Галина Романова

Закон сильной женщины

Глава 1

В этой части города было так безлюдно, так тихо и неподвижно, что все казалось нарисованным на старом грубом холсте любителем зловещих пейзажей. Не шумели машины, не шуршало в жухлой траве. Не слышно ничьих шагов. Мощные стволы старых деревьев, провожающих узкую аллею до самой реки, с трудом можно было разглядеть в темноте. Каменный забор старого парка слева, одинокий фонарь где-то впереди. Свет едва угадывался размытым пятном в листьях высоких тополей. Черные глазницы окон двухэтажных старых домов вдоль дороги казались бездонными дырами. Неоновая вывеска павильона, где днем торговали фруктами, почему-то не горела. Наверное, экономили, решила она. Сейчас все экономят.

Зачем она свернула сюда, на эту старую улицу? Как попала в этот заброшенный мир? Там, откуда она пришла, было светло и многолюдно. Но ей не нашлось места даже во дворе ее дома. Карусель, на которой она обычно просиживала до полуночи после каждого скандала с мужем, оказалась занята влюбленной парой. И скамейка под старой липой тоже была занята. Пришлось идти прочь со двора, потом с людной улицы, где гуляли, катались на роликах, смеялись, курили, пили пиво. Она шла долго, почти не замечая, куда идет. И вдруг очутилась здесь. В старом городе, где было тихо, безлюдно, пыльно и немного страшно.

Почему она здесь? Захотелось тишины, одиночества? Или просто ноги сами собой несли ее к реке? А туда зачем?

— А там, дорогая, ты когда-то стала женщиной, — с горечью прошептала Арина. — И ничуть об этом не пожалела.

Пожалела она много позже, когда вышла замуж за человека, с которым лишилась невинности. Очень сильно пожалела. Почти сразу. Он оказался выдающимся любовником, но довольно посредственным мужем. Его темперамент, нежность, терпимость и неутомимость, оказывается, ограничивались территорией постели. Стоило ему покинуть эту территорию, как он превращался в злого, неуравновешенного скота. Из-за него, из-за этого мерзавца, она и блуждала сейчас по городу в домашних тапочках. Не успела даже туфли надеть — муж летел на нее из кухни с занесенным для удара кулаком. Драться с ним она не хотела, потому и убежала.

— Самоуверенная сука! Наглая самоуверенная сука! — орал он ей в спину, пока она мчалась вниз по лестнице. — Провалиться бы тебе, гадина!

Она не боялась его. И запросто могла бы уложить на обе лопатки. А то и наподдать хорошенько. Она была сильной, спортивной. И хотя почти забросила спортзал, все еще сохранила замечательную форму. Пару недель назад, когда ее благоверный вознамерился в очередной раз поучить ее покорности, Арина швырнула его через себя с такой силой, что ему пришлось править спину у знакомого мануального терапевта.

И что отвратительно: его ничто не способно было научить обращаться с ней уважительно. Он будто верил, что, теряя с ним невинность, Арина потеряла и достоинство.

— Так не будет, — твердо сказала Арина, втирая мужу в поясницу согревающий бальзам. — Я не поддамся, Саш, не думай. Колотить ты меня не посмеешь. Для этих целей тебе надо было поискать другую.

— Мне другая не нужна. Я тебя люблю, — бубнил муж, уткнувшись носом в подушку.

— Так люби нормально! Без этих твоих штучек! Зачем?! Зачем тебе все это?!

— Ты меня так иногда бесишь, Аринка, — со вздохом признался муж и застонал, когда она сильно нажала на больное место. — Так иногда бесишь! Вот в постели у нас с тобой все идеально. Просто не могу представить, с кем бы мне еще так было хорошо, как с тобой. Но стоит выбраться из-под одеяла…

— Что во мне не так, Саша?

Арина осторожно перевернула мужа на спину, укутала толстым шерстяным пледом. Погладила его по гладковыбритому лицу. Провела ладонью по его голове. Она любила это лицо. Смуглое, с жесткой линией рта, карими глазами, по-мужски изящным носом. Когда эти глаза смотрели на нее с соседней подушки, они наполнялись нежностью, страстью, но как быстро все это исчезало, стоило Арине и Саше начать спорить.

Она повторила:

— Что во мне для тебя не так?

— Я не знаю. Я не могу разобраться, — слабым голосом отозвался он после паузы. — Может… Мне иногда кажется, что ты для меня слишком умная, что ли?! Мы с тобой иногда будто иностранцы! Будто говорим на разных языках! Язык тела нам с тобой понятен! И все! Потом начинается какая-то абракадабра!..

Абракадабра длилась уже почти десять лет.

Пять лет они встречались. Красиво все было! Очень красиво! Они не могли надышаться друг на друга, не могли друг другом насытиться. Им даже говорить друг с другом не было необходимости. Все казалось таким простым и понятным.

Через пять лет они поженились, и оказалось, что говорить-то им и не о чем. Точнее, необходимость в диалоге возникала постоянно, но диалога не получалось. Ссоры… Постоянные ссоры первые три с половиной года. Потом Саша начал пытаться поднимать на нее руку. Она простила только первые две пощечины. Потом начала давать сдачу. Однажды их драка привлекла внимание соседей — двух пожилых сестриц из квартиры напротив, и те вызвали полицию. Не передать словами, как Арине было стыдно отвечать на вопросы приехавших патрульных.

— Это точно вы ударили его в область глаза?! — без конца повторял старший сержант и опасливо ежился, посматривая на громадных размеров гематому под Сашкиным левым глазом.

— Я.

— Но разве женщина может так-то? — удивлялся патрульный. — Слабая женщина…

— Я не слабая женщина. Я — мастер спорта, — отвечала она со вздохом.

И старалась не замечать любопытных соседских глаз. Те, кто вызвал полицию, не отказали себе в удовольствии присутствовать при разборках. И ввалились в их квартиру вместе с патрульными прямо в ночных пижамах и лохматых тапках с кошачьими мордами.

— Раз вы мастер спорта, вы не имели права применять свои навыки на муже, — сурово супился старший сержант. — Вы не имели права нападать на мужа!

— Я не нападала. Я защищалась.

— Но на вас-то ни единой царапины. А у супруга травмы! — и сержант обратился к Сашке с вопросом: — Вы будете писать заявление, пострадавший?

— Нет. — Сашка передернулся. — Охренели, что ли?! И вообще, сержант, забирай этих двух клоунов и заканчивай этот цирк. Мы сами разберемся…

С тех самых пор Арина стала сбегать из дома. Как только атмосфера в их доме накалялась до предельно допустимой отметки и Сашка летел на нее с кулаками, она выскакивала за дверь. И сидела на каруселях до тех самых пор, пока в ее окнах не переставал гореть свет. Погасший свет был знаком, что Сашка капитулировал. Забрался под одеяло. Так что можно было не бояться потерять облик слабой беззащитной женщины, превращаясь в бойца.

Сегодня момент капитуляции будет ею пропущен. Любимые качели были заняты. Скамейка под старой липой тоже. Она не вернется домой в темноте в нужное время. Не влезет к мужу под одеяло, пока он еще не спит. И он не обнимет ее осторожно и не шепнет на ухо:

— Прости, любимая. Ради бога, прости свое чудовище…

Она порой не знала, кто из них двоих более чудовищен: он — желающий ее покорности, или она — не желающая покоряться.

Арина осторожно ступала в домашних тапках на мягкой резиновой подошве по аллее. Ее шагов не было слышно вовсе. Она не шла, а будто скользила, как привидение. В этой части города будто умерли все звуки. Ей сделалось не по себе. Казалось, она оглохла на оба уха. Тишина, никакой жизни вокруг.

Арина ускорила шаг и через несколько минут отчетливо услышала плеск воды. Река рядом. Метров через двадцать будет спуск к реке. На крутом склоне кто-то год за годом вырубал в земле аккуратные ступени. По ним они спускались с Сашкой много лет назад, когда она решила для себя, что все — хватит его мучить. Все случится сегодня! По ним она спускалась не раз потом и без него. И пару месяцев назад тут была. Правда, тогда шел дождь, и было прохладно. Арина промерзла и долго не просидела на перевернутой лодке, вернулась во двор задолго до того, как в ее окнах погас свет.

Сегодня было тихо, относительно тепло для начала осени. Сегодня у нее было время послушать плеск волн о крутой берег. Сашка сегодня был просто неузнаваем. Он просто сошел с ума! Он угомонится не скоро.

Аллея кончилась, уткнувшись бордюром в насыпь из песка и щебня. Через три метра ступеньки, ведущие вниз. Арина полезла на гору щебня, когда услышала это.

Хрип? Стон? Всхлип? Или бульканье? Может, кто-то тонет? Или кто-то уснул в кустах, густо разросшихся по берегу, и храпит?

Она присела на корточки и замерла. Прислушалась. Странный звук повторился. Это был хрип. Точно хрип, не храп. Но какой-то странный. Тот, кто хрипел, будто захлебывался. И он точно не тонул. Звук шел из кустов, не со стороны реки. Из кустов, в паре метров от того места, где притаилась Арина.

— Вот видишь, как все удачно складывается, — вдруг раздался мужской голос. Тихий, почти ласковый. — Ты думала, что не выйдет у меня ничего, а у меня все вышло, девочка.

У нее отчаянно заколотилось сердце. Этот человек видит ее? Он обращается к ней? Почему его голос кажется ей знакомым? Это не может быть Сашка! Нет! Голос кажется ей знакомым оттого, что мужчина говорит шепотом! А в шепоте все голоса схожи. И он точно обращается не к ней — не к Арине, потому что следом мужчина достаточно громко прошептал:

— Ты умираешь, девочка, умираешь. Такая твоя судьба, да. Мы ее не выбираем, понимаешь? Ее кто-то выбирает за нас. И за меня кто-то выбрал…

«Странная серия убийств, прокатившихся по городу, смеем предположить, что по нашим улицам разгуливает маньяк…»

Строчки из публикаций заплясали у нее перед глазами. В висках запульсировало с такой силой, что она на мгновение ослепла. Зажмурилась и глубоко задышала.

— Тебя найдут не сегодня, малышка, — продолжил шептать убийца в паре метров от Арины. — Но найдут непременно. Ты не должна смотреть на меня так. Не упрекай меня. Так надо. Так было надо, пойми. И ты потом оттуда, сверху, скажешь еще мне спасибо. Я сделал это для тебя, я сделал тебя счастливой! Ты потом поймешь, что я сделал тебя счастливой!..

Девушка, которая умирала совсем рядом, почти затихла, хрипы со странным бульканьем прекратились, и теперь Арина слышала лишь слабый сип. Вскоре и он стих. А страшный человек продолжал говорить, говорить. Он уговаривал свою жертву принять смерть как избавление. Он почти ее умолял, а потом расплакался. Арина отчетливо слышала его всхлипы и неразборчивый лепет. А потом зашуршала одежда.

Он что, переодевается? Или просто снимает с себя все, чтобы… Чтобы что? Изнасиловать мертвое тело? Она что-то такое, кажется, читала в газетах. Всем найденным жертвам было перерезано горло, и они были изнасилованы. Только не уточнялось, сделал это убийца до или после того, как девушка переставала дышать.

После! Он делал это после!

Она слышала характерные движения, его постанывания. И понимала, что надо что-то делать! Момент был невероятно удобным. Она могла схватить его. Она сильная, крепкая, она мастер спорта. Она сможет схватить его и доставить в участок, чтобы страшные убийства прекратились. Чтобы молодые красивые девушки, а он выбирал именно таких, перестали умирать. Ей не нужны были награды, и слова благодарности тоже были не нужны. Единственное, о ком она подумала, вставая в полный рост и делая отчаянный прыжок в сторону, где свершилось страшное, — это о Сашке.

Может, он теперь изменит свое отношение к ней? Может, к его странной любви теперь добавится хоть капелька уважения? И он перестанет считать ее неуправляемой, невыносимой и непокорной?

Незамеченной появиться не вышло. Ей пришлось продираться сквозь кустарник, производя невероятный шум, и этого оказалось достаточно, чтобы убийца отреагировал. Когда Арина выскочила на маленькую полянку, он уже стоял в полный рост рядом с телом. Высокий, мускулистый, голый. Он стоял, прикрываясь от нее ворохом одежды. Луна была ей в помощь. Арина отчетливо рассмотрела, насколько он замечательно сложен. И силен, подумала она тут же. Ей придется повозиться, пытаясь свалить его с ног.

Мужчина был молодым. И возможно, симпатичным, но об этом можно было только догадываться. На голову подонка была натянута черная маска, с прорезями для глаз и рта. Тридцать с небольшим, подумала она, еще раз скользнув по нему взглядом и напружинивая мышцы. И сделала осторожный выпад влево. Именно там — слева, в зарослях кустов просматривалась брешь. Видимо, оттуда он пришел и туда намеревался удрать.

— Стой где стоишь, урод. — Арина приняла стойку, сжала кулаки, привычно прикрывая ими нижнюю часть лица.

— Смелая! — прошептал убийца, не шевельнувшись.

— Какая есть! — Арина медленно, очень медленно сокращала между ними расстояние. — Уж точно не такая мразь, как ты!

Ей нужно было подойти еще на метр, чтобы ее удар достиг цели. Но убийце тоже было об этом известно. В прорези маски блеснули зубы. Он улыбался.

— Не надо, детка, — ласковым шепотом попросил он, стоя неподвижно и не делая ни единой попытки удрать или напасть на нее. — На сегодня мне хватит. Ты будешь лишней. К тому же я не люблю таких смелых, как ты.

— А каких же ты любишь, урод?! — Арина отчетливо услышала скрежет своих зубов.

— Милых, податливых, безропотных. С ними хорошо и не хлопотно. — Кажется, он снова улыбался. — А с такими, как ты, одна морока, поверь. Таких, как ты, ни убедить, ни уговорить невозможно.

Господи! Он сейчас почти слово в слово повторил все сказанное Сашкой в сегодняшнем скандале! Непонятно почему, но она снова внимательно осмотрела голое тело убийцы.

Нет! С ума сошла, да? Это тело не ее мужа! И голос не его! Хотя понять, кому принадлежит этот сдавленный шепот, невозможно. Мужской шепот почти не имеет оттенков. Это просто мужской шепот, и все!

— Зачем ты делаешь это с ними, сволочь? — она понемногу сокращала расстояние, концентрируясь на его руках, занятых тем, чтобы не уронить одежду. — Зачем ты убиваешь их?

— Это доставляет мне удовольствие, — просто ответил он и снова, кажется, улыбнулся. — А что доставляет удовольствие тебе, малышка? В чем ты находишь для себя невероятную радость? Работа? Дом? Семья?

Честно? Его вопрос застал ее врасплох. Она не могла бы так вот с ходу ответить даже самой себе, что для нее в жизни истинная радость и удовольствие. Работа — она и есть работа. Это для нее всегда был способ зарабатывания денег. Какое может быть удовольствие в подъемах по будильнику, редких выходных, постоянных неоплачиваемых сверхурочных? Дом, семья? Последние года два ей порой возвращаться туда не хотелось. Сашка превратил это священное место в поле битвы, в ринг.

— Хочешь, я отвечу за тебя? — вкрадчиво поинтересовался убийца, и снова его зубы блеснули в прорези маски. — Хочешь, скажу, что тебя делает счастливой?

— Отвали! — резко оборвала его Арина и еще сдвинулась сантиметров на десять, все так же прикрывая живот локтями, а лицо крепко сжатыми кулаками. — Одевайся, тварь, сейчас идем с тобой в полицию.

Он будто не слышал. Покачал головой и едва слышно рассмеялся.

— Ты, детка, любишь побеждать! В этом твое призвание. Наверняка не успокаиваешься, пока мужика своего не уложишь на лопатки. А? Я прав? Победить его в споре! Отстоять свою точку зрения! Заставить его с тобой согласиться! Заставить — ключевое слово! Вот твое призвание — побеждать!

— С чего ты взял, что у меня вообще есть мужик? — грубо оборвала она его и решила, что на третьем выдохе нанесет ему удар левой ногой в пах, а правой рукой ударит по затылку, когда он согнется.

В ее голове ворочались нехорошие мысли. Эта преступная сволочь неплохо разбиралась в психологии. Он не знал ее. Наверняка не знал, но как-то очень быстро и точно составил ее психологический портрет, над созданием которого ее муж до сих пор отчаянно и безрезультатно трудился.

— С чего ты взял, что у меня есть мужик? Может, я одинокая?

Первый вдох-выдох, полная концентрация. Второй вдох-выдох, протяжнее, глубже.

— У тебя кольцо, детка. Обручальное кольцо.

— Что?

Мгновение, краткое мгновение, она затратила всего лишь пару секунд, чтобы машинально развернуть к своим глазам правую кисть и глянуть на безымянный палец. Все правильно, кольца там не было. Она снимает его всегда, когда принимает душ. И оставляет на полочке в ванной, чтобы утром надеть после того, как примет душ. Откуда он…

Этой пары секунд, на которые она так тупо утратила бдительность, оказалось ему достаточно. Резкий взмах сильной мужской ноги, толчок в грудь, распластавший Арину на земле. В следующее мгновение он уже сидел на ее животе, уложив стопы на ее коленки и с силой прижимая. Тяжелый, сволочь! Невозможно двинуться! Ее запястья оказались в его сильных руках. Его пальцы казались железными. Одно утешало — пока его руки заняты, он не сможет перерезать ей горло. Она не позволит ему! Ни за что не позволит сделать с собой то же, что он сделал с этой бедной девушкой, чье тело сейчас остывало в метре от нее. Она станет бороться за свою жизнь!

— Вот видишь, детка, как все просто, — прошептал он, наклоняя свое лицо над ее. — Вся твоя сила и ловкость бесполезна. Все меркнет перед банальным бабским любопытством. Даже такие непобедимые и сильные духом спортсменочки проигрывают, так?

— Пусти меня! — она завозилась под ним, но вышло плохо. — Чертова скотина! Что, на живых не встает, да? Тебе надо в чьей-то крови искупаться, чтобы вышло? Нужно, чтобы под тобой никто не дышал, да? Купи себе резиновую куклу, мерзкий извращенец! Пусти меня!

— Ух ты… — Его шепот сделался злым, давление его тела невозможным. — Какая плохая девочка… Придется тебя наказать! Придется долго тебя наказывать. Очень долго… И только тогда ты поймешь, что такое настоящее счастье!

— И когда же?! — еле смогла она выговорить, дышать ей становилось все труднее. — Когда я пойму?!

— Когда будешь знать, что завтрашний день для тебя все же наступит…

Глава 2

— У нас еще один… — Полковник попытался подыскать замену для слова «труп», но ничего в голову не пришло. — С мая это четвертая жертва.

— Убивает в месяц по девушке, — подсказал кто-то услужливый.

Полковник не понял, кто именно, но ему и не важно было. Он и без подсказчиков знал, что это так. Маньяк ходил на дело как по расписанию.

Он смотрел на Володю Воронова. Лучшего опера в его отделе. Что скажет? Как отреагирует на новость? Ничего, выдержал, не завелся. Цвет лица лучшего опера, правда, не радовал. Или заболел, или напился вчера, второе более вероятно. После того как от Воронова ушла жена, забрав сына и все, что было в доме, тот частенько запивал дня на два-три. На работу, правда, ходил исправно. Но толку от этой его обязательной ходьбы? Толку не было никакого.

— Воронов, доложи, — жестко потребовал полковник. Прошло время для жалости и снисхождения.

— Жертва — студентка педколледжа, девятнадцать лет. Тихая, спокойная, не пьющая.

— Он себя шлюхами не марает, — зло фыркнул все тот же подсказчик.

Полковник понял, кто это. Самохин, Илья Валерьевич Самохин. Вечный оппонент и недруг Воронова. Понятно, чего выделывался. Подписание приказа о назначении начальника отдела уголовного розыска откладывалось и откладывалось. Воронов пил потому что, а кроме него, у полковника кандидатур не было. Самохин, видимо, решил, что он подойдет, вот и суфлировал, умник.

Воронов не отреагировал, будто не слышал. Провел рукой по коротко стриженным русым волосам. Рука подрагивала — плохой признак. Значит, пил вчера, решил полковник.

— Рассталась с подругами на автобусной остановке после просмотра фильма в кинотеатре «Маэстро». В половине одиннадцатого вечера подруги сели в автобус и уехали. Вероника Малахова пошла пешком. До дома ей было пару кварталов. Подруги утверждают, что она всегда так делала.

— В смысле? — прикинулся не понимающим Самохин. — Пешком одна блудила по ночам?

— В том смысле, что провожала их и шла пешком домой. Вернее, на съемную квартиру, — ничего не выражающим голосом ответил Воронов. — Угол ее дома был виден с остановки, по словам тех же однокурсниц.

— Ты проверял? — уточнил полковник.

Что Воронов не пошел на поводу у Самохина и не стал злиться, ему понравилось. Значит, контролирует себя. Или сил нет после вчерашней попойки?

— Да, — кивнул Воронов. — Угол дома в самом деле просматривается с остановки. И идти там по освещенной улице. Народу полно в это время, сеанс только закончился.

— Уже неплохо. Нам надо что сделать? — Длинные тонкие пальцы полковника прошлись дробью по столешнице. — Нам надо проверить, есть ли камеры на этой улице. Просеять каждого, кто шел за ней следом. Или навстречу. Или просто стоял. Опросить всех, кто был на этом сеансе. Надо обратиться через средства массовой информации к жителям.

— Уже, — угрюмо кивнул Воронов. — Местный криминальный канал сегодня запустит объявление. Но…

— Что но?

— Думаю, он не засветился ни в кинотеатре, ни под камерами, товарищ полковник. Мы уже работали в этом направлении — пусто. Он очень, очень осторожен.

— А вот где он мог ее тогда поймать? Возле подъезда? У двери квартиры? В самой квартире?

— Это исключается, товарищ полковник. У подъезда камера, войти незамеченным невозможно, плюс на двери кодовый замок. Код замороченный, жильцы постарались. В квартире — тоже исключается. Малахова снимала комнату, жила с хозяйкой. Она-то и забеспокоилась, начала обзванивать подруг. А когда узнала, что они давно расстались, позвонила в полицию.

— Надеюсь, в свете последних событий ее не послали на трое суток?

— Никак нет, товарищ полковник, — тут же встрял Самохин. Надо же, вывернул толстую шею в сторону начальства под немыслимым каким-то углом. — Наряд послали, обследовали двор и все подступы к нему. Малахову не нашли. И никаких следов борьбы во дворе тоже.

— Во дворе в тот вечер молодежь тусила — отмечали скорые проводы в армию одного из жильцов. Они утверждают, что Вероника не заходила во двор, они ее не видели, — перебил Самохина Воронов. — Вообще никаких девушек не видели.

И впервые за время совещания недовольно поморщился в сторону Самохина. Видно, тот тоже его достал.

— Что у нас получается? — полковник вопросительно глянул на Воронова.

Нарочно выразительно глянул именно на него, давая понять, что ответ ждет от него, ни от кого больше. Но Самохин не понял. Или не видел. Или вообще никаких рангов не признавал.

— Там есть место, товарищ полковник. — Он приподнял толстый зад и протянул шефу план местности, нацарапанный от руки. — Между двумя домами участок десять на десять метров. Полностью утопает в темноте. Думаю, именно там преступник подкарауливал жертву.

— Думает он! — фыркнул полковник со злостью.

Вырвал из руки Самохина лист бумаги, посмотрел. С раздражением подумал, что план сделан замечательно. С соблюдением всех масштабов. Укорил взглядом макушку Воронова. Тот опустил голову и ни на кого теперь не смотрел.

— Это что значит, по-твоему, Илья?

— Это может значить, что преступник был в курсе ее передвижений. Он мог быть знаком с ней. — Полные щеки Самохина порозовели от удовольствия. — И он ее там караулил.

— Он мог быть с ней и не знаком, — отреагировал тут же Воронов. — Мог просто за ней наблюдать долгое время. И знал о ее привычках.

— Скорее, так и есть, — согласился полковник и отдал Самохину его план. — Все предыдущие жертвы никак не связаны между собой. Вообще никак. Ни общих знакомых, ни родственников, ни знакомых знакомых. Не ходили в одну поликлинику, не ездили в одни и те же лагеря. Жили далеко друг от друга, учились и работали все в разных местах. В магазинах бывали разных. Это о чем нам говорит, Володя?

— Выбор жертв случаен, товарищ полковник. Он просто натыкается на кого-то взглядом, начинает наблюдать, выбирает удобный момент. И убивает.

— Его психологический портрет готов?

— Готов, — с тяжелым вздохом ответил Воронов.

Полковник понял, почему тот вздыхает. Не очень-то Воронов доверял психологам. На его памяти они ошибались не раз и не два. Вот и сейчас он считал, что предположение, мол, у убийцы, помимо проблем с потенцией, имеется какое-то физическое увечье, вполне может оказаться ошибочным.

— Он вообще, товарищ полковник, может быть красавцем. Без изъянов! Жертвы могли с ним сами пойти, потому что он им нравился. И насиловал он их не посторонними предметами, как предполагают эксперты. Он просто очень осторожный, поэтому и не оставляет ничего после себя. Ни единой нитки, ни слюны, ни пота.

— А зачем тогда такому красавцу все это? — возмутился Самохин и машинально поджал толстый живот, упершийся в стол. — Если он без изъянов? Он же урод! Урод конкретный!

— Когда я говорил об отсутствии изъянов, я имел в виду физические данные, коллега, — посуровел Воронов. — То, что мозги у него набекрень, это сто процентов. Но вот что касается внешности и всего остального — у меня сомнения.

— А как бы ты описал его, Воронов? Ты же у нас первоклассный психопат! — оскалил мелкие зубы Самохин, вроде улыбаясь. И тут же фальшиво перепугался: — Ой, перепутал! Хотел сказать — психолог!

В кабинете стало тихо. Все сразу вспомнили прошлогодний случай, когда Воронов, не совладав с нервами, выбил зуб отчиму маленькой девочки, которую тот день за днем совращал в отсутствие матери. Великих трудов стоило полковнику замять скандал. Воронову пришлось посещать специалистов, чтобы его не отстранили от работы. Вот тогда-то он и воспылал нелюбовью ко всем мозгоправам сразу.

— Никто не может прочесть мои мысли! Никто! — возмущался он, сидя за бутылкой водки с другом Никитой Сизовым, лучшим криминалистом всех времен и народов, по мнению Воронова. — Да, могут по моим привычкам и манере одеваться или говорить составить какое-то представление обо мне. Но!..

— Что? — Никита смотрел как завороженный: всегда считал Воронова самым умным опером.

— Но я ведь могу и притворяться. Могу менять привычки каждую неделю. Могу гардероб менять. Отвечать, ходить, говорить по-разному! Никто, Никита, никто не может влезть в мой мозг и понять, что там!

— Почему? — пьяно моргал Никита.

— Потому что я и сам иногда не знаю, что там. Не знаю, чего хочу, с кем хочу и как хочу! Как они-то могут?..

— Так как бы ты описал его, Воронов? — Самохин сел к нему вполоборота, мало заботясь, что оказался спиной к полковнику. — Можно услышать твои замечательные мысли на этот счет?

Снова все затихли. Даже полковнику стало интересно, что он ответит.

Воронов встал, одернул китель с мотающейся на одной сопле нижней пуговицей. Как на уроке — задрал подбородок, уставился в окно, забубнил:

— Мое мнение, что он нормальный в физическом плане. Эта тварь даже нравится женщинам. Ни у одной из жертв не было следов борьбы на теле. Их никто не усыплял, не отключал никакими приемами. Они шли с ним добровольно. Он хорош собой! Это первое. Второе: он умеет наблюдать. Задолго до убийства он выбирает жертву и ведет ее. Третье: умеет обставлять преступление. Место выбирает заранее. Такое, где никого нет, где ему никто не помешает. И это всегда на улице! Смею предположить, что он живет не один. У него даже может быть семья. Или он просто не желает гадить дома. Поэтому улица. Всегда только улица. Только пустыри. Он хорошо знает этот город. Четвертое: он мастерски владеет ножом. Но не как спецназовец или мясник. А как человек, обладающий врачебными навыками.

— Хочешь сказать, что он врач? — задохнулся от возмущения Самохин. — Ты совсем, что ли, Воронов? Днем режет пациентов на операционном столе, а ночью на улице?

— Капитан Самохин! — одернул его полковник и сделал повелительный жест рукой. — Сядьте как следует.

Самохин резко дернулся на стуле, отвернулся от Воронова. Взгляд испуганно метнулся в сторону шефа и тут же поплыл по кабинету, по лицам присутствующих — в поисках поддержки. Но никто не отреагировал. Все с интересом слушали Воронова.

— Продолжай, Воронов, — велел полковник.

— Он может быть практикующим врачом. А может и уволенным, лишенным практики. Мог в его жизни быть несчастный случай, смерть пациента. Скорее пациентки. Это выбило его. Или…

— Или? Чего замолчал, Володя? — поторопил полковник.

Мысли Воронова ему нравились. Он считал прорывом этот его доклад. Было видно, что парень обо всем этом думал не день и не два. Несмотря на запои, которые случались, что греха таить, после развода с женой.

— Или ему это понравилось, товарищ полковник. Ему это, может, просто в кайф. Удовольствие убивать! Он мог убить пациентку намеренно.

— Что же нам теперь, всех отстраненных врачей по городу пропесочить? — возмутился Самохин. — Кто зуб не так вырвал, кто роды неудачно принял… Знаешь, Воронов, сколько их может быть? А если он уже состоявшимся уродом сюда приехал?

— Понадобится, Самохин, так станешь по всей стране искать, — жестко оборвал его полковник. И обратился к Володе: — Что ты уже сделал в этом направлении?

— Ребята проверяют все медицинские учреждения, товарищ полковник. Пока безрезультатно. Не могу не согласиться с капитаном Самохиным: этот человек мог приехать сюда откуда-то. И тогда…

— Что?

— Тогда искать его мы можем годами. Пока сам не попадется. Или пока у нас не появится свидетель.

Глава 3

Сашка заглянул в комнату, куда она перебралась почти месяц назад. Хмуро глянул на нее, скорчившуюся под одеялом, потом спросил:

— Ты на работу сегодня собираешься?

— Да, — отозвалась Арина, не поворачивая головы.

Она лежала к нему спиной. Нарочно отвернулась, знала, что он заглянет перед уходом.

— Тогда вставай. Времени знаешь сколько?

— Сколько?

— Семь тридцать, дорогая. Потом будешь метаться, как заполошная курица. Вставай, говорю!

Он хотел, чтобы его голос прозвучал твердо, даже издевательски. Чтобы задеть ее, заставить возмутиться. Чтобы напомнить, как у них все было, когда они могли собачиться часами, а потом валились в койку и вытворяли там такое…

Не вышло. Голос дрогнул, зазвучал просительно, жалобно. Арина немедленно все поняла и не приняла подачу. Так и лежала, не поворачиваясь, под одеялом.

Он переступил порог этой комнаты, которую она захватила двадцать восемь дней назад. Сел на краю дивана у нее в ногах.

— Аришка, ну что ты? Поговори со мной!

Они же десять лет вместе, знают друг друга как себя — вот что ему хотелось добавить. Он поймет! Он поможет! Но тут же в мыслях пробежало холодком: знали до той самой ночи, когда она убежала из дома. В спортивной одежде убежала и в домашних тапочках. И ничего этого на ней не было, когда Арину обнаружили. Она была совершенно голой, когда ее нашли на каком-то загаженном пустыре. Даже тапочек не было. Голая и замерзшая. Ее заметили какие-то пацаны, прятались там, видно, с сигаретами. Перепугались, конечно, до смерти, вызвали полицию и «Скорую».

Арину увезли. И она еще три часа находилась в глубоком обмороке. Переохлаждение после насильственных действий — это первое, что ему сказали врачи. Потом уже, когда были проведены все анализы, выяснилось, что Арину никто не насиловал.

— Никто не совершал над ней противоправных действий сексуального характера, — пробубнил Сашке в переносицу высоченный доктор с руками мясника. — Обморок вызван действием какого-то вещества.

— Ее опоили? — просипел он, хватаясь за горло.

В голове проскочило сразу столько омерзительных картин. Много гаже тех, что не давали ему спать той ночью.

— Инъекция. Ей сделали инъекцию какой-то дряни, и она отключилась. Но это помогло ей не замерзнуть насмерть. Холодно уже на улице. Это была инъекция, господин муж.

И доктор зачем-то пожал плечами, будто хотел сказать: а я что, ты муж, ты и разбирайся, почему твою жену находят на улице совершенно голой после того, как она не ночевала дома.

— Она скоро очнется? — спросил он доктора двадцать восемь дней назад.

— Думаю, вечером вы уже сможете ее навестить. Это просто медикаментозный сон.

— И все? — усомнился Сашка.

— А что вам еще надо? — Доктор нетерпеливо дернул плечами. — Изнасилована она не была. Ее не били, ни к чему не принуждали. Просто вкололи что-то и раздели.

— Но почему?

Он с силой сжал кулаки. Услышал, как хрустнули суставы. Ему так хотелось пустить их в ход — все равно в каком направлении. Хоть бы и по доктору пройтись, пусть он ни в чем не виноват.

— Что почему? — не понял доктор.

— Почему отключили, раздели и ничего не сделали?

— А я откуда знаю? — окончательно потерял терпение лечащий врач Арины. — Может, расхотели, может, спугнул кто! Послушайте, я что-то не пойму. Вы сожалеете, что ли?..

И вот тогда Сашка ударил. Не доктора, нет — в стену ударил рядом с его головой. Двинул с такой силой, что хрустнули кости и брызнула кровь.

— О господи, — закатил глаза доктор, — теперь еще и этот… Ладно, идемте.

Аринин врач попросил сестру обработать расшибленный в кровь кулак, наложить повязку и дать герою успокоительное. Сашка позволил все, кроме успокоительного. Он не желал. Не желал успокаиваться! Он хотел быть злым, отчаянным — чтобы поймать тех уродов, которые осквернили его чистую Аринку, и наказать. Жестко наказать!

Потом он пожалел, что не принял лекарство. Потому что наказать часом позже ему захотелось уже молодого капитана полиции. Тот явился в больничку с пропитой сонной рожей и принялся задавать ему мерзкие вопросы.

— Какие отношения у вас были с супругой? — Некто капитан Воронов уставился на Сашку мутным полупьяным взглядом.

— Это еще вам зачем?

— Затем, что мне надо понять, по какой причине она оказалась одна на другом конце города абсолютно… — он поискал слово помягче, — абсолютно без одежды. Вы поругались?

— С чего это? — огрызнулся тогда Сашка и спрятал глаза.

— А с чего она ушла из дома?

— А может, она не приходила? — ляпнул он и тут же пожалел.

— Вам лучше рассказать мне всю правду, Богданов, — со вздохом произнес капитан Воронов и спрятал в кулаке зевок. — Я же не просто так задержался и приехал в больницу с опозданием. Я задержался потому, что уже опросил ваших соседей. И участкового.

— Это еще зачем? — нахохлился сразу Сашка, поняв, что из таких источников ничего хорошего об их с Аринкой жизни капитан узнать не мог.

— Чтобы составить общую картину происшествия.

Они помолчали. Потом Сашка признался:

— Мы поскандалили.

— По слухам, вы это делали часто, так?

— Так.

— И ваша жена, как это бывало обычно, убежала из дома. Вы угрожали ей расправой?

— Нет. Она не потому убежала. — И он неожиданно грустно улыбнулся. — Она просто сбежала, чтобы не побить меня.

— Что-о? — На сонной роже капитана впервые появилось какое-то подобие интереса. — Побить вас?

— Ну да. Я частенько достаю ее. Так, собачимся. Больше от скуки, думаю. Нет, не подумайте, в койке у нас все супер. А как из нее вылезаем — так начинается.

На этих словах капитан тяжело вздохнул и увел взгляд в сторону больничного окна. Может, ему такое тоже ведомо? Попробуй их пойми, служивых.

— Вчера вечером все было как обычно, — вспоминал Сашка. — Я ей слово — она мне сорок в ответ. Я завелся — она не отставала. А когда я разошелся окончательно, она удрала.

— А могла побить? Вас? — недоверчиво уточнил Воронов.

— Могла. Так уже было. Аринка сильная, ловкая. Она мастер спорта. Каратистка хренова! — И он даже тихо рассмеялся, хотя на душе было гадко. — Вчера тоже убежала прямо в тапочках и без телефона. Обычно она на каруселях во дворе сидит. Или на лавочке. А вчера…

— Что?

— Там было занято.

— Вы искали ее? — спросил Воронов.

Сашке в его вопросе послышался упрек.

— Нет, — ответил он честно. — Я просто… Просто не знал, где ее можно искать.

— У друзей, к примеру. У родственников. Есть такие?

— Родственники далековато. А друзья… Она не пошла бы с этим к ним. Тем более ночью! Аринка не такая. Будет одна переживать. Обычно она возвращалась, когда я свет гасил. Залезала ко мне в кровать, я просил прощения, и…

— И все до следующего раза, — закончил за него Воронов таким тоном, как будто знал все.

— Угу. Как-то так.

— А вчера было не так. — Воронов вел свое, как будто не слыша его, и все так же сверлил взглядом больничное окно. — Вчера все пошло не так. Оно ведь так именно и случается. Кто-то из двоих просто первым сходит с дистанции. Или он, или она.

— От вас что, жена ушла? — догадался Сашка.

— Ушла, — вздрогнул капитан и глянул на него почти с отвращением. — Но она ушла к матери. Ее не нашли голой и без сознания на пустыре. Откуда нам знать, может, это вы ее так решили наказать? Вы ведь той ночью уходили куда-то. Куда? Где вы пропадали почти три часа? Вы все же искали ее? И нашли, так? И решили наказать, опозорив таким чудовищным образом?

Внутри у него все сжалось плотным горячим комком. Он открыл было рот, чтобы объяснить, но тут же передумал.

Кто его поймет? Этот спивающийся после ухода жены капитан? Ага, ждите, как же. А Аринка поймет, когда узнает?

— Считайте, что искал, — соврал Сашка, скосив глаза на больничную стенку. — Но не нашел.

— Понятно.

Воронов задумался минут на пять и тоже, как и допрашиваемый, поблуждал глазами по больничному коридору, где шныряли молоденькие сестрички. Все как на подбор хорошенькие, стройные. Как будто конкурс здесь у них проводился на красоту такую при подборе персонала.

— Понятно, — повторил Воронов на выдохе. — Будем ждать, когда проснется ваша жена. И послушаем, что она вспомнит.

Арина не вспомнила ничего. Или делала вид, что не вспомнила. Тупо стояла на своем: шла по улице, упала и отключилась. Очнулась уже в больнице. Доктор, который ее лечил и с которым долго беседовали сначала Сашка, а потом Воронов, только пожимал плечами и бубнил, что он не может просветить ее воспоминания.

— Ее амнезия может быть реальной, а может — симулированной.

— Другими словами, она врет? — Воронов впился в доктора особым таким ментовским взглядом.

— Может. Вам лучше обратиться с этим вопросом к психотерапевту, хотя… — и он недоверчиво помотал головой. — Не очень-то я надеюсь на успех в данном случае. Если пациентка не захочет говорить, ни один мозгоправ не поможет.

По тому, как сверкнули глаза капитана, Сашка понял, что мнение насчет психотерапевтов тот полностью разделяет. А он, Богданов, думал иначе. Надеялся на их профессионализм. И сразу, как только Арину выписали, потащил ее в клинику к знакомому специалисту. Она послушно просидела в глубоком кресле все десять сеансов, ответила на вопросы, но так и не призналась, помнит она что-нибудь из событий той ночи или нет.

— Я затрудняюсь вам ответить, симулирует она амнезию или нет, — виновато заморгал доктор, принимая у Сашки конверт с деньгами. — Потрясение какое-то у нее было, в этом нет сомнений. То ли память сама блокирует эти болезненные воспоминания, то ли пациентка нарочно их не трогает.

Все понятно: пациент скорее жив, чем мертв. Только деньги зря потратил. Аринка не разговорилась и не перебралась к нему в спальню, продолжала обживать гостевую комнату. Все его попытки сблизиться с ней заканчивались неудачей. Он поначалу злился, даже пытался спровоцировать скандал. Все бесполезно. Она молчала и сжималась в комок на своем диване.

— Я буду ждать, любимая, — обещал он всякий раз, как она его отвергала. — Я сколько угодно буду ждать.

Врал. С его темпераментом это просто невозможно.

— Аришка! Поговори со мной! — В голосе уже слышалось нетерпение. — Повернись хотя бы.

Она послушно повернулась. Даже села. Может, просто не хотела, чтобы он прикасался к ней?

— Что ты хочешь услышать, Саша? — ровно, как будто с чужим, ответила вопросом на вопрос. — Спрашивай.

— Что ты как робот, в самом деле! — Он вспыхнул, сорвался с дивана и встал перед ней, широко расставив ноги и упирая руки в бока. — Ты и на работе такая же? Да, нет, не знаю?

— На работе меня не допрашивают, — упрекнула она его едва слышно. — Там я просто работаю. И там мало кто знает, что случилось. Туда ты еще не добрался со своими рассказами.

Понятно. Упрекает, что он рассказал о происшествии друзьям семьи — Степановым и Разенковым. А почему он, собственно, должен молчать? Она сидит за столом и молчит часами — и ему молчать? Они задают вопросы — он отвечает. В конце концов в это был посвящен весь персонал больницы. И еще полицейские. И те пацаны, что ее нашли голой.

— Знаешь что! — повысил он голос. Заметил, как беспомощно сжались ее колени, и закончил совсем не тем, чем собирался: — Извини, если что не так. Но это вроде не секрет. Или я что-то путаю? Ты в полицию ходишь как на работу. В больнице тебя обследовали…

— Эти люди помалкивают, в отличие от тебя, — снова упрекнула она мужа.

Стащила с себя одеяло, встала и двинулась к двери.

Господи, что на ней надето? В чем она спит? Саша с удивлением рассматривал серый балахон, волочившийся по полу. Рукава длинные, воротник высокий, до самых ушей. Просто монашеское одеяние, а не ночная рубашка.

— Да что с тобой такое, Арина? — крикнул он ей в спину с горечью. — Что с тобой такое?

Она почему-то не ушла от ответа. Остановилась. Повернулась и глянула на него со странной полуулыбкой.

— Извини, Саш. Я просто пытаюсь жить по-другому. Ты всегда хотел, чтобы я изменилась.

— Да, но не до такой же степени! — Он вытянул в ее сторону ладони. — Что на тебе надето, черт побери?

— А, это. — Она помотала подолом рясы и снова странно улыбнулась. — Это просто ночная рубашка. Теплая, удобная. Я замерзла ночью.

— Так пришла бы ко мне, я бы согрел. — Он прошелся жадными глазами по ее телу, которое почти не угадывалось под балахоном. — Я скучаю, Ариша. Знаешь как скучаю!

— Дай мне время.

Она неожиданно вернулась, встала рядом, тронула ладонью его щеки, лоб, губы. Она любила это лицо.

— Дай мне время, Саша, — попросила она, упираясь лбом в его грудь.

— Время на что, малыш?

Очень осторожно он положил руки ей на плечи. Она не дернулась, как пару дней назад, не отодвинулась, не убежала.

— Мне надо во всем разобраться. Самой, без посторонней помощи.

— В чем разобраться, Ариша?

Он слегка потянул ее на себя, чувствуя знакомый возбуждающий запах ее тела. После сна она фантастически вкусно пахла.

— Для начала мне надо разобраться, чего хочет от меня этот странный Воронов. — По ее лицу прошла болезненная судорога. — Он все спрашивает и спрашивает, а я ничего не помню, Саша! Ничего! Кроме странных шорохов и шепота. Но он же достает вопросами. И я не могу понять…

— Что?

Если честно, он плохо слушал ее. Он уже целый месяц не прижимал ее к себе, такую милую, такую податливую. У него даже голова кружилась от того, как сильно он ее хотел. Сильное гибкое тело жены впервые за этот месяц сделалось послушным. Странно, конечно, что под ночной рубашкой она была в нижнем белье, но она в последнее время вообще вела себя странно. Ничего, переживет. Он еще не разучился избавляться от всего этого женского добра. В крючочках не запутается.

— Что ты делаешь, Саша? — вдруг пронзительно крикнула Арина. Ударила его по руке, задиравшей рубашку, и отскочила, будто обожглась.

— Ты чего чудишь-то, Арин? — возмутился он и тронул себя ниже пупка. — Ты не видишь? Я же хочу тебя — аж в ушах звенит!

— Ты опоздаешь на работу. Я тоже. — Она говорила отстраненно, как весь этот последний месяц. — И мне еще в полицию надо заехать, не забывай.

— Ариш, ну давай по-быстренькому, а? — Он был противен сам себе за то, что клянчил у нее удовольствие. — Чего ты, а? Давай!..

— Не сейчас. — Она отступила в коридор и закончила уже оттуда: — И не сегодня.

«Чертова сука! Чертова ненормальная сука! — стучало в мозгах, пока он бежал по лестнице, шел через двор к машине и усаживался за руль. — Лучше бы ты не вернулась тогда! Лучше бы избавила…»

Он понял, что последние мысли были не просто запретными — они были страшными, преступными. Надо сосредоточиться на дороге. Хотя он слишком раздражен, чтобы вести сейчас машину, вон даже ожидание на светофоре кажется невыносимым. В конце концов, едва не сбив пешехода на переходе, он свернул в проулок и заглушил мотор. Нужно было срочно отдышаться, успокоиться, взять себя в руки. Через пару кварталов место его работы, там он не последнее лицо. И лицо это привыкли видеть приветливым, спокойным, часто улыбающимся. Хмурый вид на службе не приветствуется.

Он достал мобильник из кармана куртки, нашел в списке зашифрованного Степана Игнатьевича, нажал вызов.

— Алло! — хрипло произнес он в трубку. — Говорить можешь?

— О, Валюша, привет! — ответили ему с наигранной радостью. — Как ты там? Давно не звонила. Как дела?

— Ясно. — Он вздохнул. — Он рядом?

— А как же! Все как обычно. Ага. У меня все хорошо. Олег, правда, сегодня снова уезжает и бросает меня одну. Слушай, как кстати, что ты позвонила! Может, сходим сегодня куда-нибудь, а? Может, в баню? У меня абонемент на два места завалялся. Пропадет ведь.

— Ясно, — сказал он, когда собеседница замолчала. — Освобожусь к семи и сразу поеду туда. Ты будешь уже на месте?

— Да, конечно. До встречи!..

Да пошло оно все! Саша швырнул телефон на панель, завел машину. Снова вырулил из проулка на проспект. Он постриг принимать не собирается. И ждать не собирается, пока Аринка разберется со своими тараканами и допустит его к себе. Он мужик — здоровый, молодой, темпераментный. Он трех дней без секса не может, не то что месяц! Она с ума, что ли, сошла и поэтому его к себе не подпускает? А может?..

А может, у нее любовник есть? Почему он об этом не подумал? Может, ту ночь она провела с ним? Просто что-то пошло не так, они разругались, и тот, желая ее наказать, совершил с ней такое. Пусть секса у нее в ту ночь и не было, это ничего не меняет. Она могла и с любовником выделываться, как сейчас с ним. Аринка любит, любит держать людей на коротком поводке…

Глава 4

Воронов осмотрел себя в треснувшем зеркале на дверце рабочего шкафа. Что сказать — здоровый образ жизни налицо. Он выглядит намного лучше, чем месяц назад. Одутловатость ушла, взгляд прояснился. Руки не трясутся. И башка работает как никогда. Он за те дни, что не пил, а именно за двадцать восемь минувших дней, раскрыл три преступления по горячим следам. Получил благодарность от начальства и удостоился личной похвалы полковника. И Людка Сизова, Никитина жена, даже стала ему передавать через мужа разные супчики, котлетки и жаркое. Стало быть, перестала его ругать и принялась сочувствовать.

Осталось прогнать тоску из души, и тогда можно будет сказать, что он полностью излечился. Но тоска эта мерзкая никак не прогонялась. Угнездилась в сердце и царапала, царапала… Особенно когда он возвращался со службы. Дома становилось совсем худо. Он пытался звонить бывшей жене, но она не брала трубку. Хотел пару раз сына забрать из детского сада — воспитательница не разрешила. Видите ли, нет на этот случай специальной бумаги от матери.

Нет, ну можно это выдержать? Чем он так провинился, что ему видеться с сыном не дают? Что работал день и ночь? Само собой, задерживался. Да, иногда приходил выпивши. И что, за это надо так наказывать? Он же не бил никого, не скандалил, не оскорблял. И уж тем более не гнал никого на улицу темной ночью. Как Богданов тот же, жену которого Воронов сейчас ждал для беседы.

Богданов этот — мутный мужик, что говорить. Если бы удалось получить от его жены заявление, Воронов бы его точно закрыл на трое суток до выяснения. Просто так, чтобы нервы помотать.

Сначала заявляет, что не ходил жену искать. Потом, когда его фактами к стенке приперли, мол, видели тебя выходящим из подъезда и входящим через три часа, сразу заюлил: да, искал, но не нашел. А если нашел? Если надругался над ней таким чудовищным образом?

Воронов со вздохом захлопнул дверцу шкафа. Вернулся на свое место. У него теперь свой кабинет. Небольшой, но отдельный, свой. Позавчера подписали приказ о его назначении. И он впервые за все годы, что работает, не отметил повышение спиртным.

— Когда проставляться будешь, Володя? — ядовито скалился Самохин, считавший себя обойденным. — Зажал поляну, так?

— Как-нибудь, Илья Валерьевич, как-нибудь, — туманно отвечал Воронов и спешил мимо.

Самохина он не переносил. Тот отвечал взаимностью.

— Будешь обмывать? — поинтересовался тем же вечером Никита, когда Воронов высаживал его возле дома.

— Что скажешь?

— Не советую, — честно ответил друг. — Некоторые только и ждут, что ты снова развяжешь. Небось уже кляузу настрочили, только дату под ней не поставили — выжидают.

— Вот и мы подождем, — пожал другу руку на прощание Воронов. — Нам оно не к спеху.

Что на самом деле было спешно — разобраться с происшествием, которое случилось с гражданкой Богдановой двадцать восемь дней назад. Как можно скорее надо было разобраться, хотя некоторые опять же недоуменно пожимали плечами и не понимали, с чего это уголовный розыск вцепился в случай, не имеющий по существу ничего криминального.

На первый взгляд — да, ничего такого. Но чутье подсказывало Воронову, что не все так просто с этим делом. А чутье его еще ни разу не подводило. Только вот в семейной жизни не помогло. Не просигналило накануне ухода жены и кражи сына. А она его украла, считал Воронов.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите!

Дверь приоткрылась, показалась Богданова. Он привычно оглядел посетительницу с головы до ног.

Среднего роста. Красивая спортивная фигура. В каждом ее жесте, в походке, в том, как она подтащила стул и села, чувствовалась физическая подготовка. Как же она могла пропустить нападение? Как поддалась? Или просто не ожидала?

— Я вас слушаю, товарищ капитан. — В карих глазах Богдановой была злость. — Каждый раз, как я прихожу к вам, вы меня рассматриваете. Я что, вам нравлюсь? Или наоборот, вызываю неприятные ассоциации?

— Ни то ни другое. — Он осторожно улыбнулся в ответ. — Я размышляю, глядя на вас.

— О чем же? — Она нетерпеливо глянула на часики, губы нервно дернулись. — Только учтите: пока вы размышляете, мое рабочее время идет. И за ваши размышления за счет моего рабочего дня мне никто не заплатит.

— Вы ведь работаете в компании… — Воронов сделал вид, что припоминает, хотя знал наизусть название ее конторы и адрес. Он назвал компанию, но нарочно ошибся в должности: — Старшим менеджером по связям с общественностью?

— Нет, старшим менеджером по персоналу, — поправила она не без раздражения.

— И много у вас персонала?

— Семьдесят пять человек.

Она поправила волосы на затылке и недовольно поморщилась. За всеми этими страданиями она совсем себя забросила. Давно пора в парикмахерскую. Ее прическа требовала профессионального вмешательства каждые три недели.

— Как у вас складываются отношения в коллективе? — спросил Воронов.

Он догадался, что означают ее жест и недовольное подергивание губами. Правда, на его вкус, волосы чуть длиннее ей бы больше пошли. Более женственной стала бы, что ли, не такой воинственной.

Красивая же девочка, даже очень. Карие глаза, длинные ресницы, рот изящный — губы полные, правильной формы. Если, конечно, она в них ничего не накачала. Даже если и так, все в меру. Скулы высокие, шея длинная. То, что шло ниже, было тщательно задрапировано складками каких-то многослойных одеяний. Много ненужного, подумал он. Интересно, она всегда так одевалась или стала прятать тело после того случая?

— Нормальные отношения, — отрезала она. — Вы к чему это спрашиваете?

— К тому, что кому-то вы могли насолить и этот кто-то мог с вами это сделать.

От него не укрылось, как она дернулась и сжалась под своими накидками. Взгляд заметался по кабинету.

— Мне некому мстить, капитан, — выдавила она с трудом через пару минут. — Если вы об этом. И кажется, мы уже это обсуждали. Разве нет?

— Обсуждали, да. — Воронов откинулся на спинку добротного офисного кресла, выбитого у кладовщика Никитой Сизовым. — Мы много о чем говорили с вами за минувший месяц, Арина Сергеевна. Но вы так и не сказали мне правду.

— Да? — Она фальшиво изумилась, приподняла запущенные брови. — И какая же правда вас интересует, господин капитан?

— Меня интересует, кто это с вами сделал. И почему вы его покрываете.

— Потому что я ничего не помню! — Она уставилась на него.

В ее глазах ничего нельзя было прочесть. Ничего, кроме упрямства и настороженности.

— Вы обманываете. — Воронов медленно покачал головой. — Боитесь? Оправдываете? Жалеете мерзавца?

Арина отвернула голову к левому плечу, спрятала половину лица в высоком воротнике накидки. Посидела так, чуть раскачиваясь на стуле. Потом спросила:

— А почему вы меня обманываете, капитан?

— Не понял. В чем?

— Вы не говорите, почему вцепились в мой случай, хотя он совершенно не принадлежит к числу криминальных. Вы ведь начальник уголовного розыска!

— Всего два дня, — буркнул он.

— И что за интерес у вас ко мне? Может быть… Может, я вам нравлюсь как женщина? А вы стесняетесь спросить, что я делаю сегодня вечером? — Она распрямилась, высоко вскинула подбородок, глянула надменно.

И его задело.

— Вы красивая женщина, Арина Сергеевна, — ответил он после паузы. — Но я не стесняюсь. Просто не знаю, о чем с вами можно говорить. Насколько вы готовы воспринять то, что я могу сказать?

— В каком смысле? — Ее подбородок дернулся и снова спрятался в складках.

— В том самом, что я боюсь причинить вам боль. Врачи расходятся во мнениях. Они утверждают, что ваша амнезия может быть настоящей, но не исключено, что вы симулируете. И я хочу знать почему.

— А я хочу знать, почему это вас так волнует.

Она вдруг резко поднялась, шагнула к столу и глянула на него полубезумными глазами.

— Почему, капитан? Даже моего мужа это с некоторых пор перестало волновать. Ему уже безразлично, что я чувствую, как ощущаю свое тело. Люблю ли его по-прежнему — свое тело! Он успокоился настолько, что сегодня утром попытался залезть ко мне под юбку.

Она запнулась — испугалась собственной откровенности. Щеки ее покраснели. Попятилась, снова уселась на стул, завернулась в свою длинную накидку, как в одеяло. Огрызнулась оттуда:

— Чего уставились? Да, мы спим с тех пор отдельно. Так мне советовали доктора. Только ни черта это не помогает, понимаете? Не помогает мне стать прежней!

Ему не стало ее жаль. Ему стало за нее страшно. Тех демонов, что терзают ее душу, ему, возможно, и не одолеть.

— В общем, так, капитан Воронов. — Она снова взяла себя в руки. Села прямо, голова высоко, взгляд холодный. — Вы сейчас говорите мне всю правду. Или я сюда больше не приду. Мои визиты носят добровольный характер, вы понимаете, да?

— Да.

— Правду! Почему вы ко мне прицепились? Именно ко мне?

