Борис Фаин

Вахтовый поселок

Повесть

1

Лето вбежало в тайгу внезапно и было изменчивым, как вздорный подросток. То теплынь окутывала тайгу — парили болота, роились в воздухе комары, то надвигался сиротский холод и комары исчезали, предвещая нронизывающий ветер, хмарь… Случалось, население вахтового поселка, сбитое с толку, не знало, в какие одежды одеваться. И все-таки после затяжной зимы и скудной недолгой весны добавилось света и запахов, и люди, будто захмелев при строжайшем сухом законе, каким бы ни выдался рабочий день, допоздна слонялись, бродили, сидели возле разномастных деревянных коттеджей, около двухэтажного общежития, у самой реки: над поселком уже держались белые ночи и спать не хотелось.

В эти часы Нину Никитину видели то в окружении работниц нефтепромысла и орсовских девушек, то с водителем ГАЗа Павлом Завьяловым, к которому, по слухам, она приехала сюда. И если до наступления белых ночей кто-то этому верил, а кто-то, зная самостоятельность Нины, сомневался, то теперь, когда в свободную вечернюю пору все стало на виду, молва сошлась на давнем пердположении и утихла — утихла по неписаным законам любопытства: пока есть что-то спорное, молва, будто брага, бродит, когда же все проясняется, она как бы теряет закваску и успокаивается.

В просторе белено-молочной ночи черней прежнего подступала к поселку тайга. Зубчатая, густая, таила узкую просеку, по которой легла к местам работы болотная дорога, — лежневка. Поселок стоял на взгорке, на насыпной песчаной площадке, и был как бы осколком, неполным фрагментом базового города нефтяников, тоже еще деревянного, но уже и каменного, даже блочного, расположенного намного южней по тайге, за столетними болотами.

Вахтовый поселок служил временным пристанищем для тех, кто прибывал в эту таежно-болотную глубинку работать, и назначение его было, простое: быть близко к рабочим точкам нефтепромысла и давать приют вахтам, прилетавшим из города на неделю, десятидневку, на полмесяца. Нина, как Завьялов, как и все, кто находился в вахтовом, имела, постоянное жилье в городе, однако возвращалась туда неохотно, и теперь, в самый разгар белых ночей, объяснялась с Завьяловым:

— Не уговаривай меня, милый Пашенька, ни в какой базовый, я сейчас с тобой не поеду. Мне здесь нравится, понимаешь? Надоели города, надоели… Ты посмотри, как здесь красиво, Паш. Знаешь, я так тебе благодарна.

— Воркуй! — Отозвался хмуро Павел, плотный, неторопливый, острый, на слово. — Какая еще красота? Если болота уже плывут, если мой «газон» на прикол ставить надо… Что мне-то делать в вахтовом? Лето! А ты — воркуешь!

— Ну почему ты думаешь, что мне трудно? Мне интересно! Ин-те-ресно! — Нине было душно, жарко, быстрым, свободным движением руки она развела молнию нейлоновой куртки и сдернула со светлых прямых волос простенькую косынку. — Паша, ну послушай. — Голос против ее волн становился с каждым шагом полнозвучней, никак не усмирялся, но ей не удавалось, не обидев убедить Павла.

— А то в городе нет работы, — говорил он. — Ну как же — без Никитиной тут вся нефть и остановится.

Они спорили, пока не подошли к людям, копившимся у освещенного коттеджа, где размещалась радиостанция, и обсуждавшим новости вахтового поселка.

Принимая и отправляя вертолеты с людьми, доставляя людей на рабочие места в тайгу, давая кров и, насколько возможно, уют, поселок слал энергичные радиограммы в город. Лишь сегодня поселок требовал горюче-смазочные материалы и тканые дорожки, звал художников-оформнтелей и механика для установки тестомесительной машины, докладывал о ходе работ, в болотах на дожимной насосной станций и завершении строительства культурного центра «Горизонт» и еще призывая городские ведомства принять меры к сменившимся с вахты монтерам энерголинии, младшему повару и бригадиру дорожников, которые нарушили внутренний распорядок и не смогли дать объяснений в штабе вахтового поселка, (все радиограммы подписывались либо начальником РИТСа — районной инженерно-технологической службы — Ковбышем, медлительным, басовитым крепышом, либо его заместителем по общим вопросам Пилипенко, неизменный черный бушлат которого, выдавал в нем бывшего флотского старшину).

Да, в вахтовом были свои законы и свои порядки, рожденные тайгой, оторванностью от городов и особо сложной, требующей от людей полной, если не самозабвенной, отдачи работой. И лишь одно сейчас неотвратимо нарушало общий порядок: белые ночи. Они обманно удлиняли день, растворяли его в поздней вечерней светлости. И не мог усмириться взгляд, тянулся в зримую бесконечность не только пространства, но и времени, не мог свыкнуться с окончанием дня, и молодые сердца дурели, бунтовали нерастраченно, и оттого здесь, в тайге, не ограниченной стенами городских улиц и условностей, особенно стремились люди к воле — и даже предстоящая наутро работа не могла их заставить поэкономить себя. Правда, Ковбыш басил:

— И в базовом то же самое! Пацаны, до часу в футбол гоняют.

— Потому что видно! — вставил Завьялов.

— Да что ты говоришь? — засмеялся Довбыш, и его дружно поддержали.

Затихал поселок в истоке новых суток.

Обычно Нина шла в общежитие, поднималась на второй этаж по скрипучей лестнице и еще долго переговаривалась с соседками по комнате — Ритой и Олей, коренными в отличие от нее сибирячками, считавшими своим святым долгом просвещать ее во всем, что касалось тайги, белых ночей, лежневой дороги и разнообразного, пестрого, бойкого народа в вахтовом.

А народ здесь менялся. Однако Нина памятливая, любопытная, уже знала уйму людей и угадывала закономерность, с которой возвращались в вахтовый из базового города работники разных служб: вышкомонтажники, строители, операторы, а также медчасть, повара и даже буровики, которые и не жили в самом вахтовом, а гнездились в семи километрах от него, будто боясь расстаться со своей ненаглядной буровой. Одних она знала только в лицо, с другими едва здоровалась, третьи, бывало, исчезали настолько, что почти забывались, но все равно поток людей, с которыми так или иначе делала одно дело, был неистощим, и это было интересно. «Девчонки, — говорила она, — за всю жизнь там, на западе, не увидала бы столько всего!» Рита и Оля, любуясь этой ее непосредственной и искренней привязанностью к Сибири, то поддакивали, то спорили, и вся троица в полуночных разговорах сближалась, что было, кстати, в суровых, порой изматывающих буднях вахты.

Однако сегодня Нина осталась в комнате одна: девчонки в ночь дежурили в тайге на ДНС — дожимной насосной станции. Она попыталась сразу заснуть, но это ей не удалось: не могла привыкнуть к белым ночам. Нина взяла куклу, в шутку подаренную ей в день окончания техникума, и стала ее баюкать, пока не уснула сама… «Спала как убитая», — сообщила бы она наутро соседкам, окажись они рядом. Но Риту и Олю еще предстояло забрать с вахты. Возил вахтенные смены в тайгу и обратно Павел Завьялов. При всей своей говорливости он оставался исключительно сдержанным с ней, Ниной, и только вчера его вдруг прорвало. Потому что лето пришло в тайгу, лето! И сокращалась вахта в тайге. И останавливался транспорт. И Паше надо было возвращаться в город…

Утром, еще до первого стрекота вертолета, Нина вышла из общежития и по приподнятому над почвой деревянному тротуару побежала в столовую. Над тайгой гремело радио. Поселковый радист если сам что-нибудь не объявлял, то включал свои пластинки, и теперь разносилось чудное, давным-давно знакомое:

Спой мне песню, как синица

Тихо за морем жила…

От внятных этих слов у Нины защемило сердце, она даже сбилась с шага и тут же, совладав с собой, резко побежала. Надо, надо было уже маме написать. То не писала, испугавшись своего внезапного знакомства с одним человеком — все было до того непривычно, неопределенно, настолько захватило ее, что она долго не могла навести порядок в душе, — куда уж тут писать? Ведь если писать, то по дурацкой правдивости натуры она б не удержалась и написала бы и про это, что было как раз ни к чему. Потом она немного приболела — и опять, не умея врать, удерживалась от письма, дожидаясь лучших времен. То у нее случились неприятности со скважинами, вернее, со сто восьмой, которую поставили на ремонт, и она с технологом Мишей Бочининым переживала, тревожилась, возвращалась поздно и, усталая, валилась на койку. Ну а теперь какое-то спокойствие, теперь можно и написать.

В столовой было шумно.

Он сидел спиной к входу и уже пил чай. Едва она вошла, сразу повернулся, будто почувствовав ее. Нина кивнула. И взяла пластмассовый поднос.

