентий Честных.

Глубокую братскую могилу вырыли на крутом берегу Звонкой. Утром из-за гор поднимается ясное солнышко, щедро освещает уступистый берег в крутых увалах, он словно первым встречает новый день. От могилы видно озеро Глубокое, оно совсем близко. Летним тихим вечером слышно, вода в озере шуршит о песчаный берег, осторожно перебирает обточенные камешки. Когда поднимется сильный ветер, высокие волны с ревом станут дробиться о скалы, ветер будет приносить к могиле мелкие чистые брызги...

С другого краю подступает тайга. Она не то, чтоб рядом, но если насторожиться, вслушаться, донесется смутный, неумолчный гул. Это ровно шумят вековые сосны, лиственницы, кедры. Когда стоишь рядом, они шепчутся будто потихоньку, а издали это сливается в могучий, басовитый рокот.

Сквозь кусты можно разглядеть избы, белеет церковь в Густых Соснах... Могила на высоком месте, от нее во все концы далеко видно.

С расстрелянными хоронили Никиту Ивановича, младшего Калашникова — Игната и еще одного мужика — казаки прикончили их сразу, как захватили Густые Сосны.

Все село стояло на берегу. Сняв шапки, склонили головы буряты из Ногон Майлы, мужики из Красноярова, делегаты из Воскресенского. Возле братской могилы причитали родные убитых. Лука притащился с санями, ему подсобили поставить на них гроб с телом дочери, он сказал, что будет хоронить ее по-христиански, на кладбище.

В суровой, настороженной тишине расступились, пропустили к могиле Лукерью, дочку Егора Васина, сестру бывшего партизана Петьки. Она шла с младенцем на руках. Возле шагала Фрося и молодой казак, который привел в село отряд из Красноярова. Лукерья подошла к гробу отца, с ребенком на руках тихо спустилась на колени, поцеловала тятьку в лоб. С трудом поднялась, долго-долго молча смотрела на Петькино мертвое лицо.

Она стояла на самом краю могилы, из-под ног у нее с шуршанием осыпалась в яму земля. Лицо у Лукерьи было как из белого камня, она смотрела потухшими глазами не на людей, а куда-то мимо.

Мерзлая земля осыпалась в глубокую яму. Фрося и казак отвели Лукерью в сторону, она хотела что-то сказать, но только беззвучно пошевелила губами.

Честных подошел к могиле, заговорил тихо, с великой печалью.

— Товарищи! — сказал он. — Начнем гражданскую панихиду по нашим героям. Вечная слава и вечная память богатырям, отдавшим свои жизни в борьбе с гидрой капитализма за свободу, за мировую пролетарскую революцию!

— Тяжело говорить... — Честных шапкой смахнул слезу. — Хороших людей хороним. Смелых. Сильных. Со щедрым сердцем. Больно, товарищи дорогие, что не увидят они настоящей жизни, за которую ходили на геройские подвиги, за которую с отвагой приняли кончину.

Он с трудом проглотил комок, который застрял в горле.

— Спите вечным, спокойным сном, наши боевые товарищи! Вы ладно жили, с честью погибли! Каждому прожить бы так!.. Мы никогда не забудем вас, дорогие братья! Клянемся над вашей могилой, что смело, как вы, понесем вперед непобедимое ленинское знамя! Не уроним большевистской славы и гордости!

К могиле подошел старый Цырен, свекор Лукерьи.

— Когда в улусы приходит черная оспа, — заговорил он, — ламы велят улусникам молиться хозяину всей земли, бурхану Манджушри. Ламы шепчут священные заклинания, лепят из теста страшного черного человека, тащат его на закрытых носилках в степь, бросают в жаркий костер. Вот и все, говорят ламы, больше не бойтесь, злой дух сгорел, золу его размел ветер, болезни не будет. Но ламы говорят, а болезнь все ходит по юртам, душит старых и малых, метит людей своей корявой тамгой...

— Для бедных старая жизнь была куда хуже черной оспы, — продолжал в тишине седой Цырен. — Мы думали, старая жизнь сгорела в большом пожаре, который, гляди, сколько лет шумел по всей земле... Много хороших людей погибло... У меня сухие глаза, боги не дозволяют бурятам плакать по мертвым. А думаете сердце не стонет? Стонет... Дамдин, сын мой, погиб... Лушахон, невестка моя, вдовой осталась, внучок Егорка сиротой стал... Еще маленько скажу. Надо не сидеть, как глиняный бурхан в божнице. На краю этой глубокой ямы, перед светлым солнцем клянусь, перед богами, перед всеми людьми... Пусть слышит вечное небо, пусть слышит широкая земля... Дружными руками будем новую, светлую жизнь строить. Так я сказал?

Цырен разволновался. Расстрелянных помянули добром мужики из Красноярова, из Воскресенского, сказал горячее слово Семен Калашников, который хоронил отца и брата.

— Луше шибко тяжело сейчас, то есть Лукерье Егоровне... — сказал под конец Семен. — И мне тоже, понятно... Кому легко-то, братцы?.. Перед гробами родных, перед всеми товарищами мы с Лукерьей Егоровной обещаемся быть достойными ихней светлой памяти...

Когда русские и буряты три раза дружно выпалили из винтовок в воздух, уже стемнело... Гробы опустили в могилу, засыпали гулкой, твердой землей, получился невысокий холмик. Люди стали расходиться. Луша сказала Фросе, чтобы шла к ней домой.

— А ты?

— Я скоро... Мне тут надо побыть. Иди, я скоро.

Все ушли, стало совсем темно. Луша упала возле могилы на колени, долго беззвучно плакала. Слезы падали на мерзлую землю, на одеяло, в которое был завернут Егорка.

Фрося вместе с матерью и белобрысой сестренкой Лелькой перебрались на жительство к Лукерье. Когда собирала в хозяйской зимовейке свои небогатые пожитки, Лука неотступно был там, старался разжалобить ее: на кого, мол, покидаешь, Ефросиньюшка, кругом жулики, все растащут, хозяйство прахом пойдет, разорение... Фрося не глядела на Луку, не поднимала головы, делала, что ей надо. Хозяин силком усадил ее за стол. Он был возбужден, дышал тяжело, руки тряслись.

— Слухай, девка, — заговорил он. — Подумай, на что замахнуться отчаялась... На фарт свой, на счастье женское. Не скачи по-блошиному, обмозгуй все, потом решайся. — Голос у него смяк, подобрел. — Я тебя не на грех какой сомущаю... Фросенька, лапочка... Эва, каким ласкательным словечком обозвал. И завсегда так у нас будет — мир и благодать. Не в полюбовницы заманиваю медовым пряником. Погляди, девка, ведь вдовый я, сирый... Ни бабы у меня, ни ребятенков, один-одинешек... Глаза у Луки покраснели. — Неужто у тебя жалости ко мне нету? Пойдем к попу, чтоб все по христианскому закону... Хозяйкой станешь, хватит тебе в работницах маяться-надрываться, чужих коров доить, чужие огороды поливать, чужое исподнее стирать. Сколько хошь батраков у тебя будет, не сумлевайся, владей да приказывай. Навроде царицы станешь, али бурятской ханши.

Фрося молча поднялась, взяла свой некрашенный сундучок.

Лука загородил двери, потом отступил, вскинул свою длинную голову с запавшими глазами, проговорил, не помня себя от ярости:

— Катись, сука! Не больно-то и нужна. Петька, покойник, на дуру променял, видно, та слаще. А ты сама ему навязалась, срам-то какой. Ахвицер над твоей корявой харей глумился, а ты куда как фокусно подол перед ним задирала.

Фрося вплотную подошла к сразу оробевшему Луке, с ненавистью уставилась глазами в его быстрые, маленькие зрачки.

— Ты чего, Ефросиньюшка? — заюлил Лука. — Не серчай, пошто так глядишь?.. В беспамятве я... Увлечение у меня к тебе имеется, не уходи, не покидай меня, Ефросиньюшка.

Фрося оттолкнула Луку, распахнула дверь, широко шагнула через порог. Лука стоял в дверях, смотрел, как она шла по двору к калитке.

Когда Фрося взялась за щеколду, закричал:

— Лушка тебя с пути сбила! Припомню окаянной!

Фрося вышли на улицу, глубоко вздохнула. Ей захотелось поскорей добежать до Луши, переодеться во все чистое, просушить, проветрить свою одежду: чудилось, что она затхлая, в липкой, вонючей паутине.

Семен Калашников определил жить в свою избу казака Петра Поломошина, который порешил навсегда остаться в Густых Соснах.

— Насовсем в ваше село перекочую, — сказал Петр Лукерье и Семену, — а то в родной станице богатеи забьют.

— Тебе кочевать не хитрое дело, — рассмеялся Семен. — Весь твой зажиток — казачий конь да седло.

Петр завел своего коня во двор Калашникова.

Жизнь не может остановиться. Человеческому горю, большой беде иногда удается как бы утишить на короткое время привычное течение жизни. Но проходит мгновение и нарушенный мерный порядок восстанавливается, жить снова поворачивает в свое русло и течет, как и прежде, стремительно и властно, широким, полноводным потоком.

Налет белой сотни выбил в Густых Соснах жизнь из наезженной колеи, принес несчастья и слезы, стал новым тяжелым испытанием для многих людей. Но мужики и бабы перенесли и этот лихой удар, постепенно оправились. Жизнь стала снова налаживаться.

Казаки расстреляли всех членов ревкома и тех, кто был их верными помощниками. Иннокентий Честных собрал сельчан на сходку выбирать новый ревком. Единодушно избрали Лукерью Васину, Ефросинью Будникову, Семена Калашникова, косматого Филиппа Ведеркина, который отдал на новую школу кирпичи собственной выделки и еще тихого мужика Фому Семушкина.

Луша испугалась, когда сразу несколько человек выкрикнули ее фамилию, стала отказываться.

— Пошто меня-то? — с удивлением и тревогой спросила Луша, поднимаясь с места. — Толковых мужиков надо, какая из меня ревкомовка? Молодая еще, не ученая... Сынишка махонький, все хозяйство на мне.

Сходка зашумела.

— Лукерью желаем председателем!

— Егору Васину уважение оказать, его корня девка!

— Партейная, на верной дороге!

— И Фроську Будникову в ревком, им вдвоем сподручнее. Остальные пущай мужики.

— Не смогу я... — упиралась Лукерья.

— По тятенькиной дороге валяй, ладно будет.

— Лукерью желаем!

Лукерья Васина стала председателем ревкома.

После того страшного дня, когда казаки расстреляли отца и Петьку, Луша сильно переменилась, видно, навсегда распрощалась с юностью. На лбу пролегли ранние морщины, возле рта появились не то скорбные, не то норовистые складки. Брови раньше были вразлет, а тут сурово сдвинулись, нависли над глубокими, внимательными глазами в черных густых ресницах.

Лукерья не подурнела — куда там: в ней яснее появилась умная красота, женское ласковое обаяние, упрямая воля. Большое тепло изнутри согревало Лушину красоту, сочилось наружу, было у нее во всем — и во взгляде, и в улыбке, и в каждом слове.

Луша всегда была стройной и ловкой. Материнство придало еще большую плавность ее движениям, легкость походке...

Как-то Луша увидела в окно, что Василий проволок к себе во двор на коне толстое лиственничное бревно. Дня через три ей надо было зайти к Василию по делу. Вошла во двор и обмерла: от калитки чуть не до самого крыльца лежал деревянный крест с просмоленным комлем. Посередине была прибита дощечка, на ней крупно выведено черной краской:

УБИЕННЫЕ

Василий стоял в стружках, делал вид, что улыбается.

— Что это, дядя Василий? — растерянно спросила Луша.

— А вот, — нараспев ответил Василий, — как земля талая станет, так и воткнем. Пущай стоит на братской могиле. Еще имена загубленных надо указать. Прохожий мимо пойдет, али поедет кто, шапку снимет, перекрестится, помолится за упокой души борцов революции... А то господь из-за облачка глянет, воссияет аки солнышко и возгласит умилительно: раб мой Василий добрую длань свою приложил к светлой памяти убиенных.

Лукерья забыла зачем пришла. Она стояла у калитки, с испугом смотрела на большой крест, распластанный посередь двора, на Василия, на его глаза, которые мутно плескались в круглых, больших глазницах.

Глава пятая

НЕОБОРИМАЯ СИЛА

По избам, в банях, в амбарах у многих было припрятано оружие. Таилось в подвалах, было захоронено в стайках, на огородах. Его надо собрать, так считала Лукерья. Ее поддерживал Ведеркин, шумел, что нечего нянчиться с кулачьем: оставь богатеям оружие, они начнут стрелять в ревкомовцев. По другим местам, слыхать, начались кулацкие мятежи, от большевиков только пух да перья летят... Фрося и Семушкин нерешительно поглядывали на Лукерью, не знали, что сказать.

Воскобойников, которого позвали на заседание ревкома, не захотел лезть в эту крутую кашу. Прямо ничего не говорил, но Лукерья поняла: побаивается Луки и Нефеда.

— Войну позабыли, что ли? — рассердился Калашников. — Не кончилась война, рано портянки сушить на печке. Пока у врага есть оружие, не настанет у нас тихой жизни! — Он повернулся к Лукерье. — Мой отец говорил, правильно, мол, Егор Васин не дает спуску кулачью. И нам надо, как Егор Васин.

Лукерья решительно встала.

— Недобитая змея еще злее жалится. Надо отобрать оружие, и все. Беднота отдаст, на что ей винтовки, а у кулаков силой возьмем.

Не мало оказалось в селе оружия — нашлись винтовки, наганы, клинки, у Нефеда даже сыскали целехонький «максим» с пулеметными лентами. Когда ревкомовцы вытащили пулемет из подполья, Нефед нисколько не растерялся, рассказал, что нашел его в лесу — ездил за дровишками и наткнулся: стоит под елочкой. «Не пропадать же добру, привез домой, пущай валяется в подполье».

— Не бреши, Нефед, — грубо оборвала лавочника Лукерья. — Не проведешь, не дураки. Супротив родины готовил вооружение.

— Чегой-то? — переспросил Нефед. — Супротив кого, говоришь?

Филипп Ведеркин поглядел на Нефеда, поскреб в своей цыганской бороде, махнул рукой.

— Брось, Лушка, то-есть Лукерья Егоровна, время с ним тратить. Он и не ведает, что такое родина. И его тятька не знал...

Часть оружия оставили для дружины самообороны, остальное на трех подводах отправили под охраной в город.

Потом провели сбор продразверстки. Кулаки и кое-кто из средненьких, которые покрепче, подняли шум: ничего, мол, сдавать не станем и силой не отдадим. Андрей Сидоров разорвал на себе рубаху, кричал, что было мочи, что продразверстка давно отменена, грозился найти управу на беззаконие. Разве такому добром что втолкуешь? Запарил кутерьму на все село. Ревкомовцы с оружием ходили по избам, по амбарам, по сараям, раскапывали глубокие ямы с зерном. Мальчишки проведали лесные полянки, где зимовал кулацкий скот. Коров и овец из лесу пригнали в село. Ну и было тут! Коровы мычат, овцы блеют, бабы воют, как по покойнику, ребятишки визжат, разъяренные мужики размахивают кольями, топорами, в господа бога клянут большевиков... Даже петухи и куры будто посходили с ума. Рев и гам, хоть беги, куда глаза глядят, а то оглохнешь.

Ревкомовцы на подводах поехали к Луке. Он встретил их еще за воротами.

— Дорогие гостеньки... — Лука распахнул калитку перед Калашниковым и Ведеркиным. — Проходите. Я хоша и одинокий, а горячий самовар завсегда на столе. Чайку по стаканчику пропустим, копченой рыбкой занюхаем.

— Самогонку гонишь? — сразу взъелся на Луку Ведеркин, привязывая на улице коней и проходя во двор. — Из хлеба? Подрыв государству творишь, гидра?

— Что ты, что ты... — замахал руками Лука. — Да я разве... Да я никогда. Какая самогонка? И в помине нету, вот тебе святой крест. Разве что к большому празднику чугунок накапает. Так ведь из картошки, из гнилой бульбы. Ей-богу... Свиньи не жрут, я ее на винцо. Сам-то не пью, для угощенья содержу.

— Ну нечего языком трепать, — оборвал Луку Калашников. — Пошто не сдаешь продразверстку?

— А нешто один я? — нахально спросил Лука. — Никто не сдает и не станет сдавать. Нету у меня хлеба, все ваша власть давно выгребла. Ничего у меня боле нету — ни зерна, ни мяса, ничего. Вы всю скотину со двора посводили. Голый я, босый, голодный. — Голос у него накалился, задрожал. — Отощал, в гроб краше кладут.

— Отдай по добру, сколько велено, — твердо приказал Ведеркин. — Притаил хлеб, в землю припрятал?

— А ты сыщи.

— А и сыщем, — рассердился Калашников. — Тогда не скули, все отберем, до зернышка. Пущай беднота твоим зерном засевает.

— А ты сыщи! — задорно повторил Лука.

— А и сыщем! Погоди, только за Лукерьей сбегаю.

— Эва, напугал... — озадаченно проговорил Лука. — Сказано: нету хлеба, и все. Кого хошь зови.

Лукерья пришла вместе с Фросей. Лука еще больше встревожился.

— Лукерья Егоровна, — заскулил он жалостным голосом. — Ефросиньюшка... Упасите от разбоя. Скажите своим бесценным товарищам, нету, мол, у меня хлеба. Ты, Фрося, все у меня знаешь, как своя в доме жила́. Из сметок себе хлеб пеку, пополам с половой. Мыши из амбара ушли, жрать им нечего...

Ведеркин и Калашников отворили ворота, завели с улицы лошадей с телегами, взялись за лопаты.

— Показывай, Фрося, где копать, — по-мужски приказала Лукерья.

— А чего показывать? — закричал Лука. — Нету ничего. Фрося у меня как своя жила́, быдто сродственница, от единого корня... Чего она укажет, когда убогий я, в скудности. Перенищал вовсе. Детки погибли, царство им небесное. Баба тоже отошла, один я, как перст.

— В огороде надо копать, — Фрося не глядела на Луку. — За баней. Четыре шага от задней стены. Полная яма хлеба. Пошли, укажу...

Лука повалился среди двора, подполз к Ведеркину, Калашникову, к Лукерье. Обхватил Семена за ноги, прижался щекой к его сапогам.

— Не губите, родимые... Пощадите. Разорение, — залепетал он несвязно. — Все прахом идет... Бобыль я, нищета... Убогость.

Семен силком освободил ноги, Ведеркин гадливо сплюнул. Фрося жестко сказала:

— А после укажу, где копченая рыба. У него где ни копни, там и склад. И свиное сало в бочках схоронено, и кедровые орехи, а на чердаке даже собольи шкурки в сохранном месте.

Лука побелел, вскочил с земли, кинулся с кулаками на Ефросинью, едва оттащили. Будто лишился рассудка, слова выскакивали изо рта вместе со слюной:

— Тварь красная. Большевичка... Не позабуду, после кровавыми слезами умоешься...

Но вот что-то осенило его, он стих, горячо зашептал:

— Веревку на шею, один мне конец. Лучше на суку болтаться, чем с голоду в мучениях подыхать. Порешу себя с разорения. Трудом, горбом хлебушек добывал, кровавыми мозолями, а вы — отымать... Честь должны мне выказывать, а не разбойничать... Всей голытьбе я кормилец, вот кто... Пошто с одного семь шкур дерете? Пошто других самостоятельных хозяев по миру не пущаете?

— Кого это — других?

— А Васька Воскобойников не беднее меня.

— С кем сравнился... — спокойно ответила Лукерья. — Воскобойников середняк, а ты, кулацкое отродье, угнетатель трудового крестьянства. Воскобойников своими руками хозяйство содержит, а на тебя все село робит. Вот отберем у тебя хлеб и отдадим сколько надо Воскобойникову, пущай в свою землю сеет. А тебя еще и не так прижмем, поскребешь спину о лесину.

Лука поднялся на крыльцо, зашел в избу, запер за собой дверь. Когда со двора выезжали ревкомовские подводы, груженные доверху хлебом, салом, всякой снедью, выбрался из двери, крикнул:

— Меня зараз не кончишь! Не уканаешь! Моего богачества на тыщи лет хватит! А с тобой, Лушка, посчитаюсь!

К Луше зашел перед отъездом Иннокентий Честных, почаевал, позабавился с Егоркой, который гулил в люльке, неумело улыбался, пускал пузыри. Иннокентий велел, чтоб Лукерья ровно через месяц непременно прибыла в город, на совещание председателей ревкомов — будет важный разговор о текущем моменте, о задачах революционной власти в деревне.

— В эти дни, Лукерья Егоровна, — с большим значением сказал Иннокентий, — в Москве проходит десятый съезд Российской Коммунистической партии большевиков. Вроде бы продразверстка отменяется... Я не знаю точно, но поговаривают. Ты молчи пока, может слухи...

— Чего молчать, — улыбнулась Луша, — наши кулаки вовсю орут, будто мы незаконно их обдираем. Давно, мол, никакой продразверстки нету, большевики себе ихнее добро грабастают. Что же, Иннокентий Максимович, послабление кулакам будет?

— Не к тому идет, чтобы кулакам было снисхождение, — твердо ответил Иннокентий. — Маломощные хозяева вздохнут. Ну и середняки, которые победнее, так я соображаю. В общем, Лукерья Егоровна, пока все это догадки. На совещании будет полное разъяснение. Приезжай, точный день я тебе сообщу.

Перед самым уходом Иннокентий вдруг спросил:

— А какой по твоему суждению мужик Василий Коротких?

— Не знаю... — Лукерья даже растерялась. — Не приглядывалась как следует. Будто не вредит, хочет даже, чтобы от него польза была. Крест на братскую могилу соорудил, только вы не дозволили поставить. А вообще-то не знаю. Божественный какой-то, все господа поминает... А что такое, Иннокентий Максимович?

— Да так... — неохотно ответил Иннокентий. — Ничего такого нету, к слову я. Мы с ним из одной деревни, дома он куда какая язва был. Кулак, покрепче вашего Луки. Неужто вовсе переменился?

— Ну, не похож он на кулака, — усомнилась Лукерья. — Больно тихий. Да и живет в нужде. Недавно только завел себе лошаденку и корову.

— Ты, Лукерья Егоровна, вглядись-ка в него. Неприметно приглядывайся, не испужай... После с тобой потолкуем.

Лушу подмывало рассказать Иннокентию Максимовичу о своих догадках, что школу поджег Лука. Вот, мол, за кем надо доглядывать... Но сдержалась, решила обождать пока, поговорить со своими.

Честных уехал. Луша подумала немного о Василии, но скоро позабыла, захлестнули дела.

Приближалась пора весеннего сева. У бедноты не было семян, кое-кто из середняков тоже оказался на мели. Ревком постановил раздать на семена часть конфискованного у кулаков зерна. На сходке это известие было встречено с горячим одобрением, непонятно повел себя только Василий Воскобойников, которому тоже порешили помочь семенами.

— Не надобно мне такой подмоги, — заявил Воскобойников, выходя вперед. — Чего чужим распоряжаетесь? Щедрые на даровщину... Не надобно мне. Даровый рубль дешев, наживной дорог. Своим зерном отсеюсь, пожиже разведу, на мои короткие десятины хватит. Даровые милости — неоплатные долги.

— Ты чего, паря, никак спятил? — спросил его Калашников. — Не достанет тебе семян на посев, знаем мы...

— Не твое дело, — огрызнулся Воскобойников. — Я, почитай, всю жизню прожил, ни у кого не занимался, а теперя с чего в хомут полезу? Работников не держивал, а и по миру не хаживал...

Все поняли, что Воскобойников боится попасть в кабалу к кулакам. Как его разуверить? Сколько ни бились, так и не смогли сладить, от семян он отказался.

Непреклонные мужики единодушно разделили на семена кулацкий хлеб, порешили сообща купить сеялку.

— Можно бы, — со смешком сказала Лукерья Васина, — по нашему праву можно бы отобрать сеялку у Луки, только она больно стара. Мы себе новую купим. Землицу вспашем, семена у нас у всех теперь добрые, новую сеялку пустим.

Купить в городе сеялку поручили Семену Калашникову, с ним вызвался поехать Петр Поломошин, которого почти все в селе сразу перестали чураться, приняли как своего. Лукерья сказала, что тоже собирается в город, вместе и тронутся...

После сходки мужики весело шумели, переговаривались:

— Красота, паря, а не ревком.

— Лукерья верную линию гнет.

— В батьку пошла.

— Лука на Ефросинью волком глядит. Так бы и сожрал.

— Боевые бабенки. И мужики в ревкоме ничего. Тоже ладненькие...

После сходки опять пошли горячие дни: свозили в один амбар кулацкое зерно на семена, Калашников собирал деньги на сеялку, за каждыми воротами гремело железо, стучали молотки — крестьяне ладили плуги, сколачивали бороны, готовились к весне.

Горю сердца не вымучить... Так-то оно так, но горе оставляет в сердце глубокий, больной шрам. Оно, что годы — прокладывает морщины...

Луша старалась, чтобы каждый день у нее был занят, чтобы не сидеть одной — на людях и с несчастьем легче... Но приходила домой, брала на руки Егорушку и потихоньку, чтобы не заметила Фрося или тетка Катерина, смахивала соленую слезу. Все помнился, как живой стоял перед глазами ненаглядный Димка, будто вот-вот должен прийти отец... По вечерам, когда темнело за окнами, Луша начинала тревожиться: что-то долго нет Петьки, не загулял бы опять у Луки... Потом будто просыпалась, ясно и страшно видела, что случилось.

Она частенько с беспокойным удивлением и печалью поглядывала на Фросю: казалось непонятным и обидным, что Фрося так быстро забыла Петьку. Ведь любила же она его. Да любила ли? А может, это была простая девичья блажь? Луша помнила, с какой чистой радостью Фрося всегда говорила о Петьке, как ждала его с войны. Как похорошела, словно вся расцвела, когда Петька стал встречаться с ней. «Все девушки мечтают выйти замуж, — с тоской размышляла Луша. — Может, и Фрося так? Не любила, глядела на него, как на парня, которого можно окрутить, женить на себе?»

Она встретилась с Фросей глазами и отвернулась: глаза у Фроси были глубокие, умные, добрые. Фрося возилась у печки. «Почему никогда не заговорит, не назовет по имени? — В душе поднималось раздражение. — Нет, не любила она Петьку, притворялась...»

Как-то вечером, когда собирались ложиться спать, Луша заметила, что Фрося взволнована, хочет что-то сказать и, видно, не решается. «О Петьке она... — с теплотой подумала Луша. — Что я отвечу ей?»

Фрося задула свет, разделась, легла в постель. Луша лежала с Егорушкой.

— Луша, — тихо позвала Фрося. — Не спишь?

— Чего тебе, Фросенька, — как смогла спокойнее отозвалась Луша.

— Помнишь, Лушенька, когда мы молоденькие были...

— Мы и теперь не старенькие, — тихонько улыбнулась Луша.

— Погоди, девонька... Сейчас скажу. — Фрося говорила с напряжением. — Помнишь, когда молоденькие были, о комсомоле мечтали. Антонида тогда хорошо обсказала все...

— Помню, Фрося, а как же...

— Хорошо обсказала... Мы школу хотели построить, большую, светлую...

— И построили. И новую построим. Весеннюю страду проведем и возьмемся.

— Знаю... Я о другом думаю. — Она оживилась. — Ныне время какое неспокойное. Вот, когда комсомол-то нужен! Парни, девки без дела по деревне шатаются. А ведь они — сила! Давай, сколотим комсомольскую ячейку...

— И верно... — задумчиво проговорила Луша. — Нам всем помощники будут. Сбегай завтра к Антониде, она прошлый раз в город ездила, справлялась насчет комсомола.

— Была я, сегодня заходила. Она не в себе какая-то... «Ну вас, — говорит, — мне не до комсомола. Я скоро матерью стану, своих забот полно». Как же быть, Лушенька?

— Не знаю. Подумать надо...

— А чего думать? — Фрося села на своей кровати. — Ты вот собираешься в город. Узнай, как и что... А мы здесь живо все устроим. Узнаешь?

— Узнаю, — пообещала Луша. — Ты дело надумала. Давай спать, устали мы сегодня.

«Нет, не любила она Петьку...», — подумала Луша, перекладывая Егорку в люльку.

Полежали молча. Мысли у Луши пошли в другую сторону, она заворочалась, завздыхала.

— Фрося... Сумление у меня.

— Ага, — сонно ответила Фрося. — Ладно.

— Ты послухай, — тревожно зашептала Луша, садясь в постели. — Вот чего, думается, покою нет: школу поджег Лука. Сынок-то у него, сама знаешь, какой был. Он его как-то сунул в школу со спичками, вот и загорелось. Ревкомовцам пока не сказываю, как докажешь... Антонида не верит, не может быть, говорит. Ты чего, Фрося, никак плачешь?

— Это я... отвела парня... в школу, — давясь слезами, ответила Фрося. — Лука упросил... Пущай, сказал, посидит там маленько, очень ему забавно будет.

— Чего же ты молчала? — крикнула Луша. — Сколько времени прошло...

— Робела. Вины своей боялась.

Луша стала торопливо одеваться.

— Вставай. Слышь? — снова прикрикнула она на Фросю, которая и без того натягивала платье. — Беги, скликай членов ревкома. Пущай сразу приходят.

Фрося убежала.

Ревкомовцы заседали всю ночь. Под утро Лукерья, Семен и Ведеркин арестовали Луку, заперли в бане, приставили караульного с винтовкой.

Перед самым отъездом в город у Луши захворал сынишка. Не узнаешь, что у него болит — мальцу всего четыре месяца, сказать не может. Горит, как в огне, в грудке хрипит и булькает...

Луша не спала не помнит сколько дней. Все ходит по избе, качает Егорушку на руках. Вроде притихнет, она положит его в зыбку, опять рев... Извелась, глаза ввалились, ноги не держат. Все песни перепела ему, какие знала: когда поет, он будто прислушивается, замирает от удовольствия...

По ночам Луше подсобляла Ефросинья, тоже не спала, качала ребенка. В тот день она с утра убежала по делам — мало ли хлопот по хозяйству, да и ревкомовские заботы...

Фросина мать, домовитая тетка Катерина, уговаривала Лушу прилечь, отдохнуть.

— Гляди, до чего измаялась, страх один. Давай сыночка, покачаю... А ты прикорни малость. Вот я ему песенку жалостную спою, а он глазоньки закроет, подремлет, а мамка пока и передохнет.

Голос у тетки Катерины был негромкий, теплый, она пела, точно мурлыкала, под ее пение глаза сами слипались. Взяла на руки Егорушку, бережно, будто по скользкому, пошла с ним по избе.

Зарастай моя дорога,

Травой мелкой, муравой...

Что не травонькой-муравой,

Все лазоревым цветком.

Егорка притих, словно заслушался. Лукерья сидела на кровати, устало улыбалась, клонилась к подушкам, ее долил сон...

Как на этом было на рассветочке

Мелки пташечки сидят.

Мелки пташечки, горюшечки,

Жалобнюшенько поют...

Егорка уснул. Тетка Катерина покачивала его на руках, приговаривала:

— И ручка у нас спит, и ножка спит... Хворь из ребеночка сном выходит. Всхрапни, Егорушка, да присвистни, вот и ладно будет. Ходит дрема по сенюшкам, половичками тихо поскрипывает...

Лукерья уронила голову на подушку — не совладала с собой, забылась тревожным, некрепким сном.

Тетка Катерина баюкала Егорку, пела песенку:

Выйди, милый, на часок,

Скрылось солнце за лесок.

Выйди, милый, на часок,

Выйди, милый, чернобровый.

Расскажу тебе я сон,

Сон про вашу, сон про нашу

Сон про вашую любовь.

Руки у нее занемели, она опустила Егорушку в люльку, склонилась над ним, укутала тепленьким. Только отступила от люльки, Егорка заплакал... Лукерья встрепенулась, сон как рукой сняло. Взяла сына, прижала к себе.

Егорка кричал. По лицу Лукерьи текли слезы...

— Тетушка Катерина, — с трудом проговорила Лукерья. — Сходи к попу, позови Антониду... Ученая она, в городе всякие науки проходила. Может, наставит на ум... Ой, помрет сыночек, покинет меня Егорушка... Не снести мне, не пережить...

— Может, сглазил кто?.. Бабку надо, — со вздохом промолвила Катерина. — Бабку-шептунью... Которая от глазу заговаривает. В Воскресенском живет Харитинья... Еще, говорят, бурятские ламы от болезней шибко помогают: по обгорелой бараньей лопатке гадают, целебную воду аршан дают.

— Сходи по Антониду...

Егорка кричал. Антонида пришла огородами — стыдилась показываться людям в своем положении. Разделась, развернула мальца, оглядела беспокойными глазами.

— Не знаю, что с ним... — растерянно сказала она. — Видно, простыл. В тепле надо держать. Доктора бы...

— Где его возьмешь... — Луша заплакала. — Мне завтра в город надо, на совещание требуют. Как больного оставлю?

— Ты, Лукерья, с ума сошла. — Всплеснула руками Антонида. — Какой город, какое совещание? Ребенок в жару, разве можно его оставить? Смотри, губки запеклись... Ты что, погибели ему хочешь? Бросить больного ребенка, уехать на какое-то совещание... Безумие. А вдруг без тебя с ним что случится? Есть у тебя материнское чувство? Совесть у тебя есть? Столько несчастий пережила, как терпишь, не знаю... Неужели хочешь потерять и ребенка?

Луша закрыла ладонями лицо.

— Бабку Харитинью надо, из Вокресенского, — посоветовала тетка Катерина. — Она любую хворь заговаривает.

— Не знаю, — с сомнением проговорила Антонида, — я знахаркам не очень доверяю. Лучше врача, но ведь нет его... — Она повернулась к Лукерье. — А поездку ты выбрось из головы. Ни одна мать никогда не решится уехать от больного ребенка.