И он начал говорить, очень подробно. Подробности эти были ужасными. Конечно, она почти сразу пожалела, что настаивала на откровенности. Все то, что казалось ей до этой минуты сном, вымыслом, игрой больного воображения, обрело черты реальности.

Значит, все это было? То страшное, что казалось ей ночным кошмаром, — это что же, правда?

Арина уперлась лопатками в спинку стула, стиснула кулаки в карманах широкой накидки.

— Подведу итог, — бесцветным голосом произнес Воронов, следя за ее реакцией.

Пока понять было ничего невозможно: Богданова сидела как замороженная.

— В ту ночь, когда была зверски убита очередная жертва, никто ничего не видел. Как и всегда. С места преступления тщательно устранены все следы, тоже как всегда. Никаких отпечатков, ничего, что могло бы выдать преступника. Одно но: в паре метров от того места, где жертве перерезали горло и где потом над ней надругались, все же обнаружены следы. Следы от подошв домашних тапочек предположительно тридцать шестого размера. Размер женский. — Воронов глянул на нее с мольбой. — Понимаете, Арина, это очень смелое предположение, очень! Но что-то подсказывает мне, что в ту ночью монстра кто-то видел. У преступления был свидетель, понимаете?

— И что же подсказывает вам, что этот свидетель я? — вяло отреагировала она, не глядя в его сторону. Кулаки она по-прежнему держала в карманах накидки. — Интуиция?

— И она тоже, — кивнул Воронов. — И то, что вы убежали из дома в тапочках. Мы не смогли снять слепок с подошвы ваших тапок, потому что вы были найдены без одежды. Но…

— Но с чего-то решили, что это мои следы, так?

— Да. Я думаю, что вы случайно стали свидетелем убийства. Как-то проявили себя, и он вас…

— Что?

Ее щеки сделались не просто бледными, они позеленели. Сейчас она сидела перед ним с низко опущенной головой. Со своего места ему было видно, как подрагивают отросшие на макушке волосы. Ее трясло.

— Он схватил вас, смею я предположить, — тихо закончил Воронов. — Но по какой-то причине не убил. Просто вколол усыпляющую дрянь, раздел и бросил на пустыре.

— И что же это за причина, по которой он меня не убил? Что на этот счет вы смеете предположить? — тихо спросила она, не меняя позу.

— Не знаю. Я не знаю даже, прав ли я, думая так. Но если это так, вам угрожает опасность, Арина Сергеевна. Он будет следить за вами, будет охотиться. Специалисты составили его психологический портрет, но у меня на этот счет есть свое мнение.

— Какое же?

— Мне кажется, ему доставляет удовольствие не убийство само по себе, а скорее наблюдение за жертвой. Его мерзкое ожидание есть не что иное, как прелюдия.

— Прекратите, меня сейчас стошнит, — предупредила Арина тихо.

Посидела в тишине минуту, потом осторожно поднялась и медленно пошла к двери. Там остановилась и, не поворачиваясь, произнесла:

— Больше я к вам не приду. Не зовите. Это была не я. Вы ошибаетесь. Прощайте, капитан Воронов.

И ушла, осторожно прикрыв за собой дверь. Бесшумно, неслышно. По коридору тоже наверняка проскользнула как привидение в своем балахоне.

Это была она, у него почти не осталось сомнений. Она видела все. Возможно, попыталась вмешаться, полагаясь на свою физическую подготовку. Она же сильная, крепкая. Вон Богданов утверждал, что жена его способна свалить на пол одним ударом ноги. Но что-то пошло не так, она не справилась. Или перепугалась. Или чудовище застало ее врасплох. Или просто он оказался сильнее, чем тот, кого нарисовали специалисты.

Он сильный. Возможно, высокий. И симпатичный, наверное. Воронов продолжал рассуждать, не отводя взгляд от двери, за которой только что скрылась Арина. Красивый, поэтому девушки идут с ним. Добровольно! Он не отключает их при встрече. Не ломает им руки, не усыпляет. В легких ни намека на хлороформ или еще какую-то дрянь. Богданова первая, на ком он испытал усыпляющее вещество.

Девушки сами идут с ним, потому что — что?

Потому что знакомы? Или просто потому, что он им понравился? Или сумел уговорить сесть к нему в машину?

Машина точно должна быть. Точно! Убийца мобилен. И не может он, перепачкавшись в крови жертвы, сесть потом в такси или в последний троллейбус.

— Вовка, почему ты думаешь, что случай с Богдановой — его рук дело, а? — Никита явился к нему на ужин и теперь обсасывал куриную ножку. — Ни у одной жертвы в крови нет никакого наркотика. Вообще ничего! Они все были чистыми. А ей вкололи лошадиную дозу. Могла бы и окочуриться от холода на пустыре.

— Но не окочурилась, Никита. — Воронов вскинул глаза. — Хотя ночь была холодной и утро тоже. А она осталась жива. Даже от переохлаждения не пострадала. Почему?

— Не знаю. — Никита со вздохом швырнул косточку на салфетку. — Давай о чем-нибудь другом поговорим, а? На работе о работе, в кафе о работе. В кои-то веки пригласил к себе — и здесь не угомонишься никак. Отвлекись, дружище!

— А знаешь, почему она не замерзла, Никит? — Воронов будто его и не слышал.

— Ну почему, почему? — Никита назло другу стащил с блюда последнюю куриную ножку. Будет знать, как рот разевать.

— А потому, что ее там оставили незадолго до того, как нашли. Точно! Как я это сразу не понял, а?

Он радостно потер ладони. Прошелся взглядом по столу, обнаружил пустое блюдо, недовольно скривился:

— Вот только отвлекись — ты сразу все сожрешь. Разве друзья так поступают?

— А разве друзья заманивают к себе на ужин, чтобы два часа молотить о работе? — Никита невинно улыбнулся и шлепнул приятеля по плечу: — В кругу друзей кое-чем не щелкай, Вовка!

Они рассмеялись. На сковородке у Воронова была припрятана еще пара ножек — выучил за столько лет, как Никита любит таскать с тарелки последнее. Положил сразу себе, даже крышку от сковородки предупредительно выставил щитом, давая понять, что не поделится. Быстро расправился с курятиной и запросил кофе.

— Как ты его варишь, не варит никто, Никитка. Давай, давай, не капризничай. Людмиле в постель подаешь почти каждое утро, вот и за мной поухаживай. Друг все же.

Кофе получился божественным. Крепкий, но не горький, сладкий, но не приторный. Такой именно, как Воронов любил. Они достали из пластиковой коробочки по пирожному и уселись к столу с кофейными чашками.

— Да-а, — протянул Никита. — Если бы сейчас твоя Соня увидела это, шлепнулась бы запросто в обморок. Ее Воронов вместо водки хлещет кофе. Да еще с пирожными!

— С бисквитными, — добавил Воронов, округляя глаза в притворном ужасе.

— С бисквитными, — поддакнул Никита и закатил глаза от удовольствия. — А вкусно, черт!

Воронов улыбнулся и отложил пирожное на тарелку. Не любил он сладкое, для Никиты специально купил. Он бы предпочел крекер с солью или с сыром. Или с перцем — самое то.

— Вот ты скажи как специалист, Никит. Сколько она могла пролежать голой на земле? Чтобы не то чтобы не замерзнуть насмерть, а даже не простудиться?

— Тогда заморозков еще не было. При ночной температуре воздуха около десяти градусов часа два могла пролежать. Опять же все зависит от здоровья. Кому-то и сквозняка пустякового достаточно.

— Думаю, он ее туда притащил около шести утра. Еще темно было, народу никого. Пацаны в половине восьмого там нарисовались с сигаретками. Да, часа два она пролежала. — Воронов поставил чашку на стол, уставился рассеянным взглядом на коллегу. — Смерть Малаховой, по словам экспертов, наступила около полуночи. Богданову он привез на пустырь к шести. Где же он с ней столько времени забавлялся-то, а, Никита?

— Снова ты за свое? С чего ты взял, что это именно он с ней сотворил? Это же совершенно не его почерк, Вова. Ты чего, хватку теряешь?

— Нет, просто чую! — огрызнулся Воронов и вылил себе остатки кофе из кастрюльки.

— Ее мог муженек подловить на улице и вколоть чего-нибудь, чтобы она его снова не вырубила.

Взгляд Никиты сделался скучным. Сразу захотелось домой, к Людке. Ему с ней всегда хорошо — и помолчать, и поговорить, и даже поспорить. А Володьку на трезвую голову только больной и выдержит. Несет и несет одно и то же.

— Он мог ей вколоть какой-то дряни, отвезти на пустырь и бросить там голой. — Никита постарался как можно незаметнее глянуть на часы.

— Зачем?

— Чтобы отомстить за свое унижение.

— Таким извращенным образом? — Воронов недоверчиво выкатил нижнюю губу, помотал головой. — Чушь. И гопники ее бы нетронутой не оставили. Уж порезвились бы, поверь, от души. И дрянь такую со шприцем не каждый в кармане таскает. Редкая же дрянь, сам говорил, Никита.

— Редкая, — нехотя согласился тот. — По составу похожа на импортное обезболивающее для онкологических больных. Дорогое обезболивающее. Но с чем-то явно оно смешано. Может, со снотворным каким?

— Вот! Уже зацепка!

— Ни хрена это не зацепка, Вовка. — Никита со вздохом полез из-за стола. — Пора мне, дружище. Людка ждет.

— Ладно, раз ждет. — Воронов был настолько погружен в свое, что, кажется, и не слышал, что ему сказали. — Все равно мне больше не за что цепляться, Никит. Ни единого следа. Может, история с Богдановой куда-нибудь выведет?

Так и застыл в кухне на стуле. Не слышал, как ворчит Никита, завязывая ботинки. Повернулся только на звук открывающейся двери:

— Позвони, как доберешься.

И улыбнулся тому, с какой силой приятель шарахнул дверью на прощание. Обиделся, что не пошел проводить. Обычно Воронов провожал его до машины или до автобусной остановки. Или до такси — когда им случалось выпить изрядно. Сегодня не пошел.

Допустим, Богданова, блуждая той ночью, случайно забрела туда, где маньяк надругался над жертвой. Допустим далее, что она его видела. Тогда почему молчит, не выдает его? Не помнит? Не видела лица? Или вообще ничего не видела, а сама стала жертвой?

Этот коварный убийца мог незаметно подкрасться к ней, отключить, вывезти куда-нибудь.

Тогда почему не убил? Может, Никита прав, и это не то чудовище, а какое-нибудь другое? Кто-то, о ком они не догадываются, сотворил с Богдановой эту мерзость?

Но зачем?

— Я дома, — отрапортовал Никита через полчаса.

— Отлично. Привет жене.

— Уже передал, — буркнул тот. — Ты это… Хотел тебя предупредить.

— О чем?

— Не вздумай Огареву о своих соображениях докладывать.

— Почему нет?

Он вообще-то и не собирался. Тем более что Богданова ясно дала понять: больше по звонку к нему не придет. А повесткой вызывать ее — нет оснований.

— Да потому что Огарев скажет: допился, рано начальником поставили. В общем, ты меня понял. И мой тебе совет: забудь об этой дамочке. Не при делах она, поверь.

— Откуда такая уверенность?

Воронов слышал на заднем плане смех Людмилы и ее негромкий голос. Наверняка с кем-то трещит по телефону. Может, даже с его Соней. Они тесно общались одно время, как сейчас — Воронов не знал. Он, черт побери, вообще ничего о них сейчас не знал. Ни о Соне, ни о Данилке. Полный запрет на общение наложила бывшая жена.

— Сам посуди, — проворчал Никита в трубку. — Была бы она так спокойна, если бы побывала в руках маньяка?

— А она и не спокойна. — Воронов вспомнил смертельную бледность на лице Богдановой. — Она явно нервничает и что-то скрывает.

— Но это все не то, как ты не понимаешь? — вдруг разозлился Никита. — Если бы эта сволочь провела с ней полночи, поверь мне, Богдановой вообще бы теперь не было. В лучшем случае лежала бы в дурке. Такое сложно пережить, а забыть невозможно! С ней же работали психологи.

— Ой, вот только давай не будем вспоминать психологов! Ты-то точно знаешь, что я без семьи остался не без их помощи.

Воронов отключил телефон, швырнул его в сердцах куда-то в угол. Это была запретная тема, которой касаться никому не позволено. Даже Никите.

Соня и Данила.

Его жена и сын.

Они прожили вместе семь лет. Нормальные, полноценные семь лет — так он считал. Вместе преодолевали трудности, когда Соня училась и нянчила маленького Данилку. Вместе мечтали. И все ему казалось прочным и незыблемым, пока однажды один из семейных психологов не решил, что их брак — большая Сонина ошибка. И ладно был бы психолог сторонний — он просто запретил бы ей его посещать.

Но видеться с этим семейным психологом он запретить не мог. Потому что этим психологом была его теща.

— Будь у тебя, дорогая, несколько жизней, я бы, возможно, и рекомендовала тебе жить с этим человеком, — совершенно не стесняясь его присутствия, заявила однажды Наталья Петровна прямо за воскресным обедом. — Чтобы заиметь какой-никакой опыт. Чтобы этот опыт позволил тебе обезопасить себя в дальнейшем. В следующей, так сказать, жизни. Но ты лишена подобной привилегии, впрочем, как и все мы. Поэтому единственное решение — развод.

Да, он не был идеальным мужем. Он мог выпить. Часто задерживался и работал в выходные. Пропускал дни рождения и детские праздники. Но он никогда ее не обижал, свою прелестную жену. Никогда! Он и не ругался с ней почти никогда. Не спорил, не оскорблял. Он любил ее.

Может, как-то не так он ее любил? Как-то не так, как рекомендуют психологи, мать их.

Воронов глянул на часы. Двадцать тридцать. Впереди длинный вечер, пустой и никчемный. В пустой квартире, где остались только диван и телевизор. Спальню Соня полностью опустошила. Из кухни тоже почти все вывезла, не взяла только стол и стулья, и то потому, что они ей не нравились. Еще старый холодильник ему оставила, который все недосуг было выбросить. Она сняла с окон шторы, забрала ковры и половики. Смела все с полок встроенной гардеробной. Не побрезговала даже кожаной курткой, которую сама ему подарила. О детской и думать не хотелось. Там она не оставила даже панно на стене, варварски выдрала его с клоками обоев.

Видно, хотела его таким образом наказать. Или семейный психолог присоветовал — чтобы сделать ему больнее.

Ему не жаль было вещей, бог с ними, с вещами. Да, создавали удобство, да, нравились, были привычными. Только все это было для семьи, а без них они зачем? Ему без Сони и Данилки в квартире и находиться не хотелось.

Может, этого и добивался Сонин семейный психолог, когда придумал оставить его в пустых стенах? Может, это именно теща выбрала такой изуверский способ наказать его за бездарно прожитые семь лет в браке?

Как бы там ни было, она своего добилась. В девять Воронов надел ветровку, взял ключи от машины и вместо того, чтобы коротать время у телевизора, двинулся куда-нибудь — так он для себя называл бесцельную вечернюю езду. Просто ехал сначала на заправку, заливал полный бак и кружил по городу часа два, а то и три. Иногда останавливался в людном месте, глушил мотор и наблюдал.

В основном за девушками. В основном за одинокими. Наблюдал и размышлял. Размышлял, сопоставлял и делал выводы.

Глава 5

Но сегодня он поступил иначе. Решил снова поговорить с теми мальчишками, которые нашли на пустыре Арину Богданову.

Их было трое. Один, Витек, оболтус и хулиган, из неблагополучной семьи. Врун из врунов — это Воронов понял еще месяц назад, когда впервые его увидел.

Второго мальчика, Сережу, воспитывала бабушка: родители работали вахтовым методом где-то далеко. Как считала бабушка, рос ее Сережа в строгости. Воронов пришел к другому выводу: улыбчивый тихушник Сережа казался много хуже вруна Витька. Хитрый, подленький, в искусстве вешать лапшу на уши запросто обставит троих Витьков.

Третий в этой компании, Егор, единственный был ребенком из нормальной семьи. Только вот вечно занятые родители проморгали тот факт, что их Егорка попал под дурное влияние. Мало того, стал по примеру приятелей врать и подличать. Курить, кстати, его тот же Сережа научил — таскал сигареты для обоих у бабки. У той склероз в начальной стадии, она разве углядит, сколько там из пачки пропало?

— А что ты хочешь, подростки. Все через такую школу жизни прошли, — хмыкнул Никита Сизов, когда Воронов пожалел вечно занятых родителей Егора, а заодно и мальчишку, сбивающегося с пути. — Другой вопрос, что из этой школы каждый вынесет.

Что бы его Данила вынес что-то из общения в дурных компаниях? Нет, этого Воронов точно не хотел. Но кто его спросит? Кто позволит вмешаться? Семейный психолог, она же теща Наталья Петровна, вспомнит все его прегрешения, заручится поддержкой коллег, соберет десяток справок с подписями спецов, чтобы оградить мальчика от дурного влияния неуравновешенного пьющего отца. Такими темпами она его, Воронова, и от работы отстранить может. Сука.

— Егора дома нет. — Дама в нарядном шелковом халате выглянула на площадку. Поправила высокую прическу. Оглядела Воронова. — А что вы хотели? Вы из школы?

Месяц назад Воронову пришлось общаться с отцом, мать тогда была в командировке.

— Нет, я из полиции. — Он показал удостоверение и поспешил успокоить мгновенно побледневшую мамашу: — Нет-нет, не волнуйтесь, ничего не случилось. Просто хотел кое о чем спросить вашего сына.

— На предмет? — Из-за спины матери выросла внушительная фигура. Папаша, тоже в халате, но в банном, белом.

— На предмет происшествия месячной давности, — коротко улыбнулся Воронов. И соврал: — Появилась новая информация, нужно ее проверить.

— Понятно. — Складка на мясистом лице отца разгладилась. — Боюсь, мы вам ничем не поможем. Егора нет.

— А где он?

— Его в городе нет, не только дома. — Отец широко развел руки, будто хотел со спины облапать жену. — Мы его от греха подальше к деду отправили, в Питер. Дед — кадровый военный, он ему спуску не даст. А станет бузить — вообще в кадетское училище отдадим. Так что…

— Так что извините, ничем вам помочь не можем. — Дама улыбнулась, неуклюже пролезла под рукой мужа и скрылась из глаз Воронова.

— И хотели бы уже забыть обо всем этом, — наставительно пробасил толстый папаша Егора. — О друзьях этих непутевых, об этой мерзкой находке. Всего вам, капитан!

Мужик с шумом закрыл дверь. Щелкнул замок. Из-за закрытой двери донеслось:

— Достали, мать твою! Какая-то шлюха под дозой забыла одеться, а мы отвечай.

Воронов поморщился, сделал шаг влево. Позвонил в соседскую дверь — в квартиру Витька. Сережа с бабушкой жили в соседнем подъезде.

У Витька долго не открывали. Потом что-то загремело, хрустнуло. С протяжным скрипом распахнулась дверь, обитая крашеной фанерой. Глянули два заплывших глаза.

— Че надо, мент? — Мать Витька почесала себя под левой подмышкой.

— Витя где?

Он сразу поставил ногу между притолокой и дверью, чтобы она не вздумала закрыть дверь у него перед носом. Мамаша проследила за его движением, криво ухмыльнулась. Пожала плечами.

— Где Витя ваш?

— Мой? — В голосе зазвенела ненависть.

Швырнуть бы эту бабу в корыто, полное мыльной воды. И замочить часа на два, чтобы отмылась как следует. От матери Витька несло грязными тряпками, перегаром, потом, еще черт знает чем, от чего его тошнило.

— Где сын, спрашиваю? — Он повысил голос и угрожающе навис над ней. — Лишить тебя материнства? Отправить его в детский дом, а тебя на нары?

— Чего сразу на нары-то? — обиделась она.

— За тунеядство!

— А хрена там! — Она показала заскорузлый кукиш и повертела им туда-сюда. — Работаю я, всегда работаю. Официально с трудовой книжкой. Так-то, мент.

— А чего нажралась тогда, раз работаешь?

— Имею полное право в законный выходной. — Она подперла бока кулаками, и ее тут же повело в сторону, пришлось хвататься за притолоку. — Витька у овощного трется наверняка, конца смены ждет. Они до десяти работают.

— Зачем трется?

— А пересортицу ему отдают, которую не продали. Помидорка где-то помялась, апельсины заплесневели или яблоко с одного бока подгнило. Бананы вчера принес — вполне, знаешь. Закусывали и Витька хвалили.

— Вот же дура: сын — добытчик, а ты пьянь! И не стыдно тебе? Пойдет по твоим стопам — тебе понравится?

— В смысле? — не поняла спьяну.

— Пить станет с тобой на пару, вот в каком смысле. Тебе понравится?

— Чего это он пить станет? Сразу прямо и пить…

Она оскорбилась! Нет, ну вы видали?

— А того, что яблочко от яблоньки — сама знаешь. Он каждый день видит тебя, пьяную, немытую, вонючую. Не запьешь с такой радости, а? Как думаешь?

Она вдруг потупила взгляд и, покачиваясь, молчала минуты три. Потом с тяжелым вздохом оторвала руки от притолоки и провела ладонями по лицу, будто умывалась.

— Ты меня, мент, не воспитывай, самой тошно. А как бросишь? То мужик бутылку принесет, то друганы его. Соблазн это называется. Понял?

— Это не соблазн называется, это называется алкоголизм. И его лечить надо. Ты хоть знаешь, что твой Витек курит? А ему сколько лет?

— Курит? — протянула она, и заплывшие глаза странно вытаращились на Воронова. — Не врешь?

— Зачем я буду врать? Потому и нашли месяц назад женщину на пустыре, что с сигаретками там шкерились.

— Вот сволота, а! А мне: «Мам, я даже не пробовал»! Как вот его воспитывать, если он врет постоянно? — со слезой воскликнула она.

— Личным примером, — произнес Воронов почти по слогам. Убрал ногу от двери, пошел к лестнице. Оттуда крикнул еще раз: — Только личным примером!

Витек в самом деле торчал у овощного. Сидел на бетонных ступеньках перед служебным входом. У ног валялся объемистый пакет.

— Здорово, Витек, — осторожно улыбнулся Воронов и резко сократил расстояние: боялся, что пацан даст деру. — Как жизнь молодая?

— Нормально, — буркнул тот и резво наступил на окурок — заметал следы.

— Чего там? — кивнул на пакет Воронов. — Овощи-фрукты?

— Ага. Хлеб еще. Уронили с лотка сразу три батона здесь за углом. — Витек довольно улыбнулся. — Они даже не испачкались совсем. Над огнем подержи — все микробы сдохнут. Просто в пыль упали и лежат, а я подобрал.

— А ты все подбираешь, что плохо лежит, так?

Воронов поставил ногу на нижнюю ступеньку, так что если бы пацан вздумал сорваться с места, сразу бы споткнулся. Второй ногой подпер пакет с трофеями, их Витек точно не бросит. Тот наконец понял, что попал в западню — перестал дергаться и стрелять глазами.

— Не все я подбираю, — забубнил Витек, — чего сразу все? Хлеб, говорю, упал.

Похлопал себя по карманам, достал надломленную сигарету, вставил в рот и поднес зажигалку. Этого Воронов стерпеть уже не мог. Да этот Витек чуть старше его Данилки! Разве он может представить сына дымящим?

— Я тебе покурю! — выдернул он сигарету прямо у шкета изо рта. — Курилка нашелся! Следом за стакан возьмешься?

— Чего сразу за стакан? — Витек с сожалением проследил за сигаретой, которая исчезла под каблуком Воронова.

— А так все начинается, Витя. Сначала сигаретка, потом стакан, потом вещь украсть — пара пустяков.

Он это просто так сказал, без задней мысли. И тут же понял, что попал. Взгляд Витька заметался — со стены на землю, с земли на кусты, с пакета на ботинки Воронова.

— Какую вещь? — Голос у пацана размяк от перепуга.

— Ту самую, которую вы втроем скрыли от следствия, — шел уже напролом Воронов, хотя не был уверен ни в чем.

Витек за месяц мог украсть что угодно. И два месяца назад мог украсть, и три. Но выбора не было: надо кружить пацана, пока он один и стережет добычу, которую не бросит.

— Давай, Витя. Почему я должен из тебя по слову тянуть? Что вы от меня скрыли месяц назад?

Шкет молчал. Не иначе, прикидывал, что известно этому менту. Говорил ли он уже с Серегой? С Егором вряд ли — Егор в Питере.

— Или ты мне сейчас говоришь все как было, или я отправляю тебя в детский приемник, — пригрозил Воронов. — Мать пьет, отец в отключке, ты побираешься. Чем не повод привлечь внимание социальных служб?

— Ладно. Чего сразу в приемник-то? А оттуда куда, в детдом? Я лучше утоплюсь пойду, чем туда.

Витек глянул на него так мрачно, так по-взрослому, что у Воронова горло перехватило.

Что же это делается, а? Что у этой пары взрослых в мозгах, если их сын вынужден побираться у магазинов? Что у них в душе, что они не боятся парня потерять?

— Эту штуку Егор забрал. Мы так решили — от греха подальше. — Витек уставился на свои пальцы, которые переплел странным узлом. — Он же сейчас в Питере у деда.

— Какую штуку?

— Ту, которую мы рядом с теткой этой голой нашли.

— Что за штука?

— Золотая вещица такая. Монета — не монета, мы так и не поняли. Вроде монета, а дырочка сделана, чтобы на цепочку вешать. Мы решили, что она ей не нужна. Потому что она была абсолютно без всего. Даже сережек в ушах не было, хотя уши проколоты.

— А вы неплохо ее рассмотрели, прежде чем позвали на помощь, да? Тетка голая! Да без сознания! Можно и потрогать, так?

— Я не трогал, — брезгливо поморщился Витек. — Серега лапал ее. Он вообще какой-то ненормальный. Извращенец! Журналы всякие смотрит. В Интернете порно качает. Бабка его тю-тю! — Витек покрутил пальцем у виска. — Думает, он уроки учит, а он…

Таких откровений месяц назад Воронов не слышал. А кто станет откровенничать в присутствии взрослых? Даже с Витьком рядом мать сидела, странным образом очнувшись от запоя. И при Сереже бабка была. И отец при Егоре. Потому и бубнили в три голоса: ничего не видели, ничего не слышали.

— Лапал он ее, лапал и нашел кулон, так?

— Ага. Под спиной у нее лежал. Слева.

— В области сердца… — задумчиво обронил Воронов.

Его собственное сердце билось с такой силой и частотой, что глушило мысли. Если это кулон Богдановой, где цепочка? Как такое могло быть, что кулон нашелся, а цепочка нет? Пацаны заодно сперли?

— А цепочка была?

— Нет. Говорю же: ничего не было, даже сережек, хотя уши проколоты.

И он впервые глянул на Воронова открыто. Не врет, тут же понял капитан.

— Мы, само собой, пошарили там вокруг. Думали, может, еще чего есть. Нет, не было. Только эта монетка прилипла.

— К кому прилипла? К вам?

— Нет, к ней.

— Не понял.

— Смотрите: когда Серега ее повернул, эта монетка не на земле была, а прямо под левой лопаткой. Прилипла.

— Витя, а может, она уже лежала там, монетка эта? А когда женщину положили, она и прилипла. Может такое быть?

Витек на секунду задумался, потом замотал головой.

— Вряд ли, Серега ее ногтем сколупывал. Это как надо на земле лежать, чтобы железо к тебе прилипло? Трава с листьями не прилипли, а кулон прилип! Так не бывает.

— А как бывает? — капитан уставился на него с интересом.

— Или она долго лежала до этого на этой монете, а монета липкая была…

«В крови жертвы, например», — тут же стрельнуло у Воронова в голове. Надо узнать у подруг погибшей Малаховой, был ли у нее такой кулон.

— Или кто-то нарочно ее к ней прилепил. — Витек пожал плечами.

— А зачем?

— Так, поприкалываться.

— Это как?

— Я знаю, что ли! — возмутился Витек и осторожно сместился по ступеньке подальше от ноги Воронова — готовился к бегству. — Может, это метка такая?

— Золотая монета? — недоверчиво хмыкнул Воронов и на всякий случай ухватил Витька за воротник куртки. — Ничего себе!

— Мне откуда знать? — буркнул Витек.

Покосился на пальцы Воронова, вцепившиеся в воротник. Куртку он этому менту точно не оставит, завтра в школу пойти будет не в чем. Да и мать ныть станет, что он последнюю одежу просрал. Нет, без куртки он не сбежит.

— Я вон читал, что некоторые на месте преступления карту какую-нибудь оставляли. Или рисунок там.

— Какой рисунок? — чуть отвлекся Воронов.

По дорожке со стороны дома, в котором жил Витек, стремительно двигалась его мамаша. Надо же, переоделась, причесалась, даже странным образом протрезвела.

— Витя, — заорала мамаша еще издали, — не говори ему ничего! Без адвоката ничего не говори! А то понавешает на тебя всего!

Она подлетела, тяжело дыша, оттеснила Воронова подальше от ступенек. Встала между ним и сыном, глянула грозно.

— Чего тебе надо, мент?

— Просто беседую с вашим сыном. — Так, сейчас ему надо быть подчеркнуто вежливым. — И попутно слежу, чтобы он не попал в дурную историю.

— Есть кому за ним проследить! — Она стукнула себя ладонью в грудь. — Я у него есть, понял?

— Уже неплохо, — похвалил Воронов. Выглянул из-за ее плеча, наклонился к Витьку: — Звони Егору, чтобы он приготовил мне вещдок, я завтра за ним выезжаю. Понял меня?

— Какой еще вещдок? — заверещала протрезвевшая мамаша и ловко отвесила сыну подзатыльник. — Что, сволочь, украли что-нибудь? Украли, да?

— Ничего они не украли, — поймал ее руку капитан. — Они помогают следствию найти опасного преступника. Совершенно случайно у них оказалась вещь, которая может пролить свет на некоторые обстоятельства. Ладно, не важно.

— А что важно? — Она все еще тревожилась, и это не могло не радовать.

— Важно то, что вы пришли за сыном. Он хороший пацан, мамаша. Не упустите.

Она что-то забормотала, потащила Витька со ступенек. И даже, как в детстве, отряхнула ему штаны на тощем заду. Тут же прижала к себе и медленно двинулась с ним домой.

— Эй! — окликнул их Воронов и ткнул пальцем в сторону пакета. — Кое-что забыли.

— Ой!

Витек, разомлевший от внезапного родительского внимания, вывернулся из рук матери, вернулся, схватил пакет.

— Вы это, Егору не говорите, что я его сдал. Ладно?

— А что сказать? Ты же будешь ему звонить — он поймет.

— Да я что-нибудь придумаю. Скажу, что кто-то видел и настучал. Вы, главное, не сдайте меня, идет? — Узкая ладонь повисла в воздухе в метре от руки Воронова.

— Идет. — Он пожал руку, но не выпустил. — А что, мог вас правда кто-нибудь видеть?

— Вообще вряд ли, но… Там Сизый постоянно ошивается, такая падла противная. Мы его, конечно, не видали, но шорох какой-то в кустах слышали. Думали, собака или кошка.

— А кто такой Сизый? — заинтересовался Воронов.

— Сынок, не говори ему ничего без адвоката! — У матери Витька снова обострился материнский инстинкт.

— Ма, да погоди! — махнул в ее сторону сын. — Сизый — это бомж местный. Так прозвали, потому что пьет что найдет. Рожа вечно сизая.

— Он что, на пустыре живет?

— Он везде живет, где упадет! — рявкнула мамаша. Схватила сына за локоток, потащила. — Уходим, пока ты ему на статью не наболтал. Ишь, говорун нашелся! Сотрудничать он со следствием решил! Сам не знаешь, куда тебя это сотрудничество заведет, дурак!..

Воронов проследил за ними со вздохом и пошел к машине. Хоть что-то появилось в странном деле Богдановой.

Так что может означать эта прилипшая к телу монета? Почему прилипла именно к левой лопатке? Это какой-то знак? Или чья-то оплошность? Или след?

— Куда-куда тебе надо? В Питер? Зачем, скажи на милость?

Полковник Огарев вытаращился от изумления. Прищурился, прошелся внимательным взглядом по Воронову. Нет, не похоже, чтобы снова запил. Морда бритая, глаза смотрят ясно, мешков под ними нет. Одежда чистая, стрелки вон на брюках. Соответствует образу. Чего тогда ерунду несет?

— Объяснись, Воронов. Основания для командировки должны быть весомыми. Другими словами, ты меня должен убедить. Сам знаешь, как сейчас с бюджетом. Слушаю.

Огарев строго поджал губы. Что-то от него Воронов скрывает. То ли сомневается, то ли на понимание не слишком надеется.

— Чего мнешься? Да присядь уже, не стой столбом. — Огарев кивнул в сторону стола, где обычно заседала вся группа. — Давай уже с самого начала. Вижу, что не знаешь, как подступиться. Итак?

— Товарищ полковник, месяц назад на пустыре была найдена гражданка Богданова. Без одежды, в крови высокая концентрация медикаментов.

— Живая или мертвая, я не понял?

Огарев порылся в памяти, но ничего такого страшного, связанного с этой фамилией, не вспомнил. Значит, гражданка Богданова была найдена живой.

— Да, она жива. Врачи сказали, что никаких насильственных действий совершено не было: ее просто раздели, положили на землю и так оставили.

— Ой, Воронов, ты как вчера родился. Может, спугнул кто, потому и не успели. Ладно, продолжай.

Огарев выразительно глянул на часы. Через полчаса совещание на самом верху, а Воронов, как назло, что-то мямлит. Странно себя ведет, неуверенно. Не похоже на него.

— Там с этой историей вообще много неясного. Женщина поругалась с мужем. Убежала из дома посреди ночи — такое случалось не раз. Но вместо того чтобы посидеть во дворе, как обычно, пошла бродить по городу. Она утверждает, что ничего больше не помнит. Даже не помнит, где шла.

Полковник совершенно потерял интерес к рассказу. Решил, что эта замужняя дама, заблудившаяся и странным образом забывшая все, — любовница Воронова. Чего иначе он о ней так печется? Хочет разыскать тех, кто вещи ее похитил? Так если из дома впопыхах убежала, вряд ли была в бриллиантах.

Он чуть не фыркнул этим своим мыслям и снова выразительно глянул на часы. Еще пять минут, и придется лететь по городу. А нарушать правила он своему водителю не позволял. Только в самых крайних случаях. Например, когда его старшая дочка в роддом попала.

Вспомнив о внучке, полковник умилился. И уже глянул на Воронова не так строго. И даже попытался в эту странную историю вписать свою дочку. Представить, что муж довел Маришку до того, чтобы она выскочила из дома в ночь и пошла бродить по улицам, было страшно.

— Капитан, я дождусь конца истории?

— Товарищ полковник, я скажу прямо. — Воронов шумно втянул воздух и протяжно выдохнул. — Что-то подсказывает мне, что Богданова на берегу стала свидетелем убийства. В ту ночь маньяк убил очередную жертву. Боюсь, не последнюю.

— Так. — Огарев насупился. — С какой это стати ты целый месяц молчал, а теперь мне об этом докладываешь, хотел бы я знать? В этом гиблом деле ни единого следа, ни одной зацепки, а у тебя целый живой свидетель. И ты молчал?

Он в самом деле рассердился. Его фамилию наверху скоро склонять начнут по всем падежам, а Воронов молчит, видите ли. Догадки строит!

— Она отказывается.

— Кто?

— Богданова отказывается свидетельствовать. Говорит, что ничего не помнит и никакого маньяка не видела.

— Так. Дальше.

— В паре метров от места убийства Малаховой были найдены отчетливые следы женской обуви тридцать шестого размера. Предположительно подошвы домашних тапочек.

— А Богданова выскочила из дома в тапочках? — Полковник Огарев снова представил дочь в домашних тапочках и ночной рубашке на улице ночью.

— Именно. В домашнем костюме и в тапочках.

— А нашли ее абсолютно голой?

— Так точно, товарищ полковник. Нашли далеко от места, где была убита Малахова.

— Так почему ты решил, что это дело рук нашего маньяка? Из чего следует, что Богданова стала свидетелем убийства? Погоди, закончу за тебя. — Он заерзал в кресле, даже о времени забыл, хоть оно безжалостно поджимало. — Она стала свидетелем убийства, как-то проявила себя, попала к нему в руки, но он ее почему-то не убил и не изнасиловал. Просто раздел и оставил на другом конце города. Так ты думаешь?

— Приблизительно, — осторожно ответил Воронов. Прекрасно понимал, как нелепо все это звучит.

Никита был прав, когда предостерегал его от откровений с начальством. Вид у Огарева был так себе. Недоверчивый, прямо скажем.

— А почему он ее не убил?

Полковник полез из-за стола. Схватил с тумбочки папку с документами, подготовленными для совещания. На Воронова он уже не смотрел. За уши притянута эта история с этой, как ее там, Богдановой.

На другом конце города. Найдена живой. При чем здесь маньяк, который после себя оставляет выжженное поле? На его счету уже четвертая убитая, над которой он надругался после смерти.

— Почему твоя Богданова осталась жива, капитан? — Огарев с жалостью глянул на него от двери и выразительно указал подбородком на выход. — Не вижу связи, капитан. Вообще не вижу связи.

— Я пока тоже не очень, но что-то подсказывает… — Воронов протиснулся в приемную. — Что-то подсказывает, товарищ полковник: Богданова знает больше, чем говорит. И очень боится.

— Только с чего ты решил, что она боится именно маньяка? — Огарев уже широко шагал по коридору. — Может, она мужа своего боится? После прогулки по городу голышом, а, капитан?

— Прошу прощения, товарищ полковник, но мужа она не боится.

— Почему? — Он даже остановился.

Он лично свою жену на цепь бы посадил, случись в его жизни подобное. Тьфу-тьфу-тьфу!

— Ты же сказал, что она не первый раз из дома сбежала, разве нет?

— Не первый. Но она убегала не потому, что боялась мужа, а чтобы не поколотить его.

— Чего-чего?

Они уже вышли на улицу. Накрапывал дождь, противный, мелкий, с ледяным ветерком. Но Огарев этого, кажется, и не заметил. Встал возле машины, уставился на Воронова, как на дурачка.

— Я тебя правильно понял: муж ее боялся, а не она мужа?

— Так точно, товарищ полковник.

Сказал и поежился. В отличие от Огарева, он противную влагу сразу ощутил на макушке, на лице, на шее. И мгновенно продрог. Он почему-то и по ночам теперь мерз, хотя спал под двумя одеялами. Но холодно было, неуютно.

— Она мастер спорта по каким-то восточным единоборствам. Мужа своего может запросто уложить на лопатки, вот и убегала от соблазна. И в ту ночь, месяц назад, сбежала. Обычно сидела во дворе, но там все ее любимые места оказались заняты. И она пошла по городу.

— В тапках? — Полковник взялся за ручку дверцы.

— Так точно.

— И следы от домашних тапок были обнаружены рядом с местом убийства?

— Так точно, товарищ полковник.

— А размер ноги?

— Совпадает, товарищ полковник.

— Но она все отрицает?

— Так точно, товарищ полковник!

Огарев не сразу так стал полковником. Начинал лейтенантом после училища. На оперативной работе провел не год и не два. И ход мыслей Воронова вдруг стал ему очевиден. И сомнения, из-за которых тот не делился с ним целый месяц, тоже вдруг стали понятны.

— Ты считаешь, что она на берегу стала свидетелем жестокого убийства, попыталась вмешаться, и он ее отключил? Тогда получается, портрет, который нам всучили психологи, неверен? И наш убийца физически крепок?

— Я сразу так предполагал, товарищ полковник. Не могли хорошенькие девушки клевать на физическое уродство. Думаю, он крепок и достаточно хорош собой. И как-то он их снимает. Чем-то заманивает.

— Значит, по-твоему, Богданова вмешалась, он ее отключил, но убивать не стал, — задумчиво повторил полковник.

Швырнул папку на заднее сиденье, влез сам. Поднял глаза на Воронова, послушно мокнущего рядом с машиной.

— Почему он ее не убил, капитан?

— Не знаю, — пожал плечами Воронов. Не сдержался, добавил ядовито: — Я же не психолог!

— Ты не язви, не язви, — с пониманием улыбнулся Огарев. — Ладно, есть над чем подумать. А в Питер тебе зачем, я не понял?

— Я снова говорил с пацанами, которые обнаружили Богданову. Выяснилась одна интересная деталь, — с азартом начал Воронов.

То, что Огарев не отмахнулся от него, а слово в слово повторил его версию, обнадеживало.

— Какая деталь? — полковник потянул дверцу автомобиля на себя.

Все, время вышло.

— Под левой лопаткой они нашли золотую монету. Или кулон, они точно не могут сказать. Один из них увез эту вещицу в Питер. Его туда родители спровадили, от дурной компании подальше.

— Обнаружили! Под левой лопаткой! — фыркнул Огарев. — Они что, ее ворочали, что ли?

— Не без этого.

— Вот засранцы! А самой Богдановой эта монета не могла принадлежать?

— Нет, я спрашивал.

— А погибшей Малаховой?

— Нет, подругам ничего не известно. Не видели ничего подобного у нее на шее.

— Думаешь, обронил тот, кто Богданову на пустыре кинул?

— Да, — снова замялся Воронов.

— Ты говори, что думаешь на самом деле! А не меня ублажай!

— Свидетели утверждают, что монета прилипла к ее коже. Боюсь предположить, но, может, он пометил ее таким образом? Игра? Вызов? Партия? Что угодно!

— А вот это много хуже, капитан, чем если бы он соответствовал имеющемуся психологическому портрету, — вздохнул Огарев. — Ладно, отправляйся в Питер. Командировку я подпишу. И никому, капитан, никому о нашем с тобой разговоре. Сам понимаешь, какой это бред.

Глава 6

За окном было мерзко. Ледяной ветер пролезал в крохотные щели в окнах и выдувал все тепло из комнаты. Вот тебе и новые технологии плюс непревзойденное импортное качество. Может, надо вызвать наладчиков, пусть что-нибудь здесь подкрутят?

Олег схватился за полированную ручку цвета слоновой кости, повертел ее туда-сюда. Подергал створку, даже приоткрыл немного. Снова захлопнул и повернул ручку вниз. Ничего не изменилось, все равно откуда-то поддувает. У него озябли ноги — конечно, стоит же босиком. Идиот, он совершенно забыл, что они с Олей заказали полы с подогревом, когда делали ремонт. Дорогие, модные, управляются с пульта, который лежал сейчас рядом на подоконнике. Сантиметрах в двадцати от его пальцев, сжавшихся в кулак.

Он вспомнил, но не торопился включать. Все так же стоял у окна с крепко сжатыми кулаками и смотрел на улицу.

От подъезда к машине, припаркованной метрах в сорока от дома, шла его жена Оля. Красиво шла, как велят модные журналы. Их у нее пруд пруди. Нарядно одетая, с прической. Она ловко умеет укладывать волосы. Почти вслепую, в зеркало не смотрит, но выходит здорово.

Вот она дошла до машины. Остановилась. Роется в сумочке — ищет ключи. Олег недовольно поморщился. Всегда учил ее ключи готовить заранее. Не стоит выглядеть рассеянной курицей, роющейся в сумке. Внимания в эти минуты ноль на то, что происходит вокруг тебя.

А вокруг нее, как Олегу казалось, одни мерзавцы. Так и норовят облапать глазами. Кто-то и на добро ее может позариться. Пока сумку растопырила в поисках ключей, нет ничего проще: подбежал, дернул из рук и помчался. Что, она за ним на шпильках побежит?

Говори, не говори — она все равно не слушает и делает по-своему. Вот и сегодня швырнула ключи в сумку, выходя из квартиры. Хотя логичнее было бы положить их в карман плаща. Или просто держать в руках.

— Нелогично. — Олег легонько постучал сжатым кулаком по подоконнику.

И тут же поймал себя на отвратительной мысли, что жена в последнее время слишком часто совершает нелогичные поступки. То ли забывается, то ли врет неумело. Или вообще не считает нужным щадить его чувства и болтает все, что на ум приходит. Он задает вопросы, ждет ответ по существу, а она болтает. Чушь всякую несет.

То в сауну она повадилась через день ходить, а банные принадлежности оставляет дома. Он удивляется — она отвечает, что там все теперь круто, выдают полный комплект, своего ничего не надо.

Ладно, проглотил.

Потом через день маникюрша. Зачем, ногти же в порядке? А она: пришло какое-то невероятно полезное масло, само вылечивает от кутикул, ей просто необходимо пройти процедуру. Процедура длилась три часа. Когда он поинтересовался, почему так долго, невинно улыбнулась и наплела что-то о сумасшедших очередях.

Позавчера он неожиданно вернулся из командировки и не застал ее дома. Позвонил ей, да. Не признался, что дома. Просто позвонил и спросил, что она делает. Оля притворно зевнула, сказала, что спать укладывается. Он прождал до утра, больше не звонил. Она не вернулась домой. И тогда он…

И тогда он взял свою дорожную сумку, надел то, в чем вернулся. И поехал обратно в аэропорт.

Она встречала его! Радостная, счастливая, соскучившаяся. Целовала его жадно и часто, шептала всякую милую чушь. А дома сразу потащила в постель.

Нет, вот как так можно обманывать? Она же не одна провела прошлую ночь, а с кем-то. И этот кто-то трогал ее, ласкал, любил.

Позавчера ночью он смотрел на нее спящую и изо всех сил сдерживался, чтобы не задушить. Сейчас Олег вспомнил все это и застонал.

Она сломала его. Испортила все, что между ними было. Она перекрыла ему кислород, отменила для него возможность быть хорошим и благородным. Теперь он, кажется, ее ненавидит. Исподволь наблюдая за ней, он открывал столько фальшивого, что душа изнывала от муки.

— Что мне с тобой делать, Оля? — прошептал он вслед удаляющимся фонарям ее машины. — Что мне теперь с тобой делать?

Первая мысль была развестись с ней. Изгнать из своей жизни, забыть. Мстительно мечтал выбросить ее на улицу в чем мать родила. Она же ничего не заработала! Она только и знает, что тратить его деньги. Он в разных вариантах проигрывал сцену их последнего прощания. Как она ползает у него в ногах, вымаливает прощение. Он будет непреклонным? Или все-таки проявит великодушие и простит?

— Не-ет, — протяжно выдохнул Олег и протянул руку за пультом, чтобы включить этот проклятый теплый пол. Ноги так застыли, что он уже не чувствовал пальцев. — Не прощу никогда гадину!

Он не простит, это он уже решил для себя. И обязательно накажет. Так накажет, что она станет вздрагивать всю жизнь. И жить с ней он, конечно же, не будет. Он с ней обязательно расстанется, но не сейчас, нет. Сейчас он еще не готов остаться один.

Звонок домашнего телефона заставил его вздрогнуть. Сейчас девять утра. Кто может звонить так рано? С фирмы не должны, он сказал, что будет к обеду. Оля позвонила бы на мобильный. Кто тогда?

Он медленно пошел в прихожую, по дороге успел почувствовать, как нагревается пол. Ему звонить не могли, размышлял он те тридцать секунд, пока шел. Значит, звонили Ольге. Она не должна была сегодня никуда ехать, на ее смешной работе ей вроде дали отгул. А она уехала. И тот, кто звонил, об этом не в курсе.

Это он! Тот человек, который украл его семейное счастье, пока он, Олег, зарабатывал деньги.

— Алло! — почти крикнул он, сняв рывком трубку.

— Че орешь-то? — хохотнул Сашка Богданов. — Напугал тебя, что ли? Или с Ольки снял?

— Знаешь что, Богданов! — одернул его Олег. — Этот твой площадной юмор…

— Извини, извини, друг, — примирительно заныл тот. — А ты чего не на работе? Я туда позвонил, меня отфутболили. Спасибо секретарше — шепнула, что ты дома.

— Уволю дрянь, — пообещал Олег.

На него вдруг накатила такая слабость, как будто он только что несколько километров пробежал в полном боевом снаряжении.

В глазах плясало. Слава богу, это не он, не любовник его жены. Это всего лишь Сашка Богданов, друг сердечный с самых детских лет. Он хоть и балабол и грубиян и общаться с ним сейчас особого желания нет, но это все равно лучше, чем осторожное дыхание в трубке. Или отвратительное «извините, я не туда попал».

— Чего это я тебе понадобился? — поторопил Олег Богданова. С того станется, может трепаться, перетрет половину известных ему анекдотов и баек из армейской жизни.

— Ты помнишь, какой завтра день, Олежа?

— Помню. Завтра суббота.

Олег вздохнул и порылся в памяти. Ничего. Ни единого намека, что на завтра у них что-то общее запланировано. Слишком он сосредоточился на вероломстве своей жены. Слишком, вся жизнь побоку! Все его планы, друзья, желания.

— Суббота! — передразнил Богданов. — Завтра Таньке с Витькой по тридцатнику стукнет. Еще полгода назад договаривались, ты чего, Степанов?

— Ой, а ведь точно. И правда забыл: то командировки, то встречи. Извини, замотался.

— Замотался он! Ты замотался, Аринка моя того и гляди в монастырь уйдет. А нам с Ольгой твоей что, больше всех нужно? Мы вдвоем должны мотаться по городу в поисках подарков?

Слабая, такая слабая, что едва угадывалась, надежда проклюнулась в его оплеванной душе.

Может, Олькины отлучки как-то связаны с поисками подарка их лучшим друзьям, Тане и Вите Разенковым, которых угораздило родиться в один день? И нет ничего криминального в том, что она не ночевала дома, когда он внезапно вернулся? Просто засиделась допоздна у подруги, не захотела ехать через весь город: всюду вон только и разговоров, что о разгуливающем маньяке. Просто надо спросить ее, узнать имя подруги. Просто надо поговорить!

От этой проклюнувшейся надежды вдруг сделалось легко на душе. Так приятно стало слышать голос старого друга, что он даже рассмеялся.

— Чего ты ржешь? — тут же обиделся Сашка. — Мы выбрали подарки, хотя чуть не подрались. И если вам что-то не понравится…

— Все понравится, — сразу прервал Олег. — А что купили?

— Таньке посудомоечную машину для летнего домика, маленькую такую, удобную. Это Оля твоя выбирала.

— А Витьке?

— Витьке лодку надувную. Он же мечтал.

— Молодцы, все правильно купили, — неожиданно похвалил Олег. — Вряд ли наше с Ариной присутствие как-то повлияло бы на выбор. Нет, правда, молодцы. Слушай, а что ты там насчет Арины говорил?

— Что?

— Что-то насчет монастыря.

— Да… — Сашка тяжело вздохнул. — Понимаешь, Олег, что-то не так у нас с ней стало.

«У вас и раньше не особо было», — хотел он вставить, но решил воздержаться от колкостей. Не в его положении язвить.

— Раньше все было как-то понятнее. Поругались — помирились, поругались — помирились. Она не уступала, я тоже. А сейчас даже поскандалить не с кем. Она молчит!

— В смысле?

— Все время молчит. Молчит и смотрит в одну точку.

— Это после того случая, да? — Олег вспомнил о происшествии месячной давности.

— Вот именно. Психологи, понимаешь, сказали, что ничего страшного, все, мол, пройдет. А ничего не проходит, Олег! Ни-че-го! Она даже не спит со мной! — неожиданно выпалил Сашка.

— Как это?

— Перебралась в другую комнату. И не подпускает меня к себе. — У Богданова в голосе была такая тоска, что Олег тут же устыдился.

У него, если разобраться, какая печаль с Ольгой? Да скорее всего надуманная. Оля по-прежнему мила, внимательна, в постель тащит при каждом удобном случае, когда он не занят и не устал. И уж точно она не психует, не скандалит, не замыкается в себе, не пытается перебраться в соседнюю спальню.

Он все себе придумал, окончательно успокоился Олег, когда Сашка Богданов начал излагать подробности того мерзкого случая с Ариной.

Вот у Богдановых беда. У них самое настоящее несчастье в семье. Там не просто все рушится, там уже и рушить нечего.

— Ладно-ладно, успокойся, Саня, — попытался он утихомирить разошедшегося друга. — Все будет хорошо. Кстати, ты не знаешь случайно, что там у моей жены за подруга Валентина объявилась?

— Нашел у кого спросить, — фыркнул Сашка с раздражением. — Я подруг своей жены не знаю.

— Понял.

— Наверняка в каком-нибудь салоне познакомились. Или на распродаже. Твоя ведь любит по шмоточным местам помотаться.

— Любит, — улыбнулся Олег. И притворно ужаснулся: — Столько денег спускает, ты не поверишь.

— Это все ерунда, Олежа, слушай меня. Я бы сейчас душу заложил, лишь бы Аринка оттаяла.

— Ладно, завтра постараюсь на нее повлиять, — зачем-то пообещал Олег.

Зачем он это ляпнул? Арина — серьезная, умная женщина. Если она молчит, значит, имеются причины. Бегство в соседнюю комнату тоже должно иметь под собой основания.

— Повлияет он, — хмыкнул Богданов. — У нее тут такое влиятельное лицо нарисовалось, что конкурентов быть не может.

— Это ты о ком? — Снова проснулось проклятое беспокойство.

— Капитан полиции Воронов, начальник отдела уголовного розыска. Не слышал о таком?

— Тьфу-тьфу-тьфу!

— Вот и я говорю: тьфу-тьфу-тьфу.

— А как он на нее влияет?

— Скорее достает. Сначала к себе вызывал без конца. Потом Арина без повестки отказалась к нему ходить. Надоело, говорит. А повесткой он ее вызвать не может, оснований нет. Она ведь может и жалобу накатать, так?

— Это вряд ли, — усомнился Олег.

— Она не может, я смогу! — пообещал грозно Богданов. — Чего, в самом деле, прицепился!

— Так, понятно. А теперь что?

— В каком смысле?

— В коромысле! Ты сказал: сначала он ее к себе вызывал, пока Арина покладистой была. А теперь?

— А теперь звонить начал. Даже пришел вчера вечером, представляешь? Я возвращаюсь, а они, как два голубя, на кухне кофе пьют! И беседуют! Ух, я разозлился… Ты не представляешь, как я разозлился.

Еще как он представляет. У него при отсутствии доказательств подозрения появились. Просто, считай, на ровном месте. А у Богданова — дело другое. Здесь, простите, чужой мужик в кухне. Кофе пьет, не исключено, что из его чашки.

— Да уж, приятного мало.

— Я сразу: в чем дело? А она знаешь что сказала?

— Что?

— Извини, говорит, Александр, у нас с капитаном разговор важный. Я чуть… Чуть не сорвался, Олег!

Сорвешься с этими бабами, еще как сорвешься. С ним, значит, не разговаривает. Ушла жить в другую комнату. А капитану улыбается.

— Слушай, а она улыбалась?

— Нет, — буркнул Богданов. — А при чем здесь это, Олег? Разве важно, улыбалась или нет? Меня взбесило уже то, что с ним она, видите ли, говорить может, а со мной нет.

Потом он вдруг резко сменил тему. Начали обсуждать, что они завтра будут пить.

— Я себе вискарика возьму, а ты как хочешь, Олег, — предупредил Богданов. — Знаю я наших трезвенников: какие-нибудь компоты подадут десятиградусные! Я их пить не стану. Это для девочек.

Олег, если честно, пить вообще не собирался. Он собирался после торжества вернуться с Ольгой домой. Давить счастливые улыбки на людях — это и на трезвую голову непросто. Сейчас он отделался от Богданова дежурной фразой:

— Поживем — увидим.

— Ладно, как знаешь. Запомни: сбор в десять. Не опаздывайте.

— Угу.

Олег вернулся с трубкой на кухню. С удовольствием прошелся по теплым плиткам пола: ноги наконец согрелись, на душе потеплело.

— А то знаю я вас, Степановых, — трещал Богданов. — Оля будет перья чистить до обеда, ты — галстуки вязать.

— Слушай. — Олег снова стоял у окна, уставившись на то место, откуда двадцать минут назад отъехала машина его жены. — Так ты точно никакой Валентины не знаешь?

— Откуда, ну? — как будто даже обиделся Богданов.

— Оля при тебе, пока вы подарки выбирали, ни разу ей не звонила?

— Не слышал.

— И Валентина эта Оле не звонила?

— Я не слышал, — уже с напором повторил Саша.

— Ладно, пока. Не говори ей, что я интересовался, хорошо?