Сколько они не виделись? Впрочем, какое это имеет значение? Она ощутила мертвенное, холодящее спокойствие. Она как бы и забыла сразу, что он здесь. Ела с аппетитом, с удовольствием. Так и надо есть всегда, каждый день, говорила она себе. И еще сообразила: до обеда далеко, обед в тайгу могут и не привезти по такой лежневке, дадут сухим пайком, а идти к буровикам не всегда хотелось. Буровики работали рядышком, но она все-таки не желала быть навязчивой, хотя бурмастер Никифоров и говорил: «Нинка! Ты это… не дури! Или язву нажить хочешь? Ты давай шагай — борща хватит!» Буровики работали в полутора километрах от куста нефтяных скважин, которые обслуживала Нина. Иногда, если она не шла, Никифоров стрелял из ракетницы или присылал за ней огромную мощную машину «Урал». Однажды, когда она не явилась в урочный час, на «Урале» приехал он… вывалился из кабины, рослый, веселый, из-под шапки выбивались кудри ярко-рыжих волос, а золотистая окладистая борода была умело пострижена, что-то под гул мотора прокричал, чем-то польстил, сказал, что повариха Марьямовна на нее злится, всю недолгую дорогу к буровой раскрывал ей суть работы буровиков, и она удивлялась ему — сильному, таежному, знающему жизнь и умеющему объяснить ее легкими, понятными, щедрыми словами. «А почему я вас раньше не видела?» — «В столице пребывал. Институт кончал, диплом защищал, обмывал…» — «Какой институт?» — «Нефтелавку!» — отшутился он и захохотал, откидывая крупную, в мохнатой шапке, голову.

Высокий, плечистый, он оглядывал ее лукавыми, теплыми глазами, стоял, чуть отставляя длинные клешневатые руки — в них, незанятых, таилась невостребованная до поры сила, и весь он будто что-то обещал, сулил собою, но сулил ненавязчиво, даже как бы с ленцой… Этот его приезд, слова, этот смех оглушили ее, а потом вызвали острое, тревожное внимание. А ведь они еще даже не представились друг другу. Лишь когда она пообедала, он сказал: «Родион, помощник бурового мастера. В базовом живу, возле клуба строителей. Если будете в тех краях, спросите Савельева, меня там каждая собака знает…»

Утро вышло холодное. Свирепый низовой ветер забирался под куртку и свитер, колол лицо, выбивал слезу. Утром народ приоделся всерьез, а Завьялов, хлопотавший возле машины перед выездом в тайгу, накинул черный тулуп. Тонколицый, по- мальчишески суровый, с непокрытой головой, он вдруг расплылся в улыбке, увидев Нину.

— Ну ты скажи, Нин, — говорил он совсем другим, чем вчера, голосом, добродушно-приветливым, радостным, — в этой Сибири вьюга смешала… землю с небом!

Да, плывущие болота грозили поставить на прикол завьяловский ГАЗ, уже пригнали на вахтовый вездеход, чтобы он еще какое-то время до полной распутицы доставлял рабочих на дожимную станцию, на кусты скважин, на нитку коллектора, а Паше предстояло возвращаться в город и… развозить от орса молоко по детсадам, и он радовался тому, что задерживался, словцо забыв, как вчера сокрушался, горевал, как уговаривал: «Нина, поедем на пару. Поработаешь в товарном парке, а к зиме — опять сюда…» Ловкий, даже в чем-то изящный, Завьялов сломал ветку, на манер кинжала взял в зубы и показал свой дурашливый номер: будто он кавказец и танцует лезгинку. Но при этом вместо тонких, чулочно-мягких танцевальных сапожек на нем были такие грубые сапоги-болотники, что Нина засмеялась, сказав:

— Иди к бесу! — и полезла в кабину, пользуясь правом одной-единственной женщины, едущей сегодня в тайгу.

Вахта почти в полном составе топталась около машины. Ждали Бочинина, старшего инженера-технолога, который каждую свободную минуту проводил возле рации, ибо в базовом городе буквально с часу на час должна была родить ему сына жена Лида, вместо которой на скважине теперь работала она, Нина Никитина. Бочинин, полуодетый бежал от конторы, закладывая в планшет какие-то бумаги, которые сыпались из рук и падали в грязь. Михаил собирал их, бранясь на ходу. Нине было досадно за него, и она позвала:

— Мишенька, солнышко мое, лезь сюда.

— Ну, погодка! — пыхтел Бочинин, усаживаясь рядом и обдавая ее запахом лосьона.

— А ты в одном только свитере… Паша, — повернулась Нина к Завьялову, — возле его коттеджа остановишься? Пускай что-нибудь оденет.

Завьялов кивнул и, подождав, пока закончится дробный грохот в кузове, крытом брезентом, проверив, все ли поместились, тронул машину. Выруливая, достиг кособокого коттеджа, притормозил, и так стояли две-три минуты, пока Михаил бегал за одеждой. Молчали. И все-таки в конце краткой этой стоянки Завьялов не выдержал:

— Поговорить надо.

— Поговорим, — согласилась Нина.

На лежневку выезжали трудно, увязая в песке, кренясь. Небо над тайгой держалось низкое, сизое, напитанное влагой, а в тайге было заметно темней. Потом Нина ощутила круглые спины бревен, которые уминал ГАЗ, потом бревна запрыгали под колесами.

— Начинается, — сказал Бочинин, а Завьялов, крутя баранку, добавил:

— То ли еще будет!

Нина тихо рассмеялась, откидываясь на сиденье. Ей было хорошо. Хорошо, может быть, как никогда. Чувство раскрепощенности, полной свободы от той силы, которая связывала ее, прочно вселилось в нее, и она готова была обнять весь мир — и этот, таежный, и свой прежний, где она жила, работая на химкомбинате…

В кузове ехало много народа — тряслось и пошатывалось, — был там и он. Нина испытала вдруг едкое мстительное чувство, что он отъединен от нее, что ему плохо, — и не вдруг, не сразу ужаснулась себе. Ночевал, что ли, в поселке? Вроде не видела его. Впрочем, какое ей дело?

Ей было тепло и надежно с Павлом, с Михаилом. Павлу она была обязана тем, что приехала сюда, Миша же сделал из нее оператора-профессионала — кто б она была без него?

Белые ночи, плывущие болота, разомкнутая лежневка…

«Куда ты едешь, Ниночка? — слышался голос мамы. — В какую даль несусветную? Разве ж там места для девушки?»

2

Лежневка едва удерживалась в растопленном болоте. Бревна шатало под колесами.

Родион Савельев сидел на твердо-прыгучей бортовой скамье завьяловского ГАЗа и клял себя на чем свет стоит. Машина елозила по колее. Передние колеса забуривались в толщу болота, выдавливая ржавую болотную воду, и из людей, что называется, выбивало дух. Но они, понятно, мучились из-за работы. А он-то?

…Когда Нина однажды сделала ему замечание — мол, грубоват ты, нельзя ли без этого? — он наклонился к ней и покладисто спросил: «Тебе неприятно, девочка?» Они шли по теплой уже тайге. Роились комары, и Нина, уклоняясь то ли от этого его внезапного вопроса, то ли от колющих летающих жал, шагала молча, не отвечая. На таежной поляне-вырубке, под ажурной арматурой скважины, Родион тогда впервые обнял ее и тихо, почти неслышно сказал: «Комсомолочка моя… Замерзала тут зимой. Такая ма-ахонькая… городская…»

Она еще недолго молчала, а потом стала отвечать на его поцелуи, обняла. Так они стояли, обнявшись, и он шептал ей, чтобы она запомнила эту поляну, тайгу, скважины, запомнила бы, как они были вдвоем, одни во всем мире. «Прислушайся — ведь ни звука!» Нина, оттопырив платок, прислушалась. Сначала и впрямь было тихо. А потом запустили дизель на буровой. Он сразу отрезвел и спросил: «Ну, я пошел?» — «Как хочешь», — прошептала она. Он остался. И с тех пор они стали встречаться.

…Он прилетел сегодня утром из базового города первым вертолетом. В общежитие не пошел — знал, что встретит Нину в столовой. И не ошибся. Он вообще не ошибался, Родион Савельев.

Вчера в базовом городе во время вечеринки, куда он пошел нехотя, не по своей, можно сказать, воле, Герард Вихров спросил: «А почему сэр один? Где очаровательная покорительница недр? — Вихров пошатывался, держа в руке стакан с коньяком, и сквозь зубы цедил: — Не-хо-ро-шо! Не-х-хо-рошо!»

Вихров был капитаном катера рыбоохраны, недавно развелся — жена с ребенком уехали из Сибири, оставив его в отличнейшей квартире, и он жил один, ни в чем себе не отказывая, привлекая и отталкивая Савельева, — порой отталкивая до того, что он, Родион, предлагал: «Слушай, а хочешь, самбо покажу?» Он раздевался, щеголяя мускулатурой, и демонстрировал наколку на плечах: «Больше пуда не клади» и… ограничительный транспортный знак под словами. Герард слабел от смеха. «Не хочу, не хочу!» Он звал Родиона к себе в рыбоохрану. Родион, конечно, не соглашался, но разок все же вышел на катере.