Лукерья молчала, склонившись над люлькой, Антонида оделась, пошла к двери. Остановилась, обиженно сказала:

— Какая ты... Столько не виделись, а ты даже не спросила, как я живу.

— Антонидушка... Не до чего мне сейчас. Не серчай, Егорушка же...

— Понимаю, Лушенька, понимаю, — торопливо и сухо проговорила Антонида. — Поправится, все будет хорошо. До свиданья, подружка. Не думай о поездке, надо быть с сыном.

Антонида ушла. Лукерья взяла Егорку на руки, зашагала с ним по избе. Егорка пригрелся, притих.

«Как мне быть, господи? — Лукерья растерянно огляделась по сторонам. — Кто научит, у кого попросить совета? Как брошу на чужих людей больного ребенка. Али не ездить? Может и правда не ездить? А там вон какое важное дело, вся наша жизнь пойдет, как там скажут. Не одна моя жизнь, а всего села...» Она вдруг отчетливо поняла, что в городе будут говорить не только о Густых Соснах, а о больших переменах в жизни всего народа. «Нельзя не ездить. А как же Егорушка, сыночек мой ненаглядный? Нету тятеньки, он бы объяснил, как будет правильно...» Лукерье вспомнилось, как отец однажды сказал, когда ему было очень тяжело: надо понимать, для чего мы все это делаем — сотворили революцию, победили стольких врагов на войне. Мы сделали это для народа, для счастливой жизни многих людей. Когда это постигнешь, и жертвы станут для тебя легче и трудности куда как проще. А будут у нас еще жертвы, и трудности... Еще отец сказал: проживи хоть два века, хоть три, а если не сделаешь для людей ничего доброго, грош цена твоей долгой жизни.

Вот какой был тятька... «Надо ехать, — твердо решила Луша. — Я все понимаю, тятенька... Всякие трудности оборю, не за зря проживу на свете. Поеду... Оставлю сыночка на тетку Катерину, она как родная мать ему...»

К вечеру Егорке стало хуже. Луша натерла ему спинку коровьим маслом, завернула в теплый платок. Егорка кричал. «Куда же я поеду, — снова с тоской и смятением соображала Лукерья. — Вон, как плохо ему... Нельзя ехать, бросать больного на чужие руки...» Ей вдруг страшно представилось, что она вернулась из города, а Егорка умер. Луша прижала сына к груди, без сил опустилась на кровать. «Нет, не поеду, — сказала она с отчаянной решимостью. — Не могу ехать... Вся жизнь моя в Егорушке, весь свет в нем. Никто меня не осудит — мать ему я, один он у меня... Не поеду».

— Вот и верно, доченька, — поддержала ее тетка Катерина, когда Луша сказала, что остается: — Без родимой мамоньки к дитю всякая беда липнет. Сказывается же: чем терять, так лучше не рожать. Было б у тебя два сидня, два лежня, два поползня — другой сказ. А то один-одинешенек... Ишь, расхворался, бедненький. Без детей, Лушенька, горе, а с ними вдвое. Детушек воспитать, милая, не курочек пересчитать. — Вздохнула и прибавила: — Да и не бабье дело по всяким сходкам мотаться. Бабья дорога известно — от печи до порога.

— Ты, маманя, лучше помолчи, — пристрожила ее Фрося. — По-старому рассуждаешь, мы теперя иначе живем. Нам виднее, как надо. Наша жизнь на ваше проживание не приходится. — Она обняла Лушу за плечи. — Оставайся, не езди от хворого. Давай Семена отрядим, ему все одно в город ехать, сеялку куплять. А может, мне с ним отправиться? Только я не все там пойму...

Лукерья кивнула:

— Езжай, Фросенька... С Семеном сходите, послухаете. После мне расскажете.

Утром к Лукерье приехали свекор Цырен и мужик из Красноярова, тамошний председатель ревкома Иван. Оба были возбужденные, разговорчивые. Коней распрягать не стали, заторопили Лукерью, которую встретили во дворе.

— Собирайся живехонько, — сказал Цырен, еще не заходя в избу. — По чашке чаю пить будем и поехали.

— Не могу я, отец... — Луша утерла глаза концом платка. — Егорушка расхворался. Не поеду я.

Старик заспешил в избу, склонился над Егоркой, который метался в люльке. Иван тоже вошел, стараясь не шуметь, не топать.

— Ну, паря, беда... — ни к кому не обращаясь, сказал Цырен. — Вовсе худо. Как сват говорил — все широким кверху пошло... Однако надо ламу звать.

Луша молчала. Старик посмотрел на нее чуть повеселевшими глазами, хитровато улыбнулся.

— Не хочешь ламу, Лушахон? Тогда сам лечить буду. Тащи сюда молоденькую барануху.

— Овцу? — удивилась Луша. — Живую?

— Давай барануху, не разговаривай. Первое бурятское лечение покажу, маленьким шибко помогает. Не бойся, худо не будет.

Луша не знала, как быть. Тетка Катерина накинула платок, позвала ее. Вдвоем притащили в избу испуганную овцу.

— Барануха пускай покуда в тепле посидит, — проговорил Цырен. Подошел к овце, которую держал Иван, пощупал шерсть. — Пущай обогреется, успокоится.

Луша с тревогой следила за свекром. Он вытащил из-за кушака нож, пощупал лезвие пальцем, подышал на блестящую сталь.

— Давай сюда одеяло, — приказал Цырен. — Подстилку согрей возле печки, Егорку в тепленькое завернуть...

— Отец... Никак в избе овцу резать станете?..

— А где же? Барануха и не заметит, как мы ее... В избе надо для такого дела.

Луша дрожащими руками расстелила на полу одеяло, расправила возле печного чела свежую Егоркину подстилку. Она не видела, как Цырен наклонился над овцой, ловко полоснул ее ножом вдоль брюха, засунул внутрь руку. Овца дернулась и затихла. Цырен вытащил на одеяло горячие овечьи кишки.

— Давай Егорку.

Луша побледнела, глядела на свекра круглыми, остановившимися глазами.

— Живо давай! — рассердился Цырен, сам взял внучонка из люльки, распеленал, бережно положил на одеяло, обернул живыми, вздрагивающими потрохами, укутал одеялом.

Он делал все так уверенно, что Луша стала безропотно подчиняться ему. Егорку в одеяле отнесли на кровать, он сразу притих, закрыл глаза.

— Теперь спать будет, — сказал Цырен. — Гляди, у тебя никак самовар скипел.

Луша усадила гостей чаевать.

— Отец... Долго его так держать?

— Пока баранухины кишки теплые. После в нагретую подстилку завернем, полушубком укроем. Верное бурятское лечение. — Он отхлебнул из стакана. — Тебе, Лушахон, ехать надо. Я с Егоркой останусь, он у меня шибко ладный станет. — Цырен засмеялся. — Теплое молоко пить будет...

— Он коровьего не пьет еще.

— Ничего, привыкнет. Ты поезжай, после мне все обскажешь, что в городе было. Или тебе дома оставаться, или мне — все равно, только одному ехать. Лучше ты поезжай.

— У нас так овец не колют... — невпопад проговорила Луша. — У нас по-другому.

— По-нашему лучше, — улыбнулся Цырен. — Рукой главную жилу оборвешь, которая от сердца, и все. Эта жила по-бурятски жизнь называется. Жизнь надо оборвать.

Иван поставил на стол свою кружку, перебил Цырена.

— Лукерья Егоровна... Сказывают на совещании партийный товарищ из Москвы будет. В Москве на съезде сам Владимир Ильич Ленин большую речь говорил, он его собственнолично слышал. И нам обо всем доложит, как Владимир Ильич высказывался.

— Неужто самого товарища Ленина своими глазами видел? — дрожащим шепотом спросила Луша.

Во двор въехала телега — за Лукерьей явились Семен Калашников и Петр Поломошин. Оба зашли в избу, поздоровались.

— Собирайся, Лукерья Егоровна, — сказал Семен. — Поехали. Вы, дядя Цырен, тоже в город?

— Не, паря. Езжайте, я маленько у внука погощу. Иван вот поедет.

— Не знаю, как и быть... — совсем растерялась Луша. — Истомлюся там по сыночку... — Она взглянула на Семена. — Егорка у меня хворый.

Цырен встал, снял с гвоздя Лушин полушубок, платок.

— Бери вот, одевайся. Пора ехать, потемки застанут... Слышь Семен, в городе человек будет, который самого товарища Ленина своими ушами слышал...

Луша не стала запрягать своего коня, поехала вместе с Иваном, на его шустрой лошадке, в легкой телеге.

Есть слова, которые вместе с людьми твердо ходят по земле, крепко стоят на сильных ногах. Лушин отец беспощадно боролся с врагами, побеждал, погиб в борьбе. И теперь у ревкомовцев каждый день в сплошной битве. Борьба, победа — тут слова тесно связаны с делом, им есть вечная вера.

А иногда слова становятся легкими, будто плывут в небе вместе с облаками, или порхают с веселыми птицами. Когда посадили в баню арестованного Луку, Луша сказала ревкомовцам: «Матерого врага сломили, глядите, как нам полегчает».

А получилось не так.

Прошло несколько дней, Лука посиживает в бане под замком, на воде и хлебе, грозится: «Везите из города главного начальника, все ему обскажу. За самоуправство ответите, будете знать, как хватать безвинных. Слышь? Отпустите, а то такого худа наделаю, в голову вцепитесь.

Видно, не сломили врага, Луша теперь сама не верит в те свои слова. Надо решать, как быть с Лукой.

Не доехали до конца улицы, Луша велела остановить коня, подождала Семена и Петра.

— Не знаю, что делать... Лука не признается. Надо решать, а то уедем вот... — Она волновалась.

— Может, одумался. Давайте вернемся, — неуверенно предложил Семен.

Луку привели в избу. Он осунулся, обородел — зарос редкой щетиной. Глядел злобно, настороженно.

— Сознавайтесь, — сказала Луша. — Снисхождение тогда будет. Мы же все вызнали.

— Чего вызнали? — с вызовом спросил Лука. — Ничего не знаете. Сами гады!

— Ты не лайся! — крикнул Семен. — Душу вытряхну.

— Мы тебя припрем в угол, — загорячилась Луша. — Увидишь, нету назад дороги. Все нам ведомо, Фрося Будникова все открыла.

— Врет твоя Фроська, сука она. Со зла оговаривает. На шею мне кидалась, хозяйством хотела завладать. А я прогнал, на кой мне корявая.

Семен вплотную подступил к Луке.

— Погоди, Семен, — Луша оттащила его за плечо. — Вы, Лука Кузьмич, приказали Фросе отвести вашего сына в школу...

— Брехня! — взвизгнул Лука и вдруг притих, спросил шепотом: — Вона, чего прознали... Дальше чего было?

— А то и было... Нам все известно. Она поутру отвела вашего сына в школу, замкнула там. Не сдогадалась, что вы ему спички сунули.

— Так сама и призналась? — Лука сел на табуретку.

— Все открыла.

Лука вдруг вскочил с места, радостно заверещал:

— Отпущайте меня домой! Слышь, отпущайте! Фроська призналась, ее в тюрьму, падлу. Она отвела парня в школу, я духом не ведал. В бане которые сутки томлюсь, с голодухи пропадаю... Она и спички дала, все Фроська подстроила, а я заарестованный... Дом без хозяина, скотина не кормлена, коровы не доены, разорение...

Голос у Луки жалобно задрожал, лицо посерело.

— Семью изничтожила, подлая. Сына моего погубила, в огне сгорел. Баба в пламени сгинула. Осиротила, обездолила, на позор выставила, быдто какого ворога. Отпущайте в город, все там обскажу, ответите по строгой законности. К стенке надо Фроську, пулю в ейную поганую харю. Не принял в полюбовницы, она вон что подстроила... Как избу не спалила, бог упас... Отпущайте, а то и вас в тюрьму загоню, укрыватели.

— Не пужай, не страшно, — не очень твердо ответила Луша. — Уведи, Семен, замкни его хорошенько.

В этот день снова заседал ревком. С Фросей едва отводились — зашлась, вот-вот помрет... Решили, что Луку надо пока выпустить, хотя все были уверены, что поджог устроил он.

В город выехали под вечер. Всю дорогу молчали, старались не глядеть друг на друга.

Нефед привез из города тугой кусок ситца. Об этом сразу же узнало все село, в лавку повалили покупатели. Бабы, девки за последние годы пообносились, срам смотреть, на улицу выйти не в чем... В лавке толкотня, визг, давка, все норовили первыми пробраться к прилавку. Нефед не знал, что делать, охрип от крику. Стоял красный, с аршином в руках, с ножницами.

— Пошто дорого торгуешь? — кричали женщины.

— Наживатель! Голых обдираешь!

— Поди, гнилой, ситец-то?

— Торгуй правдою, больше барыша будет!

— Хочет разжиться, вот и дорожится.

Нефед вдруг стукнул аршином по прилавку:

— А ну тихо! А то лавку закрою, не стану торговать.

Бабы примолкли.

— Хороший товар задешево не бывает, — проговорил Нефед. — Глядите, какой ситец: сам себя хвалит. Налетайте, кому сколько... Без прибытка торгую! Наш Мишка не берет лишка!

По лавке прошел смешок.

Тут к Нефеду за прилавок со двора зашел отощавший, злой Лука, сел в сторонке, стал смотреть, как он торгует. Нефед ловко махал аршином, щелкал ножницами, по надрезанному раздирал ситец руками.

— Не прячь деньги в карман, — приговаривал Нефед, — покупай на сарафан. Ситец хорош, на кофту гож.

«Настрополился, варнак, — с завистью подумал Лука. — К нему деньги сами плывут...»

Нефед отмерил пожилой женщине шесть аршин, надрезал, а когда рванул, у него пошло вкось.

— Эва, как... — проговорил он растерянно. — Криво впряг, да и поехал так...

Какая-то бойкая бабенка хихикнула:

— Промеж слепых и кривой в чести.

Лука поднялся со своего стула, молча вышел на улицу. «Криво впряг, да и поехал так...» — торчало у него в голове. «Ловко сболтнул Нефед».

С того дня ему стало как-то нехорошо. Не то, чтобы нездоровилось, а вроде тоскливо, муторно. Лука не мог сообразить, что такое случилось. Запрется в избе, а в ней пусто, одиноко... Никогда ему так не было. Даже хозяйство перестало радовать. Сядет, задумается, а в голову сами лезут дурацкие слова: криво впряг, да и поехал так. «Однако Нефед не спроста это ляпнул, а мне в укор», — решил, наконец, Лука и стал примерять пословицу к своей жизни.

Дома Лука размышлял: «Еще, видать, не набрел я на свой талан, на свое счастьице. Куда оно завалилось? Видно и я криво впряг...» Внутри у него жгло возле самого сердца... «Оно так завсегда будет, — Лука сплюнул на пол, — до той поры, покуда лежмя лежать стану. Чего кисну, точно квашня? Белка золотой орешек не притащит. Нельзя на печи посапывать, не такое нынче время. Коли разомлею, наживусь не токмо без семьи, но и своего угла лишусь... Снова засадят, а то и к стенке. Это у них просто».

Он встал, подошел к окну. В нем забродила старая, застоявшаяся злоба. «Не, — Лука прихлопнул на стекле раннюю муху, — жизня кисленьких не любит. Вылез из беды, это понять требуется. Надо стоять за себя, а то пропадешь. Не углядишь, промахнешься, — большевики на твоих косточках как раз свое хваленое счастье построят. Не, паря, нечего слюни распускать...»

В селе Воскресенском, в деревнях Красноярово, Емелины Ключи, в улусе Ногон Майла и во многих других шла тайная напряженная подготовка к кулацкому восстанию. Мятежники готовились к захвату власти. Шеборшились, как крысы в амбаре. Среди богатых бурят все острее разжигалась вражда к русским, но бурятские богатеи охотно снюхались с русскими белогвардейцами и кулаками, готовились к совместному вооруженному выступлению. Их поддерживали и благословляли ламы... По мысли закоперщиков мятежа, вооруженное восстание в селах и улусах Забайкалья должно было открыть дорогу из Монголии бандам Унгерна. Крикливые и хитрые кулацкие зачинщики в деревнях и селах, в бурятских улусах не ведали, что главные вдохновители мятежа уже разоблачены и арестованы в Верхнеудинске, что все их планы известны народной власти и восстание идет на провал. Но заведенное колесо крутилось, кулаки лезли вон из кожи, чтобы втянуть в мятеж побольше людей. В деревнях и улусах появлялись подозрительные типы, разглагольствовали о единой, неделимой России, о сильной личной власти, священной собственности на землю, на промышленные предприятия. По бурятским улусам бродили шатучие ламы, крутили молитвенные барабаны хурдэ, гремели колокольчиками, возглашали о святых перерождениях Семенова, Унгерна...

Колесо крутилось...

В Густых Соснах к восстанию Лука, Нефед, Сидоров и другие вроде не готовились: ревком отобрал оружие, а того, что осталось, было мало. Лука, обозленный недавней отсидкой, лютовал, но сообразил, что нечего лезть на рожон с голыми руками. К тому же штаб мятежников находился в далеких Емелиных Ключах, с ним не было постоянной связи. А выступать в одиночку — верная погибель. Да и кто в селе поддержит мятеж против большевиков?

— Поглядим, как дальше будет жизня, — со вздохом сказал Нефеду Лука. — Нам однако надо идти другой дорогой...

— Какой?

— Убавлять ревкомовцев по штучке. — Лука подмигнул и усмехнулся. — Чтобы подолгу не заживались. За ножку да об сошку, тут и аминь.

— Эка, ты... — Нефед поежился. — Аж озноб по коже...

— А чего? — все с той же усмешкой спросил Лука. — Все мы так — не думал, не гадал, а помер... Первый черед однако за Лукерьей Егоровной, она шибко в рай торопится. У меня за ней должок водится. — Он вдруг переменил разговор. — Заглянем-ка к Василию, божьему человеку, может, почаевать усадит. — Лука подмигнул. — Не со своего ума толкую о ревкомовцах. Ты гляди, не сболтни кому... Как-то шепнул Василию, надо, мол, соображать насчет восстания, прогнать напрочь Лукерью с ее апостолами, поедом она нас сожрет. Работники разбежались, даже коров сам дою. А Василий, слышь, посмеялся: коли жизня опостылела, валяй... Ничего, говорит, не выйдет, зазря шею себе свернете. «Как так?» — спрашиваю. А так, отвечает, большевики главных-то наших повыловили, какой-то гад всех повыдал, в тюрьме сидят. Даже быдто архиерей в кутузке.

— Врешь...

Лука в сердцах плюнул.

— Верно говорю. Только Васька этот не все знает. Меня остерег, а того не ведает, что во многих деревнях творится. Прямо пожар. Не может быть, чтобы само по себе заварилось: самостоятельные мужики за здорово живешь в петлю не полезут. Кто-то их направляет, куда надо...

Нефед шепотом повторил:

— Направляет, паря...

Лука тоже перешел на шепот:

— Васька хитер, но и у нас умишко не стреноженный. Ты держи ухо востро.

Василий жил трудно: появилось хозяйство, надо ходить за конем, за коровой, за двумя овцами, кормить, поить, надо чистить стайку, доить корову, приготовить себе поесть, истопить избу, постирать... Да мало ли! Весна, скоро в землю зерно бросать... Невмоготу одному, хоть разорвись. Верно что: дом вести — не бородой трясти. Василий подумывал нанять работницу, но остерегся: новая власть сразу запишет в кулаки, задавит продразверсткой. Как Луку с Нефедом. А так он маломощный середняк, однолошадный, таким большая помощь бывает от всяких там ревкомов... Один выход — жениться. Правда, Антониде вот-вот рожать, тоже не ахти какая помощница на первое время. С малым дитем будет возиться... Но все же баба в избе, облегчение... Ребенок не всю жизнь в люльке будет лежать, дети быстро растут. С рук слезет, и баба готовый работник.

Василий не сказал Луке и Нефеду, что незнакомые мужики привезли ему ночью два воза оружия — видно, еще действовало указание архиерея. Оружие предназначалось для мятежников. Мужики стаскали его в подвал под колокольней, сложили, прикрыли мешками. Василий снова навесил на подвал большой амбарный замок, спрятал за пазуху ключ. Поп пока не хватился пропажи, не знает, что ключ у Василия.

Справное хозяйство отца Амвросия не давало Василию покоя. «Кабы да перебраться в поповский дом, да завладеть всем поповским добром, да зажить ладненько — ни от кого укору не было б, не батрацким трудом нажито... — размышлял Василий. — А коли зачну новый дом себе ставить, сразу полезут выпытывать, откуда деньги. Докопаются, оборони бог, до моего богачества... — Василию стало страшно и холодно. — Зазря от женитьбы открестился, когда меня отец Амвросий со слезами склонял... Сулил хозяйство оставить. Ведь все одно, придется жениться на Антониде, иначе какой выход? А я вон какого дурня свалял...»

Через несколько дней отец Амвросий между делом сказал Василию, что окончательно надумал расстричься, сбросить с себя поповский сан. Широко размахнулся, хлопнул Василия тяжелой ладонью по узкому плечу, громко засмеялся.

— Заживу по-мужичьи! А чего? У меня сила не в поповской гриве, а во! — Он вытянул вперед корявый, волосатый кулак.

Василий оторопело моргал редкими ресницами, не знал, что сказать.

— Что же вы, батюшка, подаваться куда станете из Густых Сосен, али как?

— Нет, сын мой богоданный, чадо Христово, — с напускной важностью ответил Амвросий. — Никуда не поеду, мне и здесь не худо. Стану хлеб сеять, рыбу ловить, в тайгу на зверя ходить. А когда свободное время — внука нянчить. Чем не жизнь?

Вот тогда-то и мелькнул у Василия хитрый план. Он порадовался в душе, что ничего не сказал Луке и Нефеду про оружие, которое сберегалось в подвале под колокольней: оно должно привести Василия хозяином в большой поповский дом.

Василий сидел у печки, обдумывал, как ему посноровистее обладить это стоющее дельце: выходило просто и ловко. Надо было еще кое-что обмозговать, но ему помешали: в окно застучали Лука и Нефед. Василий недовольно пошел отворять.

— А мы к тебе скок на крылечко, бряк во колечко, — дома ли хозяин? — заломался Нефед.

Василий криво улыбнулся:

— Дорогих гостей за белы руки берут, в красный угол ведут. Входите, пожалуйста.

— А мы уж в избе, — ответил Лука. — Самовар вскипел?

— В чугуне чаек варю, — печально проговорил Василий. — Присаживайтесь к столу, кажись, чугун еще теплый.

Лука бросил на стол две бледные вяленые рыбины. Посидели молчком. Василий терпеливо ждал, когда гости заговорят.

— Мы, паря, к тебе не только чаевать пришли, — сказал, наконец, Лука, — надо от тебя нашему уму наставление.

— Куды мне! — снова вздохнул Василий. — Своих делов не соображу никак.

Лука подошел к двери, послушал. Вышел на крыльцо. С неба сорвалась, покатилась яркая звездочка. Лука вернулся в избу, спросил:

— А пошто, паря Василий, звезды падают?

Василий подумал и ответил:

— К ветру это... А то говорят, быдто змий кому-то деньги понес. А еще сказывают: душа христианская, невинная преставилась, чистый след по небу чиркнула.

Лука подсел к Василию, переспросил:

— Душа, говоришь? Так, так... — Помолчал, и приступил к главному: торопливым шепотом рассказал, что против красных всюду скоро поднимется народ, такая резня пойдет, разлюли малина. Вообще-то верное дело, но Лука и Нефед в эту кашу не полезут, они хотя и сильно обиженные, порешили, что лучше и безопаснее потихоньку, из-за угла поубивать в селе большевистских активистов.

— Зачнем это самое с ревкома, — шепнул Лука в ухо Василию, задыхаясь, давясь словами. — Ревком — слово-то какое, аж так все и скрежещет... В такую вот темную ноченьку, мы — раз из обреза и вечная память Лукерье Егоровне, председательше ихней. Сквитаемся, так сказать. А после Калашникова, Ведеркина...

— И Фроську, — ехидно добавил Нефед.

— А чего? И Фроську.

— Не жалко?

— Барахла, жалеть еще, кикимору.

— Ты сына не пощадил, дочку, — напомнил Нефед.

— Поди ты, знаешь, куда, — злобно отмахнулся Лука и спросил Василия: — Как твое соображение?

Для Василия весь этот разговор был не кстати, ему не ко времени было лезть в кулацкие затеи, у него заботы — устраивать жизнь. Он понимал, что Лука у ревкома на подозрении, хотел держаться от него подальше.

Лука ждал ответа. Василий будто испуганно сказал:

— Господь проведает, на том свете мучение примете... За смертоубийство страшная кара от господа...

— Не проведает господь, — усмехнулся Лука.

— Узрит, — дрожащим голосом проговорил Василий и перекрестился. — Господь бог — превыше всего. Потому и величается — всевышний... Над семью поясами небесными его светлый трон. Оттелева ему все деяния человеческие, все помыслы как на ладошке, — Василий закрыл глаза, — а пониже господа проживают херувимы, серафимы и многочестия почитаемые... Потом идут господства, силы и власти.

— Ты чего, паря? Мы за умным словом заявились, а ты... эва, что городишь. — Лука допил свой остывший чай. — Послухай, какие наши думки будут. Как Лукерья возвернется из городу, Нефед засядет с обрезом в огороде. Она вылупится из дому на крылечко, Нефед — бац, и нету Лукерьюшки: убаюкали, до страшного суда не подымется.

— А ты опосля Фроську хлопнешь, — осклабился Нефед.

— Каин убил Авеля... — Василий поднял кверху глаза. — Не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих убити... Мне пошто-то кажинную ночь какая-то повешенная девка блазнится, не постигну к чему видение...

— Не Лушка ли? — обрадовался Лука.

Василий отрешенно поглядел на него, проговорил со смирением:

— Ликом находит на погубительницу Иоанна Крестителя.

Он клял себя в душе: дернул нечистый вспоминать при этих о повешенной.

Лука открыл рот, хотел выругаться, но только плюнул. Встал, надел полушубок, нахлобучил шапку, сказал со злобой:

— Пойдем, Нефед. Видать, затмение на него нашло.

В дверях повернулся, спросил:

— Тебя, паря, часом никто пыльным мешком по голове не стукнул?

Василий кротко ответил:

— Добрым людям я завсегда рад. Не обегайте дома моего, навещайте бобыля одинокого.

Лука хлопнул дверью. Ушли, даже калитку за собой не затворили. Василий тихонько рассмеялся.

У отца Амвросия целый день был гость — приехал утром на телеге, распряг коня, пил чай, они с Амвросием горячо разговаривали. Антонида не слушала, шила в кухне рубашечки для маленького. Потом гость прилег отдохнуть перед дорогой, Амвросий ушел по хозяйству.

Антонида убирала со стола, разглядывала приезжего, который молча лежал на диване с открытыми глазами.

— Почему не спите? — спросила она. — Я мешаю?

— Не могу уснуть. И ночи напролет не сплю.

— Плохо, — посочувствовала Антонида. — Болеете?

— Не то, чтоб болею, а спать не могу. Страшно, ежели усну. Всякие ужасы лезут. — Он содрогнулся. — Расстрелянные. Повешенные раскачиваются на ветру...

Антонида присела к столу. Мужчина на диване закрыл руками глаза. Ему было лет пятьдесят, щеки худые, заросли бурой щетиной. Не духовного звания, и не крестьянин. Пальцы тонкие, беспокойные...

— Фельдшер я, — словно отвечая на ее вопрос, сказал гость. — На войне тоже фельдшером был. Из Троицкосавска, вашего батюшку давно знаю, когда он молоденьким попиком приехал. Вы не обижаетесь, что я его так?

— Нет, что вы...

— Хороший у вас отец, честный. Ему бы землю пахать, а не «господи помилуй» с амвона... Он и сам понял, надумал кончать с церковью. Правильно, найдет себе место в жизни. Голова умнеющая... — Он сел на диване. — Принесите стакан холодной воды. Не затруднительно?

— Сейчас. — Антонида пошла на кухню.

Этот человек ей нравился и как-то тревожил. Вообще, она в последнее время стала беспокойная, раздражительная...

— Как вас зовут? — спросила она, подавая воду.

— Машков. Иван Николаевич Машков. — Он выпил воду, поставил стакан на стол. — Иногда кажется, что схожу с ума. И потом головные боли. А по ночам стоны, крики...

— Вы много пережили?

— Насмотрелся. Навидался ужасов. Я прилягу. — Он лег, заговорил сухим голосом. — Не люблю вспоминать, а молчать тяжело.

Антонида присела на стул, положила на колени руки.

— В Троицкосавске, в конце девятнадцатого года, были семеновцы, — продолжал Машков. — Захватили пленных, всех в Красные казармы. Каждый день расстрелы, напротив храма виселица. Подует ветер, там ветры с песком, повешенные качаются... Меня водили на казни, подписать бумагу, что всех прикончили — законность соблюдали, проклятые...

Он снова попросил воды, выпил половину стакана.

— Сволочи, простите за грубое слово. Особенно был там такой Соломаха, сотник. И еще были двое... — Он поднялся, допил воду. — Спиридон Никитин и тихая такая гадина, все господа бога поминал... Глаза будто гнилое болото... Фамилию позабыл. Повстречать бы мне этих тварей.

Антонида побледнела, сцепила пальцы, спросила чуть слышно:

— Как вы сказали?

— Спиридон Никитин одного звали, а второго — забыл, говорю, но узнаю сразу же: тихонький, все божьи слова наперед у него, ими палачество свое прикрывал. Гады! Удрали из Троицкосавска перед самым разгромом семеновцев. Не слышали таких, часом?

Антонида с трудом поднялась, ноги у нее обмякли, перед глазами все плыло, покачивалось.

— Я сейчас... Тоже попить.

Она долго стояла на кухне, прислонившись к двери. Зачерпнула ковшом воды, чтобы напиться, но только облилась, руки тряслись. Села на табуретку: «Надо выспросить. — Она словно собрала себя в комок. — Все узнать... Все, все выведать...»

— Не слышали таких, часом? — снова спросил Машков, когда Антонида вернулась.

— Откуда мне слышать? — Она села на свое место. — Что они там творили?

— Никитин в открытую, не таясь, а второй тихой сапой... но все по своей воле... Вспоминать жутко. Видывал я его после кровавых дел: сидит за столом, чаек из блюдечка прихлебывает. Как-то ночью меня вызвали, этот богоугодный должен был повесить шесть человек, девушка среди них молоденькая. Партизаны они были. Так вот тихий-то этот и говорит мне: «Я, говорит, баб вешать завсегда пугаюсь. Муторно мне». Вот гадина, а? Я думал, помру от разрыва сердца, когда он их... Белые торопились, сразу ушли, и он с ними. Я веревки на виселице обрезал, стал отваживаться... Но оказалось поздно. Хотел уйти, а девушка и шевельнулась. Боже мой, живая! У меня камфора была, я ей укол, искусственное дыхание, — все, что помнил, что знал... Ни сердца у нее не слышу, ни пульса. Потом, знаете, громко так: тук-тук-тук. Не сообразил, что это не ее, а мое сердце стучит. Поднял девушку, на руках отнес к себе домой. Ночь, темно, слякоть... Принес и, знаете, выходил. Толковая девушка, я ее после на курсы устроил. Она меня за отца считает.

— И сейчас жива? — Антонида облизнула пересохшие губы.

— Здоровехонька, на фельдшерицу выучилась. В городе живет.

— Как ее фамилия?

Машков усмехнулся.

— Не имеет значения. Когда изловим мерзавцев, она объявится. — Посмотрел на Антониду. — Может, думаете, почему рассказал вам эти страхи? А просто — ищу гадов. Чтобы не смели топтать землю, дышать воздухом. Найду... Не сам, так другие сыщут. Кто же простит их... Потому и рассказываю.

К вечеру Машков уехал. Антонида ушла к себе, легла на кровать. Надо было все обдумать, на что-то решиться.

Она лежала с открытыми глазами. Легко сказать: все обдумать, решиться... Ей по-прежнему слышался сухой голос Машкова, виделось, как он торопливыми глотками пьет воду. Антонида хотела зажмуриться, но глаза были словно засыпаны песком. В голове все смешалось в гудящий лохматый клубок. Кто-то сильный и страшный кричал во весь голос: это он, он, он! Но что-то и слабо противилось, пыталось заглушить тот крик: не может быть, пусть он самый плохой на свете, но он не может быть, никак, ни за что не может быть таким!

— Что со мной? — бормотала она, как в бреду. — Какая я стала... Надо бежать в ревком, рассказать Лукерье... Пускай расследуют, пусть арестуют даже, посадят, если он такой, если убийца, палач... — Она вся испуганно сжалась, судорожно схватилась за грудь: ребенок его под сердцем...

Ей хотелось пить, но не было сил подняться. Губы запеклись, она облизнула их шершавым, сухим языком. От подушки шел нестерпимый жар. Сбросила подушку на пол. Потом накинула на плечи платок, побежала к двери, но тут в дом зашел отец. Он не заметил ее состояния, весело сказал:

— Налей в умывальник воды. Уработался, грязный, как сатана.

Антонида разрыдалась, бросилась в свою комнату.

— Бабы, бабы, — со вздохом проговорил Амвросий, стаскивая с себя рубаху. — Одна дочь, и та не как у людей.

Ночью Антонида пришла к Василию. Он зажег светильник, Антонида, не раздеваясь, села к столу. Огонек дрожал, то вспыхивал, то угасал. Под глазами у нее были глубокие черные тени, лицо одутловатое, в пятнах. «Эва, какая стала... — поежился Василий. — Непотребная... Неужто насовсем такая останется?..» Он молчал, ждал, когда заговорит Антонида.

От тишины было беспокойно. Антонида развязала платок, резко рассмеялась.

— Ну, — сказала она. — Пришла узнать правду. Рассказывай.