— Да иди ты! — громко возмутился Богданов. — Мне очень надо, да?

Олег нажал на отбой.

Саша нажал на отбой, задрал голову к потолку и покрутился в рабочем кресле. Потом тяжело выдохнул и, усаживаясь поудобнее, уставился на женщину, которая развалилась на диванчике для посетителей.

— Он что-то знает, Оля! — Богданов свел брови на переносице и тут же притворно захныкал: — Что ты делаешь, а? Нет, вот что ты сейчас делаешь?

Оля прекрасно знала, что дверь маленького кабинета Богданова заперта: она сама дважды повернула ключ, когда вошла. Теперь можно не скромничать. Медленными дразнящими движениями она расстегивала на себе короткое платье на пуговицах. А под платьем только трусики и чулки.

— Ты что, без лифчика? — Богданов замер в кресле. — Ты что творишь? А если бы он увидел, как ты одеваешься?

— Не волнуйся, Санечка. — Она расстегнула наконец платье, распахнула пошире. — Лучше иди ко мне. Ты же помнишь, у нас не так много времени.

Богданов глянул на настенные часы. До ежедневной оперативки, где его присутствие обязательно, оставалось полчаса.

— Олька, ты понимаешь, что мы рискуем?

Он вышел из-за стола и, на ходу расстегивая ремень, двинулся к диванчику.

— Рискуем, милый. — Она дотянулась до пуговицы на его штанах. — Но это так возбуждает!

— А если спалимся? — Он застонал от прикосновения ее рук, губ. — Олег нас убьет!

— Не спалимся. Иди сюда. — Она завалилась на спину, потянула его на себя, зашептала на ухо: — Главное, не злоупотреблять! В любом деле нужна норма!

Через пятнадцать минут Оля выпорхнула из его кабинета с грудой бумаг. Она медленно шла по торговому залу, листая их на ходу и шевеля губами, будто читала. Рассеянным кивком отвечала на «здрасьте, Ольга Витальна». И рылась, рылась в документах.

Конечно, она ни черта не видела, строчки прыгали перед глазами. И документы были липовые — прошлогодние черновики, которые она нарочно таскала с собой для конспирации. Может, кто-то и догадывался об истинной причине ее визитов к главному менеджеру автосалона Александру Федоровичу Богданову. Но ведь догадываться — не значит знать. Болтать можно что угодно, главное — факты. Так вот, где эти факты? Доказательства где?

Доказательств не было. Она старательно обставляла каждый визит к нему в салон, если не получалось встретиться где-то еще. В конце концов, она из главного офиса прибыла, не с улицы. Ее знают, уважают, здороваются. Она не последний человек в компании. А что двери закрывают, когда она к нему заходит, так это теперь принято так. Чтобы не отвлекали.

Это правило, введенное не так давно новым генеральным, их очень устраивало.

— Смотри, Олька, осторожнее там.

Богданов, уже поправивший одежду и уничтоживший следы помады на щеках, проводил ее до двери.

— Где там?

Она хохотнула. Достала из сумочки лифчик, надела его. Натянула платье, застегнула пуговки под самое горло.

— Дома осторожнее! Олег, он опасный, Оля! С виду спокойный, но за этим спокойствием, знаешь, что угодно может скрываться.

— Маньяк, например? — ухмыльнулась она. Чмокнула его в щеку на прощание и снова оставила еле заметный след от помады.

— Ты не шути! Он подозревает тебя. И я за тебя переживаю.

— Как приятно. — Она лукаво улыбнулась, не отрывая взгляд от бумаг.

Она уже стояла на пороге его кабинета. Игра началась.

— Приятно, что ты за меня беспокоишься. Может, ты влюбился в меня, а, Богданов? Может, у нас с тобой не просто секс?

Она уже пролистала к тому моменту все бумаги и вернулась к первой странице. Сделала пару шагов от его двери, даже успела с кем-то рассеянно поздороваться.

— У нас с тобой не просто секс, Оля, — неожиданно бросил ей в спину непутевый Богданов. — И именно поэтому надо быть предельно осторожными. Пока.

Она благополучно добралась до выхода, шелестя ненужными бумагами. Вышла на улицу, поежилась. После горячих ласк Богданова тело не успело остыть, и осенняя прохлада показалась особенно неприятной. К отвратительной сырости добавилось еще что-то. Она даже поначалу не разобралась, что именно. Только когда села в машину, заперлась изнутри, включила печку на полную мощность и почувствовала неожиданное облегчение, поняла, что именно гнало ее в машину.

Страх. Неожиданный, непонятный и от этого еще более сильный.

Она давно зашвырнула на заднее сиденье черновики и сумочку. Теперь пришлось полезть за ней, достать мобильник и набрать Богданова.

— Чего ты? — насторожился он. — Что-то забыла?

— Нет. — Она нервно улыбнулась своему отражению в зеркале заднего вида. — Знаешь, странное чувство.

— Не понял. Говори быстрее, я уже иду на оперативку, — скороговоркой пробормотал он и попутно с кем-то пошутил о погоде.

Ему нет до нее дела. Она вдруг до того обиделась, что решила немного сгустить краски. Не признаваться же, что страх ее ни на чем не основан, разве что на его опасениях.

— Знаешь, мне кажется, за мной кто-то следит.

Соврала. Ничего такого ей не казалось, просто сделалось неуютно на осеннем холоде после секса. А вообще Сашка сам виноват: нечего ее пугать.

— Что-что? Следит?

— Да, — шепотом отозвалась Оля.

— Ты заметила кого-то?

— Нет. Просто ощущение такое неприятное.

— Ладно, это пройдет, — утешил он. — Но надо быть осторожнее, я же говорю. После оперативки позвоню тебе.

— Не надо, не звони. Олег знает, что я сегодня в отгуле. Я домой чуть позже поеду.

— Что с Валентиной станешь делать? — он хохотнул. — Угораздило тебя выдумать — Валентина! Редкое же имя. Еще бы Зину какую-нибудь приплела, такой вообще днем с огнем не найдешь.

— С Валентиной все в порядке. У меня есть однокурсница Валя, мы с ней иногда созваниваемся. Хорошо, что Олег продемонстрировал свой интерес.

— Олег продемонстрировал свой интерес после того, как его жена продемонстрировала свою…

— Прекрати! — прикрикнула Оля и поморщилась: — Этот твой площадной юмор…

— Надо же, — удивился Богданов, — вы даже говорите одними и теми же словами. Что же это за совместимость такая у людей? С Аринкой хорошо в постели, а в жизни просто невозможно. У тебя с Олегом в жизни все тип-топ, а в постели никак.

— И только у нас с тобой везде замечательно. — Оля вдруг снова почувствовала странное беспокойство и оглянулась. — Знаешь, такое ощущение, как будто кто-то сверлит затылок.

— Езжай-ка ты, мать, домой. Супруг быстро тебя от ощущений отучит. Все, отбой: главный вошел, совещание начинается.

Глава 7

— Арина Сергеевна! Арина Сергеевна! Вы уснули там, что ли?

— А?

Арина вздрогнула, обернулась. Подпирая притолоку широким плечом, в дверях стоял сам генеральный и смотрел на нее со смесью жалости и возмущения.

— Простите, ради бога, Виктор Иванович!

Арина принялась суетливо собирать со стола бумаги, которые готовила к сегодняшнему совещанию. Совещание было назначено на пятнадцать ноль-ноль. А уже четверть четвертого. Она что же, уснула? Курица, так и до увольнения допрыгается.

Она выпорхнула из-за стола, прижимая к себе ворох бумаг, сложенных кое-как. Подбежала к двери, уставилась вопросительно на шефа. Тот не двинулся с места. По-прежнему стоял, упираясь одним плечом в притолоку и скрестив руки на груди.

— Виктор Иванович? — Арина вопросительно подняла бровь. — Мы идем? Или я уже… уволена?

— Что ты, Аришенька, свет мой ясный. — Директор обнажил в улыбке идеальные зубы. — Как же я без тебя!

— Но там, — Арина ткнула пальцем куда-то за его спину, — там совещание. На три было назначено, а я… Простите! Простите, задумалась.

Директор оттолкнулся от притолоки. Вошел в ее кабинет, тесня ее назад, плотно прикрыл за собой дверь. Руки он по-прежнему держал перед грудью скрещенными.

— Видимо, ты настолько задумалась, что забыла, что совещание переносится на завтра. Так?

— На завтра? Но… — она покачала головой, пытаясь вспомнить. — Мне никто ничего не говорил.

— Правильно. Никто ничего не говорил. Всем послали сообщения по электронной почте. Ты получала сообщение, Ариша?

— Я?.. Я не знаю, — честно призналась она.

Хотела добавить, что сегодня утром капитан Воронов прислал ей сообщение. А потом еще одно, и еще. Она просила его оставить ее в покое, но он как с ума сошел. Слал и слал ей эти проклятые сообщения с фотографиями какой-то дурацкой монеты. Она не отвечала, а потом и вовсе выключила компьютер, чтобы не пищали эти новые электронные письма. Вот и прозевала распоряжение руководства.

— А мы сейчас посмотрим. — Директор вдруг опустился на ее кресло. — О, да у тебя даже компьютер не включен. Почему?

— На совещание собиралась и выключила. — Хоть здесь она нашлась, что сказать.

— Понятно.

Виктор Иванович поставил локоть на стол, положил подбородок на кулак, уставился на нее.

— Ариша, что с тобой происходит?

— Простите? — Она стояла перед ним, как школьница, сцепив пальцы в замок возле груди.

— Ты совершенно потерянная ходишь весь последний месяц. Сначала провалялась в больнице с неясным диагнозом. Я пытался узнать что-то у врачей — они молчок. Что-то серьезное, Ариша? Ты скажи, у меня есть связи.

— Все в порядке, Виктор Иванович. Все в порядке. — Она улыбнулась вымученной улыбкой.

— Честно?

— Честно.

— Смотри. А то я быстро своих знакомых подключу, все твои хвори изгоним.

Компьютер включился. Виктор Иванович схватил мышку и принялся быстро щелкать по окнам.

— Ага, вот и послание из секретариата. Как же так, Арина? Все тебе отправили, а ты просмотрела. Совсем на тебя не похоже. Что происходит?

Он на нее не смотрел. Он, черт бы его побрал, просматривал ее почту! Причем внимательно просматривал, письмо за письмом.

Откинулся на спинку ее рабочего кресла, сцепил пальцы на идеальном плоском животе, сделал губы трубочкой, что по всем приметам не сулило добра.

— Что это за ерунда, Арина?

Всем в компании было известно, что генеральный директор Виктор Иванович Хорошев неровно дышит к Арине. Никогда, упаси бог, не домогался, не пытался ставить ее перед выбором: хочешь работать и дальше — спи со мной. Нет, конечно, ничего такого. Но при каждом удобном случае он старался выделить ее, похвалить, а то и до дома подвезти и в ресторан пригласить — якобы на деловую встречу. И уж конечно, закрывал глаза на всякие мелкие просчеты. И за то, за что другим лепил выговоры, у нее просто не замечал. А если замечал, просил очень мягко все исправить.

Никогда он на нее не гневался. Никогда до этой самой минуты.

— Повторяю вопрос, Богданова. — Он впервые назвал ее по фамилии. — Почему ты просмотрела сообщение от секретариата, а с каким-то капитаном полиции… Что за дела?

Арина подняла на него глаза. Директор не смотрел на нее, и понятно почему. Она выглядела жалкой в своем сером монашеском платье, со скромной прической, без макияжа. Она выглядела жалкой и некрасивой и сама об этом знала. Нечего было и пытаться сейчас что-то объяснить шефу. И тогда она расплакалась. Это вышло как-то само собой, она ничего такого не хотела.

Но сработало — шеф перепугался. Взгляд его заметался, руки потянулись к компьютеру, чтобы выключить.

— Ты что, плачешь, что ли, Аришка? — Генеральный медленно поднялся, подошел к ней и неожиданно обнял, прижал к себе. — Ну что ты, что ты, девочка… Прости, если был грубым. Может, это от ревности? Может, я приревновал тебя к этому капитану? Аришенька, ну перестань. Вдруг кто-то зайдет, а я тебя обнимаю?..

Она опомнилась, резко отпрянула.

— Действительно, не надо, Виктор Иванович. Это нехорошо.

— Нехорошо то, что с тобой происходит. Вот это совсем нехорошо.

Он стоял совсем рядом — красивый, высокий. Она слышала его дыхание, непередаваемый мужской запах. Ощущала его силу. Перед глазами вдруг все поплыло. Ее стало трясти.

То чудовище было таким же мускулистым и сильным. Даже спрашивал, не больно ли ей, когда прижимал ее к земле. Она никому, ни единому человеку не рассказывала об этом. Потому что было страшно, потому что было стыдно. Потому что он не велел.

— Иначе, детка, ты пожалеешь, что не умерла вместе с этой девочкой, — пообещал он Арине шепотом, пока она еще была в сознании. — Тебе будет так больно…

— Что с тобой? — Хорошев еле успел подхватить ее — потому что она начала заваливаться на бок. — Да что же это с тобой происходит, Ариша? Врача?

Вот уж точно водевильная сцена. Неожиданно она почувствовала себя защищенной в его крепких руках. Захотелось, чтобы он так и держал ее, а она бы прижималась щекой к его груди и слушала отчаянный стук его сердца. И ничего бы, ничего не боялась.

У того чудовища сердце так не стучало, оно билось ровными сильными толчками. Он не волновался.

— Господи, Ариша! — Хорошев судорожно метался по кабинету с ней на руках.

Сцена будь здоров. Он и в коридор так выйти не мог, и здесь ее положить было некуда — одни стулья вдоль стены. Наконец пристроил Арину в ее же рабочем кресле, наклонился над ней, провел ладонью по щеке. Взгляд перепуганный, суматошный.

— Ты такая бледная. Что случилось? Что с тобой? Что-то болит? Ты сказала, что со здоровьем все в порядке, а сама в обморок падаешь! Арина, что? Давай, я вызову врача!

— Не надо врача, Виктор Иванович, — попросила она слабым голосом и, неожиданно смелея, тоже провела ладонью по его щеке. — Какой же ты хороший, Хорошев!

— Аришка. — Он поймал ее ладошку, прижал к губам. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

— Догадываюсь. Я вам симпатична, — улыбнулась она.

— Нет, не так, — тут же замотал он головой. Подтащил от стены стул, сел сбоку на безопасном расстоянии.

— Не симпатична? — притворно ужаснулась Арина, не переставая улыбаться. Или это просто судорога губы свела, а со стороны казалось, что она улыбается.

— Нет, не симпатична. Ты мне очень-очень нравишься, Арина, — выдавил генеральный как будто через силу. — И как женщина, и как человек. Понимаю, ты замужем, я не имею права. Но почему, черт побери, твой муж не занимается твоим здоровьем? Без дураков, Арина? Ему что, плевать?

— Не исключено, — кивнула она.

И прислушалась к себе. А ведь ей приятно слышать то, что он только что сказал.

— Так уйди от него! — Помолчав, добавил неуверенно: — Ко мне.

— А я и ушла. Пока в другую комнату. Но что-то подсказывает, что мое бегство на этом не закончится.

— Ариша, что за диагноз? Что говорят врачи? Поверь, я могу помочь. У меня такие связи! Это… — он покусал губы, боясь вслух выговорить самое страшное.

— Это не онкология, Виктор Иванович.

Слабость немного отступила. Даже нашлись силы сесть в кресле прямо и дотянуться до его руки, лежащей на столе. Арина погладила его пальцы. Покачала головой.

— Это не онкология, Виктор. Это кое-что пострашнее.

— СПИД? — В его глазах полыхнул ужас. — Это твой муж? Он виноват?

— Речь не идет о физическом недуге. Я абсолютно здорова, с моими физическими данными можно в космос, — скороговоркой выпалила Арина, опасаясь, что Хорошев перепугается и удерет от нее.

А так не хотелось. Так рядом с ним было хорошо. Даже перестало волновать, что они вот так сидят посреди рабочего дня, и кто-то может войти и увидеть.

— Тогда что, я не понимаю? — Он перехватил ее пальцы, поглаживающие его ладонь, легонько сжал. — Что с тобой? Что происходит?

— Не происходит, а произошло, — медленно, почти по слогам, произнесла Арина. Кивнула подбородком на выключенный монитор. — Ты был удивлен, что капитан Воронов проявляет ко мне интерес, шлет всякие глупые послания? Так вот, это не пустой интерес.

— А что же?

Он смотрел на нее внимательно, без опасения быть втянутым в какую-то нехорошую историю. Она в этом разбиралась. Она сразу поняла, что он не боится скандала.

— Капитан Воронов считает, что я могу помочь следствию поймать опасного преступника. — Ее губ коснулась горестная улыбка.

— Опасного преступника, ты? Но почему ты? Им нужны твои спортивные навыки, что ли? Они хотят сделать из тебя наживку? Я о таком слышал, и я… — Он запнулся, смотрел на нее с жалостью минуты две, потом решительно закончил: — И я категорически против. Это может быть опасным.

— Речь не об этом, Виктор. Никто не хочет сделать из меня наживку. Из меня хотят сделать важного свидетеля.

— Свидетеля? Ты что-то видела? Какое-то преступление?

— Воронов так считает, — ответила она уклончиво. — И уверен, что мое молчание преступно. Он просто не понимает. Если я начну говорить, меня может не быть в живых уже на следующий день!

— Господи, Арина! — Его красивое лицо сделалось почти прозрачным от бледности. — Во что ты влипла? Что за история?

— Очень скверная история, очень. Пока мне удается симулировать амнезию. Двадцать восемь дней я убеждаю Воронова, что ничего не помню. Но так не может продолжаться долго. Так может продолжаться до следующего убийства, Виктор. Потом я не выдержу.

И Арина снова заплакала.

Глава 8

Он был взбешен так, что даже желудок разболелся. Он все усилия прилагает, чтобы сберечь их с Ариной брак, можно сказать, из кожи лезет вон. Не спорит, не подначивает, не домогается. Не претендует на ее тело, хотя имеет на это все права. Он живет с ней под одной крышей как брат с сестрой. Как евнух какой-то!

А она что делает? А она, эта ненормальная, считает, что может позвонить ему в полдесятого вечера и сказать, что не явится ночевать. Чтобы он не ждал ее и не волновался. И что завтра, то есть в субботу, она, возможно, не приедет на день рождения их друзей Тани и Вити Разенковых. Заметьте: не его, Сашки Богданова, друзей, а общих. Друзей семьи, так сказать. А она…

— Попроси там за меня прощения, Саша. Скажи, что я заболела. Придумай что-нибудь, — проговорила Арина в трубку еле слышно.

— Ты на всю голову больная, Аринка! — заорал он не своим голосом. — Что я могу придумать? Что у тебя понос? Насморк?

— Не ори.

И Богданов ясно представил себе, как она сейчас недовольно поморщилась.

— Ты где вообще? — опомнился он. — Я что-то не понял.

«Если сейчас скажет, что у подруги и что ее зовут Валентина, — подумал со злым смешком, — тогда это конец». Нет, он не Олег, не станет носить рога.

Но его честная жена врать не умела.

— Я у друга, Саша. Не ищи меня.

— Ах, у друга!

Он так опешил от этой ее честности, от невозможности того, что сейчас услышал, что онемел на какое-то время. Он молчал, и она молчала.

— Ты прости меня, Саша, — попросила она без малейшего раскаяния в голосе. — Но так бывает.

— Как? — взревел он. — Как бывает? Бывает, что живешь размеренной жизнью, а потом в один прекрасный момент выясняется, что твоя жена шлюха?

— Прекрати, — попросила она спокойно. — Не нужно истерик, Саша. Не мне тебе говорить, что наш брак изжил себя. Мы же с тобой давно мучаемся.

— Ага! Вот, значит, как.

У него перед глазами все плыло и вертелось. Как если бы он нажрался в стельку. Как если бы заболел чем-то страшным.

Что, черт возьми, происходит? Его Аринка его бросает? Вернее, уже бросила? Пока он осторожничал, скрытничал, соблюдал конспирацию с Ольгой, эта сучка просто взяла и ушла от него?

Как такое возможно? Его, Сашку Богданова, перед которым любая сучка готова юбку задрать, какая-то средней паршивости Аринка бросила?

И он, проклиная себя за малодушие, задал тот самый вопрос, который задают в подобной ситуации миллионы мужчин:

— Так кто он?

— Это не имеет значения.

— Да ну! Как же не имеет, дорогая моя жена?

Он вдруг поймал себя на том, что стоит в кухне и дергает обеими ногами попеременно, будто подтанцовывает. Нервы, чертовы нервы. Он резко сел, положил мобильник перед собой, включил на громкую связь. Уперся подбородком в край стола, а руками обхватил колени, чтобы не плясали.

— Я жду ответа, Арина! — жестко потребовал он. — Кто этот человек? Не тот, кто оставил тебя голой на пустыре месяц назад, нет?

— Нет, — ответила она со вздохом.

— Ух ты! А откуда ты знаешь? Ты же говорила, что ничего не помнишь! — поймал он ее. — Врала? И тут врала?

Он громко витиевато выругался.

— Еще раз скажешь подобное, я положу трубку, — предупредила она.

— Нет, ты ответь, дорогая. Я имею право знать!

Он снова орал, и снова у него тряслись колени — от бешенства, от бессилия, от невозможности повернуть время вспять. Он не знал, что убивало больше: то, что он теперь станет жить без Аринки, или то, что она первой решилась на разрыв, не дожидаясь, пока он ее бросит?

— Что ты хочешь знать? — покорно спросила она и сразу стала той самой, как после этого страшного происшествия.

— Ты все помнила, да? То, что случилось с тобой той ночью, помнила?

Он даже рот приоткрыл в ожидании ее ответа.

— Да, помнила.

— Помнила, значит. Та-ак. А чего молчала?

Он вспомнил, какой увидел ее сразу, как только его допустили в палату. Сердце, невзирая на безумную злость, защемило от жалости. Аринка, его непобедимая Аринка выглядела раздавленной, жалкой. И хотя врачи клялись, что на ней нет ни единого синяка, он сразу заподозрил физическое воздействие. Знал же, что ее дух ничем не сломить, только физическим поражением.

Он тогда промучился неделю, потом остыл. Раз она ничего не помнит, раз нет синяков, ссадин, следов сексуального насилия, чего переживать? Просто какая-то ерунда с ней стряслась, не имеющая особого значения. Рассосется. Тем более она все равно ничего не помнит.

А оно вон как.

— Помнила, значит, — выдохнул он.

— Помнила. И сейчас помню.

— Так что произошло месяц назад? Почему ты молчишь?

— Потому что я не могу об этом говорить. Это слишком страшно. Извини.

Ее голос начал подрагивать, как перед скорыми слезами. И тут же Саша отчетливо услышал другой, мужской голос, который стал ее тихонько уговаривать. Он мог поклясться, что расслышал слово «милая». Утешает, значит!

— Ладно, проехали, — буркнул он.

Он не думал, что Арина ведет с ним разговор в присутствии его соперника. Идиотка! А он тоже хорош. Расслабился, разнервничался… Да пошло оно все! И все равно снова спросил:

— Так кто он? Кто твой утешитель, который тебя сейчас по плечу поглаживает?

— Это не важно, Саша. — Арина уже справилась со слезами, говорила тихо, спокойно. — Ты там извинись за меня перед друзьями. Хорошо?

— Вот уж нет. Сама накосячила, сама и прощения проси.

Он криво ухмыльнулся, представив изумление чистой, как ангел, Танюши Разенковой. Для нее это будет ударом: брак для Танюшки был святыней. Он не выдержал, сказал об этом Арине.

— Может быть. — Она не спорила. — Но таким же ударом будет для нее твой роман с Ольгой Степановой. И не только для Тани, но и для Олега. Что скажешь?

Даже если бы у него нашлось что сказать, он не смог бы. Он просто онемел. Точно как в книгах описывают: язык прилип к небу, слова все из головы вылетели. И губы шевелились, как у пойманной рыбы, которая судорожно хватает воздух перед скорой смертью.

— Ты не посмеешь, — еле выдавил он из себя.

Картины скорого разоблачения заплясали перед глазами. Олег с пистолетом — у него точно есть пистолет — летит на Сашку с бешено вытаращенными глазами. Ольга в луже крови посреди своей шикарной новенькой гостиной. Два гроба рядом у разрытых могил — и никого вокруг. Конечно, такая кончина презренна, стыдна. Арина не придет, потому что не захочет. Олег — потому что не сможет: будет сидеть за убийство своей жены и ее любовника.

Какая чушь лезет в голову.

Он повторил, теперь спокойнее:

— Ты не посмеешь.

— Ты тоже, — эхом откликнулась она. — Это наши с тобой дела, и не надо в них никого вмешивать. Тем более в праздник. Ладно, я сама им позвоню и скажу, что больна. А ты поосторожнее там с Ольгой. Олег непростой человек.

— Я тоже не пальцем деланный, — фыркнул он.

Но поежился и на дверь обернулся — показалось вдруг, что за ним кто-то наблюдает, даже неуютно стало. Понимал, что этого быть не может, в квартире никого нет. Но все-таки пересел, чтобы дверь видеть.

— Будь осторожнее, Саша, — повторила Арина со вздохом. — И всего тебе хорошего. Прости меня, если сможешь.

Отключилась. Его мобильник поморгал десять секунд и погас. В квартире сделалось тихо.

— Вот и все, — специально громко сказал он, чтобы не глохнуть от противной тишины. — Вот и все, Ариночка.

Неожиданно накрыла такая острая жалость к себе, что в горле перехватило.

Как же он теперь один? Временами мечтал об этом, да, скрывать от себя самого нелепо. Но не думал никогда, что это так странно и как-то даже неприятно. Пустые комнаты. Пустая постель. Последний месяц дался ему нелегко: он терпеть не мог засыпать один. Но все ждал, надеялся, что Аринка опомнится и вернется к нему под одеяло. С Олькой опять же все закрутилось, а от секса с ней он буквально уставал — она была ненасытной.

Теперь что? На Аринку надеяться смысла нет. Даже если бы она и вернулась, он не простит ее никогда. С Ольгой надо осторожно. Если Арина каким-то образом узнала, может узнать и Олег. А Олег — страшный человек.

Будто откликаясь на его мысли, зазвонил мобильный. Номер не определился. Обычно он не отвечал таким анонимам, но это было раньше. До того, как его бросила жена, до того, как он связался с замужней женщиной и мог теперь из-за этого заиметь массу проблем.

Саша провел пальцем по экрану, осторожно откликнулся:

— Да.

— Сашка, это я. — Сдавленный шепот Ольги. — Я в беде! Я в такой беде, Сашка!

— Что случилось?

Голову будто на наковальню положили, сейчас ударят молотком. Внутри все омертвело.

— Саша!.. — Оля отчетливо всхлипнула. — Он все знает!

Спрашивать, кто и что знает, смысла не было. Они с Ольгой прекрасно понимали друг друга. Лучше, между прочим, чем с Аринкой, хотя с той прожили в браке пять лет, а до этого пять лет встречались.

— Как он узнал?

— Я не в курсе. Может, следил за мной? Помнишь, я говорила тебе утром, что мне кажется, что за мной следят? Вдруг это был он?

— Это невозможно, Оля. Вспомни: я же звонил ему на домашний. Он дома был. После звонка прошло двадцать, пусть двадцать пять минут. Он мог успеть добраться только на вертолете. — Он старался говорить ровно, чтобы успокоиться самому и хоть чуть-чуть успокоить ее. — Нет, это точно был не он. Если это вообще кто-то был.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Что тебе могло просто показаться.

— Показаться? — зашипела она. — А когда я вернулась домой, а он мне швырнул в лицо фотографии — это мне тоже показалось?

— Какие фотографии?

По голове ударило — раз, другой, третий. Ощутимо ударило. Даже в глазах потемнело.

— Фотографии, где мы с тобой в машине целуемся! И еще, где ты меня за задницу на улице лапаешь. И еще в кафе…

— Это ничего не доказывает, — перебил он ее. — Скорее всего, он нанял частного детектива, тот за нами следил и прислал фотоотчет. Но все это, Олька, не улики.

— Что не улики? Как мы с тобой целуемся?

— И что? Подумаешь, мы же друзья! Мы летом забыла как шалили в бассейне у Разенковых? Олег там был, между прочим, и только похохатывал. Я надеюсь, ты под его напором ничего не разболтала?

Он даже зажмурился, боясь услышать ответ.

Женщинам что? Расплачутся, в ноги упадут — мужик и растаял. А вот с него спрос будет другой. Здесь пощечиной не обойдешься. Будет дуэль. У Олега есть пистолет, это он точно помнил. Причем боевой. Когда-то его наградили, когда он еще в силовиках служил.

— Нет, я все отрицала. Сказала, что он зря потратил деньги на слежку. Что это всего лишь дружеская шалость.

— Умная девочка. — Сашка с облегчением выдохнул.

— Ага. Но это еще не все, Саша. — Она снова всхлипнула. — Он сказал, что теперь будет пасти меня. Везде и всегда! Я сейчас на спа-процедурах, телефон попросила, чтобы тебе позвонить. Со своего чтобы звонить — мечтать уже не приходится.

Честно? Его такой расклад даже устраивал. Пускай Олег всю свою энергию, весь свой сыщицкий запал расходует на супругу. И в том, что он ее сейчас пасет, есть много плюсов. Значит, поверил. Значит, простил. Значит, все время будет стараться находиться рядом с ней. И не прибежит к нему, потрясая оружием.

— Саша! — завопила Оля громким шепотом. — Ты что, не понял? Он все время рядом со мной! Это о чем говорит?

— О чем?

— Это значит, что мы с тобой вообще не сможем встретиться, понимаешь? Он сказал, что теперь я стану сопровождать его даже в командировках.

— А как же твоя работа?

— Он меня уволил! Уже уволил, понимаешь? Я больше не работаю, Саша! Как же мы теперь?.. Я же так к тебе привыкла… — Оля захныкала, потом вдруг чем-то зашуршала, пискнула, что ей горячо, и пробормотала в трубку. — Все, говорить больше не могу. Это все!

Это все. Это все. Это все.

Он разом лишился и жены, и любовницы. Жена его бросила, любовницу разоблачил супруг. Все оставили его в одиночестве. Это хорошо или плохо? Саша на несколько минут задумался, взвешивая все за и против. И неожиданно не нашел в своем новом статусе одинокого мужика ничего плохого.

Что он потерял?

Жена ушла, но в этом, кроме плюсов, ничего нет. Она была неважной хозяйкой, он часто готовил себе сам, случалось, что и рубашки гладил. Она была плохим товарищем — они постоянно ругались и понимали друг друга не очень. Секс? Его за стенами дома навалом!

Любовницы теперь у него нет? Так это тоже плюс. Отношения с замужней дамой — всегда риск. Кого-то это, может, и заводит, но его — нет. Он не любил опасность, не любил бояться, не любил осторожничать. Шепот за спиной ему тоже радости не доставляет.

Куда ни кинь — он только выиграл.

К слову, а могла Аринка за ними следить? Выслеживать, фотографировать, а потом отправить все Олегу? А почему нет? Она очень странно вела себя весь месяц. И странность эта могла быть связана еще и с тем, что она узнала об измене мужа. Попробуй разберись, что там у нее в голове. Хотя, если честно, он даже не собирается. Пусть сама гоняет тараканов в своей башке.

А вот он голоден, да. И сейчас приготовит себе холостяцкий ужин. У него всегда с готовкой получалось неплохо.

Саша встал, заглянул в холодильник. Продуктов навалом. И мясо охлажденное имелось, и овощи. А не нажарить ли ему шикарных бифштексов? А салатик не сделать ли? Почему нет?

Он натаскал из холодильника продуктов на разделочный стол, засуетился. Мыл, чистил, посыпал солью, жарил, смешивал. Решил, что пара запеченных на гриле картофелин не будет лишней. Включил духовой шкаф в режиме «гриль», сунул туда картошку в фольге. Поставил на стол тарелку, положил приборы на салфетку. Включил телевизор, нашел музыкальный канал. Даже принялся подпевать, деловито сгребая со сковороды мясо. Поставил в центр стола стеклянную посудину с салатом. Рядом широкую тарелку с огромными кусками мяса. Таймер на духовом шкафу заверещал: подоспела картошка. Достал ее и прямо в фольге положил на тарелку.

Он оглядел накрытый стол и улыбнулся. Что ж, он вполне доволен собой. Он без женщины не пропадет. Так даже лучше. Что посмел, как говорится, то и съел.

Он сел за стол и с аппетитом принялся за ужин. Даже позволил себе бокал вина, хотя собирался еще покататься по городу. Мало ли, вдруг найдется одинокая душа, жаждущая разделить с ним холостяцкое ложе. Не то чтобы ему сейчас страсть как хотелось секса, просто решил как-то отметить начало новой жизни. Сначала ужин, под занавес секс. Почему, собственно, нет?

Он спускался в лифте на первый этаж, когда пискнул мобильник: «Этот абонент пытался вам позвонить». Олег! Сбросил маячок или просто в лифте на какой-то момент пропала связь? Что ему надо?

Сашка настороженно смотрел на экран. Вышел из лифта, остановился возле будки консьержа. Перезвонит или нет?

— Добрый вечер, Александр, — третий раз за день поприветствовала его консьержка Нина Павловна. — Куда это вы на ночь глядя? Арину не видела сегодня — она в отъезде?

— Можно и так сказать, — ответил рассеянно.

Олег перезвонил.

— Да, привет.

— Привет, — ответил тот спокойно, без выражения. — Чем занимаешься?

— Да, собственно, ничем. Собирался по городу покататься, — не стал врать Сашка.

Вдруг слежка за ним продолжается, и организовал ее все-таки Олег, не Арина? Тогда удостоверится, что друг не врет. И отстанет.

Не отстал.

— Есть разговор, дружище. — Олег сказал это тихо и спокойно.

— Говори. — Внутри у Сашки заныло.

— Нет, по телефону не могу. Нужна личная встреча.

— Так завтра встречаемся, забыл? — хохотнул Сашка.

— Завтра будет завтра, — пробормотал тот. — А сегодня — это сегодня. Если ты не занят, мы могли бы…

— Вообще-то, если честно, у меня встреча, — решил приврать Сашка. — Я уже на первом этаже своего дома, собираюсь выйти на улицу. Ты меня прямо в дверях перехватил.

— Это не займет много времени, — пообещал Олег. — Буквально несколько минут.

Для чего? Для выстрела в упор? Сашка почувствовал, как взмокла спина. Он покрутил шеей: высокий воротник теплого модного свитера вдруг стал душить, как удавка. Нервно улыбнулся наблюдавшей за ним Нине Павловне.

Может, взять ее в свидетели? Как-то постараться донести до нее, что Олег Степанов приглашает его на встречу? А зачем, черт побери? Чтобы свидетельствовала над его хладным телом, что да, был звонок, назначали встречу. Какой смысл?

— Олег, говори сейчас, — решил стоять на своем Сашка. — Мне некогда, я никуда не поеду. Или говоришь сейчас, или завтра все обсудим. Сегодня никак, я уже лечу на встречу.

— А не надо никуда приезжать, дружище. — И Олег рассмеялся таким отвратительным чужим смехом, что Сашу замутило. — Не нужно никуда ехать. Я уже здесь, у тебя во дворе. Выходи!

Глава 9

— Нет, сожалею.

Пятый ювелир вернул монету, которую он привез из Санкт-Петербурга, и не сказал ровным счетом ничего. Пятый, как четверо до него, развел руками, сочувственно улыбнулся и поспешил от него отделаться.

— Вот что ты будешь делать! — Воронов в сердцах пнул дверь, выходя из душной мастерской. — Никто ничего не знает!

За неделю он перелопатил гору материала о старинных монетах. Узнал все о каждом ювелире в городе: когда родился, когда женился, за что привлекался, на чем спалился. Все без толку. Все открестились от тонкой работы, а ведь монета была сделана мастерски.

— Понимаете, молодой человек, — сжалился один, третий, кажется, по счету, которого он посетил. — Это штучное изделие. Скорее всего, изготовлено на заказ по эскизу. Исторической ценности, конечно, не представляет, вещица современная. Но золото высочайшей пробы, работа тонкая. Почерк, если честно, не узнаю. Попробуйте обратиться…

Воронов обратился — без результата. Очередной ювелир не признал свою работу. И представления не имел, кто бы это мог быть. Еще один заявил, что это новичок в их деле, только-только пробует себя.

— Это же подвеска, юноша. Не монета. И сюда вот, — ювелир ткнул тончайшим пинцетом куда-то в центр, — просится камень. Но работа с камнем — это высший пилотаж. Это не раму застеклить, простите! Попробуйте, знаете, определиться сначала с материалом. Может, это вас куда-то выведет?

Результаты экспертизы были не готовы, эксперты тянули с ответом. Никита Сизов от возмущения даже захрюкал:

— Ты что, дружище? — вытаращился он на Воронова. — Где я тебе такое оборудование возьму?

— Друг называется, — попробовал обидеться Воронов.

— Нет, я могу, конечно, наплести тебе с три короба. Губы надуть, поважничать. Тебя это устроит?

Воронова это не устраивало, поэтому он терпеливо ждал. И приставал с расспросами к каждому, кто хоть каким-то боком связан с ювелирным ремеслом. Попутно надоедал Арине Богдановой: слал электронные письма, звонил, напрашивался в гости. В гости, правда, вышло всего один раз. И тоже без толку. На звонки она пока отвечала, но чем дальше, тем с меньшей охотой.

— А что ваш муж думает по этому поводу? — спросил он ее вчера вечером, когда напомнил об обнаруженных следах тапочек рядом с местом последнего убийства.

— Его и спросите.

Грубить ему — этого она, кажется, до сих пор себе не позволяла.

— Мне бы хотелось услышать ответ от вас, Арина.

Она снова довольно грубо перебила его:

— Я не могу с вами говорить о своем муже, Владимир Иванович.

— Почему?

— Потому что я ушла из дома.

— Что? Я правильно понял: вы ушли от мужа?

— Да, можно сказать и так.

— Это означает, что по месту вашей регистрации я вас теперь не найду? — огорчился Воронов.

— Не найдете.

— А где же мне вас искать?

— Меня не надо искать, Владимир Иванович. Я не терялась. А вот Саша… — она внезапно запнулась. — Саша куда-то делся.

— В каком смысле?

— Он не появлялся дома уже неделю. И на празднике у друзей в минувшую субботу не был. Хотя я точно знаю, что собирался.

— Простите, на каком празднике?

Ему, если честно, не было никакого дела до слинявшего куда-то Александра Богданова. От него же жена ушла, так почему мужику не пуститься во все тяжкие? Мог запросто уехать отдыхать с какой-нибудь красоткой.

— В прошлую субботу у наших друзей были дни рождения.

— Сразу несколько?

— Да, у мужа и жены, Разенковых Тани и Вити. Они родились в один день. Мы должны были туда пойти. Но так вышло, что в пятницу я не вернулась домой. Объяснились с Сашей по телефону. И он… Он куда-то подевался.

— Что значит подевался?

Воронов сел в машину, завел двигатель. С удовольствием прислушался к ровному гудению. Никита, конечно, мастер. Месяц назад отремонтировал ему тачку и сказал, что года на два хватит. А больше и не надо, он ее к тому времени поменяет.

— Сашин телефон отключен, дома он не появлялся. Я ездила туда, поговорила с консьержкой. Мы с ней даже посмотрели видеозапись. Нет, домой он не возвращался. Как в пятницу вечером вышел из подъезда — так и не было. И на работе его тоже нет! — с мукой выкрикнула она.

— Может, он в отпуске?

Воронов отпустил ручник, нажал на педаль газа и медленно покатил со стоянки. Он собирался заехать в экспертную лабораторию, как раз по дороге. Может, стоит там поныть, чтобы побыстрее экспертизу закончили? Угрозами их не взять. Или магарыч купить? Вроде дама — главный эксперт очень бельгийский шоколад уважает. Только где его взять, настоящий бельгийский?

— Вы меня не слушаете, Владимир Иванович? — вдруг громко возмутилась Арина Богданова прямо в ухо. — Не хочу вас упрекать. Но я нахожу время на разговоры с вами.

— Извините.

Про себя он подумал, что от этих разговоров никакого толку нет. Уже больше месяца толку ни малейшего.

— Так что там с его работой?

— Не брал он отпуск. И не звонил никому. Просто не вышел в понедельник. А в субботу не приехал в гости. И дома… Мне кажется, что-то не так, Владимир Иванович. Как вы считаете?

Он даже рассердился и почти накричал на нее. И назвал странной женщиной, которая сначала не хочет говорить о муже, а потом вдруг вспоминает, что он неделю назад куда-то подевался.

— Что же вы заявление не написали об исчезновении? Неделя же прошла! Для заявления трех дней достаточно.

— Я думала, он объявится, — упавшим голосом произнесла она и зачем-то попросила прощения. — Считаете, мне следует подать заявление?

— Подавайте.

Воронов даже кивнул, хотя она не могла его сейчас видеть. И злорадно подумал, что это не его земля и искать сбежавшего Богданова ему не придется.

— А вы поможете?

— Я? Почему я-то? У вас свой отдел на районе, туда и идите. Таков порядок.

И снова скорчил довольную гримасу. У Богдановых на районе тот еще хмырь. Вел себя, скажем прямо, довольно дерзко, когда они не так давно занимались одним общим делом. Дерзко, неуважительно, еще и шуточки отпускал оскорбительные. Пусть теперь подсуетится, умник.

— Спасибо, — коротко поблагодарила Арина. — Так и сделаю.

И отключилась.

Интересно, сделала она так? Воронов решил скоротать время по дороге в лабораторию и снова ей позвонил.

— Что, оставили заявление об исчезновении мужа? Или он нашелся?

— Не нашелся. Оставила. — Она шмыгнула в трубку. — Только зря я, наверное, это сделала.

— Почему? — удивился он.

И принялся маневрировать, перестраиваясь из ряда в ряд. Угол здания, где располагалась экспертная лаборатория, уже был виден за деревьями.

— Сотрудник, который принимал заявление, задал много гадких вопросов, — пожаловалась Арина.

Он ее неожиданно пожалел.

— Сотрудника зовут не Глеб Станиславович?

— Да. А откуда вы знаете? — Она протяжно выдохнула в трубку. — Он сказал, что обычно в таких ситуациях виноваты члены семьи. На меня намекал, да?

Глеб Сергеев мог намекать на что угодно. Мог запросто ее из кабинета в браслетах вывести, не особо вникая в детали дела. Та еще сволочь.

— Не могу знать. — Воронов решил не вдаваться в подробности.

— Но я ему всю правду рассказала, понимаете? Всю правду о Саше!

— А что за правда? — Он медленно вкатил на парковку перед лабораторией.

— Понимаете, Владимир Иванович, тут такое дело… За день до того, как он исчез, то есть в прошлый четверг, я узнала, что Саша мне изменяет.

Несложно было и раньше догадаться, если бы внимания мужу больше уделяла. Вертлявый красавчик — вот что Воронов подумал о Богданове, когда познакомился с ним месяц назад в больнице. Этот Богданов тогда говорил с ним, со следователем, а сам успевал поглядывать на молоденьких медсестер, порхающих по коридорам. И соврал, конечно, тут же. Когда Воронов его спросил, куда тот уезжал из дома ночью, он запнулся и сказал, что жену искал. А до этого утверждал, что не искал ее и вообще из квартиры не выходил. Где был? Воспользовался случаем и метнулся к любовнице? Выходит, что так.

Так что новость о том, что у Богданова есть любовница, для Воронова никакая не новость.

Он уже заглушил мотор, выбрался из машины. По двору несимпатичного бетонного здания сновали люди. Тяжелая металлическая дверь была распахнута. Хороший знак.

— Вас все это о моем муже не удивляет? — не унималась Арина.

— Почему меня это должно удивлять? — Он двинулся в направлении гостеприимно распахнутой двери.

— Да, но его любовница — наша общая подруга! — Арина возмутилась таким тоном, как будто этой подругой был сам Воронов, или его жена, или сестра.

— И так бывает, — ответил он со вздохом. Он уже пожалел, что ей позвонил.

Пускай бы Глеб Сергеев разгребал их семейное, пардон, дерьмо. Это все никак не связано с поисками маньяка, убивающего девушек.

— Может быть, но, понимаете, последним человеком, с которым Саша говорил, был как раз муж этой подруги. Саша стоял с телефоном возле будки консьержа, и она все слышала. Он отчетливо сказал: «Олег». И он явно не хотел с ним встречаться. Но пришлось: Олег подъехал прямо к нашему дому. Это консьержка сказала. А после этого Саша пропал.

— Вы сообщили об этом Сергееву? — Воронов уже предъявил удостоверение и миновал турникет.

— Да.

— Вот и отлично. Пусть Сергеев разбирается.

И сразу отключился. Он уже увидел в коридоре того, кто был ему нужен. И тот, кто был ему нужен, кратко сообщил:

— У нас для тебя кое-что есть. Это может быть важным.

Остальное уже не могло иметь значения.

Глава 10

В принципе, ему все было ясно. Проклятый любовный треугольник, точно как в романе. Муж, любовник и она — красивая, порочная, изнывающая от невозможности дать выход своей страсти.

Муж узнал, так бывает. Любовник пытался оправдаться, потому что все они, эта троица, давно и прочно дружили. Но оправдаться не получилось. И тогда муж…

— Скажите, куда вы подевали тело? — Для Сергеева было очевидно, что любовника уже неделю как нет в живых.

Он это спросил после того, как обошел всю их просторную квартиру, еще не до конца заставленную мебелью после ремонта.

— Тело?

Мужчина, который ходил за ним по пятам, остановился и вытянулся в струнку. Как на плацу, вяло подумал Сергеев.

Нормальный с виду мужик. Молодой, всего тридцать два. Высокий, худой, но не дохлый. В его худобе чувствовались сила и гибкость. Мог он справиться с любовником? Судя по фотографиям, любовник был ниже ростом, крепче, но слабее физически. Сергеев слышал, что его даже собственная жена поколачивала. Да, у нее какой-то там пояс по каким-то восточным единоборствам, но это ничего не меняет. Она все равно баба, и нормальный крепкий мужик ее свалит. А она валила своего мужа.

Это значит что? Это значит, что его физическая форма оставляла желать лучшего. Из этого следует, что обманутый муж мог его прикончить в состоянии аффекта. Или рассчитать все без аффекта: где, когда и как.

Но это уже не его, Сергеева, дело. Пусть прокурор с адвокатом решают, по какой статье пойдет этот рогоносец — за умышленное убийство или за убийство по неосторожности, совершенное в состоянии крайнего нервного напряжения.

— Какое тело, я не понял?

Хозяин квартиры продолжал стоять столбом посреди свежеотремонтированной гостиной.

— Тело вашего приятеля Богданова Александра. Вы ведь убили его, так? И тело спрятали. — Сергеев говорил, а сам внимательно наблюдал за мужем.

А про себя подумал, что если нет тела, то нет и дела. И жена пропавшего неизвестно куда Богданова пускай катится ко всем чертям. Она и сама вроде не воет от одиночества в подушку, а уже нашла какого-то утешителя.

— Я? Убил Сашку? — Крепкие кисти рук Олега Степанова легли на грудь, высоко вздымавшуюся от тяжелого дыхания. — Вы в своем уме? Чтобы я Сашку?.. Да за что, господи?

Пока играл убедительно. Сергеев отошел на всякий случай от него подальше. Упал в громадное кресло, утонул в мягких подушках. Глянул выразительно на второе кресло, приглашая хозяина. Тот понял, послушался.

— Богданов спал с вашей женой, и вам это стало известно. Вы позвонили ему в пятницу, предложили встретиться…

— Но я не… — перебил Олег.

Но Сергеев не дал себя перебить.

— Не смейте отрицать. У нас имеется запись с камеры видеонаблюдения, где отчетливо видно, как вы топчетесь у богдановского подъезда. Потом он к вам выходит, и вы вдвоем куда-то уходите. После этого он домой не вернулся, на работу не вышел. Телефон его отключен.

— Но с чего вы взяли, что именно я с ним что-то сделал? — взвился Степанов.

— У вас был мотив: он спал с вашей женой.

— И что? Не он первый! Думаете, я не знал, что Ольга вертихвостка? — его губы дернулись в болезненной гримасе. — Да, она шлюха. Я все надеялся, что брак ее изменит, сделает серьезнее, умнее. Думаете, я виню во всем Сашку? Да черта с два! Это сто пудов она его соблазнила!

— Думаю, не очень-то он сопротивлялся, — поддел его Сергеев и поднял указательный палец. Предупредительно поднял, чтобы не дать возможности хозяину снова начать врать. — Опять же консьержка из подъезда Богдановых утверждает, что разговор с вами был Богданову неприятен. Более того, он не хотел с вами встречаться, был напуган. Он вас просто боялся.

— Ясно, побаивался. — Олег уставился на плиточный узор на полу. — Не я же его жену имел, а он мою.

— Его жену, кстати, тоже кто-то имеет. Она в тот день ушла от него, о чем сообщила ему по телефону. Не к вам ушла? — уставился Сергеев на хозяина.

Тот, кажется, даже не сразу понял, о чем говорит этот наглый полицейский, заявившийся к нему перед началом рабочего дня. А когда понял, опешил.

— Аринка ушла от Богданова? Не может быть! После всего, что случилось?..

— А что случилось? — Сергеев немедленно решил, что его пытаются отвлечь от главной темы.

— Чуть больше месяца назад произошло кое-что неприятное. Знаете, вам лучше спросить об этом у них самих. — Он смутился и опустил голову. — Не люблю перетряхивать чужое белье.

— Все же я настаиваю. — Голос Сергеева посуровел. — У них тоже спрошу, не переживайте. Итак? Что случилось в семье Богдановых чуть больше месяца назад?

— Точно не знаю. Какая-то нехорошая история. Арина убежала из дома после ссоры с Сашкой, а утром ее нашли абсолютно голой на каком-то загаженном пустыре.

— Та-ак!

Сергеев оживленно заерзал в кресле — насколько позволяли мягкие подушки, в которых его зад буквально утонул.

— И что же Богданов, который муж?

— А ничего. Переживал вроде. Но вы не подумайте ничего такого. — Олег нервно подергал плечами. — Ее никто не насиловал. Просто накачали какой-то дрянью, раздели и бросили на пустыре.

— О как! — изумился Сергеев.

Такое в его практике было впервые — чтобы красивую, ладную бабу, которая даже сопротивляться не может, бросить голой и нетронутой.

Дела.

— Может, насильников спугнул кто? — предположил он вслух.

— Может быть, я не знаю. Подробности мне были не нужны. Искренне жаль Арину. Она замкнулась после этого случая, почти не выходила никуда. Даже ушла от Сашки в другую комнату. Он мне жаловался.

— Интересно, интересно… Вам, выходит, жаловался на свою жену, а тем временем окучивал вашу. А кстати… — Он вдруг вспомнил, что не задал главный вопрос. Тот вопрос, с которого все часто и начинается. — Как вы узнали об измене жены?

— Мне на почту прислали фотографии их свиданий, — с трудом выдавил Олег.

Воспоминания о минутах, которые разделили его жизнь на до и после, давались нелегко. Что он тогда сотворил? Кажется, принялся рвать их семейные фотографии. Потом схватил ножницы и стал резать ее красивые кружевные одежды, в которых она любила его соблазнять.

— Кто прислал?

— Не знаю. Попытался отследить адрес через своих айтишников — бесполезно. Но думаю, это Арина.

— Зачем ей?

— Чтобы я знал о своей жене все.

— Зачем ей, если она ушла к другому мужчине? — уточнил вопрос Сергеев.

Что-то в этой истории с банальным треугольником — муж, жена, любовник — вдруг перестало ему нравиться. Широкая прямая линия запульсировала пунктиром, сузилась, съежилась и завиляла не в ту сторону.

Ему не нравилось это совсем, будь оно неладно.

— Может, хотела отомстить таким образом? — предложил версию обманутый муж.

— Это не она.

— Что?

— Не она прислала вам доказательства измены вашей жены. — Сергеев пристально уставился на макушку Олега. — Ей их тоже прислали. И адрес, с которого их прислали, определить невозможно. Служба безопасности фирмы, в которой она работает, тоже не смогла вычислить отправителя. Что станем делать, гражданин Степанов?

— Я не знаю. — Олег вдруг упал грудью на колени, будто переломился пополам. Забубнил срывающимся голосом: — Я не знаю, как дальше жить, понимаете? Оля ушла от меня! Сашка, вы говорите, пропал. Что? Что все это значит? Адресата определить не удается. Может, это они сами все устроили?

— Что именно?

— Прислали фото, чтобы мы с Аринкой прозрели?

— Никто не стал бы так заморачиваться, гражданин Степанов. А вам придется проехать со мной.

— Зачем?

Олег медленно распрямился. Потом и вовсе встал. Полицейский уже стоял перед ним. И выражение лица у него было прескверным.

— Затем, что нам с вами нужно более подробно поговорить обо всем под протокол. С вами, с Богдановой и с вашей женой.

— Но я не знаю, где Оля! — закричал Олег и обхватил голову руками. — Она ушла от меня неделю назад. Даже вещи свои не взяла!

— Ушла, говорите? И тоже в пятницу? Как мило! Собирайтесь, гражданин Степанов. Будем с вами беседовать.

— А мы разве не беседовали все это время? — Он нехотя двинулся в сторону спальни, чтобы одеться.

— Пока это была беседа, скажем так, на отвлеченные темы. А в отделе поговорим обо всем более детально.

— Детально? — отозвался Олег из-за двери. — О чем?

— Не о чем, а о ком, — осклабился Сергеев. — О вашей жене, к примеру.

— А что о ней говорить?

Олег поискал теплые носки на полке — не нашел. Выдвинул ящик комода, взял новую пару, оторвал этикетку, надел.

— Что о ней говорить? — тихо повторил он, выходя к Степанову в прихожую. — Шлюха, она и есть шлюха.

— Здесь я с вами не согласен, — отечески похлопал его по плечу Сергеев. — Мне, например, интересно, куда пропала ваша жена неделю назад. И почему вы, Олег Иванович, не бросились ее искать. И даже не написали заявление о ее исчезновении. Почему, гражданин Степанов?

Глава 11

Не исключено, что это был прорыв, хотя и он мог оказаться пустышкой. Но это было хоть что-то, хоть какой-то след в истории с маньяком.

— То есть ты утверждаешь, капитан, что эту монету сделал стоматолог? — Полковник Огарев выкатил на него глаза. — Стоматолог, не ювелир? Я правильно понял?

— Никак нет, товарищ полковник. Не совсем так.

Воронов покосился в сторону ядовито похмыкивающего Ильи Самохина. Они параллельно вели расследование. У группы, которую возглавлял Самохин, не было вообще ничего. Сейчас он точно знал, что Самохин за его спиной высмеивал версию, дескать, у убийцы в прошлом мог иметься какой-то врачебный опыт.

— А как я должен понять? — Полковник махнул в воздухе заключением экспертов. — Доложи так, чтобы я понял, в конце концов! Хватит мямлить!

— Так точно, товарищ полковник.

У Воронова неожиданно вспотело между лопатками, что случалось крайне редко. Это было признаком сильного душевного волнения, которое он испытал в своей жизни по пальцам можно пересчитать сколько раз.

— Эксперты установили, что материал, из которого была изготовлена эта монета, обычно используется при производстве зубных протезов. Коронок, попросту говоря. Установили по каким-то специфическим добавкам. Метод шлифовки тоже указывает, что изделие обтачивали на оборудовании, которое обычно используют зубные техники.

— Не эксперты, а кудесники просто! — оскалился Самохин. — Может, и время установили, когда изделие было изготовлено, а? С точностью до минуты?

— Время не установили, коллега. — Воронов и бровью не повел. — Но вот что колечко для цепочки было наплавлено не так давно, намного позже, чем сама монета, это им установить удалось. Наплавление свежее.

— Тот же мастер наплавил или как? — нахмурился полковник.

— Этого они сказать не могут. Но материал один, золото той же пробы.

— Иными словами, кто-то сначала готовит монеты, а потом из этих монет делает подвески. Я правильно понял?

— Возможно, что и так. Но не исключено, что монета изготовлена в единственном экземпляре.

— Что с рисунком на монете? Что говорят эксперты?