Стояла белая ночь, и на стремительных лодках, спущенных с катера, они догнали браконьеров на дальнем притоке. Четверо парней, все почему-то в мотоциклетных касках, бесшумно никли у берега в справной алюминиевой лодке с мотором «Вихрь». Родиона поразило, что Герард прикинулся рядовым рыбоохранником, а какой-то прыщавый малый из его команды, играя ракетницей, корчил из себя начальника, чуть ли не самого инспектора, и составлял протокол. Они изъяли две сети (пустых, но мокрых) и, вернувшись к утру на катер, всерьез выпили, а под конец все испортил малый, крича: «И-х, Гера, а все-таки почему обманывают государство? Ну почему?!» — «Жить-то все хотят, понял? — внушал малому Герард. — Потребности- то растут!» А тот грозился: «Уйду от тебя. Уйду!»

Родион после той своей вылазки долго не встречался с Вихровым, и вот вчера в компании тот вспомнил Нину. А что ему Нина? Зачем ему Нина?

…Родион в беспокойстве сидел в столовой. Из динамика негромко слышалась музыка. Входил и выходил народ. Большинство с утра брало суп: тайга, работа такая… Он давно не был в вахтовом и приятно удивлялся переменам в той же столовой: и музыке, и фотовыставке, привезенной Пилипенко из областного центра, и сосновым веткам в графинах на столах. Культурно живут!

«Родик, а почему буровики в вахтовом не живут? — еще раньше интересовалась Нина. — Ведь вам же выделили комнаты».

«Ну, хочешь, я буду жить?»

«Не хочу. Я и так все время думаю о тебе. Ты объясни, почему все-таки не живут?»

«Ну, комсомолочка! Ко всему у нее интерес. Живут, нс живут! Тебе-то что?»

«Вот-вот, — твердила Нина. — Ты со мной, как с дурочкой. А говорил…»

«Перестань! График — вот что! Куда там отлучаться от буровой? А если перевахтовка, так лучше в город слетать».

«Странно!» — говорила в задумчивости Нина.

«А если странно, спроси моего обалдуя».

«Не смей так о Никифорове! Не смей! Иван Ильич славный человек».

«Нинка, да он туп, как сибирский валенок!»

«Это — с твоей колокольни… А человек он душевный, и коллектив его понимает».

Стареешь, друг Родион, стареешь, если эта максималисточка Нина Никитина зацепила тебя всерьез. А похоже на то. Откуда что взялось в девчонке? Помнится, приходит как-то на буровую и спрашивает мастера: «Иван Ильич, а буровикам наш вахтовый совсем ни к чему?» — и таким прямым взглядом смотрит, таким голосом спрашивает, с каким ни разу нс обращалась к нему, Родиону. И тогда его осенило: ее и впрямь интересует, почему буровики не на вахтовом, и никакой в этом игры. Никакой!

Родион тогда поймал себя на том, что сидит он с ухмылочкой и думает, что до встречи с Ниной, таежной этой новобранкой-принцессой, в основном имел дело с такими девицами, которые всегда как бы играли, и этим ему нравились.

Родиону внезапно стало неловко, нехорошо, он даже обернулся… Что же это? Никакого внимания, ему, Родиону, ни капельки внимания — вся поглощена разговором с Никифоровым.

Никифоров же, загораясь ответным интересом к девчонке, с доверием слушавшей его, вполне серьезно пояснял: «Как это ни к чему? Очень даже к чему, Ниночка. Ты смотри, — он стал загибать пальцы растопыренной пятерни: — Техснаб на вахтовом, так? Я в техснаб приеду, если приспичит — беру дизтопливо! Обсадную трубу! Химреагенты! Насос!» Круглое лицо Никифорова расплывалось в улыбке, как лицо проповедника, выкладывающего истину за истиной. Был он толст и улыбчив, а когда ему внимали, становился до приторности счастлив и любил уже собеседника пуще родной матери — ему лишь бы слушателя. А уж Нина не была ли слушательницей? Во всяком случае, ко всему, что касалось работы и жизни в тайге, она относилась с таким пугающим Родиона интересом, будто век тут собралась коротать.

«Иван Ильич, — не унималась Нина, — ну, это вы объяснили с точки зрения технической. Я поняла. А вообще?» — «Вообще? — Никифоров задумался и, что самое главное, — ведь искренне, совершенно искренне задумался, но поскольку он все-таки был не полный «шизик», снова заулыбался и сказал: — А, чего там… Вот хоккей по телеку показывали — мои ребята смотреть ездили. И ночевали». Родион видел — Нина вздохнула с облегчением. И что ей, дурочке, этот вахтовый? Хотя, впрочем, с вертолета людское гнездовье в тайге гляделось заманчиво. Не какая-нибудь там охотничья заимка.

Охота! Вот в чем он, Родион, нашел себя. Бог с ней, с рыбалкой и Вихровым с его командой. Охота, охота, охота… К сожалению, вступить в общество охотников удалось только два месяца назад, и то, попросив о ходатайстве начальство вахтового (это Ковбыш — бог и царь в поселке, и Пилипенко — вторая, но звучная скрипка).

Пилипенко почему-то ему сразу же отказал, а Ковбыш долго мялся, откладывал. «Ты старика Охотурьева Иннокентия Стратоновича знал?» — спросил начальник РИТСа, прежде чем подписать бумагу. «Слыхал», — ответил с натугой он, припоминая какие-то слова Бочинина об этом таежном старожиле, — дружил с ним Мишка, что ли? «Слыхал! — усмехнулся Ковбыш. — Вот то охотник был! А мы все так… дилетанты!» Родион пожал плечами. «Старик же вроде умер», — не то спросил, не то сообщил, глядя, как Ковбыш все-таки подписывает ходатайство. «Вроде!» — снова усмехнулся Ковбыш и посмотрел так, будто именно он, Родион Савельев, повинен в смерти старого человека. Родион взял бумагу и вышел, чувствуя странную недомолвленность — какой-то намек, недосказанное напутствие. Хотел потом обратиться за разъяснениями к Бочинину, но тот сразу не повстречался, и Родион остыл в своем намерении. Мало ли разных хлопот и дел?

…Он сидел в столовой вахтового, пил уже чай, когда почувствовал, что надо повернуться к двери. Обжигаясь при торопливом глотке, увидел Нину.

Отдохнувшая, с чуть пополневшим и оттого округлившимся лицом, в глазах — ни забот, ни тревог, она встала в небольшую очередь за подносами, перекинулась словом с поварихой, пошутила с одним да другим в движущейся вдоль раздаточного стола цепочке людей и чему-то громко, весело засмеялась. Потом, заметив его, кивнула и сразу отвела взгляд, а он уже пожалел, что не полетел прямиком на буровую. Шестым чувством опытного мужчины Родион понял: не надо было сюда приходить, не надо было искать встречи.

Правда, он вроде бы успел исправить положение, кивнув ей как бы равнодушно, и больше ни разу не посмотрев на нее открыто, однако и там, в столовой, и позже, у ГАЗа Завьялова, все видел. Видел, как она уверена, не надломлена, н-да… девочка была в своем отечестве!

Родион сел в кузов, набитый людьми, отдавая богу душу на этой полумертвой дороге. Ведь знал же, что развезло, — так нет, сошел, видите ли, на вахтовом, вместо того чтобы спокойненько долететь до буровой, прийти в родимый вагончик, переодеться и побежать на помост, с него на станок, мимо дизеля, к пульту, где стоит то ли Степаныч, то ли Шахмутдинов… Кстати, чья вахта сейчас на вышке?

Машина остановилась, и Завьялов позвал всех сидевших в кузове укреплять лежневку. ГАЗ засел вчистую, размолотив подложенные бревна. Родион, бросивший под колеса самую, казалось, грязную лесину, тут же утонувшую, пропавшую в хляби, брезгливо вытирал руки.

Завьялов стал медленно обходить машину и пинать ногой шины колес. Он говорил: «Так, та-ак, — а потом добавил: — Ясно!» — и начал стаскивать с себя новенький полушубок.

3

Это если ждешь погоду, если присматриваешь за ней, она долго, упорно не меняется. А в дороге, в горячке и не заметишь, как растеплится, как посветлеет, как великое светило, еще сокрытое от глаз, процеживает тепло и свет сквозь пелену облачности.

Кожей чувствовал Пашка Завьялов, как менялся день.

…В армии Завьялов планировал: «Поеду после службы на БАМ». По радио, в газетах — всюду было про БАМ. Хотелось посмотреть, что за БАМ такой. Ну, а потом прибыл в часть представитель из Тюмени, нарассказывал всякого-разного, мол, прежде-то Тюмень именовалась столицей всех деревень, а ныне — топливный гигант. Раз гигант, значит, надо ехать.