— Чего тебе рассказывать-то, залеточка? — Василий шагнул к ней, по стене метнулась длинная, несуразная тень.

— Не подходи, — властно остановила его Антонида. — Закричу, людей соберу. Сядь вон туда, в угол. — Она помолчала, собралась с духом. — Ты служил у семеновцев?

Василий задвигался в своем углу, шумно задышал.

— Ты чего, Антонидушка? Может, меня оговорил кто? Да, был грех. Захватили меня семеновцы супротив воли... Был у них малое время... Опосля сбежал, не стерпел злодейских порядков.

— Сбежал... Палачом ты у них был. Пленных расстреливал, вешал. Молчишь? Вспомни Троицкосавск.

Василий торопливо закрестился и стал медленно надвигаться на Антониду.

— Хочешь убить меня? — громко спросила Антонида. — А я мать твоего ребенка... — Она неприятно засмеялась. — Я оставила дома записку, что пошла к тебе. Если убьешь, сразу тебя арестуют. Тогда не отвертишься... — Шепотом прибавила: — Помнишь, как повесил шестерых? Там и девушка была... Так вот, она жива. И фельдшер Машков жив. Помнишь Машкова?

— Тише, залеточка...

— Я написала в записке, тебя не пощадят.

Василий соображал. На лбу у него появились крупные капли.

— Пошто такие слова, залеточка... Дозволь, поцелую.

В это время Антонида почувствовала, как ребенок сильно толкнулся внутри.

— Скоро родится, — тоскливо прошептала про себя Антонида. — Похоже сын будет.

Василий дрожащей рукой обтер лоб, ласково спросил, словно угадав ее мысль:

— А какое имя ему, залеточка? Может, Петькой назовем? Славно будет — Петр Васильевич. В честь святого Петра...

— Хватит! — оборвала Антонида. — Не верю ни одному твоему слову. Думаешь, все дураки, один ты умный?

— Коровушка есть, лошадка, две овечки. Еще опосля наживем...

— Иуда!..

— Залеточка... Одной веревочкой связаны... Откуда про Машкова проведала?

— Струсил? — со злорадством спросила Антонида. — Был у нас сегодня Иван Николаевич Машков. О тебе спрашивал, разыскивает.

— Ты пошто не разделась? Скидывай полушубок, чаек соображу.

— Может, и вином напоишь? Как тогда, помнишь, из города ехали?

Василий встал, подошел ближе.

— Избушка маленькая... Обживемся, новый дом поставим...

— Слушай, гад, — твердо проговорила Антонида. — И курица защищает своих цыплят. Я женщина, скоро стану матерью. Меня голыми руками не возьмешь.

— Да разве я что... — Василий обнял ее за плечи. — Да разве я?..

— Перестань, не разжалобишь, не поверю. О, как ненавижу тебя!

— А потом дочка у нас появится. Сынок и дочка.

— Отойди, слышишь... Убийца! Я бы тебя своими руками... — Она отвернулась, заплакала. — Боже мой, и этот негодяй — отец моего ребенка!..

Вдруг что-то блеснуло в ее глазах, будто злая радость.

— Пойду и все открою Лукерье. Страшно?

— Залеточка!.. А может это и не я вовсе, не убивец я!..

Антонида судорожно расхохоталась, долго не могла остановиться. Василий торопливо соображал, как ему быть.

— Слушай, что я скажу, — наслаждаясь своей властью, проговорила Антонида. — Так и быть, пощажу пока из-за ребенка.

— Залеточка...

— Но если что, добра не жди.

— Я чаек живой рукой соображу... — Василий засуетился. — Господь всепрощающий знает человеческие деяния. Милостив он. И нас учит долготерпению... Поспешность, она блох ловить хороша. Поспешишь, людей насмешишь. Посидим, да и все обмыслим к нашему удовольствию.

Скоро закипел чугунок. Когда Антонида уходила, Василий подал ей ключ от подвала под колокольней, сказал:

— Не хватился ключа твой тятенька? Ну, вот и славно. Положи ключик на прежнее место, потихонечку, незаметненько...

Антонида взяла ключ.

Совещание в городе продолжалось два дня. Лукерья с мужиками выехала домой после обеда. Семен говорил, что надо дождаться утра, но Луша рвалась домой. Она поехала с Иваном, сзади тряслись на своей телеге Семен и Петр, за ними погромыхивала на ухабах сеялка. Семен то и дело кричал Ивану:

— Эй, не гони, сеялку угробим!

Иван сдерживал коня, ехали шагом, Луша совсем извелась... Заночевали в бурятском улусе. Ночью Луше вдруг отчетливо послышался надрывный Егоркин плач, ясно привиделось, как сын разметался в жару. Она вскочила, разбудила Ивана, сказала, что не станет дожидаться утра, поедет сейчас.

— Ты, Лукерья, не заспалась ли? — приподнялся Иван. — Куда ехать, ночь же... Тебя бандюги в лес уволокут. Стащат с телеги — и в лес. Ей-богу... И днем боязно, из-за кустов пуляют.

— Поеду, — твердо повторила Луша. — Не убьют.

— Ишь, ты...

— Сынок хворый... — Голос у нее дрогнул. — Может, помирает, а я стану утра дожидаться... Поеду.

— Не дело городишь, — рассердился Иван. — Не отпущу. Разбужай мужиков, вместе тронемся.

— Пошто людей тревожить? Одна я...

— Делай чего велено. Запрягать пойду.

Иван встал.

Луша сочувственно поглядела на Семена, на Петра, которые похрапывали на полу, под одной дохой.

— Ладно, — вздохнула она. — Ложись, утречком двинемся.

Иван что-то проворчал себе под нос: то ли похвалил, то ли выругался. Луша задула свет.

Утром, когда все проснулись, Луши в избе не было. Оказалось, ночью верхом ускакала домой.

Она вернулась в село засветло, кинула Фросе поводья, вбежала в избу. За столом сидел свекор, прихлебывал из блюдечка чай, тетка Катерина вытаскивала из печки чугунок.

— Как Егорушка? — Луша сбросила полушубок, подбежала к люльке. Егорка лежал тихо, морщил нос, будто собирался чихнуть.

— Сыночек, мамку свою непутевую увидел, обрадовался! — счастливо проговорила Луша. — Здоровенький...

Она взяла его, закружилась по избе

— Верно, что непутевая, — заворчала тетка Катерина. — Вскочила в избу, здравствуйте не сказала.

— Здоровенький, здоровенький, — повторяла Луша. — Мамке обрадовался, соскучился по мамке.

— Ты пошто вершая приехала, Луша? — с тревогой спросила Фрося, входя в избу. — Мужики где?

— Живехоньки, скоро заявятся. — Луша рассмеялась, положила сына в люльку. — Ай, дедушка Цырен! Вот так Цырен-бабай! Выходил внука. А я покою не ведала.

Старик добродушно усмехнулся

— Один Егорка — один и есть, не семьдесят семь внуков... Тетке Катерине спасибо скажи, чашку густого чая налей, она с ним сидела. Ну, ладно. Что в городе полезное увидела, какие умные слова услышала?

— Не знаю, с чего и начать... — Луша села за стол, но тут же вскочила, подбежала к люльке. — Здоровенький... По мамке соскучился. Что же это я... Сейчас покормлю тебя, маленький...

Она взяла сына на руки, ушла за занавеску.

— Ишь, наголодался... Не торопись, Егорушка, теперь завсегда с тобой буду, никуда не поеду.

Когда Луша вернулась к столу, лицо у нее было сияющее и умиротворенное.

— Не знаю, с чего и начать... — повторила она и задумалась. — Никакими словами не обскажешь. Разъяснял нам про все товарищ Ивин, он самого Владимира Ильича Ленина видел. Мы выспрашивали, какой, мол, вождь мирового пролетариата. Ничего, говорит, обыкновенный. Вроде такой, как и все. А уж заговорит, прямо живые слова кладет тебе в голову. Послухаешь, и внутри у тебя как звонкая песня.

Луша помолчала. Молча сидели у стола Цырен, тетка Катерина, Фрося. Пришла белобрысая Лелька, тихонько присела у печки.

Стало темнеть, Фрося затеплила плошку.

— Тот Ивин много рассказывал, — снова заговорила Луша. — Про войну, про гидру капитализма, про голод в России.

Заскрипели ворота — вернулись из города мужики, вкатили во двор сеялку. Вошли хмурые, злые. Сняли шапки, поздоровались.

— Скоро сеять, а еще студено, — сердито проговорил Семен, стаскивая с себя полушубок. Подошел к теплой печке, прислонился спиной, сказал: — Верно, что лукавой бабы в ступе не истолкешь... Ты, Лукерья Егоровна, пошто нас бросила, ночью ускакала?

— К сынку поспешила, — виновато ответила Луша. — Хворый он оставался, сам знаешь.

— Ладно, живая приехала, — примирительно проговорил Цырен. — Садитесь чаевать. Горячего отведай, умные слова стариков послушай, Лушахон, правда, не больно старик, — Цырен улыбнулся, — а шибко складные слова говорит.

Катерина налила всем чая. Фрося из-под светлых ресниц поглядывала на Петра Поломошина, с тоской вспоминала другого Петьку, который лежит в братской могиле. «Пошто так крепко засел в сердце, — думала Фрося, — одна только боль от него была, одни только раны, одни только горькие слезы...»

— А еще вот что на совещании было, — тихо заговорила Луша. — Сам товарищ Ленин высказал в Москве, на главном партийном съезде, что надобно отменить продразверстку...

— Да ну?

— Ага... И прижать кулаков налогом. Бедноте и середнякам, чтобы помощь была от красной власти.

— Здорово, — живо сказал Иван. — То в России, а у нас как будет?

— Так же, поди... Только не сразу.

Это были важные дела жизни, о них говорили с тревогой и надеждой... Завтрашний день виделся неясно, никто не знал, что он принесет...

Тетка Катерина пошла взглянуть на Егорку.

— Кулачье в бандиты кинулось, — мрачно произнес Семен. — В городе встретил мухоршибирских, сказывают, у них по окнам стреляют, али в спину, из-за угла...

Цырен выколотил трубку, прочистил проволокой, сказал:

— Скоро однако самое подходящее время в землю зерно бросать... Поздно сеять — худой урожай собирать.

Он достал кисет, неторопливо набил трубку.

— Землю пахать-боронить, известно дело, кони надо. У вас безлошадных мужиков много, где коней возьмут? К Андрею Сидорову идти, в петлю шею совать?

— У бурят коней табуны, — рассмеялся Семен. — Вот и выручайте.

— Тебе, Семен, на большом суглане такие умные слова говорить бы. Пошто не выручить? Выручим. Дадим коней. — Он затянулся трубкой, выпустил белесый дым. — Вам это в самый раз будет... Ну, а вы дайте нам маленько пшеницы на посев, из нового урожая вернем. И еще сеялку дня на четыре, как сами отсеетесь.

— До чего ушлый старик! — с восхищением удивился Семен. — Пшеничка у нас и верно есть, хорошего сорту, Лука для себя припасал. Может и вам наскребется... — Он оглядел всех за столом. — Я так думаю...

На том и порешили. Пока совсем не стемнело, Иван и Цырен тронулись в дорогу. Луша сказала на прощанье:

— Дома всем поклон передайте. На сходке обскажем, что надумали.

Когда Лукерья уложила сынишку, Фросина сестренка Лелька сказала, замирая от любопытства:

— Тетя Луша, не ложись пока... Посидим маленько, поразговариваем...

— О чем станем разговаривать?

— Ну как ты была в городе... Занятно же...

— Верно, Леля, занятно. Такого навидалась, даже не верится.

— Садитесь к столу, — Леля принесла табуретки. — Рассказывай, тетя Луша.

Лукерья встала у теплой печки.

— Первый раз я была в городе... Все в диковинку... Ну, дома там не то, чтоб все большие, разные... Ночевала у одной пожилой женщины, она в губкоме работает. Пришла к ней засветло, вижу, с потолка свисает на веревочке пузырек, стеклянная бутылочка. Это лампа электрическая оказалась. Ладно... Как стало темнеть, хозяйка — раз, повернула что-то — и сразу в лампочке огонек. Ни копоти, и керосину наливать не надо.

— Нам бы так, — рассмеялась Лелька. — Раз, и светло! Смеху-то...

— И у нас будет. Право, будет. В каждой избе, вот увидите. Не жизня станет, а радость.

— Еще чего видела? — тихо спросила тетка Катерина.

— Люди там хорошие. Я рассказала, что у меня Егорушка разболелся, а полечить некому, послали бы к нам дохтура: и другие дети часто болеют, и взрослые... А хозяйка сразу и говорит: ладно, направим фельдшерицу. Пускай, говорит, пока одна на несколько деревень, потом и еще пришлем. Только вы содержите ее как полагается, не обижайте и все такое.

— Здорово... — восхищенно проговорила Лелька. — Когда приедет?

— Скоро, однако... Один дяденька стал расспрашивать меня про торговлю. Я говорю, ничего, лавочка у нас есть, Нефед торгует. «Не кооперация?» — спрашивает. Нет, отвечаю, сначала притворялся, что он кооперация, а теперь говорит, что от себя торгует. Дядька посмеялся, а я спрашиваю: скоро у нас кооперативный магазин откроют, дешевые товары пришлют? О комсомольской ячейке все узнала, собирай, Фрося, ребят, будет у нас комсомол.

— Лушенька, — проговорила тетка Катерина. — Как же ты славно съездила...

— Даже спать не охота!

— Я знала, что тетя Луша занятное расскажет, — важно оглядела всех Лелька.

Прошло несколько дней. Лука сидел дома, кто-то постучался в ставень. Лука вздрогнул, перекрестился. В окно еще постучали Он крикнул через двойные рамы:

— Чего надо?

— Открой, слышь... — Лука узнал голос Нефеда. — Разговеться надо, завтра христово воскресенье.

Лука пошел отворять. «И верно, — тяжело соображал он, — завтра, кажись, пасха, светлый праздник... Раньше баба куличи стряпала, поросенка кололи... Яички в луковой шелухе варили. Масленица миновала, не заметил. Ныне никто блинов не пек, в кошевах с колокольцами не катался... Черную корку с водой грызли... И великий пост прошел. Разговенье, значит...»

Он откинул на калитке тяжелые крючки, выдвинул засовы. Калитка задержалась только на цепочке. Просунул голову, разглядел в лунном свете Нефеда, возле него кутался в старую шинель Василий.

— С наступающим, — осклабился Нефед. — Запущай в избу.

Нефед принес пяток крашеных яиц, краюху хлеба из просеянной пшеничной муки.

— Это, — сказал, — заместо кулича.

Василий перекрестился в передний угол, где темнели закопченные иконы.

— Эх, — тяжело вздохнул Лука. — Бобыли мы, бобыли... Сиротские головы неприкаянные. Разве это жизня? Бывало, я в церкву, а жена дома все налаживает... Придешь после всенощной и гуляй, разговляйся...

— Ну, гостей у тебя и прежде не густо бывало, — проворчал Нефед.

— Пошто к всенощной не благовестил? — спросил Лука Василия.

— Храм господен опустел... Поп Амвросий продался антихристу...

— Как это?

— А так: скинул рясу, и все. Навсегда бросаю, говорит, поповское ремесло.

Нефед рассмеялся:

— Скинул рясу и сказал господу: вот хомут и дуга, я тебе больше не слуга.

Лука принес немного самогонки, зашептал:

— В России, слышь, мятеж... На каком-то острову военные матросы взбунтовались... А там Питер рядом...

— Ну, дела... Ты откуда узнал? — спросил Нефед.

— Сорока на хвосту приволокла, — огрызнулся Лука. — Голод в России, люди пухнут.

— Пущай! — Нефед откусил от целой луковицы. — Нам на руку. Голод долго не даст терпеть.

— Я вот что хотел узнать, — сказал через некоторое время Нефед. — Вот ты, Лука, бабник. Даже к Фроське вязался. Только не серчай, погоди, я к делу хочу подвести.

— Как дам по харе, живо заткнешься, — сплюнул на пол Лука.

— Погоди, я тебя не забижаю... Так вот... Есть, говорят, такие водяные девки, шибко ладные. В реках живут, в озерах... Сласть одна, а не девки.

— Чего плетешь?

— А не хошь ли ты, Лука, такую девку? Не хошь? Врешь, Лука, охота тебе молоденькую, свеженькую. А несогласный потому, что неведомо — есть взаправду те девки, али сказка одна. Ляпнешь — подайте водяную, а ее и нету, и не бывало. Тебе один срам. Вот и молчишь.

— Ты чего, с чая спьянился?

— Погоди... Ты, Лука, мужик с головой, такого на кривой не объедешь. Тебе не надо, чего ты в глаза не видывал. И я таковский же. Моя какая мечтания: мельница, кожемялка... Мне водяных баб не надобно. А за мельницу я жизню отдам, мельница мне во сне грохочет, мучной пылью обдает.

— К чему разговор затеял?

— К тому затеял, что никак не пойму всех этих ревкомовцев, большевиков, голодранцев. За что дерутся? За что голод, всякие муки принимают? За что на смерть идут? За коммунизму, за новую жизню. — Нефед хитро подмигнул. — А кто из них щупал эту коммунизму, кто ее держал в руках? А может, ее и не бывает на свете, может, она только в сказках живет. И какая это новая жизня, кто живал этой новой жизнью, что так ее хвалят? Лука водяных девок не шарил — ему их и не надобно. Ему Фроська лучше, хоть и корявая. Эти голодранцы коммунизму не нюхали, а за нее наперегонки в могилу лезут... Вот чего забавно и непонятно.

— Вселенское помрачение, — сказал Василий.

Посидели молча. Лука вылез из-за стола, ушел за перегородку, вернулся с обрезом, протянул Нефеду.

— На словах ты бойкий, а на деле какой?

— Чего ты? — Нефед оттолкнул оружие. — Чего ты, в христов праздник...

— Боле терпеть немыслимо, — прохрипел Лука, садясь на свое место. — Разоренье... Опять добро наше отымают. Бурятам мою пшеничку на семена... Сердце разрывается. Не мы их, так они нас. У Лукерьи когти выросли, всех нас истерзает. И другие не лучше, тоже силенку свою почуяли. Сейчас надо, после поздно станет, сладу не найдем. Христов праздник не помеха, бог благословит... Бери обрез, ложись за поленницей, в Лушкином огороде, жди... Она долго не спит, скараулишь... В ней наша погибель. Как выйдет на крыльцо, так и бей. И ходу... Пустую гильзу не выкидывай, подберут, по ней сыскать тебя могут.

— Что ты, Лука Кузьмич... Не стану я.

— Станешь! Бери обрез, а то живо пулю в брюхо получишь. Убью и в стайке закопаю.

— Не шуткуй, паря...

Лука передернул затвор.

— Ну? Покамест я тебе главный, я тебе командир.

Нефед поднялся, дрожащими руками принял обрез. Лука и Василий тоже встали. Нефед был белый, с синими губами, глаза будто хотели вылезти из глазниц. «Лука убьет... — соображал он про себя. — С него станется. Не дрогнет. Зароет в стайке, в коровьем дерьме... Эх, связался я с ним...» Он долго не мог попасть в рукава полушубка. В дверях обернулся, хотел что-то сказать... Василий благословил его широким крестом.

Нефед задами прокрался в огород Лукерьи, холодея от страха, притаился за поленницей. Было тихо, высоко висел яркий, молодой месяц. Звезд возле него не было, а подальше, на черном небе мерцали, перемигиваясь, далекие светила... Другие горели ровным, спокойным огнем. Иногда на месяц набегало облако, тогда становилось темно и совсем жутко, Нефеду мерещилось, что кто-то невидимый лежит за его спиной, дышит ему в затылок. Под шапкой шевелились волосы... Он молил бога, чтобы побыстрее выглянула луна. Тучка уходила, месяц заливал все холодным, призрачным светом. Нефеду начинало казаться, что он лежит на виду у всего села, всем известно, зачем он таится за чужими дровами. Обрез прыгал в руках, глаза слезились.

Крыльцо он держал на мушке. Когда уже совсем окоченели ноги, онемели руки, дверь в избе растворилась, на порог вышла Лукерья. На плечах у нее был теплый платок, она стала на верхней ступеньке, широко раскинула руки, потянулась, будто нарочно подставила себя под пулю. Нефед замер, сжался в тугой комок, твердо навел обрез. Луша подняла голову к звездному небу, словно услышала какую-то тихую музыку... Нефед плотнее придавил обрез к плечу, нажал на спуск. Затвор в тишине сухо и громко щелкнул, выстрела не было... Лукерья услышала, настороженно огляделась и вдруг поняла, резко повернулась, бросилась в избу. Нефед выстрелил. Лукерья захлопнула за собой дверь...

Сразу во всех дворах залаяли собаки, на улицу выбежали мужики. Нефед в густой тени заборов пробирался к своей избе.

Пора юности, пора цветения...

По берегам быстрых, горных рек, в солнечном затишье между лесистых склонов растет забайкальская дикая яблоня. Весной молодые, сильные соки устремляются из согретой солнцем земли к высоким ветвям. С неслышным шумом лопаются почки, на свет появляются клейкие, прозрачные листочки. Кажется, можно разглядеть, как по тоненьким жилкам стремительно мчится буйная зеленая кровь... Пройдет недолгое время, и яблоня оденется праздничным розовым цветом.

Но бывает, что вдруг снова ударит мороз, выпадет снег... И сразу осыплется с яблони розовый цвет, поникнут ветви.

И не только с яблоней так. Когда в полях созревает обильный хлеб, крестьянин знает, что еще рано радоваться богатому урожаю, может прийти нежданная темная туча, тяжелый град выбьет, пригнет к земле опустевшие, легкие колосья... Тогда скудная будет осень.

В человеческой жизни иначе. Ураганы и вихри, потрясения, удары и новые смелые взлеты способствуют быстрому душевному созреванию. Человек не хрупкая цветущая яблонька, поникшая от утреннего инея... Чем труднее борьба, чем тяжелее досталась победа, тем сильнее и тверже становится человек. А если юность, чудесный миг цветения, проходит безмятежно и тихо, без волнений и гроз, без бурь и борьбы, — нечего ждать обильной осени, она не принесет зрелых плодов.

Лукерье выпало много бед, но тяжелое горе не согнуло ее. Она стала сильнее и выше, глаза сделались зорче, голова яснее.

Луша — председатель ревкома. Если бы возле был тятька, какой простой и ясной стала бы жизнь! Часто надо принимать важные решения, а что она знает, много ли видела на своем коротком веку? Да и все они, члены ревкома... С кем посоветоваться? Как поступить правильнее? Луша привезла из города полезные книжки, но разве найдешь в них ответ на все случаи жизни? Вот, если бы возле был тятенька...

Луша решила сходить на братскую могилу. Там похоронен отец... Она надела лучшее платье, уложила вокруг головы тугие косы, сказала тетке Катерине, что скоро вернется.

— Не на гулянку ли, девка? — рассмеялась Катерина, разглядывая Лушу.

Какая там гулянка... День был солнечный, теплый, с земли тянуло парной влагой. Луша торопливо прошла селом, там, за лесочком, могила. Дядька Василий хотел поставить на могиле большой крест, но ревкомовцы не дозволили. Соорудили из досок красное надгробье с пятиконечной звездой.

Луша первый раз пришла туда после похорон. Мрачный холм зарос молодой, свежей травой, могила обнесена невысокой деревянной оградкой. Луша подошла ближе, прислонилась к угловому столбику. По лицу текли слезы, она их не утирала... Сквозь слезы все виделось как в тумане, двоилось и будто двигалось. Вокруг было тихо и торжественно. Высокие сосны словно замерли, боясь шелохнуться, кустарник склонился к самой земле.

— Тятя... — про себя позвала Луша. — Ты слышишь меня, тятенька?..

С живыми надо разговаривать громко, мертвые понимают беззвучный язык мыслей.

Она долго, напряженно ждала, но вокруг было все так же безмолвно...

Луша прижала руки к груди, под ними билось и замирало сердце. Она долго стояла так, не спуская с могилы плачущих глаз. Губы у нее были плотно стиснуты, она чуть подалась вперед. Луша думала, поверяла отцу свои тревоги, делилась с ним радостями и невзгодами, спрашивала совета... Тятя, видно, услышал. Непонятная, светлая сила входила в нее, ложилась в голову ясными, четкими мыслями, наполняла сердце твердой верой. «Надо быть чистой и смелой, — мысленно шептала Луша. — Надо быть доброй и честной. Надо быть памятливой к тятиным строгим наказам, до конца дней своих любить родную землю». Луша опустилась на колени, припала к прохладной молодой траве, долго пробыла так... Потом встала и пошла к селу. Она не оглядывалась, но у нее было такое ощущение, будто кто-то добрый ласково смотрит ей вслед.

Лукерья не знала, кто в нее стрелял. На второй день у нее собрались члены ревкома. Семен явился последним. Бросил на стол шапку, тяжело сел на табуретку

— Всех гадов обошел, — глухо сказал он. — Думал, распознаю, которая сволочь. Ничего не заметил, не выдает себя, гнида... Надо сыскать, беда, если в селе такая тварь завелась.

— Лука стрелял, — решительно проговорила Фрося. — Кого хошь убьет, глазом не моргнет. Заарестовать его, а то и еще натворит.

Ведеркин тоже потребовал снова арестовать Луку.

— Ежели его убрать, — сказал он, — жизня сразу станет куда спокойнее. Лука баламутит, от него вред.

Лукерья тяжело проговорила:

— Нельзя Луку так трогать. Будет как прошлый раз... Не пойманный — не вор... А уж изловим, — глаза у нее сверкнули. — А уж изловим — не пощадим. Я что думаю: мы живем в одном селе. Здесь родились, выросли, а людей знаем мало... Сидим, ломаем голову: кто стрелял... А он, может, снова за кустом, с обрезом...

— На всех нас пули отлиты, — мрачно произнес Ведеркин. — Последние денечки доживаем на божьем свете.

— Ты чего, паря? — резко перебила его Лукерья. — Струсил? И нас пужаешь?

— Не струсил, — так же мрачно ответил Ведеркин. — И не пужаю. Чего мне пужать? Дело говорю: надо заарестовать Луку, чтобы боле не пакостил. Или...

— Что?

— А ничего. Брюхо у меня разболелось. Видно, с капусты, кислой капусты поел... Пойду, однако. В кишках режет.

Он взялся за шапку.

— Постой, Ведеркин, — остановил его Семен.

— Нечего мне стоять. Хвораю.

Он резко хлопнул дверью.

Обстановка в селе накалялась. Ночью кто-то изувечил топором сеялку, купленную на мирские деньги. Поймали с поджогом Андрея Сидорова: пытался подпалить амбар с зерном, отобранным у кулаков.

Сидорова отвезли в город, засадили в тюрьму. Его крикливая баба через несколько дней погрузила свое добро на две телеги, забила досками окна и двери, собралась уезжать в свою деревню — она была родом из Емелиных Ключей. Тут к ней подошла Лукерья.

— Совсем уезжаете, что ли?

— А тебе чаво? — со злостью взвизгнула Сидориха. — На чужую беду зыркать заявилась? Катись отседова.

— Да мне что, — усмехнулась Лукерья. — Подумала просто, ежели совсем уезжаете, может, избу продадите. А так — скатертью дорога.

— Не покупать ли собралась? — поспокойнее спросила Сидориха. — У тебя, поди, и денег нету.

— Не продадите, так реквизируем. Это мы запросто.

— Не с собой же везти. Мужика моего безвинного выпустят, как Луку Кузьмича отпустили, мы все одно не станем жить в вашем проклятущем селе, пропади вы с ним пропадом.

Лукерья купила избу для ревкома. Семен и Петр прибили над крыльцом красный флаг. На другой день Луша, Фрося и девушки, только вступившие в комсомол, выскребли полы в избе, побелили стены, вымыли окна.

— Теперь живем! — радовалась Лукерья.

— Вечерами комсомольцы могут собираться. Пока нет у нас народного дома. Хорошо!

Ночью кто-то высадил в ревкомовском доме все окна.

Враг перешел в наступление. Видно, кулаки откуда-то ожидают помощи, а то вряд ли решились бы... Семен слышал, как Лука наговаривал мужикам: «Ничего! Еще не то будет, скоро большевикам конец. Не долгое ихнее царствование...».

Надо было действовать. Избрали комиссию, чтобы переделить пашни, отобрать у богачей излишние земли.

На сходке вдруг выступил Воскобойников, который всегда в таких делах помалкивал, стоял в сторонке.

— А чего, мужики, — сказал он, — такое время приспело, надо в какую-то сторону подаваться. На месте не устоишь. Или к Луке, или к новой жизни... А чего я у Луки позабыл, какая от него радость? Пущай помнит, кто какой, не боязно. И у нас память не отшибло, ночью разбуди, скажем: мироед ты, Лука, вот кто. Врешь, что обездолили, скотины полный двор.

Воскобойникова на сходке избрали в ревком, вместо Ведеркина. Тот заявил, что не хочет совать свою голову под пули.

После сходки Семен пошел проводить Лушу. Вечер был темный и тихий, во всех окнах горел свет, оттого возле домов на дороге лежали широкие золотые пятна.

— Как перед пасхой, — удивился Семен. — Не пойму, почему такое настроение.

Луша тихонько рассмеялась.

— Нефед привез бочку керосина. У всех первый вечер горят лампы, а не жирники. Вот тебе и пасха.

— Верно, паря...

— Не, Семен, не очень это верно. Смехом я... Однако от другого хорошее настроение: все утешаются, что кулацкую землю станем наново делить. Как бы это сказать? Ну, мужики начинают постигать новую жизнь, что ли... В толк входят, в смысл.

Как-то вечером к Лукерье постучался Василий. Зашел, стал посреди избы, значительно проговорил:

— Для сурьезного разговору к вам, Лукерья Егоровна. Без постороннего присутствия, окромя Ефросиньи Будниковой, поскольку она член ревкома.

Тетка Катерина обиженно шмыгнула носом, сняла с гвоздя свою кацавейку, вышла.

— Да, — сказал Василий, озираясь. — Такое дело, значит...

— Как поживаете, дядя Вася? — Лукерья подвинула гостю табуретку.

— А ничего: живем — покашливаем, ходим — похрамываем. Что дальше, то лучше, а не наплачешься...

Фрося рассмеялась:

— Не весело живете.

— Жизня не сахарная, бог ей судия.

— Может, самовар поставить?

— Не за этим я, Лукерья Егоровна... Надобность у меня большого смысла, сказать содрогаюсь.

— Чего стряслось?

— Пришел, вот... Я тихо живу, Лукерья Егоровна, — заговорил Василий. — В скудности, в одиночестве... Ни богу не грешен, ни людям. А теперя в сумлении, полное смятение естества.

— Не пойму, дядя Вася...

— Эх, жизня, жизня... — вздохнул Василий. — Трудное времечко накатилось. Как теперя стало? А так: человек человеку лютый ворог. Ходи да оглядывайся, а то погинешь от ближнего. Он, ближний-то, с дубиной ходит, а то и с обрезом. Тебя вот едва не погубили, только бог и уберег... А кому ты плохое сделала? Никому. Для всеобщего блага стараешься. А он взял да из обреза и выпалил. Ангел крылом своим охранил тебя, Лукерья Егоровна... Гляди, как бы ворог еще не ахнул из-за угла.

— Да вы, дядя Вася, никак знаете, кто стрелял? — спросила Фрося.

— Что ты, Ефросиньюшка... Сие от меня сокрыто. Так я, для разговору, для упреждения. Не доверяйте людям шибко-то, они с виду бывают добренькие, а изнутри у них смрадом несет. — Василий подождал, помолчал. — Отец Амвросий, как думаешь, Лукерья Егоровна, какой человек? Церкву покинул, от бога отрекся, так и больно хорош, да?

— Не знаю, дядя Вася, к чему вы...

— Вишь, как? И ты не знаешь, и Ефросинья не ведает. А кто должен знать? Кругом народ злобствует, один за топор хватается, а другой еще дальше метит. Которые даже всю народную власть хотят сковырнуть.

— А поп-то как виноват?

— А я и не виню, Лукерья Егоровна... Разве я кого хаю? Ни-ни... Наша беседа тихонькая, о ней пущай ни одна живая душа не проведает. Не стану я на безвинных людей тяжелые поклепы возводить: на том свете господь за каждое неправедное слово шкуру с меня сдерет.

Лукерья и Фрося не могли разгадать, что собирается рассказать Василий.

— Ничего поп, не такой худой человек... — Василий надел шапку, поднялся с табурета. — Одно мне сумнительно: пошто к нему перед самой весной по ночам какие-то мужики тайным делом ездили? Оружие в кошевах привозили. Пошто батюшка пособлял им перетаскивать оружие в подвал, который под колокольней? Я в окошко видел. Когда ночи лунные, все явственно представляется... Не для доброго дела оружие припасено. Соображаю слабой головой — для кулацкого восстания. Не из того ли подвала пуля, которая в Лукерью Егоровну метила?

Лукерья тоже встала. Лицо у нее было белое, мысли путались. Вспомнилось, как Амвросий приходил к отцу, предупредил о кулацком мятеже, передал список главарей. Жаловался на судьбу, на одиночество... Бревна отдал на школу. Теперь от сана отрекся, сказал, что хочет жить честной жизнью. И вдруг...

— Товарищ Коротких, — проговорила она очень тихо. — Ты ошибся, товарищ Коротких. Путаешь чего-то... Не может он в таком деле.

— Гляди, Василий, — чужим голосом сказала Фрося. — Тяжелую вину возводишь.

Василий отступил, перекрестился.

— Спаси господи, страх какой... Пошто не верите? Оружие и по сей день в подвале. Ключ у попа... Какая тут напраслина. Не с крыльями винтовки, не сами прилетели. Не ангелы принесли. — Василий поправил шапку. — Ну, я пойду. Пора мне, корова еще не подоена. Ох, жизня одинокая, бессемейная...