— Они затрудняются. На первый взгляд, изображение не означает ничего, но я в это не верю. На сегодня у меня назначена встреча в историческом музее. Надеюсь, там мне смогут помочь.

— Сегодня? Только сегодня? — снова вставил Самохин. И глянул на свои часы. — Столько времени потеряно. Чего же ждали, коллега?

Воронов промолчал. Хотя мог бы сказать, что целую неделю потратил на то, чтобы обойти всех ювелиров города. Искал того, кто приложил свою талантливую руку к изделию. И попутно ждал результат экспертизы.

Промолчал.

— Итак, что у нас получается? — Полковник обхватил щепотью переносицу, осторожно положил заключение экспертов перед собой. — Что эта монета была сделана на зубоврачебном оборудовании из материала, который используется для золотых коронок. Это раз. Два — в кулон она была превращена не так давно. То есть могла пролежать в чьей-то коллекции несколько лет, пока кто-то не решил пристроить ее на своей шее. Или на чужой шее.

Среди вещей наших жертв ничего похожего не найдено. И близкие жертв утверждают, что не видели у них ничего подобного. Но эта монета была найдена под телом пострадавшей, которая осталась в живых в ту самую ночь, когда было совершено очередное убийство. У меня к вам вопрос, капитан. Что заставляет вас думать, что эта монета как-то связана с маньяком? Почему вы решили, что она не валялась на земле и случайно прилипла к обнаженному плечу Богдановой?

То, что полковник вдруг начал говорить ему «вы», Воронову не понравилось. Это нехороший признак. Огарев им недоволен.

— Я хочу выслушать ваши доводы в пользу версии, которую вы разрабатываете, капитан. Убедите меня, что вы не напрасно тратите время и деньги налогоплательщиков.

Началось. Неспроста рожа у Ильи Самохина такая довольная. Или что-то напел полковнику, успел до совещания. Или козырь какой-то в рукаве держит.

— Монета не валялась в том месте, товарищ полковник.

Воронов все так же стоял перед начальником навытяжку, чувствуя себя сопливым курсантом, а не опытным сотрудником, за плечами которого десятки раскрытых дел. Странно вообще, что Огарев требует от него подобных объяснений. Неужели всерьез думает, что Воронов не проверил все, прежде чем докладывать?

— Место безлюдное, там нет тропы, по которой ходят туда-сюда. Тупик, только пацаны курить прибегают — прячутся от взрослых. Они утверждают, что этой монеты там накануне не было. Плюс в этих зарослях обитает некий Сизов Иван Дмитриевич, пятидесятого года рождения, кличка Сизый. Бомж, наводит страх на всю округу. В заросли эти никто, кроме мальчишек, не суется. Никто, подчеркиваю. Если бы монета появилась там накануне, он непременно прибрал бы ее к рукам. Пацаны утверждают, что их утренний перекур Сизый отслеживал из кустов. И что-то даже бормотал.

— Так, ладно. — Полковник кивнул, принимая ход его рассуждений. — Ты допросил этого бомжа, как его там?..

— Сизый, товарищ полковник, — сладеньким голосом подсказал Илья Самохин и захихикал мелко.

— Сизов Иван Дмитриевич. — Воронов старался не обращать внимания на Самохина, который точно ерничал неспроста.

— Да, Сизов. Ты допросил его? Он что-то видел?

— Его не удалось обнаружить. — Воронов старался не выдать волнения голосом. — Мои ребята обзвонили все больницы, морги — его нигде нет. И на своем обычном месте он с того дня не появлялся. Тело его не обнаружено, мы проверили.

— Гм. — Полковник на минуту задумался, потом глянул на Самохина и снова сделался строгим. — А что, если это он напал на Богданову? Раздел ее, но не успел совершить никаких действий, потому что его спугнули?

— Это исключается, товарищ полковник. — Воронов покосился на хихикающего Самохина. — Сизов непременно оставил бы свой след на ее теле. Он грязный, как…

— Понял, — перебил полковник.

— Плюс ему негде взять препарат, которым ее накачали. Сильнодействующее обезболивающее, применяется при онкологии, в сочетании со снотворным. Тело Богдановой было абсолютно чистым, будто ее тщательно помыли перед тем, как оставить на пустыре, — так говорили мне врачи. Бомж таким его оставить не смог бы.

— Не смог бы. И пропал. Странно все это, ты не находишь, Воронов?

— Что, товарищ полковник?

— То, что ты уцепился за эту женщину как за единственную ниточку, которая выведет тебя на маньяка. Ты потерял столько времени, пока… — Он неуверенно глянул на Самохина — тот с каждой минутой выпячивал грудь все сильнее. — Пока твои коллеги шли другим путем. И им удалось сделать то, что не удалось тебе. Они взяли его, капитан Воронов.

— Кого? — Между лопаток снова сделалось холодно и противно, как если бы ему кто-то швырнул кусок льда за шиворот.

— Взяли маньяка. Самохин и его группа. — Полковник беззвучно пожевал губами, и снова Воронов прочел в его глазах неуверенность. — Он дал признательные показания по всем эпизодам, кроме потерпевшей Богдановой.

— Вот как, значит.

У него, честно, голова закружилась. Он не верил! Не верил, что Самохину удалось, да еще так запросто, то, что не удалось ему. Так не бывает.

— И кто же он, товарищ полковник?

— Это учитель. Учитель начальной школы. Обычный, неприметный человек. Добрый, вежливый. С проблемами сексуального характера. С этими проблемами он неоднократно обращался к докторам, гм. К слову, капитан, его облик полностью соответствует психологическому портрету, который для нас подготовили специалисты.

— И в который ты не верил, Володя, — с легким упреком вставил Самохин.

Но Воронову в его реплике послышалось нечто большее. Слова Самохина звучали так, как будто он уже прозревал аплодисменты. Не умозаключения следователя, а гортанный клич самца-победителя. Самохин наверняка мысленно свой торс уже увековечивал в бронзе.

— Улики? Есть улики, товарищ полковник?

— Все к Самохину, он готовит доказательную базу. Утверждает, что хватит на трех преступников. Н-да. В общем, надеюсь, что сегодняшним совещанием мы подвели итог. Все, я никого больше не задерживаю. Воронов, на минутку.

Он застыл у двери, наблюдая, как коллеги проходят мимо. Самохин вышел последним. И конечно, сволочь, не преминул шепнуть насчет старухи, на которую тоже бывает проруха.

Гад.

— Ты понимаешь, что это провал, Володя? — Полковник устало покачал головой, глянул на него с укоризной. — Не ожидал. Честно, не ожидал от тебя. Всегда так успешно раскручивал дела. А тут сломался!.. Может, твои семейные неурядицы тебя подкосили, не берусь судить. Но такой провал сразу после назначения на должность… Это не есть хорошо, н-да. Слушай, а ты в отпуск не хочешь?

— Я уже был в отпуске, товарищ полковник, — напомнил Воронов.

— Так я тебе еще один устрою! Запросто.

— Товарищ полковник, простите, что перебиваю. — Воронов вздохнул, покусал губу. — В отпуск мне не надо. И просьба… Можно мне его допросить?

— Кого? Маньяка?

— Подозреваемого.

По тому, как сощурил глаза полковник, он понял, что положение его не из лучших.

— Допрашивай. Самохину скажи, что я разрешил, — нехотя кивнул Огарев. И махнул в сторону двери. — Все, ступай. И впредь, пожалуйста, будь аккуратнее с версиями. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. И знаешь, как к тебе относится Самохин. Он не преминет… Ладно, иди. Допрашивай, пока его в изолятор не увезли. Я распоряжусь.

— Итак, вы утверждаете, что именно вы убили всех троих?

Двадцатью минутами позже Воронов уже допрашивал подозреваемого.

Самохин, понятно, активно воспротивился тому, чтобы такой допрос состоялся. К счастью, не в его полномочиях пока спорить с начальником уголовного розыска и уж тем более перечить полковнику. Сдался.

— Только нового ничего он тебе не сообщит, — предупредил он и осторожно улыбнулся. — Чистосердечное уже есть.

Да что там, он даже показал Воронову чистосердечное признание убийцы, написанное аккуратным, почти детским почерком. Но он все равно решил допросить подозреваемого. Для себя надо было эту тему закрыть.

— Да, утверждаю. Я убил. — Мужик тяжело, с присвистом выдохнул и вдохнул. — Их всех. Четверых. Красивые девушки.

— Как вы это делали?

Воронов с сомнением рассматривал худого до изнеможения, невысокого мужичка. Сгорбленный, трясется. Разве такой может увлечь красивую девушку? Увлечь настолько, чтобы она пошла за ним куда угодно? Чем он их соблазнял, баснями Крылова, что ли? Близкие жертв рассказывали, что девушки были чрезвычайно разборчивы в связях. Потому и ходили одни, что слишком копались, — так ему растолковала одна из подруг последней погибшей.

Кто же при такой разборчивости увлечется этим неказистым персонажем? Как такое возможно?

— Что как делал? — Мужичок вздрогнул, затравленный взгляд заметался по тесной комнате. — Я все написал. Оставьте меня в покое!

— Мне интересно знать, как вы с ними знакомились. Где?

— По-разному, — пожал тот плечами. — С одной возле кинотеатра «Маэстро». С последней — в переулке возле дома, где она жила. С первой?.. С первой не помню. И еще с одной не помню где… Перемешалось все в голове. Стучит вот тут! Стучит больно-больно.

Он вдруг принялся методично постукивать себя кулаками по лбу.

«А ведь он наверняка болен», — вдруг подумал Воронов. Сколько ему лет? Тридцать? Сорок? За пятьдесят? Ничего конкретного, человек без возраста. Тщедушный, слабый, несимпатичный. Никакая женщина не пойдет с таким добровольно. Изобрази он сраженного приступом человека, любая скорее вызовет неотложку, чем присядет рядом с ним и попытается нащупать пульс.

Он был мало того что несимпатичный, так еще и неряшливый какой-то. А на жертвах, как известно, не обнаружено ни слюны, ни спермы, ни волоска, ни соринки. Убийца их как будто стерилизовал после своего мерзкого акта. Он очень, очень аккуратный.

То же самое в случае с Богдановой: на ее голом теле ничего не обнаружено. Никаких следов чужого ДНК. Но она осталась жива. Почему?

Так, стоп, одернул себя Воронов. Ему запрещено параллелить эти случаи.

— Что вы говорили им, когда знакомились? — спросил он, когда учитель начальных классов затих.

— Как что говорил? — Тот поднял на Воронова мутные глаза. — Что обычно говорят девушкам? Разве вы не знаете?

— Нет, давно не знакомился. Женат, знаете ли, — соврал Воронов. — Да и в юности не был мастером разговорного жанра.

— Да уж, не были!

Мужичонка, Воронов мог поклясться, глянул на него с дикой завистью.

— Вы и сейчас молоды и пригожи.

Так и сказал: «пригожи». Ничего себе! Ему таких слов даже жена в лучшие годы совместной жизни не говорила.

Он пригожий? Надо у Людки, Никитиной жены спросить: она считает его пригожим?

— За вами любая и в огонь, и в воду, — продолжил бубнить учитель. И рассматривал Воронова словно под микроскопом. — Коренастый, сильный, глаза вон какие светящиеся. Девушкам такие, как вы, всегда нравятся. Не то что я. У меня с ними всегда проблемы. Они давно от меня нос воротят, сучки!

Он стиснул зубы, снова сжал кулаки и прислонил их ко лбу.

— Они все заслуживают смерти! Все эти красивые суки, которые воротят от меня нос! Всегда! Фыркают и отворачиваются, отворачиваются и уходят. А мне хотелось догнать, схватить за волосы — и об землю ее головой, об землю, чтобы мозги брызнули в разные стороны! Хотя в их головах мозгов маловато. — Взгляд остановился на лице Воронова. — Вам всегда везет. Вам, таким вот красавчикам! Вам они улыбаются и отдаются. Сами! А от меня всегда шарахались. Я всегда мечтал их убивать, всегда! Жестоко, грязно, чтобы они рыдали, молили о пощаде… Суки, ненавижу!.. Все, устал, голова болит. Отведите меня в камеру. Хочу спать.

Воронов нажал кнопку, вызвал конвойного. Учителя увели. Он вышел почти следом и тут же едва не наступил на Илью Самохина. Ясное дело, слонялся по коридору.

— Что, убедился, что он ненормальный?

— Убедился, — кивнул Воронов и с осторожной улыбкой добавил: — Как его к детям-то допускали?

— Так дети его и сдали, представляешь! — Не почуял никакого подвоха Самохин. — Это чудище живет в комнате при школе. Странно живет, замкнуто. Над ним старшеклассники не раз потешались. То замок чем-нибудь зальют, то к двери колотушку привяжут и дергают. А учитель без конца к двери подходит и спрашивает: «Кто там?» А потом взяли и вовсе к нему залезли. А там…

— Что там?

Воронов напрягся. Если сейчас Самохин скажет, что в комнате были найдены какие-то вещи жертв, тогда все с ним станет понятно. Но нет: всего-то навсего комната была увешана вырезками из газет и журналов — все статьи, где говорилось о жертвах. С заметками на полях, с обведенными или разрисованными фотографиями.

— А что главное, капитан? Главное, что на столе лежали три огромных ножа. — Самохин захлебывался успехом. — Рядочком так, знаешь, лезвие к лезвию.

— Ножа? Почему ножа? Эксперты пришли к заключению, что горло перерезали скальпелем или бритвой.

— Или очень острым ножом, — закончил за него Самохин. — Так вот, эти заточены были так, что один из наших, пока упаковывал вещдоки, даже порезался.

— А вещи? Что-то из вещей нашли?

— Каких вещей, не понял?

— Вещи жертв. Их не было на месте преступления, Илья. Забыл? Куда он их подевал? Почему в его признании об этом ни слова?

— Ой, ну забыл спросить, подумаешь, — фыркнул Самохин и самодовольно покосился на левое плечо. — Мне теперь за этого упыря досрочно звание присвоят, представляешь! Сам полковник сказал.

— Угу, — промычал Воронов и попытался обойти гарцующего Самохина.

— Что, даже ничего не скажешь, Володя?

— Ты о чем? — Воронов на минуту остановился.

— Поздравил бы, что ли, с поимкой опасного преступника.

— Не рано, Илья, праздновать победу?

Воронов зашагал прочь.

Последним, что он услышал, были брошенные ему в спину слова о зависти. Он не отреагировал — спешил к полковнику.

— Разрешите? — Он сунул нос, не дождавшись доклада секретаря: та где-то блуждала.

— Что у тебя? Только быстро. — Огарев глянул на часы. — Мне сейчас наверх докладывать.

— Насчет задержанного маньяка, товарищ полковник.

— Так, давай. Говорил с ним, есть что добавить? Если нет, тогда не задерживай. — Огарев нахмурился, глянул исподлобья на Воронова и вдруг швырнул телефонную трубку на стол. — Вот почему я уверен, что ты явился с какой-то пакостью, а, капитан? Почему?

— Потому что это не он, товарищ полковник.

— Кто? Кто не он? — взревел Огарев, поднимаясь в кресле.

Он был высокий и худой, много выше Воронова. Теперь за его спиной поднялась еще и тень, тоже выбралась вслед за ним из кресла. Зрелище, прямо сказать, устрашающее. Как такому сказать? Но он все-таки сказал.

— Взятый Самохиным учитель — не наш маньяк, товарищ полковник.

— С чего? Вот с чего ты это взял? Эта сволочь написала чистосердечное признание! Ты его читал?

— Так точно, товарищ полковник.

— И что тебя смутило?

— Его признание слово в слово повторяет газетные публикации: вроде все — и ничего. Ни слова о вещах жертв. Куда он их девал?

— А Самохин что говорит по этому поводу?

— А ничего. Он не спросил на радостях.

— Следователь спросит! — зло отрезал полковник. — Что еще?

— Не могли, ну не могли они, товарищ полковник, пойти с таким добровольно. Он некрасивый, дохлый. Отвратительный, можно даже сказать. Он сам мне признался, что женщины его сторонятся. Опять же руки у него трясутся! А горло перерезала твердая рука. Он неопрятный какой-то — а на жертвах ни единого следа ДНК, ни волосинки. Здесь действовал осторожный чистюля. Этот непременно бы наследил, товарищ полковник.

— Но в его комнате обнаружены вырезки из газет, — начал было полковник, но тут же покачал головой. — И он написал чистосердечное признание! Вот любишь ты все испортить, капитан! Твои выводы?

— Налицо самооговор. У человека масса комплексов, наверняка страдает какими-то психическими отклонениями. Самохину всего и делов было — чуть надавить, запугать. А этот спекся. — Нарвавшись на недобрый взгляд полковника, Воронов решительно закончил: — Это не он.

Полковник выбрался из-за стола, принялся ходить взад-вперед — худощавый, высокий, руки сложены за спиной. На Воронова не смотрел. Взгляд хмурый, в никуда, губы плотно сжаты. Походил, потом остановился перед ним и спросил с издевкой:

— А может, ты просто Самохину завидуешь, а, Воронов?

— Никак нет, товарищ полковник, — выдержал он его взгляд. — Зависть ни при чем.

— Ты завидуешь, что не ты взял маньяка. — Огарев будто не слышал его, нацелился указательным пальцем Воронову в грудь. — Разрабатывал версию, а она лопнула, вот ты и…

Он запнулся, наткнувшись на взгляд Воронова. Пожевал губами. После паузы добавил:

— Что делать прикажешь? Отпустить этого извращенца? Чтобы он и дальше души детишкам калечил, раз он, по-твоему, не убийца?

— У нас есть семьдесят два часа, товарищ полковник, — напомнил Воронов. — Семьдесят два часа, чтобы повременить с докладом наверх. Лишь бы Самохин лишнего не болтал.

— Вызову. — Полковник принялся отчаянно барабанить пальцами по столу. Дробь выходила траурной.

— Разрешите идти, товарищ полковник? — осторожно спросил Воронов.

Огарев будто и забыл о его присутствии, погрузился в размышления. Вопрос капитана заставил его вздрогнуть.

— Что? Да, иди, конечно. Слушай, а что твоя пострадавшая, эта Богданова? По-прежнему молчит?

— Звонила мне вчера.

— Звонила? Ну-ка, ну-ка. Чего хотела?

— Утверждает, что муж у нее пропал. Неделя как нет его.

— Муж пропал? Ты смотри! — Полковник неожиданно оживился. — А поподробнее?

— Если честно, подробностей не знаю, товарищ полковник. Я с удовольствием ее перенаправил в отделение по месту жительства.

— Помочь не захотел, значит? И что, нашли ей мужа в отделении по месту жительства?

— Не знаю. Она снова звонила мне, жаловалась на Сергеева.

— Это Глеб который?

Огарев коротко хохотнул и даже пробормотал что-то едва слышно — Воронову показалось, что назвал Сергеева редкой сволочью. Мог ослышаться, конечно.

— Так на что жаловалась?

— Обычное дело: под подозрение в таких ситуациях кто у нас попадает? Ближайшее окружение: муж, жена, сват, брат, друг. Тем более она обнаружила за день до его исчезновения, что у мужа роман с ее подругой.

— О как! Интересно-интересно. Муж крутит роман с ее подругой, она бежит из дома, попадает в нелепую историю. Потом муж пропадает. А подруга что говорит?

— Не могу знать, товарищ полковник.

— А вот ты возьми и узнай, — сощурился он. — Знаешь, может, маньяк к этой семейке и не имеет отношения, но скелетов в их шкафах, прости господи, с десяток точно наберется. Оно нам вроде и некстати, но… Так Сергеев, говоришь, давит?

— Так точно.

— А ты возьми, Воронов, и пожалей ее. Помоги, посодействуй. Может, она из благодарности рот откроет наконец. И расскажет, как следы предположительно от ее домашних тапочек очутились в метре от места гибели последней жертвы. Если, конечно, это ее следы и ее тапочки. И что с ней вообще стряслось в ту ночь, когда чудовище расправлялось с очередной жертвой, тоже пусть расскажет. Все, ступай. И делай хоть что-нибудь, капитан! Убеди меня в том, что написавший явку с повинной не маньяк! Помни: у тебя всего семьдесят два часа. Даже уже меньше.

Глава 12

— Ты куда?

Он застал ее у входной двери. Совершенно случайно вышел из ванной, потому что вспомнил, что забыл в кухне телефон, а ему сегодня могли звонить. Вышел с намыленной левой щекой: собирался бриться. И увидел Арину у двери. В плаще, в ботиночках, с дамской сумкой в одной руке и пакетом с вещами, которые забрала из дома десять дней назад, — в другой.

— Ты куда это с котомкой, дорогая?

На щеке под пеной тут же вздулся и заходил желвак. Он точно знал, что это бывает только на левой щеке, правая у него всегда остается неподвижной. Следствие детской травмы. Подумал еще: хорошо, что щека намылена. Арина не поймет, что он взбешен.

— Ты ответишь мне?

Виктор встал возле двери в ванную, упер руки в бока. Он не понимал. Он не мог поверить, что милая надежная Аринка способна вот так без объяснений просто взять и удрать. Бросить его? Его? Не сказав ни слова? Какого черта! А как, интересно, она собиралась работать с ним после такого подлого бегства? Или и работать не собиралась?

— Так и уйдешь, не объяснившись? Я правильно понял, что ты уходишь?

Она коротко кивнула. Засопела, задрала для чего-то голову вверх. Плакать собралась, понятно.

— Я правильно понял: ты уходишь от меня?

Снова ни единого слова, только головой помотала. Отрицательно. Уже лучше.

— Тогда что происходит?

— Так будет лучше для тебя, для нас. Понимаешь, Виктор, я не все могу объяснить.

— К черту! — Он с силой поддал ногой табурет, попавшийся по дороге, тут же отбил большой палец, поморщился. Повторил уже тише: — К черту все киношные слюни, Аринка! — Передразнил ее, копируя киногероинь: — «Так будет лучше для нас обоих! Это не то, что ты подумал, дорогой! Ты потом мне скажешь спасибо». Так, что ли, получается? Мне решать, что лучше для меня, поняла?

Арина кивнула, затравленно глянула из-под челки. Сдержала слезы, но губы подрагивали.

— Как ты собиралась удрать без единого слова, а завтра выйти на работу? Как ни в чем не бывало? «Виктор Иванович, доброе утро, разрешите доложить», так, да? Извини, но это гадко.

— Я знаю, — сказала она тихо, прошептала почти. Потопталась у порога, начала расстегивать плащ. Наткнулась на его насмешливый взгляд и объяснила: — Мне жарко, ты не подумай.

— Вот! Снова ты решаешь за меня! Откуда ты можешь знать, что сейчас в моей голове?

Он круто повернулся, зашел в ванную. Брился долго, без нужды елозил бритвой по уже гладкой коже. Снова влез под душ, хотя пять минут назад успел вытереться. Потом заново почистил зубы. Чистил с такой яростью, что закровила десна.

— Черт! — Он швырнул зубную щетку в раковину.

Стыдно было признаваться самому себе, но к сорока годам он так и не выбрал ту единственную, с которой бы хотелось состариться и умереть в один день. Все как-то не то, не так и не с той. Понадеялся, что Аринка другая. Она ему очень нравилась, возбуждала, хотелось все время слышать ее голос. Прошлой ночью он смотрел, как она спит, и домечтался до бебика. Маленького такого, послушного, необременительного. Как на картинке про счастливую семью, где все нарядные и улыбающиеся.

Потом подумал, что Арина не сможет стать его женой до тех пор, пока не найдется ее муж. Она ведь не оформила развод. А что, если он где-то бегает? Что, если его не найдут никогда, ни живым, ни мертвым? Что тогда? Как заводить детей вне брака? Мечта о бебике растаяла сама собой.

А теперь выходило, что Арина не та совсем женщина, с которой можно состариться и умереть в один день. Она такая же, как все они: капризная, своенравная, вздорная.

Он выдернул с полки чистое полотенце, насухо вытерся. Прыснул дезодорантом. Вылил на ладонь увлажняющий лосьон, осторожно провел по щекам. Сразу защипало, и он поморщился: переборщил с бритьем. Надел домашние шорты, зачесал волосы назад.

В коридоре взгляд первым делом упал на вешалку. Плащ Арины висел рядом с его курткой, ботиночки стояли под вешалкой. На крючке для зонтов болталась ее дамская сумочка. Пакета с вещами не было.

Стыдно признаваться, но он почувствовал такое облегчение, как будто солнце проделало бреши в ноябрьском небе и снова засияло. Как будто отпустила страшная болезнь. Как будто он только что заключил самую важную в жизни сделку.

Он обрадовался!

Арина стояла на кухне у окна, пила кофе. Ему нравилось, как она это делает: медленно подносит маленькую чашку к губам, на выдохе — короткий глоток, вдох. Спокойный расслабленный взгляд.

Умная, спокойная, верная. Три важных качества, которыми, как он считал, должна обладать его женщина. Три слона, на которых должен быть заложен фундамент его семейной жизни. Счастливой семейной жизни.

Красивая, стройная, грациозная. Еще три плюса в зачет Арине. Три плюс три. Она была идеальной женщиной. И он ее выбрал.

Что же теперь не так?

Он окликнул ее, присел к столу.

Она повернулась, вопросительно вздернула подбородок. Обошлась без единого слова — еще один плюс. У него даже сердце заныло от того, сколькими достоинствами она обладала. Он так долго искал их в одной женщине. И что теперь, прикажете все это потерять?

— Сделай мне кофе, — попросил он. — И расскажи все. Идет?

— Хорошо.

Она отошла от окна к кофейной машине, принялась греметь посудой. Красивая фигура, красивые стройные ноги. И очень сильные, спортивные. Длинная грациозная шея, короткая стрижка. Волосы на ощупь жесткие, тяжелые, непослушные. Он неожиданно провел рукой по своим волосам, уже подсохшим после душа. Мягкие и податливые. Какие волосы могут быть у их ребенка?

— Арина, я хочу от тебя детей, — выдохнул он ей в спину.

— Детей? — Она не вздрогнула, ничего не пролила, не повернулась. — Много?

— Для начала одного. Маленького.

— Они большими не рождаются. — Она наконец глянула на него, улыбнулась, протянула чашку, подойдя к столу. — Мальчика или девочку?

— Все равно. — Он хлебнул — кофе был отменным. — Только наш. Твой и мой ребенок.

О чем они говорят? Что за чушь несут? Он должен задавать ей вопросы, много вопросов, а она должна отвечать! Она несколько минут назад собиралась удрать от него, бросить. Подло, тайком, без объяснений.

— Ты согласна?

Он глянул на ее лицо — лицо умной красивой женщины. Вдруг остро заныло сердце. То ли от крепкого кофе, то ли от невозможности потерять эту женщину. Он уже без нее не сможет!

— Согласна на ребенка?

— И на ребенка тоже.

— А еще на что?

Слабая, очень слабая, почти незаметная улыбка блуждала по ее губам. Невозможно было понять, она печалится или боится надеяться.

— Замуж тебя хочу взять. Ты как? Как на это смотришь? Только думать не разрешается. Отвечай быстро и сразу.

Некрасиво, конечно, без романтики и без кольца. Но это был тот самый момент, который нельзя упускать. Потом он мог и не решиться. А она могла и не дождаться, попросту удрать. И с работы уволиться могла. И он ее мог потом не найти. А такую, как она, не найдет точно.

— Я смотрю положительно. Я согласна быть с тобой, Виктор. — Открытый взгляд самых прекрасных карих глаз, кроткая улыбка, нежные пальцы, добравшиеся до его запястий через стол. — Только согласишься ли ты быть рядом со мной, когда узнаешь всю правду?

— Какую правду? — тут уж он не сдержался и спросил.

— Вместе со мной ты получишь в довесок массу проблем, дорогой. Об одной из них ты знаешь. Я стала случайным свидетелем…

— Бла-бла-бла! — перебил он ее с веселым смешком. — Мы с тобой решили, забыть об этой скверной истории. Она ведь могла тебе и привидеться, так?

— Но это еще не конец, дорогой. Это оказалось лишь верхушкой айсберга. — И глаза ее вдруг заблестели слезами. — Я хотела сбежать не от тебя час назад. Я хотела тебя уберечь.

— От чего?

Он все же насторожился и затих. Арина не была истеричкой. Не надумывала проблем никогда. И если говорит, что есть проблема, значит, она имеет место быть.

— Помнишь, я говорила тебе, что Саша куда-то подевался?

— Да. Помню.

Она обмолвилась об этом вскользь, походя. Вот что он помнил. Он и значения не придал. Что ему ее бывший Саша!

— Мне посоветовали написать заявление о его исчезновении. Я написала. Со мной говорил следователь. Узнал подробности. У Саши был роман с Ольгой Степановой. Ольга и Олег — друзья нашей семьи. Бывшей. — быстро добавила Арина. — Саша изменял с ней мне. А Ольга изменяла с Сашей Олегу. Я об этом рассказала следователю.

— И что он?

— А он поспешил обвинить меня в исчезновении Саши. А потом поспешил обвинить Олега в исчезновении Ольги.

— А она что же, тоже пропала?! — изумленно воскликнул Виктор, допил остатки кофе и поморщился, кофе остыл, сделался горьким и невкусным.

— Будто бы ее тоже нигде нет. Я не знаю.

— И? Что следователь?

— А следователь теперь спешит состряпать обвинение против меня и Олега Степанова. Пытается обвинить нас в преступном сговоре. Будто мы объединили усилия и убили своих мужа и жену. Вот как-то так, Витя… И теперь я повторяю вопрос: ты готов быть со мной рядом после всего, что узнал?

Он затих. Как-то неправильно затих, неразумно. Просто переваривал услышанное. Но этого оказалось достаточно. Арина встала и с горечью произнесла:

— Вот видишь!

Он тут же опомнился и приказал:

— А ну-ка сядь!

Она послушно вернулась на место. Все же не зря он ее выбрал. Умная женщина.

— Надо думать, милая. Думать и решать сообща, раз уж мы с тобой собрались… — Он не договорил, считая, что пока не место и не время.

Они молча уставились друг на друга, будто видели впервые.

Она думала: он поймет, поверит? У нее есть шанс на счастье с ним? На счастье без противных воспоминаний, без боли, разочарований?

Он думал: а куда все же подевался ее муж? Аринка все время была с ним, она не могла навредить этому козлу, даже если бы и захотела. И если с ним что-то случилось, то виновата точно не она. А этот, как его там? Олег?

— Слушай, а кто тебе посоветовал написать заявление об исчезновении твоего бывшего? — спросил он с нажимом на последних двух словах. — Олег?

— Нет. Не Олег. Мне посоветовал написать заявление капитан Воронов.

— Я правильно понял? Это тот самый Воронов, что не оставлял тебя в покое все это время? После случая…

— Да, он, — перебила она его с нервной гримасой.

— Угу… — Виктор покивал. — У меня, конечно, есть уйма знакомых адвокатов, но… Но считаю обращение к ним преждевременным. Огласка и все такое.

— Я понимаю! — воскликнула Арина.

А про себя добавила, что именно по этой причине, по причине неприятной огласки, она и хотела удрать сегодня. И еще из-за нежелания пятнать его имя.

— Если, не дай бог, все усугубится, тогда уж привлечем какого-нибудь маститого. А пока… Пока звони-ка ты этому капитану.

— Зачем? — Ее глаза изумленно округлились. — Он отстал, и слава богу! Как говорится, не буди лихо.

— Звони, Арина. Пусть помогает, советчик! — фыркнул Виктор.

— Он снова начнет донимать меня вопросами, — предупредила Арина, неуверенно покручивая в руках пустую кофейную чашку, которую отобрала у Виктора.

— Ты звони, — настойчиво посоветовал Виктор и пошел в спальню одеваться. Он нарочно долго пробыл там. Много дольше, чем обычно, перебирал носки, джинсы. Брал с полок и возвращал обратно свитера и джемперы, пока, наконец, не остановил свой выбор на теплой байковой рубашке в клетку. Оделся и прислушался. Убей, Арина никому не звонила, пока он время тянул. А может, все же сбежала?!

Он почти бегом вернулся в кухню. Арина снова стояла спиной к двери. Телефона в ее руках не было. Но на подоконнике лежала ее сумочка, которую она прежде оставила в прихожей на крючке для зонтиков.

— Ты позвонила, детка? — спросил он, остановившись у входа.

— Да.

— И что он сказал?

— Он готов мне помочь, если…

— Если?

— Если я помогу ему! — Ее спина дернулась, как если бы по ней ударили. — И еще он мне сказал, что они его взяли.

— Кого? — Он не сразу понял.

— Это чудовище! Которое убивает девушек и которое…

Она снова запнулась, и снова ее спина дернулась, как от удара. Арина всхлипнула, прикрывая ладонью глаза.

— О какой помощи он просит?

Виктор подошел к ней сзади, обнял, поцеловал ее затылок.

— Он хочет, чтобы я его опознала. Но я же… Я не видела его лица, Витя! И голоса не знаю. Он все время говорил шепотом. И если я соглашусь на его условие, то это будет означать, что я все это время всех обманывала! — Она повернулась и прижалась к нему, обхватив руками за шею. — Я не знаю, как быть!

— Мне кажется, что тебе нужно принять его условия. — Он осторожно гладил ее по спине. — И еще мне кажется, что капитан Воронов так до конца и не поверил в твою амнезию.

Глава 13

Володя даже Никите не рассказал о том, что произошло. Никогда не был суеверным, а тут проняло. Побоялся сглазить. И сейчас сидел и ждал. Смотрел на часы и ждал.

После разговора с полковником он сутки обдумывал, что скажет Богдановой Арине, когда позвонит. Все доводы казались ему смешными и по-детски наивными. Она просто не станет с ним разговаривать. И пошлет куда подальше с его предложением, отдающим шантажом. И сегодня, более-менее выстроив план беседы с ней, только в руки телефон взял, как она звонит ему сама.

Сама! И просит о помощи! И голос у нее был такой задушенный, такой странный, что первое, о чем он спросил, — это все ли у нее в порядке.

— Нет, — кратко ответила она. — Кажется, мне понадобится ваша помощь, капитан Воронов Владимир Иванович.

— Какого плана? — У него внутри екнуло, грех признаться, от радости.

— Сергеев Глеб Станиславович раскручивает мое заявление об исчезновении мужа на всю катушку, — пожаловалась Арина в трубку. — Он обвиняет меня и Олега Степанова, это муж любовницы моего мужа.

Воронов озадаченно крякнул. Он терпеть не мог всех этих любовных треугольников. Тем более среди друзей!

— Так вот, он обвиняет нас в преступном сговоре. В том, что мы, объединившись, убили моего мужа и его жену.

— А его жена тоже… Тоже исчезла?

— Да. Как утверждает Глеб Станиславович Сергеев, ее нигде нет.

— Ну-уу, тогда они точно сбежали.

— Возможно. Но Сергеев Глеб Станиславович думает иначе. И наседает, наседает. Вы… вы не могли бы мне помочь?

И вот тогда-то он и разыграл свой козырь по полной программе. Он не упрекнул ее ни словом, нет. И даже не стал спрашивать, не вспомнила она хоть что-то о той ночи, события которой выпали из ее памяти. Не упрекнул и не спросил. И то и другое глупо. К тому же он был почти уверен, что она ничего не забывала. Он просто сказал ей, что преступник пойман, и ему необходимо, чтобы она на него взглянула.

— Но я… — попыталась она возразить.

И наверное, снова попыталась бы соврать ему про амнезию. Но он перебил ее.

— Просто взгляните, Арина, на него. Хорошо? И потом мы обсудим ваши проблемы.

И вот уже час он ждал ее появления. Слишком долго, решил он, сверившись с навигатором в компьютере о пробках в городе. Передумала? Возможно. А может, Сергеев ее перехватил? И он даже позвонил ему и осторожно выведал, где он и что делает.

Нет, Богдановой у него сегодня не было. А вот Олег Степанов сидел напротив Сергеева и нес, с его слов, ахинею. Володя на всякий случай напросился на встречу с ним. Но позже. Чуть позже.

— Слышал, там один из ваших маньяка взял? — вдруг спросил Сергеев, когда Володя с ним уже принялся прощаться.

— Ходит слух, — уклончиво ответил Володя и поморщился.

Илюша все же не выдержал, разболтал обо всем. Полковник не успел его предупредить. Или забыл. Или просто не захотел.

— А ты чего же, капитан? Мимо кассы? — противно хихикнул Глеб Сергеев. — Такой бравый! Такой опытный! А лавры теперь Илюшке? Не пожалел там никто, что начальником тебя назначили?

На полковника намекает! Он только открыл рот, чтобы ответить на колкость, но Глеб отключил телефон, успев нагадить Володе в душу.

Воронов со злостью швырнул мобильник на стол. Оглядел свой хотя и маленький, но отдельный кабинет. Скромная офисная мебель: одежный шкаф в углу у входа. Справа возле окна его стол, рабочее удобное кресло, полный боекомплект оргтехники. Слева, вдоль стены, ряд стульев. Журнальный столик с чайником, графином для воды и парой стаканов. На окнах жалюзи приятного салатного цвета. Ему тут неплохо думалось, в тишине и уединении. Но он и прежде не тупил, когда сидел в отделе вместе с коллегами.

Стремился ли он заполучить этот кабинет вместе с должностью? Выслуживался ли? Видит бог, нет! Просто делал свое дело. Хорошо делал, правильно. И не хватал кого ни попадя, и факты не подтасовывал. Он просто…

— Разрешите?

Коротко стукнув в дверь и распахнув ее широко, в кабинет шагнула Арина Богданова. И у него снова екнуло внутри. От предвкушения, от азарта, ну и еще от того, какой красавицей она вдруг оказалась.

Сколько раз он видел ее? Пять? Десять? Если точно, то семь раз они встречались. Три раза, пока она лежала на больничной койке: бледная, с синими кругами под глазами, бескровными губами и потухшим взглядом. Три раза она приходила к нему сюда. Один раз он поймал ее дома. Потом Арина поила его кофе, и за этим занятием их застал ее муж. И тогда она не показалась ему такой прехорошенькой. Тот же потухший взгляд, бесцветный голос, односложные ответы. И еще одежда, да! Она одета тогда была как-то нелепо, во что-то бесформенное, серое. А сейчас все поменялось.

Сейчас ее глаза светились. Щеки порозовели. На ней был укороченный тренч с четко обозначенной линией талии. Ботиночки на высоких каблучках. Красивый шелковый шарф вокруг шеи. Одежда удивительно ей шла. Она удивительно ее красила.

Она влюбилась, тут же сделал он вывод, заметив за ее спиной мужской силуэт. Или это адвокат? Но адвокат поперся бы с ней вместе, а этот остался за дверью. Жених, сделал вывод Воронов.

— Входите, Арина Сергеевна. — Он не стал улыбаться, решив быть строгим и деловитым. — Присаживайтесь. И начнем с вашей истории.

— С которой? — сразу насторожилась она, приседая на стул медленно и осторожно, будто испугалась внезапного подвоха с ножками стульев.

— С той, которая заставила вас обратиться ко мне, — решил он прийти ей на помощь. — Кстати, кто там в коридоре? Адвокат?

— Нет. Это мой… Мой друг… Мой мужчина, — решилась она все же признать правду. — Мы приехали вместе. Он переживает за меня.

— Переживает — это хорошо, — похвалил Воронов с издевкой.

Сам от себя не ожидал. Но сделалось неприятно. Усложнялось все как-то с внезапным появлением в ее жизни мужчины после того, как внезапно пропал ее муж. И он спросил:

— А он не может быть причастен к исчезновению вашего мужа?

— Да вы что?! — Она отшатнулась с таким суеверным страхом, что, не окажись под ее спиной спинки стула и стены, непременно завалилась бы навзничь. — Как вы можете? Виктор, он… Он наш генеральный директор. Он не способен! К тому же мы все это время были с ним вместе. И если хотите, это наше обоюдное алиби.

Он не стал ей рассказывать про фактор совместных интересов. Просто кивнул и попросил повторить все, что случилось с ней за минувшие десять дней.

Ничего нового! Она домой заезжала лишь дважды. Первый раз за вещами. Второй раз проверить, не объявился ли муж. На работу и с работы все время вместе с Виктором. Кто сообщил ей об измене супруга, она не знает. Служба безопасности их фирмы концов не нашла. То же самое утверждает и Олег Степанов. У него тоже не вышло найти отправителя. Ни самому, ни при помощи опытных программистов. Но за ее Сашей и его Ольгой кто-то точно следил. Фотографий было прислано немало.

— Я слежку не организовывала. Мне было не до того, вы понимаете, да? — Арина глянула на него исподлобья.

Воронов кивнул.

— Олег тоже ничего такого не делал. Для него все это явилось шоком.

— А для вас?

— Для меня… — Арина ненадолго задумалась. — Случись это раньше той ночи — да. Думаю, да, я была бы шокирована. Но после того ужаса, который я испытала, все другое кажется таким мелким, таким незначительным.

— Но это же ваш муж, Арина Сергеевна! — напомнил Воронов, зацепившись за ее слова.

Ощущение ужаса от той памятной ночи все же осталось в памяти, так? Уже хорошо.

— Муж, по косвенной вине которого я и попала в скверную переделку, — проговорила Арина со вздохом.

Осмотрела его кабинет, наткнулась взглядом на столик с чайником и графином и попросила воды. Пришлось обслуживать. Предложить ей похозяйничать он счел лишним.

— Понимаете, Владимир Иванович, я ведь часто сбегала из дома, — призналась она, сделав три глубоких глотка. — От скандалов, от непонимания. Подолгу сидела во дворе.

Это он уже знал. Слышал от нее.

— И мне было так пусто, так одиноко. Неуютно, если хотите. В ту ночь все мои места во дворе, где я обычно коротала время, были заняты. И я пошла по улицам. Просто блуждать, бесцельно.

И это он уже от нее слышал.

— И я шла, шла и неожиданно очутилась…

Она запнулась, а Воронов насторожился. Начиналась новая история. Вернее, старая, но с той частью, которой он не знал, не слышал от нее.

— И очутилась на набережной. Почему там? Не знаю. Ноги сами туда несли. Там у нас с Сашей случилась самая главная ночь в нашей жизни. Наверное, поэтому.

И она снова замкнулась, замолчала. Стакан в ее руке застыл в десяти сантиметрах ото рта. Взгляд умер. Лицо, побледнев до серого, превратилось в маску.

Она заново переживает тот момент, догадался он. Она помнит все. И не забывала никогда. Просто заставляла себя об этом не думать. Настолько, насколько это было возможно.

— Вы его видели?! — спросил он напрямую. — Вы видели убийцу?!

— Что?!

Она вздрогнула так сильно, что стакан в ее руке накренился, и несколько капель воды пролилось на подол ее бежевого тренча. Капли не впитались и, словно ртутные шарики, скатились на пол. Она за всем этим внимательно следила. Будто не было дела важнее!

Она снова уходит от ответа. Снова пытается увильнуть. Воронов разозлился.

— Пока вы молчите, он может убить еще кого-то, а потом еще и еще!

— Но вы сказали, что поймали его. — Ее губы, шевелились очень странно, будто не слушались ее, будто их парализовало. — Вы сказали, что его поймали, капитан!

— Это не я взял его. И некоторые считают, что это именно тот самый убийца.

— А вы? Вы как считаете?

Ее взгляд медленно поплыл по кабинету, остановился на его лице. Странный взгляд. Затравленный, обреченный.

— Я сомневаюсь, — честно признался Воронов.

И неожиданно рассказал ей обо всех своих сомнениях. И о том, что человек, который сейчас сидел в СИЗО, тщедушен и несимпатичен.

— А убийца нравится женщинам. Мне кажется, что нравится, — поправился Воронов. — Они добровольно идут с ним! Ни у одной из жертв не было на теле синяков и ссадин, свидетельствующих о принуждении. Или о том, что их похищали.

Она лишь коротко кивнула, продолжая странно смотреть на него.

Потом он поделился с ней сомнениями по поводу неряшливости задержанного учителя начальных классов.

— Убийца ни разу не оставил ни единого следа. А этот… Он бы как слон в посудной лавке набедокурил. — И Воронов глянул с мольбой на окаменевшую Арину. — Может, вы хотя бы на фотографию его взглянете?

Фотографий у него не было. Были ксерокопии фотографий. И он протянул стопку листов Арине. Но она зажмурилась и отрицательно замотала головой. И снова пролила воду себе на подол.

Чертова кукла! — чуть не взревел Воронов. Он тут с ней время тратит, он готов был ей помочь, договорившись с Глебовым о встрече, а она…

А она вдруг спросила:

— Каков рост задержанного?

— Метр шестьдесят восемь. — Он помнил его параметры лучше своих.

— Это не он, — сказала Арина твердо.

Неуверенно встала, сделала пару осторожных шагов к журнальному столику. Осторожно протянула руку и на ощупь поставила стакан, будто внезапно ослепла. Распрямилась и замерла в метре от подоконника, с неестественно выпрямленной спиной, заведенными назад руками и высоко задранным подбородком. Будто лететь собралась. Прямо из его окна, прямо на тротуар. Благо этаж был вторым, иначе он бы перепугался.

— Это не он, — повторила Арина, пока Воронов благоразумно помалкивал. — Убийца высокий, выше меня на голову. Крепкий, мускулистый.

— Он красивый? — Он смутился вопросу. — Ну… В смысле, женщинам может нравиться?

— Я не видела лица. Он был в маске. Черной маске. Я не видела лица, волос. Не слышала голоса, он разговаривал шепотом. Все время шепотом.

— Умышленно?

— Не знаю. Может, это какой-то дефект голосовых связок. Но шепот… Все время шепот… Он преследует меня и во сне и наяву. Я уже не переношу, когда кто-то шепчет.

Ее ровный монотонный голос пугал Воронова. Она говорила будто находилась под гипнозом. И странная поза. Может, она не в себе? И выдумывает сейчас все, чтобы он отвязался?

— Он красиво сложен. Сильный, мускулистый. Тело без волос вообще.

— Откуда вы знаете?

Его сердце, больно молотившее о ребра, перебралось куда-то в горло и пульсировало там, пульсировало, делая болезненным дыхание.

Вот он! Вот он — момент истины! Даже если она впоследствии откажется от дачи показаний, он будет знать, как выглядит неуловимый злодей. Он будет знать, он будет искать его, он предостережет всех от беды. И в конце концов он его поймает.

— Он был голый. Когда я выбралась на поляну, где он все это… — Она запнулась лишь на короткое мгновение и снова начала говорить спокойно и размеренно, как под гипнозом. — Он был абсолютно голый и с маской на голове.

— Зачем вы пошли туда? На место преступления, зачем?! — изумленно воскликнул он, хотя зарекался перебивать ее. — Это же было очень опасно!

— Я самонадеянно повела себя. Решила, что смогу его задержать. Решила, что моя спортивная подготовка будет мне в помощь.

Она глянула на него с таким раскаянием, с таким глубоким чувством вины, что он снова едва не задохнулся.

— Но он оказался быстрее, сильнее. Все пошло не так. Его ноги и руки были длиннее моих, я и не смогла. Либо растерялась, либо была поражена тем, что произошло почти на моих глазах. — Она говорила не с ним, а с кем-то, кто сидел глубоко внутри нее и терзал ее, терзал вопросами, требовал раскаяния. — Нет! Я не видела! Я только слышала, и не сразу поняла. А потом сразу полезла сквозь кусты и наделала много шума. Я не застала его врасплох. Он успел сгруппироваться. И он свалил меня с ног. Прижал собой к земле. Угрожал… Шепотом! Велел быть молчаливой и… И все. Потом полный провал. Очнулась я в больнице. Разве я могла об этом рассказывать, капитан Воронов Владимир Иванович? Разве могла? Это так… Так гадко, так стыдно! Так страшно!

Пятясь, она вернулась на стул, так же осторожно села. И снова вперила в него затравленный взгляд, словно в ожидании расправы.

Воронов тоже молчал. Он не знал теперь, как с ней разговаривать. Упрекать в том, что она сокрыла от следствия важную информацию? Да, имел полное право! И даже привлечь к ответственности мог. Ругать за то, что больше месяца водила его за нос, ссылаясь на амнезию?! Тем самым вводила следствие в заблуждение, препятствовала расследованию. И еще черт знает сколько обвинительных моментов он мог ей предъявить.

Но это как начальник уголовного розыска.

А как человек? Имел он право сейчас проявить жесткость, имел право начать угрожать ей всяческими карами, зная, какой ужас она перенесла?

— Если все это останется между нами, Арина, они закроют этого чокнутого учителя и на этом успокоятся. А этот… Станет спокойно жить. Жрать! Спать! Убивать! Он, может, уже укатил из нашего города и где-то подыскивает себе новую жертву! Я просто не знаю! — Он всплеснул руками, уронил их с грохотом на стол, глянул на нее с мягким упреком. — Я просто не знаю, как поступить! Вы? Вы на что готовы, чтобы спасти человеческие жизни?!

Она недовольно поморщилась. Как если бы сочла его слова пафосными. А проблему надуманной. И он поймал себя на мысли, что с удовольствием наорал бы на нее, обидел умышленно, встряхнул бы ее как следует. Чтобы отрезвить, разбудить, заставить думать, наконец!

Она больше месяца прятала в своей голове важную информацию! Она боролась со своими фобиями, и плевать ей было на всех вокруг! На него, Воронова, прежде всего! У него-то какие проблемы? У него лишь минус по раскрываемости. А вот у нее!..

— Что скажете, Арина? — спросил он голосом, не сулящим ничего хорошего. — На что вы готовы?

Она, кажется, даже не слышала его. Продолжила слушать кого-то внутри себя. Потому что в следующий момент покачала головой и произнесла с болезненной гримасой:

— Он никуда не уехал, капитан Воронов Владимир Иванович. Он по-прежнему где-то здесь. Я чувствую его присутствие за своей спиной. В своей жизни! Он по-прежнему где-то рядом. А мы с вами… А мы с вами даже фоторобот составить не можем. Чудовищно, не правда ли?

— Зато мы с вами можем не отправить ни в чем не повинного человека в тюрьму, — напомнил он ей о задержанном.

И тут же подумал, что свободы дядьке все равно не видать. Дурка по нем плачет, дурка.

— Может быть, — кивнула она с опозданием. И приложила обе ладони с широко расставленными пальцами к груди. — Но мне-то что делать, а? Мне? Он велел мне молчать! Велел перед тем, как я отключилась. Иначе, сказал он, он сделает мне очень больно! Я боюсь его, это понятно?

Ее голос на последних словах сорвался на сиплый крик. Из глаз брызнули слезы. Губы дрожали и корчились, будто по ним пропускали ток.

— Ваш этот… — махнула она рукой в сторону окна. — Сергеев Глеб Станиславович! Он приписывает нам с Олегом всяческие злодейства, а того не понимает, что это он! Он!

— Что он? — осторожно вставил Воронов, хотя понимал, куда она клонит.

— Он забрал их! Я чувствую! Я кожей чувствую его присутствие! Его дыхание на своем лице…

Она запнулась и замолчала. А он подумал: кстати о дыхании. И спросил:

— Чем от него пахло, Арина?

— Что? — Она глянула на Воронова как на извращенца. И крикнула с отвращением: — Я его не обнюхивала, капитан Воронов!

— Я это понимаю. И даже догадываюсь. — Он все еще был взбешен, хотя и жалел ее по-своему. — Но в момент острой опасности человек, бывает, либо забывает все начисто, либо помнит всякие, казалось бы, ненужные подробности. А они потом могут сыграть…

— Его тело не пахло ничем. Вообще ничем. Ни запаха одеколона, лосьона для бритья, крема, дезодоранта. Ничего не было. Запах реки. Водорослей, смолы, гниющих мальков, выброшенных из сетей. Я от всего этого просто задыхалась, и еще от тяжести его тела.

— Расскажите мне все, Арина, — предложил, не потребовал Воронов и добавил: — Пожалуйста.

И она начала рассказывать. Медленно, во всех подробностях. Обо всем, что она слышала. Обо всем, что она чувствовала тогда и потом весь месяц, день за днем. И о боли, надсадной, почти физической, которую испытывала от невозможности поделиться с кем-то тем, что знала.

— Он знает, кто я, — закончила Арина. — А я — нет! Он может день за днем ходить мимо меня, даже улыбаться мне, а я его не узнаю! Я не угроза для него, понимаете?! А он для меня — да! Каждый мужчина для меня сейчас будто в маске! Я не могу слышать шепота. Не могу слышать запаха мяты… Кстати, я говорила вам, что у него очень чистое дыхание? Нет? Так вот, его дыхание благоуханно! Он не курит, не пьет. И, судя по его дыханию, у него все в порядке с внутренними органами. Он здоров физически! Здоров! Но он чудовище!..

Она не вытирала слез, заливающих ей лицо. Она захлебывалась словами, которые наскакивали друг на друга, опережали мысли. Она исповедовалась, искренне надеясь на чудо. Искренне надеясь на освобождение.

Воронов не пытался ее утешить. Ее болью и страхом, которые сделались почти осязаемыми, было заполнено все пространство между ними. В какой-то момент ему даже захотелось разогнать воздух вокруг своей головы, который стал горячим и плотным, как в июльский полдень перед грозой. Она задыхалась от горя. И ему нечем стало дышать. И он не знал, что может с этим сделать!

Приняться бормотать что-то о том, что все будет хорошо? Что она молодец, что все ему рассказала? Молодец, конечно, и это поможет ему в поимке преступника… возможно. Но разделить с ней ее боль и страх, сделать слабее, он не мог.

— Так что, капитан Воронов, вы взяли не того человека.

Арина, ухватившись за спинку стула, начала осторожно вставать на ноги. Она боялась упасть, понял Воронов. И помог бы ей, но помощник у нее уже был. Ее друг, мужчина, генеральный директор в одном лице, приоткрыл дверь и нетерпеливо поглядывал на Арину. Во взгляде не было жалости, лишь нетерпение и раздражение, так показалось Воронову. И он с чего-то подумал, что Арина снова поставила не на того мужчину. И интересно было бы узнать, что этот господин делал в те ночи, когда произошли убийства. Слишком уж как-то стремительно и неожиданно он появился в ее жизни.

Господи! Он бредит, тут же одернул себя Воронов.

— Арина Сергеевна, — окликнул он, когда она уже дошла до двери. — Можно вопрос?

— Да? — она повернула к нему бледное заплаканное лицо.

— Простите, что спрашиваю вас об этом, но…

Воронов глубоко втянул в себя воздух, который все еще оставался плотным и горячим и которым все еще было сложно дышать. Он с шумом выдохнул.

— Как думаете, почему он вас не убил?

— Я тоже долго думала об этом, — кивнула она, не испугавшись его вопроса и хватаясь за ручку двери, будто боялась упасть. — Все его заверения, что я на ту ночь была для него лишней, чушь, по-моему. Я была свидетелем. А он оставил меня… Зачем?..

Она уставила невидящий взгляд в пол. Помолчала. Подол ее бежевого плаща тихонько подрагивал, как будто в его кабинете гулял легкий ветерок. И Воронов понял, что ее трясет.

— Я для него ненужный свидетель, а он не убил меня. Потому что любит играть? Возможно.

— Может, он хочет, чтобы его поймали? — предположил Володя, взгляд, как приклеенный, остановился на лихорадочно трясущейся бежевой ткани. — Многие серийные убийцы в глубине души желают, чтобы их остановили.

— Вряд ли. — Арина со вздохом облокотилась плечом о шкаф возле двери, ноги ее не держали. — Он получает удовольствие от того, что делает. Он не раскаивается позже. Он их… Он насилует своих жертв после их смерти.

— Мы это знаем.

— И он не раскаивается. Он считает, что дарит им освобождение, — вспомнила она лихорадочный страшный шепот. — Милым, слабым, безвольным женщинам… Он утверждал, что они станут благодарить его с небес.

— Это обычное оправдание многих серийных убийц, — проговорил Воронов.

Он за последние полгода столько всего прочел обо всех серийных убийствах, о мотивах, толкающих их на преступления, об их психологической составляющей. Многие из них считали, что смерть, которую они сеют вокруг себя, есть избавление от вечных мук для жертвы.

— А вдруг… Вдруг эти девушки были безнадежно чем-то больны? — неожиданно предположила Арина. — И он знал об этом?

В голове Воронова тут же вспыхнул и замигал громадный стоп-сигнал.