Завьялов работал в базовом городе, но долго считался бедным родственником, ибо завгар Кузьмич начал с того, что поручил ему старый драндулет собрать, промаслить, прочистить и ездить на страхолюдине. Про все споры уже неохота вспоминать, но потом, когда Завьялову вконец осточертело развозить по детсадам молоко, понадобился водитель на месторождение при почти постоянном житье в вахтовом поселке, и он изъявил желание сам, добровольно. Было начало зимы, болота крепко схватило морозом, и по зимнику он возил вахты, обвыкаясь в тайге. Один раз засел — мертво. Хоть плачь, хоть кричи — вокруг ни души, а он пустой ехал. Ну, поунывал, вылез из кабины, потом поозирался, поднимаясь на взгорок, и увидел в стороне трактор. Сперва не сообразил, а после пошел к нему. Тракториста не было. Попробовал завести, хотя между водителем и трактористом — разница, но север свою поправку внес: с нужды Завьялов трактор завел, подъехал к своей осевшей машине, зацепился тросом и, можно сказать, сам себя вытащил. Его после похвалил Ковбыш — мол, если так дальше пойдет, то тебе, Паша, тайга не мачехой станет, а родной матерью.

— А какая, интересно, сейчас погода на БАМе? — спросил Завьялов Нину и Бочинина, одолев очередной дорожный провал.

— Сумасшедший! Ему еще только БАМа не хватало! — заново устраиваясь на сиденье, отозвалась Нина.

— Ты на точке, — пояснил Бочинин. — А там — протяженность.

Завьялов некоторое время не отвечал — круто рулил, всматриваясь расширенными карими глазами в лежневку.

— Я еще… туда съезжу! — пообещал немного погодя Завьялов. — Ваши души — нефтяные, а моя — шоферская. Меня где хошь примут! Оторвут с руками и ногами!

— Ну, — кивнул Бочинин, — если целый останешься.

Все трое рассмеялись. Павел — расслабляясь, Бочинин — отстраненно, продолжая думать о своем, Нина — искренне любуясь обоими.

— Враль несчастный! — сказала Нина. — Любишь фантазии разные. — Она чуть повернулась к Бочинину: — Знаешь, Миша, как он матери и отцу с бабушкой о себе писал: «Бичую на севере!» Бичом прикидывался! Ух! — Нина шутливо занесла руку над Завьяловым, но тот, припав к баранке, сказал:

— Воркуй, воркуй, — и вдруг объявил: — Капкан, ребята! Натуральный капкан. Все! — Отворив дверцу кабины, крикнул сидящим в кузове: — Эй! А ну, давай! Топор, бензопилу, лопату! Тащи лесины! Веток наломайте!

Выпрыгнул из кабины Бочинин. А кто-то из кузова угодил в топь. Вывороченные из деревянной дорожной ткани лесины, вздыбленная лысая почва, мутно-глинистая вода — все это рваной раной зияло на месте лежневки. Люди подходили к яме по команде Завьялова, стоявшего на подножке.

— Значит, так, — приказывал Завьялов. — Давайте межеваться, одни с левого борта, другие — с правого.

«…Он у нас головастый. Пашка», — говорила о нем бабушка. А он вот не успел на ее похороны… Не успел.

Когда пришла весть о кончине бабки, Завьялов подумал: а сколько ей лет? Штампа на телеграмме не стояло. Ну, Ковбыш его отпустил безо всякого, а прилетел в базовый — возникла заминка. Он — к начальству, а секретарша — подождите! Силком в кабинет прорвался и телеграмму на стол. «Прошусь в отпуск без содержания…» Начальник телеграмму накрыл рукой, подумал-подумал и Кузьмича вызвал. Как, мол, у Завьялова репутация? А при чем здесь, спрашивается, репутация! Ну, было, когда еще молоко возил, с ребятами накануне выпил водки, наутро не протрезвел, а тут проверочка. Кузьмич его с машины снял. «Иди, отсыпайся!» Позор! Ну, Кузьмич и сказал начальнику: «Доверие есть, но неполное». А начальник будто того и ждал. Обрадовался, открыл телеграмму, заявил: «Вот если б штамп был — другое дело!» Сто лет Завьялов не плакал, а тут горло перехватило, и он так дверью хлопнул, что самого оглушило. Побежал, себя не помня. В коридоре столкнулся с Колей Долгунцом, секретарем комсомольского бюро транспортников. «Паша, — говорит тот, — ты чего?» И Завьялов плачущим голосом сказал, что вот несчастье, а он как дурак вместо того, чтоб уже вылетать, только ходит и всем что-то объясняет… «Подожди тут!» — сказал Коля, телеграмму взял и пошел. Открыл ту же дверь, которая, кажется, еще на петлях дрожала. «Э, гиблое дело!» — с тоской думалось Завьялову. А Долгунец вскоре вышел и сказал: «Иди в бухгалтерию, командировку выписывай». Завьялов глаза вытаращил. А Коля так растолковал: «Понимаешь, Паша. Совпало с одним обстоятельством… Нам надо два «газона» на Горьковском автозаводе получать. Спецнаряд для вахтового поселка! Кузьмич за одним поедет, а ты — за вторым. Назад своим ходом погоните! Понял?.. Так что давай! Собирайся. У тебя крюк большой? А-а, на Кубань? Ну, лети и жди от Кузьмича телеграмму, когда и где тебе быть. Понял? Только адрес оставь».

А было дело двадцать восьмого декабря, добрые люди уже к Новому году готовились. Завьялов прилетел к своим на следующий день — бабушку без него похоронили. Да и мать уже не ждала. Говорит: «Каким ветром?»

Из глубины комнаты вышла девушка лет двадцати двух, в свитере, обтягивающем фигуру, светловолосая, высокая, и певуче сказала: «Здравствуйте, меня Ниной зовут». Завьялов немного опешил, а мать заплакала и сказала, что они с отцом и бабушкой пенсионеры и пришлось от неполного достатка жиличку взять, сын-то и думать о них забыл… Не знал, куда глаза девать, и беспощадно думал: «Скотина! Какая же я скотина!» Себе ни в чем не отказывал, а о стариках и не вспомнил. Позже, идя с Ниной по улице, отделял в кармане хрусткую новенькую сотню для родителей и слушал звонкий голос девушки: «Представляю, что ты им о севере наплел! Мать только и говорит — бичует Пашка, бичует…» Он вникал, совестился и в то же время чувствовал, что внезапная, чужая, случайная эта девушка интересует его сейчас больше, чем старые мать с отцом, чем ушедшая бабка, а эта, живая, умненькая, будто несла в себе какую-то тайну, и Завьялов смотрел на Нину, не отрываясь. Они сходили на почту узнать, нет ли от Кузьмича телеграммы, — телеграммы не было, и дома, вечером, Павел, забыв о всяком притворстве, раскрывал матери с отцом и Нине, что такое Север, и переживал до того, что мать его по голове погладила, сказав: «А все равно тебе достается…»

— Ну, я тут с вами безлошадным останусь! — кричал Завьялов с подножки. — Вы как лесины кладете?!

Он знающе, громко учил добрый десяток мужчин латать лежневку, и они во всем слушались его — ремонтники скважин, Бочинин, геодезисты, операторы и даже помощник бурмастера Родион Савельев.

Потом Савельев сказал:

— Слышь, Завьялов… Закурить нету?

— Нету! — отмахнулся Павел. — Я еще только к зиме закурю, когда зимник откроется. А сейчас — не запланировано.

Он рывком сел за руль и медленно повел машину, а люди стояли с двух сторон на обочинах и, не отрываясь, следили за колесами.

— Нет! — сказал вдруг Завьялов Нине. — Не получится! Тут подстилка получше нужна. — Он высунулся в окошко. — А ну, еще веток накидайте. Да не толстых, не толстых, которые поэластичней.

ГАЗ скрежетал тормозами, покачивался, а Завьялов, не отрывая глаз от дороги, крутил баранку, забыв, кажется, обо всем — и о сидящей рядом Нине, и о далеком доме.

…Тогда же вечером пришла соседка и принесла… нет, не телеграмму от Кузьмича, которую Завьялов ни минуты не переставал ждать, а повестку в военкомат. Запомнил, как Нина настороженно взглянула на него и ушла тотчас спать, а он ночью глаз не сомкнул, ломая голову — почему повестка: он и отслужил, и с учета снялся. Что такое?! И еще он ждал утра, потому что должна была быть телеграмма. Не могла не быть. Ведь если ей не быть, то куда ж ему деваться? Ранехонько собрался в военкомат. Уже когда выходил, из-за своей двери выглянула заспанная Нина и сунула бумажку с телефонным номером, сказав: «Как выяснится, на работу мне позвони». У него огнем охватило лицо, и он, держа в руке эту бумажку и повестку, поспешил в военкомат.

Вышла, конечно, ошибка. Но главное, надо же было такому совпадению случиться?

Дома родители с ума сходили, но он не домой побежал, не на почту пошел, а кинулся Нине звонить. Она выслушала и ответила: «Еще позвони, когда телеграмму получишь».

И он уже хотел, чтобы телеграмма запоздала, и тут же клял себя: такой-сякой немазаный, не зря у тебя и репутация такая. Ведь если телеграмма не придет, что с командировкой делать, опять лица получится?

Но телеграмму уже принесли домой. «Жду Горьком гостиница «Сормовская» не позже тридцать первого декабря». На дворе стояло тридцатое.

Распростился с отцом-матерью, Нине привет передал и помчался в аэропорт. Чтобы билет достать, размахивал Кузьмичевой телеграммой, будто мандатом, разные слова про Сибирь да Север говорил, а после слонялся, ждал рейса. Свечерело — и он увидел Нину. В белом пуховом платке, полная от одежек, она искала его, и он кинулся к ней, наступив кому-то на ногу.