В дверях он остановился, сказал:

— Семеновскими прокламациями народ сомущал батюшка Амвросий. Гидру восхвалял. Те прокламации у него за киотом, с правой стороны. За образом Николая угодника. — Он помялся немного, стащил с головы шапку. — Не по силам мне говорить такое на пастыря нашего. Ох, тяжело... С любовью и верою внимал словам его. Хоть и отрекся он от храма Христова, одной мы с ним православной веры.

Василий низко поклонился.

— Не сказывайте никому, что я вам поведал. Все, как на духу... Не мешкайте, не упустите хитрого ворога, змею подколодную.

Ночью в избе Лукерьи снова состоялось срочное заседание ревкома.

Улусники пригнали табун поутру. Кони были добрые, даже не верилось, что они после долгой зимы. Мужики похлопывали малорослых, гривастых лошадок по крутым бокам, переговаривались:

— Гладкая кобылка. Быдто на одних калачах взросла.

— У бурят кони завсегда справные.

— Первеющее ихнее богатство.

— Вишь, как выходит: самым дорогим поделились.

К мужикам подошел Нефед, спросил закурить. Свернул цыгарку, пыхнул раз-другой, рассмеялся:

— Эва, радость какая: веселися, святая Русь — у бурят кони гладкие! — Он сплюнул, скривил рот — А нам от того что? Да пущай они разом передохнут вместе со своими хозяевами.

— Не заедайся, Нефед, — оборвал его бородатый Ведеркин. — За такую помогу надо в ножки бурятам поклониться.

Нефед расхохотался еще пуще.

— Помога?! А как ты, — спросил он, давясь от смеха, — а как ты на этой кобыле пахать станешь? Она же по-русски не соображает. Ты ей тпру, а она вскачь. Ты ее сюда воротишь, а она эвон куды прет. Ну, чего бельма выкатил? Одно тебе осталось, — Нефед поднял ногу в тяжелом, кованом сапоге, со всей мочи двинул кобылку в бок. — Вот таким манером.

Мужики, которые были там, медленно двинулись на Нефеда. У кого в руках палка, у кого уздечка, у кого ременной кнут... Нефед испуганно попятился, запнулся за камень, упал.

Его били молчком. Нефед открыл рот, чтобы закричать, но не посмел, только застонал, зажал руками голову, спрятал лицо. Мужики опомнились, когда кто-то чужой властно гаркнул:

— Стой! Ума решились!

Над Нефедом, который лежал, раскинув руки, стояли два верховых милиционера, с ними Семен, тоже на лошади.

— Пошто самоуправство творите? — строго спросил старший, соскакивая с седла. — А ну, затащите его в избу.

Дознание милиционерам не удалось: Нефед молчал, только пугливо озирался.

— За что вы его били? — спросил мужиков Семен.

— В шутку это, — сказал Ведеркин. — Для забавы.

— Для веселья, — подтвердил Нефед распухшими, толстыми губами. — Баловство такое...

— Хорошо баловство, — рассердился пожилой милиционер, — опоздай мы маленько, и дошучивать тебе на том свете.

Милиционеры были из Воскресенского, за ними съездил Семен: ревком постановил произвести обыск у попа, проверить подвал под колокольней.

— Чтоб боле без баловства, — наказал милиционер. — За такие дела не похвалят.

К Амвросию пришли еще засветло. Дверь отворила Антонида. В избу вошли Лукерья, Калашников, Воскобойников, милиционеры. Антонида побледнела, тихо спросила Лукерью:

— Вы, кажется, не в гости к нам пожаловали?

— По делу... — с неловкостью ответила Лукерья. — Отец дома?

Амвросий, когда увидел пришедших, тоже заметно сменился с лица.

— Присаживайтесь, — проговорил он, волнуясь. — С чем явились?

Лукерья посмотрела Амвросию прямо в глаза.

— Мы вам доверяем, отец Амвросий, но тут такое дело... В общем, надо сделать у вас обыск.

— Обыск? — вскрикнула Антонида. — У нас? Ты шутишь, Лукерья?

— Какие там шутки, — устало ответила Лукерья. — Самой противно, без нужды не пришли бы. — Она повернулась к Калашникову. — Начинай, Семен.

Семен встал со стула, подошел к киоту, вынул из-за иконы Николая угодника сложенную вчетверо бумажку, будто наверняка знал, что она там... Развернул: внизу стояла жирная фамилия — генерал-лейтенант Г. Семенов...

— Это, паря, что такое?

— Семеновская прокламация. — По бледному лицу бывшего священника пошли красные пятна. Он понимал, что глупо объяснять, как прокламация попала к нему: кто поверит, что ее оставил вместо проповеди какой-то проезжий архиерей...

Лукерья, Воскобойников, Семен растерянно переглянулись: им стало страшно от того, что тяжелое обвинение так просто подтверждается.

В комнате все молчали. Наконец, милиционер сурово спросил:

— Где остальные прокламации?

— У меня больше нет...

— Больше нет? — с насмешкой переспросил милиционер. — Ладно, сами сыщем. — Голос его звучал недобро. — Вот, что... Отдай ключ от подвала под колокольней.

Лукерья помогла Амвросию встать, он вдруг ослаб. Антонида расширившимися глазами следила, как отец подошел к комоду, открыл верхний ящик, достал большой ржавый ключ... Она отчетливо вспомнила разговор с Василием об этом проклятом ключе... Он сказал, чтобы незаметно положила на место...

Милиционеры переглядывали каждую бумажку, но прокламаций больше не находили.

Амвросий сидел, опустив голову.

— Что вы ищете? Одна у меня листовка, и та случайно. Нету больше.

Пожилой милиционер с сожалением проговорил:

— Эва как... Нету... Так тебе и поверили. Небывалое дело, чтобы контра сразу созналась. Еще пошарим.

Лицо у Антониды горело, она тяжело дышала. Подошла к милиционеру, истерично выкрикнула:

— Контра? Мой отец — контра? Лукерья, что происходит? Как вы смеете?

Она упала на диван, забилась в слезах. Амвросий тихо сказал:

— Успокойся, дочка... Тебе вредно. Тут какое-то недоразумение. Сейчас все разъяснится.

Он давно не называл Антониду дочкой...

— Говори, поп, что у тебя в подвале, под колокольней? — сурово спросил Семен. Растерянность сменилась в нем грубой решимостью: нечего, мол, с врагами чиниться да выламываться...

— Барахло всякое, не помню даже. — Амвросий поднял голову. — А ты на меня не ори, слышь? Я не глухой. В подвале мебель поломанная, церковная утварь старая. Куль известки, для побелки. Еще что-то... Да, ящик стекла.

— Нет там стекла, — торопливо вставила Антонида.

— Как нет? — удивился Амвросий. — С довоенного времени...

— Я с дядей Василием для школы взяла. — Антонида покраснела. — В прошлом году еще.

— Спросить могла, — сердито буркнул Амвросий. — Не своим распоряжаешься. Стекло на церковь, а не на школу припасено.

— Ключ у вас завсегда дома? — спросил Семен. — Никому боле не доверяете?

— Дома, дома, — Амвросий нетерпеливо дернул плечами. — Да что вы, в самом деле... Будто и правда врага изловили. Пошли в подвал. И я слазаю, лет пять не заглядывал. — Амвросий вдруг повеселел. — Мне теперь в самый раз лазать по подвалам. Раньше, бывало, в рясе путался. А теперь, как все мужики — в портках. И на крышу взберусь, никто хохотать не станет, верно? Ну, пошли.

Семен хотел было сказать: раз поп зовет, значит, ничего там такого нету... И лезть не за чем.

Хотел сказать, но смолчал.

Амвросий взял с собой свечу. Антонида видела в окно, как они дошли до колокольни, отомкнули ржавый амбарный замок.

В подвал первым спустился Амвросий, за ним Семен и остальные. Семен запалил Амвросию свечу. Слабый огонек осветил сырые стены, по потолку метнулись черные тени. Воздух был затхлый.

— Глядите, ничего нет. — Амвросий высоко поднял свечку. — Плюньте в рожу тому, кто оговорил меня. Вы же по злому навету пришли. Не мало еще мерзавцев, кого хошь оговорят.

Лукерья подумала — хорошо, что все так кончилось. Ей захотелось на улицу, на чистый воздух.

— Ну, хватит... Пошли, — сказала она.

— Погоди, Лукерья Егоровна, — дрогнувшим голосом проговорил Семен, повернулся к Амвросию: — Ну-ка, поп, дай свечку.

Наклонился к самому полу, поднял пустой, грязный мешок, посветил. На досках были винтовки, наганы. Под другим мешком, поджав тонкие, длинные ноги, лежал японский пулемет. Кучей сложены круглые гранаты...

— Что это?

— Не ведаю... — растерянно ответил Амвросий. — Убейте, не ведаю.

Лукерья тоже подняла мешок. Под ним были коробки с пулеметными лентами, обоймы с патронами.

— Стойте! — во весь голос закричал Амвросий. — Да что это такое? Истинный Христос, ничего не ведаю... Да как же это? Какая язва подстроила?

Милиционеры пересчитали оружие, патроны, Амвросия толкнули вперед, сами пошли сзади.

— Гляди, поп, — предупредил пожилой милиционер. — Не вздумай удирать. — Он покрутил наганом. — Одним духом прикончу.

Амвросия заперли в баню, приставили стражу, пошли составлять бумагу. Антонида, как услышала про оружие, так и упала.

Ночью арестованный подписал протокол. Утром его увезли в город.

Буряты получили в Густых Соснах семенную пшеницу, уехали к себе — время терять нельзя, весенний день год кормит... С конями остался Чимит, бывший работник Бадмы. Через несколько дней приехал Цырен, свекор Лукерьи.

— Ну, паря, беда... — ворчал он, снимая меховой дыгыл. — Беда, паря...

— Что такое, отец?

— Богачам неймется, ламам неймется... Бадма опять в тюрьму угадал. Ширетуя Галсана или боги уберегли, или хитрость спасла, пока на воле бродит... А тоже пора в тюрьму: грехи за ним, как тени ходят...

Лукерья рассказала, что у них получилось с попом. Тоже худое готовилось, не иначе...

— Никто за кулаками не пойдет, — задумчиво проговорила Лукерья. — Мужики к большевикам жмутся.

Скоро легли спать. Ночью Лукерью, Фросю, Цырена поднял Воскобойников: у него во дворе кто-то только что зарезал улусную лошадь, на которой он днем пахал. Перелез, вражина, через высокий заплот и ножом перехватил коню горло. Воскобойников пришел вместе с Семеном.

— У тебя, паря, однако мой конь был, — вздохнул Цырен. — Серая кобылка, по-бурятски боро морин будет.

Лукерья оторопела.

— Как так? Кто убил?

— Не все, видно, у вас к большевикам жмутся, — усмехнулся Цырен.

— Ничего, — успокаивал его Воскобойников, хотя старик и не очень волновался. — Не горюй, бабай. Я тебе свою лошадь отдам, у меня конь хороший. — Он помолчал, сказал с глубокой обидой: — Каково, единственного коня отдавать, а? Не надо было лезть в это дело, за помощью. По-о-мощь... Теперя хоть с сумой по миру...

— Чего говоришь, паря... — вздохнул Цырен. — Кому-то помешала кобыла, кого-то сильно, видать, обидела...

Он набил табаком трубку, спросил Лукерью:

— Малец-то наш, Егорушка, спит, не ведает, какое угощение деду богатые поднесли... — И добавил: — Все к одной коновязи привязано... Ты, паря, Воскобойников, маленько погоди последнего коня отдавать. У меня в поле работы много, хорошо кушать надо, а то силы не будет. В улусе с едой беда плохо... Я колоть коня на мясо не стал бы, ваши кулаки позаботились, чтобы голодный не работал. Увезу мясо домой, кое-кого в улусе подкормлю... Мне твоего последнего коня, пожалуй, вовсе не надо, пускай твое сено жует, хвостом во дворе машет.

Лицо у Воскобойникова потеплело, он сказал дрогнувшим голосом:

— Сыскать бы того гада, который кобылу кончил...

— Пойдем-ка, паря, — сказал Цырен Воскобойникову, — освежуем коня, кишки выпустим, до утра оставлять нельзя, мясо худое станет. Пойдем и ты, Семен, втроем мы быстро управимся...

Фрося с сестренкой убежали за Фомой Семушкиным.

Мужики и в самом деле вернулись быстро. Цырен оставил в сенях кусок мяса, печенку. Мясо велел Лукерье сварить.

— А печенку сырую буду есть, от сырой печенки в человеке все здоровье, вся сила... Все к одной коновязи привязано, — повторил Цырен. — Летом на покос высокие ичиги надеваем, а то змея может укусить. После нога распухнет, помереть можно. Змея по-бурятски могой будет... Голыми руками не изловишь, палкой надо убить. Змея пестрая, в траве приметить трудно. Худого человека еще больше не угадаешь... Наши буряты говорят: змея пестра снаружи, человек внутри.

— Мы какое змеиное гнездо разворошили! — С радостью проговорил Семен. — Клубком вьются, гады. Ощерились, жало кажут, шипят. А нам хоть бы что.

— Нет, Семен, — встрепенулась Лукерья. — Не то говоришь... Нам не хоть бы что. Враги злобятся. Нельзя нам сидеть сложа руки.

— Когда утром на покос придешь, — будто сам с собой заговорил Цырен, — змеиный след видно на сырой траве. Змея хитрая, а след оставляет...

— Верно, Цырен-бабай, — горячо подхватила Фрося. — Должен быть вражий след... Надо собрать бедноту, всем селом станем имать паразитов.

— Как на волков облава! — вставил неразговорчивый Семушкин.

Ревкомовцы понимали, что борьба со старым не кончена, она стала труднее. В сражении знаешь врага, видишь, а тут он притаился, попробуй, разгадай его черные задумки... Он тебе улыбается, а за пазухой нож.

Обо всем договорились только к утру. Решили крепко, открыто поговорить с беднотой, снова вооружить сельский отряд самообороны.

— Вот, Фрося, где комсомольцы сгодятся, — сказала Лукерья. — Установи дежурства. Надо поглядывать за Лукой, за Нефедом...

— Хитрые, притаятся...

— А ты с ребятами незаметно. Вечера не холодные, пусть парни с девками будто гуляют по селу. С гармошкой, с песнями... И ночью пущай караулят, враги по ночам пакостят.

Светало. Лукерья вышла, открыла ставни. В избу несмело заглянуло солнышко — светлый, трепещущий лучик метнулся по стене, задрожал, спрыгнул на стол и вдруг веселыми, яркими искрами брызнул от начищенного медного самовара.

Лукерья подошла к окну, раздвинула занавески, постояла немного, словно в недоумении, повернулась в комнату.

— Поглядите, что это такое... — проговорила она. — Не пойму...

Из окна было хорошо видно, что ворота у Василия Коротких открыты настежь, во дворе стоит запряженная лошадь, на телеге всякий домашний скарб — стол, скамейки, табуретки... Толстая, неуклюжая Антонида вывела из стайки корову. Василий привязал корову к телеге, выгнал во двор двух овец... Вывел лошадь на улицу, тронулся к поповскому дому. Сзади шла Антонида, гнала перед собой овец.

— Никак, на жительство к Антониде перебирается...

Тетка Катерина подошла к окну, сказала, будто не увидела ничего особенного:

— Ну и что? Одной бабе, поди, страшно в пустом доме. Василий — мужик тихий, пущай живет. Помехи от него не будет. Антониде рожать приспичит, за повитухой сбегает...

Весной в Забайкалье не бывает теплых ласковых дождиков, не бегут по дорогам веселые, стремительные ручейки — вода от тающего снега впитывается песчаной почвой. Деревья долго не могут очнуться от зимней спячки, будто окоченели от лютых сибирских холодов, прозябли, не в силах отогреться. Листья появляются в самом конце весны.

Хорошо ведь, когда в небе перекатывается первый майский гром, когда теплый ливень пронизывает все насквозь, светит золотое, словно умытое солнце, через всю землю перекинулась широкая, переливчатая радуга?.. В Забайкалье почти не бывает весенних гроз, они приходят сюда только летом. С марта дуют злые песчаные ветры...

Но весна по-своему хороша и здесь. В глубоком, прозрачном небе большим треугольником летят гуси. Над ними проплывают светлые перистые облака... Солнце заливает лучами широкие степи, синие от ургуев-подснежников, первых цветов весны. Далеко, на самом краю степи, в легкой дымке тумана чуть виднеются неясные, расплывчатые горы с белыми шапками. Туман колышется, и горы будто покачиваются... По дороге, поднимая красноватую пыль, идут овцы. Бурят едет верхом на коне, он в новом синем халате, подпоясан красным кушаком, на голове островерхая шапка, с красной шелковой кисточкой. Он громко поет о родных степях, о далеких голубых горах, об отаре, которая поднимает красноватую пыль на степной дороге.

В горах берут начало реки. Маленькие речушки становятся весной полноводными, бурными, кипят на крутых каменистых перекатах, звенят обкатанной галькой.

В тайге в эту пору зацветает багульник, забайкальское чудо: все объято его невысоким, малиновым пламенем, будто тайга горит, не сгорая... Осторожно ступают меж вековых кедров изюбры, останавливаются, прислушиваются к чуткой лесной тишине, высоко вскинув голову с нежными, молодыми рогами. В рогах бьется горячая, пьяная кровь, великая сила жизни: охотники готовят из вешних пантов изюбра снадобье, возвращающее людям молодость.

На елках появляются свежие побеги... По высокой лиственнице деловито ходит вниз головой дятел, выстукивает ее длинным, железным клювом.

Листья на березах еще не распустились, толстобокие пахучие почки набрякли трепещущей зеленью. Издали кажется, что задумчивый, темный лес подернулся чистым, зеленым куревом, пропускающим свет и солнце.

Озеро тихо плещется среди суровых, скалистых берегов, поросших темным сосновым лесом. От берега до самого солнышка бежит по спокойной бирюзовой воде узкая серебряная тропа, точно манит в далекий путь.

В такой вот весенний, солнечный день Василий и Антонида шли через все село, от поповского дома в лавку Нефеда.

Антонида впервые за многие месяцы открыто вышла на улицу.

— Здравствуйте, Антонида Николаевна, здравствуйте, дядька Василий, — остановила их Пелагея, жена Воскобойникова. — Давненько не видно вас, Антонида Николаевна, на улицу глаз не кажете. Думала, не захворали ли с переживания, как батюшку-то вашего заарестовали.

Антонида повернула к ней смущенное лицо. Внутри у нее противно заскребла кошка.

— Ничего, тетушка Пелагея, здорова. Сами понимаете, куда я в таком виде на люди. — Она развела в стороны руки. — Теперь уже скоро, совсем скоро... Идем вот с мужем к Нефеду, на пеленки купить нашему ребеночку.

Пелагея неловко переспросила:

— Глуха становлюсь, что ли... Как ты сказала, Антонидушка?

— К Нефеду с мужем идем! — вдруг выкрикнула Антонида. — Нашему ребеночку на пеленки покупать!

Василий вобрал голову в плечи. Антонида обернулась, увидела, что тетка Пелагея опрометью побежала по улице, замахала руками.

— Поукоротила бы язык, залеточка, — с укором проговорил Василий. — Не муж я тебе покеда... Без церковного благословения проживаем. Грех один, не супружество.

Где-то внутри у Антониды вновь противно заскребла кошка.

Покупателей у Нефеда не было.

— Здравствуй, Нефед, — Антонида облокотилась на прилавок. — Нам с мужем надо кое-какие покупки сделать. Для ребенка. У нас скоро ребенок будет, так вот, для нашего ребенка. На пеленки там, рубашечки... Кое-что приготовлено уже, но мы хотим, пусть все будет как следует. Это же у нас первый ребенок.

Нефед открыл рот, выпучил глаза.

— Каждому ребенку отец полагается, — наставительно произнес Василий. — Ну, Антонида, погляди, чего хотела купить.

— Смехота, — прыснул лавочник. — Не лезет в голову.

Антонида жалобно поглядела на Василия.

— Дети — божья благодать, — произнес Василий, поднимая к потолку глаза.

Когда Антонида и Василий вышли с покупками, Нефед замкнул лавку, заспешил к Луке.

Антонида надумала зайти к Лукерье, Василий отправился домой.

Луша встретила ее приветливо, усадила за стол.

— Пошто не заходишь, Антонидушка? Бок о бок живем, только в гости и бегать... Может, за отца своего на меня в обиде? Вишь, какое ужасное дело получилось, целый подвал вооружения. Твоей вины там нету... Ну, ладно об этом. Ты откуда, девонька, с узелочком?

— Да вот... — Антонида вдруг то ли заплакала, то ли засмеялась, спрятала раскрасневшееся лицо. — Да вот... — проговорила она сбивчиво. — От Нефеда, из лавочки... За покупками с мужем ходила. Вот — ребеночку на пеленки. С мужем ходила. Поздравь меня, дорогая...

Луша схватила Антониду за плечи, притянула к себе, попробовала закружить.

— Ой, не тронь! — судорожно хохотнула Антонида. — Нельзя мне. Я теперь важная, семейная женщина. Солидность нужна... Давай, будем по-бабьи чай пить из блюдечка, сахарком похрупывать.

— Я давеча видела, вроде дядя Василий к тебе на квартиру перебирался...

— На квартиру! — все также неестественно рассмеялась Антонида. — На квартиру — хозяином.

— Как это?

— А так: муж он мне, отец нашего ребеночка.

Луша оторопело глядела на Антониду.

— Ты будто не рада за меня, Лушенька?

— Тебе с ним жить, — собралась, наконец, с духом Луша. — Был бы тебе хорош. Я вышла за Диму, тоже кое-кто осуждал: как, мол, решилась за нерусского...

— Ну, — невесело улыбнулась Антонида, — мой-то русский. До того православный, не знаю, что и делать: хочет в церкви венчаться. Привезу, говорит, священника и повенчаемся. Лучше бы мне самой поехать с ним в церковь, но боюсь, в таком положении...

— Ты же в комсомол собиралась...

— Наше бабье дело подневольное, — махнула рукой Антонида. — Мужу надо угождать, не перечить.

Луша посмотрела на нее с удивлением.

— Совсем деревенская стала, да? — спросила Антонида. — Никакой учености не осталось. Даже говорю не так, как прежде, правда?

— Правда, — сухо согласилась Луша. — И думаешь теперь иначе. — Она взглянула Антониде в глаза. — И живешь не так как хотела.

Антонида встала.

— Я пойду...

— Что ж... Иди. До свиданья.

Фрося встретила на улице Петра Поломошина, они пошли рядом.

— Смотри, Фрося, день-то какой... Хорошо, правда? Пойдем на берег, посидим.

У Петра было какое-то особенное настроение, Фрося это сразу заметила.

Когда-то она ходила на берег с другим Петей... Фрося была девчонкой, он тоже подростком. Брали друг друга за руки, спускались по крутому берегу к самой воде, кидали в озеро плоские, теплые камешки, смеялись. Один раз он поцеловал ее. Давно это было, ушло навсегда, никогда не вернется. Даже в памяти стало теперь неясно, как далекий сон...

На берегу они сели на большой камень, молча смотрели на тихую, сверкающую гладь озера.

— Ты чего сегодня, не такой какой-то? — спросила Фрося.

— Как не такой? Обыкновенный...

— Будто знаешь что-то, и молчишь.

— Ничего я такого не знаю, — вздохнул Петр. — Просто, тоскливо. Живу у Семена, а кто я ему? Чужой... Надо свой дом заводить, обживаться по-настоящему. Хлеб посеял, конь у меня есть, коровы вот нету... А куда мне одному корова? Была бы жена, другое дело...

— Что ты сказал?

— Жены вот нету...

Фрося пугливо посмотрела на Петра: было непонятно, куда он клонит. Прежде не замечала, чтобы он на нее поглядывал. А тут такой разговор...

— Ну да, — продолжал Петр. — Я насовсем остался в Густых Соснах, значит, надо все устраивать. Вы, девки, лучше годитесь для одинокого проживания, а мужику трудно. Даже старому... Вон, дядька Василий не выдюжил, на какой обженился... Не сегодня, завтра отцом станет. А мне и подавно без жены сухота.

Фрося смутилась еще больше: да что он, в самом деле... Кто же так с девушкой... Парни и девки подолгу ходят вместе, и на гулянье вдвоем, и у отцовских ворот шепчутся, милуются, а такие разговоры уже после, их страшатся, не шутка ведь... А у них ничего не было, ни даже малого намека. И вдруг на тебе: «без жены сухота...» Стыд залил ей щеки.

— А чего, Фрося, — продолжал Петр, — и верно, кабы жена, вся жизнь только для меня стала. Ты как на это скажешь?

Вскочить бы и убежать... У Фроси к горлу подступили слезы, она сказала, задыхаясь от обиды:

— Кто же так... о таком деле? Да разве это так делают?

Она резко встала, торопливо пошла прочь.

— Постой, Фрося! — побежал за ней Петр. — Постой, куда ты? Погоди, послушай, чего хочу сказать!

— Кто же так?.. — проговорила Фрося. — За что? Не смей, не подходи.

Она не оглядываясь побежала к селу. Не худой парень, но разве так можно?

Филипп Ведеркин возился во дворе, починял телегу. Был он злой, борода растрепалась, шапка-ушанка съехала на бок, на лоб свисали потные волосы. Когда занеладится, так во всем: с размаху стукнул молотком по пальцу, ноготь посинел, едва унял кровь... Не первый день у него неудачи, скверное настроение. Жена, ребятишки боятся подойти — ругается, все ему не так.

Накануне Филипп плохо спал: на улице горланили парни и девки, визжала гармошка, разобрало чертей веселье. Филипп выходил за ворота, бранился, парни ржали, как дикие.

— Заткни уши, — кричал кто-то, сквозь общий хохот, — может, уснешь!

— Пущай жена побаюкает!

— Выходи песни реветь!

Филипп вообще-то смирный мужик, а теперь его словно подменили. Началось все с того времени, как ушел из ревкома. На сходке никто не сказал ему худого слова — не хочешь состоять, не надо, твоя воля. Немного поулыбались, когда брякнул, что своя голова дороже ревкомовских дел, кулаки из-за угла продырявят затылок, после не заклеишь.

Он перестал ходить на заседания, занялся хозяйством. Хоть и не большое, а порядка требует. Особенно по весне, когда подоспеет сразу много забот. На работу время короткое, знай поворачивайся — весна быстро ходит по земле... Вставал затемно, спать ложился за полночь. Все бы и ладно, но привязалась кручина: надо ему знать все ревкомовские новости, надо лезть во все их дела, собирать с ними продразверстку, отыскивать, кто стрелял в Лукерью, кто изломал сеялку. Скоро приедут мужики из Красноярова, из Ногон Майлы, возьмутся за постройку школы, разве он сможет устоять в стороне?

В душе Филиппа поселился непутный зверек — мохнатенький, с цепкими лапками. Теребит там больную жилу, ворочается. А то примется нашептывать: «Никому ты, Филипп, не нужен... Сказал, что уйдешь из ревкома, а тебя и держать не стали: катись на все четыре стороны. Ты думал, зачнут уговаривать, просить, чтоб остался, а они тебе — от ворот поворот... Вот и тоскливо. А вернуться нельзя: придешь, над тобой посмеются и не примут. Иди, скажут, домой, починяй свою телегу, мы без тебя управимся».

И не зайдет никто... Раньше Семен Калашников забегал, а теперь и он носа не кажет. Молодой парень, мог бы заскочить... Лука вот два раза приходил, непонятно за чем. Посидел, повздыхал, не очень напористо поругал новую жизнь. Видно, ожидал, что Филипп станет поддакивать, жаловаться на судьбу. Но Филипп неприветливо отмолчался, не подошел даже к столу, сидел у печки, плел новый кнут. Лука ушел ни с чем. А пришел второй раз, Филипп и в избу его не позвал, постояли маленько во дворе, выкурили по цыгарке.

В селе творятся непонятные дела. Взять хотя бы, что сталось с попом. Кто мог подумать плохое про отца Амвросия? Заарестовали, увезли в город, не миновать ему тюрьмы. Тюрьма, что могила, в ней всякому место есть... А ежели он по чьей ошибке туда угодил, или по злой воле? «Ладно, — рассуждал Филипп сам с собой. — Пущай я ревкомовцам не нужен, но в таком деле могли и у меня совета спросить. Так, мол, и так, выходит, что поп контра, надо ею забрать и засадить. Как ты, Филипп, думаешь, у тебя голова умная. Ну, про голову могли и не говорить, черт с ними... Пришли, мол, к тебе за разъяснением. А я сразу: стой, паря, тут дело не простое, попа хватать нечего, он безвинный. Как так? — спрашивают. А так... И все им по порядочку»

Тут мохнатенький, с цепкими лапками, заворочался возле самого сердца, захихикал:

«Умная голова... хи-хи... Никто к тебе не пришел, никому ты не нужен. И не придет никто. Косопузый Лука, вот твой друг, хи-хи... А хорошие люди и нюхать тебя не хотят».

Филипп озлился, со всей силы хватил оземь ступицу, которую держал в руках. Ступица раскололась.

«Не жди, никому ты не нужен! — озорничал мохнатенький. — Без тебя люди проживут, да еще как».

— Гады! — вне себя закричал Филипп. — Твари! Врете, еще поклонитесь. А я покуражусь!

Кто-то застучал в калитку.

— Входи! — свирепо крикнул Филипп. — Не замкнуто.

Во двор вошли Лукерья и Воскобойников. Поздоровались.

Филипп испуганно поглядел на них. Нагнулся, поднял ступицу.

— Хозяйствуешь? — спросил Воскобойников.

— Телега вот... Налаживаю, мало-мало...

Первая оторопь прошла, он сказал так, будто они заходили каждый день:

— Чего во дворе будем, пошли в избу. Сейчас баба самовар поставит. Идите в избу, я крикну, в завозне она.

Лукерья и Воскобойников от чая не отказались. Потолковали о том о сем, о всяких маловажных делах.

— Филипп Тихонович, а мы к вам вот за чем, — приступила, наконец, Лукерья. — За советом, за помощью...

«Ишь, ты, — улыбнулся про себя Филипп. — С уважением подходит...»

— Подступает время школу строить, — продолжала Лукерья. — Вот-вот приедут плотники из Ногон Майлы, из Красноярова. Надо лес возить на постройку, доски, раздобыть гвозди, стекло, краску. Мало ли чего... Лучше все заботы в одни руки отдать, тогда толк будет. Вы, Филипп Тихоныч, в самый раз для такой ответственной должности...

— Ревком просит тебя, товарищ Ведеркин, — подхватил Воскобойников, — пособи. Берись, значит, делай, все как надо. Все мужики на постройке, все бабы будут в твоем подчинении. Лошади нужны — выделим. У нас деньги есть, покупай, что потребуется. Осенью чтоб детвора пошла в школу. Антонида Николаевна учить будет.

Филипп сомлел от радости. Мохнатенький шепнул, чтобы он маленько поломался, поотказывался, но Филипп не стал, только спросил:

— Окромя меня кто еще может на эту должность?

— Не знаю... — ответила Лукерья. — Разве, Поломошин...

— Что?! — вскочил Филипп. — Поломошин? Да у него молоко на губах не обсохло, куда ему... Ладно, считайте, что я согласный. К осени будет школа, у меня тоже три ученика накопилось...

Воскобойников поднялся, подошел к окну, посмотрел на улицу.

— Гляди, — проговорил он. — У тебя из окна колокольню видно. Вот, не думал...

«Здесь бы мне и рассказать, — промелькнуло в голове у Филиппа. — Мол, из этого окошка я своими глазами видел, как Васька Коротких с какими-то мужиками таскал под колокольню оружие. Перед самой весной было... А вы на попа согрешили. Амвросий, однако, и слыхом про то оружие не слыхивал».

Но он ничего не сказал, проводил Лукерью и Воскобойникова до калитки. «После откроюсь, — решил Филипп. — Не ко времени сейчас: спросят еще, почему долго молчал. Не, лучше после...» Он вернулся в избу, значительно проговорил:

— Слышь, жена. Не могут без меня. Все дело у них стало. На поклон пришли, выручай, мол. Придется пособить...

Василий лежал на широкой поповской перине, в голове несвязно плавали клочковатые мысли. Об одном до конца не додумает, на другое переползет. Сначала хорошо представлялось о господе боге: и заступник-то он, и кормилец, и силу дает... Вот, как ловко все устроил господь: полеживает Василий под теплым одеялом, сытый, чистый, добрый... На кухне топочет опухшими ногами молодая жена Антонида. «Ничего, выладится, не навечно такая останется...»

Во дворе мычит своя корова, да поповская с теленком, жует сено Савраска, да раскормленный мерин Амвросия, овец теперь образовалось десяток, под окном кудахчут куры, гогочут гуси... Хозяйство! На солнцепеке сохнет просмоленная лодка, в путину можно кликнуть пайщиков, полсела прибежит! И неводишко есть, и сетишки. В завозне висят на стене новые косы, серпы. Во дворе — малая зимовейка, там столярный верстак, топоры, пилы, рубанки, стамески: отец Амвросий любил в свободное время помахать топором, погонять из-под рубанка пахучую стружку.

Вернулась к Василию настоящая жизнь, испросил ее у бога святыми молитвами, вызвонил на высокой колокольне. «В самое ухо богу стучался, — улыбнулся Василий: — Не позабудь меня, господи! Сделай мне добро, сделай! Услышал всевышний. Велик бог своей милостью».

Тут мысли Василия повернули куда-то в сторону, подумалось: «а что мог сделать бог без меня, сам по себе?» Выходило, что Василий достиг всего только своим умом, своими руками, а господь так, с боку-припеку.