Их версия о разжалованном враче… Враче, совершившем врачебную ошибку, стоившую пациенту жизни… Потерянная или оставленная умышленно под обездвиженной Ариной монета, сделанная при помощи оборудования, которое использовалось зубными техниками… Материал, используемый для производства зубных коронок…

Врач?! Это все-таки врач? Могущий что-то знать о девушках. Что-то такое, что осталось для экспертов за кадром. Но тела были тщательно обследованы. И ничего! Никаких страшных болезней. Опухолей. Девушки были здоровы! Или все же они что-то упустили?

Они тщательно проверили всех жертв. Ни одна из них не пересекалась с другой. Они посещали разные клиники. Разные школы, институты, колледжи. У них не было общих знакомых, друзей, врачей, учителей.

Как он их выбирал? Что он мог о них знать?! Что?

— Знаете, и еще у меня такое чувство…

Рука Арины медленно поползла вверх, вцепилась в шарф, красиво повязанный вокруг шеи, принялась теребить его, пытаясь распутать замысловатый узел.

— У меня такое чувство, будто он знал меня! — произнесла она, наконец-то развязав нарядный шелковый шарф. Концы его повисли почти до ее колен. — Он назвал меня спортсменкой.

— Но это несложно было предположить, — возразил Воронов. — Вы приняли бойцовскую стойку, с ваших слов. И пошли в наступление. Любая другая женщина на это бы не решилась.

— Он был уверен, что я замужем, — не слыша его, вспомнила Арина. — Я спросила, откуда такая уверенность?

— А он?

— Он ответил, что на моем пальце обручальное кольцо. Или что-то в этом роде.

— Ну вот видите. Всему есть объяснение. — Он разочарованно вздохнул. — У этого мерзавца все так логично.

— Да, возможно, но…

Она приоткрыла дверь и шагнула из его кабинета. Но напоследок глянула на Воронова с болезненной гримасой, могущей означать улыбку. Ее спутник настойчиво тянул ее за рукав прочь от двери. Он утомился ожиданием, устал ждать новостей. Ему просто надоело подпирать стены полицейского управления. Скамейки убрали, решив заменить новыми. Но поставка задерживалась, и посетителям приходилось стоять, вышагивать по коридору, опираться о подоконники, усаживаться на них категорически возбранялось. Те тридцать минут, что Арина провела в кабинете Воронова, дались ее спутнику нелегко. Лицо его нервно подергивалось, глаза были злыми и колючими.

— Идем, дорогая, — потянул он ее за рукав плаща.

— Да, конечно.

Она одарила его той же вымученной улыбкой, что и Воронова. Осторожно переступила порог, потянула на себя дверь за ручку.

— Арина Сергеевна! — окликнул ее Воронов.

И сорвался с места и помчался за ней следом, вспомнив о ее «но». Что-то она не договорила. В чем-то сомневалась.

— Вы что-то хотели сказать, — напомнил ей Володя, встав в дверях кабинета и неприязненно поглядывая на ее спутника.

Тот продолжал тянуть ее по коридору в сторону лестницы. Надо бы проверить его алиби, зло подумалось Воронову. И на те ночи, когда были убиты девушки. И на те дни, когда бесследно пропали муж Арины и ее соперница.

Слишком уж как-то он стремительно появился в ее жизни. Слишком уж как-то своевременно.

— Простите, — пробормотала она.

Ее лоб прорезали три продольные морщинки. Непонятно было, за что она извиняется. За нетерпение своего спутника или за собственную забывчивость.

— Вы сказали, что он знал, что вы замужем. Что понял это по обручальному кольцу на вашем пальце, — напомнил Володя. — А потом вы произнесли «но». Что но, Арина?

— Сергеевна, между прочим! — высокомерно напомнил о манерах ее спутник.

— Да, да, простите. Арина Сергеевна, что вы этим хотели сказать?

— Только то, что обручального кольца на моем пальце в тот момент не было…

Глава 14

Он ничего не видел вот уже много дней. Не потому, что вокруг было темно, а темно было. А потому, что на его голову и лицо была натянута плотная вязаная шапка с отверстиями для носа и рта. Шерсть была грубой, от нее жутко чесались щеки, виски, лоб. Но он не мог почесать, его руки были связаны за спиной и прикованы к толстой металлической трубе, идущей вдоль стены. Когда у него бывало больше сил и меньше отчаяния, он ползал на коленях вдоль этой стены. И тогда он установил, что труба выходит из бетонной стены. Протяженность ее где-то метров пять. Она не огибает стены по периметру. Она идет вдоль одной стены, и все. Она не горячая и не холодная, по ней не гудит вода. Это просто какая-то ненужная труба. Прочная, гладкая, не поврежденная ржавчиной. Новая!

Подвал? Он мог запросто быть заключен в каком-то подвале. Новом! Тут не пахло мышами, плесенью. Тут вообще ничем не пахло до того, как его сюда поместили. Теперь здесь жутко воняло его мочой и испражнениями. И его тюремщик постоянно ворчал по этому поводу. И обещал в скором времени исправить положение.

Ворчал все время шепотом. Это чтобы он не узнал его по голосу, догадывался Саша. Это запросто мог быть и Олег Степанов, с которым они в тот памятный вечер, несколько дней назад, сильно поругались. Поругались из-за его романа с Ольгой. Запретного романа.

— Ты нечисть, ты это понимаешь? — надрывался Олег.

Наскакивал на него с намерением ударить, но Саша все время уворачивался. И не делал попытки ответить ему тем же. Он был виноват и понимал это. Поэтому не оборонялся, не нападал и молчал.

— Ты такая гнида! — Олег едва не плакал, выплясывая вокруг него с крепко сжатыми кулаками на уровне лица. — Я считал тебя другом! Ты звонил мне, выпытывал, вынюхивал. Сука ты! Сука, Богданов! Тебе места нет на этом свете. Чтоб ты сдох!

Саша, конечно, мог ему порекомендовать разобраться прежде со своей женой Ольгой, которую только ленивый не трахнул. Но он благоразумно молчал. Он был виноват. О чем он вообще думал, заводя себе такую любовницу? Нельзя было допускать, чтобы это была жена друга. А он допустил. Почему? Да потому что Олька была секси. Была доступной. Отношения с ней были необременительны. И в постели и вне ее. Не то что с Аринкой. С той у него последний год вообще непонятно что происходило. А последний месяц так вообще!..

Это ведь могла быть и она! Не сама, конечно, а кто-то, кто выполнял ее поручение — наказать неверного супруга. Ей ведь тоже должно было быть больно от его предательства? Или нет? Она ведь тоже себе кого-то нашла. К кому-то ушла! А такие дела за один час не делаются.

Это мог быть кто-то еще. Кто давно точил на него зуб. Кто ненавидел его сильно. Это мог быть даже кто-то из его подчиненных, которого он уволил за нерадивость.

Это мог быть кто угодно, кого он мог знать преотлично. А мог быть кто-то и незнакомый. Маньяк какой-нибудь. Хотя это вряд ли. Маньяк, о котором писала пресса, убивал женщин. Молоденьких, прехорошеньких. Он перерезал им горло. И не держал в заточении. Он просто вел их в укромные места и…

Он пока был жив. Не знал, как долго это будет продолжаться. И не знал, как долго он будет желать оставаться в живых.

Сколько он пробыл здесь? Он сбился со счета. И давно перестал считать миски, из которых его тюремщик вливал ему в рот что-то питательное и безвкусное.

— Это хороший сбалансированный продукт, — уверял его странный шепот. — Ты долго не подохнешь, питаясь этим. Только бы вот еще не гадил, и вообще было бы хорошо. А ты гадишь и гадишь… Нехорошо, Алекс! Я не могу за тобой убирать. Это мерзко. Может, заставить тебя жрать все это, а? Как считаешь?..

Сашу мутило от мерзкого шепота, от перспективы жрать собственное дерьмо, он трясся всем телом и бормотал что-то умоляющее. И еще просил отпустить. Часто просил. В последнее время все чаще и чаще. Потому что силы духа его иссякали. И физически он ослаб. Сидеть и лежать с заведенными назад руками было жутко неудобно. И еще эта чертова шерстяная шапка! Он раздирал лоб и щеки, пытаясь почесать их о бетонный пол. А потом долго чувствовал вкус крови во рту. До тех пор, пока его тюремщик снова не приносил ему миску с каким-то питательным пойлом.

Он услышал звук поворачиваемого ключа в замке, когда уже пытался отключиться. То есть уснуть, если болезненные провалы его сознания можно было назвать сном. Дверь открылась, пуская в темный подвал луч света. Он чувствовал его кожей. Чувствовал даже сквозь плотную шерсть шапки. Свет! Ему так не хватало его все это время.

— Как ты тут, дружище? — со странным сочувствием прошептал его тюремщик, присаживаясь перед своим пленником на корточках. — Держишься?

— Что тебе надо? Что тебе от меня надо? Если все это из-за Ольги, то, умоляю, прости! Я никогда больше… Клянусь, никогда не стану посягать на чужую женщину!!!

— И это правильно, — послышался странный тихий смех. И чужая рука неожиданно потрепала его по ноющему плечу. — Чужое брать нельзя, Саша!

В этом жесте ему неожиданно почудилось нечто дружеское. Нечто ободряющее, и, встав на колени, он принялся скулить:

— Отпусти меня, а! Отпусти меня, пожалуйста! Я никогда больше не сделаю ничего дурного! Я прошу тебя, отпусти меня!

— Почему, Саша?

— Что?!

— Почему я должен тебя отпустить?

Неподдельный интерес в шелестящем шепоте навел его на мысли, что тюремщик обдумывает принятие какого-то решения. Возможно, он для чего-то созрел. И теперь все зависит только от него самого: будет он жить дальше нормальной жизнью или сгниет в этом вонючем подвале.

— Почему я должен тебя отпустить, Саша? — снова прошептал его тюремщик. — Ответишь правильно — будешь жить. Нет — сдохнешь тут. Я не говорил тебе, что устал от тебя? Нет? Так вот, я устал от тебя, Саша. Ты мне надоел. Так почему, Саша, я должен тебя отпустить? Ну! На раз, два, три, поехали?

И он начал отсчет.

— Раз… — нараспев прошелестело под сводами подвала. — Два…

Он должен сказать то, что думает, что чувствует! Он должен сказать правду! Не пытаться угодить, а правду, только правду. Потому что он не знал, как и чем сможет угодить этому уроду.

— Три! — пропел гадкий человек над самым его ухом. — Твое время, Саша…

— Я раскаиваюсь, черт, черт, черт! — заорал он так сильно, насколько позволяло ему его изможденное тело. И расплакался. — Я раскаиваюсь, что сделал! Ни одна чертова баба не стоит того, чтобы ради нее сдохнуть тут! Ни одна! Все твари! Безмозглые, вонючие твари! Я раскаиваюсь, че-еерт…

Он стоял на коленях, наклонив тело вперед. Руки далеко заведены за спину, прикованы к трубе. Голова в шерстяном панцире низко опущена. Рыдания сотрясали его тело. Он понимал, что время его истекло. Что все, все, все! Его, возможно, больше не будет! И никто никогда не узнает, какой грязной, какой унизительной смертью он умер. Он — красавчик Сашка Богданов, баловень судьбы, любимец женщин — подох в куче собственных испражнений, умоляя и унижаясь, плача и давясь соплями.

— Я раскаиваюсь, — закончил он сипло.

И внезапно перестал плакать. Было очень тихо. Он не понял, не заметил, ушел ли его мучитель или по-прежнему здесь? И затих.

Нет, он был здесь. Легкое движение воздуха коснулось его растрескавшихся губ. Он приблизился к нему. И неожиданно стащил с его головы шерстяную шапку.

— Господи! Как хорошо… — не сдержавшись, пробормотал Саша, пытаясь рассмотреть хоть что-то.

Но он не ошибся прежде, думая, что в подвале нет света. Его не было. И даже силуэт человека, сидевшего перед ним на корточках, не угадывался. Как же он его видит, подумал Саша? Прибор ночного видения? Тогда это точно Олег. Тот был повернут на всяких подобных штуках. Состоял в команде пейнтболистов, и участники этой команды часто использовали подобные вещи в своих игрищах.

— Ты молодец, Саша, — вдруг похвалил его человек, сидевший перед ним на корточках. — Ты все правильно ответил. Честно! И я отпущу тебя.

— Правда? Спасибо! Спасибо тебе! Спасибо!

Он поймал себя на мысли, что если бы не связанные руки, он бы упал ниц и принялся целовать башмаки своего тюремщика. Принялся бы лизать их, возносить мучителя в молитвах. От подаренной надежды на спасение у него кружилась голова. Ему легко дышалось даже этим смрадным воздухом. Он не знал, сможет ли сделать хотя бы шаг, когда его освободят от кандалов, слишком долго он просидел на привязи. Но точно знал, что, если не сможет идти, поползет, станет рвать когтями землю, лишь бы выжить! Лишь бы этот кошмар закончился.

— Я отпущу тебя, Саша. Но не сразу, — отрезвил его чужой шепот.

— А когда, когда?! Я хочу туда, на волю! — заканючил он противным самому себе голосом. — Пожалуйста!

— Выйдешь ты на волю, Саша, не волнуйся. Но после того, как сделаешь для меня кое-что.

— Что? Я готов!

— На все готов ради свободы?

— Да, да. Конечно!

Его мысли путались. Собственный голос казался ему чужим, посторонним, неосторожно обещающим то, что, возможно, и нельзя было обещать. Но желание увидеть солнечный свет, вдохнуть свежий воздух было невероятно сильным. У него зудело лицо, ныли плечи, онемели запястья, болели колени. Он мерзко вонял. Он — чистюля и аккуратист — вонял бродячей собакой!

Он хотел воды. Много воды! Хотел слышать ее журчание, пить ее, купать свое истерзанное тело, хотел запаха мыла. И ощущать во рту вкус мятной зубной пасты. Хотел снова увидеть свой дом и с удовольствием понаблюдать за тонкой кофейной струей, бегущей из кофейной машины в чашку. Хотел огромный кусок колбасы с белым хлебом. И жареной курицы.

Он слаб телом и духом, подумал Саша в свое оправдание, потому что он всего лишь простой человек. Не знающий, за что подвергся таким испытаниям! За Ольгу?! Так не он первый, не он последний! Разве можно так измываться из-за какой-то шлюхи?!

— Так ты готов? — переспросил его человек, превративший его жизнь в ужас и смрад. — Ответ — да, и ты через час на свободе. Ответ — нет, ты умрешь в куче собственного дерьма и рвоты.

— Да, — без колебаний ответил Саша. — Я готов!

— Хорошо, идем…

Человек, разговаривающий с ним странным шепотом все это время, зашел сзади, загремел наручниками, которыми Саша был прикован к трубе. Отцепил его. Затем перерезал толстые жгуты на запястьях. Его руки тут же безвольно повисли. Кисти рук, казалось, набухли от крови, которая запульсировала, застучала во всем теле. Его дернули за подмышки и поставили на ноги. Он плохо стоял, сил почти не осталось. Странный звон в ушах, сквозь который еле пробивался чужой шепот.

— Сейчас ты войдешь в соседнюю комнату и сделаешь то, что я тебе велю.

— Хорошо, хорошо…

Он еле переступал, ступни казались чужими. Чернота вокруг была плотной, почти осязаемой, и она будто вращалась вокруг его головы. Тот, кто держал его сзади за локти, вел его недолго. Остановил, прислонив лбом к стенке. Снова загремел ключами. Открылась какая-то дверь. По звуку тяжелая, железная. Его втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась. Почти тут же под потолком вспыхнул яркий свет. Глаза словно прорезало острым ножом, в голове словно разорвало гранату. Он не помнил, сколько простоял, зажмурившись и дрожа всем своим измученным телом. В чувство его привел все тот же шепот, но очень громкий, идущий откуда-то сверху. Он понял, что наверняка из динамика.

— Открой глаза! — скомандовали ему.

Саша осторожно приоткрыл веки, часто заморгал, пялясь по сторонам. Кафель. Повсюду белый кафель. Стены, пол, потолок — все облицовано белым кафелем. Комната почти пустая, если не считать груды тряпья в дальнем углу. И цепи, которая тянулась от этой груды тряпья к точно такой же трубе — гладкой и толстой, к которой был прикован он сам.

Груда тряпья вдруг шевельнулась, еще и еще раз. Начала приподниматься. И через мгновение перед ним на коленках стояла Ольга. Страшно неузнаваемая, запущенная, с опухшим лицом и всклокоченными волосами.

— Видишь ее? — прошептало из динамика под потолком.

— Да. — Он кивнул.

— Теперь посмотри влево. Там, у стены, что ты видишь?

Он повернул голову и увидел что-то металлическое, тонкое и блестящее в самом углу слева от двери.

— Подойди, — велели ему.

Саша послушно пошел в угол, с третьей попытки присел на корточки.

— Возьми в руки.

Он протянул руку, успев удивиться, какой вздувшейся и непослушной оказалась его правая кисть. Дотронулся до металлической пластинки, не сразу подхватил ее негнущимися пальцами.

— Скальпель?! — воскликнул он.

— Да, — подтвердил голос из динамика.

— Зачем?

И он еще, дурак, до того, как услышал команду, успел подумать, что скальпель, каким бы острым он ни был, не справится с тяжелой цепью, на которую была посажена Ольга. И трубу не распилит. Она толстая и надежная. И новая!

Но оказалось, что не в трубе и цепи дело. Он дурак, что успел подумать об этом.

— Зачем это? — спросил он.

Сделал пару неуверенных шагов в сторону Ольги, которая смотрела на него, не узнавая, будто была под действием какого-то препарата. Или просто не вынесла заключения и свихнулась.

— Перережь ей горло, — скомандовал шепотом динамик под потолком. И тут же пообещал: — И будешь свободен.

— Но я не… — он замер на полуслове, вспомнив о своем скоропалительном обещании выполнить любую просьбу ради свободы.

— Как только ты перережешь ей горло, все двери за твоей спиной будут открыты. И уже через час ты будешь принимать ванну в собственной квартире, Саша.

И страшный шепот под потолком смолк.

Глава 15

Елизавета Владимировна Гришина всю свою жизнь проработала на заводе, расположенном в паре кварталов от ее дома. Двадцать четыре года отдала она предприятию, которое постоянно меняло названия, хозяев и уставной капитал. Люди приходили, уходили сами или их увольняли. Штат то раздували до неимоверного количественного состава, то оптимизировали до абсурдных состояний. Менялись директора, их замы, главные бухгалтеры. А Елизавета Владимировна оставалась. Ее положение на заводе было прочным и незыблемым, ее можно было сравнить с памятником перед заводской проходной, с которым не справилось время, дожди, морозы и солнце. Памятник старел, камень темнел, за четверть века время окрасило его из светло-серого в грязно-цементный. Но ни единого скола либо щербинки на нем не было.

— Да… Раньше умели делать… — без конца восторгалась Елизавета Владимировна, обметая памятник без особой нужды веником. — Не то что сейчас…

Она благополучно доработала до пенсии, обнаружила, что размер ее плачевен, и решила еще поработать. А куда ей время девать? Собаку выгуливать по утрам и вечерам? Так не было у нее собаки! И вообще никого не было. Одна она прожила всю свою жизнь.

Она осталась. Денежек стало побольше. Она даже начала потихоньку откладывать. Как вдруг нагрянула беда!

Эта беда поначалу ей и бедой-то не показалась. Миловидный молодой генеральный директор, вежливо здоровающийся с ней каждое утро. Аккуратно вытирающий ноги о ее громадных размеров тряпку, сложенную вчетверо у входа в контору. Он осторожно улыбался ей, кивал при встрече и при прощании. А потом вдруг взял и выгнал. И объяснил это тем, что, какой бы чистюлей Елизавета Владимировна ни была, раз она не желает осваивать новые автоматизированные приспособления для уборки, ей с ее старомодной шваброй и тряпкой не место на современном предприятии. И объяснил не сам, не ей лично, а через начальника отдела кадров, или как он там у них теперь назывался? Начальник отдела по управлению трудовыми ресурсами. Она теперь и человеком быть перестала, вот как! Она трудовой ресурс, в котором и надобность теперь отпала, вот как!

Елизавета Владимировна Гришина проплакала в подушку две недели. С соседями своей бедой не делилась. Не любили они ее, считали вредной и заносчивой. Подругами не обзавелась. Потому и осталась один на один со своей печалью и крохотной пенсией. Две недели проплакала, потом еще две приводила квартиру в порядок, часами смотрела телевизор, а еще через две недели у нее неожиданно обнаружилось множество болячек. Как она раньше их не замечала, трудно представить! Но внезапно заболели ноги, руки, позвоночник. Стало слабым сердце, и начала подводить печень.

— Не жалели вы себя, Елизавета Владимировна, вот и результат. Придется лечь в стационар…

И она ложилась. Безропотно и с удовольствием. То в одном отделении полежит, то в другом. Двадцать один день бесплатная койка, душ, еда. Какой-никакой, но уход. Если кому-то из докторов ее желание проводить время в стационаре казалось странным, Елизавета Владимировна тут же резко меняла себе симптоматику. Находила более сговорчивых эскулапов и, осторожно сунув в карман белоснежного халатика пятьсот рублей или чуть больше, благополучно отправлялась на больничную койку.

Так прошло почти два года. Пока однажды в одном из отделений не уволилась последняя санитарка и ей не предложили остаться у них насовсем. То есть начать работать.

— Вы наших харчей, милочка, столько за эти два года съели, что за так должны работать! — рявкнула на нее сестра-хозяйка, когда Елизавета Владимировна попыталась пожаловаться ей на крохотную зарплату. — Опять же, любят вас больные, Лизавета, угощают…

Что да, то да, больные ее любили. Жалели. И часто, а если быть точной, то почти каждый день она уходила домой с дежурства не с пустыми руками. То денежку кто в карман халатика сунет, как она, бывало, за судно, которое сразу вынесла. То коробку конфет, то шоколадку, то яблок с апельсинами. Не бедствовала она, одним словом. Перестала бедствовать, точнее. И даже частенько втихаря жалела, что отдала родному предприятию четверть века вместо того, чтобы работать тут, в больничке. И сытно, и людям опять же от нее польза.

Люди попадались всякие разные. И добрые, и злые, и щедрые, и жадные, и отзывчивые, и равнодушные. Но случалось, что натыкалась она и на таких, которых осторожно называла про себя извергами. Это просто не люди были, а гады какие-то. И все им не так. И судно не так подала, и швабру не там оставила, и дверью громко стукнула. И вот выписываются, да, продуктов из тумбочки выгребут страсть сколько. И вот вместо того, чтобы ей отдать или еще кому одинокому оставить, возьмут и выбросят все. Она даже ахнула однажды, обнаружив целый килограмм мандаринов в женском туалете в мусорной корзине.

— Не люди, изверги! — шептала она, перемывая мандарины под струей горячей воды. — Разве же можно такому-то добру пропадать…

Ну а в основном ее, конечно, любили. И больные, и персонал. Отзывчивой она была, не склочной. Если и хотела какого-то дополнительного вознаграждения за свой тяжелый труд, то молча хотела, не требуя. И не поджимала недовольно губы если не находила в людях понимания.

Девица, которую положили неделю назад в седьмую палату, невзлюбила ее, кажется, едва на нее взглянула. Без конца ворчала, придиралась. Заставляла перемывать полы в палате и брезгливо морщила нос, делая вид, что принюхивается. А Елизавета Владимировна точно знала, что от нее ничем таким не пахнет. Она каждую смену надевала чистое белье и чистую спецодежду. А косынку каждый день стирала, крахмалила и гладила. Так эта вредная девка заявила сегодня, что от Елизаветы Владимировны их палата насквозь провоняла потом. И так смотрела гадко и надменно, что бедная старая женщина не выдержала и расплакалась в своей коморке.

— Лиза! Лиза, да вы что это удумали? — сграбастала ее огромными ручищами сестра-хозяйка, с которой они давно подружились. — Стоит из-за этой дуры слезы лить?

— А чего она? — всхлипнула Елизавета Владимировна. — При всех! Таким тоном! Вы же знаете, Марина, что я вся накрахмаленная. Вся чистая! Как же так можно-то?..

— Хватит плакать, возьмите-ка лучше шоколадку. И скушайте. Жизнь сразу слаще покажется.

Марина вложила Елизавете Владимировне в руки презентованную ей десять минут назад шоколадку, ободряюще шарахнула ей огромной лапищей по спине и сделала широкий шаг в сторону двери.

— Не обращайте внимания на нее, Лиза. Ее вообще от нас завтра переводят.

— Да? Куда? — Она даже радоваться боялась преждевременно.

— В другое отделение. Она к нам-то странно попала. На желудок жаловалась будто. А у нее проблемы с печенью. Вирусный гепатит — предварительный анализ доктора. Причем в весьма запущенной форме. Ей в нашем отделении не место. Зачем сюда явилась? То ли умная чересчур, то ли хитрая.

— Ну, может, не знала, что болит. Иногда ведь как бывает, колет и колет, думаешь одно, а колет из-за другого, — неожиданно вступилась за гадкую девчонку Елизавета Владимировна.

— Бывает. — Марина скептически поджала пухлые губы и покачала головой. — Только слышала я, девица эта знала о своем диагнозе. Анализы сдавала анонимно. Сейчас полно таких лабораторий. И там ей будто этот диагноз сразу подтвердили. А она к нам легла. Хитрая очень. А может, я что путаю…

Марина ушла, а Елизавета Владимировна, спрятав шоколадку в сумку, чтобы домой ее унести, принялась горевать. Вон оно как бывает-то! Молоденькая совсем, красивая, фигурка точеная, ножки — залюбуешься, а больна безнадежно. Будешь вредной! И еще какой! Кому она теперь нужна-то с такой болячкой? Ни замуж никто не возьмет, ни на работу. Сейчас ведь многие работодатели требуют полную медицинскую комиссию проходить, сдавать все анализы. И вот выяснится, чем девчонка больна, и что дальше? Разве возьмут ее на работу-то?

Через два часа Елизавета Владимировна снова столкнулась с девушкой. Теперь возле больничного лифта. Полностью одетая в джинсы, сапоги, теплую куртку, с объемной сумкой в руках, девушка стояла, нетерпеливо дрыгая ногой и покусывая губы в ожидании лифта. Елизавета Владимировна, с ведром в одной руке и шваброй в другой, растерялась. Вряд ли девица захочет путешествовать в лифте с санитаркой. В больничном халате от нее шарахалась, а тут при полном параде.

Кстати.

А чего это она одета полностью? Отделение, куда ее должны были перевести, этажом выше. Сбежать решила?

И старая женщина, не сдержавшись, спросила:

— Сбегаете? Ой, зря вы. Здоровье не терпит такого отношения.

Девушка тут же перестала дрыгать ногой. Обернулась на санитарку, оглядела ее с головы до ног таким взглядом, что, будь у старой женщины возможность, она бы в ведро нырнула с головой.

— Вы чего лезете, я не поняла? — прошипела она, и губы ее, щеки нервно задрожали. — Вас кто вообще просит лезть ко мне? Советчики все, понимаешь! А я просила вашего совета? Просила?

— Нет, — тихо произнесла Елизавета Владимировна. И опустила голову. — Извините.

В этот момент дверь лифта беззвучно распахнулась, девушка шагнула в кабину и требовательно спросила:

— Вы едете или нет?

— Да-да, еду.

Елизавета Владимировна засуетилась, засеменила, вошла в достаточно просторную кабину бочком, вжалась спиной в стенку. Ей было неловко. Девушка вон предложила поехать вместе, а она-то о ней сколько всего гадкого думала.

— Вам какой этаж? — вполне миролюбиво спросила девица.

— А вам?

— Мне на первый. Мне домой, — вздохнула девица.

— И мне на первый, — неожиданно соврала Елизавета Владимировна.

Зачем ей это было нужно? Зачем нужно было ехать на первый, если ее ждал неприбранный туалет этажом ниже? Надеялась, что за то время, когда медленный лифт преодолеет девять этажей, она сможет убедить девушку продолжить лечение? Но та, кажется, все уже решила для себя. И советы ей, кажется, не нужны.

— Вы простите меня, ладно? — произнесла девушка на первом этаже, когда они доехали. — Я не гадкая. Просто навалилось.

— Да будет тебе, милая. — Елизавета Владимировна едва не прослезилась. — Что мне старой будет! Ты вот зря уходишь. Надо бы полечиться.

— Да полечусь, бабуль, — пообещала девушка, тряхнула длинными волосами и неожиданно пообещала: — Я обязательно вернусь сюда, чтобы вылечиться. Обязательно. Только вот с козлом одним разберусь, по чьей прихоти я здесь. Такая, скажу вам, сволота…

Они вышли из кабины лифта, которая тут же набилась людьми. Вернуться в нее с ведром и шваброй нечего было и мечтать. Поэтому, прибрав свой инвентарь в угол подальше от постороннего взгляда, Елизавета Владимировна поспешила к выходу из больницы.

Почему ей важно было знать, встречает ли кто-нибудь бедную девушку? Не бросил ли на произвол судьбы?

В чистом халате, накрахмаленной косынке и удобных тапочках она топталась у самой двери, загораживая проход. Она не спускала взгляда с нарядной стройной девчонки, которая выскочила на улицу под пронзительный ветер с непокрытой головой.

Кто же так здоровье бережет? Эх, молодость! Как же она расточительна! А если никто не встретит?

Но девушку встречали.

Елизавета Владимировна очень долго наблюдала за парочкой, притулившейся у автобусной остановки, продуваемой насквозь. И долго думала потом, а тот ли это «козел», о котором говорила девушка, что ее встречал? Не похож как-то совсем тот миловидный парень на козла-то. Совсем не похож. И под локоток девушку поддерживал, и от ветра загораживал, и волосы поправлял.

Часом позже Елизавета Владимировна напрочь позабыла о девице, потому что получила страшный нагоняй за не убранный вовремя туалет. И так усердно работала остаток рабочего дня, что к вечеру разболелась спина и ноги. И утром она еле поднялась. И еле отработала смену. А вечером едва не пропустила выпуск новостей, который не пропускала ни разу. Задремала от усталости. Вздрогнула и проснулась на словах диктора об очередной жертве маньяка. Громко он так сказал, с выражением и печалью в голосе. Она и проснулась оттого. Широко зевнула и сразу потянулась за очками. А когда надела их и взглянула на экран, то обомлела.

С экрана на нее смотрело улыбающееся лицо той самой девицы, которая изводила ее придирками. Ее убил минувшей ночью маньяк. Она стала его очередной жертвой.

— Убедительная просьба к жителям города… Если вы обладаете какой-то ценной информацией…

А она обладает такой информацией? Сказанное вскользь в лифте о ком-то неизвестном Елизавете Владимировне можно считать такой информацией? Телефоны! Надо записать телефоны, на которые ссылается диктор, а потом подумать. Хорошо подумать, может ли она стать полезной. И нужно ли ей это вообще?

Глава 16

— Что ты на это скажешь, Самохин?

В сторону притихшего Ильи Самохина полетели сводки происшествий за минувшие сутки, распечатанные на трех листах. Они вспорхнули тремя печальными чайками и опустились возле ладоней Ильи. Взять их в руки он не решился. Да он уже все знал. Полковник крепко сжал кулаки, повертел худой морщинистой шеей. Лицо его сделалось багровым от гнева. В сторону Володи Воронова он не смотрел.

Да, да, тот оказался прав! Умник! Взятый под стражу учитель начальных классов оказался просто больным человеком. Хорошо маскирующимся, но больным. И не убийцей он оказался. Хотя и написал чистосердечное признание. И еще Воронов со слов якобы свидетельницы утверждает, что убийца высок ростом, мускулист и молод. Но это опять же он утверждает — Воронов! Протокола-то, протокола нет! Под протокол его свидетельница отказалась говорить. И никакие угрозы и уговоры якобы не возымели на нее действие.

— Товарищ полковник… Но он же написал признание! Кто мог знать?

Самохин начал медленно вставать с места, смотреть на него было больно, он выглядел жалким и подавленным. Все его мечты о досрочном звании разлетелись вдребезги. Коллеги подтрунивали, жена грозилась уехать к маме. А все потому, что он, предвидя скорые новые погоны, кафе заказал и уже предоплату внес. Идиот.

— Так, сядь, Самохин! — прикрикнул на него полковник.

И повернул все же багровое от гнева лицо в сторону Воронова. И пробурчал:

— Докладывай.

— Миронова Татьяна, двадцать четыре года. За несколько часов до гибели выписалась из стационара, где проходила лечение с предварительным диагнозом острый гастрит. Диагноз не подтвердился. Ей поставили другой, гепатит в запущенной форме, и выписали направление в другое отделение, которое занимается исключительно лечением подобных больных. Но она сбежала.

— Причина? — спросил полковник.

— Причины ее близкие называют всякие разные: от нервного срыва до нежелания лечиться. Родной брат, например, утверждает, что Миронова в диагноз не поверила. Что она будто до того, как лечь в больницу с приступом острого гастрита, сдавала анализы, и там ей сказали, что все у нее в порядке. Никакого гепатита будто бы нет. Равно как и СПИДа, и сифилиса.

— Где она сдавала анализы?

— Этого брат не знает. Утверждает, что она пользовалась услугами лаборатории, где сдают анализы анонимно. В ее бумагах мы не нашли никаких подтверждений, что она где-то сдавала кровь. Подругам тоже ничего не известно. Мои ребята выяснили, товарищ полковник, что в нашем городе существуют двадцать четыре медицинские лаборатории, которые оказывают услуги подобного рода.

— Какого рода? — не понял полковник.

Честно? Он прослушал. Он ворочал шеей в свободном воротнике форменной рубашки, будто та ему жала. Ему уже загривок жгло. На восемнадцать ноль-ноль было назначено совещание у губернатора именно по этому вопросу. И он уже предвидел, каких пряников ему там надают.

«Как продвигается расследование? Что нового имеете нам сказать? Все еще топчетесь на месте? Какие-то, какие-то рабочие версии, заслуживающие внимания, есть?..»

Вот приблизительно то, что он услышит. И вот на что у него нет ни одного четкого, конкретного ответа. И вот за это-то он и может лишиться своего насиженного места, с которого хотелось бы благополучно выйти на пенсию.

— Какого рода услуги, капитан?

— Это лаборатории, где человек может сдать анализы без паспорта. Просто назвать вымышленное имя или вовсе его не называть. Приходишь, тебе присваивается номер, ты оставляешь номер телефона, свой, или друга, или соседа. Можешь не оставлять вовсе. Потом тебе звонят или ты звонишь. И по номеру узнаешь результат, болен ты или нет.

— Как удобно, — произнес тихо полковник.

И тут же вспомнил о своем друге юности, которому проходу не давали, когда у него обнаружилось какое-то венерическое заболевание. Из больницы, помнится, даже с участковым к нему домой приезжали, чтобы заставить лечиться. Разговоров тогда, разговоров было. Парню даже пришлось уехать, потому что ни одна приличная девушка не желала с ним встречаться. Если уж быть откровенным до конца, то и сам он начал друга сторониться. Боялся при встрече руку ему пожимать. А вдруг?..

— Это удобно, конечно, — встряхнулся он от воспоминаний. — Только я не могу понять, что тебе это даст? Зачем ты про эти лаборатории заговорил?

— Мои ребята методично начинают работать с персоналом, — ответил Воронов.

— Зачем? — округлил глаза полковник. — Я не понял, зачем тебе это? Лаборатории какие-то? Она анализы черт знает когда сдавала, а погибла только минувшей ночью. Ты зачем людей бросил на эту пустышку, капитан?

Наконец-то! Наконец у него появилась возможность выпустить пар по полной. И, встав с места, он принялся так орать, что секретарша в приемной испуганно время от времени вжимала голову в плечи.

— Сидят они, понимаешь, жопами кресла греют! Вместо того чтобы по городу рыскать в поисках преступника! По командировкам бесполезным катаются, бюджетные деньги тратят! — орал полковник в сторону Воронова, тут же перевел взгляд на Самохина. — Или хватают кого ни попадя, понимаешь! Всякого, кто на себя пальцем ткнет! Работнички! Что вот тебе, Воронов, дались эти лаборатории, что? Отвечать!

И он замолк на полуслове, заметив во взгляде капитана странное сочувствие. Не подобострастие, не боязнь, а именно сочувствие. Понимал, засранец, каково сегодня будет полковнику на совещании у губернатора. Понимал и жалел! Тоже еще…

— Я по-прежнему склоняюсь к мысли, что наш убийца имеет какое-то отношение к медицине, — ровным спокойным голосом отрапортовал Воронов.

— К мысли он, понимаешь, склоняется! — фыркнул полковник и медленно осел в кресло. — К версии, Воронов! К версии ты должен склоняться, а не к мыслям своим! Их у нас знаешь сколько! У каждого здесь присутствующего! А ты до сих пор… Кстати, ты поначалу нам дантиста сватал на роль подозреваемого. А теперь что же? На лаборанта поменял?

Воронов благоразумно промолчал.

— Отвечать! — крикнул снова полковник и кулаком свой приказ о стол пригвоздил.

— Вполне возможно, что ранее преступник имел какое-то отношение к зубоврачебному процессу. Он или кто-то из его близких, вполне возможно, умерших от онкологии. Это объясняет сложную по своему составу инъекцию, которую сделали нашей свидетельнице.

— А может, он сам болен, оттого и убивает? — со слабой надеждой спросил Самохин.

Он готов уже был Воронову помогать. И всех онкологических больных города проверить. Но Воронов разочаровал, он отрицательно мотнул головой и сказал, что вряд ли. Вряд ли убийца болен.

— Он в великолепной физической форме, товарищ полковник.

— Это тебе кто, снова твоя свидетельница по секрету сообщила? — поддел полковник.

— Так точно, товарищ полковник. Он великолепно сложен и силен. Если бы он был болен, она бы с ним справилась. Она владеет восточными единоборствами. И своего мужа, по слухам, неоднократно укладывала на обе лопатки.

— Кстати, а муж-то ее не нашелся? — вспомнил полковник и недобро глянул на Воронова.

— Нет, товарищ полковник.

— А может, это она его, а? Она его куда-нибудь припрятала, уложив на лопатки насовсем, а? Как считаешь, капитан?

— Исчезновением ее мужа занимается Сергеев Глеб Станиславович, товарищ полковник.

Воронов недоуменно поднял брови, давая понять, что не понимает: при чем тут муж Богдановой, если они ведут разговор о другом? Полковник решил ущипнуть его побольнее? Это ничего, конечно, он стерпит. Просто время идет. Время неумолимо утекает для следующей жертвы.

— Ладно… — ворчливо откликнулся полковник, завалившись на один подлокотник кресла и постукивая себя пальцами по колену. — Еще раз озвучь свои так называемые мысли, если версии у тебя ни черта нет!

— Убийца, по моим соображениям, — снова намеренно подчеркнул Воронов, — имеет отношение к медицине. То есть он хорошо разбирается в лекарствах. Умеет сделать укол. Умеет так обработать тело жертвы антисептиком, что на нем не остается ни единого следа. И антисептик, замечу, не бытовой. Мужчина высокий, сильный, замечательно сложен и, скорее всего, имеет привлекательное лицо, раз жертвы идут с ним добровольно. Он нравится женщинам. Но замечу… — и тут Воронов поднял вверх указательный палец. — Он нравится тихим, робким, несмелым женщинам. Или он выбирает именно таких женщин, расточая на них свое обаяние.

— Ах, он еще у нас и обаятельный! — фыркнул полковник. — Ты вот понимаешь, что сейчас делаешь, капитан?! Ты вот сейчас пункт за пунктом перечеркиваешь все соображения психологов, которые трудились над психологическим портретом этого убийцы! Это месть у тебя такая мозгоправам, да?! С чего это ты такой у нас один умный! Все, понимаешь, кругом дураки, а капитан Воронов умный! Чего же тогда не добрался до сих пор до убийцы, а?! Что вообще делается с тобой в настоящий момент?

Огарев понимал, что несправедлив. Который месяц ведется кропотливая работа: собирается информация, проверяется, отсеивается. Задействовано множество людей, но…

Но воз, как говорится, и ныне там. Преступник безнаказанно и с удовольствием, судя по всему, убивает. А его подчиненные, вместо того чтобы заниматься его поимкой, мямлят, черт бы их побрал! Самохин хоть кого-то в отдел притащил! Хоть кого-то. А у Воронова даже подозреваемого нет. То какой-то разжалованный стоматолог, случайно потерявший монетку, то теперь лаборант, да еще и красавчик! Тьфу! Его с такой информацией сегодня у губернатора просто засмеют.

— В общем, так, капитан.

Огарев выпрямился, расправил подлокотник кресла, под тяжестью его веса кожа пошла морщинами. Глянул на Воронова, нехорошо глянул, не по-доброму.

— Если к завтрашнему вечеру у тебя не будет никакой информации, версии, подозреваемого, то… То можешь передавать дела…

Он наткнулся взглядом на Самохина, сидевшего с пунцовым лицом. Шею вытянул, ждет! Нет, Самохин тоже не вариант. Этот таких дел наворочает, что самому придется рапорт писать. Поэтому Огарев не стал уточнять и снова повторил:

— То можешь передавать дела. Все понял?

— Так точно, товарищ полковник.

Воронов не смотрел на полковника. Он вообще ни на кого не смотрел. У него в кармане нервно дергался мобильник. Кто-то пытался до него дозвониться. И это могло быть важным. Поэтому он не мог дождаться, когда, наконец, Огарев закончит разнос и отпустит их. И как только очутился за дверью кабинета, сразу полез в карман за телефоном.

Странно, но ему звонили из дежурной части.

— Тут тебя одна дама преклонных лет дожидается, Володя. Утверждает, что по очень важному делу.

— О господи! — Воронов закатил глаза. — По какому еще важному делу?

— Связанному с убийством последней девушки. Утверждает, что обладает важной информацией. Прикинь, так и говорит: обладаю важной информацией.

Обладателей важной информации после обращения новостных ведущих появилось пруд пруди. И видели-то они что-то, и слышали, и знали. Носители информации — в основном, конечно же, дамы преклонного возраста — звонили, толпами ходили в отдел, только толку от этого не было никакого. Одна пустота!

— Ты это, спровадь ее кому-нибудь, идет? Мне ну просто некогда!

И он хотел добавить, что, если за сутки не раздобудет хоть какого-то подозреваемого, завтра Огарев его выгонит. Но промолчал.

— Я пытался, — признался дежурный. — Она настаивает. Говорит, что лично была знакома с девушкой, которую убили последней. И что видела ее молодого человека.

— Кого, кого она видела?! — насторожился Володя и скорым шагом пошел к дежурке.

— Парня девушки.

Насколько было известно Воронову, и брат ее утверждал, и подруги, у погибшей не было молодого человека. Уже больше полугода она ни с кем не встречалась. Дома, конечно же, тоже не сидела вечерами и в выходные дни, но о молодом человеке им было ничего не известно. Не было его!

— Ладно, я уже здесь.

Воронов отключился, убрал телефон, кивнул дежурному и уставился на пожилую женщину с большой сумкой, нервно прогуливающуюся по периметру помещения до турникета. Женщина была преклонных лет, сделал вывод Воронов, внимательно осмотрев морщинистое лицо, но шаг был легким и уверенным. Энергичная! Этих он особенно побаивался. Синюшные губы недовольно поджаты. Из-под темной вязаной шапочки на лоб выпущено три легкомысленные кудряшки. Широкое темное пальто из добротного драпа в елочку. Невысокие ботинки на плоской подошве. Она мало чем отличалась от многих других, осаждающих последние дни их отдел.

— Вы начальник? — спросила она, с сомнением рассматривая Воронова.

Слишком молодой, слишком смазливый, слишком несерьезный, сделала она вывод, который Воронов безошибочно угадал по ее вздоху.

— Тот, который занимается маньяком? Вы? — уточнила она.

И покачала головой. Будто упрекая его за молодость и смазливость. Будто это именно и мешало поимке опасного преступника.

— Так точно. — Он даже чуть оробел на какие-то пару минут. — Мне сказали, что у вас есть информация?

— Да, есть, — кивнула она, и три волосяных колечка, выпущенные из-под вязаной плотной шапочки, чуть шевельнулись.

— Я вас слушаю. — Он упер руки в бока, решив покончить с ее пустой болтовней еще на подступах к турникету, в который она вцепилась левой рукой.

— Вы хотите сказать, что станете со мной говорить прямо в коридоре?! — ужаснулась женщина. И кудряшки на лбу возмущенно задрожали. — А протокол? А художник?

— Какой художник? — нахмурился Воронов.

Подготовленность дамы нагнала на него еще больше тоски. Такой попробуй отказать, тут же побежит жаловаться.

— Я видела того козла, по милости которого она очутилась в больнице. Вот! — И узловатый палец, оставив в покое турникет, проткнул воздух между Вороновым и бабулей. — Я спрашиваю, чего домой-то? Сбегаешь? Лечиться надо. А она, полечусь, говорит, обязательно, только с козлом одним разберусь. Как там дальше-то она сказала?..

Ее потемневшие от возраста верхние зубы потеребили нижнюю губу. Женщина пыталась вспомнить дословно.

— А, вот! С козлом, говорит, одним разберусь, по чьей милости я, говорит, здесь очутилась. И вернусь. Такая, говорит, сволота!

— Так…

Воронов сделал знак дежурному, тот нажал нужную кнопку. На столбике зажглась неоновая зеленая стрелка. Женщина толкнула турникет и пошла на Воронова.

— Идемте в мой кабинет. — Он сделал ей знак следовать за ним. — Вполне возможно, вы окажете нам огромную помощь. Как, простите, вас звать-величать?

— Елизавета Владимировна, — сразу заважничав, с надменной интонацией произнесла пожилая женщина. И добавила: — Гришина.

В кабинете она сразу пожелала снять пальто и шапку. Развесила все на стульях для посетителей, села напротив Воронова и начала свое долгое повествование.

И он узнал, что прежде с этой девицей у Гришиной не сложились отношения. Девушка хамила ей всячески и пыталась унизить. И Елизавета Владимировна, если честно, переживала. И даже один раз поплакала. И если честно, девушку немного ненавидела. До тех пор, пока не узнала, какой диагноз ей поставили. Когда узнала, то запереживала. И даже поехала с девушкой в лифте на первый этаж, хотя ей туда совсем не нужно было. И нагоняй потом получила за самоуправство.

— Что же вы такого натворили? — искренне изумился Воронов.

— Так простояла минут десять, а то и пятнадцать, наблюдая за этой милой парой, — нехотя призналась Елизавета Владимировна. — Швабра с ведром в углу у лифта, а я глазами торгую. Мне убираться надо, а я подглядываю! Разве порядок?

— За милой парой… — эхом повторил Володя. — То есть вы уверены, что эти двое были парой? Что у них были отношения?

— А как же! — возмущенно отозвалась Елизавета Владимировна, скрестила руки на груди, глянула на Воронова, как на дурачка. — Если двое молодых людей стоят, милуются, целуются, это как, по-вашему, называется?

Но у девушки не было парня, хотелось заорать Воронову в ответ. И брат утверждает, и подруги в один голос говорят — парня у погибшей не было! Никто о нем не знал. Никто, кроме Гришиной Елизаветы Владимировны, получается? Может, она того, привирает? Наговаривает. А смысл?

— Я не вру! — вдруг выпалила она, будто мысли его прочитала. — Парень миловидный такой, симпатичный.

— Если увидите, узнаете?

— А то! У меня память на лица знаешь, мил человек, какая! Всю жизнь со шваброй и тряпкой. Всю жизнь наблюдаю. Научилась. И за лицами, и за ногами. Такая работа, такая привычка. И это еще… Я могу с вашим художником его составить… — Она вдруг смутилась, забыв нужное слово.

— Фоторобот? — подсказал Воронов, сжалившись над старой женщиной.

— Да, да. Помню его лицо очень хорошо. Миловидный такой, светловолосый, кудряшки на ветру вот так, — и она взмахнула поверх своей головы рукой. — Цвет глаз, конечно, не скажу. Далековато было. Круглолицый такой.

— Рост?

— Ой, высоченный! Девица не маленькая. А он на голову ее выше почти был. Она к нему прижималась когда, его подбородок как раз у нее на макушке лежал.

— Худой, крупный, полный?

— Не худой и не толстый. Нормальный. Как вы вот, к примеру. Джинсовая курточка, шарф большой мотался аж до коленок. Джинсы, сапоги или ботинки высоченные такие с железяками.

— Он ее встречал, получается?

— Да. Ждал на остановке. Они обнялись. Она что-то говорила и говорила ему. И в грудь ему вот так… — Женщина сжала кулачки и изобразила, как девушка била в грудь встречавшего ее юношу. — А он потом ее прижал к себе-то и подбородок ей на голову положил. Она и затихла. Он ее потом под локоточек и в автобус повел.

— Сам с ней поехал?

— Ой, вот врать не стану. Сказать не могу. Но сумку свою больничную она сама вроде несла. Ой! — ее лицо сделалось испуганным. — А чего это я позабыла-то? Сама она сумку-то несла или он?! Щас, щас, щас… Ой, ой, старая! Забыла? Щас, щас, щас…

Гришина Елизавета Владимировна прижала указательные пальцы к вискам, зажмурилась. Затихла на мгновение и уже через минуту-другую широко улыбнулась.

— Конечно! Вспомнила! Конечно, он сумку-то из ее руки взял, когда встретил-то сразу. Это уже потом, потом, когда автобус показался, она сумку взяла у него. Да.

— Если она забрала у него свою сумку, то, возможно, он и не поехал с ней?

— Может быть, может быть. — покивала Гришина. К чему он подводил своими вопросами, он и сам не знал. Неужели тот, кого видела Богданова Арина темной ночью на месте преступления, осмелился показаться с девушкой днем? Он это или не он? Его имела в виду заболевшая гепатитом девушка или нет? Почему он, если встречал ее на остановке возле больницы, не поехал с ней? И да! Сумка!

Из отдела Воронов выходил уже через десять минут, благополучно спровадив Елизавету Владимировну к экспертам для составления портрета парня погибшей девушки. Парня, о котором никто ничего не знал. Еще через двадцать минут он уже звонил в квартиру погибшей. Открыл ее брат. Высокий молодой человек осунулся, лицо не брито, глаза заплаканы.

— А, это вы… — узнал он Воронова и протянул ему руку. И глянул со злой надеждой. — Поймали?

Шустрый! Воронов чуть не фыркнул ему в лицо. Сдержался. И головой отрицательно качнул. Шагнул вперед, спросив:

— Я войду?

— Да входите уже, раз пришли. — Парень вздохнул, отступил от двери, впуская его в квартиру, полную теней родственников. — Народ собирается. А тело-то вы когда отдать собираетесь?

— Извини, Андрей, — не сразу вспомнил Воронов имя брата погибшей. — Давай об этом чуть позже. Появилась кое-какая информация. Мне ее надо проверить. Возможно, это сыграет важную роль в расследовании.

— Проверить… Возможно… Как это у вас все… Ненадежно как-то! — выпалил он, долго подыскивая нужное слово. — Всегда так?

— По-разному, — уклончиво ответил Воронов, хотя внутренне возмутился.

Ишь, шустрый какой! Пойди найди иголку в стоге сена. С той и то проще будет. А тут изворотливый, хитрый, не оставляющий следов преступник. Никто его не видел, никто его не знает. Повезет, если старая уборщица видела именно его. Если его, и если ничего не выдумала.

— Заходите в комнату сестры. Туда все боятся заходить. Будто она тут… Будто он ее тут… — Голос парня заскрипел, задрожал, плечи дернулись, и он, прикрыв глаза кончиками пальцев, заплакал. — Простите… Простите… Не могу поверить, что сестры нет! Она была такая… Такая живая! Позитивная! Простите…

Воронов вошел следом за братом погибшей в ее комнату. Осмотрелся. Уютно, современно. Широкий кожаный диван белого цвета, черный ковер перед ним, черный низкий столик, встроенные шкафы для одежды. Громадная плазма напротив дивана. Черные шелковые шторы на окне.

— Где ее сумка? — спросил Воронов, нигде не обнаружив дорожной сумки девушки.

— С ней была. Пропала, — выдавил Андрей через силу. — Вместе со всеми ее вещами.

— Я не о дамской сумке. Я о той, с которой она из больницы приехала. Она ее сюда привезла?

— Что? — Он наморщил лоб, мокрые ресницы застыли, взгляд остановился. Кажется, он ни черта не понимал. — Какая больница?

— Так, Андрей, давайте вы возьмете себя в руки и сосредоточитесь на моих вопросах. — Воронов уже подошел к встроенным шкафам. Насчитал четыре двери. Потянул на себя одну. — Я загляну?

— Валяйте, — вяло отреагировал парень и осторожно присел на край дивана сестры. — Только не пойму, что вам это даст? Я уже все карманы ее проверил. Думал, хоть что-то найду. Хоть какую-то зацепку. Номер телефона там или чек из этой долбаной лаборатории, куда она ездила сдавать анализы. Нет, ну вот вы мне скажите: как такое возможно?! Кровь замечательная, а диагноз черт знает какой! Разве так бывает?!

Володя слушал его вполуха, внимательно осматривая полки шкафов. По карманам не полез, раз брат утверждает, что все обшарил. Там наверняка пусто. Сумка пока не попалась.

— Зачем она решила сдать кровь именно так?

Воронов нагнулся перед коробками с обувью. Такое множество! Даже у его жены было меньше. А она модницей была известной. Мама — их негласный семейный психолог — настаивала, утверждая, что, если женщина шикарно одета, у нее повышается самооценка. У его жены это, видимо, зашкалило, раз она разрушила их семью.

— Понимаете, она боялась, что у нее что-нибудь обнаружится и это предадут огласке. Она… Сестренка некоторое время назад, год назад примерно, встречалась с одним иностранцем. Потом он уехал, и она из каких-то своих источников узнала, что у него серьезные проблемы со здоровьем обнаружились. Вот она и не захотела светиться. — Андрей сжался весь, обхватил плечи руками, принялся раскачиваться взад-вперед, повторяя как заклинание: — Все же было хорошо… Все же было хорошо… как такое возможно?

— Может быть, ее заразил новый партнер?

Воронов отодвинул пару коробок и едва не закричал от радости. Сумка! За штабелем обувных коробок обнаружилась большая женская сумка, туго набитая чем-то. Он вытащил из кармана большой носовой платок, который выручал его неоднократно. Подхватил за угол сумки и потащил ее из шкафа. Осторожно поставил на ковер. Глянул на Андрея. Тот даже не заметил, погруженный в свою печаль.

— Это ее сумка, Андрей? — окликнул его Воронов. — С ней она вернулась из больницы?

— Что? — Тот дернулся, глянул, болезненно сморщился. — Да, кажется, да. Я на работе был, когда она выписалась. Но сумка с ней была в больничке, это точно.

— Ее кто-нибудь трогал?

— Кого?

— Сумку кто-нибудь трогал?

— Кто, например? — Все тот же рассеянный непонимающий взгляд.

— Вы, например! — Воронов начинал терять терпение. — Когда карманы ее одежды проверяли!

— Так я не видал сумки-то. Она где была? В шкафу? Я не видал!

— За коробками с обувью.

— А-а-а, тогда понятно. Я туда не заглядывал. А что в ней? — И он потянулся, сполз с дивана коленками на ковер, попытался схватить за молнию.

— Стоп! — крикнул Воронов, и рука брата погибшей повисла в воздухе. — Не надо ее трогать! На ней, возможно, остались отпечатки.

— Чьи? Танины? Так их тут полно! — Он повел подрагивающей рукой вокруг себя. И снова всхлипнул. — Только и всего, что от нее осталось. От живой! Господи… Господи, за что?!

Чтобы как-то отвлечь его, Воронов заставил Андрея поискать чистый полиэтиленовый пакет, желательно размером побольше. Тот ушел и пропал. Минут двадцать его не было. Воронов успел и в сумку заглянуть, и среди вещей покойной порыться. Ничего интересного. Андрей прав. Ни клочка бумаги, намекающего на что-то, что могло бы им помочь в поимке преступника. Ни единого намека на существование у Татьяны молодого человека. Мобильный телефон с места преступления пропал вместе с дамской сумочкой. Мобильный оператор, после вручения ему ордера, пока готовит информацию. Но что-то подсказывало Воронову — они там ничего не найдут. Эта хитрая тварь вряд ли засветилась на телефонной связи с Татьяной.