Она сказала: «Ну, видишь, все хорошо. А я весь день думаю-думаю. Разбередил ты мне душу вахтовым поселком. Я же нефтяник, Пашенька, на химкомбинате после техникума работаю». — «А чего кислая?» — «Какая у меня тут жизнь, Паша? Каждый день трамвай, еле втиснешься, каждый день за кульман встаешь… Одно и то же! И с жильем — туман». — «Приезжай! Я как прибуду на место, все узнаю. Приезжай!» — «А что? Может быть! Ну, а ты напиши, Пашенька, как у тебя все сложится. Ладно?» Он едва удержался, чтобы не обнять ее. Написал, конечно, сразу, со всеми подробностями.

«Прилетаю в Москву, все куда-то спешат, все деловые, не подступишься. Пока разбирался, пока с аэропорта в город — последний поезд на Горький ушел. Ну, я весь на нервах, с утра — не жевал… Смотрю, носильщик тележку катит. Отец, говорю, как мне до славного города Горького доехать? Ну, послал на другой вокзал, чтобы первой электричкой до Владимира… Ты, Ниночка, спросишь — как же я решился по городам мотаться? А куда деваться-то было? Во Владимире, пока такси ловил, чуть концы не отдал: часы-то идут, тридцать первое. Содрал с меня один паразит — ну, знаешь, я спорить не стал, уже плыву по течению, лишь, бы поближе к этой «Сормовской». В пятом часу приволокся, где, мол, у вас туг сибирский Кузьмич, а она думает, если ресницы накрасила, так уже лишний раз и повернуться нельзя… Нет, говорит, такого. Телеграмму даю — нет, и все. Поехал к заводу. А ты знаешь, что там за завод? Государство! Ну, поспрашивал людей — послали к одним воротам, послали к другим. А уже сумерки, люди по домам спешат — Новый год справлять, а я бездомный, волокусь, сам не знаю куда. После увидел два «газонр», в одном человек сидит. Догадался: Кузьмич. А как догадался, ноги отнялись, поверишь? Не могу идти, и все. И слышу: «Пашка, ты?!» — «Кузьмич!»

— Нету сцепления — вот что! Назад еще еду, а впереди — одна мокрая глина, и ветки ваши плывут! — Завьялов, спрыгнув с подножки, осматривал колею под каждым колесом.

Положеньице складывалось безвыходное: хоть вези вахту назад. Все-все, кроме Нины, стояли на обочинах, ожидая завьяловских команд, а он снял с плеча полушубок, вывернул густой дымчатой шерстью наружу и расстелил перед правым ведущим колесом.

Раздетый, легко вскочил в кабину.

— Ты с ума сошел, Пашка! Какой полушубок губишь! — крикнула Нина.

Он завел мотор, открыл дверцу, высунулся наружу и, не выпуская из рук баранку, повел ГАЗ по колее, бросив всю тяжесть машины на собственную одежду, на черный полушубок.

От вахтового поселка до таежной поляны-вырубки добирались больше полутора часов, хотя всего-то пути — семь с небольшим километров. Всю дорогу в тайге было хмуро. В этой неуютной хмурости сошли на повороте к насосной станции двое операторов на подмену Рите и Оле, возле буровой спрыгнул и о и; пошел, не оглядываясь, к вагончикам на полозьях. И все оставшиеся полтора километра пути до скважин Нина что-то еще додумывала…

Зимой, по прочной дороге, по зимнику, доезжали быстро. В тайге тогда рассветало поздно, и приходилось ждать дня, чтобы начать замеры. Бывало под сорок градусов и больше. Если Нина начинала замерзать, то шла к выводам скважин, прислонялась к трубе. Однажды Родион так и застал ее — согбенную, и рванулся к ней со словами ласково-покровительственными, высказывая сердечность и заботу… Дурак! Разве можно оператору возле скважин замерзнуть?

Ты идешь к любой скважине — лучше к той, где побольше нефти, где она попроворней бежит и плещется в трубе, булькает, разогревает металл, и этот горячий ток земли будто входит в тебя, отогревает не только бренное твое тело, но и робевшую уже душу: ты нефти служишь, а она — тебе. Вот и стоишь, впитывая подземное таежное тепло, и уже нутром, без приборов, знаешь, какая скважина полней. Самая щедрая была сто восьмая — самая нефтеносная, самая, если сравнивать с их родимой семейной кормилицей коровой Зорькой, удойная, обогревала всегда лучше остальных! Да-да… Она высасывала нефть из пласта шумно, весело, играючи, ей будто было начертано именно в этой точке тайги вонзиться в нефтеносную полость пласта. Талантливая кормилица! Зоренька ясная!

И никакая Нина не городская — это он на ходу тогда выдумал! Она деревенская. Зорьку, правда, перестали держать давно, зарезали на Татьянин день, когда у мамы были именины, — в тот год плохо было с кормом, к тому же болела сестра,

маме было трудно ходить за кормилицей, а от нее, от Нинки этой, какая еще была отдача!

Нина вспомнила грузовик, подъехавший к их воротам, рога с прожилками, стянутые веревкой, измученные глаза Зорьки, и вспомнила еще тот день, когда на сто восьмой — весной это было — вдруг ни с того ни с сего упало давление.

Скважина заболела внезапно, беда ее свалила мгновенно, и сразу прилетел вертолет, потому что Миша Бочинин побежал на буровую радировать на вахтовый, в товарный парк, в управление. Сам Ковбыш, начальник РИТСа, спрашивал Нину: «Когда ты обнаружила?» — Он всматривался в нее непривычно внимательно, будто определяя ей цену в этой тайге, и распорядился насчет ремонтников. Она слушала, как обсуждали возможные причины аварии, а видела перед собой тоскливые глаза Зорьки — черные и влажные. Все! Это была одна-единственная минута, когда ее потянуло домой.

Вокруг раздавалось тогда:

«Форсированный режим? Чепуха! Эксплуатация оптимальная!»

«Коррозия технически исключается».

«А может, плывун? Может такое стрястись?»

«Ох-хо-хо! В этих болотах что хочешь может стрястись!»

«Все тут проще. У нас пласт как наполняется водой? Мысль поняли? Поняли?!»

Как бы там ни было, а Нина уже много дней подряд не одна в тайге: ремонтники рядом со своей платформочкой и инструментом, с деревянной надстроечкой над арматурой сто восьмой, частично снятой…

Вот и сейчас ГАЗ почти уперся в ствол лиственницы, и ремонтники спрыгнули на деревянный настил.

— Ой-ой, — сказала Нина. — Вертолетную-то как пылью обметало! Ни за что летчики не сядут.

— Сядут! — отмахнулся Бочинин, догоняя ремонтников.

— А вот и не сядут. Что я, не знаю! — настаивала Нина. Но ее слова будто повисли в воздухе, ни до кого не дошли. И лишь у одного человека слух оказался чутким — как всегда, когда что-то касалось Нины.

Завьялов, нахохлившийся, молчаливый, обедневший из-за дорожной своей потери, заново включил зажигание и сказал, полуотвернувшись:

— Ладно, может, подгоню водовозку.

— Ой, Пашенька… Правда? — просияла Нина.

Водовозка стояла у буровиков. Если из нее окатить вертолетную площадку, хоть немного пыли прибьешь.

Разворачивая машину, Завьялов ничего больше не сказал, а Нина, проводив его улыбкой, пошла к скважинам.

Работы у нее хватало. Каждая скважина занимала по часу. Семь скважин — семь часов (восьмая — водяная, для поддержания пластового давления). Нина отбирает пробы на содержание воды, замеряет давление, проверяет дебиты. Она ворочает железным вентилем, смотрит на манометр, записывает в тетрадку цифирь. Скучать — когда?

Однажды пробовала поскучать — и зареклась. Присела на бочку, стала всматриваться в тайгу и думать — не думать, а так, созерцать, и вдруг видит: медведь. Серо-черный, мохнатый, медлительный, лапы мягко ставит. Идет и идет к ней. Глаза — пуговки. Вертит головой, с шеи что-то отряхивает. Встал в пяти шагах. Посмотрел. И вбок пошел — не решился на рукотворную песчаную площадку выходить.

Чуть не умерла. А потом смеялась. И главное, глупо думала все время об одном: ну вот, расскажу — не поверят ни за что!

Однако поверили. И поверили без удивления. Ритка вообще холодно заметила: «Ну и что! Подумаешь! Какой-то мишка… Они ж сами не нападают. — И добавила: — Нинка, ты лучше парня хватай. Пока не поздно. Он на тебя вчера в кинозале та-а-ки-ми глазами смотрел, что я даже позавидовала. Грабастай Завьялова, стоящий он человек! Советую».

«Спасибо. Я подумаю», — ответила Нина и пошла к экскаваторщикам в комнату рассказывать про медведя. А ночью к ней Оленька на койку села. «Нин, а Нин? А хочешь, закатим такую свадьбу… Я в базовый лечу, в штабе поговорю, хочешь? Первая комсомольская свадьба… На вахтовом!» — «Оленька, золотко, спать хочу». — «Ну, спи», — сказала та и погладила куклу, которая не преминула пискнуть.