Это были грешные мысли, они пришли первый раз, видно гордыня обуяла Василия, бес вселился... Он торопливо перекрестился: «Верно, что сатана и святых искушает. Без бога кого хочешь и червяк сгложет... Все в мире творится не нашим разумом, божьим судом». Василий сердито погнал мысли на другую дорогу. Стал думать о своем тайном богачестве, которое сокрыто в тайге, между высокими горами, в заветной Никишкиной пади. Ох, сподобиться бы до того места! Летней дороги нет, а надо достигнуть... Золотишко дома иссякло, теперь вон семья, всего идет куда больше. Да и жить можно маленько повольготнее, покупки кое-какие сделать, одежонку там, Антониде на рубахи... Зимой не сходил в тайгу, придется теперь. Дите появится, по рукам-ногам свяжет.

«Антонида завоет, не станет отпускать, ей вот-вот рожать, — Василий заворочался на мягкой перине. — Как ей объяснишь? А никак и не надо, много будет знать, скоро состарится... Скажу, — за попом поехал, в Емелины Ключи, обвенчаемся, да и крестины на носу. Мне деньков восемь хватит все обладить, куда больше?»

Он закрыл глаза, мысленно прошел всю дорогу. «Мысленно оно быстренько делается, а ногами, пойди, потопай, полазай по крутым горам, продерись сквозь трущобу», — с досадой подумал Василий.

Василий, когда являлся в Никишкину падь за золотом, всегда с опаской подходил к Спиридону, который так и истлел незарытый — страх брал прикоснуться к нему. Василий снимал шапку, по-родственному здоровался. Как-то даже поговорил с ним маленько: ну, как, мол, дела, чего нового? Все лежишь, Спиря... Ну, ну... Вроде мое богачество караулишь.

Разговаривал, а у самого мороз по коже...

Из груди у Спиридона торчал кортик — на ручке растопыренный двуглавый орел прилажен. «Надо забрать, — подумал Василий, — все же — офицерский подарок...» Но не смел нагнуться к Спиридону: сквозь истлевшую рубаху у того торчали белые, гладкие ребра. Ветер колыхал высокую, сухую траву, которая летом проросла сквозь Спиридона, сквозь изгнившую одежду... Василий, когда мыл золото, становился лицом к Спиридону, чтобы тот был на глазах. Боялся, что своячок может подкрасться исподтишка, всадить в спину кортик... Спать ложился на другом склоне, ночью вздрагивал, просыпался: слышалось, как осыпаются камни под чьей-то ногой, кто-то тихо, точно зверь, подбирается к добыче

«Нынче надо поболе намыть золотишка, — решил Василий. — Дома так затаю, никто не проведает. Когда еще придется туда сбегать... Кортик свой возьму, не насовсем его Спиридону оставил. Жирно будет, такое подареньице»...

Антонида, когда узнала, что Василий собирается в Емелины Ключи за попом, и верно заплакала. Она боялась оставаться одна: ведь родины чаще всего случаются ночью... Как она будет в пустом доме? Никого не докричишься, хоть помри. Василий попросил Фросину сестренку пожить с Антонидой несколько дней. Та согласилась.

— Не вой, залеточка, не печалься, — успокаивал Антониду Василий. — Не одна будешь. Если чего, Лелька быстроногая, мигом за бабкой слетает. Да ты и до меня додюжишь. Не реви: горьки родины, да забывчивы.

С тем и уехал, Антонида закрыла за ним ворота.

В Густые Сосны понаехали мужики из Красноярова, из Ногон Майлы — строить школу. Филипп Ведеркин сбился с ног, пока устроил их на жительство. Не все ведь по-хорошему... Такие бабы нашлись, язви их — не пускают в избу бурят, и конец. Будто шибко божественные: грех, мол, за одним столом с иноверцами... Ведеркин и ласково, и криком, — ни в какую. Попробовал напустить страху, что ихних детишек не возьмут в школу, а бабы хоть бы что: и не надо, говорят, без вашего букваря проживут... Мы то не подохли без грамоты. Тогда Ведеркин вот что придумал. «Ладно, — сказал, в другой избе бурят устроим, не опечалимся. Но и вы, бабы, не кручиньтесь, когда вам поднесут налог за срыв культурной революции». Тут бабы сразу смякли, побежали во двор помогать бурятам затаскивать в избу пожитки. Вот, какую хитрость измыслил...

Ведеркин явился к Антониде за лесом, который отец Амвросий посулил на новую школу. Она помялась, повздыхала, что Василий заругается, но все же отдала.

Ревком установил, кому работать на постройке, когда приводить лошадей.

И застучали топоры.

В эти дни у Лукерьи грянула большая радость: пришло письмо от родных братьев — Иннокентия и Ивана из Москвы, где они обучаются на военных курсах. Лукерья разволновалась, долго не осмеливалась разорвать конверт — держала письмо перед собой на столе, испуганно глядела на черные почтовые штампы...

— Аж из самой Москвы! Душа замирает...

Наконец, решилась. Письмо было написано чернилами, в два почерка — оба, видать, старались — и Кеха, и Ванюха... Сначала, как и полагается, шли поклоны всем деревенским. «Пишем, Луша, на твое имя, а то батьки однако опять нет дома, который год с винтовкой. И Петька такой же. Ты, сестренка, у нас всему хозяйству голова...» Тут Лукерья всплакнула. Братишки спрашивали как нынче отсеялись, какая в селе жизнь, какая стоит погода. О себе писали, что находятся в кремлевских курсантах, один раз Кеха стоял на часах у кабинета даже самого Владимира Ильича Ленина, а тот будто спросил, из какой он губернии, поинтересовался сибирскими морозами.

Братья желали тяте, Луше и Петру хорошего здоровья. В конце письма, в уголке, было приписано кривыми строчками: «Живет ли в селе тот гад, которого мы притащили из тайги?»

Лукерья не знала, как успокоиться. «Ничего не ведают братики о здешней жизни, не знают про наши тяжелые утраты», — с болью думала Лукерья, и снова перечитывала письмо. — «Кеха самого товарища Ленина видел, — думала она, — разговаривал с ним. Вот, как ему подфартило...»

Когда первый раз читала письмо, не придала значения кривым строчками в углу листка. Только потом сообразила, что это про Василия Коротких.

Письма заставляют размышлять, беспокоят душу и сердце, пробуждают воспоминания... Получишь коротенькое, будто нескладное письмецо, а сколько оно всяких вестей принесет! Прочтешь раз, прочтешь другой — и замечтаешься, словно наново проживешь былые годы: погорюешь давним, уже позабытым горем, порадуешься ушедшими, словно потускневшими, радостями... И хорошо станет — сладко и немного грустно. А то такие случаются письма — заставляют смотреть вперед, загадывать на будущее. Бывает еще, что в конверт как бы вложена одна только черная краска: все тебе представится в темном свете — сумрачное, печальное, тяжелое.

Лукерья получала в своей жизни только четыре письма — от мужа, от отца, одно написали те же Кеха и Ванюха перед отъездом в Москву. Это были хорошие, ясные письма. Они сладко трогали сердце, были полны живых, разноцветных красок.

Лукерья легла в тот вечер поздно, крепко прижала к себе сына. «Вот, — улыбалась она, задремывая, — дяди твои письмецо прислали, Егорушка. И не знают они, какой ты у меня хороший... Расти, сынок, после и ты в Москву поедешь, учиться. Не на командира, а на доктора, людей лечить... Вот мы с тобой про все дядькам твоим отпишем».

Только заснула, в окно застучали — прибежала перепуганная Леля: с тетей Антонидой плохо, она шибко кричит, пора звать бабку Настасью Марковну.

— Беги, Лелька, — затревожилась Лукерья. — Беги за бабкой, а я мигом к Антониде.

— И я с тобой, — засобиралась Фрося.

Они вернулись домой под самое утро: все обошлось благополучно. Антонида родила сына.

Дни выдались один богаче другого, что ни день — какая-нибудь новость. Лукерья и Фрося прибрались по дому, почаевали, хотели идти в ревком, а в ворота — незнакомый гость: из города приехал славный такой усатый мужчина, налаживать в селе потребительскую торговлю.

— Здорово! — засмеялась тетка Катерина. — Это чего же будет? Выходит, нашему Нефеду конец?

Гостя накормили, напоили чаем. Условились, что он сходит в лавку, поглядит как Нефед барышничает. Про кооперацию никому пока говорить не надо.

Вечером по деревне с гармошкой ходили комсомольцы. Парни и девчата складно пели:

В Богдатском хребте Забайкалья

Жестокая битва была,

Мы там защищали свободу,

И кровь там рекою текла.

На нас наступали японцы,

И грозно стучал пулемет,

Не раз мы ходили в атаку,

У них отбивали хребет.

<Часть текста отсутствует. В этом месте в электронной версии журнала не было двух страниц>

Глава шестая

ИСТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

У Фомы Семушкина пятистенная изба — еще дед строил, когда вышел с каторги на поселение. Дед был умельцем — по карнизу пущена узорчатая резьба, обвершка на воротах тоже резная. Даже баня во дворе с резьбой. Должно, веселый был человек дед Фомы Семушкина — и каторга не сломила.

Фома согласился пустить кооперацию к себе на квартиру, отдал в наем половину избы, завозню с погребом, сарай. Изба рядом с лавкой Нефеда, местечко куда с добром, лучше не придумаешь.

— Беда, паря, смеху станет, — ворчливо сказал Семену Фома. — Нефед прлдет открывать лавочку, а возле — потребиловка, заходи, кто хошь, все товары дешевые. В голос завоет.

Лукерья хотела пойти, поглядеть на свою пшеничку, землица у нее неважная, правда, вспахана, заборонена неплохо — Семен и Петр Поломошин помогли — без мужской руки какое хозяйство. Да и на постройку школы надо было зайти. Она накинула на плечи платок, но тут в ревком заявилась Лелька. Ну Лелька зря не прибежит, значит, что-то стряслось

— Чего, востроносая?

— Тетя Луша! — закричала Лелька, что было мочи. — Да к нам же докторша приехала. К больному, говорит, Егорке. Ей-богу. С моей мамкой сидит, Егорку на руках держит. Он же давно оздоровел! И Фроська там. Бежим скорей!

Разве за Лелькой поспеешь?.. Лукерья торопливо пошла домой.

Фельдшерица оказалась молоденькой, лет двадцати, не больше.

— Здравствуйте, Лукерья Егоровна, — она стеснительно протянула руку. — Я Маша Белова, фельдшерицей к вам... Сказали, у вас сынок прихворнул.

— Здравствуй, Машенька, — с сердечной приветливостью ответила Лукерья. — Егорушка поправился... Ничего, без дела сидеть не будешь

«Народятся же такие красивые девки», — с маленькой женской завистью подумала Лукерья, разглядывая приезжую. Маша была беленькая, глаза большие, черные...

Обе они сразу понравились друг другу. Лукерья сбегала навестить Антониду, рассказала ей, что в село приехала докторица. пообещала привести: пусть поглядит, может, чего нужно... Подержала на руках маленького — хороший такой ребеночек...

Дома улеглись поздно, разговаривали. Луша и Фрося выспрашивали, как Маша жила в городе, долго ли училась. Леля сидела с открытым ртом, боялась пропустить словечко. Перед самым сном тетка Катерина спросила:

— А до городу, Машенька, ты где была, отец-мать кто у тебя?

— Погибли тятя и матушка... — неохотно ответила Маша. — Не надо сегодня об этом, в первый день... После расскажу. Когда-нибудь...

— Давайте ночь делить. — с грустью сказала Луша, вспомнив своего отца, братьев, — кому больше достанется.

Утром, чуть солнышко, она оделась идти в ревком.

— Ты, Машенька, поживи пока у меня, скоро мы тебя устроим как надо. Подойди-ка сюда, вон изба, из окна видно, — Лукерья показала избу Василия Коротких. — На днях освободится, вещички там одного мужика, он женился, ушел к жене. Родила она. Сегодня зайдем, вроде у нее все ладно, а поглядеть не мешает.

— А чего ждать? — встала Маша. — Пойдемте сейчас, Лукерья Егоровна. Дело такое, медлить нельзя

— Куда эдакую рань? — несогласно проговорила тетка Катерина. — Подумаешь, велико дело — родины. Маше отдохнуть надо с дороги, намаялась девка, натряслась на телеге. Пошто торопиться, там Настасья Марковна, понимающая старуха, не первого принимает, больше вас соображает в этом деле.

— Пойдем, пойдем, Лукерья Егоровна, — заторопилась Маша. — Целый век у вас жить стану, наотдыхаюсь.

Антонида обрадовалась ранним гостям. Она лежала в постели, похорошевшая, свежая, счастливая, худенькая, как девчонка. Сынок тут же, возле нее, на подушечке...

— Ой, хорошо, что пришли. — улыбнулась она. — Садитесь поближе, поглядите сыночка. Славненький, правда?

— Славненький. Агу, маленький.

— Если развязать, ручки топорщит... А уж умненький! — Антонида тихонько засмеялась. — Такой умненький, такой умненький... На глазах растет. Вот отец приедет...

— Куда он уехал? — поинтересовалась Лукерья.

— Да тут, неподалеку... — Антонида смутилась. — Дело тут одно... — Она негромко крикнула: — Настасья Марковна! Тащи самовар, привечай дорогих гостей.

Пригорбенькая Настасья Марковна принесла самовар, молоко, чашки, села к окошку, принялась разглядывать фельдшерицу.

— Насовсем к нам пожаловали? — спросила она недовольно.

— Совсем, — кивнула головой Маша. — Пока одна на три деревни, на бурятский улус, забыла, как называется...

— Ногон Майла?

— Ногон Майла. А потом еще два фельдшера подъедут.

— Пошто так много? — удивилась Настасья Марковна. — Мы с вами вдвоем управимся: вы станете больных лечить, я — родины принимать.

— Не знаю... — растерялась Маша. — я ведь акушерка, это мое дело — детей принимать. А вы, не знаю как...

— Погоди, милая. — Горбатенькая решительно встала. — Ты чего городишь? «Не знаю как...» Ты соображаешь, чего городишь? Да ты откеда заявилась на мою голову, красавица писаная? Да на что ты мне сдалась, эдакая? Сколько годов одна управляюсь... Не надобно мне тебя, я сама. Меня все знают, все почитают. Я, вон, у Лукерьи Егоровны сыночка на свои ладони приняла, Егорушку... Сопли подбери, дохтурша. Тебе еще в куклы играть. Катись, милая, отсель по-хорошему, покеда я ласковая. Катись, а то всех баб супротив тебя подниму, они тебя живенько, они тебе косички порастреплют, дорогу в город не вспомнишь.

Она говорила быстро, лицо раскраснелось, грозила сухоньким кулачком.

Маша молча смотрела на нее, слушала. Лукерья перебила старуху:

— Потише, бабушка...

— Чего, потише? — закричала повитуха. — Она не твой хлеб жрать приехала, не у тебя кусок отымает. — Бабка повернулась к фельдшерице. — Чего глазищи бесстыжие выкатила? Кто тебя звал сюда, беспутая?

— Я с назначением, — сказала Маша. — Запрещаю вашу вредную деятельность.

Настасья Марковна брякнулась на стул, как сраженная.

— Ты чего, доченька, произнесла? — спросила она с удивлением. — Запрещаешь? А подумала ты, девка, как станешь жить без моей поддержки, а?

— Нет, Настасья Марковна, — рассмеялась Маша. — не подумала я об этом.

— Оно и видно. Станешь мне поперек дороги, я тебя со света сживу.

— Ох, не легко это, Настасья Марковна, — усмехнулась Маша. — Не такие пробовали, пострашнее, а живехонька, ничего не сделалось.

— Не обижайте старушку, — попросила Антонида. — Она всем деревенским бабам первый друг.

— Новое время пришло, бабушка, — сказала Лукерья. — Другая жизнь... Светлее стало, вам на печку пора. Теперь ученый доктор будет. Пойдем, Маша. Ну, будь здорова, Антонидушка.

— Ребеночка туго не пеленайте, — наказала Маша. — Пусть ручками, ножками дрыгает. Лучше расти станет. — Она сказала Настасье Марковне: — Запрещаю вам, бабушка, принимать роды. Не послушаетесь, станете отвечать по всей строгости закона.

Лукерья и Маша пошли к дому. Настасья Марковна что-то кричала с крыльца им вслед, не разобрать, что...

К полудню из Красноярова прискакал парнишка, привел в поводу оседланного коня.

— У вас, — проговорил он сквозь слезы, — докторша, сказывают, появилась. А у меня мамка расхворалась. Живот сильно режет, криком кричит.

Тетка Катерина недовольно проворчала:

— Унюхали уже... Вчера заявилась, а сегодня на́ тебе... Покою от них не будет. Не езди.

— Как же, тетушка Катерина, — решительно ответила Маша. — Нельзя, надо скакать, там жизнь в опасности...

— «Скакать», — передразнила тетка Катерина. — А можешь ли ты верхом?

— Попробую, — улыбнулась Маша, собрала свои бутылочки в городской чемоданчик, вышла во двор, ловко вскочила в седло. Тетка Катерина удивленно покрутила головой, открыла ворота.

Василий приехал ночью, распряг коня, долго стучался. Открыла заспанная Лелька.

— Вы чего, померли все, что ль? — сердито спросил он. — Не добрякаешься.

Лелька заулыбалась, сказала нараспев тоненьким голоском:

— С сынком вас, дяденька Василий, с наследничком.

— Ты чего, девка? — оторопело спросил Василий. — Брешешь?

Скинул солдатскую шинелку, заторопился к жене. По дороге засунул за ящик тяжелый мешочек. В комнате горел свет, Антонида услышала, заулыбалась.

— Залеточка... — волнуясь, проговорил Василий. — Сыночек, наследничек...

В таежной чащобе, в густых, непроходимых зарослях есть места, куда почти никогда не попадает солнце. Там не растут ни цветы, ни трава, там черная сырая земля, покрытая белесыми лишаями плесени. Воздух затхлый, плотный от смрадного гниения: под корнями докисают опавшие сморщенные листья, бескровная, желтая хвоя. Но иногда и в такой мертвый угол упадет золотой солнечный луч, осветит бездыханную тлень. И нежданно-негаданно проклюнется случайно попавшее сюда семечко, потянется к свету слабый цветочек на ломком тоненьком стебельке. Соберется бутончик раскрыться теплым красным венчиком, а солнце и скрылось, и опять вокруг сумрачные, холодные тени... И зачахнет цветок, не успев распуститься.

Василий смотрел на сына, который лежал на подушке, кривил губки, будто шептал какие-то беззвучные слова. В душу Василия первый раз за многие годы заглянул солнечный луч. И там, в глухой темноте, в сумеречных пасмурных дебрях, что-то ожило, дрогнуло, стало тянуться вверх, к яркому свету...

— Хороший сыночек, — Василий улыбнулся. — Теперя настоящая жизня пойдет.

Антонида почувствовала вдруг, как что-то вроде шевельнулось в ней к этому человеку — что-то теплое, светлое. Захотелось услышать от него ласковое слово. Сгорая от непонятного, трепетного стыда, она откинула в сторону одеяло, тихо проговорила:

— Посмотри, какая я тоненькая. Тоненькая-тоненькая... И легкая-легкая...

А солнце уже скрылось, в душе Василия опять легли холодные тени. Он отвернулся, безразлично сказал:

— Я на диване лягу. Умаялся...

Он перепрятал мешочек с золотом, лег, но всю ночь не смог сомкнуть глаз. Чуть забудется, мерещится Спиридон — щелкает белыми челюстями, таращит пустые глазницы, налезает... Василий просыпался в поту, дрожал. Ему было страшно. В голове больно колотилась тревога: как понять все, что случилось в Никишкиной пади? Подошел к Спиридону, забрать свой кортик, а кортика и нету, только дырка в гнилой рубахе. «Кто-то унес кортик, — как в бреду бормотал Василий, метался на жестком диване, — Кто-то был в Никишкиной пади, мыл золото, я следы видел, чужое кострище. Натакался, гад, на мое богачество, подбирается к моей жизни. Господи, да что же это? Страх какой... Спаси, господи, вразуми... Не дай погибнуть... Возблагодарю тебя, господи...»

Он закрыл глаза, и снова перед ним появился Спиридон.

Утром Василий вытопил просторную поповскую баню, напарился на жарком полке березовым пахучим веником, переоделся в чистое, выпустил из бани пар, и снова затопил, налил в чан воды. Когда вода забурлила ключом, принес плитку китайского чая, отломил половину, раскрошил, бросил в чан. «Какой наваристый, — вздохнул он, помешивая веселкой. — Хоть из блюдца хлебай».

Василий готовился варить панты изюбря, которые привез из тайги. Поросшие мягкой, шелковистой шерсткой, наполненные кровью, рога лежали в завозне — развилистые, о четырех отростках. В городе за такие дорого платят...

Он с недавних пор стал замечать за собой неладное — глаза совсем потускнели, таращатся, как у филина. Во всем теле слабость, изнеможение, ноги не держат. Бывало, в голову забредали проказливые мыслишки, а теперь и сидеть рядом с бабой неохота... Рано бы, в сорок два года, при молодой-то жене...

Во дворе стояло корыто с помоями — кормить свиней. Василий заметил возле вонючую лужицу: из корыта тоненькой клейкой струйкой вытекала закисшая, зеленоватая жижа. «Прохудилось, — подумал он, — надо заткнуть дырку, а то все выбежит». Странно устроен человек — Василий смотрел на корыто с помоями, а в голову пришла думка, что вот так же тоненькой, незаметной струйкой из него самого уходит жизнь. «Истечение жизни, — подумал он. — Надо заткнуть дырку, а то жизня вся повыбежит...»

Ежели панты отварить как надо, высушить на ветерке под сараем, а потом строгать помаленьку, настаивать на них водку, пить каждый день по рюмке — верное дело, все хвори, все недуги, как ветром сдует. Снова станешь молодым, прытким, до всего тебе дело и мысли веселые.

Василий бережно опустил панты в чан. Как узнать, когда их вынимать? Переварятся — пропадут... Он стал читать про себя «Верую». Два раза прочтешь молитву, и пора вынимать, остынут — и опять в горячую воду...

Когда все было сделано, Василий вспомнил: приходила Лукерья, велела освободить избу Елизара, теперь там будет жить какая-то докторша. Он запряг коня, перевез к себе барахло, которое накопилось у деда Елизара за долгую жизнь. После обеда надумал сходить к Нефеду, выпросить водки, настоять на пантах.

Маша вернулась из Красноярова к полудню, перетащила в избу свои узелки. Лукерья, Фрося, Катерина помогли ей приубраться. Семен привез дров, растопил печь, загремели чугунами — вместе пообедали.

— Посуду вымою, прибегу к вам, Лукерья Егоровна, — пообещала Маша, провожая гостей за калитку.

Она была счастлива, в Густых Соснах ей все понравилось — Лукерья Егоровна, Фрося, тетя Катерина и Семен — заботливый, дров привез. И Антонида славная. Вот бабка-повитуха противная, наверно, будет вредить, но ничего. «Нас вон сколько, неужели не одолеем одну-единственную злую старуху, — улыбнулась Маша. — Одолеем! Без трудности никакого хорошего дела не бывает». Она радовалась, что с первого дня нашлась работа, будто ее здесь ждали, будто все верят, что она может вернуть здоровье больным.

Маша не стала запирать избу, выбежала на улицу — ее ожидала у своей калитки Лукерья. Почти сразу столкнулись с Василием, который неторопливо шел к Нефеду. Маша взглянула на него и обмерла. Не помня себя, ничего не соображая, закричала страшным голосом:

— А-а-аа... а-а-аа!

Василий остановился, поглядел на нее тусклыми глазами в белесых, прямых ресницах, удивленно спросил:

— Ты чего, девка, дикошарая? Не в себе?

— А-а-аа... А-а-аа!.. — задыхаясь, кричала Маша, в остановившихся глазах у нее был ужас.

Василий плюнул и так же неторопливо пошел своей дорогой. К Маше подбежала Лукерья.

— Машенька, ты чего? — Лукерья обхватила ее за плечи. Маша замолкла, зубы у нее стучали, она не могла отвести глаз от удалявшегося Василия.

— Пойдем ко мне, Машенька, — ласково сказала Лукерья. — Пойдем... Ишь, как испугалась. Приблазнилось чего-то...

У Маши будто отнялись ноги. Прибежала тетка Катерина, с Лукерьей затащили девушку в избу. Губы у Маши пересохли, щека дергалась. Ей дали напиться, но вода только побулькала в горле и вытекла.

Луша сидела на табуретке возле кровати, держала Машину руку. Та прикрыла глаза, губы у нее шевельнулись.

— Ты чего?.. — наклонилась над ней Лукерья. — Не слышу я, погромче...

Маша открыла глаза, посмотрела на Лукерью и вдруг отчетливо выговорила:

— Вешатель... Убийца... Меня повесил.

Лукерья с тревогой посмотрела на больную, тихо сказала тетке Катерине:

— Бредит... В жару вся. Дай-ка сырую тряпочку на голову. — Она склонилась над Машей. — Успокойся, ничего такого нету, почудилось тебе... Усни, полегчает... Никакой это не вешатель, муж Антониды, Василий Коротких.

Маша снова затряслась, побелела. Из горла вырвался тот же хриплый, истошный крик:

— А-а-аа... А-а-аа!.. Спасите!

Она пришла в себя только под утро, задыхаясь и плача, рассказала Лукерье, Фросе, тетке Катерине, как Василий Коротких в Троицкосавске повесил ее и еще пять партизан, как ее спас от смерти фельдшер Иван Николаевич Машков. Он и сейчас живет в Троицкосавске.

В избе было тихо. Тикали ходики, всхлипывала Маша, которую била дрожь... Лукерья, Фрося, Катерина сидели молча, не зная что подумать, что сделать. На печке, уткнувшись лицом в подушку, беззвучно плакала Лелька.

Филипп Ведеркин забросил домашнее хозяйство, пропадал на постройке. Жена ругалась, он таращил на нее сердитые глаза, тряс бородой: «Что ты понимаешь, темная? Не для себя стараюсь, должность справляю... Опосля всем миром поклонитесь, спасибо скажете».

— Дурак, — отругивалась жена. — Пущай ревком брюхо надрывает, пошто тебе больше всех надо? Они, гляди, как: друг за дружку, и все на Петрушку.

— Слепая стала? — кричал в ответ Филипп. — Все стараются, удержу нет. И русские и буряты... Для детей нашенских.

Но разве бабу перетолкуешь, перекричишь? Филипп наскоро хлебал щи, бежал во двор, налаживал там упавший забор, накалывал дровишек и снова исчезал: ждали дела на постройке.

Спал Филипп плохо — не давала покоя забота о чужой беде, не мог придумать, как помочь Амвросию. Грызла дума, что арест попа подстроил Коротких, он — главный всему виновник... «Не стану молчать, — твердо решил он, наконец. — Расскажу Лушке, что знаю про оружие».

Филипп застал Лукерью дома. Вошел и с порога начал без всякого предисловия.

— Здравствуй, Лукерья Егоровна. Заявился по срочному делу, надо нам с тобой сыскать истинную правду, а то человека зазря загубим.

— Присаживайтесь, Филипп Тихоныч.

— Ладно, сяду, хотя долго находиться у тебя не могу, работы полно. Школу строить — не портками трясти. Так вот, слушай...

Филипп рассказал, как по ранней весне увидел ночью в окошко — Васька Коротких с какими-то мужиками толчется возле колокольни. И кони с телегами при них.

— Ночка была темная, они передо мной не то, чтобы как на ладошке, а маленько видно. Я вышел во двор — чего, думаю, творят? А самому спать охота. Нет, думаю, погляжу, выспаться времени хватит... Тут зачинают они что-то таскать в подвал. С телеги, понимаешь, и в подвал... Гляжу — винтовки. Ах, туды твою, думаю, вооружение. И Васька с ними пластается, таскает. Я ничего не упускаю... Ну потом Васька подвал, видно, запер, и за ручку с мужиками. Те на свои телеги и — прощевайте, Густые Сосны.

— Чего же вы молчали до сих пор, Филипп Тихоныч?

— А черт его, дурака, знает... — развел руками Филипп. — Думал, чужие винтовки на сохранение ему привезли что ли... И то надо бы сказать... Затмение нашло, вот и молчал...

Не скажешь ведь, что побоялся. Этому Ваське из винтовки не гусей стрелять по весне... Не для одного человека такое вооружение, на целую, видать, шайку. Вымолви супротив какое словечко, сам себя после не сыщешь... Что-то затевается, а какой будет конец — непонятно. Похоже что красные одолеют, но ведь всякое может стрястись...

— Где он, собака, ключ сыскал, вот что удивительно, — после тяжелого молчания вздохнул Ведеркин.

Ключ... Лукерья вспомнила, как при обыске Антонида сказала, что вместе с Василием взяла в подвале стекло для школы... Неужели Антонида знала про оружие?

— Васька в этом деле всему вина. А вы — попа за жабры: за решеткой аллилую поет.

Лукерье представилось, как Василий тогда сказал, что Амвросий припас оружие для мятежа. «Я тихо живу... Ни богу не грешен, ни людям...» Перед глазами стояла насмерть перепуганная фельдшерица Маша, в ушах звучал ее страшный рассказ.

— Васька подстроил, — твердо сказал Филипп. — Пономарь... С такой свинячей душой не звонить возле самого неба, а как тарбагану — в земле рыться. Видала, как попу напакостил?

— Да зачем же он?

Филипп удивился Лукерьиной недогадливости.

— Как — зачем? Надумал внедриться в поповский дом — и все. Попа за шкирку, на поповне женился, хоть она и того...

— Это его ребенок.

— Брось, Лушка, то-есть, Лукерья Егоровна... Ихнее супружество — не нашего ума дело, а попа вызволить из беды, это непременно. Теперь соображай, как и что, а я побегу, без меня там, на постройке-то, все дело стоит.

— Погодите, Филипп Тихоныч. — Лукерья положила сына в люльку. — Нельзя так: «соображай, а я побегу...» Надо было раньше сказать про оружие. Амвросий, может, в тюрьму не попал бы...

— Выходит, моя вина, что он за решеткой?

— И не знаю, как...

— Ты, Лушка, не бреши. — Филипп утер рукавом вспотевшее лицо. — Я и осерчать могу.

Лукерья села к столу.

— Серчать — простая штука, дядя Филипп. Ежели из-за всего станем серчать друг на друга — делу навредим. Нам надо за правду стоять. Выходит, все мы повинные, доверчивые очень... Тихий, мол, богобоязненный, без вреда живет... А оно вон чем обернулось.

— Это верно, — сказал Филипп, подумав. — Общая вина имеется, не один я... Хотя, надо мне было раньше сказать, это я признаю... Теперь я его, гада, допеку, хлебало ему раскровяню.

— Что вы, Филипп Тихоныч... И не думайте. Пронюхает — не станет дожидаться...

— Да я его...

— Филипп Тихоныч, — Лукерья пошла на хитрость. — Без вас прямо не знаю, как быть в такой трудности. Здесь толковая голова нужна... Без шуму надо... Какое ваше соображение?

— А такое мое соображение, — ответил Филипп, чуть успокаиваясь, — пока надо молчком. Чтобы ни-ни... Пущай гад ничего не ведает. А ты давай в город, расскажи, как и что, мол, схватим и доставим в лучшем виде. Про меня можно и не болтать, просто скажи, что все разъяснил Ведеркин Филипп Тихоныч.

— Спасибо, Филипп Тихонович, так и сделаю.

— Гляди, виду ему не показывай, — наказал Ведеркин. — Ежели что прознает — поминай, как звали. Такой верткий гад, из рук выскользнет. Ну, прощевай, некогда мне лясы точить.

Лукерья проводила его до калитки, сказала с поклоном:

— До свиданья, Филипп Тихоныч. Заходите.

Филипп ушел. Лукерья тяжело задумалась. «Как трудно бывает сразу угадать человека — хороший он или плохой... Случается, правильно попадешь, а то и мимо... Один — весь на виду, а другой притаился... Вот и Коротких. — Лукерья встала, походила по избе. — Правда, в город надо. В каждом деле своя голова нужна, но тут одной нельзя. Кого я в городе знаю? Иннокентия Ивановича Честных. Он как-то спрашивал об этой падлюге. Что он спрашивал? Кажется, какой мужик Василий Коротких. Вот, и поеду к Иннокентию Ивановичу...» Тут Лукерья вдруг вспомнила, что Честных — шурин Василия Коротких. Как же быть? — Ей пришла в голову страшная мысль: «А что, если они заодно? Расскажу, а он упредит гада...» Она похолодела. «Не похоже, что предатель, но ведь в душу не влезешь...»

Она ничего не успела решить — пришли Фрося и Поломошин.

— Направлялся, Лукерья Егоровна, к тебе, да по дороге Фросю догнал. Вместе вот...

— И ладно, давайте чай пить; сейчас и тетя Катя с Лелей придут, у соседей они.

Петр смотрел на Лукерью, на Фросю и улыбался.

— Ты чего? — спросила Лукерья. — Ровно именинник...

— Куды там! Дело к тебе, не знаю, как приступиться. Прошлый раз хотел Фросе обсказать, она убежала, вон — и не глядит на меня.

Фрося вспыхнула, пошла за самоваром.

— Хорошее, видать, дело, ежели не глядит...

— Погоди, Лукерья Егоровна... — Петр перестал улыбаться. — Не шучу я... — Он печально посмотрел в окно. — Тяжело мне одному, без жены.

Фрося двинула самовар на стол, растерянно взглянула на Лукерью.

— Верно, худо тебе, — будто сочувственно вздохнула Лукерья, подала ему стакан чая. — Пей вот...

— Ну, да, — оживился Петр. — А Фрося вникать не желает. Душа у меня, понимаешь, изныла от тоски. И по хозяйству все кувырком идет, никакого порядку. Невмоготу больше без семьи.

Щеки у Фроси пылали: «Да он вовсе спятил, или насмехается...»

— Чем тебе помочь, не знаю... — участливо проговорила Лукерья и чуть-чуть подмигнула Фросе. — Девушек на селе много, выбирай любую. — Она взглянула на Фросю: — А Фрося чем не пара?.. Молодая, ладная, хозяйственная. Одна беда: разговаривать не желает.