— Вот. Такой пойдет? — Андрей вернулся в комнату покойной сестры и протянул Воронову большой пакет для продуктов. — Чистый, новый.

Воронов упаковал в него сумку Татьяны, искренне надеясь на чудо. Искренне надеясь на то, что на ней остались отпечатки парня, который ее встречал возле больницы. И о котором ничего не было известно Таниным близким и друзьям. Но он все же уточнил у Андрея еще раз.

— Понятия не имею, кто ее мог встречать! — искренне изумился тот. — Она ни разу не обмолвилась ни о ком. И вообще, у меня сложилось впечатление, что после последнего неудачного романа она стала остерегаться мужчин.

Остерегалась, да не всех! Если, конечно же, Гришина Елизавета Владимировна ничего не напутала, не приврала и не придумала от скуки.

Он вернулся в отдел. Сразу отправил сумку погибшей на экспертизу и отправился в кабинет, где Гришина должна была работать с экспертами по составлению фоторобота.

Главный специалист в данном вопросе — Машин Иван — отсутствовал.

— Дочка у него заболела, а жена в больнице лежит, вот его и нет, — объяснил Никита Сизов, который чего-то околачивался в их кабинете. Наверняка заварку пришел клянчить. — Вон и Григорий сработал не хуже. Взгляни, Володя, взгляни.

Воронов принял у Никиты из рук портрет и в первый момент чуть не рассмеялся.

— Вы охренели, что ли, мужики! — рассвирепел он через минуту, рассматривая фоторобот под разными углами. — У меня какой труп по счету, а? Подсказать или сами вспомните? Вы чего тут ерундите-то?

— Мы не ерундим, — проворчал Гриша и зашуршал бумагами на столе. — Тетка эта того, блин… Достала!

— Она вас достала, и вы вместо того, чтобы работать, как следует, портрет Есенина мне тут подсовываете?! На знаменитого покойника мне, что ли, все убийства свалить, а?!

— Ладно, Володь, ты не кипятись. — Никита хихикнул и Грише подмигнул. — Я же тебе говорил, что озвереет.

— Играетесь все! — Воронов выругался. — Ну! Есть что стоящее?

— Вот что у нас вышло часом позже. — Теперь уже Гриша, помощник Машина Ивана, протянул портрет Воронову. — А сначала ну никак. Бестолковая какая эта Елизавета Владимировна. То такой нос, то вроде нет. То снова не такой, то вроде и да… С инфарктом можно свалиться от такой свидетельницы, чес-слово!

— Плохой свидетель лучше, чем никакого, — проворчал Воронов, внимательно рассматривая фоторобот. — Это первый свидетель, который у нас появился за такое-то время.

— А Арина твоя Богданова? А? Разве не свидетельница? — напомнил Никита, помахивая в воздухе портретом покойного знаменитого поэта. — Она убийцу твоего не только видела и слышала, но еще и на себе ощущала. Замечу, вовсе без одежды! Голого!

— Толку-то! Лица не видела. Голос опознать не может. По запаху мятной жвачки, что ли, его искать! Ты вон, Никитушка, тоже, между прочим, любишь дыхание освежить.

Воронов с Григорием уставились на жующего жвачку Никиту. Тот от растерянности замер, потом отмахнулся:

— Да идите вы, шутники! — и обернулся к Володе: — Ты чего там нам в лабораторию приволок? Лаборант позвонил, сокрушается. Говорит, одного белья с носками грязными полсумки.

— Работай, Никитушка, работай! — Володя скроил сочувствующую улыбку. — Особое внимание на саму сумку. На ней могли остаться отпечатки этого вот парня. Может… Ну может, сейчас хоть повезет, а?

Повезло ему на следующий день. Когда он собрал своих подчиненных в своем кабинете на утреннее совещание.

— Вот этот человек, по свидетельству очевидца, встречал погибшую возле больницы. — Воронов встал со стопкой размноженных композиционных портретов, прошелся по сотрудникам и вручил каждому в руки. — Внимательно всмотритесь. Может быть, где-то пересекались. Или…

— Так я видел его, Владимир Иванович. — Ваня Хромов даже побледнел от волнения, вскакивая со стула. — Я видел этого парня, точно!

— Где?! Говори, Иван!

— В одной из лабораторий видел. Он там работает.

— Адрес!

— На Свердлова. Лаборатория маленькая.

Разволновавшийся Ваня без конца потряхивал в воздухе бумажным портретом. И переминался с ноги на ногу. Это было первое его серьезное задание, полученное от Воронова. Полгода после того, как устроился, он только бумаги и разбирал. Потом над отчетами изнемогал. И все мечтал и мечтал о настоящем интересном деле.

Ему досталось из всего списка пять небольших лабораторий. На самом отшибе. Более опытные коллеги сочли, что с него хватит. И наверняка были уверены, что новичок не справится. А у него вдруг выстрелило! Да как!

— Но народ туда идет. Даже очередь, — продолжал тараторить Ваня. — Я тоже в хвосте пристроился и начал так издалека вопросики всякие задавать.

— Какие вопросики? — скептически скривил губы сидевший слева от него сотрудник, считавшийся одним из лучших в отделе.

— Ну…

Иван засмущался, даже кончики ушей сделались красными, глянул виновато на Воронова, мол, он не хотел ничего лишнего, он только в интересах дела и все такое. Но Воронов не осудил, по ходу, лишь ободряюще кивнул. И Ваня продолжил:

— Так издалека у девушки одной спрашиваю, а точно анонимность соблюдается? А то, может, как в банке? Про права клиентов базарят, а по первому требованию всю твою подноготную органам выложат. Может, и тут так же? Типа анонимно, анонимно, а если что-то серьезное обнаружат, под руки схватят и запеленают. А она головой покачала, улыбается. Нет, говорит, точно знаю, говорит, что тут все верняк. Каждый месяц, говорит, проверяюсь.

— Чего это так часто-то? Проститутка, что ли? — вставил все тот же недоверчивый коллега.

— Ну да. Она и не скрывала. Даже визитку мне свою дала. Говорит, если со здоровьем все нормально. Ну… У меня, в смысле, то, мол, звони. Я, говорит, чистая…

— Дальше! — потребовал Воронов, пресекая ядовитые смешки.

— Мы разговорились. Она сказала, что про лабораторию узнала от подруг. Рекламы-то особой нет. Даже в Интернете, я проверял. Более маститые выдавливают конкурентов. Указатель есть на улице, а так… — Иван перевел дыхание, глянул на портрет в руках. — Этот парень там лаборантом работает, товарищ капитан.

— Откуда знаешь? — Воронов недоверчиво прищурился.

— А я кровь сдал, — признался неожиданно Ваня под улюлюканье и аплодисменты коллег. И тут же принялся неловко оправдываться: — Не мог же я выстроить весь персонал и начать его опрашивать. У меня таких полномочий нет. А когда твоя кровь капает в пробирку, а ты нервно улыбаешься, то спросить можешь о чем угодно.

— Это тебя тоже путана научила? — поддел коллега.

Иван не ответил, снова взглянув на капитана.

— Что удалось выяснить, Иван?

— В общем, принцип там такой… Как и везде, где анализы можно сдать анонимно… Платишь деньги. К слову, немного. Дешевле, чем в обычных лабораториях. Я проверял по прайсу. Сдаешь кровь. Тебе присваивается идентификационный номер. Оставляешь номер телефона.

— Стоп! — прервал его Воронов, приложив к губам указательный палец. — Номер телефона… Это обязательно?

— Нет. Можно самому звонить, спрашивать о результатах. Но некоторые, как я заметил, номера свои оставляют. И еще я заметил…

— Что, Иван? Не томи!

— Там есть камеры. Перед входом в само здание. В гардеробной. И в коридоре, где народ тусуется. Я тут подумал, товарищ капитан, если девушки обращались туда, то, может…

— Молодец! Может! Все может! Но… — Воронов сделал паузу, осмотрел сотрудников. — Но кто знает, работают ли камеры эти или это просто муляж. Второе — как долго хранятся записи. Третье…

И Воронов уставился на притихшего Ивана.

— Тебе наличие камер не показалось странным, Иван? Как можно сохранить анонимность, если портрет твоего лица засветился на камере?

— Но своих имен-то там никто не называет, товарищ капитан, — заметил один из сотрудников. — Только номера.

— И номера телефонов, — задумчиво отозвался Воронов, не сводя глаз с Ивана.

По всему было видно, что тот что-то хочет сказать.

— Говори, Ваня, — позволил он.

— Я тоже подумал о том же, товарищ капитан, — признался он. — Какая к чертям анонимность, если вычислить, кому принадлежит плохая кровь, проще простого.

— И как это? — не поверил опытный коллега.

Его все время задевало, что Ваньке так неожиданно повезло. Он сам лично занимался распределением лабораторий для проверки между сотрудниками. Сам лично нарезал Ваньке кусок победнее, заранее зная, что там мимо, что там не выстрелит.

— Я сижу в коридоре, — начал объяснять Иван. — Подходит моя очередь. Камера зафиксировала время, когда я вошел в кабинет. Допустим, десять тридцать пять.

— И что? — фыркнул все он же.

— А в кабинете забора крови, где мне присваивается идентификационный номер, сидит лаборант и заносит все в компьютер. Понимаешь? Там-то тоже время высвечивается. Вместе с номером, получается, они получают портрет моего лица. И если кровь плохая, то…

— То установить человека, которому она принадлежит, визуально не представляет никаких трудностей, так? — перебил его Воронов и уже с интересом уставился на Ивана. — И что ты думаешь? Вот сейчас мы установили и совершенно точно знаем, что парень, который встречал нашу жертву, работает в кабинете забора крови, и?..

— Она была уверена, с его слов, возможно, что совершенно здорова, — с некоторой запинкой, не отрывая взгляда от капитана, начал говорить Иван, не подозревая о том, что выстраивает версию, о которой все они мечтали со дня первого убийства. — Она считала себя здоровой, но оказалась больной. Серьезно больной… Получается, что… Либо она изначально была больна, а анализы почему-то не показали. Либо в лаборатории что-то напутали…

— Либо? — нетерпеливо торопил его Воронов.

Он, честно, шевельнуться боялся. Боялся спугнуть, сбить с толку толкового парня. Прорыв? Возможно, черт побери!

— Либо ее заразили там, — выпалил Иван и запнулся на мгновение, и тут же продолжил, сильно бледнея: — Намеренно! Либо ее заразили там намеренно, товарищ капитан!

— Вот ты там был. Скажи, такое возможно? — пристал к Ивану коллега, досадующий сейчас на себя как никогда прежде. — Я когда кровь сдавал в платной лаборатории, то… Там каждый образец при мне упаковывается герметично. При мне, замечу!

— Никто не помешает его потом вскрыть и запаковать снова, — пожал плечами Иван, он честно не понимал нападок со стороны коллеги. Да и не до того ему было. В голове было тесно от разных мыслей. — И еще… Ничто не может помешать этому лаборанту использовать зараженную иглу, к примеру. У него всегда есть под рукой такой материал. И он стоял ко мне спиной, когда манипулировал там со своим инструментарием. Я не мог видеть, что он там делает.

— Молодец, Ваня! — подхватил Воронов, возвращаясь на место. И застучал, застучал пальцами по краю стола, бездумно осматривая лица подчиненных. — Но тут есть одно «но»… Все предыдущие жертвы были здоровы. Эксперты тщательнейшим образом исследовали их тела, кровь. Все, кроме последней. Все предыдущие жертвы были изнасилованы после наступления смерти. Все, кроме последней. Эта оказалась нетронутой. Почему?

— Потому что он знал, что она больна, — посыпалось отовсюду.

— Да. Знал. Но почему скрыл от нее? Что за этим стоит? Не могу ухватить мысль, хоть убейте! — разозлился Воронов и беспомощно осмотрел сотрудников. — У кого есть мысли? Говорите! Все, что придет на ум, говорите!

— А что, если… — Иван покусал губы, боясь смотреть в сторону коллеги, который снова принялся многозначительно хмыкать. — А что, если он сам болен, товарищ капитан? Что, если она была здорова, когда сдавала анализы? А он ее потом заразил? Половым путем, я имею в виду.

— А другие девушки?

— Он мог их не трогать. — Уши у Вани снова покраснели. — Он просто мог их беречь для…

— Для убийства, в котором есть что-то ритуальное! — заорал не своим голосом Воронов. — Наша свидетельница утверждает, что убийца после совершения полового акта разговаривал со своей жертвой. И объяснял ей, уже мертвой, что делает это для того, чтобы сделать ее счастливой. Что жертва потом с небес скажет ему спасибо.

— Товарищ капитан, может, он решил, что избавляет их тем самым от житейской грязи? — снова встрял Ваня. — Девушки были здоровы, но они по каким-то причинам обращались в лабораторию. Какой-то косяк, какое-то темное пятнышко на их биографии все же, возможно, имелись, которые они желали скрыть от всех окружающих. Именно поэтому они решили соблюсти анонимность, когда обратились в лабораторию.

— Если они вообще туда обращались! — фыркнул недоверчивый коллега.

— Надо выяснить, — ткнул в него же пальцем Воронов. — Возьмешь ордер и вытащишь все записи с видеокамер, что там имеются. Все! За весь период, который сохранился. Далее… За парнем надо сделать «ноги». Узнать о нем все! Я хочу знать, что он жрет на завтрак и что видит во сне! С кем встречается, где и с кем живет. Были ли у него родственники, страдающие онкологией? Имел ли он какое-то отношение к зубопротезированию. Далее. Полный список всех сотрудников лаборатории. Всех, включая уборщиков и сторожа! Ваня, позвони этой путане и вытащи из нее все, что она знает. Покажи ей фотографии жертв. Она каждый месяц кровь сдает, может, видела кого-то из девушек. Уф, неужели? Неужели, черт побери! Работаем, ребята, работаем!..

Глава 17

Он жив или он умер? Он вряд ли жив, потому что ему неожиданно хорошо спалось. И даже казалось сквозь сон, что тело его чисто вымыто и не воняет. Что рот его наполнен вкусом зубной пасты, а голова покоится на мягкой-премягкой подушке. Этого быть в жизни просто не могло. Последнее, что он помнил, — это страшный приказ, который его мучитель отдавал ему шепотом.

— Перережь ей горло, — приказало чудище.

Которое долгими днями измывалось над ним и над Ольгой. И которое поймало его перед этим на автомобильной стоянке возле дома, когда он вернулся в вечер памятной пятницы, накатавшись вдоволь по городу. Банально поймало. Напав со спины и прижав к носу и рту платок с какой-то усыпляющей дрянью.

— Возьми скальпель и перережь ей горло, тогда будешь свободен.

Вот что он помнит. Потом он страшно заорал, что делать этого не станет. Кажется, бросился к Ольге и попытался освободить ее от цепи, которой ее приковали точно к такой же трубе, на которой он болтался долгое время.

— Оля, Оля, посмотри на меня, Оля!!!

Орал он, как ему казалось, в полное горло, и трепал ее за волосы, плечи, хватал за руки, пытаясь привести в чувство. Оля не реагировала. Это он тоже помнит. Раскачивалась из стороны в сторону, вздрагивала от его прикосновений. Но взгляд ее оставался безжизненным, мертвым. Она даже не понимала, что это он — Сашка Богданов — ее любовник, друг, духовный наставник, если хотите. Она не узнавала его.

Тогда он схватил ее руки, закатал рукава толстой шерстяной кофты и тщательно осмотрел вены. На обеих руках следы от инъекций. Ее чем-то кололи. Все это время ее накачивали какой-то дрянью. Поэтому она его не узнает и совершенно ни на что не реагирует.

— Сволочь! — принялся он тогда орать, задрав голову к динамику под потолком. — Сволочь! Что тебе надо?! Что мы тебе сделали?!

В динамике странно хрустнуло, хрюкнуло, и помещение заполнилось странным лающим смехом. Саша мог поклясться, что узнал этот смех. Он даже, помнится, встал на ноги, вытаращился на динамик и через мгновение изумленно просипел:

— Ты-ы?

Потом…

Что было потом?! Темнота, да. Снова выключился свет. Следом лязг открываемой двери, какая-то возня, сильный удар под дых. Он на какое-то время отключился, а когда пришел в себя, то обнаружил, что его волокут за ноги куда-то. Голова подскакивала на неровном полу, больно ударяясь о бетонные плиты. Волокли недолго. Где-то швырнули, следом сильный укус в плечо. Инъекция, сообразил он. И все! Потом полный провал. Ни призраков, ни сновидений, ничего.

Он умер, наверное! Потому что не помнил, чтобы мылся, а его тело здорово пахло. Не помнил, чтобы чистил зубы. И не брился точно. А его щеки гладкие, без щетины. И главное, у него ничего не болит и не чешется, а такого быть не может. Последние перед провалом дни каждое его движение приносило ему страдания.

Он умер, оттого ему так хорошо. И если ему так хорошо, то, возможно, он в раю. Саша осторожно приоткрыл глаза. Взгляд тут же уперся в громадный пролет окна, за которым серело банальное осеннее небо. Этого не могло быть! Если бы он умер, серые облака он бы наблюдал сверху. Так ведь? И шторы совершенно обычные на окнах, земные — темно-зеленый тяжелый шелк с позолотой. И сам он не бестелесный дух, а из плоти и крови, как ни крути. И в туалет ему приспичило жуть как.

Саша потянулся с хрустом, невероятно радуясь тому, что жив, что ему хорошо, что все его тело откликается на раннее утро, ниже живота все напряглось и сладко ныло. Он решил, что потом станет задаваться вопросами: где он и почему ему так хорошо после того, как было очень, очень плохо. Откинул невероятно легкое пушистое одеяло в белоснежном пододеяльнике, вскочил на ноги и неожиданно пошатнулся.

Нет, все же слабость какая-то присутствовала. Не то чтобы его это очень беспокоило, но все же он решил, что двигаться следует осторожнее, чтобы не упасть мордой в пол. Мочевой пузырь между тем настаивал, мучил, и он слабой трусцой двинулся к узкой двери в самом углу, с чего-то решив, что уборная именно там.

Не ошибся, надо же! Полноценная ванная комната с ванной, душевой кабиной размером с его рабочий кабинет, биде, унитаз. На полочке над раковиной стандартный гостиничный набор: жидкое мыло, паста, шампунь, одноразовые зубные щетки. Две. Две? Две?!

Саша перевел взгляд с зубных щеток на зеркало. Он страшно бледен и измучен, сделал он вывод. И еще неумело побрился. Его лицо в странных подтеках, как будто он размазывал кровь по щекам.

Кровь! Господи, это его кровь или?..

Сильно шатаясь, он вышел из ванной комнаты, сделал пару шагов к широкой кровати, остановился. Уставился на место рядом с тем, откуда он сам только что выбрался. Одеяло горбом, как снежный сугроб. Будто там кто-то лежал. Кто? Он не слышал ничьего дыхания, не ощущал ничьего движения. Может быть…

Может быть, это просто одеяло такое большое? Оно просто так скомкалось?

Бред! Там точно кто-то был! И этот кто-то прятался под одеялом с головой. Но зачем?

Он подошел к кровати вплотную, встал в ногах, уперся коленями в полированную резную спинку. И медленно, по сантиметру, наверное, потащил на себя одеяло.

— Господи, нет!

Он принялся часто выдыхать, забывая втягивать в себя воздух. Будто его тело отторгало жизнь саму, избавляя каждую клетку от кислорода. У него страшно закружилась голова, и его стошнило прямо на пушистый бежевый ковер, в котором утопали его ступни.

На кровати рядом с ним все это время, пока он нежился и возвращался к жизни, лежало мертвое тело. Мертвое тело Ольги Степановой, его подруги, его любовницы, просто красивой взбалмошной женщины, которая ему жутко нравилась при жизни.

Сейчас на нее было невозможно смотреть. Вытянувшееся голое тело показалось ему страшно синим. Спутанные, перепачканные в крови волосы закрывали лицо, шею, грудь. Все в крови! Боже, сколько крови! Голова, подушка, плечи, волосы, грудь — все в запекшейся вонючей корке!

Он что?.. Он все же перерезал ей горло? Он подчинился приказу? Просто не помнит, потому что ему сделали какую-то инъекцию. Вкололи какой-то наркотик. Он был в трансе и убил Олю?

— Господи, нет!

Саша упал коленками прямо в свою блевотину, передернулся от отвращения, и его снова вывернуло. Он стонал и плакал, стоя на коленках, просил бога вернуть ему нормальную спокойную жизнь. Обещал ему стать хорошим семьянином и никогда, никогда больше не посягать на чужое.

— Я виноват, господи! — размазывал слезы по лицу Саша Богданов. — Я так виноват перед всеми! Прости меня, господи! Прости-иии…

Истерика закончилась внезапно. Может, он сходил с ума, но в прорвавшемся сквозь плотные тучи солнечном луче за окном ему почудился знак. Это Господь посылает ему прощение, решил Саша. Резво поднялся на коленки, снова помчался в ванную и там долго мыл коленки, руки, лицо. Вернулся в комнату и, старательно обходя взглядом место на кровати, где лежала мертвая Оля, зачем-то пошел к шкафу. Он не помнил, как он раздевался. Не помнил, как очутился в этой нарядной комнате, сильно напоминающей гостиничный номер. Но почему-то решил, что в шкафу должна быть какая-то одежда.

Да! Была! Джинсы, кажется, даже его. Теплый свитер. Новый, с бирками. Кроссовки точно его. Куртка теплая, чужая. И синяя вязаная шапочка. От шапки Саша отшатнулся. При одном взгляде на синюю шерсть шапки у него снова дико зачесались лицо и шея.

Он быстро оделся, пятясь от кровати, дошел до двери, потянул за ручку, мало надеясь на удачу. Но дверь оказалась незапертой. Он вышел в длинный коридор, устланный дорогим, синим в желтую крапинку ковролином. Прислушался. Тишина! Никакого движения персонала, ни телефонных звонков, ни разговоров, ни гудения лифта.

Где он, черт побери?

Он осторожно двинулся по коридору, насчитав по пути четыре двери слева и три справа. Точно гостиница. Но где все люди?! Куда они подевались?! Саша свесился с лестничного пролета, глянул вниз на фойе, распростертое прямо под лестничным пролетом. За стойкой администратора никого. Диваны и кресла пустовали. Швейцар тоже отсутствовал, хотя входная дверь была чуть приоткрыта, и сквозняк, гуляющий по первому этажу, шевелил рекламные проспекты на журнальных столиках.

Никого! Беги, скомандовал ему мозг. И Саша побежал. Он бежал, как ему казалось, очень быстро, очень. Но за несколько минут лишь успел спуститься на первый этаж. Там неожиданно обо что-то споткнулся и упал, больно ударившись локтем о журнальный столик. Он начал подниматься, скомкал рекламный проспект и для чего-то сунул его в карман куртки. Которая ему не принадлежала, но почему-то висела в шкафу гостиничного номера, который он не помнил, как снимал.

Он вообще ни черта не помнил! И главное, он не помнил, как убивал Олю! В какой, черт побери, транс его погрузили? За что все эти испытания?! За грехопадение с чужой женой?

— Это все Олег, — горестно прошептал Саша, выбегая на улицу и оглядываясь. — Это его месть, его! Мне и Оле…

Куда теперь? Аккуратное двухэтажное здание с большими окнами не было окружено забором. Не было вывески, не было автомобильной стоянки. Вокруг здания вообще ничего не было. Его как будто сбросили с самолета посреди леса, забыв расчистить площадку от кустов и засохшего бурьяна вперемешку с замерзшей грязью. Асфальтированной дороги тоже не было. Влево уходила грунтовая дорога, по ней Саша и пошел. Он не думал сейчас о том, как оказался в этом странном месте. Не пытался вспомнить, как убивал Олю и как приводил себя в порядок. Не придумывал нелепые объяснения, с которыми ему придется пойти в полицию. Он просто шел сейчас вперед. Он просто очень хотел к людям.

— Все потом, все потом, — шептал он как заклинание. — Все потом…

Глава 18

Воронов ждал результатов наружного наблюдения с минуты на минуту. Он сидел с неестественно выпрямленной спиной и сверлил взглядом телефоны. Сначала бросил взгляд на стационарный. Потом на мобильный, который положил рядом. На мобильный, потом на стационарный. Телефоны молчали, как заколдованные. А не должны были! Не должны! Они должны были разрываться от звонков. Ему должны были докладывать и докладывать. Он так верил, что дело сдвинулось с мертвой точки! Так верил!!!

И полковник в него поверил. Когда он ему доложил пару дней назад, что у них появился первый реальный подозреваемый. Он дал добро на все разыскные мероприятия, включающие в себя наружное наблюдение, прослушку телефонов, проверку личных данных, всех банковских счетов и прочее. Команда Воронова, вооружившись ордерами, разлетелась по всем направлениям и…

И ничего. Пусто.

Машины у парня нет. А должна была быть, потому что убийца не мог перемещаться с жертвой пешком и оставаться при этом незамеченным. И у отца его не было машины, потому что отца у парня не было. Он вообще оказался сиротой с пятнадцати лет. Проживал в интернате, потом медицинский колледж, потом сходил в армию. Отслужил. Стал лаборантом. Сейчас снимает комнату в коммуналке. Тихим и уживчивым охарактеризовали его соседи. И ни разу не заметили за ним никаких странностей.

Девушки? Да, были девушки. Приводил, и не раз. Нет, не тихих и скромных. Как раз наоборот. Девушки у него оказались яркими, горластыми, вели себя зачастую вызывающе. И некоторые даже хамили соседям, когда те делали им замечания. Никого из жертв они не видели. Никто из них не посещал их квартиры.

Золотых монет у парня быть не могло, потому что скудным оказалось его жилище. Квартирная хозяйка под страхом разоблачения за неуплату налогов за сдачу квартиры внаем впустила потихоньку коллег Воронова в комнату парня. Те все тщательно и аккуратно осмотрели. Нищенски, голо, уныло. Никаких намеков на то, что у него мог быть спрятан клад. И никто из его покойных родных и ныне здравствующих знакомых не имел никакого отношения к зубопротезированию. Мать его умерла, еще когда он был малышом. А отец к его пятнадцати годам загнулся от пьянки. Онкологических больных не было в его умершей родне.

Отпечатков, мужских отпечатков на сумке последней жертвы Мироновой Татьяны не оказалось. Либо парень не брал сумку у нее из рук на автобусной остановке, и старая уборщица что-то напутала. Либо он брал ее в перчатках, а она не увидела. Либо тщательно следы своих пальчиков вытер.

— Видимо, мимо, Владимир Иванович, — вздыхал вчера вечером удрученно Ваня, на которого Воронов сделал ставку в этом деле. — Видимо, не там мы роем.

— Ты погоди отчаиваться, Иван, — нервно барабанил Воронов пальцами по столу. — У нас еще нет записей с камер видеонаблюдения. И знакомая твоя чего молчит?

— Она завтра выходная, еле уговорил встретиться в кафе, — краснея до ушей, признался Ваня. — Говорит, у нее каждая минута денег стоит.

— Вот нахалка! Ладно, покажешь ей фото погибших девушек, может, опознает кого. Если нет… И если на записях их не окажется, то, значит, мы не там ищем.

Вчера поздно вечером он снова собрал всех и тщательно проинструктировал. Выслушал отчеты по поискам. Все оказалось не то. Все мимо или заводило в тупик.

Сегодня хоронили Миронову Татьяну. Воронов отрядил туда сразу трех сотрудников. Очень хотел послать туда и Ивана, но раз у того встреча в кафе с капризной путаной, пусть встречается.

Сотрудников выбрал толковых, наблюдательных.

— Сфотографировать каждого, кто явится на похороны! Каждого, включая случайно слоняющегося рядом типа. Либо в машине кто-то сидит, либо мимо проходит. Всех любопытных, кто будет в досягаемой близости от процессии, фотографировать. Результаты вечером мне на стол. Если что-то важное, сразу звоните…

Звонков пока не было. И он психовал.

Неврастении еще добавил утренний звонок домой от бывшей тещи. После ее надменного: «доброе утро, гражданин Воронов», последовала лекция о причинах его стремительного нравственного падения, оборвать которую он был не в силах. Если честно, он всегда робел перед этой властной суровой женщиной.

— Ладно, учить тебя бесполезно. Ты уже сформировавшийся мерзавец, — вздохнула бывшая теща. — И поверь мне, никогда бы не опустилась до диалога с тобой, но, увы, нас с тобой связывают кровные узы. Я о твоем сыне…

И началось!

И времени-то он сыну никогда не уделял, пока они жили вместе. И чего же теперь от него ждать, когда они проживают врозь. Ладно жена, ее он давно, видимо, разлюбил. Но сын-то — это святое! Как можно не любить его?

Он слушал эту старческую ахинею целых пятнадцать минут. За это время у него трижды сбегал кофе, который он пытался себе сварить. Приходилось выполаскивать турку, снова засыпать туда кофе и заливать водой. И так трижды! У него разболелись все зубы сразу. Так всегда бывало, когда он имел общение с тещей. И он странно онемел.

Вот последнего он всегда не мог себе простить.

— Ладно, говорить с тобой бесполезно, — проворчала бывшая теща, хотя Володя за время ее монолога не смог вставить даже нечленораздельного мычания. — В выходной пообщаешься с мальчиком. Мы не против. Он скучает. Но… Но на нашей территории!

— Это исключено, — вдруг прорезался у него голос.

— Как это? — опешила бывшая теща и вдруг зашлась надсадным кашлем. И еле сквозь него продавила: — Что значит исключено?! Ты не хочешь встречаться с сыном?

— Я не стану с ним встречаться в вашем присутствии. Я заберу его в выходной. И мы пойдем с ним в парк, цирк, кафе. Зоопарк. Куда захотим мы с ним пойдем. Вам понятно?!

И, не дождавшись ее ответа, он бросил трубку. И еще минут пять тяжело прерывисто дышал, пытаясь справиться с бешенством. А когда справился, тут же пожалел своего ребенка и бывшую жену, которым приходится жить под одной крышей с таким вот монстром. И следом обвинил ее во всех своих семейных неудачах.

Ну не смог он соответствовать шаблону идеального мужа, не смог! И что? Идеальных мужей не существует. Они существуют только в больном воображении таких вот строгих, суровых женщин, как его бывшая теща. Или в воображении одиноких женщин. Таких, как его теща!

Он все же выпил кофе, но не дома, а на заправке по дороге на работу. И оттого, что делать это пришлось не в одиночестве, а прилюдно, он злился еще больше. Плюс вляпался ботинками в грязь, когда выходил из машины на стоянке перед отделом. Пришлось мыть в туалете прямо в раковине, за что заслужил неодобрительные взгляды уборщицы.

Теперь вот не было звонков. Никаких. Ниоткуда.

Он не выдержал и набрал Ивана.

— Да, Владимир Иванович, — ответил тот почти сразу.

— Что у тебя? — буркнул Воронов, не желая извиняться за свое преждевременное любопытство.

— Кофе пьем, — осторожно ответил Иван.

— Фотографии показывал?

— Смотрим.

— И?

— Смотрим, — осторожно повторил Иван и тут же отключился.

Вот засранец! Воронов раздраженно швырнул телефон на стол. Неосторожно швырнул, небрежно. Недешевый смартфон подскочил, ударившись об аппарат стационарного телефона, который тут же обиженно дзынькнул. И тут же зашелся истошными звонками.

— Да!

Он снял на всякий случай трубку, хотя не был уверен, что это звонок от абонента, мог и аппарат заглючить. Уже бывало.

— Воронов? — спросили его.

— Так точно. С кем имею честь?

— Сергеев это. Глеб Сергеев. Помнишь о таком?

— Тебя забудешь! — проворчал Воронов.

И тут же подумал, что ему вот ну совсем не хотелось бы теперь обсуждать с Сергеевым заблудшего и заблудившегося мужа Арины Богдановой. Тела его нигде не было найдено. Значит, тот жив. Просто в бегах. Или плотно загулял. Во всяком случае, Воронову так думать хотелось.

— А чего не спрашиваешь, чего звоню? — противным голосом пропел Глеб.

— Спрашиваю: чего звонишь?

Володя закатил глаза. Просто послать подальше Глеба Сергеева он не мог. Сам же звонил ему и просил о содействии. Просил не давить на Арину так уж крепко.

— А у меня Богданов Александр нашелся, — снова противно пропел Сергеев.

— Живой? — Воронов кисло улыбнулся.

— Живее всех живых, представляешь! — хихикнул Сергеев.

Он так и думал, что Богданов загулял. Или просто бегал от гнева своего друга, которому наставил рога. Вопрос, как далеко бегал и с кем бегал.

— Как же он нашелся-то, Глебушка? Под забором или в собственной кроватке? — передразнил Воронов разговорную манеру Сергеева.

— Ко мне пришел, бедолага, представляешь! — И Сергеев непонятно с какой стати принялся ржать.

Володя еле сдержался, чтобы трубку не бросить. Ему теперь было не до чужого веселья. Но следующая фраза Глеба буквально пригвоздила его к месту. Он мог поклясться, что слышит, как шевелятся у него волосы на голове.

— Что, что ты сказал?! Я не ослышался? — Володя подался вперед, налегая грудью на край стола.

— Нет, не ослышался. Твой Богданов явился ко мне писать явку с повинной.

— И… И в чем же он решил признаться?

— В убийстве своей любовницы.

— Что-о-о? В убийстве Ольги, как ее там? — Воронов никак не мог вспомнить фамилию соперницы Арины Богдановой.

— Он пришел писать явку с повинной, — нарочито растягивая слова, начал говорить Сергеев. — Решил признаться в убийстве своей любовницы Ольги Витальевны Степановой.

— О господи… И как он ее убил? И где он ее убил? Тело-то, тело где?!

— Фи, капитан Воронов, как неучтиво, — противно захихикал Глеб. — Чего перебиваешь! Я еще не все тебе рассказал.

— Так рассказывай! Не тяни кота за детородный орган, Сергеев!

— Он сказал, что перерезал ей горло, — обыденным голосом, будто речь шла о походе в магазин, проговорил Сергеев.

— Что?! — Воронов уронил голову на стол, больно стукнувшись лбом, и застонал. — Я правильно понял тебя?

— Правильно, правильно, — закудахтал Сергеев и снова развеселился. — Ты вот маньяка ищешь, дружище. С ног, по слухам, сбился. А он ко мне пришел с чистосердечным, так сказать, признанием.

— Рассказывай! — потребовал Воронов, выпрямляясь.

— Так вот. Сижу я, значит, в кабинете, — на манер сказочника начал повествование Сергеев. — И тут вваливаются супруги Богдановы. На ней лица нет. Про него и говорить нечего. Бледный как смерть, весь трясется. Говорит, я человека убил! И в слезы. Спрашиваю, при каких обстоятельствах? Как именно? Кого? Он и признался, что убил свою любовницу Ольгу Степанову. Перерезал ей горло. А при каких обстоятельствах — не помнит.

— То есть? — насторожился Воронов. — Что значит, не помнит?!

— А то и значит! Очнулся, говорит, с ней в одной кровати в гостиничном номере, а она мертвая и вся в крови.

— Оп-па… Как Арина реагировала?

— Арина-то?.. А что Арина! Арина, как и полагается в данной страшной ситуации супруге, волнуется!

И вот тут Сергеев запнулся, сбился с плавного речитатива, утратил внезапно талант рассказчика. И Володя Воронов сразу понял, что дело-то, вероятно, с гнильцой. Чего-то не договаривает господин Сергеев Глеб Станиславович. Чего-то самого главного.

— Что за гостиница? — первым делом спросил он, когда Сергеев перестал мямлить.

— Что? Какая гостиница? — прикинулся тот непонимающим.

— Ты сказал, что он очнулся с мертвой любовницей в гостиничном номере. Я ничего не перепутал?

— Нет. Не перепутал. Он так сказал, — чрезвычайно вяло отреагировал Сергеев.

— Что за гостиница?

— Не знаю я! — вдруг как заорет Сергеев в трубку. — Не знаю я, капитан, что за гостиница. Он несет тут какую-то ахинею третий час подряд. Про двухэтажный отель в лесу, откуда он сбежал. Про труп молодой женщины в том отеле.

— Вы выезжали на место происшествия, которое указал заявитель?

— Выезжали, умник! — фыркнул зло Сергеев.

— И что?

— А нет там никакой гостиницы, капитан. Нет, может, она там когда-то и откроется, но сейчас это просто пустое двухэтажное здание. Без мебели. И уж тем более без кровати, ковров, туалетных принадлежностей и… — Сергеев протяжно вздохнул и нехотя закончил: — И без трупа…

— Что? Я правильно понял? Тела вы не нашли?

— Нет.

— Но как же так?.. — голова у Володи пошла кругом. — Я ничего не понимаю!

— Я тоже, — пожаловался Сергеев вполне приличным, нормальным голосом. — Было обрадовался. Думал, всех обошел в поимке маньяка. Выехали на место преступления. А там ничего.

— А он-то как все это объясняет?

— А никак, тварь такая! — рассвирепел Сергеев. — Несет какую-то чушь. Слушай, по-моему, по нему дурка плачет. Когда приехали к этому так называемому отелю и не нашли там ничего, он полез в карман куртки, начал верещать, что у него рекламный проспект данного заведения имеется. Знаешь, капитан, что он из кармана достал?

— И что же?

— Картинку из журнала. Аккуратно вырезанную картинку из дамского журнала!

— Вы ее на пальчики прогнали? — спросил Воронов, потому что он лично так бы и сделал.

— Шутишь? С картинки из журнала?!

— Нет, не шучу, Глеб. С картинки надо пальчики откатать.

— Ладно, распоряжусь. Только не пойму, для чего это!

— Там посмотрим… Слушай, а что он вообще рассказывает? Где он был все это время?

— А вот если есть желание, то приезжай и слушай. Он тут такое несет!.. Даже пересказывать не хочу. Так полагаю, пытается соскочить. Сначала по первым нервам признание сделал, потом одумался и начал юлить. Нет, но если ты хочешь, то можешь подъехать и переговорить с ним. Но лично я…

— Что лично ты?

Воронов уже полез из-за стола, направился к шкафу, распахнул одной рукой дверцы и потащил с вешалки теплую куртку. Конечно, он поедет! Ему жуть как интересно, что же случилось с Богдановым Александром за все то время, пока его не было.

— Я пригласил специалиста для беседы с подозреваемым.

— Психиатра, что ли?

— Типа того.

— И?

— Обследует его, даст заключение. И начну его крутить на причастность к убийствам молодых девушек. Вот как-то так, Воронов! У меня тут мысль одна появилась, капитан…

— И какая же? — Володя вышел из кабинета, запер дверь и быстро пошел по коридору.

— А что, если его жена опознала в том преступнике, которого застала на месте преступления, а?

— А откуда ты знаешь об этом?

— А Богданова мне тут рассказывала преинтересные истории после того, как ее муж отыскался, — признался Сергеев.

Володя даже споткнулся от неожиданности. Арина категорически отказалась говорить с ним лично под протокол. А Сергееву что же, все рассказала?! Не может быть! Что такого он сделал с ней, что она рассказала?! Может, бил?!

— Нет, я ее не бил, — тут же вставил, будто услыхал Сергеев. — И даже не угрожал. Она рассказала мне все это после того, как мы вместе скатались на место предполагаемой гибели Ольги Степановой. И ничего там не нашли. Она замкнулась на час примерно. А потом, когда я ее муженька в камеру отправил, и разговорилась. Что, если она в нем узнала маньяка, а?

— А что она говорит по этому поводу? — поинтересовался Воронов, выбегая на улицу.

— Пока ничего. Но я… Я отправил ее в камеру подумать, — признался нехотя Сергеев.

— Не бил, значит, и не угрожал, — скрипнул зубами Воронов, влезая в машину. — А в камеру посадил! Красавчик, чего сказать!

— Закон я не нарушил, — буркнул Сергеев и уточнил: — Так ты приедешь?

— Приехать-то я приеду. — Воронов плавно тронул машину и вырулил со стоянки. — Только вот не пойму, зачем я тебе? У тебя так все круто там складывается. Я тебе зачем?

— Понимаешь, Володя, такое дело. — В голосе Сергеева зазвучали откровенные подхалимские нотки. — Я ведь вообще не в теме с этим маньяком. Ты занимаешься. На твоей земле тела найдены были.

— Не все.

— Пусть так. Но все убийства объединили в одно делопроизводство и… В общем, без тебя никак. Я не все знаю. Приедешь?

— Да, — ответил Володя и отключил телефон.

Глава 19

Они уже час общались, а он все никак не мог перейти к делу, ради которого с ней встретился. Эта девица, зарабатывающая себе на жизнь стариннейшим ремеслом, как-то очень умело каждый раз уводила разговор в сторону, стоило ему тронуть карман пиджака, где он прятал фотографии погибших девушек.

— Всегда любила кофе без молока, — нежно заглядывала девушка в глаза Ивану и потягивала черный как ночь, эспрессо из крохотной чашечки. — Так бодрит. Так бодрит… А ты?

Ваня заказал себе стакан апельсинового сока. Быстро его выпил. И мучился теперь от изжоги. Потому что сок выпил на голодный желудок. А этого делать было категорически нельзя. Мама запрещала.

А еще мама ему всегда запрещала общаться с девушками, подобными той, которая сидела сейчас напротив. Но девушка была такой красивой! Просто потрясающе красивой! Высокая, гибкая, с длинными русыми волосами и невероятно теплым взглядом огромных карих глаз.

Конечно, Ваня понимал, что все это может быть фальшивым, он же был оперативником. И локоны могли быть накладными, и глаза могли быть другого цвета. Девушка просто могла носить линзы. И даже грудь, ее высокая, невероятно возбуждающе колышущаяся грудь могла быть силиконовой. Но все равно она казалась красавицей. И он бы ни за что не подумал, встреть он ее на улице, что девушка зарабатывает телом.

— Ванечка, ты постоянно отвлекаешься, — сообразила девушка, догадливо хмыкнула и тронула себя за грудь. — Это — настоящее, Ванечка. И все у меня настоящее. Поэтому и зарабатываю неплохо. Поэтому как бы не очень нуждаюсь именно в твоих деньгах, но…

— Но?

Он дико покраснел, когда она его уличила в запретных мыслях. Неужели так заметно, что он таращился на нее? Вот стыдуха-то!

— Но прошел уже час, а мой час дорогого стоит, а ты так и не озвучил свои хотелки. — Теплый доселе взгляд сделался острым, колючим. — Я так понимаю, что в моих услугах не нуждаешься?

— Я нуждаюсь в ваших услугах. — Ваня нарочно говорил ей «вы», чтобы подчеркнуть степень непредвзятости. — Но в услугах иного рода. Мне нужна от вас информация.

— Понятно, — послышался слабый вздох, будто девица была разочарована, будто мечтала о чем-то другом. — Излагай. Только учти: это тоже услуга, и она стоит денег. Не обижайся. При всем моем уважении!

Ваня мысленно сосчитал наличность в кошельке и затосковал. Если девица возьмет за информацию столько же, сколько берет за интимные услуги, то он пропал. Расплатиться-то он расплатится, а что потом? Целый месяц у мамы денег клянчить на автобус и пирожки?

— Не боись! — рассмеялась она, красиво запрокидывая голову.

Волосы ее, даже если они были и фальшивыми, плотной волной колыхнулись за спинкой стула.

— Не обдеру! Рубль давай. — Она выложила на стол руку, призывно шевельнула пальцами с шикарным маникюром.

— Тысячу, в смысле?

— Ага. — Пальцы все так же шевелились.

— Рублей? — все же уточнил Ваня.

— Ну не евро же! Какой ты смешной! — Она быстро схватила купюру, сунула ее в вырез кофты, в расщелину между грудей, как в копилку. И с игривой улыбкой потребовала: — Давай показывай, что там, в кармане пиджака, прячешь. Трешь его и трешь, скоро дырка будет.

Ваня, привычно покраснев, вытащил фотографии всех погибших девушек, разложил их перед ней на столе.

— Видели их?

— Видела, — почти не глянув на фото, ответила путана. И с хохотком добавила: — По телевизору! Их часто показывали. И гундосили: если кто-нибудь, что-нибудь, когда-нибудь и где-нибудь… Вот ответь мне, Ванечка, что за тупеж, а?! Если маньяк этот так шифруется, что никто из родных и знакомых о нем ни слухом ни духом, что может знать человек посторонний?

— Не скажите, не скажите. Тут я готов поспорить. — Он не спешил убирать фотографии, отметив, что девушка их все же рассматривает. — Иногда в расследовании любая мелочь может иметь значение. Любая! Знакомый или родственник на это внимания не обратил, к примеру. А лицо постороннее заметило. Может, этот убийца на его глазах ее в машину сажал, а? Или на пешеходном переходе чуть на лицо постороннее не наехал, и это лицо заметило рядом с водителем девушку. И номер машины запомнил…

— Ну и что? Отозвалось то лицо постороннее, нет? — Она насмешливо выгнула изумительной формы брови.

— Нет, — признался он и, понимая, что, возможно, совершает должностное преступление, добавил: — Следствие стоит на месте, если не врать. Ни одного подозреваемого.

— Но ты же топтался в лаборатории, разве нет? Разве не вывел тебя туда след? — Ее глаза зажглись азартом: опасным, черным, бликующим, как вода в реке в лунную ночь. Девушка недоверчиво фыркнула. — Ты же не хочешь мне натарахтеть, что здоровье решил проверить!

— Нет. Не решил. Просто…

Ваня покусал губы, решая, может ли он и дальше совершать должностные промахи, нет?

— Если станешь врать мне, Ванечка, я просто встану и уйду, — предупредила девушка и добавила, разгадав безошибочно его душевную маету: — Я не сдам тебя, дурачок. Оно мне надо! Мне не такие секреты в постели выбалтывают, поверь! Ну!

— Конечно, я не просто так там ошивался. Последняя жертва — Миронова Татьяна. — Ваня пальцем пододвинул фото ближе к собеседнице. — Была замечена с лаборантом.

— С Тимосом?! — ахнула девушка. — Не может быть!

— Он встречал ее из больницы, где у нее обнаружили гепатит в запущенной форме, — скороговоркой, чтобы не передумать, выдал Ваня секреты следствия. — И, по словам очевидца, у них состоялся неприятный разговор. А еще Татьяна успела сообщить, что считала себя здоровой. Она сдавала анализы в этой лаборатории? Ты ее там не видела?

— Нет, — категорически ответила девушка и еще раз прошлась взглядом по всем фото. — Ее нет.

— А кого видела? Может, случайно столкнулись, может…

— Не тарахти, Ваня. Дай подумать. — Она нахмурилась.

Сидела минуты три-четыре, елозя глазами по фотографиям взад-вперед. Наконец выдвинула в его сторону две фотографии.

— Вот эту и эту встречала там.

— Точно?

Он даже осип от волнения и с досадой подумал, что его горящее лицо наверняка теперь пунцовое. Вот чертова наследственность! Бабуля его наградила чрезвычайно тонкой белой кожей и веснушками, которые багровеют, стоит ему разволноваться.

— Точнее не бывает, — кивнула его собеседница. И еще дальше двинула в его сторону фото. — Эти девушки были там. Вот эта однажды попалась со мной в очереди. Через три человека. Очень переживала.

— С чего ты решила? — забыв быть вежливым, перешел на «ты» Ваня.

— Даже плакала тихонько. Носом хлюпала. Наверное, что-то подхватила, — беспечно подергала точеными плечиками девушка.

— Или думала, что подхватила, — задумчиво закончил за нее Иван.

— Чего это? По-твоему, такие тихони застрахованы от триппера?! — возмутилась его собеседница. — Такие дурочки быстрее попадаются, поверь! Опыта ноль.

— С чего ты решила, что она тихоня?

— Так сидела как пришибленная. Честно? — Она едва слышно выругалась. — Меня от таких вот лицемерок тошнит! Все такие чистенькие, правильные. Когда грешат, краснеют! Но ведь все равно грешат, Ваня! Один Бог без греха! И пусть в меня кинет камень тот, кто без греха! Вот…

Ее лицо тоже раскраснелось и сделалось еще более прекрасным. Ах, если бы не ее ремесло, подумал Ваня, он бы уже сегодня повел ее с мамой знакомиться.

— Короче, сдавали эти двое там анализы — это сто процентов. И чего-то у них со здоровьем было не так, раз одна ревела, сидя в очереди. А вторая… — Тут девушка хищно оскалилась и кивнула головой куда-то в левую сторону. — Вышла следом за мной из лаборатории и поперлась в другую от выхода с территории сторону. Там хоть территории той — три на три метра, но все равно… Я ей крикнула: эй, подруга, куда это ты? Типа, автобусная остановка с автомобильной стоянкой в другой стороне.

— А она?

— Она, мне кажется, даже меня не услышала. Как шла, опустив голову, так и шла. — И девушка уткнулась подбородком в грудь, изображая убитую горем жертву.

— Странно…

Ваня задумался. Рассеянно глянул за окно, где рвались в клочья густые облака от порывов ледяного ветра. На мороз, подумал он, заметив в седых прорехах нежную голубизну. На мороз и на солнце.

— Что странно? — ткнула его пальчиком в локоть собеседница. И следом накрыла фотографии девушек ладонью. — Думаешь, что такие, как эти, не могут болеть гадкими болячками?

— Я так не думаю. Я точно знаю, что все убитые девушки были абсолютно здоровы, — выболтал очередной секрет Ваня. И уточнил: — Экспертиза установила. Здоровы были абсолютно!

— А чего тогда так запаривались? — Она недоверчиво вывернула валиком нижнюю губу, мгновенно став такой милой и домашней, что хоть плюй на все и веди все же с мамой знакомиться. — Одна рыдала, вторая прямиком в крематорий порулила.

— Куда, куда?!

— В крематорий! Я когда ее окликнула, она даже меня не услышала. Как шла, так и шла. Я же тебе уже рассказала. Ну, думаю, накрыло деваху. Какую-то дрянь словила. Еще приостановилась, глянула ей в спину. А она…

Девушка замолчала на минуту, вспоминая. Взгляд затуманился, ротик приоткрылся. Пальчики локоны теребят, заправляя их за ушко. Ну до того мила! И чего ее в эту профессию потянуло? Лучше бы нянечкой в детском садике работала или санитаркой в больнице. Тогда бы он точно не побрезговал бы и…

— А она? — поторопил он ее, встряхиваясь от ненужных мечтаний.

— А она пошла прямиком к крематорию, прикинь! Я еще шутила потом с девками, коллегами своими, говорю, решила с горя заживо себя сжечь! Ха-ха-ха… — Девушка кисло улыбнулась.

— А откуда тебе известно, что там крематорий? — спросил Ваня, поругав себя за непрофессионализм.

Он-то не узнал, что там за здание, и даже не сделал попытки узнать.

— Да подруга наша одна померла внезапно, — нехотя призналась собеседница. — Сам знаешь, наша профессия сопряжена с великими рисками. Так вот, родни у нее никого. Пышные похороны устраивать не на что. Ну мы с коллегами скинулись, от нашего, так сказать, профсоюза… Н-да… Поискали подходящий по ценнику крематорий по городу. Оказалось, этот самый, самый приемлемый. Кстати, мне это местечко Тимоха и присоветовал.

— Лаборант? — уточнил Ваня.

— Лаборант.

— Вы с ним дружите, что ли?

— Да щас! — фыркнула она громко. — Мужчин-друзей нет и быть у меня не может. Клиенты, Ваня! Только клиенты.

— Он тоже?

— Нет. С деньжонками у него негусто, у Тимохи-то. Хотя хорош, гад! Так хорош!.. Но беден как церковная мышь наш Тимоша. Вот друг его, тот да, тот делами ворочает, по ходу. И тачка крутая. И одет прилично. При бабле, короче.

— Это кто же такой? — изумился Иван.

Соседи Тимофея и квартирная хозяйка ничего не рассказывали о его друге. В гостях у лаборанта Тимофея бывали только девушки.

— Служитель крематория.

— И с ним ты… Да?

Лицо Вани снова предательски сделалось красным. Вот ему-то какое дело, стучало в голове и читалось во взгляде девушки. Конечно, дела никакого не было. И он со вздохом извинился. Но она все равно ответила:

— Нет. С ним не смогла. Хотя он и пытался… Не могу я с этим… Не поверишь — брезгую. — Ее красивое личико сморщилось. — Хотя тоже пригожий. Не хуже Тимоши.

Собеседница Ивана отвлеклась на минуту, читая сообщение, которое пришло ей на мобильный. Тут же извинилась и засобиралась, сославшись на занятость. О причине Ваня не хотел даже догадываться. Расплатился и пошел проводить ее на улицу. У входа в кафе попридержал ее за руку и спросил, подводя для себя итог:

— Значит, девушка, получив результаты анализов, пошла прямиком в крематорий?

— Ну да… — Она игриво шевельнула пальчиками в его ладони.

— А ты видела, как она туда входит?

— Видела ли я? — Девушка нахмурила бровки, вспоминая. Потом кивнула утвердительно. — Точно входила. Дверь там тяжелая, большая. Больше стандартной. Она туда вошла точно. Еле с дверью этой справилась.

И она нетерпеливо дернула точеной, неприкрытой юбкой коленкой и спросила:

— Ну у тебя все? Мне на работу надо!

Ох ты, господи! Ну как вот тут Ивану было не покраснеть! Он, если честно, когда она сослалась на занятость, не подумал ничего такого. Не захотел думать. А она…

— В общем, ты не пропадай. Ты сообщила очень важную информацию. — Он сделался строгим и отпустил ее руку.

— То есть я помогла? — Она снова красиво запрокинула голову и мягко хохотнула. — Ай да я, молодец!

— Не пропадай. Нам нужно будет запротоколировать твои показания.

— Когда?! — тут же недовольно вытянулось ее лицо. И быстрый взгляд на часы. — Сейчас точно не могу. У меня клиент. Он ждать не любит.

— Не сейчас, — успокоил Иван. — Я позвоню.

— Отлично. Пока.

И она пошла прочь от него красивой, немного развязной походкой, из-за которой на нее оборачивались мужчины и ненавидели все проходящие мимо женщины.

Она была очень, очень красивой.

Глава 20

Володя Воронов заставил Сергеева везти его на предполагаемое место преступления.

— Да был я там! — возмущался тот.

И про себя посылал капитана ко всем чертям. Знал бы, что тот такой бестолковый, ни за что не стал бы просить его приехать.

— Был! Ничего, кроме недавно построенного здания, не обнаружил.

— А отделочные работы там на какой стадии? — поинтересовался Воронов, он даже не присел в кабинете Сергеева, сразу предложив тому прокатиться за город.

— Что? Какие отделочные работы? — прикидывался непонимающим Сергеев. — Знаешь, я не прораб! Здание пустое. Никого нет.

— А кто-нибудь его охраняет?

— Что?

— Охрана у построившегося здания имеется?

— Не видел я там никого, Володя! — надрывался Сергеев, ругая уже себя, что не уточнил. — Пустое здание. На двери замок.

— А как же вы вошли?

— С черного хода. Дверь просто подперта кирпичом была. Внутри пусто. Уверяю.

— Ну так же не может быть, Глеб. Должен же быть там хоть какой-нибудь сторож. Посуди сам… На много километров никого. Там это здание по кирпичу давно бы растащили. Должна была быть охрана. Должна! И вообще, ты узнавал, кому принадлежит это здание?

Сергеев аж хрюкнул от возмущения.

— Умный, да! Когда мне было узнавать?! Ко мне явился убийца с признательными показаниями. Я тут же оформил явку с повинной. Выехали на место преступления и…

— И оказалось, что никакого места преступления нет. И трупа нет. А налицо у нас что? Правильно, самооговор. Резонный вопрос возникает: зачем?

И Воронов про себя отметил, что это уже второй человек за время их поисков, который вроде и убил, и признался, а объяснить ничего толком не может. Кто следующий?

— Дал бы ты мне с ним поговорить, Глеб.

— Не могу. Я вызвал к нему доктора. Тот дал заключение: сильнейшее нервное истощение.

— Во-о-от! — протянул назидательно Воронов и палец вверх поднял. — А в таком состоянии чего не привидится. Может, мертвая любовница ему в снах являлась, а? Что он говорит? Где он пробыл все это время?

— Ой, лучше тебе этого не знать, — сморщился Сергеев. — Он такую околесицу несет!