…Выглянуло солнце, когда Нина уже завершила обмеры трех скважин, — дебиты были постоянные, и еще Бочинин издалека оповестил:

— Нина! Завтра запускаем сто восьмую!

Она подпрыгнула, захлопала в ладоши и крикнула:

— Ур-ра-ааа!

5

Родион пришел в вагончик, кинув на койку спортивную сумку, отворил фрамугу, чертыхнулся, ибо на его смятом одеяле валялись неприбранные шахматы и полураскрытый военно-исторический журнал. Попил квасу, который готовила Марьямовна не менее вкусно, чем свои борщи. И подумал, что именно здесь все у него разладилось с Ниной. Переодеваясь в робу, все-все перемалывал снова.

…Вахта работала на буровой, Никифоров улетел в базовый город, а он, вернувшись с охоты, обдирал шкурки с убитых белочек, когда в дверях неслышно стала Нина и тихо, спокойно спросила: «Родик, а ты браконьерствуешь?»

Эх, не надо было ему дергаться. Надо было засмеяться, вытащить удостоверение и прояснить, что все в порядке, Нинке-то откуда знать про охотничий сезон? Да и что такое сезон, если здесь места малонаселенные, законы Большой земли действуют условно, или сочинить сказку, что Вихров Герард простудил головку в погоне за истинными браконьерами и он, Родик, должен — слышишь, Ниночка, должен, обязан! — другу шапку спроворить. И еще спросил бы, нет ли среди вахтовых какого-нибудь скорняка по второй, разумеется, профессии…

Природу своих промахов он только теперь понимал: слишком дико было видеть эту ее наивность, которая пострашней бывальщины, эту серьезность до бесстрашия, с которой она прибыла сюда, с которой рассказывала потом про свое свиданьице с шатуном, хотя, впрочем, это и не шатун был, зверь освободился от спячки и успел нажраться… И потому не тронул.

Она стояла в дверях, обессиленно опустив руки, и говорила: «Эх ты… А я-то думала! Я-то себе рисовала — Родион да Родион!»

Он, конечно, увлекся девчонкой, чего уж тут! И все не мог забыть, как они р Ниной первым уже теплым днем мчались по тихой, незамутненной, вольной курье… Мощно гудел «Вихрь», чередовались перелески и поляны на берегах, над зеркальной водой держалась прозрачная дымка, и она восторгалась, окуная руку в льдистую чистоту воды: «Господи, как хорошо! Век бы так мчаться…»

Он любовался ею и подсчитывал, сколько еще до деревеньки, где накануне был завоз в магазин, — спиртное перед навигацией ценилось на вес золота.

«Эх ты, бедная твоя душа, — укоряла его шутливо, — такая прелесть вокруг, а он о каких-то градусах хлопочет. Неужели в самом деле у тебя свербит?»

Зато потом, на глухой береговой пустоши, сказала, отпивая из стаканчика красное вино и закусывая консервированным импортным компотом: «Ого! Чувствуется!»

Сперва они потанцевали под транзистор, потом сидели обнявшись и глядели долго в небо, и она тихо говорила:

«Еще когда летела, понимаешь, гадала: что значит необжитые места? И думала: значит, важно, кто с чем сюда едет, что везет… В душе! В мыслях! Если везешь доброе, значит, доброе здесь завяжется, а если какой-нибудь злыдень, скареда какая-нибудь, то места здесь ранимые, беззащитные для зла… Не думал об этом, Родя?»

Уже тогда, тогда этот ее ядовитый дурман просачивался в него, а он-то все еще шутки с ней шутил, самоуверенно любуясь ее послушностью, ее покладистостью — она тратила себя на него неоглядно, горячо, искренне…

Они не заметили, как от его окурка загорелась сохлая трава. Огонь побежал по ней, пятном оставляя растекавшуюся черноту. Горело там и сям, она бросилась к лодке и притащила жалкую черпалку с водой, стала брызгать, и оттого, что чуть- чуть затухало, вновь бежала к реке и назад, и он тоже старался — топтал и топтал, но уже видел: все это крик младенца, капля в море, огонь шел вширь. И тогда он направился к лодке, отыскал ветошь, выбрал тряпицу побольше, макнул — подождал, чтобы ветошь огрузла, отяжелела, и бережно, сторожась не потерять ни капли, пошел к огню и стал его мерно душить. И она уже поняла его — из черпалки молча поливала на тряпку, добавляя ей влажности, — и они вместе затушили беду.

А потом он под восхищенным ее взглядом, тайно рисуясь, говорил:

«…Перевелся на заочное — и сюда! Всего один балок на берегу стоял, жизнь только закручивалась, сами бельишко стирали, сами кашку варили. Поленница всегда большая была — не переводилась… Ну, послали на стажировку, а после с твоим Бочининым ходил по разведочным скважинам, ерундой всякой занимался: красил арматуру, трафаретки навешивал, а когда буровики на куст стали, пошел вторым помощником бурильщика. Только на защиту диплома отлучался… Назад уже помощником мастера вернулся. И собрал некую книжицу… Ну, сберегательную…»

«А коллектив у вас хороший?»

«Кол-лек-тив? Есть лопушки, есть и ягоды».

«А ты сильный, Родька!»

«Сильный!» — Он вытянул руку, а потом стал ее медленно, напряженно сгибать и, не отрываясь, глядел на мускульный бугор.

«Да я не физические качества имею в виду…»

«Я тоже… Не только физические».

Она задумалась, покусала травинку, глядя в самую дальнюю даль реки.

«Родик. Ну вот скажи: ты чувствовал эту потребность — начать с нуля, да? Чтоб дальше уже от тебя зависело, чтоб строить, чтоб управлять обстоятельствами…»

«Как Герард?»

«Он мне не нравится. Что-то в нем прожито».

«Наблюдательная».

«Брось. Ты прекрасно знаешь — никакая я не наблюдательная и не опытная, просто чувствую — и все».

«И никогда не ошибаешься?»

Она помолчала, покраснев, поднялась и спросила:

«Себя, что ли, имеешь в виду?»

Молча собрала склянки-банки, вылила остатки компота.

«Нашкодили, намусорили — бр-р-р!» — она передернула плечами.

И тогда он сказал:

«Усложняешь, деточка. Если хочешь знать, ни черта этой тайге не сделается ни от тебя, ни от меня, ни от сотен бедолаг пришлых, таких, как мы с тобой… А от нефти — сделается!»

«Это от людей зависит».

«Ну, разумеется…»

«От того, с такой ли они усмешечкой, как вот эта твоя, или нет!»

Она менялась, эта Нина, как погода.

Заморосило, похмурнело, в лодке она ежилась, и он сбавлял ход, утишая встречный ветер. Она наклонялась, играла глазами и кричала, будто шепча сквозь гром мотора:

«…ливый!»

«Что-что?»

«За-бот-ливый, говорю».

«Ну, где уж мне уж!» — ерничал он, как бы признавая тем самым свою вину перед нею — некую вину, которую она уже простила ему и горячим прикосновением давала понять, что у него есть — точно есть! — все шансы соответствовать ее идеалу, если, разумеется, он этого захочет.

Он на прощанье целовал ее родственно, в щечку, и она убегала, оставляя его хлопотать на берегу: вытаскивать лодку и сажать ее на цепь, снимать мотор и нести в железную, с пудовым замком, будку, которая с еще несколькими своими ржавыми сестрами корежила берег… По негласному уговору прятали они от всего людского свою тайну, подобно тому, как дорогой мотор он прятал в будку.

…Ах, черт же ее принес тогда обедать! И он тоже хорош: забыл, начисто забыл, что она может нагрянуть!

«Нинка, ну что ты, ну, ей же богу… Да я тебе запросто сейчас что-нибудь совру, любое, и ты поверишь».

«Да не надо мне от тебя ничего. Спасибо хоть оборотнем не был — каким был, таким и показывал себя, хоть не маскировался».

«Нина!»

«Все соответствует, Родион Батькович! Мысли — словам, а слова вот — поступку. Этого мне и надо было».

«Нина, ты с ума сошла! Постой!»

«Да я стою. Не убегаю».

Он молчал. Она выждала — бесстрастно, холодно и медленно, с равнодушной ленцой пошла от него.

Он уже перешагнул тридцатилетнюю отметку, и оказалось, что потеря для него болезненна. Это была новость, и еще какая!

Он стоял вахты на буровой, летал в базовый город, отлучался, но в груди ничего не утихало, напротив, саднило, гнало по ночам сон — вот почему он смалодушничал и сошел сегодня утром в поселке…

«Спрашивается, на кой мне все это нужно?»— думал Родион. Он медленно переодевался и шагал по тесному вагончику, нарочито тяжело ступая, будто желал что-то придавить. Он даже под ноги внимательно поглядел. И усмехнулся. Лицо медленно, густо покраснело.

Через открытую фрамугу он услышал, как к гулу дизеля на буровой стал слабо примешиваться новый посторонний звук — и не вдруг понял, что это от куста скважин возвращается на своем ГАЗе Завьялов.