— Не дури, Луша! — пришла, наконец, в себя Фрося. — Разобижусь. А Поломошин... Поломошин хочет, чтобы его ревком обженил.

Петр отодвинул стакан.

— Да вы что, в самом деле? Я по-хорошему, а вы шутки строите. Какая женитьба, я четыре года, как женат. Дочка у меня маленькая. Не могу больше без них. В станице они, завтра поеду, привезу. Посоветоваться хотел, не хорошо уезжать, не сказавшись... А вы потешаетесь...

Фрося вдруг с ревом выбежала из избы.

— Брось, Петро, — дружески проговорила Лукерья. — Не серчай, мы же не знали, ты о семье никогда ни слова... Поезжай, конечно, им без тебя тоже однако не сладко. Я завтра в город направляюсь, вместе и поедем. Погоди, Фроську кликну. У нее с вечера голова болит. Второй день не в себе.

Лукерья и Фрося вернулись не скоро.

— Ладно уж, Петя... — виновато сказала Фрося, отворачивая от него заплаканное лицо. — Чего там... Ты как-то нескладно затеял, ну, мы и не поняли. Красивая у тебя жена?

— Куда лучше.

— Давно надо было съездить. — Фросе было неловко. Она повернулась к Луше:

— А ты зачем в город?

— Надо, вызвали... Вместе с Петром поедем.

Вечером, когда Фросина обида чуть отлегла от сердца, Лукерья рассказала ей все, что услышала от Ведеркина о Коротких.

— Вот как получается, — раздумчиво сказала Лукерья. — Надо забрать его, а я не решаюсь. Еще выйдет, как с Лукой. Коротких не один, конечно... С ним, надо думать, тот же Лука, Нефед. А еще кто? Много у нас с виду тихоньких. А я теперь тихоньким не шибко верю. — Она встала, прошлась по избе. — Луку мы тогда схватили, а он вывернулся, потешается над нами. Коротких хитрее Луки... Вот и надумала я поехать в город, обсказать наше положение.

Коротких утром увидел, что Лукерья с Петром на двух подводах поехали по дороге в город, скверно выругался: «Пущай едут, туды их. Без них воздух чище».

У него в последние дни было такое настроение, хоть вой в голос: кто-то побывал в Никишкиной пади, прокрался, как тать к изголовью. Пусть бы любая беда, только не эта. Василий возроптал на господа — куда, мол, глядел, как допустил?.. Никишкина падь дороже жизни. «Нечего сидеть, туда надо, — в глазах у Коротких было темно. — Придет за золотом, живого не выпущу... Скалу обвалю на вора, глотку ему перегрызу». Он опустился на колени: слез не было, а плечи тряслись.

Но ночам ему не давал спать ребенок — верещал, как под ножом. От этого, что ли, вспоминался дурной крик приезжей докторши, он руками зажимал уши, но легче не становилось.

Надо было собраться с умом, понять откуда идет несчастье.

Выходило, что нет страшнее, как лишиться золотого богачества. «Надо еще подумать, — торопливо соображал Коротких. — Беда в одиночку не ходит... Из-за угла норовит, да в спину. А за что, кому плохо сотворил? Откуда еще ждать напасти?»

Каждая жилка трепетала в его худом теле, каждая жилка была настороже... «Кто ворог? — метался в уме Коротких. — Кто с камнем за пазухой, кого оберегаться?» Он жадно пил из ковша холодную колодезную воду, она вроде немного остужала душу, голова становилась яснее. Кажется, никто в селе не желает ему зла. «Нефед и Лука могут предать, много лишнего про меня знают, проклятущие. Продадут, и не перекрестятся... К ногтю бы их, чтоб не пикнули. От них надо ждать подлости».

Василий закрыл глаза и сразу будто услышал жадный голос Нефеда: «Мельница, вот какая у меня мечтания. Во сне вижу мельницу».

«Чего это я? — Он плеснул на руку воды из ковша, ополоснул лицо. — Ну и пущай покупает, мне-то что. Серафим Леонов из Воскресенского продает мельницу, у Нефеда денег полно». Тут Василий подумал: «Нефед, поди, и не знает, что Леонов продает. Пойду-ка к нему, пущай поторопится, а то другие ухватят. Он мне вроде обязанный останется. Проведаю, не замыслил ли чего худого, про Луку выпытаю».

Василий надел соломенную шляпу с широкими полями, которую купил в городе, вышел со двора, направился к лавочке. Шел, а внутри был страх. «Нефед хитрый, у него правды не допытаешься. И Лука собака хорошая... Как складно сделалось бы, ежели одного из них убрать. Но — как? И без того всяких грехов полно... — Он перекрестился: — Чего это я, какие там грехи? От лукавого все сумления, господа редко вспоминаю...»

Дверь в лавку была открыта. Василий остановился, прошептал одними губами:

— Не оставь меня, боже... На тебя уповаю. К небу приходящим отказу не бывает, господи. Со святой верой к тебе: не оттолкни от себя, научи!

И будто добрый ангел коснулся его легким крылом: Василий вдруг круто повернулся, торопливо зашагал прочь от лавки, к дому Луки, постучался в окно.

Лука обрадовался.

— Сколько не виделись... К тебе заходить сумлеваюсь, поповна больная, завсегда дома. — Он ухмыльнулся: — Важная, паря, у тебя хозяйка. Чем приманил, одному богу известно... А может, ее не бог, а леший подсунул? С чужим ребенком.

— Не богохульствуй, Лука Кузьмич, не гневи господа. Мой ребенок.

— Ну, ладно, не серчай. В шутку я.

Василий присел в уголке у двери. Лука подошел, взял его за рукав:

— Ты чего — возле умывальника? Возле умывальника только сваты сидят. Давай, чайку попьем. У меня новая работница. Сейчас крикну.

Он вышел, вернулся с толстой Акулиной, солдатской вдовой. Акулина поклонилась Василию, вытерла запаном руки, загремела самоварной трубкой.

— Ты теперя справно зажил, — проговорил Лука, доставая с полки стаканы. — Кум королю... И лошадки у тебя, и коровушки. Ничего приданое оставил Амвросий.

— Бренная жизня — временная... — Василий вздохнул. — Много ли мне надо?

— Много не много, а работницу держать придется. Антониде с таким козяйством не совладать. На сенокос да на жатку мужиков найми. — Лука засмеялся. — И зараз в кулаки угораздишь.

Василий к этому разговору не пристал, повернул, куда ему надо было.

— Не те у меня соображения, Лука Кузьмич. Не о себе, о людях думаю, о чужом счастье пекусь.

Акулина нарезала хлеба, поставила на стол молоко, масло.

— Пущай идет, своим делом занимается. Мы и сами самовар скараулим, — сказал Василий.

Акулина ушла.

Лука вздохнул:

— Нету спокоя... Мимо избы все ночи комсомольцы ходят с винтовками. Меня сохраняют, что ли... Лукерья с Фроськой настропалили сосунков.

Помолчали. За чаем Василий заговорил о том, что скоро в селе откроется кооперативная лавка.

— У Фомы в избе понастроены, сказывают. Прилавок сколотили. Сегодня Лушка в город поехала, однако товары привезет в новую лавку. — Он помолчал. — Туго Нефеду придется, барыши поубавятся, в кооперации товары дешевые, все туда кинутся.

— Чего нам до Нефеда, — махнул рукой Лука. — Барыши — его забота...

— Не по православному рассуждаешь, Лука Кузьмич, — тихо возразил Василий. — Мы все одному Христосу поклоняемся.

— Жила твой Нефед, язви его, — рассердился Лука. — Сквалыга, живоглот. Пущай пропадает, горевать не стану.

— Протяни руку утопающему. Возлюби ближнего своего.

— Не руку ему, а стягом по загривку.

Василий вспомнил, как Лука снаряжал Нефеда с обрезом подкараулить Лукерью. Нефед тогда испугался, Лука посулил ему пулю в жирное брюхо. Мог и прикончить... Главный он у них.

— Нефед-то будет покрепче тебя, Лука Кузьмич... Мельницу мечтает купить, кожемялку.

— Сдохни он! — Лука налился кровью. — Темные у него деньги.

Василий вздохнул.

— Пропадет мужик, задавит его кооперация. Придется прикрывать торговлишку. По миру, правда, не пойдет, с голоду не погибнет...

— Чего ты пристал ко мне со своим Нефедом? — взвизгнул Лука. — Коли мил, валяй к нему.

— Я по своей правде рассуждаю, Лука Кузьмич. По христианскому чувству. Тут, вишь, какое дело, можно спасти человека.

— Это как же?

— Проведал я, что Серафим Леонов, из Воскресенского, продает свою мельницу, какая-то беда у него приспела... Видно, дешево уступит, срочно нужны деньги. Так вот, я и хочу Нефеду сказать: пущай покупает. Купец, мол, из тебя не получился, становись, Нефед, мельником.

Лука странно поглядел на Василия, забегал по избе. Он что-то торопливо соображал. Василий намазывал маслом кусок хлеба, ждал, что будет дальше.

— Погоди, паря, послухай, — жарким шепотом зашипел, наконец, Лука. — Такое, понимаешь, дело... Не соображу никак, куда оно выйдет... Не ходи, одним словом, к Нефеду. Вот беда, все мысли на раскоряку... Погоди...

— Да ты чего, Лука Кузьмич? Будто хворый.

— Захворал, паря, захворал! — с радостью вскричал Лука. — Мы с тобой такое учудим, Нефеду только портки менять. Ты точно знаешь, что Серафим продает мельницу?

— От надежного человека слышал.

— Бегу, паря, запрягаю коня. Поеду, сторгуюсь... Покупаю, значит, мельницу, если в цене сойдемся!

— Ты что, Лука Кузьмич? — спросил Василий, пряча свою радость. — На что она тебе? Из Густых Сосен придется укочевать...

— И укочую! На кой черт мне Густые Сосны, Воскресенское не хуже. Избу перевезу, хозяйство. Здорово будет — мельник Лука Кузьмич. Ха-ха... Ну, паря, спасибо... Не серчай, побегу запрягать.

Во дворе он схватил Василия за рукав.

— Не ходи к Нефеду, как дорогого человека прошу.

Василий потихоньку пошел домой. В голове у него весело прыгали бойкие мысли: «Как складно все содеялось: Лука уберется в Воскресенское, не сможет мне навредить, других забот будет полно. Нефеду не до меня, у него кооперация в печенках. Куда ему тягаться с кооперацией, голый останется... Крестьянством проживать не сможет, — забыл, как и землю пашут, мозолей боится. Мужики работать на него не хотят, так он нынче хлеба не посеял, только картошки понатыкал, морковку посадил да капусту. От одной огородины брюхо взбунтуется... Уедет из села, слава богу, нет ему другого исходу. Однако, в город ему дорога, пущай там сладкую жизню попробует».

Теплое, ласковое облако обхватило Василия, словно приподняло над землей, понесло... Он не чуял, как дошел до крыльца...

— Господь вездесущий, всемилостивый... — шептал он. — Водишь меня, грешного, по земле за руку, оберегаешь... Вон, какое добро сотворил, господи, злобу вражью отвел от меня... Да святится имя твое во веки веков. — Он открыл дверь к Антониде, которая лежала с ребенком в постели, громко крикнул с порога: — Слухай, жена! Ревкомовцы школу построят, не смей туда учительшей. Школа будет готовая, а учить — некому! Попляшут... Кланяться придут, просить станут — не ходи, запрещаю. А то — гляди у меня.

Василий погрозил Антониде кулаком.

Вот уже пять месяцев Иннокентий Честных работает в новой должности — губком партии послал его в прокуратуру — следователем по особо важным делам. Сколько ни отказывался, не помогло. «Ничего, сказали, овладеешь. Все мы такие, каждому нелегко. Когда-нибудь, может, и на курсы пошлем, заправским прокурором станешь. А пока — работай, мы тебе доверяем».

— Куда мне... — упирался Честных. — У меня грамотешки не хватит.

— Ничего, грамота — дело наживное. Книжки читай, иногда хорошие попадаются.

Написали направление, приложили лиловую печать.

— Ответственное дело поручаем: борьбу с врагами революции. Будь честным и стойким. Там нужен верный глаз, чистая совесть. А тебе этого не занимать... Ежели в чем засомневаешься — приходи, вместе разберемся, с кондачка не решай, ошибиться тебе нельзя.

Работа захватила его, увлекла. Домой иногда и ночевать не приходил, все некогда. Среди многих людей, которые прошли через его кабинет, Иннокентия Честных особенно заинтересовали архиерей и унгерновский капитан. Было ясно, что оба они — матерые враги, прибыли для организации кулацкого мятежа, для свержения новой власти. Иннокентию удалось неопровержимо доказать их связь с российской контрреволюцией, с иностранной разведкой. Но они ничего не признавали, путали, сбивали с верного пути. Часовщик на первых допросах тоже запирался, а потом, видно, понял, что это бесполезно... Честных узнал, что он скупал для архиерея золото: при аресте нашли около двух фунтов золотого песку.

— У кого купили? — спросил Честных.

— Не знаю... — слезливо ответил часовщик. — Фамилию не спрашивал... Отпустите, ни в чем не виноват. Если нельзя покупать, больше не стану. У меня семья, малые дети...

— Ну, а какой он был с виду? Старый, молодой, бедный, богатый, черный, белый?

— Что вы в самом деле?.. Длинный такой... Сухопарый, глаза серые, навыкат, будто вылезти хотят... Лет, видно, за сорок. Все господа бога поминал...

— Господа поминал? — Честных насторожился. — Так, так... Он городской или приезжий?

— Не знаю. Похоже, что из деревни. Отпустите меня, гражданин начальник...

— Ладно, — сказал Честных. — Я вас отпускаю, надо будет — вызовем.

Часовщик быстро захлопнул дверь, бегом бросился по коридору.

Честных закрыл глаза, попытался представить себе человека, который принес часовщику столько золота. Получилось что-то несерьезное: привиделся Василий Коротких. «Заработался я, устал... — подумал Честных. — Вот всякая чушь и лезет в голову. Надо пройтись, подышать свежим воздухом». Он запер кабинет, пошел к берегу Селенги, побродил там по глубокому снегу.

День был ясный, на небе — ни облачка, Селенга лежала широкая, белая, кое-где ветер смел с нее снег, там блестели синие полосы льда. По накатанной снежной дороге через реку медленно ползли друг за другом санные подводы — крестьяне везли на рынок продукты: мясо, укутанные теплыми дохами кули картошки, угловатые мешки мороженого молока. Бабы тащили в ведрах, в корзинах пахучую оранжевую облепиху — горожанам на кисели. Какой-то старик с мешком на спине путался в длинном тулупе, едва передвигал нескладные подшитые валенки — нес на рынок кедровые орехи — сибирское лакомство. Мимо Честных прошла пожилая бурятка с трубкой. Через плечо у нее болталась связка детских унтиков — здорово умеют буряты шить из овечьих шкур легкую, жаркую обувь. Молодой парень в меховом дэгэле провез гору березовых туесков с плотными крышками — наливай хоть холодное, хоть горячее — не вытечет. В туеске даже суп, говорят, можно сварить: будто наливают воду, кладут мяса, дикого лука — мангира, солят. Опускают туда чистые, раскаленные в костре камни, плотно закрывают крышку. На огонь ставить не надо: такой получается суп — объеденье...

Своим чередом текла привычная жизнь.

Лукерья сидела с Петром, ее лошадь лениво брела сзади: Петр привязал за телегу. Он что-то рассказывал, Лукерья слушала и половины не понимала: точно во сне. А Петр говорил и говорил... Лукерья время от времени будто пробуждалась, но вскоре опять задумывалась. Выходило, что Антонида знала про оружие. Ежели так, нельзя ей учительницей... Вспомнилось, как они вместе мечтали о хорошей жизни, какие складные слова говорила Антонида. Куда все подевалось, опутал ее Василий. Лукерья погнала от себя черные мысли: «Не пойдет она на предательство. Не такая она».

Лукерья обернулась. Сзади шла лошадь, кивала большой головой, будто соглашалась: не такая, не такая...

«Знала она про оружие, — снова подумала Лукерья. — Не могла не знать: муж ведь ей Коротких. Отца в тюрьму посадила. И про повешенных знает. С Василием они заодно...»

Лошадь согласно закивала головой, тяжко завздыхала: заодно, заодно...

«Разошлись с Антонидой наши дороженьки... Сойдутся ли когда-нибудь...»

В городе Лукерья попрощалась с Петром — ему надо было в станицу, Лукерья поехала разыскивать Иннокентия Ивановича.

Честных обрадовался ей, усадил к своему столу в мягкое, глубокое кресло, принялся расспрашивать о Густых Соснах. Лукерья сидела, как связанная, не знала, что отвечать: была настороженная, примеряла каждое слово. В молодые годы живут с открытым, доверчивым сердцем, с ясной душой. Осмотрительность приходит со зрелыми годами, после многих жизненных передряг, потрясений. В юности глаза смотрят широко, ни от кого не прячут мыслей и чувств... Лукерья думала: «Вот, кабы можно было прямо спросить: «Иннокентий Иванович, вы меня не подведете, ежели доверюсь?» Но так спрашивать не годилось, надо было самой найти правильный ответ на этот трудный вопрос.

Перед Лукерьей сидел не молодой уже человек, с усталым лицом, с доброй улыбкой. Пустой рукав заткнут в широкий ремень... «Может он и очень хороший, а может... Кто знает?».

Честных почувствовал в Лукерье непонятную отдаленность, будто между ними стояла тонкая, прозрачная льдина: человека сквозь нее видно, а тепла от него нет. И Луша словно остерегается разбить эту стеклянную льдину.

— Где вам руку так, Иннокентий Иванович? — спросила Лукерья, чтобы не молчать.

Иннокентий Иванович потрогал пустой рукав.

— Ничего, — ответил он весело. — Вторая вон какая здоровенная. Проживу и с одной.

— Да нет... — смутилась Луша. — Вы не обижайтесь... Я от души спросила.

— Чего вы, Луша, я ничего... И верно, стоит рассказать... Для меня тут есть большая загадка, может, пособишь разобраться.

Он вышел из-за стола, сел в кресло напротив, закурил.

— Вот слушай. Всего рассказывать не стану, длинно получится. В общем, меня контузило и угодил я прямым путем к белякам в лапы. А коммунистам у них особый привет: без лишних рассуждений — к стенке. Тут, на беду, повстречался мне знакомец — семеновский солдат, из нашей деревни родом. Рожа елейная, а гад, каких не сыщешь. Ну, думаю, совсем ладно получилось: этот меня наверняка не выпустит. Разве что — ногами вперед... Я со злости харкнул ему в рожу, а он утерся и говорит: на расстрел водят кучей, ты становись в последнем ряду и загодя падай, может, живой останешься. Почему упредил, непонятно. Не пожалел же... Я, значит, так и сделал, как он велел. Руку вот отстрелили, и все. После выбрался из ямы.

— Хороший человек попался, никакой не гад.

— Думаешь, хороший? А мне сомнительно. Тут и есть та большая загадка. Нету моей веры ему... Как подумаю, что хороший, вся душа на дыбы поднимается.

— Не пойму, Иннокентий Иванович... — Лукерья смотрела с удивлением. — Как же не хороший? — Она помолчала. — Это в каких местах случилось?

— В Троицкосавске, в Красных казармах.

Луша прикрыла рукою глаза, вспомнила, что рассказывала о Красных казармах фельдшерица Маша. Там Василий Коротких повесил шестерых партизан.

— Дядя Кеша, — попросила она. — воды бы...Чего-то пить захотелось.

Иннокентий Иванович налил из графина воды, Лукерья чуть помочила губы, поставила стакан на стол.

— Как его звали, семеновца, не помните?

— Пошто не помню? Помню... — задумчиво ответил Иннокентий Иванович. — Да и ты знаешь его, он теперь в Густых Соснах — Василий Коротких.

Лукерья побледнела.

— Он вам сродственником доводится?

— Наверное того... — неохотно кивнул Иннокентий Иванович. — Думаешь?.. Нет. У нас с ним никогда ни любви, ни дружбы не было, завсегда зверем поглядывали. Коротких по всем статьям — первеющая гнида. Наверно для спасения своей шкуры меня упредил: «Ежели, мол, этот Честных живой останется — век будет мне обязанный». А я, вишь, вовсе и ничего. Он у меня на бирке зарублен. Сейчас вроде начисто вылезает на свет божий: на одном бы изловить, и уж остальное распутаем. Помнишь, я как-то наказывал, чтобы приглядывались.

— Дядя Кеша... — Голос у Лукерьи перехватило. — Я и приехала рассказать... Погодите, сейчас... Соберусь с духом.

Иннокентий Иванович вдруг отчетливо услышал, как в комнате с тихим протяжным звоном упало что-то хрупкое, рассыпалось в мелкие, веселые дребезги. «Льдина разбилась, — с улыбкой подумал он. — Подтаяла и разбилась».

...Они разговаривали допоздна. Иннокентий Иванович хмуро выслушал о повешенных, о том, как Коротких таскал с приезжими мужиками под колокольню оружие, все про Луку. Сжал упрямые губы, походил по комнате. Потом усадил Лукерью писать.

— Напиши все, как рассказала. Большого зверя изловим. Верно что — от народа не укроешься.

Тут затрещал телефон. Лукерья от неожиданности вздрогнула. Иннокентий Иванович сердито взял трубку. Звонил начальник уголовного розыска.

— Чего засиделся, Иннокентий Иванович? — крикнул он в трубку. — Отдыхать надо, отдыхать... Собирайся домой, я за тобой забегу.

— Не могу пока... Важное дело.

— А у меня день пропал, ничего интересного. Привели какого-то хулигана — затеял на улице драку. И еще крик поднял: «Не меня хватайте, а того, которого стукнул». Дурак, правда? Кто же станет хватать пострадавшего... И мне голову заморочил: ударил, говорит, чтобы нас обоих привели в милицию.

— Погоди... Зачем ему в милицию?

— И годить нечего, пустяки... Болтает, будто тот мужик расстрелял в Густых Соснах ревкомовцев. Один задержать его не решился и, чтобы привлечь милицию, затеял драку. Не верю ни одному его слову, навидался я подобной шушеры.

— Да погоди же! — окончательно рассердился Иннокентий Иванович. — Как фамилия задержанного?

— Какой-то Поломошин. Петр, кажется. Не знаешь, случайно?

— Как не знать... — Иннокентий Иванович повернулся к Лукерье.

— Поломошин в городе?

— Вместе приехали. Ему за семьей надо, в станицу.

— Товарищ начальник, — по служебному заговорил в трубку Иннокентий Иванович. — Прикажите немедленно закрыть все дороги, все выходы из города, обыскать постоялые дворы. Возьмите в помощь Поломошина. — Он помолчал, заговорил мягче. — Ну, не сердись, приезжай ко мне, все расскажу. У нас в руках — белые террористы из Троицкосавска. Не упустить бы...

Честных повесил трубку.

— Иди, Луша, отдыхай. Приходи завтра, потолкуем.

— Чего это с Поломошиным, дядя Кеша? — с волнением спросила Лукерья.

— Не тревожься. Хороший парень, нам помогает.

Каждый год, в осеннюю свадебную пору в тайге призывно трубят изюбри. Грузные, переполненные могучей силой, самцы тупо шагают по ломкому, хрустящему валежнику, упруго перемахивают через буреломы, с ревом сходятся на брачные поединки. Налитые кровью глаза ничего не видят, всегда настороженные, чуткие уши слышат только легкую поступь самки, вздрагивающие, жадные ноздри чуют лишь один ее дразнящий запах... Сбычив могучую шею, свесив голову с тяжелыми рогами, изюбри рвутся на смертный бой.

До осени еще далеко...

Василий не пропускал дня, пил крепкий настой пантов, в его вялых жилах бродила чужая пьяная кровь: он будто ложкой хлебал густую, буйную молодость.

Антонида боялась его мерцающих глаз, свистящего шепота: по ночам она беззвучно плакала, уткнувшись в подушку...

Долгими часами Антонида сиживала над колыбелью сына, думала страшные думы о своей жизни. Кого винить в том, что случилось? О чем она раньше мечтала, к чему стремилась? — Антонида не находила ответа. Стать учительницей? Да, а еще? Ответ пришел, но она испугалась, сначала не захотела сознаться... «Да, я мечтала... О чем? О счастливом замужестве, о тихой семейной жизни».

В люльке заплакал сынишка.

Антониде вспомнились все унижения, через которые она прошла. Все растоптала: девичье достоинство, отцовскую любовь, дружбу... ради чего?

Ночью она не сомкнула глаз. Рядом лежал Василий, посмеивался чему-то во сне. Антонида отодвинулась. «Боже, — холодея от ужаса, подумала она, — кем я стала? Он вешал людей... Шестерых сразу... А сколько еще?.. Спрятал в подвал оружие, не сознался, когда отца забрали».

Антонида горячими сухими глазами до боли смотрела в темноту, легонько покачивала рукой люльку. Внутри у нее волнами ходил жар — захлестывал сердце, потом медленно откатывался, ее начинало знобить. «Как же быть? А что, ежели пойти в ревком и все открыть? Тогда меня не тронут, останусь с сыном. — Она перекрестилась — первый раз за многие годы. — Боже, не о себе пекусь, о сыночке, спаси его, не оставь без матери... Растут же у других дети без отцов, и я своего выращу. Вся моя жизнь для него».

Василий заворочался на кровати, заскрипел зубами. Антонида замерла: «Что это я?.. Никак с ума схожу». Она закрыла глаза, постаралась ни о чем не думать, но в голове ворочались тяжелые жернова, перетирали хрустящий, сыпучий песок.

Сын заплакал. «Ребенок еще без имени, нет попа — окрестить... Надо записать в ревкоме — и все. Василий не желает. Сама запишу, схожу к Лукерье и запишу Коленькой, в честь дедушки».

Она взяла ребенка на руки, села к темному окну — ставни не закрыты, было видно, как высоко в черноте тихо светят звезды. Коленька на руках пригрелся, затих. Антонида тоже немного поуспокоилась — мысли не метались клочьями, а словно глухо обволакивали ее серой, вязкой ватой. «Почему я никогда раньше вот так не думала обо всем? Было время поразмыслить — не в один день свалились все беды. Теперь вон сколько насобиралось. Может, я любила его? — Она вспомнила, с какой жгучей ненавистью отказывалась приходить к нему по ночам. — Нет, не было любви. Были ненависть и страх: боялась, что ославит на все село. Когда почувствовала себя матерью, свалилась новая тревога: а вдруг не возьмет замуж. Куда я с ребенком, без мужа... Теперь людей боюсь. Разве это жизнь, когда всякий может крикнуть: она с убийцем живет. Все дни в вечном страхе».

Антонида склонилась над спящим сынишкой, прижалась к одеяльцу пылающей щекой. От сына кисленько пахло пеленками, детским теплом... «Не вынести мне, лучше уж...» Она обмерла, словно окаменела. «Нет, нет... У меня сын, Коленька. Я не смею ничего такого задумывать».

Проснулся Василий, спустил с кровати тощие ноги.

— Залеточка, — заговорил он, не замечая серого, неживого лица Антониды. — Вещее сновидение представилось. Болтают, что сон правду скажет, да не всякому, это понимать надо... Мои сны завсегда в руку. — Он натянул портки, застегнул пуговицы. — Вижу, значит, быдто с высокой горы мчит быстрая река. Камни в ней гремят, шум вокруг, такая сила в воде. А я, выходит, на бережку восседаю и во мне тоже великая сила: все смогу, чего возжелаю. Бог сподобил за праведные деяния. Гору запросто сдвину, один могу целое войско победить, или еще чего подобное. Вот и приходит ко мне суетная мыслишка: попытать свою силушку. А с правой стороны возле меня стоит незримый ангел и воркует голубиным голосом: «Давай, Васяга, сотвори чудо на радость христианам, на посрамление антихристам. Бог тебе поможет». Ладно, думаю, сотворю.

Василий поскреб под рубахой живот.

— Пошто, думаю я про себя, все на свете заведено не по одному моему скусу? Пошто, к примеру, солнце поднимается завсегда в одной стороне? Вот схочу, чтобы стало наоборот, так и будет: такая во мне сила и бог пособит... Но тут я маленько поостыл, вроде сообразил, что лишку перехватил, шибко широко размахнулся. Дай, думаю, вот что содею... Закатал выше колен портки, да и полез в реку. Вода холодная, быстрая. Я в нее один камешек положил, второй, третий... Рядышком, один к одному. Славно так получается. Потом сверху второй ряд, на него — еще один. Во сне работа быстро делается. Меня никакая сила не сронит, хлопочу со рвением. Вот и плотина через всю речку. Вода колотится о каменную стену, бьется, кипит, — но куда ей: сам Василий Коротких преграду учинил, сдавайся, река, поворачивай вспять! — Василий дробно рассмеялся, потер руки. — И сотворилось тут невиданное дело: покатила река в гору! Со свистом назад поперла! Аж камни со дна летят на берег! А возле меня, слышу, ангел сладостно так воркует: «Великая мощь в тебе сокрыта, Васяга. Избранник ты господень». Уверовал я, залеточка, в ангельское воркование: и верно, любую силу обороть могу.

Антонида подняла на Василия глаза. Он стоял босиком, тощий, заросший седеющей щетиной. В тусклых глазах было мертво. Он ухмылялся.

— Всю жизню могу повернуть, куда мне надобно. Такая во мне силища.

За окном вдруг зашумело, налетел шквальный ветер, захлопали непритворенные ставни. Окно распахнулось, лампа погасла. Антонида бросилась к сыну, укрыла его одеялом, едва справилась с оконными створками.

Ветер тут же утих, стало душно, тревожно, на улице и даже будто в избе пробежал слабый шелест и замолк. И сразу ослепительно сверкнула молния, за окном четко показались темные, неподвижные деревья, каждая веточка, каждый листочек.

Василий испуганно перекрестился: он боялся грозы.

Наверху, в черном звездном небе, что-то с противным треском раскололось, рассыпалось.

Антонида зажгла лампу. Василий боязливо переминался с ноги на ногу. Антонида поглядела на него и рассмеялась.

— Ты чего? — сердитым шепотом спросил Василий.

— А ничего, — ответила Антонида. — Гром не из тучи. Не понимаешь? Гром, говорю, не из тучи.

Она широко раскрыла окно.

Василий заколачивал досками церковные окна, не заметил, как подошел Нефед.

— Здорово, паря, — шумно поприветствовал его Нефед. — Божий храм соблюдаешь? Святое дело, господь зачтет.

Василий отложил молоток, настороженно поглядел на Нефеда.

— А у тебя, видать, радость — больно весел...

— Нету, паря, никакой радости, — со вздохом сознался Нефед. — Одни сумления... Какое тут веселье... Не знаешь ли, куда подался Лука? Мимо лавки на телеге проскочил, не остановился.

Василий что-то прикинул в уме, помедлил, проговорил с сочувствием:

— У всякого свое брюхо под рубахой. И Лука такой же... О тебе не помыслит, не жди.

— Верное слово. Чего ему до меня, — слезливо произнес Нефед. — Гад и есть. Не знаешь ли, куда он поехал?

Василий взял молоток, отвернулся, стал прилаживать доску. Нефед еще больше встревожился.

— Погоди, паря Василий... Положи молоток. У меня к тебе душевное прошение: скажи, коли знаешь, куда он поехал?

Василий сел на пенек, вытащил из кармана кисет, обрывок газеты, стал медленно свертывать самокрутку. Нефед от нетерпения перебирал ногами.

— Не томи, Василий. Скажи, какую подлость Лука замыслил?

— Не знаю, как и быть... — Василий наслаждался волнением Нефеда. — Я, вишь, твердое слово ему дал, что никому...

— Васяга, мы ж с тобой, как родные братья... Всеми потрохами чую — под меня гад подкапывается. Скажи, выручи... Не забуду...

— Не могу, Нефедушка. Такое дело, коли ты узнаешь, всю обедню ему испакостишь.

— Приходи завтра в лавку, бери своей Антониде на кофту, — с отчаянной решимостью выкрикнул Нефед. — Задаром. Только скажи, что прошу.

— Лучше ты мне на две рубахи отмерь.

— Бери, живоглот. Грабь, коли совести нет. — Нефед подступил вплотную, губы у него тряслись. — Ну, говори.

— Не забудешь обещание? Мельницу покупать поехал Лука, вот куда.

— Брешешь... — Нефед побледнел, прислонился к церковной стене. — Мельницу? Брешешь... Это я хотел мельницу, моя мечтания.

— Ты хотел, а Лука покупает. Здорово, говорит, будет — «мельник Лука Кузьмич».

— Леонов продает?

— Он. Какая-то беда у него приспичила. Быдто за недорого отдает.

Нефед отпрянул от стенки, схватил Василия за грудь, закричал во весь голос:

— Что ж ты молчал, паскуда? Что ты кишки из меня тянул, сука паршивая? Капирацию откроют — мне погибель... Вся надежа была на мельницу! Из-за твоей подлости я теперя бобылем должен оказаться? Душу вытряхну, змея полосатая!

Нефед зажал Василию горло. Тот захрипел, но тут же извернулся, пнул Нефеда коленом в больное место. Нефед упал, заелозил по земле, застонал.

— Придешь завтра, я на тебе последнюю рубаху раздеру. Я тебе, варнаку, отмерю на обновки, будешь знать, как над Нефедом изгаляться.

Василий не успел опомниться, как Нефед вскочил и бегом бросился к воротам. Задыхаясь, добежал до своей избы, торопливо оседлал коня и помчался в Воскресенское. Изрядно до села повстречал Луку, который возвращался домой.

— Эй, Нефед! — крикнул Лука. — Куда скачешь?

Нефед обернулся, показал кулак. Лука расхохотался:

— Опоздал, брат! Проспал мельницу! Поворачивай обратно!

Нефед крикнул через плечо:

— Перебью! Разорюсь, а моя будет!