— А точнее?

— Что он будто на цепи где-то сидел в каком-то подвале. Что на голову ему шапку шерстяную надвинули. И у него дико чесалось лицо. Бред, Володя! Такой бред! Психиатр говорит, что это может быть одним из признаков нервного расстройства. Ощущение того, что у тебя чешется все тело, или лицо, или руки.

— И все же… — Воронов глянул за окно. — Погода благоприятствует. Давай съездим…

И вот они уже пятнадцать минут как приехали на место. Сергеев даже из машины не полез. Крикнул ему в спину, что, если Воронову надо, пусть он сам тут бродит.

— Я уже тут нагулялся. Подремлю…

И Глеб Сергеев откинул водительское кресло, надвинул на глаза кепку и сделал вид, что дремлет. На самом деле ему было жуть как интересно: чего сможет найти хваленый капитан Воронов, чего он сам не нашел?

Для начала капитан Воронов ходил взад-вперед перед запертым снаружи зданием. Постоит, посмотрит на окна и двери и снова принимается ходить. Потом на корточки присел перед оттиском автомобильных колес. Даже рулетку достал из кармана и замер какой-то произвел.

Зачем?! Сергеев чуть не рассмеялся в голос, наблюдая за ним исподтишка. Ясно же, что это оттиск колес строительной техники, оставленный тут неделю назад, а то и больше. Дождей не было дней десять-двенадцать. Оттиск оставлен в рыхлой вязкой почве, предположительно, сразу после дождей. Потом все время морозило. След застыл.

Зачем его мерить? Зачем возле него сидеть десять минут? Целых десять минут!

Ладно, со следом закончил, пошел вокруг здания круги нарезать. Потом внутрь проник тем же самым путем, что и они утром, — через черный ход. И пропал, мать его! Ну час точно его не было. Сергеев уже без притворства задремать успел. Очнулся, потому что промерз до костей. Тут же, проклиная свою экономию, завел машину, включил печку на полную мощность. И пока не согрелся, из машины не полез.

Спотыкаясь на подмороженных кочках, он обошел здание, остановился возле открытой двери черного хода. Минуту подумал, потом шагнул внутрь и громко крикнул:

— Эй, Володя! Ты здесь?

Тишина…

Сергеев занервничал, глянул себе за спину в дверной проем, сквозь который был виден частокол некрасивых деревьев. Он терпеть не мог лес поздней осенью — голые костлявые ветки, серо, неуютно. И Воронов еще затих. Не откликается. А они тут вдвоем! А вдруг…

— Капитан! — заорал что есть мочи Сергеев. — Ты где?

Над головой Сергеева раздались тяжелые шаги, голова Воронова свесилась с перил лестничного пролета второго этажа.

— Ты чего орешь-то, Глеб? Пугаешь! — произнес он со вздохом. — С тобой все в порядке?

— В порядке, в порядке, — проворчал тот, боясь признаться себе, что никогда еще не был так рад Воронову, как сейчас. — Ты чего там, уснул?

— Нет. Искал я.

— Чего искал? Труп? — фыркнул Сергеев с издевкой.

— Подтверждение слов Богданова Александра. — Голова Воронова исчезла.

— Нашел?

— Кое-что есть, — крикнул он откуда-то издалека. — Иди сюда, Глеб.

Сергеев нехотя двинулся по узкому коридору, прошел через просторный пустой холл, поднялся вверх по лестнице. Воронов стоял в самом дальнем конце коридора возле распахнутой двери пустой комнаты.

— И что тут? — Глеб шагнул внутрь, огляделся. — Пусто.

— На первый взгляд будто бы да. Но… — Воронов прошел к окну, провел пальцем по подоконнику. Показал ее Глебу. — Пыли нет!

— И что? Кому тут пылить-то? — спросил он без былой уверенности в голосе.

— В других комнатах есть. А в этой нет. — И для наглядности Володя присел на корточки и провел чистым носовым платком по полу. Платок остался чистым.

— И что? — все еще настырничал Сергеев. — Нет пыли. Может, комната была плотно закрыта и…

— Пыль есть везде, Глеб. Везде, кроме этой комнаты, коридора и фойе. То есть там, где предположительно лежали ковры и стояла какая-то мебель. Богданов же утверждал, что на первом этаже имелась стойка администратора. Так?

— Вроде.

— И столики журнальные стояли перед диваном и креслами. Так?

— Ну я не стал бы утверждать столь однозначно. — Глеб попытался вспомнить, почесал макушку. — Что-то стояло, с его слов, но вот во множественном числе — нет, не помню.

— Пусть так… И еще. — Воронов энергично двинулся к двери в ванную комнату. — Тут тоже есть кое-что интересное.

— И что же?

Глеб вошел за ним следом в пустую ванную комнату. Нет, она была оборудована сантехникой, как, впрочем, и другие комнаты этого здания, но больше ничего. Никаких туалетных полок и туалетных принадлежностей, о которых рассказывал Богданов, там не было.

— И что тут? Тоже пыли нет? — попытался он съязвить, не понимая, чего Воронов повис над раковиной.

— Пыли тоже нет. Но есть кое-что другое. Смотри! — Воронов ткнул пальцем в сторону слива раковины. — Видишь следы?

Теперь и Глеб рассмотрел в стоке пыльную пену.

— Это может быть и зубная паста, и мыло. Голову даю на отсечение, Богданов рассказывает правду.

— Про что?

Заинтересовавшись, Глеб полез в душевую кабину и там тоже заглянул в сток. Налицо следы мыла. Кто-то мылся там точно. Как же он сам до этого не додумался?! Почему Воронов допер, а он нет? Н-да… Что бы там ни говорили, но мозги у этого капитана точно работают не так, как у остальных.

— Он был тут. Точно был.

— Но на чем он спал, Володя?! Чем чистил свои зубы? Чем мылился? Ничего же нет! Ни мебели, ни…

— Очень хороший вопрос, Глеб Станиславович. Очень хороший вопрос! — Воронов задумчиво обвел стены ванной. — Давай-ка спустимся с тобой в подвал.

— В подвал?! Какой подвал?!

— Тут же наверняка есть подвал, Глеб. Вы разве не проверили?

Ничего они не проверяли. Обошли здание, не нашли подтверждения слов явившегося к ним с повинной Богданова и уехали. Сочли, что он рехнулся. Приглашенный психиатр, к слову, тоже засомневался в его адекватности.

— Не проверили, — буркнул Глеб в спину Воронова и нехотя последовал за ним.

Они долго искали вход в подвал, обойдя здание не единожды. Наконец с третьей попытки им удалось отыскать узкую крутую лестницу под листами ржавого железа. Воронов включил фонарик, который нашелся у Глеба в бардачке, и они осторожно начали спускаться.

— Ничего интересного, — фыркнул Глеб, когда они обошли весь подвал, не найдя не то что трупа Ольги Степановой, но и ни единого следа крови.

— Не скажи, Глеб, не скажи — снова возразил противным голосом капитан Воронов и присел перед какой-то стеной. — Иди сюда, Глеб, взгляни.

Глеб осторожно, чтобы не споткнуться и не сломать себе шею в кромешной темноте, подошел и по примеру Воронова присел на корточки. И ничего ровным счетом не увидел, кроме бетонного затертого пола и бетонной стены, вдоль которой шла какая-то труба. Возможно, канализационная.

— И что? Что я должен был тут увидеть, Володя? — заныл он, поднимаясь с корточек и отряхивая коленки. — Никакой крови или еще чего-то и…

— Видишь трубу? — перебил его Воронов.

— Вижу, и что?

— Посмотри на нее внимательно, Глеб, — не попросил — потребовал Воронов и направил луч фонарика вдоль трубы. — Видишь?

— Что? — Он честно не понимал, что должен был увидеть.

— Видишь вот эти следы? — Воронов провел пальцем по той части трубы, которая казалась оцарапанной. — Такое ощущение, что по ней долго что-то ерзало. Она почти отполирована чем-то. Как думаешь, чем?

— Не знаю я! — возмутился Сергеев.

И тут же вспомнил. И его осенило!

— Хочешь сказать, что к этой трубе был прикован Богданов? — ахнул он.

— Возможно, — уклонился от прямого ответа капитан. — Он же рассказывал тебе, что его долго держали где-то прикованным к трубе. А потом он очнулся в шикарной постели…

— С трупом женщины, с которой у него была запретная связь. Но ни тела, ни постели, — закончил за него Глеб и повертел шеей, пытаясь в темноте рассмотреть помещение. — Прямо какой-то постановкой попахивает, не находишь?

Воронов мгновение молчал. Потом поднялся с корточек, протянул ему руку зачем-то и неожиданно похвалил:

— Ай молодца, капитан Сергеев! Ай молодца!

— Что? Думаешь, кто-то его того… Разыграл?

— Наказал, правильнее. И я даже догадываюсь, кто это. И даже догадываюсь за что! Пошли, — снова скомандовал Воронов и, подсвечивая им обоим фонариком, пошел к выходу из тесной подвальной комнаты.

Они прошли извилистым подвальным коридором, поднялись по узкой крутой лестнице. Выбрались на улицу. И Глеб, честное слово, впервые за всю свою сознательную жизнь был рад ледяному ветру, серому небу, провисшему, казалось, до самых макушек осенних деревьев, которые встретили их сухим потрескивающим шорохом голых веток.

— Щас бы кофейку горяченького, — мечтательно произнес он, забираясь в машину следом за Вороновым и зажимая коленками озябшие ладони.

Замерзнуть он успел, потому что Володя снова начал нарезать круги вокруг здания, делясь с ним своими соображениями.

— Кофеек от нас никуда не денется. Попьем еще, — пообещал Воронов, даже не сделав попытки спрятать покрасневшие ладони в карманах куртки. Будто и холод ему нипочем. — А сейчас мы с тобой наведаемся в одно местечко, Глеб Станиславович.

— Это в какое же?

Мечтать о тихом уютном придорожном кафе не приходилось. Хотя он бы с радостью съел бы теперь тарелку горячего супа. И огромной котлетой закусил. И кофе… Двойной эспрессо! Горячий, черный как ночь, крепкий! Ум-мм, с радостью бы…

Но Воронов как ненормальный, неспроста о нем ходили легенды, поволок его в самый центр города. В час пик! А там пробки, там толчея, там слякоть, и никакой надежды остановиться где-нибудь и пожрать, блин. Везде народу толпы!

— Надо было возле той кафешки тормознуть, где дельфины были на вывеске, — ворчал Глеб, лавируя в пробке и нагло нарушая правила. — Там наверняка пожрать чего-нибудь интересного можно было. Какое-то жаркое рекламировалось. Кишки сводит! В этой пробке протолкаемся знаешь сколько!

— Пожрем еще, — обещал Воронов, сидя с задумчивым видом и, казалось, не обращая внимания на то, как им вслед истерично сигналят оскорбленные водители. — Ты мне вот что скажи, Глеб… Если бы твой друг обманывал тебя с твоей женой, что бы ты с ним сделал?

— Убил бы обоих! — зло фыркнул Сергеев, не раздумывая.

— Ну это ты того… Малость загнул, конечно. Сам законник и понимаешь, что это уголовная статья. Так что?

— Ну не знаю. Убить бы не убил, но наказал бы жестоко, — подумав, сказал Сергеев, еще подумал и с кивком повторил: — Жестоко наказал бы!

— Во-о-от! — почти радостно подхватил Воронов и указательный палец вверх поднял. — А степень жестокости уже зависит от твоей изобретательности, так?

— Допустим. Но будь уверен, придумал бы что-нибудь такое, что они бы век помнили.

— Во-о-от! — снова протянул Воронов и даже руки потер в предвкушении. — Вот он и придумал! Да такое! Думаю, Богданов век будет помнить. И охота бегать по чужим женам у него теперь точно отбита на веки вечные.

— Думаешь, это его друг? — Глеб недоверчиво покачал головой и губы скривил. — Вряд ли! Он сам свою жену разыскивал и… Я бы лично так не сыграл расстройство. Он реально за нее боялся. Что ее нет в живых. Убитый такой являлся ко мне каждый раз. Скорее, это жена Богданова.

— Почему ты так думаешь? — заинтересовался Володя и ткнул пальцем в крохотную брешь между машинами. — Давай сюда! А там в проулок и дворами. Почему ты решил, что это скорее жена Богданова?

Сергеев послушно выполнил маневр, свернул во двор новостроек, притормозил, ориентируясь по указателям, и лишь тогда ответил, когда понял, куда ехать.

— Понимаешь, если это розыгрыш с целью наказать изменников, то вся эта фигня с перерезанным горлом… Она тебе ничего не напоминает?

— Допустим, — осторожно кивнул Воронов.

— Кто у нас с тобой был ближе к этой теме? Обиженный Степанов или оскорбленная в своих чувствах Богданова? Правильно… — Глеб нырнул под арку, нашел место на стоянке перед нужным им домом и притормозил. — Правильно, Богданова. Она пережила потрясение номер один, когда стала свидетельницей жестокого убийства. И следом пережила потрясение номер два, когда ей на электронную почту пришли фотографии, свидетельствующие о романе ее мужа с подругой. У кого хочешь крышу сорвет, Володя. Вот она и…

— Но у нее нет недвижимости за городом, Глеб. Я еще тогда ее пробивал, когда она из рук маньяка живой и практически невредимой вырвалась. Это строение не ее.

— Но она сейчас живет с мужчиной, который весьма и весьма обеспечен. Кажется, он ее босс. Возможно, этот не сданный в эксплуатацию объект его?

— Ой, вряд ли нормальный человек пойдет на это. И зачем ему? Она у тебя уже несколько часов под замком сидит, а он за ней приехал? Нет пока? Во-о-от… Человек не хочет публичного скандала.

— А может, просто не знает, где она, — предположил Сергеев, беспечно подергав плечами.

— Может, и не знает. А если бы знал, то как поступил бы? Адвоката нанял или устранился? Тоже вопрос… — Володя всмотрелся в дом, возле которого они припарковались. — Красивый домик. Элитный. Сдался недавно. Жилье дорогое… Да! Зачем сожителю Богдановой наказывать ее мужа? Он рад небось без памяти, что она теперь свободна. Если любит ее и хочет с ней быть вместе. Зачем ему?

— Н-да… Мотив… Мотив отсутствует. Думаешь, все же Степанов?

— Я ставлю на него, — кивнул Воронов и открыл дверь машины. — Ну что, пошли?

Они выбрались из машины. Глеб тут же накинул капюшон куртки. Ветер, показавшийся ему за городом ледяным, стал просто непереносимым. Он будто невидимыми иглами прокалывал весь его озябший изголодавшийся организм. Хотелось плотно покушать и свернуться под пледом на любимом диване под тихое бормотание телевизора.

— Вы к кому?

Консьержка — невысокая женщина средних лет с невыразительной внешностью — курила в приоткрытую дверь подъезда. На них среагировала сразу и подперла коленом дверь. Руку с зажатой между пальцев сигаретой тут же спрятала за спиной.

— Мы к Степановым, — вежливо улыбнулся Воронов. — Мы зайдем?

— А не зайдете! — вдруг чему-то обрадовалась она. И тут же разъяснила, смутившись собственной смелости: — Олег Иванович просто просил никого к ним не впускать. Велел не беспокоить.

— И все же мы побеспокоим, — разозлился Глеб и сунул ей под нос удостоверение, и ногой двинул так, что консьержка отпрыгнула от двери.

Они вошли в просторное парадное, выложенное сверкающим кафелем. Остановились возле лифта, нажав на кнопку вызова. Глеб исподтишка наблюдал за рассерженной консьержкой, которой и докурить не дали, и права ее попрали. Наблюдал и ядовито тихонько посмеивался.

— Развели тут, понимаешь… — буркнул он так, чтобы она услышала, в сторону ее застекленной перегородки и шагнул в кабину лифта.

На звонок в дверь квартиры Степановых им долго не открывали. Глеб чуть было не отчаялся. И если бы был один, повернул назад точно. Он сейчас ни о чем другом думать не мог, как о горячем обеде. А тут, понимаешь, не открывают! Он уже и пятился, и пританцовывал, и ногами дрыгал от нетерпения.

Воронов стоял мертво и настырно жал на кнопку звонка.

— А может, нет никого, Володь? — с надеждой обронил Глеб в широкую спину Воронова.

— Ты забыл, что сказала консьержка? — едва глянул на него капитан и снова вдавил палец в кнопку звонка.

— Ну что она сказала, что?

— Что Олег Иванович просил их не беспокоить. И никого к ним не пускать.

— И что?

— Ключевые слова, Глеб: их и к ним, — хмыкнул Володя. — Что-то подсказывает мне, что через минуту мы обнаружим здесь тело жены Степанова Олега Ивановича.

— Тело?! Здесь?! Но как… Как он его протащил сюда?! И главное зачем?! — забормотал Глеб, прислушиваясь.

Ему показалось или в области замка залязгало?

— А он его не тащил. Тело само шло. Ногами. Потому что тело его жены живо и здорово, подозреваю.

И Воронов, услышав то же, что и Глеб — металлический едва слышный лязг отпираемого замка, — подмигнул ему с улыбкой.

— Надо было и правда тебя покормить. Что-то у тебя на голодный желудок мозги совсем не работают.

Металлический скрежет прекратился, дверная ручка плавно пошла вниз. Дверь бесшумно открылась. На пороге стоял Степанов Олег Иванович. В домашних вельветовых штанах цвета слоновой кости, босой, в тонкой футболке коричневого цвета с аляпистыми надписями на английском языке, ладно обтягивающей его худощавый торс.

А он симпатичный мужик, с неожиданным сочувствием подумал о нем Воронов. И чего его жене не жилось с ним мирно и спокойно? Сорвалась в гульбу, а муж пошел на преступление. Хорошо еще, все живы и относительно здоровы, а если бы нет? Но в любом случае лишение Богданова Александра свободы и содержание его в жутких условиях уголовно наказауемо. И если тот напишет на своего друга заявление, то срок ему грозит немалый.

Только вот с доказательной базой будет сложновато, н-да. Доказать все будет крайне сложно.

— Чем могу служить, господа?

Степанов подбоченился, вытянул подбородок в их сторону, левую ногу предусмотрительно отставил в сторону, лишая их возможности проникнуть за порог.

— Мы к вам с информацией.

Воронов коротко улыбнулся, обернулся на Глеба и предупредительно подвигал бровями. Глеб понял это как предложение подержать ему язык за зубами. А ему-то что! Не очень-то и хотелось! Хотя мог бы, мог напомнить Воронову, что это его дело. И к нему с чистосердечным признанием явился Богданов.

Ладно, пусть банкует.

— Что за информация? — спросил Степанов, оставаясь безучастным и по-прежнему стоя, подбоченившись, с отставленной в сторону левой ногой.

— Касающаяся вашей жены, — вставил Глеб.

Воронов одобрительно едва заметно кивнул.

— Моей жены? — Степанов изумленно поднял брови, мгновение молчал, потом лицо его пошло красными пятнами. — А что с моей женой не так, господа?!

— Если мне не изменяет память, вы написали заявление о ее исчезновении, — подсказал Сергеев Глеб и едва ощутимо ткнул кулаком Воронова в поясницу.

— Да, да, писали, — подхватил тот. И уставился на Степанова. — Разве нет?

— Писал. Заявление. Да, — цедя по слову, ответил Степанов и отвел взгляд в сторону.

— У нас есть по этому поводу информация, — повторил Воронов.

И неожиданно пошел вперед, прямо на хозяина квартиры, и едва не наступил ему на босые ноги грубыми подошвами осенних ботинок. И тут же пояснил, как будто со смущением и извиняясь:

— Простите, но неудобно как-то говорить о таких вещах на лестничной площадке. Так ведь?

Степанов поддался, отступил. Но лишь на пару метров. Дальше прихожей он их пускать не собирался, сообразили Воронов с Сергеевым, переглянувшись.

— Не пригласите внутрь? — с надеждой спросил Глеб и втянул носом воздух, безошибочно угадав запах жарившейся курицы. — Готовите? Вкусно пахнет! Да вы просто кулинар, Олег Иванович!

— Что за информация? — снова повторил Степанов и стиснул зубы, краснота на его щеках сменилась бледностью.

— Дело в том, что нашелся Богданов Александр. Помните такого? — назвал Воронов.

А Сергеев тут же, решив позлить безукоризненного симпатягу, добавил:

— Друг ваш и, так сказать, соперник, в одном лице.

— Нашелся? Живой?

Степанов внезапно закашлялся. Громко, неубедительно, фальшиво. Воронову с Сергеевым даже показалось, что кашлем этим он просто старается завуалировать какой-то посторонний звук из недр квартиры. Какой-то то ли всхлип, то ли стон.

— Живой, живой, не беспокойтесь, — громко крикнул Воронов, чтобы тот, кто слабо стонет в квартире, его услышать мог.

— Чего вы орете? — разозлился Степанов Олег Иванович, сразу перестав быть симпатичным, черты лица заострились, губы вытянулись в тонкую линию. — Живой и живой! Мне до него дела нет! О его пропаже я заявление не писал. Это Арине надо, а не мне.

— Арина знает, — кивнул ему Воронов и потеснился, чтобы выпустить вперед Глеба.

— Богданов мало того что нашелся, он явился ко мне с заявлением, — сразу вступил в игру Глеб.

Он вдруг поймал себя на мысли, что получает удовольствие от того, что оттягивает сообщение главной новости. Что заставляет нервничать этого лощеного симпатичного мужика, который и прежде его жутко раздражал. Еще когда он его подозревал и считал причастным к исчезновению его жены.

А ведь не ошибся, елки-палки! Этот жук и впрямь причастен. Режиссер, мать его…

— С заявлением? — Брови Степанова полезли вверх. — С каким заявлением?

— Он утверждает, что убил вашу жену. Что перерезал ей горло, — трагической скороговоркой быстро выдал Воронов, прислонившись спиной к стене и пристально наблюдая за хозяином квартиры. — И даже указал место, где именно совершил это страшное преступление!

Какой реакции ждать от человека, которому сообщают страшную новость о гибели его жены, которую он безуспешно искал долгое время? Слез? Истерики? Крика? Обморока? Сердечного приступа?

Всего чего угодно, но только не циничной ухмылки, едва тронувшей его губы. И не вопроса, заданного холодным безучастным голосом.

— Вы нашли тело, господа полицейские? — спросил Степанов и нарочито небрежно смахнул с рукава футболки несуществующий волосок.

— Нет, тела мы не нашли, — быстро среагировал Воронов с ответом, попутно успев схватить за рукав куртки коллегу, который стремительно шагнул вперед.

Понятно, тому очень хотелось дать в лицо Степанову. Комедиант чертов! Считает, что у полиции работы мало? Одурачить всех решил? Ты наказывать наказывай, но рубеж не переступай. Полицейские пускай с ног и не сбились, разыскивая пропавших без вести Богданова Александра и Степанову Ольгу, но они все равно искали! Работали, мать его ети! Участковые по адресам работали. Ориентировки печатали. Наверх докладывали. И сверху их, между прочим, спрашивали!

Паскуда.

— Тела мы не нашли, — чуть громче заявил Воронов и, оттеснив коллегу, сам шагнул вперед, почти встав вплотную к Степанову. — Потому что Богданов никого не убивал, не так ли, Олег Иванович? Ваша жена жива, правда, не уверен, что невредима.

Степанов молчал, рассматривая лицо Воронова с циничным интересом. Он, сволочь такая, будто на молекулы его физиономию расщеплял, находя все это несовершенным, грубым, некрасивым. Он своего добился. Воронов смущенно отступил. И рад был тому, что Сергеев не сдался. Тот протиснулся слева, выступил вперед и с неожиданной резвостью схватил Степанова за футболку на груди. Крепко схватил, притянул к своему лицу и зашептал, зашептал, выплевывая слова вместе со слюной:

— Ты что, сука, считаешь, что нам делать нечего, да?! У нас в городе маньяк орудует, все силы на его поимку брошены, а тут ты со своими соплями, сука!!! Мы уж было на Богданова собрались всю серию списать! А это ты… Не мог по-мужски ему просто морду набить, да? Не мог, извращенец хренов? Почему? Потому что Богданов сильнее, крепче тебя, да? И мышцы у него крепче, и член наверняка круче. И жену твою он трахал с удовольствием, и ей это нравилось. Потому что ты подколодный слабак! Мышь подковерная! Все, на что тебя хватило, — это держать его на цепи, превращая в животное. Так? Ты боялся освободить его, потому что тут же получил бы от него в зубы! А жена твоя… Она все равно от тебя уйдет! И все твое наказание…

— Пусти! — зарычал Степанов, пытаясь вырвать футболку из руки Глеба. — Пусти, не имеешь права! Я буду жаловаться!

— Вот, вот… — Глеб криво ухмыльнулся, разжал пальцы, уронил руку вдоль тела, но успел щелкнуть Степанова по носу. — Только и умеешь, что гадить исподтишка. Наверняка в школе ябедничал. Так ведь?

Степанова трясло. Он стоял в странной позе: напружинив ноги, чуть отведя руки назад с крепко сжатыми кулаками, которые ему наверняка хотелось пустить в ход. Да боялся. Щеки, губы, брови конвульсивно дергались. Он еле нашел в себе силы, чтобы произнести:

— Вам лучше уйти, господа.

— Уйдем, конечно, но только вместе с тобой, паскуда, — ласково пропел Глеб и выудил из кармана куртки наручники, и потряс ими перед носом Степанова, как желанной игрушкой. — Не хочешь примерить, режиссер?

И Степанов неожиданно перепугался. Попятился, мелко переступая, кулаки разжались. Широко расставленные пальцы тут же прижались к футболке на груди. К тому самому месту, за которое его хватал Глеб. И где на ткани образовался след, похожий на паутину.

— Но зачем, господи! Зачем? Все же живы!

— Где твоя жена?! — заорал Глеб не своим голосом. — Где она?

— Вон она. Тут, — энергично замахал обеими руками в дверной проем Степанов. И заорал: — Оля! Оля, иди сюда! Покажись господам полицейским! Докажи им, что с тобой все в порядке!

В последних словах Воронов сильно засомневался, когда Ольга Степанова выступила из тени соседней комнаты в прихожую.

— Здрассте… — почти шепотом проговорила она, ни на кого не глядя.

Измученной, истерзанной, сломленной! Вот какой она показалась Воронову. И с ней ни хрена ничего в порядке не было. Короткая кофточка без рукавов не скрывала локтевых сгибов с множественными следами от уколов. Грязные волосы, стянутые резинкой на макушке нелепой колбаской. Неестественная худоба. Страшная бледность. Прыщики на лбу и подбородке.

— Ты что, тварь, держал ее на наркотиках?! — ахнул Глеб, увидев то же, что и Воронов.

— Оставьте его, — чуть громче и чуть тверже попросила Оля, снова избегая встречаться с кем-нибудь взглядом. — Это не наркотики. У меня больные придатки. Я проходила курс лечения.

— А можно узнать клинику, где вы проходили этот курс?! — продолжил настырничать Глеб Сергеев, покручивая на пальце наручники.

— Это не ваше дело, — ответила Ольга спокойно, ровно. Тут же повернулась, чтобы уйти, но успела сказать: — Как видите, меня никто не похищал. Мне никто не перерезал горло. Со мной все в порядке. До свидания…

— Но Богданов утверждает, что видел вас на цепи! — все еще не хотел сдаваться Сергеев, крикнув ей в спину. — Что вы были под действием каких-то наркотиков! И что он вас…

— Я устала слушать ваш детский лепет, господа полицейские, — пробормотала Ольга, низко опустив голову и так и не повернувшись к ним. — Богданов, может, сам обкололся, вот и несет невесть что!

Она ушла из прихожей. Хлопнула какая-то дверь. Видимо, дверь кухни. Потому что их тут же накрыл запах жареной курицы. Ужин, видимо, своему мучителю готовит, тут же пронеслось в голове у Воронова. И перевел взгляд на Степанова, который уже успел справиться со всеми своими страхами и выразительно теперь поглядывал на дверь. Видимо, предлагал им убраться.

— Муж и жена — одна сатана, так получается? — пробурчал Глеб.

— Вы что-то еще хотели? — с ледяной вежливостью улыбнулся ему Степанов, медленно тесня к выходу.

— Да, хотел, — кивнул он, мелко пятясь и ненавидя себя за это. — Хотел сказать, что, если Богданов напишет на вас заявление о похищении, я брошу все силы, чтобы доказать вашу причастность.

— Не получится. — Вежливая улыбка сделалась гадкой.

— То здание… На трассе… Оно ведь принадлежит вам?

— Не понимаю, о чем вы? У меня нет недвижимости вне городской черты.

И Воронов тут же поверил, что так и есть. Недвижимости у него там нет. Он просто воспользовался строением, зная, что…

Что хозяин не явится вот прямо как снег на голову.

Что никаких движений по сдаче объекта в скором времени не предвидится.

Что хулиганы или бомжи случайно не набредут на объект и не облюбуют его, потому что он все время находился под охраной.

Охраной, которая была с ним в сговоре? Или подчинялась ему напрямую?

Вариантов множество. И Воронов не мог не отдать должное выдумщику: место наказания подобрано идеально.

Да, да, он мог бы найти и ту охрану, и автомашины, которые сначала привезли в то строение мебель, а потом экстренно вывезли. И даже мысленно схему набросал, по которой стал бы действовать, но…

Но нужны будут люди, время, а главное — заявление от потерпевшего Богданова. А тот вряд ли решится на месть своему похитителю, поскольку первым обидел его, закрутив с его женой роман.

И что получается? Привлечь этого сказочника совершенно не за что?! Обидно!

— Мы все же сможем привлечь вас к ответственности, гражданин Степанов, — кивнул Воронов, вдоволь налюбовавшись окрепшим после потрясения Степановым.

Тот только что джигу перед ним не танцевал. И коленками подергивал, и прохаживался, потирая руки, перед ним взад-вперед. И с откровенной радостью головой потряхивал.

— Да ну! — отвратительно хохотнул Степанов. — Привлечете? Вы? Да за что? Богданов, он… Он просто спятил! Он сумасшедший! Он…

— Мы привлечем вас к ответственности за то, что вы намеренно ввели следствие в заблуждение, написав нам заявление об исчезновении своей жены, — нашелся Воронов.

И жуть как обрадовался, когда Степанов замер, оборвав свой ритуальный танец победителя перед ним.

— Советую вам обзавестись хорошим адвокатом, гражданин Степанов, — посоветовал Воронов и ушел.

Глеб уже сидел в машине и грыз сдобную булку, усыпавшись сахарной крошкой и маком.

— Где купил? — Он протянул руку и отщипнул от сдобы.

— В булочной на углу, — проворчал Глеб.

И следом так долго и так витиевато выражался, что у Воронова уши закраснелись.

— Извини, Володь, — переведя дыхание, попросил он. — Просто нервы сдали. Столько времени на эту сволочь потратили, и все впустую! А у меня, между прочим, люди из-за него под стражей сидят. Невиновные!

Воронов вздохнул, опустив упрек. И еще раз отщипнул от булки.

— И тебя сдернул! И ты полдня потерял! А эта мразь теперь над нами посмеиваться станет. Богданов… Он же не станет писать заявление на него, так ведь?

— Даже если и напишет, толку-то? — Володя за водителя повернул ключ в замке зажигания и скомандовал. — Поехали. Завезешь меня на службу.

— А пожрать? Мы же собирались!

— Некогда, Глеб. Сам сказал, у тебя там люди в клетке невиновные сидят. Им домой надо. Поговорить…

Он поежился, вспомнив сумасшедшие от страха глаза Арины, когда она считала своего мужа пропавшим без вести. И виноватым в его исчезновении считала того самого маньяка, на которого случайно нарвалась. И себя считала виноватой попутно, потому что проболталась капитану Воронову. А он не помог, а только навредил.

— И мужа своего она уже живым не думала увидеть, — закончил он со вздохом говорить, когда они уже снова толкались в пробке.

— Так она с другим уже того… — неуверенно возразил Глеб. — Живет. И будто нормально у нее все.

— Но то, что она сейчас, возможно, счастлива, капитан Сергеев, не свидетельствует о том, что она желает своему мужу, пускай и бывшему, всех кар небесных, — произнес со смешком Володя.

И про себя подумал, что он своей бывшей жене не то что гадкого и страшного, самого неосторожного плохого не желает. Он искренне желает ей счастья. И лучше, чтобы с ним у нее это счастье случилось. Н-да…

— Жаль, конечно, что эта дрянь уйдет так вот просто безнаказанной, — все никак не мог уняться Глеб, пожимая Володе руку, прощаясь у отдела. — Жаль.

— А вот тут, коллега, позволю себе с тобой не согласиться. Я его так перепугал напоследок.

— Да ладно!

— Ага… Сказал, что он пойдет по статье за то, что умышленно ввел следствие в заблуждение. Написал заявление об исчезновении жены, заведомо зная, что она никуда не пропадала. Пусть адвокаты его суетятся. Пусть он боится. Пусть ночей не спит. Не сядет, конечно, нет. Но! — Володя поднял вверх по привычке указательный палец. — Но уроком это ему будет — раз! И по репутации, надеюсь, ударит — два. Ну и друзей он теперь не досчитается точно. Это три…

Глава 21

Ваня сильно нервничал перед совещанием. Щеки его трижды меняли окрас, попеременно становясь то густо пурпурными, то разбавляясь молочной белизной. Он раз за разом прокручивал в голове все, что ему удалось узнать за сегодня. Понимал, что обладает невероятно ценной информацией. И побаивался того, что Воронов может надавать ему по башке за то, что он ему не докладывал о каждом своем шаге. А он велел, между прочим!

— Чего это ты, коллега, так нервничаешь? — поддел его один из сотрудников, дожидающийся Воронова вместе со всеми. — Доложить не о чем?

Иван промолчал, неуверенно пожав плечами.

— Эх ты! Подвела тебя твоя путана, да? — И коллега помотал перед его носом кожаной папкой. — Вот материал-то где! Бомба, а не материал!

Ваня воздержался от вопросов, заведомо зная, что ответа не получит. По большому счету все сейчас, ожидая капитана, скрытничали и изо всех сил напускали туману. Семь человек разбились на группы. Первая четверка шушукалась возле окна. Двое без конца заглядывали в папку, которой только что мотали перед носом Ивана. Ну и Ваня один-одинешенек подпирал стену возле запертой двери капитана, который был уже на подъезде к отделу.

— Нервничаешь? — снова пристал к нему коллега с кожаной папкой.

— Да, — честно признался Ваня.

— Да ладно, не нервничай. — Коллега снисходительно улыбнулся. — Не уволят же тебя за то, что ты балду прогонял весь день и ничего не нарыл. Слушай, а может, ты того, — коллега мерзко улыбнулся, — с девкой этой не только по работе общался? Может, у вас и дальше пошло, а? Она тебе скидку не сделала за погоны?

Его слова услышали все и заржали, отчего Иван снова сделался красным. Но оправдываться не стал. Да и не успел бы. Воронов появился в коридоре. Кивком со всеми поздоровался, отпер дверь кабинета и пригласил всех внутрь, оставаясь у входа.

— Вань, — попридержал он Ивана за локоть, когда тот проходил мимо, — есть личная просьба.

— Да, товарищ капитан.

— Не сбегаешь в кафе на углу, а? Весь день во рту ни крошки не было. Купи мне чего-нибудь, ладно?

Ваня даже рта не успел открыть, чтобы сказать, что он не может сейчас бежать. Что ему надо срочно доложить. Он, кажется, знает, знает, кто убийца!

Он не успел. Воронов вложил ему в руки деньги, дружески хлопнул по плечу и слегка подтолкнул прочь от двери.

— А что купить? — спросил Ваня, затаив легкую обиду.

Воронов что же, решил, что он ничего такого не узнал? Что его можно отослать, пока остальные докладывать станут? С чего решил? С того, что опыт у Ивана невелик? Что в руках у него папки кожаной нет, и он не важничает, как остальные?

— Если есть что-нибудь мясное, купи. И салат овощной. Ну и пирожков каких-нибудь. Чего-нибудь посвежее и побольше.

Воронов громко сглотнул слюну и в десятый раз пожалел, что не послушался Глеба и не остановился покушать в придорожном кафе каком-нибудь, когда они ехали на адрес к Степановым. Таких гадких людей, как Степанов, надо на сытый желудок принимать. Порционно!

Он, конечно, не слепой и заметил какую-то напряженность в подчиненном, но отнес это на счет постигшей Ивана неудачи. Видимо, ему даже доложить нечего, раз он на совещание с пустыми руками явился.

И Иван нарочно не спешил. Дошел до кафе на углу, долго толкался возле меню, вывешенного на стенде у входа. Потом любезничал с девушкой за барной стойкой. И только после этого сделал заказ.

— Итак, четыре рубленых бифштекса, — перечисляла девушка, выставляя перед Иваном пластиковые контейнеры. — Овощной салат. Пирожки с яблоками. Три кусочка хлеба. Все так?

— Все верно.

Он улыбнулся ей, расплатился, подхватил пакет с поздним обедом или ранним ужином Воронова и таким же медленным шагом двинулся обратно.

В маленьком кабинете капитана было тесно. И Ивану нашелся свободный стул возле самой двери после того, как он передал пакет и сдачу Воронову. Ваня уселся, сразу исчезнув за широченной спиной коллеги с кожаной папкой.

— Все в сборе, начнем.

Хоть чем-то порадовал Ивана Воронов. Без него, стало быть, не начинали.

Первыми докладывали те, что шушукались возле окна. Особенно ничем Воронова не порадовали. Да, изъяли записи с камер видеонаблюдения лаборатории, но толку никакого. Ни на одной записи, а они хранились по неделе, девушек не было.

Логично! Ваня чуть не фыркнул. Сдержался.

Повторный разговор с друзьями и родственниками погибших девушек снова ничего не дал. Никто из них не знал и даже не догадывался, что девушки могли тайно сдавать кровь на ВИЧ или гепатит. Все в один голос уверяли, что девчонки не вели беспорядочной половой жизни. Если и бывали у них парни, то вполне приличные. И девушки себя с ними вели вполне прилично.

— Можно подумать, что кто-то со свечой возле их койки стоял! — гневно закончил докладчик.

Вторым выступал тот, кто папкой кожаной перед носом Ивана тряс. Там у него, оказывается, были фотографии с похорон последней жертвы — Мироновой Татьяны. Куда все же явился лаборант Тимофей.

— С парой роз, с печальной рожей, товарищ капитан. Но все игра! — И докладчик протянул Воронову еще фотографии. — Там видно, как он после похорон сразу в кафе отправился обедать, проигнорировав приглашение на поминки. А там у него встреча состоялась.

— С кем? — вытянул шею Иван, впервые проявив интерес.

— В кафе его поджидали две девушки и парень.

— Можно взглянуть?

Иван вытянул руку. Коллега с жалостливой улыбкой передал Ивану одну из фотографий.

— Известно, кто это? — Иван ткнул пальцем в симпатичного мускулистого парня с фотографии.

— Пока нет, — мотнул головой коллега. — Времени не было. Прошло всего-то три часа. Тимофей называл его Сергеем. Но работаем, работаем, товарищ капитан. Не то что…

— Что было в кафе? — оборвал его Воронов.

— Девушки шутили, смеялись без конца. Парни им подыгрывали. Потом вышли на крыльцо, якобы покурить. Но ни один из них не курил. Они разговаривали. А потом… — Коллега сделал трагическую паузу, обводя всех присутствующих загадочным взглядом. — А потом меж ними случилась словесная перепалка.

— Вы слышали, о чем они спорили?

— Урывками. Но точно слышали, что Тимофей называл имя Татьяна. Слышался вопрос: почему она? За что?

— Так обычно восклицают многие, потерявшие близких людей, — напомнил Воронов, внимательно просматривая фотографии.

— Согласен, товарищ капитан. Тимофей при этом выглядел подавленным.

— То есть мы смеем предположить, что он не имеет к ее смерти никакого отношения. Так?

— Если только косвенное, — вдруг вставил Иван.

И тут же в кабинете повисла глухая тишина. Шорох пакета с едой, который нечаянно задел ногой Воронов, показался всем оглушительным. Кто-то даже вздрогнул.

Все присутствующие уставились на Ивана. Тот, кто загораживал его широченной спиной, чуть сдвинул стул, чтобы новичка было лучше видно.

— Иван? — вопросительно поднял Воронов брови. — Что ты хочешь этим сказать?

— Я подозреваю, что лаборант каким-то образом причастен к фальсификации результатов анализов, — поднялся Иван с места с пунцовым от волнения лицом.

— Подозревает он! — зло фыркнул предыдущий докладчик. — Ты факты! Факты давай!

— Хорошо, — кивнул Иван и пошел на середину кабинета.

Встал в центре лицом к Воронову, спиной к тому широкоплечему, кто нарочно загораживал его ото всех.

— У меня есть информация, что двое из убитых девушек сдавали кровь в интересующей нас лаборатории.

— Да ну, — насмешливо протянул широкоплечий коллега за спиной Ивана. — Путана снабдила информацией, что ли?

— Да, — кивнул Иван. — Она опознала двух девушек. Сталкивалась с ними. Причем одна из девушек после получения результата была сильно расстроена. А вторая…

— А вторая?

— Вторая тоже была расстроена и после вручения ей результатов прямиком пошла в крематорий, который располагается…

— Да знаем мы, где он располагается! — перебил его теперь уже другой коллега. — Были мы там. Говорили с работниками. И что? Уборщица — старая женщина. И муж ее, который занимается тем, что моет, одевает и отправляет в топку покойников. Что там забыла наша жертва? Погребение, что ли, заранее себе решила заказать?

— Смею предположить, коллеги, она встречалась там с Колчиным Сергеем Степановичем, — пояснил Иван, не сводя взгляда с Воронова.

И вдруг потянулся к его столу, порылся в фотографиях и ткнул пальцем в парня, с которым встречался в кафе лаборант Тимофей.

— Это, вероятно, он, товарищ капитан.

— Кто он?

— Это, вероятно, Колчин Сергей Степанович. Он заведует этим печальным местом. На работе появляется нечасто. В основном ночью.

— Ночью? Зачем? — удивился Воронов.

— Любит ночные смены. И супруги, которые работают в его подчинении, по ночам не могут работать. У них часто ночуют внуки.

— Так, так, так.

Капитан взял в руки фотографию, на которой молодые люди широко улыбались друг другу.

— Но если наша жертва пошла прямиком в крематорий после получения на руки, предположительно, — сделал нажим капитан на этом слове, — плохих результатов, то Колчина она там застать не могла. Так? Если он работает по ночам, то она могла прийти к тем, кто работает там днем. Логично?

— Так точно, товарищ капитан, — кивнул Ваня. — Но она искала Колчина. Так мне сказали сотрудники. Они помнят эту девушку. Она плакала и просила позвонить ему. Просила его номер телефона. Они отказали.

— А других? Других они опознали?

— Никак нет. Только эту.

— Ага! Это хуже, — воскликнул Воронов с угасающим энтузиазмом. — Стало быть, что мы можем? А мы можем предположить, что жертвы по какому-то странному стечению обстоятельств анонимно сдавали анализы в этой лаборатории. Почему?

— Как мне объяснили завсегдатаи этого учреждения, это обычно делается, когда есть сомнения в партнере, — пояснил Иван, не обращая внимания на язвительный шепот за спиной.

— Итак… Девушки, почувствовав что-то неладное, идут в лабораторию. Сдают там анализы… анонимно, — негромко заговорил Воронов, уставивши взгляд в стену, будто читал там текст, выведенный невидимой рукой. — И, невзирая на то, что они были абсолютно здоровыми, им выдают плохие результаты. Я правильно понял?

— У моей свидетельницы сложилось именно такое мнение. Обе девушки, которых она опознала по фотографиям, были не то что расстроены, они были раздавлены.

— Ага… То есть им на руки выдавали сфальсифицированный результат анализа с целью… — и тут Воронов перевел взгляд со стены на Ваню, будто кто-то невидимый перестал писать для него подсказки. И он спросил: — С целью, Ваня?

— Я не могу знать, товарищ капитан, что двигало этими людьми, но смею предположить…

Он обернулся на коллегу за спиной, который без устали шепотом суфлировал каждое его слово, ставя его под сомнение. И Ваня повторил:

— Но смею предположить, делалось это для того, чтобы управлять ими. Девушки подавлены, рассказать никому не могут.

— Почему это? — возмутился за его спиной коллега.

— Если они изначально пошли сдавать эти анализы анонимно, значит, не хотели никакой огласки, — отмахнулся от него Воронов. И еще раз подчеркнул. — Никакой!

— Не могу ничего сказать об остальных, товарищ капитан, но эти две девушки произвели на мою свидетельницу впечатление, замкнутых, тихих и слабовольных личностей.

— Ага! Вот он каких выбирал! — Воронов обвел всех присутствующих взглядом. — Вы понимаете? Теперь вы понимаете, что связывало всех наших жертв? Что было у них общего? Не место жительства, учебы, работы. Характер! То есть полное его отсутствие. Он выбирал безропотных, тихих, замкнутых, неболтливых. И выбирал, скорее всего, именно в лаборатории! Как он с ними знакомился? Был ли сотрудником лаборатории, одним из очереди… Или?.. Молодец, Иван! Ты вот мне скажи, пожалуйста, версия у тебя какая-нибудь есть?

— Так точно, товарищ капитан.

Лицо его сделалось невозможно красным от смущения и гордости. В коленях ощущалась невероятная слабость. Спина намокла от пота, и футболка под джемпером противно липла к лопаткам. Но он все же сделал пару шагов вперед, повернулся ко всем присутствующим лицом, опершись задом о подоконник. И сказал:

— Думаю, что наш маньяк — это Колчин.

— О как, — фыркнул широкоплечий коллега, взмахнув рукой с зажатой в ней кожаной папкой. — Мы тут так все! Чаю попить зашли! Мы, между прочим, тоже разрабатываем народишко. И пока ничего… Пусто! Самохин вон даже почти с поличным одного клиента взял, и не подтвердилось ничего. А ты прямо так вот с ходу обвиняешь человека, о котором услыхал час назад!

— Думаю, убийца — Колчин Сергей Степанович, — настырно повторил Иван.

— Слушаем тебя, Иван, слушаем, — подбодрил Воронов, но сомневаясь, это было заметно.

— В общем, как я уже говорил, две жертвы были расстроены результатами анализов. И это при том, что эксперты в один голос уверяют, что у погибших не было выявлено никаких хронических заболеваний. Кроме последней жертвы — Мироновой Татьяны. Почему тогда расстроились девушки? Потому, товарищ капитан, что их обманули! Им отдали на руки сфальсифицированные результаты анализов, для того чтобы легче можно было ими управлять. Заманить в ловушку. Все это было, по моему мнению… — подчеркнул Иван, — спектаклем. Постановкой. Хорошо спланированной акцией.

— То есть жертвы не были случайными! Их выбирали заранее. И выбирали из посетителей лаборатории.

— Мы не можем этого знать наверняка, товарищ капитан, — подал робкий голос тот, что принес фотографии в кожаной папке. — Они могли с ними знакомиться заранее, потом затащить под каким-нибудь предлогом в лабораторию и потом уже…

— Ты имеешь в виду сегодняшних девушек в кафе, с которыми встречался Тимофей и его приятель Сергей? — Иван утвердительно кивнул. — Могло быть и так. Но…

— Что но? — возмущенно вскинулся коллега.

— Но, по моему мнению, они выбирали одиночек. Никто из подруг и знакомых наших жертв ничего не знал ни о Тимофее, ни о его друге, ни о лаборатории.

— Стало быть, те девушки из кафе — это просто случайные знакомые. Или хорошо знакомые, которых они ни за что не пустили бы в разработку. Как было с Татьяной Мироновой, которую Тимофей ни от кого не прятал. И сам с ней не прятался. — Воронов вопросительно оглядел коллектив. — Но ее почему-то все равно убили. Вопрос — почему?

— Возможно, она поторопилась с разоблачением. Стала угрожать, — предположил кто-то из присутствующих.

— Да запросто. Молодец! — похвалил Воронов. — Потому Тимофей и орал сегодня на приятеля с возмущением. Если он, конечно, на него орал.

— Может, и не орал, товарищ капитан, но возмущался сильно. И не просто роптал на судьбу. А будто бы предъявлял своему приятелю.

— Во-от! — Воронов загнул еще один палец на правой руке. — Стало быть, подозреваемых у нас может быть уже двое. И у меня вытекающий отсюда вопрос: что может связывать этих двоих? Могут они быть сообщниками?

— Могут, товарищ капитан, — кивнул Иван. — Работники крематория, супруги, они сообщили мне, что Колчин служил в армии вместе с лаборантом Тимофеем. Что их связывает давняя дружба. И Тимофей иногда даже ночами подменяет приятеля в крематории.

— Ого! Теплее, — воскликнул Воронов. И тут же принялся раздавать указания: — Так… Узнать мне все об этих двоих. Все! И не просто где учились, где родились и крестились. Не просто пошептаться с соседями. А как давно они дружат? Где служили? Были или нет за время службы какие-то неприятные истории? Когда начали работать в лаборатории и крематории? Были или нет за время их трудовой деятельности какие-нибудь косяки? И наружное наблюдение! Непременное наблюдение за этими двумя умниками.

Глава 22

— Давай все простим друг другу, а, милая? Давай все забудем и простим друг другу! Я прошу тебя, Аришка! Я не могу так! Не могу без тебя, понимаешь?

Голос Сашки разбивал тишину в их квартире на фрагменты. В каждом из этих фрагментов звучала своя нота: мольба, раскаяние, обида, злоба, непонимание. Он сидел за обеденным столом, сгорбившись, зажав коленками ладони, раскачивался взад-вперед, и ныл. Ныл и ныл.

Арина уже будто и пожалела, что заехала домой. Не надо было! А Виктор предупреждал! Говорил, что не стоит лишний раз показываться на глаза друг другу! Она не послушалась. И поехала. Под предлогом, что ей надо забрать из дома какие-то документы. Не было никаких документов. Это был лишь предлог. Ей — честно — хотелось проведать своего мужа. Посмотреть, как он там один справляется. Как переживает ее уход. Вообще, как переживает все, что с ним случилось. Посмотреть и, может быть, посочувствовать, а может, и позлорадствовать. Она еще не разобралась до конца.

Виктор тихо возмущался и отговаривал ее от поездки. Даже предлагал поехать с ней вместе. Она отказала ему. Она вообще несколько последних дней его не слушалась, часто роптала и без меры часто раздражалась. И он без конца ее спрашивает:

— Что-то не так, милая?

Она тут же замолкала, хотя на языке крутилось: да, да, все не так. Они поторопились! Не надо было съезжаться. Судьбоносные решения не принимаются в момент сгустившихся неприятностей. Не тот повод. Не то время. Надо иметь трезвую голову, легкое сердце, хорошее настроение. А она что? А она, подстегиваемая страхом, бросилась на шею своему руководителю, решив, что он и в быту так же ловок в решении проблем, как на работе.

— Ан нет, милочка! — как сказала бы ее бабка. — Таких вездесущих и широкозахватных умельцев, особенно мужского рода, в жизни редко случается встретить.

И права оказалась. Дома Виктор преображался. Деловитая хватка ослабевала, вытесняемая ленью. Легкость нрава разбавлялась брюзгливостью. Аккуратность исчезала, являя потрясающую неряшливость в быту. И если поначалу Арине нравилось засыпать на его плече, чувствуя его крепость, надежность, то в последние дни все изменилось. Она все чаще стала засыпать на своей половине кровати, уткнувшись лицом в подушку.

— Ты изменилась, Аришка, — проворчал он вчера, так и не дождавшись ответа на свои ласки. — С чем это связано?

— Не понимаю, о чем ты, — притворилась она сонной.

— Думаю, я знаю, в чем причина, — буркнул Виктор и повернулся к ней спиной. — В твоем муже ведь все дело, так? Вернее, в его раскаянии? Он хочет с тобой снова быть вместе, так?

— Не думаю, — откликнулась Арина и тут же поспешила добавить, чтобы Виктор не заподозрил, что она на что-то надеется: — Не думаю, что это хорошая идея…

А сейчас, слушая Сашкину мольбу, она уже и не знала. Как быть? Как жить дальше? Остаться с Виктором, с которым, она подозревала, у нее нет будущего? Или вернуться к мужу? Сможет ли она его простить? Сможет ли забыть все, что случилось? Перешагнуть через боль, грязь сможет ли? Затоптать все это, вымести из их дома, начать все сначала способна?

Арина не знала. Но, опускаясь на краешек супружеской кровати в их с Сашкой спальне, она вдруг ощутила себя спокойной. Вдруг поняла, что ей не хочется никуда отсюда уезжать сейчас. А хочется — честно, честно — пойти сейчас на кухню, обнять своего непутевого мужа, сказать ему, что все будет хорошо, и начать готовить ему ужин.

— Бр-р. — Арина встряхнулась, отгоняя шальные мысли прочь.

Сделать-то это все, конечно, можно, а дальше? Что будет дальше? Потом? Все как раньше? Скандалы, упреки, ее бегство из дома посреди ночи, потом бурное примирение в постели?

— Арина! — вдруг громко крикнул Саша из кухни. — Арина, иди сюда!

Странно, но она послушно пошла. Ругая себя за малодушие, но все равно пошла. Неужели ничего не закончилось? Неужели она все еще больна этим странным чувством к нему, которое называла любовью?

Она вошла в кухню. И Сашка тут же сполз со стула и встал на колени. Задрал голову, пытаясь поймать ее взгляд.

— Милая моя… Милая моя, терпеливая жена… — заговорил он сдавленным, дребезжащим голосом, как будто собирался разрыдаться. — Прости меня! Прости… Я знаю, что виноват перед тобой. Знаю, что вел себя как последняя скотина! Постоянно придирался к тебе, устраивал скандалы. Это я, я во всем виноват, что было плохого между нами. Я понял… Понял, пока был там, на цепи, как пес! Понял… Знаешь, Аришка, о чем я там все время думал?

— О спасении?

Она настырно не смотрела на него. Чтобы не упасть рядом с ним на колени. Чтобы не разрыдаться с ним вместе, чтобы не простить его тут же. Она сделала шаг в сторону, обходя его. Так стало чуть легче. Так не глодало странное чувство вины, казавшееся ей навязанным.

— Нет! Я все время думал там о тебе! — громко воскликнул Саша, следя за ней взглядом: болезненным, лихорадочно мерцающим. — Конечно, я не стану отрицать, что мечтал о спасении. Но спастись я мечтал, чтобы быть с тобой! Я так много времени потерял. Так много времени потратил впустую, чтобы понять, как ты мне дорога. Господи… Как будто и не жил все эти годы. Как будто спал!

— А на цепи вдруг очнулся? — По ее губам скользнула недоверчивая ухмылка. — Знаешь, Саш, мне, конечно, тоже жаль, но… Но все вот это… — Арина повела рукой в его сторону. — Слишком мелодраматично. Не находишь?

— Не веришь, — коротко кивнул он и тут же встал с коленей и снова сел, сгорбившись, на прежнее место. — Понимаю. Не веришь. Но дай нам шанс, Арина. После всего того, что произошло с тобой, со мной, мы с тобой как бы в одной лодке. Истерзанные, пострадавшие, жаждущие понимания и тепла. Мы должны попробовать, Арина.

— Попробовать?

Она села за стол напротив него, внимательно всмотрелась в человека, с которым была близка целых десять лет. Молодой, красивый, мускулистый. Наверное, слишком сексуальный, чтобы быть всю жизнь с одной женщиной. Сейчас, правда, слегка помятый после плена, который устроил ему Олег Степанов, желая наказать за подлость. Но это даже добавляет ему шарма. Почти герой! Выжил, не сломался. Отказался перерезать горло своей любовнице. Даже в обмен на свободу.

Он ей все рассказал. Она все знает. Пробелы восполнил капитан Сергеев Глеб Станиславович. Рассказывал не без удовольствия, смаковал подробности, от которых Арину едва не стошнило.

— А он знает о том, что произошло с вами? — спросил Сергеев, подписывая ей пропуск. — Вы поделились с ним подробностями?

— Не всеми, — уклончиво ответила тогда Арина.

Она не рассказала Саше ничего о той страшной ночи. Ничего! Тогда откуда он знает о ее истерзанности? Он ведь так сказал минуты две назад.