Родион натянул робу, приладил каску и направился на буровую.

6

Павел чувствовал, что без тулупчика продрог. Он и так сдерживался при Нине и Бочинине, чтоб уже не ворошить эту тему с тулупом своим, да и не остыл насовсем тогда в горячке, в борьбе с окаянным этим таежным проселком, а теперь хотелось тепла.

Дорога-дорога… А кому тут легко?

Бочинин в этой тайге, что в пургу, что в зной — все кругом обмерил! У него же кроме куста полно одиночных разведочных скважин, раскиданных в тайге. Они тоже нефть дают, из них тоже топливо качают, и все их надобно обойти да проверить, хорошо еще, если вдвоем с оператором, а то и одному. И что же? Ружье на плечо, чтоб какая-нибудь зверюга не съела, ноги в руки — Я пошел!.. У Бочинина жена Лида. Добрая. Сына ждет. И в базовом скоро Миша отличнейшую квартиру получит: две комнаты, кухня, лоджия… Специалист потому что! Постоянный кадр! Пора уже иметь нормальные условия.

Или буровикам легче? У них же непре-рыв-ный технологический цикл! Чуть застопоришься — что угодно может быть: и обвал стенок скважины, и заклинится долото, да мало ли?! Пока везешь людей, наслушаешься разговоров — голова кругом! И темп у буровиков, темп! Разбурили первый куст, на второй перешли. И сами же монтажникам вышек говорят: «Быстрей нам вышки собирайте!»

А вышкомонтажники? Их эти дни в поселке не слышно и не видно, все по углам попрятались, и никто в город не летит — не желают. Несчастье потому что. Такой у них мастер — орден имеет, одиннадцать лет вышки ставит по всей Сибири, и вот надо же, третьего дня у них вышка при передвижке упала. Три секции начисто покорежило, и теперь мастеру могут выдать по первое число: выплачивай!

Хорошо еще, без жертв обошлось. Мастер рассказывал: «Как чувствовал! Только трактора зацепились, я своим говорю: чтоб на тридцать метров вокруг духу вашего не было».

Дернули сильно — вот что! Дернули и думали — ну, все! Но вышло по-другому.

А орсовские? Они же пятнадцать дней в городе, пятнадцать на вахтовом. От зари до зари! И он, главное, хорош гусь, Завьялов Павел Степаныч… Месяца два назад было: вернулся с вахтой, все чин чином, а после что-то в общежитии провозился, топ-топ в столовку, а уже закрыто. Стал двери дергать, орать благим матом: «Ну, вы, куклы!» — срам, и только.

Уж обламывал себя, обламывал — и все без толку.

Кузьмич ему еще в Горьком сказал: «Не шоферский у тебя характер, Павлуха. Выдержки маловато!» Он тогда обозлился. «Ничего, сойдет для сельской местности». Потому что в Горьком же регулировщик его чуть-чуть не штрафанул — хорошо, у него сдачи не нашлось; у Завьялова только крупные купюры были, и регулировщик отпустил его и будто даже похвалил: «Сибиряки!»

Ага, сибиряки — без году неделя.

…Завьялов выезжал из чащобы на площадку буровиков. От вагончика на полозьях навстречу ГАЗу шел человек в робе и каске. Павел не сразу узнал Родиона Савельева, помощника мастера, которого сам же и вез от вахтового час назад,

Притормозил.

— Слышь, Савельев! Такое дело… Ты водовозку на куст не подгонишь — вертолетную полить? А то я Нине пообещал, но что-то дорога хныкает, вовсе уже развезло…

— Водовозку?

— Думал, быстренько обернусь туда-сюда, а меня люди ждут на дожимной, они ночь на вахте стояли — в поселок забрать надо… Подгони, а?

Завьялов частил словами, спешил и уже не замечал, что Родион, вначале с интересом слушавший его, вдруг отвел взгляд, что-то прикидывая. Внезапно помощник мастера спросил:

— Никитину, говорят, ты в Сибирь сагитировал?

— Ну! Было дело.

— Как же это получилось?

— Жизнь, — пояснил Завьялов. И уточнил: — Так подгонишь?

Усмехнувшись в бороду, Родион Савельев сказал:

— Ладненько. Ты езжай, езжай.

И тут с буровой его позвали.

Он перепрыгнул через навесной шланг, подбил сапогом мелкую корягу и по зыбкому дощатому трапу взбежал на вышку, а Завьялов поехал к дожимной насосной станции, где его заждались Рита и Оля.

Медленно ехал, опасаясь дорожных неприятностей.

…А тогда, в Горьком, неприятности у них сразу начались.

Ну, чтоб порожними не гнать машины, загрузились мелочовкой — кругами наждачными, шестернями, катанкой, у Кузьмича в кузове еще сверлильный станочек… А талоны на заправку горючим им дали какие?! Старого года! Новый год в пути выпадало встречать с недействительными для заправки талонами! Вот шутка! Никто этого не предусмотрел, никто. Хорошо, они с Кузьмичом ребята все-таки не промах, в новогоднюю же ночь добились под гарантийную расписку новых талонов на две тонны бензина.

Думали, хватит две тонны, куда больше? Думали, да не додумали. По атласу решили держаться так: «Казань — Пермь — Свердловск». Километров пятьдесят отъехали, встречные водители говорят: «Ребята, вы через Каму не проедете, зима гнилая, парома уже нет, а по льду посты не пускают!» Что делать?!

Повернули назад — лишний крюк страшенный.

И вдобавок у Кузьмича реле сгорело. А после на бензоколонках больше двадцати литров в бак не стали заправлять. Ругались, убеждали: «Так мы же дальние! У нас же горючее в пути кончится — и все тут». Бесполезно! Так и ехали — ни одной заправки не пропускали. Столовки пропускали, это да, а заправки — нет! Спали мало. Гнало домой. Быстрей, быстрей надо… А когда их КамАЗы с полуприцепами обгоняли, Кузьмич в кювете засел глухо. Капитально засел. Копали, мучались, дергали, злые друг на друга… В кабинах и ночевали.

Утром, помнится, встал — и окликать Кузьмича неохота. Кузьмич первый спросил: «Ну, как?» — «Нормально!» С утра же машин много — подмогли. И поехали дальше. А потом вступил в дело самый главный дорожный господин зимы — гололед. Ну, это такой страх, что вспоминать неохота.

…У встречного ЗИЛа зад занесло — и нет, чтобы развернуло в сторону заноса — нет! ЗИЛ развернуло навстречу именно товарищу, Завьялову. Какая-то доля секунды — и мелочовка в кузове, порвав крепления, съехала набок, машина завалилась в кювет, и вышеупомянутый водитель нового «газончика» опрокинулся со всеми потрохами. Синяки-шишки — это ладно. С полчаса Кузьмич к раскровавленпой его голове снег прикладывал. А как на колеса опять встать?

…Уже на месте, в базовом городе, позвав его в гости, познакомив с женой, наливая из графинчика клюквенную настойку, Кузьмич спросил: «Ответь по чести, Павлуха, жалеешь, что связался с этим делом?»

Хитрый вопрос Кузьмич задал. Как на него было отвечать?

Тогдашний Павел Завьялов, может, и не поехал бы (он уж думал отступиться от бабушкиных похорон), теперешний Завьялов уже не смог бы не поехать — точно! — потому что всю обратную дорогу Нину как бы видел перед собой. Он такой самостоятельной девчонки еще не встречал никогда. Вышла к нему из его же собственного дома — прямая, светлая, решительная, и как-то сразу пришлось не столько ей, а самому себе отвечать: кто ты есть, Пашка Завьялов, и как живешь-можешь?

Он ведь в свои сибирские края еще почему рвался по гололеду? А потому, что Нину надо было вызывать. Все ее данные, вплоть до номера диплома об окончании техникума, он записал карандашом на другой стороне путевого листа и по прибытии в базовый город, рассказав в гараже про каждую вмятину и каждый шрамик на борту, на крыше, да на капоте своего ГАЗа новоявленного, нашел Колю Долгунца, надежного человека, и попросил способствовать насчет приезда Нины. Коля сказал: «Какие разговоры! Для героя такого перехода я — к любому начальству!» А после, когда вник, сразу посерьезнел — мол, к нефтяному руководству надо идти. Сходил и велел: «Стучи ей телеграмму — пускай еще данные подробней сообщит и вызов просит. От дипломированной комсомолки кто откажется? У них на вахтовом операторов не хватает!» Такое было дело!

Сам ее встречал в аэропорту базового города.

Нынешним февралем. Метель, боковой ветер, большие самолеты к ним не летали, а легкому ЯКу опасно было. Двадцать часов ждал, сморило его, а после слышит — кто-то толкает: «Эй, Завьялов, чего спишь тут — борт упал, а он дрыхнет!» Сел все-таки ЯК в просветном окошке между метелями!

Нина была в том же белом пушистом платке, в каком провожала его под Новый год, только лицо слегка побледнело, а глаза блестели больше прежнего. «Какая же у нас страна огромная! Летела, летела… Паша, а ты как добрался?»