Некоторое время Лука ехал спокойно, посмеиваясь про себя, как ловко обошел Луку. Но чем ближе подъезжал к Густым Соснам, тем тревожнее становилось у него на душе: Нефед и верно мог перекупить мельницу — Леонов до того алчный на деньги, что и жену перепродаст. «Надо было залог сунуть... Как же быть?» Чуть не перед самой своей избой Лука повернул обратно. «Не жди, барыга, пропастина вонючая, не отдам я тебе мельницу, — твердо решил Лука. — Еще не выведано, кто из нас хозяин покрепче. Луку грошем не перешибить. Я тебя, гидру, раздавлю, как вошу тифозную».

За околицей он свернул на неторную зимнюю дорогу, погнал коня в объезд, чтобы не встретиться с Нефедом.

Лукерья вернулась из города не одна — с ней на несколько дней приехал пожилой учитель Максим Петрович, потом, может, будет заведовать школой, а пока поглядеть, как идет постройка. На второй подводе под побуревшим, ломким брезентом кооператоры привезли товары для новой лавки. Кооператоров было двое — усатый, который все устраивал насчет торговли, и молодой парень в шинели, видно, из красноармейцев. Он с трудом слез с телеги — одна нога деревянная: не иначе, как потерял в сражении. Усатый называл его Сашей.

— Вот, Саша, это и есть Густые Сосны. Здесь будет твоя лавка.

Кооператоры не стали чаевать, поехали к Фоме Семушкину разгружать товары.

Лукерья собрала ревкомовцев: Иннокентий Иванович велел, чтобы активисты держали Василия под своим неусыпным глазом. Позвала Филиппа Ведеркина и Машу Белову. Фома Семушкин не пришел, занялся с кооператорами.

— У нас важное дело, товарищи, — с волнением заговорила Лукерья, когда все собрались в неуютном доме ревкома. Она вдруг заметила, что за печкой притаилась Леля. — Ты вот что, Леля... Ладно, что не убежала. Иди-ка на улицу, посторожи, пока мы тут потолкуем. Чтобы никто не подкрался, не подслушал... Если что — сразу нам скажешь. Не заиграйся, гляди...

Леля вышла из-за печки — в коротком платьишке, под подбородком узелком завязан платочек. Подперла рукой щеку, проговорила с тяжелым вздохом:

— Эх, Лукерья Егоровна... Пошто у вас ко мне никакого доверия? Изгоняете... — На глазах у нее были слезы. — А я для ревкома вон что...

Леля протянула четыре красных флажка.

— Один над этой вашей избой приколочу, а то старый кто-то сорвал. Второй — где тетя Маша больных лечит. А третий пущай над новой лавкой. Это Фроська меня надоумила...

— А четвертый куда? — улыбнулась Лукерья.

— А над школой! — глаза у Лели заблестели. — Какая непонятливая — у нас же скоро новая школа будет! Четыре красных флага над селом... Здорово?

— Здорово, Леля, — Лукерья взяла флажки. — Ловко сделала. Ну, беги... Охраняй нас. Это тебе наше доверие, ревкомовское поручение.

— Так, вот, значит, какое дело, — заговорила она, когда Леля убежала. — В нашем селе проживает... — голос у нее дрогнул, сорвался. — В нашем селе проживает лютый враг трудового народа, самая что ни на есть проклятущая гидра.

Стало тихо.

— Послухайте, товарищи члены ревкома, что поведает наша докторша Маша Белова, бывшая красная партизанка.

Никто ни словом не перебил взволнованный Машин рассказ. Фрося утирала слезы, мужики сидели, тяжело насупившись.

— Теперь послухайте, товарищи члены ревкома, что поведает Филипп Тихоныч Ведеркин, наш сельчанин.

— Я вот, что доскажу, — проговорила Лукерья, когда Ведеркин закончил. — Василий Коротких приходил к нам с Фросей с наговором на попа, на отца Амвросия, — будто поп собирает оружие против новой власти, сомущает народ семеновскими листовками. Попа арестовали. А теперь ясно, чье дело с оружием.

— Что же это, братцы? — вскричал Воскобойников. — Как проглядели? Где глаза были?

— Поверили гаду: тихий, воды не замутит...

Поднялся Семен Калашников.

— Одно выходит: контра нас обошла. У нее сила. Мне тяжело выговаривать эти слова... На войне был, сколько сражений принял с белыми гадами, страху не знал. Товарищей хоронил. Они умирали с верой — придет на трудовую землю светлый день, не зазря смерть принимаем. И я верил... Отец родной и брат кровный — в общей могиле похоронены. Не пойму, как сам жив остался — от смерти не бегал, и сейчас всю кровь готов отдать за народную революцию. Войну перенесли, разруху, голод какой... А что получилось? Мы построили школу, ее сожгли. Купили сеялку, ее порубили. В нас стреляют из-за угла...

— Ты сегодня кислой капусты не ел? — с издевкой перебил Семена Ведеркин. — Живот не болит?

Все чуть улыбнулись — вспомнили, как Ведеркин однажды перетрухал, ушел из ревкома: сказал, что наелся кислой капусты, болит живот.

— Ладно тебе, Ведеркин. Я больные слова говорю. — Семен помолчал. — Как перед своей совестью. Вот, думал подавать заявление в нашу партию. А какой я большевик, ежели такого гада не распознал, как этот Коротких? Это же первое дело для большевика — понять, который нам друг, который враг. А его я не понял. Каждый день встречал, глядел на него — и не видел. Звонарь и звонарь. Тихий человек, богом зашибленный. А он, оказалось, зверь. Меня обошел, Фросю, Лукерью, все село. Враг нас обошел, понимаете? Мы флажки приколачиваем, а он обрез заряжает.

— Да ты чего, Сенька! — вскочил Ведеркин. — Да ты как смеешь в слабости каяться? Перед кем хвост поджимаешь? Перед контрой? Да ей, сучьей вражине, собачья смерть, и только. Чего ты хочешь? Может, думаешь, пойдем на поклон к подлому Ваське? Не, паря, дураков нету. Мы за свою свободу жизни не жалели, ты у нас в первых героях был. — Голос Ведеркина зазвучал торжественно. — Ты, Сенька, достойный сын своего отца. Брат твой расстрелянный гордился тобой. Егор Васин с Иваном Подкорытовым, наши партейные большевики, веру тебе оказывали. Они вместе с твоим отцом, вместе с братом твоим геройское бессмертие приняли. А ты на краю ихней светлой могилы сопли распустил, да? Стыдобушка слухать твои слюнтяйские речи. — Он оглядел всех, кто был в избе. — Я вот чего предлагаю: пойдемте сейчас, изловим ползучего гада Ваську Коротких, соберем сходку и вздернем его принародно на суку. Пущай людям на смех ногами подрыгает.

Медленно заговорил Василий Воскобойников.

— Нету у нас легких дорог в жизни, так я теперь понимаю. Раньше думал — надо на своем крылечке стоять, нечего лезть в драку, мое дело стороннее. Белые не тронули, чего я на них с ножом кинусь. А новая власть — что? Без красной помощи всю жизнь прожил, на кой она мне, так перемаюсь. Работников не держивал и на Луку с Нефедом спину не гнул. Куда лучше... А не вышло в сторонке стоять. Жизня сама хватает за горло, ответа требует: с кем тебе, мужик, по дороге? Ежели отмолчишься — близкие люди погибнут, и сам пропадешь. Надо выбирать. Вышло мне жить по-новому, всем нам с вами вышла общая дорога. Неужто сворачивать с нее? Не, враки. Понятно дело, враги пакостят, пужают. Тяжелые у нас потери были и еще будут. Так я думаю. Но ведь вон сколько пройдено... — Он утер лицо рукавом рубахи. — Семен не в себе какой-то... Ничего, пройдет у него. Филипп-то Ведеркин не зря кислую капусту вспомнил — у него тоже была слабая минута. Это я не в укор ему... — Он резко рубанул рукой. — А гада этого, звонаря Христова, и верно надо повесить.

— Он наших не миловал, — задыхаясь проговорила Фрося. — Одна кара — повесить.

— Наши отцы, Семен, начали великое дело, — заговорила Лукерья. Она была суровая, непреклонная. У переносья пролегли глубокие складки, глаза немилостивые, беспощадные. — Мы приняли то святое дело из отцовских рук, несем дальше. Далеко нам до конца. И тяжело. А не бросишь — в нем жизнь наша, Семен. Мы много прошли... Говоришь, флажки прибиваем, а враг обрез заряжает. Может, оно и верно. Но, подумай, Семен: один флажок прибьем к этой вот избе. А что в ней? Ревком, народная власть, самая дорогая наша победа. Верно? Второй флажок к избе, где больных лечат. Это как надо понимать? Когда и где было видано, чтобы крестьянина лечил ученый доктор? Слухай, Семен, все слухайте... Третий флажок прибьем к новой лавке, которая кладет конец кровососу Нефеду. Разве это не слава новой жизни, Семен? Скоро будет готова школа. В ней станут учиться наши дети, с ними и бурятские ребятишки. Книжки читать, на бумаге слова писать, арифметику всякую! Что это по-твоему, Семен? Самая настоящая новая жизня, вот что.

Не ко всему можно приколотить флажок. Погляди, какие стали наши люди. Разве это прежний Ведеркин сидит, который всего боялся? Он школу строит, о ваших делах рассуждает, тебя, Семен, учит: надо жить так, как жил твой погибший тятя. А Василий Воскобойников? Ему ни до кого дела не было, а теперь Воскобойников у народной власти.

— Не могу! — перебил Лукерью Семен. — В атаку ходил, в рукопашную, там все ясно. Вижу врага, вот он, винтовку навел... Такой от меня живым не уйдет. Командир, бывало, прикажет: «Вон в той деревне засели белые гады. По коням!» И пошло дело. — Семен волновался. — Чтобы врага уничтожить, его надо видеть. А этот падлюга затаился. Вот Лука, Нефед для меня понятные, все ихние слова, все дела ясные. А Коротких меня обошел, не признал я в нем гада. Стоит на коленях перед иконой, господу своему молится. Как угадаешь, что у него в голове, какие подлые мысли припрятаны. В этом, видать, и есть евонная сила, в обманной смиренности... Еще Антонида непонятная баба, как ее раскусить?

Тут дверь распахнулась, в избу влетела Леля.

— Поповна идет!

Антонида было решительно направилась в ревком, но чем ближе подходила, тем больше путались в голове мысли: как войдет, что скажет. Там Луша, она поймет, поможет... Антониде неожиданно представилось, что она маленькая, помогает отцу перекладывать печку. На отце ситцевый бабий фартук, рукава у рубахи высоко закатаны, руки по самые локти в серой вязкой глине. Борода в красной кирпичной пыли Отец весело рассуждает: «Мы с тобой, дочка, сами печку сработаем, без печника... Гляди, доченька, как после огонек побежит: отсюда — сюда, потом вот здесь нагреет... Подай-ка кирпичек, приучайся к делу. В жизни всегда так бывает — кирпич к кирпичу».

Василий тоже свое строит, реку перегораживает, кладет в нее камень за камнем, чтобы река бежала, куда ему надо. Не одной мне он враг, всем людям. Все расскажу, все открою.

Вот и ревком. Антониде сделалось страшно, ноги стали тяжелые. «Ничего, — успокаивала она себя. — Там Луша... Мы с ней подруги, поймет, каково мне...»

Она с трудом перешагнула невысокий ревкомовский порожек, увидела в избе людей, растерянно остановилась. Все молча, напряженно смотрели на нее.

— Собрание у вас?..

Ей никто не ответил. По бледному лицу Антониды пошли красные пятна, губы задрожали. Она привалилась к стене.

— Я сейчас... упаду.

Воскобойников нехотя подвинул ей табуретку.

— Ты чего пришла? — сухо спросила Лукерья — Чего надо?

Антонида, не мигая, глядела тупыми глазами, словно ничего не слышала.

— Зачем пришла? — снова спросила Лукерья. — Заседание у нас. Слышала?

— Сыночка записать... Коленькой. В честь дедушки.

— Нельзя сегодня.

Антонида не двигалась, будто не верила, что ее гонят. Неужели не видят, не понимают, зачем она пришла? Луша, подружка, помоги мне...

— Ты слышишь? После придешь.

Антонида встала. Медленно, как во сне, пошла к двери.

— Кто это? — спросил Максим Петрович, когда она вышла.

— Жена того гада, — ответил Ведеркин. — Учительшей хотели в школу, а теперь — куды ее...

— Одного поля ягодки, — махнул рукой Семен. — Причастная.

— Ладно, — сурово отрубила Лукерья. — Обреченная скотина не животина. Было время одуматься. Ежели пришла бы рассказать о своем муженьке, другое дело. Я все ждала, что одумается. А ей, вишь, Коленьку записать... Да еще — «в честь дедушки». Как язык поворачивается: сама вместе с этим Коротких засадила старика в тюрьму.

Лукерья встала:

— Ну, будто все. Когда стемнеет, надо заарестовать Коротких. Нечего тянуть... Ревком поручает это Семену Калашникову, Василию Воскобойникову, Филиппу Ведеркину. Возьмите с собой оружие. — Она подумала. — Ребенка там не перепугайте...

Когда выходили из ревкома, она спросила:

— Ну, что, Семен, у кого сила?

Когда Антонида притащилась домой, Василий сидел на крыльце, с умилением глядел на золотого голенастого петуха, который важно вышагивал по широкому двору.

— Залеточка... — Василий растянул в улыбке тонкие губы. — Какого петуна господь сподобил... На трех цыплят выменял. Малость продорожил, но без этого петуна для меня жизня была больше немысленна.

Антонида молча поднялась на крыльцо, прошла в избу. За ней вошел и Василий.

— Всего достиг усердием праведным. Ныне достойно с тобой проживаем: избенка подходящая, хозяйство кое-какое завелось, ребеночек в колыбельке пищит. Будто все, что душе требуется... Ан, нет: чего-то не хватало... Я и так, и этак — не могу уразуметь, чего возжелалось. А как узрел на улице эту тварь божью, так и осенило: петуна золотого желаю! У меня в родной-то деревне точно такой был. Вот и приволок домой. Гляжу на него — и по всем жилочкам спокой разливается, во всем естестве равновесие: все, все ко мне возвернулось. Не разбоем нажито — старанием, да молитвою.

— Замолчи! — пронзительно выкрикнула Антонида. — Замолчи, убийца!

— Тихо, стерва! — резко оборвал ее Коротких. Губы у него побелели. — Прикуси жало. Теперя меня не испужаешь, мы с тобой одной веревочкой связаны.

— Заявлю! — Антонида была, как в беспамятстве.

— Господи, страхи египетские! — Василий криво усмехнулся. — Заявишь, тебя тут и зацапают. Меня бог убережет, а тебе сразу конец. Не вру, так и конец. «Пошто, спросят тебя, не выказала его Машкову? Пошто не пришла в ревком, не выдала народной власти? Ты, выходит, такая же виноватая. Пошто, спросят, отца родного в тюрьму затолкала?» Мало ли, что еще захотят выведать... — Он помолчал, спросил со вздохом: — Ты ребеночка в тюрьму возьмешь, или на чужие руки кинешь?

Антонида молча посмотрела на него злыми, прищуренными глазами, непонятно чему улыбалась. Коротких ничего этого не заметил.

— То-то, залеточка. Не тревожь здоровья, помалкивай. У нас мед, а не жизня пойдет. Петенька подрастет...

— Коленька, — безразлично поправила Антонида.

— Коленька? Ну, пущай Коленька... Да... позабыл, вишь... Одним словом собери мне харчей в дорогу. На недельку. Хочу в тайгу верхом сбегать, траву на полянках поглядеть — скоро покос зачнется, а у нас нынче сена будет мало. В лесу покосим, там трава ничейная.

Антонида с глубокой болью вспомнила, как ее выпроводили из ревкома. «Уедет, одна побуду, все спокойно обдумаю... Должен быть какой-то конец...»

— Чаю на заварку положи, — напомнил Василий. — В большой кисет табаку насыпь.

Вечером к Антониде зашел Семен. «А где еще двое? — удивилась она. — Я будто троих видела в окно...»

Но Семен был один, спросил Василия.

— Нету его, — ответила Антонида. — Уехал.

— Как уехал? — вскричал Семен. — Куда?

— Не знаю... В тайгу куда-то. Траву посмотреть на полянках. У нас нынче сена мало.

— Когда уехал?

— Не заметила... Часа два назад, не больше.

Семен не попрощался, бегом бросился через двор. Антонида подошла к окну, на улице были сумерки. От ее дома по деревенской улице бежали три человека — Семен Калашников, а кто еще — не разглядела.

Чуть свет из Густых Сосен крутым галопом вылетели трое верших, домчались до развилки дороги, спешились, закурили.

— Так сделаем, — проговорил Семен, затягиваясь едким дымом, — ты, Ведеркин, скачи в Воскресенское, может там захватишь... Кого он там знает? — Семен задумался. — Пожалуй, у мельника заночевал, у Леонова... Милицию в Воскресенском предупреди. Ежели там нету, давай берегом Селенги, он мог на Кяхту податься, на Чикой, там сейчас отряды Унгерна. Гляди, к белым не угадай. А мы с Воскобойниковым двинем в тайгу. Далеко не ушел, изловим... Без нужды не стреляй, живьем надо добыть. Ну, пошли...

Дома Лукерья и Фрося не ложились спать: Коротких ушел ну прямо-таки из рук, теперь ищи-свищи...

Утром, когда пришли к Антониде узнать, не вернулся ли случайно Коротких, она качала люльку, ребенок кричал. В избе было не прибрано — в корыте кисли пеленки, на табуретке возле печи из квашни лезло тесто. Во дворе мычали коровы... Антонида посмотрела на гостей равнодушными глазами, даже не предложила сесть.

— Что с Колей? — спросила Лукерья. — Захворал?

— Не знаю, — вяло ответила Антонида. — Животик, что ли... Кричит и кричит...

Фрося взяла маленького на руки.

— Мы тебе, Антонида, подсобим, поможем по хозяйству.

Она сонно махнула рукой:

— Зачем? Пусть все так... Положи ребенка в люльку.

Коровы на дворе замычали еще громче. Противно верещали поросята.

— Ты коров сегодня доила? — спросила Лукерья.

— Коров? Ах, коров... Нет, не доила. Пусть мычат, ничего...

Фрося пошла к умывальнику, вымыла руки. Взяла ведро.

— Я подою... Овец надо выпустить, они с голоду орут.

Лукерья подбросила в печь несколько поленьев.

— Не надо, не подбрасывай. Скоро закрывать.

Она странно посмотрела на Лукерью. В люльке снова закричал мальчонка.

— Надо позвать докторшу, — забеспокоилась Лукерья.

— Надо. — Антонида наклонилась над люлькой. — Дети должны жить. Пусть дети живут.

— Ты что такая? — с беспокойством спросила Лукерья. — Здорова ли?

— Знаешь что, Лушенька, — вдруг горячо заговорила Антонида. — Помоги мне... Возьми пока Коленьку, отнеси домой, пусть с ним тетка Катерина посидит. Я его только что покормила... Докторшу позови. А я живенько, я сейчас... Приберусь и прибегу. Вишь, что в избе творится? Я мигом... Как этот, ну... Василий уехал, ничего не успела. Обряжусь по хозяйству и прибегу. Хлеб посажу в печку, пеленки вон в корыте... Куры не кормлены.

В избу вошла Фрося.

— Я молоко в кладовке оставила.

— Ладно, Фросенька, спасибо. Идите, подружки. Возьмите Коленьку, пусть его докторша посмотрит. Я мигом прибегу. Как этот уехал, ничего не успела...

— Он куда уехал-то?

— Коротких? В тайгу, траву посмотреть. Сена хотел подкосить.

— А куда, в какое место подался?

— Не знаю. Вчера Семен приходил, спрашивал, а я не знаю...

— Когда вернется?

— Вернется... Посмотрит и вернется. Приспичило ему. Ну, три дня, четыре... Идите, я живо.

— Мы тебе пособим.

— Не надо, не надо... Я все сама. Коленьку возьмите. — Она подошла к люльке. — Я его поцелую. Вот я тебя поцелую. Расти, Коленька, здоровый, большой, счастливый. Вот я тебя еще поцелую. Не будешь ты помнить, как мама тебя целовала...

Она протянула сынишку Лукерье.

— Твоему Егорушке дружок вырастет.

По лицу у нее потекли слезы.

— Идите, девушки, спасибо вам. Идите, я прибегу.

Лукерья и Фрося вышли от Антониды с ребенком.

— Точно в беспамятстве она, — задумчиво проговорила Лукерья.

— Ничего про Коротких не знает.

— Тревожно чего-то... Какой беды не сотворила бы...

Коленьку передали тетке Катерине, Леля сбегала за Машей Беловой. Ребенка перевязали тепленьким, уложили.

— Пойдем-ка, Фрося, поглядим, как там наши кооператоры...

Нефед не открывал свою торговлю. Ему хотелось поглядеть, какие товары в новой лавке, узнать цены, послушать, что говорят люди. Идти же не решался, охота ли слушать насмешки...

В лавке было полно народу — покупали, правда, мало, но приценялись, шумели, спорили.

— Аршинного товару без выбору. Одна далемба.

— Буряты пронюхают, живо раскупят. На халаты.

— Вроде дешевле, чем у Нефеда.

— Куды там...

Продавец Саша прибил к стене дощечку: «Цены без запроса».

— Это чего такое? — спросила пожилая женщина.

— А такое, что торговаться нельзя. Сколько запросит, столько и плати — не уступит.

— Пошто так? Запросом торг стоит.

— Проси много, бери, что дают.

— У купца своя цена, у покупателя другая.

— Нам такое дело не корыстно. Ишь, плати, сколько стребует... Нам с такой торговлишки прибытки не прытки.

Никто не хотел понять, что это за порядок, когда нельзя поторговаться.

— Базар цену скажет.

— По товару деньги.

— Не, лучше уж к Нефеду. У него и не купишь, так натешишься... — сердито проговорил дед в подшитых валенках — он и летом их не сменял: ноги болят. — С Нефедом до поту накричишься, за каждую копейку горой стоит. Он дорожится, а я цену сбиваю. То-то забава. Коли уступит, можно и купить, когда деньги есть. Домой придешь, подсчитаешь, ах ты, сукин сын Нефед, опять облапошил...

Когда в лавку пришли Лукерья и Фрося, мужики и бабы горячо убеждали приказчика:

— Да ты чуток накинь на товары, ну, самую малость, а после уступи. Хоть покричим, руками помашем, а то никакого скусу...

Каждого в отдельности не убедишь, не переспоришь... Выходило, что надо на сходке разъяснить выгоды новой торговли.

Лукерья и Фрося вернулись домой. Маленький Колька снова поднял крик — видно, проголодался...

— Пойдем к ней, — предложила Фрося, — заработалась баба.

Дверь в Антонидину избу была заперта изнутри на заложку. Сначала постучали тихо, никто не отозвался. Скоро Лукерья и Фрося принялись греметь в дверь ногами, стучать в стекла, громко звать Антониду. В избе было тихо. Лукерья приловчилась, распахнула окно. В нос ударил сладкий угарный дух...

— Фрося! Угорела она! — крикнула Лукерья. — Руки на себя наложила! Полезем... Подсади.

Они влезли в окно. В комнате никого не было... Антониду нашли возле двери: хотела, видно, выбраться на свежий воздух, да не хватило сил, упала. Ее вытащили на крыльцо, сбегали за Машей.

Антонида трудно приходила в себя, не могла открыть глаза, шептала только: «Звон, звон, звон...» У нее гудело в ушах.

В комнате нашли записку: «Лучше умереть, чем такая жизнь. Не могу больше. Все знала и не смела сказать. Когда пришла в ревком, вы слушать меня не захотели. В Троицкосавске Коротких убивал людей, сразу шестерых повесил, даже девушку. Фельдшер Машков все расскажет. И оружие под колокольней — дело Коротких, он у меня брал ключ от подвала. Отец мой без вины попал в тюрьму. Я сама загубила свою жизнь. Не бросайте Коленьку, безвинного младенца. Прощайте. Антонида».

Вечером Нефед пришел к продавцу Саше домой, с порога заболтал языком:

— Здорово, кум-удалец, торговый молодец. Приехал к торгу Роман, привез денег полный карман. Торговать — не горевать...

Саша не знал Нефеда, первый раз свиделись. Фома Семушкин строго высказал:

— А ты, Нефед, того... С какой радости?

Нефед заулыбался.

— Со всех верных примет: правая ладошка чешется, знать к прибыли. В носу свербит: радоваться, а то и еще рюмашку хватить. Правый глаз зудится — на тебя, на любого, глядеть.

— Трепло ты, Нефед, — рассердился Фома. — Балалайка.

— Балалайка и есть! — обрадовался Нефед. — Душа песни поет...

— А рука деньги гребет, — складно отрубил Фома.

Нефед недобрительно покачал головой, вытащил из кармана бутылку.

— Дорогому красному купцу мое угощение. Подавай, Фома, стаканы.

Фома не знал как быть: то ли сразу вытурить Нефеда, то ли послушать, какой поведет разговор. Все же поставил на стол стаканы, вареную картошку, соль.

— Я не стану, — решительно отказался Саша. — В рот не беру.

Нефед сокрушенно вздохнул, налил Фоме, себе плеснул немножко.

— Мы с тобой, дорогой товарищ, — Нефед прожевал сухую картошку, повернулся к Саше. — Мы с тобой... В общем, у меня лавка и у тебя лавка. Чего станем тянуть порознь? Барышей здеся вдвоем не наживешь... С этим барышом находишься голышом.

Фома насторожился: надо упредить парня, что за ягода Нефед... Хотел прямо сказать, но тут прибежала Лелька.

— Дядя Фома, вас председательша кличет. Дядька Поломошин приехал. Чего-то важное станет рассказывать.

— Эва, какая шустрая! — Нефед обрадовался, что Фома уходит.

Фома с порога сказал:

— Ты с ним, Саша, сопли не распускай. Обдурит за милую душу. Ежели чего — гони напрочь.

Нефеда передернуло, но ответил будто на веселую шутку:

— Шагай, Фома, беспутая душа. Не мешай толковому разговору.

— Ну, — спросил Саша, — чего от меня надо?

— Эх, беда, паря... — Нефед засопел носом, будто собрался заплакать. — Жизня моя вовсе раскорячилась... Хотел мельницу завесть, так Лука перехватил. Есть у нас такой — гидра недорезанная, паразит, как его земля носит. Ты ему не доверяйся... Он-то наверняка обдурит. Перехватил, язва, мельницу. Это, как бы сказать, с одного конца беда. А с другого краю ко мне и того хуже — твоя капирация подкатилась, хватает за глотку. Бедственное положение.

— Да, — рассмеялся Саша, — точно... Хоть ложись да ноги протягивай.

— Верно твое слово, дорогой товарищ, — с чувством проговорил Нефед. — Выпей маленько за общее наше понимание....

— Не пью, сказал же. — Саша встал за столом. — Говори поясней, чего надо?

— Воробей торопился, маленький народился... — усмехнулся Нефед. — У меня вот какая мысля... Ну, к чему, скажи, в Густых Соснах две лавки, а? Ни мне прибытку, ни тебе.

— Верно. Выходит— твоей торговле конец.

— Молоденький умок, что весенний ледок. — Нефед чуть отхлебнул из стакана. — Прытко скачешь. У меня, брат, у самого темечко давненько окрепло, тоже соображаю. Почему конец торговле? Два медведя в одной берлоге не уживутся, а мы с тобой люди... Ты дослухай какая у меня мысля...

— Ну...

— Я ж не велю тебе замок на лавку повесить. И ты будь с сердцем. Я же старый. — Нефед опять захныкал. — Силенка теперя не та, куды мне с молодым тягаться... Прими в рассуждение.

— Ну?

— Дозволь, налью капельку? Для нашего с тобой начала... Доброе начало — полдела откачало.

Саша убрал свой стакан.

— Это, паря, была присказка, — веско проговорил Нефед. — У всякого словца ожидай конца. Вот какая у меня мысля: давай торговать вместе. Я капиталу отвалю, ты станешь товары добывать по дешевке.

Саша посмотрел на Нефеда...

— Ну?

— Чего ну, да ну?.. Ты соображай, как все ловко у нас будет. Я за прилавок не полезу, даже не зайду в твою капирацию, пропади она пропадом. Один там хозяйствуй, а барыши поделим. Вроде бы кумпаньеном твоим стану... Капитал мой, а ты махонькую наценочку на товарец накинешь... И потекла в карман копеечка! Ловко замыслено?

Саша, наконец, сообразил. Он был парень высокий, плечи здоровые, только что нога деревянная... Сгреб Нефеда лапищей за шиворот и молчком поволок к двери. Нефед мелко засеменил ногами. Саша вытолкал его и захлопнул дверь.

Очутившись на крыльце, Нефед отдышался, одернул рубаху, несмело приоткрыл в избу дверь, проговорил:

— Экий ты цапкий!

Осмелел, сказал просительно:

— Тама бутылочка моя осталась... Вынеси, дорогой товарищ. Трудовые копейки за нее плачены.

— Открой-ка дверь пошире! — Саша с размаху швырнул бутылку. Она со звоном покатилась по двору. Нефед побежал за ней с крыльца, потом подошел к окну, сказал с удивлением:

— Гляди-ка, не разбилась, а? Даже не пролилась.

— Иди, гад, отседова! — крикнул Саша. — Башку проломлю!

— Ой, паря, я с тобой со смеху бока надсадил, — ответил Нефед, пятясь от окна. — Гляжу, да жалею: лоб широк, а в голове тесно. С голоду подохнешь, не иначе.

Фома недолго был у Лукерьи: Поломошин завернул на чуток, сказал, что прибежит, как стемнеет: надо разгрузить домашнее барахло, которое привез на двух телегах, определить к месту корову с теленком.

— Жену с дочкой доставил? — спросила Лукерья.

Поломошин неуверенно рассмеялся.

— Моя жена в люльке качается. Или пешком под стол ходит.

Фрося у печки с грохотом уронила чугунок с вареной горячей картошкой. Луша нахмурилась:

— Неладную шутку придумал.

— Так Фрося же холостых ребят боится. Поневоле пришлось...

Лукерья хотела резко ответить, но тут пришел Максим Петрович, а за ним — фельдшерица Маша. Она молча села у стола, отвернулась к темному окну.

— Как Антонида?

— Плохо. То без памяти, а то очухается и кричит.

— Что же вы ушли от нее, Маша? — спросил Максим Петрович. — Нельзя оставлять больную.

Маша подняла глаза, губы у нее задрожали.

— Там тетка Катерина, я ей сказала, что делать. А я больше не могу... — тихо проговорила она и вдруг закричала: — Не хочу! Сил нет! Вы издеваетесь надо мной, да? Идите сами, отпаивайте чаем, пусть нюхает нашатырный спирт, а я с ней не останусь.

— Что ты, Машенька? — встревожилась Лукерья. — Нельзя так... Долг же помочь человеку...

— Долг? — выкрикнула Маша. — Я для другого все сделаю, за сто верст поеду к больному, ночью, в мороз... Кровь свою отдам, лишь бы спасти... Под пулями раненых перевязывала, на себе по две версты из-под огня тащила... Долг... На виселицу пошла, не дрогнула, молодой жизни не пожалела, вот где долг.

— Человек же...

— Человек? Гады они оба... Коротких людей вешал. Повесит, а после чаек попивает из блюдечка, Машков рассказывал... И она такая же. Сама написала, что ей все известно, созналась. Не хочу, не могу я с ней.

Лукерья растерянно посмотрела на Максима Петровича. Он встал, зачерпнул ковшом воды из ведра.

— Успокойся, Маша. — Подошел к ней, сел рядом. — Не знаю, как объяснить...

— Вот, видите, — встрепенулась Маша. — Нечего сказать... Не гоните меня к ней, не пойду.

— Машенька, — заговорил Максим Петрович. — В жизни есть много дорог. Есть прямые, правильные пути... Вот, мы идем смело, но весь рост — бой, так бой, не дрогнем. Верно, Машенька?

Маша не ответила. Она слушала.

— А есть проселки. Тоже будто настоящая дорога, а длины в ней пять, ну десять верст — от одной деревни до другой, никуда не придешь, кроме ближнего села. Понимаешь, Маша?

— Вроде, понимаю...

— Погоди... А то еще есть таежные тропы. Ведет будто правильно, вроде самый короткий путь. Бывает еще, кто-то идет впереди, за ним совсем ловко шагать. Вот и свернул человек с верного пути.

— Вы, Максим Петрович, не то рассказываете. Коротких со своей Антонидой наши враги, притаились, ножик за пазухой. Мстить мы должны. Без всякой пощады — мстить.

— Месть, Маша, сильное чувство. С ним надо осторожно.

— Наш командир всегда говорил: «Отомстим врагу». Мы не боялись сильного чувства.

— Есть справедливая месть.

— Вот, видите... Упустили Коротких, и Антонида убежит. Чуть полегчает, она и в лес, к своему ненаглядному.

Максим Петрович сердито посмотрел на Машу.

— Знаешь, что... — голос у него переменился. — Я, видно, отвык в партизанах от учительства. Делай, как тебе говорят — иди к Антониде. Ясно?

Маша встала.

— Иди, Машенька, — улыбнулась Лукерья. — Скажи ей, что Коленьку я накормила.

Калашников и Воскобойников вернулись в село ночью, привезли Коротких — словили в тайге: сначала наткнулись на стреноженного коня, неподалеку настигли и хозяина. Обороняться Коротких не пытался, видно сильно перепугался, сразу повалился в ноги, заскулил, отдал обрез. После, правда, укусил Воскобойникову руку... Ехать верхом со связанными руками ему не поглянулось, нарочно сползал с седла, один раз даже упал. Когда поднимали, хватил Воскобойникова зубами. Пришлось скрутить ремнями и ноги, взвалить поперек седла. Так и привезли, втолкнули в баню, поставили охрану — комсомольцев с винтовками. Семен строго наказал:

— Жизней за эту шкуру отвечаете. Глаз не спущайте... Как рассветет, отвезем в город.