— Что ты знаешь о том, что произошло со мной, Саша? — спросила Арина, подумав. — Кто рассказал тебе?

Он изумленно моргнул раз, другой. Уставился на нее непонимающе.

— Никто, — замотал тут же головой ее муж. — Мне никто ничего не рассказывал. А зачем?

— Так откуда ты знаешь?

Странный шепот, показавшийся ей той ночью знакомым, снова зазвучал в ушах, как будто тот человек стоял сейчас за ее спиной. И с ухмылкой, видной в прорези черной маски, наблюдал за всем, что происходило на ее кухне. Ей сделалось страшно.

— Мне не надо знать! Я видел тебя. Я наблюдал тебя день за днем. Ты не хотела никого видеть. Не хотела ни с кем говорить. Ты перебралась из нашей спальни в гостевую комнату. Не смотрела на меня. Мимо меня, как будто я перестал существовать! Ты превращалась в монахиню. Этого мало? — воскликнул ее муж с забытым возмущением.

— Не знаю.

Арина попробовала дернуть плечами, но их словно сковало морозом. Как тогда, той ночью, когда она не сумела уложить на лопатки страшного человека, совершившего страшное убийство почти на ее глазах.

— Если честно, то я мало понимал тогда. То есть не хотел, наверное, понимать, что с тобой происходит, — признался он, роняя голову на грудь. — Считал, что это блажь. Испуг, с которым ты должна была справиться достаточно быстро. Ты же сильная, Аринка! Я всегда считал тебя из стали и бетона. А тут ты… И в этом я тоже виноват, конечно. Поверил врачам. Успокоился, когда они сказали мне, что над тобой не было совершено никакого физического насилия. Но там ведь… Там ведь тогда произошло что-то страшное, да?

И она вдруг, сама не понимая, как это вышло, выпалила:

— Я была в паре метров от того места… В то время, когда он убивал ту несчастную девушку!

— Кто? Кто он?

Саша так страшно побледнел и вытаращился на нее с таким ужасом, что Арине его даже сделалось жалко.

— Маньяк, Саша.

— Что-о?

Вопрос просочился сквозь его горло, как последний выдох умирающего. Арина даже переполошилась: не упал бы в обморок ее слабонервный супруг.

— Маньяк? Я правильно понял? — все еще сипел Саша, сидя перед ней с неестественно округлившимися глазами, сгорбленной спиной и трясущимися губами. — Тот самый маньяк, о котором пишут и говорят?

— Да, Саша, тот самый. — На фоне его страха она вдруг ощутила себя невероятно сильной. И даже нашла в себе силы невесело рассмеяться. — Представляешь! Я побывала в его чудовищных лапах, а он меня не убил.

— Господи, господи, — застонал он и зажмурился, его руки вслепую потянулись к ней через стол, нашарили ее пальцы, обхватили. — Какая же я сволота, Аришка! Как же ты… Через что тебе пришлось пройти! Расскажи! Расскажи мне немедленно, что и как было! Давай, девочка, давай…

И она начала рассказывать. Все! С самого начала. Как долго шла по ночному городу, среди шумных, праздно шатающихся людей. Как потом забрела на безлюдные улицы, показавшиеся ей неестественно, по-киношному страшными. И вдруг поняла, что движется в сторону реки. Туда, где у них ЭТО случилось в первый раз.

— Ноги почему-то сами меня туда несли, — призналась Арина.

Они сидели напротив друг друга и не шевелились. Держались за руки, смотрели друг другу в глаза. И это казалось ей таким правильным, таким естественным. И то, что он смотрит на нее с жалостью, пониманием и запоздалым страхом. Что нежно теребит ее пальцы. И что почти задыхается, когда она рассказывает о своих ощущениях, когда очнулась в больнице в окружении врачей.

— Я была будто не я, Саша. Это как будто была не я. Я осталась там, на земле, под тяжестью его сильного тела, в метре от мертвой, истекшей кровью девушки. Все остальное: ты, доктора, этот прилипчивый опер Воронов, какое-то будущее, которое должно было быть у меня, — все это казалось каким-то потусторонним. Будто я тоже умерла вместе с ней. А здесь, на земле, среди вас просто бродит моя заблудившаяся душа.

Арина не выдержала и заплакала. Саша минуту сидел, поглаживая ее руки. А потом поднялся с места, шагнул к ней, поднял со стула и крепко обнял.

— Бедная моя, бедная моя девочка, — шептал он, часто-часто целуя ее волосы, плечи, лицо в слезах. — Я-то думал, что надо мной сотворили страшное, посадив на цепь. А ты… Как же ты это все выдержала? Одна! Никому ничего не рассказывая!

— Ну почему же! — с горечью воскликнула Арина. — Меня не оставлял в покое капитан Воронов. Он дышал буквально мне в затылок! Он что-то чувствовал во мне… Какой-то подвох. Не верил, что я все забыла. И все приставал и приставал. Приставал и приставал. Ужас! А я молчала и молчала. Молчала и молчала. Пока они, наконец, не схватили какого-то сумасшедшего, решив свалить все на него.

— И тут ты не смогла уже молчать, так? — нежно прошептал он ей на ухо, она кивнула. И он проговорил со вздохом: — Узнаю свою девочку! Завсегда за справедливость! Маленькая моя… Родная, любимая…

Сашкины руки давно осмелели, привычно лаская ее тело. И оно — подлое — отзывалось! Оно ее предавало! Привычно капитулировало! Отзывалось каждым нервом!

— Я скучал, малышка. Я так скучал! Хочу тебя!

— Сашка!.. Глупый мой Сашка.

Она смеялась и плакала. И тоже жалась к нему и ласкала его. И тоже говорила, что скучала. И обещала, что не оставит его никогда. Что они вместе преодолеют все, все, все. И главное: все забудут и все простят.

— Я могу любить тебя, Ариша? — Сашка почти задыхался, увлекая ее в спальню, куда она отступала мелкими неуверенными шажками. — Я могу любить тебя? Ты позволишь?

Его срывающийся шепот совсем не пугал ее. Он наполнял ее душу счастьем, безмятежностью. Он был узнаваемым, родным. Совсем не таким, как тот, звук которого повергал ее в ужас.

Где-то все же она слышала того человека. Точно слышала, но вот где и когда?

Глава 23

Утро у Воронова не задалось. Проспал — раз. Позавтракать не успел — два. И сразу расстроился, и почему-то всю дорогу до работы вспоминал завтраки, которые готовила ему жена и которые с боем заставляла его съедать. Он роптал, морщился, но съедал все до крошки. И каши ее замечательные, и омлеты пышные, и блинчики с модным ныне кленовым сиропом. А на праздники какие столы она накрывала, ум-мм! Загляденье, объеденье. Он давно уже не сидел за таким вот праздничным столом. Хотя…

Хотя, если вспомнить, то и за столом, накрытым его женой, ему нечасто приходилось сидеть. Непременно что-нибудь да случалось. Непременно какая-нибудь мразь со своими преступными замыслами влезала в его размеренную жизнь и ломала там все, и корежила.

Он загнал свою машину в самый дальний угол стоянки перед отделом, достал мобильный, нашел в записной книжке телефон жены, бездумно рассматривал цифровой набор минуту и неожиданно набрал.

— Алло! — почему-то на повышенных тонах отозвалась бывшая жена Воронова. — Алло, Воронов, это ты?

— Я. А ты чего кричишь?

Он давно забыл, какой приятный у Сони голос. Даже когда она кричит и гневается. А сейчас она не делала ни того ни другого. Она, кажется, тревожилась.

— Ты меня напугал. Этот твой неожиданный звонок, — неуверенно отозвалась бывшая жена капитана Воронова и тяжело вздохнула. — Подумала, что с тобой что-то случилось и кто-то другой звонит с твоего телефона.

— А что со мной может случиться? — Сердце вдруг сладко заныло и совершило в груди немыслимый акробатический кульбит.

— Ой, Воронов, да все что угодно! — возмущенно отозвалась Соня. — С этой твоей работой… К слову, ты ее еще не бросил?

— Нет. Меня, наоборот, повысили. Я теперь начальник уголовного розыска, — зачем-то похвалился он.

В его назначении ни его бывшая жена, ни его бывшая теща не найдут ничего замечательного. Подумаешь, полицейский получил повышение! Вот если бы он диссертацию о жизни и смерти каких-нибудь карликовых тараканов защитил — это да! Это успех! Этим бы его бывшая теща Наталья Петровна могла бы козырнуть в кругу своих друзей.

— Поздравляю, — произнесла бывшая жена Соня с печальным вздохом. — Теперь ты… Теперь ты и вовсе никогда не уйдешь со службы, так ведь?

— А зачем? Что за странный вопрос?

Его губы тут же вытянулись в тонкую линию.

Нежный трепет сердца прекратился так же внезапно, как и начался. Оно замерло на мгновение и пошло стучать ровно и даже чуть сердито. Значит, Соня все еще вынашивала в душе надежду, что он бросит все к чертовой матери и вернется к ней. Интересно, каким? Каким она видела его возвращение? Что он, покорный, раздавленный, расплющенный, безработный, приползет к ней на коленях, и что? Станет молить о прощении?! Так он не виноват ни в чем! Не он совершает преступления в их городе. Не он! Он их всего лишь пытается раскрыть, а иногда и предотвратить.

— Нет, я просто… — поторопилась ответить Соня и кого-то рядом с ней невнятно попросила не спешить. — А ты чего вообще позвонил?

— Узнать, как у вас дела. У тебя, у сына, — пробубнил Володя.

И про себя тут же чертыхнулся: а чего он, и правда, позвонил-то? По завтракам приличным соскучился? Идиот! Они давно не вместе. У Сони уже давно может быть кто-то другой. Тот, кому она советовала не спешить сейчас.

Черт! Черт! Черт!

Зачем вот он позвонил?

— Да как обычно, — ответила бывшая жена снова со вздохом.

Что-то она часто стала вздыхать, вдруг подумал Воронов. Раньше он этого за ней не замечал. Что за печалька поселилась в ее нежной, трепетной душе?

— А как обычно — это как?

— А то ты не знаешь! — фыркнула она с раздражением.

— Нет. Не знаю. Мы давно не вместе. И… Погоди, угадаю! — Он оживился. — Наталья Петровна? Я прав? Она сводит вас с Данилой с ума?

Соня ответила еще одним вздохом.

— Опа! Что на этот раз не так делает ее дочь? После того как она изгнала из твоей жизни такого дьявола, как я? Что теперь, Сонька? Ты ни в какую не хочешь влюбляться в того, кого она тебе приводит?

— Воронов, с тобой невозможно! — воскликнула Соня почти весело и рассмеялась. — Не удивляюсь, что ты получил повышение. Ты все и всегда угадываешь. Помнится, ты меня предупреждал… Если я стану слушать свою мать, то мы непременно расстанемся.

— Я так говорил? — удивился Володя. Честно, не помнил.

— Говорил. И еще много чего говорил. Что любил сильно, говорил. Тоже не помнишь?

— Почему? Это помню.

Сердце снова заторопилось обрадоваться, принявшись маетно ныть. Воронов даже хотел добавить, что до сих пор ее любит, но не стал. Это было бы не совсем так.

Он не мог знать наверняка. Не помнил. Он не знал, любит ли ее теперь.

Он слишком долго и тщательно гнал от себя это чувство, которое причиняло ему почти физическую боль после их расставания. Слишком долго гнал. Чтобы сейчас снова все ворошить, вспоминать, стараться попробовать на вкус.

— Володя, а ты чего вообще позвонил? — вдруг снова спросила она жестким, не своим каким-то голосом.

Обиделась, что он не поспешил ей сказать, что до сих пор ее любит, безошибочно угадал Воронов. Он слишком хорошо ее знал, и еще знал, что люди не меняются. И то время, что они провели врозь, не изменило Соню. Она была все такой же предсказуемой девочкой. Его девочкой!

— Я зачем позвонил?

— Да! Ты! — Соня уже почти кричала на него.

— Просто… — И вдруг, совершенно не задумываясь о последствиях, он брякнул: — Просто хотел сказать тебе, Сонька, что, если вам там с твоей мамашей невмоготу, возвращайтесь-ка вы с Данилкой обратно.

— Можно подумать, с тобой кайф, — фыркнула она и отключилась.

А Воронов еще минут десять сидел в своей машине с глупой улыбкой. Если он не ошибается, а он в отношении Сони не ошибался никогда, то она жутко обрадовалась его предложению. Поэтому и разговор прекратила так резко. Чтобы он вдруг не стал настаивать, а она категорически отказываться.

Она же должна! Она же, по соображениям ее заумной мамаши, должна отказываться от совместного с ним проживания, каким бы заманчивым ей это ни казалось.

— Ладно, малышка, поживем — увидим, — произнес он вполголоса, любовно поглаживая пальцами телефон, откуда только что звучал голос его бывшей жены.

Воронов вылез на улицу и не успел сделать и пары шагов, как ему позвонила бывшая теща и наговорила таких гадостей, что у него тут же приключились изжога и головная боль.

— Вы что, Наталья Петровна, прослушиваете телефон вашей дочери? — Володя сомневался, что Соня тут же передала их разговор.

— Мне не надо его прослушивать. Я все время была с ней рядом! — прошипела Наталья Петровна. И она не она бы была, если бы не добавила: — Я все время была с ней рядом и раньше, и теперь. И тогда, когда тебя с ней рядом не было. Постоянно! Не смей! Не смей бередить ей душу, гадина… Не звони Соне, слышишь!

Ну вот! Блеснувшая надежда на то, что плохое утро — еще не повод считать день загубленным, мгновенно испарилась. Володя медленно двинулся ко входу в отдел. Двухэтажное здание из светлого кирпича сделалось под проливным дождем темно-серым, мрачным. Машину поставил далеко. Зонта у него с собой не было. Потому что у него его вообще не было. Он терпеть не мог бродить с зонтом. Поэтому, пока дошел до козырька над ступеньками, промок основательно.

Ступив под козырек, он тут же принялся отряхивать с волос, с воротника куртки воду. Сердито топать промокшими ботинками о бетонный пол под козырьком. И поэтому, когда с ним кто-то поздоровался со спины странно тонким незнакомым голосом, не обратил внимания. Буркнул что-то в ответ и продолжил избавляться от влаги, насколько это вообще было возможно.

Но тот, кто стоял сзади, неожиданно проявил настойчивость и начал тянуть его за рукав, и называть его по имени-отчеству, и спрашивать, а помнит ли он его. Воронову пришлось обернуться.

— Здрасьте, Владимир Иванович. А меня не пустили. А я к вам.

В метре от него, так же промокнув до чавкающих влагой ботинок, стоял Витек. Тот самый мальчик, который с компанией друзей нашел на пустыре Арину Богданову в бессознательном состоянии.

Как давно, кажется, это было! Воронов растерянно смотрел на мальчика. Он не то чтобы забыл о нем. Просто важность сведений, которыми тот мог поделиться, как-то перестала казаться важной. Ну и да, да, закрутился, позабыл.

— Ты чего тут, Витя? — Воронов протянул ему влажную от дождя ладонь. Пожал жесткую прохладную ладошку мальчишки. — Дома что-то неладно?

— Не, дома все ништяк. — Он счастливо улыбнулся. — Родители пить перестали почти. Мать с отцом на работу устроились. Мне, представляете, комп в кредит взяли. Круто!

— Круто, — улыбнулся Воронов, передернулся от холода и шагнул к двери, Витек не отставал. — В магазин-то тот ходишь за едой?

— Почти нет. — Уши у Витьки покраснели, он опустил голову. — Просто там иногда классные вещи хотят выбросить на помойку. А мне жалко. Апельсины, мандарины, хурма. Бочок срезал, и ешь. Вкусно! Привычка, наверное. Да и мать фруктами не балует. Все мясо да кур покупает.

Последние слова прозвучали не без гордости. Воронов невольно порадовался за паренька.

Они вошли в отдел. Воронов прошел через турникет, велел пропустить мальчишку, сказав, что он с ним. Но в кабинет не повел, решил переговорить на ходу.

— Так что за дела-то ко мне, парень?

Он все еще думал, что тому что-то надо для себя или для родителей, а то и для друзей, которых он невольно сдал при их первой с капитаном встрече.

— Владимир Иванович, тут такое дело… — Витек понизил голос до шепота и принялся опасливо озираться.

— Ну! — поторопил его капитан. Заметив маетно слоняющегося по коридору перед лестницей на второй этаж Ивана.

— Я Сизого нашел!

— Какого Сизого? — Воронов нахмурился. — Того, что жил на пустыре? И мог видеть…

— Да он везде живет, где упадет, товарищ капитан! — перебил его мальчишка. — Я поэтому его еле нашел. У него схронов, как у разведчика иностранного! И он это… Не мог видеть. А видел!

— Что видел? — У него пересохло во рту, а сердце, как давеча, принялось вытворять черт-те что.

— Не что, а кого, Владимир Иванович. — Витек от важности момента даже побледнел. И снизил голос до трагического шепота. — Он видел того человека, который привез ту тетку голую на пустырь.

— Что?!

— Да, видел, Владимир Иванович! И мужика, и тачку его.

У него тряслись коленки, когда он схватил Витьку за воротник куртки и потащил его вверх по лестнице. Мимо опешившего Ивана. Мимо посетителей, мимо сотрудников, косившихся в их сторону.

Отпер дверь кабинета. Втащил туда Витька. Скинул куртку на стул. Схватил паренька за плечи, тряхнул и строго приказал:

— А ну повтори!

— Сизый в то утро, когда голую тетку привезли на пустырь и скинули на нашем пятачке, с похмелья маялся. Он с него, как мамка говорит, не мается только во сне.

— Привезли? Почему привезли? Тот человек что же, не один был?

— Нет. Сизый говорит, что их двое было. Мужики, говорит. Молодые. Тачка в хорошем состоянии.

— Так и сказал?

— Ага, — кивнул Витек. — Не новая, говорит, иномарка, но в хорошем состоянии. Говорит, что номера запомнил. Но мне, гад, не сказал.

— Почему?

— Потому что… — Витек стеснительно улыбнулся. — Денег хочет, сволота. Он вроде поначалу к тем двоим хотел сунуться, для шантажа, но передумал.

— А что так?

— А говорит, они меня живо в топке-то сожгут.

— В какой топке? — Вот тут он точно почувствовал, как у него на голове шевельнулись волосы.

— В крематории. Один из них, Сизый говорит, там делами вроде заведует…

Вот и все! Можно почти ставить точку. Осталось взять этих двоих, развести по камерам, нажать, изморить допросами, подсадить к авторитетным людям, чтобы те «внушили» убийцам быть откровеннее. И все!

Только бы вот ордер дали! Только бы не навтыкала палок в колеса судебная машина.

— Так, сейчас ты согреешься. Чаю попьем с тобой и поедем навещать Сизого. — Он потащил с плеч Витька промокшую куртку, приговаривая: — Ты молодец, пацан! Ты такой молодец!

Воронов глянул на дверь. Та чуть приоткрылась. И четко держала зазор сантиметров в пять, не распахивалась.

— Кто там? Вань, ты?

— Так точно, товарищ капитан! — Пунцовая от смущения физиономия Ивана высунулась из-за двери. — Я с докладом. Это срочно!

— Заходи.

Иван вошел. Ботинки тоже мокрые, отметил Воронов. Всем сегодня досталось от непогоды. Всем, кто хоть с десяток метров пробежал по улице.

— Что у тебя? — Он кивнул на бумаги в руках у лейтенанта.

— Здесь справка из части, в которой служили эти двое.

— Сидоров и Колчин? — уточнил Воронов.

— Так точно, товарищ капитан. Они служили вместе. Там, судя по всему, и подружились. Их часть командировали в горячие точки. Эти двое никогда не отказывались. По словам командира, даже проявляли инициативу. Им шли навстречу до тех пор, пока… А я могу говорить при нем, товарищ капитан?

Иван кивком указал на Витька, который обхватил озябшими руками большущую чашку, ожидая, когда закипит чайник.

— Говори. Это свой человек. — Воронов подхватил закипевший чайник, влил кипяток себе в чашку и Витьку, швырнул туда по пакетику. — Он важный свидетель. Помог раньше. Помог и сегодня. Чай будешь?

Ваня отказался.

— Говори!

— В общем… В одной из командировок произошло ЧП. В селении в момент зачистки пропала девушка. Молоденькая совсем. Командир части говорит, что ей даже семнадцати будто не было. Тихой была, скромной. Мужчин сторонилась. Ее долго искали. Думали, что боевики увели ее в горы при отступлении. Хотя девчонка была дочкой уважаемого с обеих враждующих сторон человека. Ее, мол, боевики тронуть не могли. Но факт оставался фактом — девушка пропала.

— Ее нашли?

— Да. Спустя неделю. Военные уже вернулись в часть, когда это случилось.

— Мертвую? — Голос у Воронова сел, он покосился на Витька.

Но тот, кажется, их почти не слушал. Насыпал сахар в чашку, отрезал лимон, считал печенья на тарелке. Делил между собой и Вороновым.

— Да. — Иван все же понизил голос почти до шепота. — Девушка была зверски изнасилована. И ей…

— Погоди, угадаю! — перебил его Воронов, сев на край своего стола с чашкой горячего несладкого чая. Он прихлебывал его, даже не чувствуя вкуса. — Девушке перерезали горло?

— Так точно, товарищ капитан. Девчонку нашли с перерезанным горлом, зверски изнасилованную.

— И что селяне?

— Селяне списали все это на боевиков. Их почерк! Отец объявил кровную месть и все такое, но… — Ваня встал спиной к Витьке, ему казалось подозрительным его напускное равнодушие, пацан точно слушал. — Но командир части утверждает, что среди солдат ходили всякие разные слухи.

— Какие?

— Что девчонка эта будто с Колчиным близка была. Еще по прошлой командировке. Ее с ним видел кто-то, и не раз. И в момент зачистки, когда из селения выкуривали боевиков, Колчина никто не видел.

— Опа! — Воронов прищурился. — А вот скажи мне, Ваня, чего это командир части таким откровенным сделался, а? У них ведь, у военных-то, в принципе, как и у нас, сор из избы не принято выносить. А тут вдруг полный расклад. С чего?

— Товарищ капитан. — Ваня вздохнул с улыбкой. — Он же не со мной откровенничал, а с товарищем моим давним. Который сейчас в их ведомстве приличный пост занимает. Вот поэтому мне и удалось так быстро разжиться сведениями. Да еще разговор правильно надо было начать. А мой знакомый в этом деле ас!

— И начал твой знакомый с серийных убийств в нашем городе, так?

— Так точно, товарищ капитан. С них. И с того еще, что Колчина подозревают в совершении ряда мерзких преступлений.

Тут Иван замолчал и обернулся. Витек сосредоточенно макал печенье в горячий чай, затем клал на язык и, с наслаждением прикрывая глаза, проглатывал. Но все равно что-то было не так. Ощущалось в нем какое-то притворство. Слишком сосредоточенным выглядело его чаепитие.

— Так вот что еще сообщил командир части, в которой служил Колчин и Тимофей Сидоров. Думаю, это тоже важно, товарищ капитан, — очень тихо произнес Ваня.

— Ну, — поторопил его Воронов.

И с сожалением заглянул в чашку. Высадил триста граммов пахучего несладкого кипятка под названием чай, даже не заметив.

— Командир части, запросив личные дела из архива, обнаружил преинтереснейшую деталь, товарищ капитан.

— Ну же, Ваня! — Воронов с грохотом поставил чашку на стол.

— Родители Колчина друг за другом умерли от онкологии, когда ему было девятнадцать. Лекарство. Помните?

— А то! — кивнул Воронов.

— И еще… Оказывается, Колчина призвали в ряды вооруженных сил прямо со студенческой скамьи. Учился наш рядовой на кого бы вы думали?

Голос у Ивана завибрировал, предвкушая развязку. Но Воронов его обломал. Оборонил с кивком:

— На зубного техника? Или на зубного врача? Или ортопеда-стоматолога? Я угадал?

— Ну, товарищ капитан! С вами прямо неинтересно! — скуксился Ваня и отступил на пару метров.

— Я угадал?

— Так точно, — со вздохом проговорил лейтенант. — Колчин учился в медицинском колледже. На зубного техника. Но не доучился. Выгнали.

— За что?

— Еще не успел узнать. Но это ведь отвечает на наши вопросы относительно той самой вещицы, которую ребята нашли под телом пострадавшей Богдановой.

— Отвечает. Да, — с задумчивым кивком ответил Воронов. — Отвечает на вопрос, кто сделал? А вот из чего? Откуда злато-серебро у Колчина?

— От покойников, — вдруг нарушил повисшую тишину ломкий подростковый голосок Витька.

— Что?!

Воронов с Иваном резко обернулись к подростку. Тот по-прежнему сосредоточенно размачивал печенья в чае и с наслаждением их уминал, лишь изредка запивая.

— Что ты сказал, Витя? — Воронов слегка склонил голову к левому плечу. — От каких покойников?

— От тех, которых он сжигает, этот мужик. — Щеки у мальчишки раздулись от угощения. Он поднес чашку ко рту. — Ща. Ща, я допью.

Они подождали, пока он прожует, проглотит, запьет. По-прежнему не сводя с него глаз.

— Давай, Витя! — чуть прикрикнул на него Воронов.

А Иван покачал головой. Не зря ему казался показным равнодушный вид паренька. Уши грел, и еще как!

— Золото этот мужик берет у покойников, которых сжигает, — повторил Витек, допив чай и доев печенья. — Сизый сказал. Кто-то из его знакомых или знакомые его знакомых рассказывали, что мужик мутный. Будто кто-то спохватился из родственников, вспомнил, что у помершего полный рот золотых зубов был. Пригласили будто этого, ну, который мертвых режет…

— Патологоанатома, — подсказал Воронов.

— Во! Его! Он к покойнику сунулся, а рот-то того, тю-тю, пустой. — И Витек для наглядности обнажил свои зубы и потюкал по ним пальцем. — Уже кто-то успел до него поработать. Родня начала было роптать, но доказать ничего не смогли. Да и очередь для сжигания ихняя подошла. Они медлить не стали. А сгорел дядя, и все. Чего докажешь-то? И таких, по словам Сизого, было немало. Но просто все молчат. Как докажешь-то?

— А с чего это Сизый так этим человеком заинтересовался? — спросил Иван, не знающий начала разговора.

— А с того, что шантажировать его собирался. Денег хотел с него. Чего непонятного! — возмущенно отозвался Витек. И укоризненно головой покачал, будто негодовал, с кем Воронову работать приходится. — А Сизый — он, по слухам, не из простых. Раньше будто делами какими-то заворачивал. Точностей не знаю. Но не полез сразу к мужику, который с другом тетку привез на пустырь. Начал справки наводить. А когда узнал о нем, то сразу передумал. А мне-то как обрадовался. Иди, говорит, и скажи, что точно номер машины назову. Только пусть заплатят.

— Платить, допустим, мы ему не собираемся, потому что знаем, кто это может быть. А вот от свидетельских показаний ему не отвертеться. Давай, Витек, поехали. Будем твоего бомжа, который не из простых, крутить. Чтобы уж наверняка! Без проколов.

Воронов схватил куртку со стула, пощупал ее, мокрая, зараза. Влез в шкаф, достал форменную, теплую. С сожалением глянул на подростка.

— Тебе бы тоже переодеться не мешало. Еще заболеешь!

— Не-а, мне не холодно. Куртка не промокла. — Он показал Воронову сухую совершенно подкладку. — Все норм… Можем ехать…

День пролетел, как один час. Сначала метались по городу, разыскивая Сизого, который снова снялся с места, сообразив, что Витек может на него ментов навести. Еле-еле отыскали. Витька домой завезли. Потом в отдел вернулись, Сизого привезли, сняли с него показания, отпустили под подписку на всякий случай. Пробили автомобиль, на котором, с его слов, двое молодых мужчин привезли голую женщину и бросили ее на пустыре. Самих мужчин описать Сизый не сможет, потому что было раннее утро, темно. А вот машину запомнил, и номера еще.

— По номерам, машина принадлежит Колчину Сергею Степановичу, — докладывал ближе к вечеру Иван, обкладывая стол Воронова справками, выписками. — Надо брать его, товарищ капитан.

Он понимал, что надо. Но понимал и то, что с получением ордера на его арест могут возникнуть трудности. И готовился к серьезному докладу полковнику, собирал в кучу все документы, свидетельские показания, результаты наружного наблюдения. Уже дошел было до двери, когда из дежурной части ему позвонили и сообщили, что его срочно спрашивает какой-то мужик.

— Скажи, что рабочий день у меня закончен, пусть приходит завтра, — огрызнулся он бюрократической фразой.

— Я ему говорил, — пожаловался дежурный. — Он не уходит, товарищ капитан. Говорит, что это срочно.

— Сержант, у них у всех срочно! Разве нет?! — заорал на него Воронов и собрался положить трубку.

— Товарищ капитан, он говорит, что вы его знаете. И жену его Арину Богданову знаете. И не можете ему отказать, потому что она…

— Что?

У него в желудке сделалось до тошноты мерзко. То ли от голода, потому что не жрал вообще ничего сегодня, кроме чая. То ли от страха, потому что почти догадывался, что сейчас ему скажет дежурный.

— Он говорит, что она пропала, товарищ капитан.

— Кто?

Как спросил, не понял. Зубы сцепились так, будто по ним сваркой прошлись.

— Мужик этот говорит, что его жена пропала. И утверждает, что никто, кроме вас, не может знать, где она. Так что с ним делать-то, товарищ капитан? Отсылать или пусть войдет?

— Пусть войдет. — Он вернулся за свой стол.

Арина. Арина пропала.

Это не могло быть бегством от мужа. Она уже пробовала от него сбегать и вернулась. Это не могло быть блажью какой-то. Она знала, что ему пришлось пережить, и берегла и его и свои нервы. Сергеев звонил и похохатывал, рассказывая о трогательной сцене, которую наблюдал в своем кабинете. Это когда супруги Богдановы явились к нему, чтобы написать отказ во всех претензиях к Степанову. Тот тоже был в отделе и гундосил слова прощения. Признался, что это он сам отсылал фотографии себе на почтовый ящик и Арине, через левые адреса. А следил за любовниками нанятый им детектив. А недавно отстроенная загородная гостиница принадлежит его деловому партнеру, который на полгода уехал за границу и знать не мог, что там происходит.

В ответ на все это Богдановы лишь пожали плечами. И, со слов Глеба, они только что пыль принародно друг с друга не сдували.

Это не могло быть каким-нибудь несчастным случаем где-то на улице. Наверняка Богданов уже обзвонил все больницы и морги. Ее там не было.

Ее нигде не было! Потому что она пропала! И где ее теперь искать, Воронов не знал. Ребята, которые вели Колчина, час назад доложили, что потеряли его где-то в городе.

— Пробки, товарищ капитан, — извиняющимся голосом закончил старший из них. — Вы не переживайте, проявит себя. А мы уж тут как тут. Никуда он не денется.

Он — нет, колотило в мозгах у Воронова, пока Богданов к нему поднимался. А вот Арина…

— Что случилось на этот раз, гражданин Богданов? — заорал он на несчастного мужика, ввалившегося к нему в кабинет с трясущимися коленками, руками, губами. — Почему она снова ушла?

— Она… Она вспомнила! — всхлипнул Александр, закрывая лицо ладонями. — Она вчера вечером вспомнила, где слышала этот шепот!

— Где?

— Она не сказала. И обещала, что мы вместе поедем с ней туда. А утром, когда я проснулся, ее уже не было. И телефон отключен. И я ждал, ждал… Всех обзвонил, кого можно! Даже думал, что она снова к начальнику своему вернулась.

— Не вернулась?

— Нет. В больницах ее нет. В моргах нет. В полиции нет. Ее нигде нет! Где она? Где она?

Глава 24

Где она? Где она может быть и почему ей так холодно?

Арина попыталась шевельнуться, но не вышло. Она связана? Кажется, нет. Она не чувствовала никаких веревок, только холод, пронизывающий до последней косточки. Такое ощущение, как будто она обросла коркой льда, как будто кто-то защелкнул на ней ледяной панцирь. Ее тела будто и не было. Только мысли, страшные, трусливые.

Как она здесь оказалась? Где Саша? Почему вокруг так темно и холодно?

Арина выдохнула, потом глубоко вдохнула холодный спертый воздух, снова выдохнула, вдохнула. Принялась считать до ста. Постаралась шевельнуть хотя бы пальцами рук и ног. Бог знает с какой попытки ей это удалось. Пальцы сжались в кулак, снова разжались, и так несколько раз. Потом получилось двинуть локтем, вторым. Дотянуться до собственных бедер и пощипать их немного. Сначала она ничего не чувствовала, но уже скоро тело начало покалывать. Так, теперь она попытается перевернуться на один бок, на другой. Пока возилась, выяснила, что находится в каком-то тесном пространстве, кажется, металлическом.

Что это может быть? Она принялась ощупывать стены, изголовье. Кругом металл, гладкий, холодный. А она почему-то голая. Снова голая? И вот тут она вспомнила. И стоило ей вспомнить, как она закричала голосом, от которого мертвые поднимаются.

Вчера? Кажется, это было вчера. После бурного примирения с Сашкой, завершившегося, как всегда, в постели, она уселась в ванну и под шум бьющей в шапку пены водяной струи все вспомнила. Теперь она знает, где слышала тот самый шепот, показавшийся знакомым на пустыре в ночь убийства. Она точно слышала этот шепот! И теперь знает, где это было.

Лаборатория! Лаборатория, в которой она полгода назад сдавала анализы после того, как заподозрила у себя нехорошую болезнь.

К счастью, ее собственный диагноз не подтвердился. Симптомы оказались всего лишь аллергией на разрекламированный крем для тела. Но тогда она этого еще не знала. Тогда она сидела в очереди в кабинет, где сдают кровь, и тряслась как осиновый лист. И проклинала на чем свет стоит Сашку. Если что, это его вина, не ее же.

Она вошла в кабинет. От пробирок навстречу ей поднялся лаборант — высокий русоголовый парень с грустным взглядом. Чем-то он ей напомнил Есенина.

— Что это на вас лица нет? Что-то тревожит? — приветливо улыбнулся он.

Арина решила заодно сдать анализы на все страшные болезни, сколько их там есть. Чтобы знать уже все точно.

— Нет. Не тревожит. — Она тогда не приняла его улыбки. И зачем-то пояснила: — Это профилактическая мера. Просто у вас дешевле, чем везде.

— Ну да, ну да! — Его лицо как-то странно изменилось, взгляд сделался ядовитым, улыбка злой. — Давайте вашу ручку, сударыня.

Арина задрала левый рукав на блузке, лаборант подошел с резиновым жгутом. В эту минуту дверь открылась и вошел молодой человек. Без очереди, без приглашения. Что показательно: лаборант не сделал ему замечание. Просто слегка нахмурился, кивнул и шагнул к нему, поигрывая резиновым жгутом, который не успел затянуть на ее руке.

— Занят? — спросил тот, что вошел.

— Да. — Лаборант обернулся к ней, губы тронула легкая улыбка. — Извините. Одну минуту.

— Хорошо. — Она кивнула.

Они отошли к окну и стали шептаться. Все больше говорил гость, лаборант только вставлял «угу». То ли Арина в тот момент была слишком напряжена, то ли это страх предстоящей процедуры, но нервы ее пошаливали, а слух и все прочие чувства обострились. Шепот гостя показался ей довольно странным. Она бы назвала его…

Она бы назвала его театрально страстным. Как если бы он репетировал роль. Как если бы подсказывал кому-нибудь из суфлерской будки.

Об этом она думала ровно полминуты, потом отвлеклась и забыла.

Молодой человек повернулся к ней, улыбнулся. Осмотрел с головы до ног. Пробормотал извинения обычным голосом и ушел. Арина сдала анализы. Через пару дней получила подтверждение, что она абсолютно здорова. И все.

Теперь, лежа в ванне, полной пены, она все вспомнила. Внезапное озарение.

— Я его знаю! — сказала она Сашке, как только вышла из ванной.

— Что? — Он в этот момент не валялся, по обыкновению, на диване, а варил им кофе. — Кого знаешь?

— Кажется, я знаю убийцу, Саша. — Арина ошалело уставилась на вновь обретенного мужа. — Я вспомнила! Мне кажется, я знаю его.

— Да? И кто он?

Он в этот момент разливал кофе в чашки и, конечно, отвлекся. А ей вдруг стало обидно, что он не воспринимает ее слова всерьез. Как всегда, считает их выдумкой. Она смешалась, пробормотала, что ей надо еще подумать, как следует вспомнить и все такое.

Сашка не стал настаивать. Они пили кофе, разговаривали, смеялись, мечтали. Ах, как сладко они мечтали о грядущем лете и отпуске! Он осмелел настолько, что заговорил о ребенке.

— Маленькую такую девочку хочу. — Сашка показал зазор между большим и указательным пальцами. — И чтобы на тебя была похожа. Как, Ариша? Сделаем малышку, а?

А потом было пасмурное осеннее утро и Сашкина сонная мордаха, расплющенная на подушке. Она не стала его будить. Тихо собралась и уехала, решила, что позвонит с дороги и все ему расскажет. И чтобы он — если что — сразу сообщил капитану Воронову.

С дороги она не позвонила: проторчала в пробке полтора часа и донервничалась до головной боли. Поставила машину на стоянку, подальше от лаборатории, схватила сумку, проверила телефон — на месте. Включила сигнализацию и двинулась к зданию лаборатории. У входа в которое уже толпились люди.

Народу было столько, как будто именно на сегодня по спецзаказу кто-то организовал столпотворение. На улице, возле регистратуры, в коридоре — всюду толпы.

— Девушка, куда без очереди! — заорали на нее сразу, стоило ей сделать попытку приблизиться к двери кабинета на сдачу крови. — В очередь!

— Но мне просто спросить, — попыталась Арина вразумить самых сердитых. Показала пустые руки. — У меня даже направления нет, видите?

— В очередь!

— Я могу с вами вместе зайти. Мне только спросить.

— В очередь!

Пришлось оплатить анализ на содержание глюкозы, взять направление и встать в общую очередь. Она ждала. В какой-то момент, обнаружив, что ждет уже больше часа, Арина решила позвонить Сашке. Наверняка проснулся. Сунула руку в сумку, достала телефон и чуть не застонала. Его подлое величество случай постарался сделать так, чтобы именно сегодня телефон потух. Закончилась зарядка. Так глупо и некстати.

— Все против меня. — Она убрала бесполезный телефон обратно в сумку.

А что было потом?

Арина продолжала двигаться, чтобы согреться, хотя ударяться о гладкие металлические стенки локтями и коленями было больно. Но движения разгоняли кровь по венам, помогали думать, вспоминать.

Что потом? Потом она вошла в кабинет, села на стул, закатала рукав блузки и уставилась на лаборанта, который ее, конечно, не узнал.

— Вы меня не помните? — задала она идиотский вопрос.

— Простите? — Парень остановился перед ней с зажатым в руке шприцем.

— Я уже была у вас здесь. Сдавала кровь.

— И что? У нас многие сдают кровь. Не единожды. — Он шагнул к столу, на котором лежала ее обнаженная рука.

— Тогда к вам заходил сюда приятель. — Она чуть сдвинула руку, так, чтобы он не дотянулся. — Высокий такой, спортивный. Вы с ним шептались прямо при мне. Не помните?

— Нет.

Не глядя на нее, парень потянулся к ней. Она снова сдвинула руку. Тогда он возмутился:

— Вы будете сдавать кровь или нет? Я не понял!

Вернулся к своему столу, сердито загремел своими склянками. Потом снова подошел к ней, наклонился.

— Я его узнала, — шепнула Арина на ухо лаборанту, когда он все же перетянул ей руку жгутом. — Скажите ему, что я его узнала!

— В каком смысле?

Парень вогнал иглу в вену и вдруг вместо того, чтобы вытягивать кровь, начал давить на поршень тонкого шприца.

— Что вы делаете? — изумилась Арина. — Вы ведь…

Язык мгновенно стал заплетаться. Она ослабела, начала заваливаться на спинку стула. Ноги разъехались, скользнули каблуками по кафельному полу.

— Что вы делаете? — Чтобы задать такой простой вопрос, ей понадобилось мобилизовать все силы.

Он наклонился к ней с грустной улыбкой:

— Я подавляю ваши воспоминания, Арина.

Да, именно так все и было. Только когда — вчера или сегодня? Сколько она провалялась в этом тесном железном ящике? Что за ящик, кстати? На гроб не похоже, слишком просторный. Что же тогда?

Она не успела ничего придумать. В изголовье что-то лязгнуло, потом хлынул острый, как лезвие, луч света. Арина глубоко задышала, но воздуха все равно не хватало. Она зажмурилась, чтобы не так больно было глазам, закашлялась.

— Ай-ай-ай, Арина. Снова ты?..

Он! Тот самый человек, который на ее глазах убил девушку, а потом сбил ее с ног, лишил сознания и оставил голой на пустыре. Это он, она узнает теперь его голос из сотни тысяч.

— Зря я оставил тебя живой в прошлый раз, зря. — Голос звучал уже над самым ее ухом. — Какая ты бессовестная! Не умеешь радоваться жизни, не умеешь быть благодарной! Почему, Арина?

Она распахнула глаза, поморгала, пытаясь привыкнуть к странному мерцающему свету. Скосила взгляд. Да, он. Тот самый парень, который при ней шептался с лаборантом, а потом убивал в паре метров от нее. Только теперь он был не голый и не в маске. Джинсы, достаточно дорогие, почти новые, определила с ходу Арина. Тонкий в обтяжку джемпер выгодно обрисовывает мощную мускулатуру. И лицо…

Очень красивое мужское лицо: надменная улыбка, прищуренные глаза. Короткие темные волосы. В левом ухе крохотное колечко. Встреть она такого на улице — ни за что не заподозрила бы маньяка. Такие снятся, такие являются в мечтах. Легкая щетина делала его невероятно сексуальным. Походка расслабившегося после удачной охоты хищника. Манящий голос.

Теперь понятно, почему девушки гибли одна за другой. Ему ничего не стоило любую влюбить в себя. Влюбить и погубить!

Она заворочалась, пытаясь приподняться на локте. Поднялась. Огляделась. Она снова совершенно голая лежит на металлической каталке. Как в морге — полыхнуло в голове. А может, она и есть в морге?

— Где я? — Она свесила ноги с каталки, уселась, с трудом удержала равновесие. — Это морг? Ты работаешь в морге?

— Нет, Арина. Это крематорий.

— А там, где я была? Это что, холодильник? — Она покосилась на распахнутый зев металлической ячейки, откуда он ее выкатил.

— Холодильник, но он не работает, успокойся. Иначе ты бы давно окочурилась. — Он говорил ровно, без раздражения, без гнева. Просто прохаживался по тесной комнате, в которой ничего больше не преграждало путь. — А у меня на тебя другие планы.

— Можно поинтересоваться какие? — Она обхватила руками плечи: по-прежнему было холодно.

— Замерзла? — Он спросил это даже с сочувствием. Остановился в метре от каталки, на которой она сидела, и рассматривал ее голое тело. — Бедненькая! Ничего, ничего, скоро это пройдет. Скоро согреешься. Скоро тебе будет так жарко, что мама не горюй!

Он странно хихикнул, она подумала еще, что он может быть сумасшедшим. Красивый — да, статный — очень. Но сумасшедший же, как ни крути.

— Что ты хочешь со мной сделать? Сжечь? — догадалась она. Попыталась поймать его взгляд, которым он ощупывал ее тело. — Ты. Хочешь. Меня…

— Да, — перебил он. Равнодушно дернул плечами. — Я дал тебе шанс, но ты им не воспользовалась. Я оставил тебя живой. Чуть не попался на мелочи, когда потерял кулон, пока таскал тебя по пустырю. Хорошо хоть, полиция у нас не умная и не расторопная: не смогли ничего обо мне узнать. Я изменил своим правилам, оставил тебе жизнь. Зачем ты явилась? Зачем, Арина?

У нее не было ответа.

— Почему ты не убил меня тогда? — Произнести это еле удалось: у нее свело губы, тряслись тело, щеки, рот. — Почему?

— Потому что ты не в моем вкусе. Потому что в этом не было смысла. И ты не видела моего лица, так что опознать не смогла бы. Я думал, что не смогла бы. — Он вдруг ухватился за каталку и толкнул ее в сторону узкой темной двери. — Детка, пора!

— Погоди! — закричала Арина — если, конечно, звук, который она издавала, можно назвать криком. — Подожди, пожалуйста. Ответь хотя бы…

— Что еще?

Он обошел каталку и снова встал перед ней, лицом к лицу. Красивый, сильный, так не похожий на чудовище.

— Зачем ты это делаешь? Со мной, со всеми бедными девушками? Зачем?

Она спрашивала, чтобы оттянуть время? Надеялась на чудо? На то, что спасется и ей будет что рассказать Воронову и другим полицейским? Что сможет принести какую-то пользу? К чему сейчас это любопытство, что за блажь?

Арина не знала, что ответить самой себе. Но точно знала, что ей это важно знать. Даже если она умрет через час. Даже если…

Господи, спаси!

— Так зачем, отвечай, гад? — закричала она не своим противным голосом и стукнула по каталке отмерзшим кулаком. — Ответь!

— Вот дура, — тихо рассмеялся он ей в лицо. — Тебе зачем, если сама скоро сдохнешь в топке? Страшно сдохнешь, Арина. Зачем тебе знать об этих телках?

— Хочу.

— Ладно, мне не жалко. — Он засунул пальцы под ремень модных джинсов, качнулся на каблуках темных замшевых ботинок. — Мне просто это нравится.

— Убивать? Резать горло? Трахать мертвых?

— Ага! Нравится, прикинь. И никто меня не травмировал в детстве. Никто надо мной не измывался, не унижал. И я, заметь, — он наставительно поднял вверх правый кулак с вытянутым указательным пальцем, — не издевался в детстве над животными.

— Молодец какой. — Арина плюнула ему под ноги. — Когда же пристрастился?

— В армии. — Лицо неожиданно сделалось грустным. — Девочка там одна была, из местных. Такая лань — пугливая, скромная. Красивая. Тело просто божественное. Я однажды подглядел, как она в реке купалась, и все, пропал. Ни спать, ни есть не мог. А она меня к себе не подпускала, хотя я ей нравился. Все берегла себя. А для кого, Арина? Для горцев?

— И что случилось?

Она, конечно, сделала вид, что ей интересно. Нарочно изобразила крайнее любопытство. Ей вдруг показалось, что за стеной она слышит какой-то шум. Шаги не шаги, разговор не разговор, но что-то определенно разбавило тишину ночного крематория, какой-то посторонний звук. И появилась надежда.

— А однажды на зачистке я ее подловил и утащил подальше в зеленку. — Он обхватил руками затылок, опустил голову и уставился на вывернутые колеса каталки. — Я очень хотел ее, очень. Но она, лань моя, стала орать. Тут боевики отступающие показались, а она орет. Думаю: обоих ведь порешат, если наткнутся. А ведь уже раздел ее почти. И с себя штаны снял. А она тоже их увидала. И только хотела заорать, как я ее по горлу ножом. Выхода не было другого. Бандиты стороной прошли, не заметили. А я все это время на ней был. И тут, когда опасность миновала, меня как накрыло. Никогда раньше так хорошо с бабой не было, клянусь тебе. Потом я спрятал тело, помылся в ручье. И все, никто и ничего не узнал. Бормотали что-то там втихаря, но никто толком не знал. Кроме Тимохи, другана моего.

— Лаборанта?

— Ага, его самого, — тепло улыбнулся убийца. — Он все обо мне знает. И помогает, поставляет тела.

— Тела?

Она говорила теперь громко, гораздо громче, чем требовалось. Шум стал слышнее. Это шаги нескольких пар ног. Ее спасут, точно спасут! Она не сгорит.

— Тела. Приходит к нему такая курица, которая с кем-то накосячила с перепугу, плачет, боится, что заразу подхватила. Тимоша мне ее показывает. Если я одобряю, он дает ей ложные результаты и на меня сливает. А я уже помогаю излечиться. Сначала обещаю лекарства по дешевке, а потом дарю полное отпущение грехов.

— А почему они о тебе никому не рассказывали? — Она вспомнила разговор с Вороновым. — Ты не велел?

— Одно из главных условий моей предполагаемой помощи — полная конфиденциальность. Иначе никак. Они обо мне никому и ничего не могут рассказать, иначе как я смогу продать подешевле дорогостоящее лекарство? Они слушались. Мечтали обо мне втихаря и слушались! — Он подмигнул. — Тебя не мог обмануть, честно. Ты не такая. Не моя. Люблю покорных, податливых, нежных, шепчущих. Ты горластая, сильная. Брр, не женщина, а локомотив. Как Танька Тимохина.

— Кто это?

Шум за дверью оборвался. Или ей показалось и там и не было никого, или спасители уже у цели.

— Танька? Была одна такая тварь, с другом моим Тимошей мутила. Познакомились, когда она анализы сдавала. Здоровая была! А потом, сука, начала что-то подозревать. Мозг ему стала промывать. Так я взял ее и заразил гепатитом. Нарочно, чтобы не лезла куда не надо и о чем не надо не расспрашивала. Тимоша с ней сразу после этого завязал, все вроде утряслось. А она в больничку легла, и там ей диагноз выкатили. Она к нам с разборками. Залетела сюда ко мне, как раз когда я тряпки кое-какие жечь собирался. Пришлось ее по отлаженной схеме вечерком чесануть по горлу в темном переулке. Тимоша сначала обиделся. Потом, правда, понял, что выхода не было. Ты не смотри на меня как на извращенца. Обычный я, Арина! Просто такая у меня зависимость. Как у алкоголика, как у наркомана. Зависимость от наслаждения. Не смотри на меня так, Арина, — закончил он ласково и снова взялся за каталку. — Ты приляг, детка, приляг. Все равно ведь не убежишь. Тебя и ноги держать не смогут: Тимоша постарался, вкатил хорошую дозу.

Она не поверила и спрыгнула с каталки. Нет, это ей показалось, что спрыгнула. На самом деле просто свалилась кулем на серый бетонный пол. А встать действительно не смогла. Просто валялась и скулила от ужаса, слабости и холода.

— Вот тварь! — тихо воскликнул мучитель и больно пнул ее ногой раз-другой под ребра. — Сказал же, не поверила! Возись с тобой!

Он бесцеремонно сцапал ее, поднял с пола, делая невероятно больно ее ребрам, голове, потому что придерживал за волосы, и швырнул на каталку.

— Вот так. Еще раз свалишься, поволоку за голову, — пообещал он.

Достал из кармана ключ, вставил в замок двери, повернул несколько раз, распахнул ее шире, чтобы не задевать. Схватился за каталку, толкнул ее впереди себя и…

И потом все и произошло.

Тесное помещение наполнилось топотом, криками. Люди в масках — много людей — орали, лязгали оружием, приказывали:

— Лежать, не двигаться! Руки за голову!..

Арина корчилась на каталке, пытаясь, как могла, прикрыть наготу, и рыдала. В полный голос, с удовольствием. Еще никогда слезы не приносили ей такой радости и облегчения. Никогда…

— Все хорошо, Арина Сергеевна, все хорошо. Не плачьте, пожалуйста. Эх, дуреха вы какая, а! Эх и дуреха…

На нее легло что-то шерстяное и теплое, то ли одеяло, то ли плед. И следом сильные руки подхватили ее и понесли, укутанную, как ребенка.

Потом был Сашка, оглушительно воющий ей на ухо, что она непутевая дура и что он ее любит сильно-сильно. И что не дай бог она еще когда-нибудь!.. Хоть раз попытается во что-то такое ввязаться! Дура непутевая!..

Потом была больница, куда ее отвезли прямо в одеяле, где ее осмотрели, накололи уколов и отпустили домой. Хорошо, Сашка успел из дома вещи привезти. А то бы снова пришлось в одеяле ехать. А это как-то неловко, учитывая, что домой их вез сам капитан Воронов.

— Если бы не он, Аришка, тебя бы точно не спасли, — шептал ей Сашка на ухо в дороге. — Он такой молодец! Не позволил штурма, пока этот урод дверь не открыл. Говорит, ничто не помешает ему ей горло перерезать, если мы начнем дверь ломать. Ему, мол, терять нечего. Господи, спасибо тебе! Аришка, ну что же ты такая дура-то у меня, а?! Зачем ты туда одна-то сунулась?!

— Хотела позвонить тебе, а телефон, как всегда бывает в нужных случаях, сдох. А лаборант мне вкатил что-то, я и отключилась прямо в кабинете забора крови. Ничего не помню!

— Лаборанта мы взяли, — отозвался с водительского сиденья Воронов. — Он все рассказал. Дал признательные показания. И про вас тоже. Он вас отключил инъекцией, и через запасной выход с подельником вывели под руки. У них выход прямо из кабинета на улицу. Погрузили в багажник машины, она всегда у них наготове стояла. Довезли до крематория, там совсем рядом. И спрятали в неработающем холодильнике, чтобы ночью…

Воронов запнулся. Выговорить то, что собирались сделать с Ариной эти двое, было трудно.

— Он мне все рассказал, — отозвалась Арина, прижимаясь к мужу. — Про свой первый раз.

— Мы о нем знаем, — кивком подтвердил Воронов. — И про все их фальсификации с результатами анализов. Не все девушки клевали на их наживку. Некоторые пересдавали в других местах для верности. Но те, что клюнули, погибли. Сволочи… Как земля носила…

Остаток пути до дома, где жили Богдановы, они проделали молча. Или почти молча, если не считать слабого шепота Арины, обещающей мужу родить маленькую-маленькую девочку, сильно похожую на нее. Как он и хотел…

Воронов все слышал, хотя и усиленно старался выглядеть глухим. Высадил супругов у дома, пообещал не сильно досаждать с допросами, простился и поехал домой.

В дороге ему позвонил полковник, поздравил с завершением сложного дела. И намекнул на досрочное получение очередного звания.

— Я не понял, ты не рад, что ли? — возмутился полковник.

— Почему? Рад. Устал просто. Вымотался, — не соврал Воронов.

— Аа-аа, ну бывай тогда, без пяти минут майор. Завтра-то не сильно торопись, выспись. Бывай… И это, Володь, ты это… Радуйся уж как-нибудь убедительнее…

Полковник простился. Володя со вздохом швырнул телефон на соседнее сиденье.

Рад он. Конечно, рад. И что убийца пойман со своим сообщником. И что у Богдановых все наладилось, хотя пройти им пришлось ого-ого через что! И званию он рад, конечно. Но с пустотой в душе, которая его всегда накрывала в таких вот случаях, он ничего поделать не мог. Ничего! И девочек погибших вернуть не мог. И слезы высушить на лицах их родных — тоже. Это всегда перевешивало все его радости. Всегда…

Он вдруг вспомнил, что дома у него пустой холодильник, и свернул по пути в супермаркет. И там нарочно долго бродил с тележкой между стеллажами, хватая все подряд. Хмурый, небритый, пропахший чужим куревом, он бездумно наполнял тележку продовольствием. Оттягивал, насколько это возможно, чтобы не привлечь внимание охраны, момент возвращения в пустой дом.

Он точно знал, что не станет себе ничего готовить. Точно знал, что ничего не станет есть, аппетит в такие минуты отсутствовал. Завалится в одежде на незастеленный диван и уснет тяжелым сном, хорошо бы без сновидений. А утром…

А лучше не думать, что будет утром. Новый день наверняка.

Телефон на соседнем сиденье засветился и тихо запел.

Соня! Соня?!

— Что случилось? — крикнул он, нашарив телефон и поднося его к уху. — Соня, что?!

— Господи, Воронов, ты с ума меня сведешь своими вечными страхами, — пробормотала она с зевком. — Почему сразу что-то должно случиться?

— А чего ты звонишь? — Он выдохнул и качнул головой. — Почти полночь!

— Вот именно! — шепотом возмутилась Соня. — Почти полночь, а тебя снова где-то носит. Ужин разогреваю в последний раз, понял?

— Да.

— Что да?

— Понял! — Володя почувствовал, что вот именно сейчас, в эту минуту он рад по-настоящему.

— И что ты понял? — с подозрением отозвалась его бывшая любимая жена. — Я не поняла, чего ты понял, Воронов?

— Я понял, что ты… Что вы вернулись…

Content

Галина Романова
Закон сильной женщины

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24