Ребята стали расспрашивать, за что схватили, он же тихий. Семен много объяснять не стал, сказал только, что Коротких ползучий гад, кровавая гидра контрреволюции.

Когда все активисты собрались в ревком, Поломошин поведал свои городские новости.

— Подъехал я к базару, вижу, идет мужик, чуб на глаза. «Да не может быть, думаю, не он... Видно обознался...» Потом гляжу — взаправду он. Здоровенный, рожа красная. Его в нашей сотне комендантом называли, Ванька Сверкун. Завсегда пленных водил на расстрел. Здесь, в Густых Соснах, ревкомовцев в сарае охранял, задавался, что всех пустит в расход. Ну, думаю, я тебя, гада, изловлю. А как схватить, у него сила точно у медведя. Одному не совладать... Вижу, неподалеку милицейский с наганом. Бежать к нему, да рассказывать — Сверкун дожидаться не станет. Дай, соображаю, я тебя так... Подошел незаметно, он табак стаканами покупал, да как звиздану по скуле. Он обернулся, зыркнул на меня и сразу признал. Голову в плечи — и в толпу, в гущу. Я кричу — держите его, белую сволочь... А все на меня навалились, руки назад заломили. Милицейский прибежал с дурным свистком. Я реву — Сверкуна хватайте, а все только хохочут: кого, мол, полагается, сгребли... В милиции до темна просидел, и покурить не дозволили. Только вечером настоящее дело вызналось, Иннокентий Иванович Честных, есть там такой начальник, все правильно рассудил. Тут оно и закрутилось... Обыскали все заезжие дворы, на дорогах караулы выставили — изловить, значит, Сверкуна.

— Изловили?

— На Селенге взяли. В лодочке. С дружком. Хотели до Нижней Березовки добраться, а там на поезд.

— Это он расстрелял наших? — с трудом выговорила Лукерья.

— Я-то думал — наверняка он, а вышло — не он... — Поломошин обеспокоенно поглядел на Лукерью. — И дружок его божится, что не Сверкун, при нем, при дружке, все сотворилось, он тоже из нашей сотни. Их в городе порознь допрашивали, одинаково показали. Не Сверкун расстрелял. В селе нашелся по доброй воле охотник. Всех сразу, из пулемета.

— Кто? — сурово спросил Семен.

— Василий Коротких, вот кто.

Лука напряженно следил за Нефедом, его тревожило, что лавочник не шумит насчет мельницы. Еще один тяжелый жернов давил сердце: в тот раз напрасно оставил Леонову задаток. «Честь, вишь, ему, мучному ворогу, оказал... А что ему честь? Ему не под святыми сидеть. Были б деньги, честь завсегда сыщется».

Луке надо было торопиться в Воскресенское, но оказалось, что туда уехал Нефед. Вернулся вечером, остановил коня у раскрытого окна Луки, крикнул, не слезая с телеги:

— Эй, сусед! Пшеницу в помол принимаешь?

Лука высунулся из окошка.

— Заезжай во двор, Нефедушка, сейчас ворота отворю. Чайку попьем.

— Не, паря, — Нефед расхохотался. — Тебе не до гостей. Ты сейчас как дурной в Воскресенское поскачешь.

Душа у Луки обмерла.

— Ты чего, Нефед? Пошто шутишь?

— Черт бы с тобой шутил. — Нефед наслаждался растерянностью Луки. — Пущай с тобой мельник Леонов шутит.

— Что стряслось, Нефедушка?

— Ты, поди, большой заклад отвалил под мельницу?

— Кинул маленько... — язык у Луки едва ворочался. — Какая беда приключилась?

— Леонов над тобой потешился. Рожу твою поганую на посмешище выставил. Глядите, мол, такой дурак, только уши пришить.

— Ты чего лаешься, Нефедушка? Скажи, какое горе надо мной?

— Спереди дурак, да и сзади так, вот и весь тебе сказ, — Нефед тронул коня. — Ну, я поехал.

— Погоди, Нефед... — Лука замахал руками. — Куда же ты?..

— Лося бьют в осень, — снова нахально рассмеялся Нефед, — а дурака завсегда.

— Христом богом, Нефедушка, скажи чего Леонов задумал?

Нефед хлестнул коня. Отъехал немного, обернулся:

— Нету боле твоего Леонова в Воскресенском. К белым убег, на Чикой. А мельницу городскому мужику продал, он там во всю шурует. Во как. Плакали твои капиталы!

И покатил дальше. Лука кинулся во двор — запрягать...

На другой день Нефед уехал в город, а вернулся и начались у него сборы. Скотину пораспродал, избу заколотил... Когда на двух подводах выезжал со двора, Лука не вытерпел, подошел.

— Нефед... куда ты, паря? Одного меня кидаешь?

Нефед свернул самокрутку, заговорил спокойно, будто с сочувствием.

— Покидаю, Лука Кузьмич. Ничего, тебе тут недолго маяться, скоро шею свернут. Подыхай один, счастливо тебе. А я маленько поживу на белом свете.

— Куда же ты?

— Земля широка, Лука Кузьмич. Мне много места не надо.

— Я ли тебе не верил, Нефед... Лучшим другом считал. А ты — вон что...

— Что ж делать, Лука Кузьмич... Ты меня тоже не шибко оберегал. Хотел перехватить мельницу, пущай Нефед погибает, посмеяться думал. Вышло, сам в дураках остался. — Нефед затянулся синим дымом. — Хочешь табачку? Первый сорт, девятая гряда от бани... Не хочешь? Ну, ладно... Поеду, путь не ближний. Вот, что скажу напоследок: Васька Коротких наверняка выдаст, у тебя грехов не мало. Повесить не повесят, теперь закону такого нету, чтобы казнить... А за решетку посадят. Знаешь, я тебя вижу, а ты меня нет... Может, когда передачку пришлю — табачку там, сухариков. Ты их в воде размачивай, зубы-то плохие..

Нефед взял вожжи.

— Ну, прощевай, брат. Заеду в капирацию, похохочем — мол, не устоял Нефед, прикрыл свою лавочку... Вот какая вышла для меня свободная торговля.

Лошади тронули, телеги заскрипели. Лука стоял у ворот, тупо глядел, как на высоком возу раскачивались узлы...

Антонида медленно поправлялась, но в голове у нее по-прежнему гудело, будто ухал тяжелый колокол. Когда закрывала глаза, чудилась высокая гора, поросшая мелконьким, ровненьким ельничком. От вершины вниз спускается прямая желтая дорожка, будто желоб, по которому в пасху катают яйца. За горой встает солнце, от него все вокруг в золотом сиянии... С вершины по желобку один за другим неторопливо скатываются веселые разноцветные шары, разбегаются по селу, которое под горой. Там их встречают нарядные девушки, хворостиной загоняют во дворы. Это они разводят по домам свое девичье счастье... «Сейчас и мое спустится... — с замирающим сердцем ожидает Антонида. — Сейчас...» Тут к ней скатывается с горы какой-то грязный, лохматый клубок, словно из немытой овечьей шерсти. Все смеются, она понуро идет во двор за своим косматым, неказистым счастьем...

Ее навещали Лукерья и Фрося. Как-то застали Антониду в слезах.

— Вот, — сердито пожаловалась гетка Катерина, которая все это время жила в поповском доме. — Ревет, заполошная... А чего ревет — и самой неведомо. Не ест, не пьет — слезы льет. Ну, перестань же, глядеть муторно.

Оказалось, Антонида проведала, что Маша Белова — та самая девушка...

— Как же она... могла со мной... — захлебывалась слезами Антонида. — Точно подруга... Ночей недосыпала, от смерти спасла...

— Докторша она. Ученье проходила. За тем и прислали к нам...

— Не то главное, что докторша... Добрый человек она, вот в чем дело... — теплым голосом возражала Антонида. — В ноги ей поклонюсь за доброту. Что ж она сегодня не забежала?

— Нету ее в селе, — ответила Лукерья. — С Ведеркиным в город укатила, вызвали. — Лукерья улыбнулась. — Теперя жди тятьку, отпустят, наверно.

Антонида широко открыла глаза, в них были испуг и радость, не поймешь, чего больше. Она все как-то не смела подумать, что отца должны освободить. Известно ведь: из тюрьмы дорога узка... А тут — на́ тебе... И верно, вот-вот прибудет, чего станут держать неповинного...

Как все это случится, как войдет в дом, взглянет, что скажет? Антонида поежилась, завернулась в платок: ей стало холодно. «Рассказывай, как попустилась совестью, — сурово скажет отец. — Как, дрянь такая, запихала меня в тюрьму? Ты же знала, что я безвинный... Отца родного променяла на прощелыгу... Убирайся из родительского дому на все четыре стороны. Будь ты проклята, окаянная... И ребенок твой не родня мне, даже поглядеть на него не пожелаю». Что она ответит? «Прости, папа, заблудилась, запуталась, не там счастье искала...» Отец не станет слушать, распахнет дверь: «Уходи, постылая...» Куда же она пойдет — с ребенком, на ночь глядючи? Хоть до утра дозволил бы подождать... «Уходи! — закричит отец. — Не дочь ты мне, подыхай со своим щенком под чужим забором». Никогда не думала, что отец такой жестокий... Простить не сможет, конечно, но хоть маленько должно быть жалости... А откуда ей быть, жалости? Он жил только для дочери, всего себя отдавал. Теперь она понимает, а то ведь ничего не видела, как слепая была. Она взяла на руки сына. «Не приласкает тебя дедушка, не расскажет сказочку...»

Скоро в село вернулся отец Амвросий. Вошел в избу, бросил у порога старенькое пальтишко, еще что-то. Антонида обмерла, прижала к себе сынишку, смотрела на отца испуганными глазами.

— Ну, что, дочка, или не рада?

— Отец... — чуть слышно проговорила Антонида.

— То-то и есть, что отец. — Он подошел ближе. — А это, выходит, внучок... Ишь, какой глазастый. Как зовут-то тебя, парнище?

— Коленькой... — не веря тому, что происходит, так же тихо ответила Антонида.

— Тезка мой, значит... — Антонида ясно увидела, что отец улыбнулся. — Ладно, парнище. Отца Амвросия больше нету, оба мы с тобой теперь Николаи. И оба мы Николаи Васильевичи, вот, брат, какая забавная штуковина.

«Сейчас начнется...» — Антонида побледнела, отступила на шаг. Отец сказал:

— Затопи баню. Грязный и маленько того... обовшивел. Веник не забудь. Беги, я побуду со внуком, нам с ним поболтать надо. — Он подумал. — Потом... обстриги меня. И бороду я обрею.

После бани они сидели за столом, Антонида неловко разливала чай, сдерживала слезы. Оба молчали.

— Ладно, — сказал отец, отодвигая стакан. — Не будем сегодня. Ни о чем пока не будем. Постели, устал я. Спать лягу. — Он потянулся. — Дома, в своей кровати...

Проснулся только утром. Долго ходил по двору, осматривал хозяйство. После сказал Антониде:

— Амбар проветри, затхлым воняет. — Немного помолчал, подумал: — Куда бы всю его скотину девать, зятька дорогого? Глаза на нее не глядят... Продать, пожалуй, а деньги ты отвезешь ему.

— Нет! — выкрикнула Антонида. — Не повезу!

Отец примирительно проговорил:

— Ну, ладно, ладно... Не повезешь, и не надо. Я не неволю... — И заговорил о другом: — Завтра косы буду отбивать, грабли починять — зубья повылетели. Крестьянством станем жить, дочка. Как все другие. А ты учительницей... Школу-то строят? Я бревна посулил отдать, кажется, увезли?

Школу построили к сроку, побелили, вымыли полы. Продавец Саша привез из города стекла, сам вставил — вот парень, на все руки! Мужики, бабы каждый день ходили глядеть, какое получилось здание. Ведеркин красил голубой краской наличники, низкий заборчик из тесаных узких дощечек. Мальчишки собирали вокруг стружки, щепу. Девчонки до нестерпимого сияния протирали окна. Школу было решено открыть первого сентября, через несколько дней.

Антонида относила по утрам ребенка к тетке Катерине, работала с отцом в поле — была горячая страдная пора. Никому непонятно, как они без чужой помощи управлялись со скотиной, с покосом, с жатвой. Будто отец сам доил коров, что ли... Он ругался, когда по старой памяти его величали поповским именем. Но как сразу переучишься: столько лет был отец Амвросий, а теперь вдруг — Николай Васильевич...

К тетке Катерине еще три соседки приносили ребятишек, дома за ними доглядеть некому, а работа не ждет — известно дело: кто летом проворен, тот зимой доволен. С Лушиным Егорушкой у нее каждый день собиралось пятеро малышей, тетка Катерина только успевай поворачиваться. От домашней работы совсем отбилась, все хозяйские хлопоты легли на Лушу и Фросю, а у тех и других забот хоть отбавляй. Спасибо еще фельдшерица Маша иногда пособляла. Как-то вечером, когда Антонида пришла за своим Коленькой, тетка Катерина вздохнула:

— Ладно, девка, что у меня душа добрая, да в суседях живем. Куда бы ты девала ребеночка-то? Да и вон еще голопузые ползают. Мало ли в селе ребятишек без всякого присмотра?

Лукерья, которая вошла с ведрами, повесила в сенях коромысло, неуверенно проговорила:

— Поставить бы светлую избу... Пущай туда со всего села таскают ребятишек. Харчи, конечно, кто сколько сможет... Еще какую бабушку попросить, тете Кате в напарницы — кашу там сварить, молоко погреть... Ловко будет, как думаете?

— Ловко-то оно ловко, — тетка Катерина от неожиданности чуть растерялась. — Так-то оно так, да кому как... За других не скажешь. Этакое дело надо всем миром решать.

Антонида задумалась, завернула Коленьку в одеяло.

— Максим Петрович велел в школу прийти. — Она напряженно взглянула на Лукерью. — Чего надо, не знаю...

Лукерья не ответила, стала наливать в самовар воду.

Перед самым открытием школы в село прибыли из Верхнеудинска члены Политического народного суда, следователь, государственный обвинитель, защитник, какие-то мужики и бабы, — свидетели злодеяний Василия Коротких в Троицкосавске. Самого Коротких привезли на телеге, под охраной конных милиционеров.

Коротких, когда его вели по селу, ни на кого не глядел, шел насупившись. Его заперли в бане, приставили стражу.

Еще привезли под конвоем двух незнакомых мужиков. Ведеркин, острый на глаз, вдруг вспомнил:

— Энтот, здоровый, знаете кто? Когда беляки на село налетели, он наших ревкомовцев на расстрел водил...

— Ей-богу, он... — оторопело проговорил Семен Калашников. — Он, падла. Да я его...

Семена едва удержали...

Приезд суда растревожил сельчан. В тот же день в Густые Сосны прискакали верхом мужики из Воскресенского, из Красноярова, из Ногон Майлы — как они проведали, что будет выездной показательный суд, неизвестно. Первым заявился старый Цырен. Скоро на подводах приехали и женщины с ребятишками. В каждой избе было полно народу, всюду только и разговоров, что о Коротких, о предстоящем суде.

Когда постучали в дверь, Антонида кормила сынишку, отца не было дома. Она отворила дверь и обмерла, отступила назад, качнулась к стене: в избу вошел Иван Николаевич Машков, троицкосавский фельдшер, который прошлый раз поведал ей о преступлениях Коротких.

Машков молча смотрел на Антониду. Глаза спокойные, усталые. Что в них еще? То ли осуждение, то ли сочувствие... Нет, откуда быть сочувствию?..

— Вы меня не узнали? — глухо спросил Машков.

— Узнала, — чужим голосом ответила Антонида. — Проходите в комнату. Я позову отца, он близко.

Машков сел на диван, на котором отдыхал в прошлый приезд, Антонида пошла за отцом. Спустилась с крыльца, добралась до калитки, прислонилась к забору. Ноги не держали, голова кружилась. «Что я ему скажу? И так столько перестрадала, измучилась, зачем еще... Больше нет сил. Чем искупить вину? Разве меня простят когда-нибудь? Станет расспрашивать, осуждать...» Она побрела, держась за забор, нашла отца, вместе с ним вернулась в избу.

Отец увидел Машкова, обрадовался, велел Антониде поставить самовар, зажарить яичницу. Они сидели, говорили о жизни. Вдруг отец живо вскочил с места.

— Погоди, Иван, ты же внука моего не видел!

Принес в одеяле Коленьку.

— Вот здорово! — сердечно сказал гость. — Два Николая — старый да малый.

— Дочка! — весело позвал Антониду отец. — Давай еду, быстренько!

Антонида поставила на стол яичницу, с трудом принесла самовар, непослушными руками расставила посуду, села к окну.

— Ты чего прискакал? — спросил гостя отец.

— Без нужды не поехал бы... — неохотно ответил Машков. — Болею, избегаю лишних передвижений. У вас тут суд будет, меня вызвали.

— Да, суд... — Отец никак не мог подцепить вилкой яичницу, уронил на стол. — Суд, понимаешь... Такое дело.

«Ну, что же вы... — горько подумала Антонида. — Бейте... Кричите, что я заодно с ним... Продажная баба, тварь, полюбовница... Судить меня надо. Кричите...»

— Да... — Машков чуть оживился. — Машу Белову хочу повидать, фельдшерицу. Вот, стакан чаю выпью, навещу... То-то обрадуется! Она далеко живет?

— Рядом. — Отец тяжело поднялся со стула. — Вон домишко, из нашего окна видно. — Он поглядел на Машкова. — Ты знал этого Коротких?

— Встречался... — Машков допил чай, встал. — Знавал такого.

— Ночевать приходи, Антонида постелет, она у меня знаешь, какая хозяйственная, гостеприимная. Вечерком потолкуем.

Антонида проводила Машкова до дверей.

За школой, где в следующем году будет огород, поставили стол, покрыли его кумачом. За столом сидели судьи, в сторонке на некрашеной скамейке ссутулился Коротких. За спиной у него стояли два милиционера с винтовками.

Шагах в десяти от судейского стола сидели на траве приезжие из соседних деревень и улусов, свои сельчане, а кто и стоял, вплотную друг к другу.

Было тихо... Все с напряженным вниманием слушали обвинительное заключение. Пожилой человек читал его негромким, усталым голосом, а перед теми, кто слушал, наяву вставала осень и зима 1919 года, когда обезумевшие от ударов Красной Армии колчаковские банды в панике катились на восток, сеяли на своем пути смерть, оставляли за собой пожарища и развалины. Колчаковцы, семеновцы, американские, японские и еще какие-то интервенты превратили в страшную тюрьму Красные казармы в маленьком забайкальском городке Троицкосавске, возле самой границы с Монголией. Вдали от железной дороги. Там было собрано более тысячи заключенных...

— Семеновцы в Троицкосавске с первых дней жестоко уничтожали безвинных людей, — читал пожилой секретарь Политического народного суда. — С декабря 1919 года по 9 января 1920 года расстреляли и зарубили около тысячи человек.

Дальше шло описание преступлений Василия Коротких. Он сидел у всех на виду, прятал глаза от людей, от солнца.

— Чего с ним чикаться, с гадом! — крикнул кто-то из толпы.

— К стенке, без разговору!

Председатель суда поднял руку, стало тихо...

Дальше в обвинительном заключении было сказано, что Коротких утаил от народного государства богатую золотом Никишкину падь, убил свояка Спиридона Никитина.

Народ снова зашумел:

— Никишкина падь... А говорили — сказка, ничего такого нету...

— Свояка убил...

— Золото заграбастал.

— А ходил в драных портках.

Потом перечисляли преступления Коротких, совершенные в Густых Соснах. Обстоятельно был описан расстрел подсудимым Коротких членов ревкома и активистов Густых Сосен, добровольно совершенный им в дни налета на село белой казачьей сотни.

В суровых хребтах, покрытых вечным снегом, бывают обвалы, когда с оглушительным грохотом с вершины срываются могучие скалы. Каменные лавины с ревом мчатся вниз, сметая на своем опустошающем пути вековые кедры и лиственницы. Поздней весной горные стремительные реки захлестывают берега, закручивают в бешеном водовороте поваленные деревья. Старики помнят, как однажды вдруг осел берег Байкала и студеные волны с басовитым стоном ринулись в брешь, заполнили ее водой. На Байкале образовался залив Провал. Бывают землетрясения с глухим подземным рокотом, иногда налетают ураганы и вихри, в ярости скрежещут о сухую землю.

Но с чем сравнить страшную силу людского гнева, которая подняла всех, до единого человека, властно двинула к судейскому столу, неподалеку от которого, съежившись в дряблый комок, сидел Василий Коротких. Раздался яростный крик сотен людей. От него померкло солнце, качнулись деревья, припала долу трава... Смерть, словно с каждым шагом накапливая лютый истребляющий пыл, неторопливо надвигалась на Коротких. Его уже не могли спасти ни судья, ни милиционеры с их бесполезными винтовками, Коротких чуял это своим иутром.

— Многие преступления помогла раскрыть председатель сельского ревкома Лукерья Васина, — сказал секретарь суда.

«Господи... — остро повернулось у Коротких в мозгу, — упаси... Ни о чем никогда не попрошу, только упаси... Подсоби сейчас, остальное я сам...» Он знал, что суд не может приговорить его к смерти — в Дальневосточной республике телесные наказания и смертная казнь отменены конституцией.

Чудес не бывает, но Коротких остался жив: Лукерья Васина, председатель ревкома, дочь расстрелянного Егора Васина встала перед народом, раскинула руки, не подпустила. Мужики и бабы, неостывшие от исступления, недовольно разошлись по своим местам. Лукерья сказала:

— Этот ползучий гад убил моего отца и сколько еще хороших людей. — Она не могла говорить спокойно. — Коротких не смеет жить на земле. Я не от себя говорю, мы все так думаем... Он подохнет, но мы не станет поганить о него руки.

Суд продолжался.

На второй день слушались показания свидетелей. Их было много. Говорили вдовы расстрелянных и повешенных в Троицкосавске. Говорили сироты, которых Коротких оставил без отцов. Страшно рассказывали Маша Белова, Иван Николаевич Машков. Суд допрашивал Сверкуна и его подлого дружка о расстреле ревкомовцев. Были зачитаны показания арестованного в городе лавочника Нефеда.

Вызвали Луку. Сверкун крикнул со своей скамейки:

— Это он вызвал в село нашу сотню! Всех большевиков, всех ревкомовцев выдал офицеру!

— Гнида! — зашумели мужики. — Шкура! Предатель!

— Ну и чего? — с вызовом спросил Лука. — Выдал, так выдал. Не я один такой. Петька Васин еще почище был. За водку ревкомовские тайны мне рассказывал. Батьку родного продал, из-за него все ваши под расстрел пошли. Вот это гнида, так гнида.

— Врешь, сволочь! — все опять качнулись к столу.

— Вре-е-е-шь! — забилась в крике Лукерья. — Не мог Петька! Не верьте Луке!

— А вот и не вру, — ухмыльнулся Лука. — Не в братскую могилу, под забор его надо.

Суд взял Луку под стражу.

Потом отвечала на вопросы Антонида. Она протянула к людям ребенка, с которым стояла перед судом:

— Сынка... пособите вырастить... хорошим человеком.

На скамейке, где сидел подсудимый, послышался смешок — Коротких заворочался, крикнул:

— Рано хоронишь меня, сука. Рано воешь, быдто вдовица пропащая...

На третий день был сделан перерыв, но никто не ушел, ждали приговора. Судьи совещались долго. Стало смеркаться, когда они, наконец, расселись за столом. Председатель объявил в напряженной тишине:

— Именем Дальневосточной республики...

Все подались вперед... Антонида стояла с ребенком на руках, Фрося, Поломошин... Семен Калашников сжал локоть Цырена. Ведеркин и Воскобойников старались протиснуться ближе к столу, туда, где стояли Маша Белова, Иван Машков, Иннокентий Честных... Слова председателя звучали глухо, будто падали в глубокий колодец:

— Объявить врагом трудового народа... приговорить к пятнадцати годам заключения... имущество конфисковать в пользу государства. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Коротких закрестился торопливой, трясущейся рукой. Бледные губы задергались, зашептали и вдруг снова послышался его осторожный смешок.

— Ничего... — проговорил он, подмигивая суду. — Наживем... Имущество-то... наживем. Господь пособит!

Вокруг было тихо, слышалось, только, как тяжело, враз, дышат люди... Коротких обвел их взглядом, попятился.

— Увести осужденного, — приказал председатель суда.

— Не пойду! — хрипло крикнул Коротких. — Они убьют... Я жить хочу!

Милиционеры поволокли его под охраной членов ревкома. Следом, по сторонам глухо шагала толпа, будто дышала ему в затылок. Коротких поднялся на ноги, ужал голову в плечи, встретился глазами с Семеном Калашниковым, который шел совсем близко.

— Слушай, гад, — сурово проговорил Семен. — Жить тебе не дадим... Не доводи до греха, валяй лучше сам...

Мужики, бабы оттерли в сторону ревкомовцев, закричали:

— Кончим падлу!

— Худо сдохнешь!

Откуда-то появился в своих вечных, подшитых валенках старый Влас. Ему трудно идти на больных ногах. Закричал, срываясь с голоса:

— Верно говорю: всенародно прикончим! Сейчас не тронем, а поутру... Когда в город повезут, камнями забьем.

— Только мокренько останется.

— Насмерть заколотим.

Кто-то участливо добавил:

— Верно, валяй-ка лучше сам.

Коротких затравленно оглянулся.

— Ты по сторонам не зыркай! — Старик едва тащил свои валенки. — Последний разок ночуешь на белом свете.

Коротких вдруг явственно понял, что его ждет. Все в нем затрепетало, каждая жилка страстно захотела жить.

— Сами сволочи! — взвизгнул он, захлебываясь слезами. — Не посмеете! Меня суд помиловал!

Влас снял шапку, утер ею вспотевшее лицо.

— Давай-ка, лучше сам, — с ласкою в голосе проговорил он. — Я тебе в баню удавку кинул. Валяй сам, пошто обчество утруждать...

Коротких втолкнули в баню у Калашникова в огороде, заперли.

— Веревка в углу, прибери, чтобы в темноте не шариться, не искать.

Веревка и верно лежала в углу, сама лезла на глаза, точно живая. Коротких с отвращением пнул ее ногой, подошел к низкому прокопченному окошку, осторожно глянул: сельчане толкались на огороде. Он отвернулся от оконца, на глаза попала все та же веревка, словно выползла из темного угла, как долго видно проклятущую.

Скоро к милиционеру, который стоял возле двери, кто-то подошел, спросил:

— Ну, гад еще не удавился?

«Вроде Ведеркин, по голосу», — подумал Коротких.

— Быдто еще нет... Не слыхать, чтобы дрыгался.

— Ничего, ночь долгая. Повесится, хватит времени.

Ведеркин заглянул в окно, побрякал пальцами.

— Гад, а гад... Ты живой еще? Чего раздумываешь? Полезай в петлю.

Коротких притаился в темноте, прижался к стене. Баня была низкая, он упирался головой в потолок.

— Гад, слышишь меня? — спросил Ведеркин. — Мы сейчас пойдем спать, но упреждаю: утром заявимся до солнышка. Давай, управляйся. Ямку тебе за сараем вырыли, в самый раз по мерке.

— Сам полезай в петлю! — захлебываясь от злобы, выкрикнул Коротких и скверно выругался. Ведеркин расхохотался:

— Добра тебе, гаду, желаю. Все одно забьем.

Когда все разошлись, Коротких опять подошел к окну. Ни луны, ни звездочек... Где-то высоко есть небесная твердь, там проживает в чертоге всемогущий господь. Подняться бы к нему на легком пуховом облачке, да обрушить на проклятущие Густые Сосны сибирскую язву, голод, мор... Пущай лихая беда рвет все пополам да надвое.

Такие думы не успокаивали. Надо было измыслить, как убежать от смерти. Мужики здорово озлились...Все как-то нескладно получилось, больно много насобиралось худа — одно к другому. Пошто все сразу вызналось, непонятно. Господа гневить грешно, но он, подлюга, дал промашку. Пошто в Троицкосавске допустил, чтоб ожила паскудная Машка Белова? Пошто развязал непутевый язык всем этим гадам — Луке, Нефеду, Сверкуну, Антониде? Вот кого надо вздернуть на перекладине... Бог прошляпил, за него отдуваюсь.

Коротких вдруг испугался безбожных мыслей, опустился на колени, зашептал молитву, закланялся низкими земными поклонами. Вскочил на ноги, пригнул голову, чтобы не стукнуться о низкий потолок, забегал по тесной бане. «Чего сопли распустил, ночь недолга... Бежать надо... Бревно расшатать, или подкоп сделать... От смерти, от неволи избавлюсь... Ангел-спаситель на крыльях вызволит...» Он стал ощупывать стены. Под полом что-то противно булькало, точно горестно вздыхало. На спине у Коротких выступил липкий пот. Нашарил в темноте кочергу, стал потихоньку отдирать половицу. «Руками землю разгребу, под баней земля мягкая... Вылезу, скроюсь в темноте...»

В дверь прикладом постучал милиционер, сказал ленивым голосом:

— Поклади половицу на место, гидра. Не затевай подкопа, не убежишь.

Коротких присел к стене на корточки, беззвучно заплакал. «А может ничего не надо делать? Мужики погрозились, отвели душу. Не придут они, спят, как тарбаганы. Пущай утром увозят в тюрьму. Там на спокое все можно обмыслить, без всякого спеху, все обрешится к лучшему...» Выходило — и верно, нечего суетиться. Кто посмеет тронуть, ежели самый главный суд помиловал?

Он глянул в окно и обмер: оно уже не было черным, на улице чуть светало...

Как быстро светает, прямо удивительно... Коротких припал к окну. Солнца еще не было, по небу пробегали кровавые сполохи. Прокатится красная волна и замрет. Потом опять вспыхнет. «Ночь помирает, рассвет скоро, новый день», — подумал Коротких.

Он не спал всю ночь, его сморило, прилег на полог, на влажные доски. От них пахло березовым веником. Коротких задремал.

Очнулся от громких голосов, вскочил, бросился к окну. Из-за горы, поросшей густым лесом, вставало веселое солнце. Золотые, розовые, желтые праздничные лучи поднимались над вершиной. Деревья были наполовину красные, наполовину темные, они не качались, стояли скорбно...

Почти совсем рассвело. Коротких перестал смотреть на вершину горы, глянул вниз: недалеко от бани толпились мужики и бабы. Коротких почудилось, что все они с палками, с тяжелыми камнями. Стал жадно разглядывать лица — почти все знакомые. Ревкомовцев почему-то нет...

Мужики переговаривались. Вот двое направились к бане, подошли. Да это же братья Лавруха и Фрол, тихие мужики, воды не замутят... Коротких схватил веревку, которая опять выползла из-под лавки, встал к двери. Веревка была тяжелая, мокрая и холодная...

— Пущай только сунутся, — прохрипел Коротких, — исхлещу.

Лавруха и Фрол заговорили с милиционером, Коротких припал ухом к двери.

— Дайте-ка табачку на цыгарку, — попросил милиционер. — С полночи без курева.

Мужики закурили.

— Сласть-то какая, — милиционер выдохнул густой дым.

— Гад-то живой? — спросил Фрол. — Чего-то из бани вроде пропастиной наносит.

— Ночью затеял отдирать половицу, — рассмеялся милиционер. — На побег ладился. Ну, я кинул ему кислое слово.

— Беда, паря, — проворчал Лавруха. — Нам от ревкома наряд вышел, на своих конях отвезти его в город.

— Сначала запрягай, потом распрягай, — недовольно проговорил Фрол. — Мужики порешили, будто суд был неправильный, шибко сердобольный. У нас свой приговор. — Фрол рассмеялся. — Окончательный.

Лавруха заторопился:

— Пойдем, брат, запрягать. Ехать не придется, а приказ справить надо.

— Скажут, и дохлого повезешь...

— Не, здесь зароют, — убежденно возразил милиционер.

Лавруха и Фрол неторопливо пошли запрягать.

Коротких без сил подполз к окну. Мужики и бабы уже не стояли кучей на месте, двигались к бане.

Вскоре где-то снова затарахтела телега.

Толпа остановилась. Мужики свернули цыгарки, задымили. Солнце поднялось высоко, по чистому небу легко плыло светлое облачко. Фросина сестренка Лелька вдруг замахала руками, радостно крикнула:

— Едут!

Лавруха и Фрол поставили телегу во дворе, привязали лошадь к дереву. Милиционер снял с бани замок, распахнул дверь. Со света в бане было темно, но скоро глаза обвыкли. Коротких стоял в углу на коленях, спиной к людям, не шевелился. К нему подошли и тут увидели, что Коротких удавился: перекинул веревку через потолочную балку, всунул голову в петлю, поджал ноги, будто опустился на последнюю молитву.

Никто не снял шапки.

— Пущай повисит маленько, — хозяйственно проговорил старый Влас. — Пока трогать не станем. Не к спеху же... Пущай еще повисит.

Мужики разглядывали удавленника.

— Вишь, ты, — изумился Ведеркин. — Пальцы скрючил, точно кого за глотку хочет схватить.

— Семке Калашникову надо теперя новую баню ставить. Эту удавленник опоганил...

— Чего там... — возразил Влас. — Мы ему миром новую соорудим

Люди стали расходиться, заговорили о своих делах.

Примечания

1

Калтус — лесное болото.

Content

Михаил Степанов
Ночь умирает с рассветом
Роман

Об авторе

Глава первая СВОЯКИ

Глава вторая В ГУСТЫХ СОСНАХ

Глава третья КРЕСТ ГОСПОДЕНЬ

Глава четвертая СМЕРТНЫЙ ГРЕХ

Глава пятая НЕОБОРИМАЯ СИЛА

Глава шестая ИСТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

Примечания