…У них немного катанки-проволоки было. Сперва пробовали в одну сцепку вытягивать ГАЗ— рвалось. В две сцепки — опять не тянет. В три — коротко! Потом уже «гаишники» подъехали, вызвали тягач — только тогда и установили машину…

Тяжеловато было ночами. Особенно уже в своей заветной области, когда болота пошли, когда случился тот дурной поворот на пойму. Долго с Кузьмичом прикидывали, как ее проехать, а тут обнаружили: масло надо менять. Бензина-то им в областном центре без разговора добавили — только глянули на обоих, заросших да грязных. А они масла постеснялись попросить. У поймочки и засели. Уже утром свои выручили — из базового города по свирепому морозу заиндевевшие самосвалы шли за промышленной солью, которую в раствор подсыпают. Ребята обрадовались, обступили.

А дальше лежневкой таежной двигались. Зима не лето, как теперь, болота заковало.

…Полный день он с Ниной провел в базовом. Покуда она оформлялась, место в городском общежитии получала… «Это клуб нефтяника, это молодежное кафе», — пояснял Нине, ведя по заснеженному городу. Все ей нравилось, все пришлось по душе. «Это ты еще реки не видела!» А вертолета Нина побоялась, когда настало время на вахтовый лететь. Ни разу в жизни не приходилось ни в МИ-8 садиться, ни в какой другой. А он, добродушный, вертолет, всех в зеленое брюхо примет; без вертолетов, «Уралов» да «гэтэшек»-вездеходов не видать бы нам ни этой нефти, ни газа, как своих ушей.

«Интересно», — припав к нему в вертолете, говорила Нина и вглядывалась в белую прорву снега внизу, в таежный чекрыжник, поваленный ветрами.

Ну, а когда прилетели в вахтовый, он повел ее к Пилипенко. И он, тезка, Павел Данилович, Нину с ходу в жизнь вахтового посвятил.

«Так и так — двенадцать организаций завязано в вахтовом поселке. И мы, нефтяники. И вышкомонтажники. И строители. И мехколонна. И дорожники. И повара… Народ разнообразный, всякие индивиды попадаются! И некоторые говорят: милиционер нужен. А я не согласен. Создадим неуставные общественные организации — все дела. Сколько, Паша, у нас будет комсомольцев?»

…Минуя таежный завал, Павел сквозь стволы сосен увидел вагончики дожимной насосной станции и прибавил газ.

7

Оператор Нина Никитина измеряла пластовое давление, и это было привычно, нетрудно.

Самое трудное случилось зимой, когда к дожимной станции протянули нитку трубопровода — коллектор. Мороз жег лица. В трубе образовались ледовые пробки. Лед надо было оттаивать, «окна» вырезать — и тогда хлестала нефть; ребятам сколько раз пришлось в ней искупаться! Не миновала сия чаша и ее, Нину.

А теперь что? Привычная работа, обыкновенный день.

В середине дня распогодилось, пригрело солнышко. Нина хотела идти на буровую обедать, но Бочинин ее не пустил.

— Да ты что? Ты дорогу видела? Утонешь запросто — и все. Иди к ремонтникам, у них сухой паек. Вместе и заправимся.

Она пробовала спорить:

— Надо сходить узнать. Пашка водовозку обещал пригнать и не пригнал. А без нее площадку не полить, и мы не улетим, не выберемся — вот посмотришь!

— В самом деле, — согласился Бочинин, в этот раз присмотревшись к посадочной площадке.

— Может быть, с Завьяловым что-то случилось? — спросила Нина.

— Да, не похоже на него — сказать и не сделать. — Бочинин озаботился, и его гладко выбритое лицо стало хмурым, как бы недобрым: редкий случай. Даже при осложнениях на скважинах Михаил был невозмутим. Миша Бочинин — старожил. Появился здесь, когда самого вахтового поселка еще и в помине не было. Все наперед знает!

— Сколько раз говорил — нельзя нам без рации! — сказал Бочинин. — Ну ладно. Что тут у тебя?

Нина показала журнальные записи: дебиты, давления. Бочинин просматривал внимательно, но по тонким подрагивающим губам Нина определила: волнуется, думает о жене в базовом городе.

Можно было натаскать воду ведрами. Однако по чавкающим болотам и порожнему не пройти. Нужно бы вызвать вездеход, но только нет водителя еще. А Завьялов на ГАЗе уже не пройдет. Дай-то бог ему хоть благополучно вернуться…

Лето пришло в тайгу, лето. Снова душно. Снова парят болота. Приехавшие с вахтой два паренька-геодезиста, длинноволосые, бойкие, разговорчивые, незамедлительно шагнувшие в тайгу с инструментом, скоро вернулись на поляну отдышаться. В тайге снова комар.

Миша Бочинин, чтобы отвлечься от беспокойных мыслей, говорил паренькам:

— Патлы-то обстригите!

— Не обстригем! — ответил один.

— В тайге комары налетят, потом не вычешете.

— Вычешем! — сказали оба в один голос под

смех ремонтников.

Сидели на обдуваемой ветром опушке, ели крутые яйца, колбасу и кашу пшенную, разогретую на костре.

— Сейчас бы ушицы! — сказал Миша Бочинин. — Стерлядка нынче самая-самая…

Заговорили про уху и рыбу сибирскую, один из ремонтников упомянул фамилию Вихрова, и Нина отодвинула котелок с кашей, пошла к тайге.

…Родион, то ли сам в силу каких-то своих причин порывая с Вихровым, то ли желая Нину оттолкнуть от него, как-то пояснил, что Вихров не каждого браконьера штрафует. Почему? Должность дает возможность принимать неконтролируемые решения — вот так! Где-то на реке, глухой ночыо, под прибрежным тальником, светя фонариком, узнаешь человека, который может оказаться полезным. Оттого Вихрову в базовом городе одному из первых газовую плиту установили, оттого у него и необычный гарнитур мебельный… Неужели, обживаясь, нужно всю эту слякоть разводить? Неужели?! Почему не переводятся люди, для которых деньги не пахнут, удобства добываются любым путем? И здесь, в молодом базовом городе, уже завелось это. И рядом с вахтовым, где творит, что хочет, некий помощник бурмастера…

Когда Пилипенко привлек ее к устройству библиотеки на вахтовом, она вдруг сказала:

«Павел Данилович! А давайте сделаем большой вечер с выставкой, со стендом, с лекцией, с подбором литературы — «Мы живем в тайге!»

Он ахнул, стукнул себя по лбу:

«Умница! Ну, умница ты разумница… Сам бы до этого нс дошел!»

«Смотрите!» — Она дала ему давний молодежный журнал, на обложке которого, надорванной и зарисованной чернильным карандашом, были слова из «Русского леса» Леонида Леонова:

«Лес является единственным открытым для всех источником благодеяний, куда по доброте или коварству природа не повесила своего пудового замка. Она как бы вверяет это сокровище благоразумию человека, чтобы он осуществил здесь тот справедливо-плановый порядок, которого сама она осуществить не может».

«И как тебе в голову пришло? Со стендом!» — не унимался Пилипенко, уже крича кому-то, чтоб в распоряжение Никитиной дали одного плотника1 и художника.

Если бы Павел Данилович знал — как?!

Мерзко, тяжело было на душе, когда через; несколько дней Родион Савельев подошел к ней на улочке вахтового и сказал, что надо поговорить. Они вообще-то избегали встречаться на людях а! договорились увидеться за чертой поселка.

В тайге он остановил ее. Она уже тогда не берегла его слов, ничего не переспрашивала… И ведь не глуп, но сказал нечто такое, чего она никак не ожидала услышать.

«Нина, давай поженимся. И давай отсюда сматываться. Надоело здесь, опротивело! Скитанья, езда — ни жизни, ни-че-го… Поедем к тебе, к родителям… Знаешь что? Поедем! Обзаведемся, устроимся! Деньжатки есть!»

И вот тогда в ней последнее шевельнулось, оплаканное уже:

«Господи! Родион!.. Какой же ты дурак! Какой дурак, господи! Ведь ты же ничего не понял, ничего! Ни во мне, ни в этой жизни».

«Э! Ерунда все это. Поверь! Жизнь — тампон махнул рукой, показывая поверх тайги и как бы далеко за нее…

Не ему она, Нина, истинную цену узнала — себе. Так ошибаться!

К чему шла и к чему пришла…

Трещал валежник под ногами. Как и сейчас, роились комарики, он держался сбоку и отгонял веткой комаров от ее лица — занятие, конечно, достойное мужчины времен рыцарства, и она желала одного: чтобы все, что у них было, оказалось сном. Впрочем, нет! Умей и саночки возить. В двадцать два года еще должны делать открытия, какие бы они ни были.

«Надеюсь, ты сказал все?»

«Все!»

«Ну, а теперь наши дороги разойдутся».

Сначала она слышала за спиной какие-то ничего не значащие слова, потом — грубый посвист и деланный смех. Она остановилась. Вернулась к нему, стала почти вплотную. Но смотрела мимо, не желая видеть его. Сказала:

«В твоем арсенале еще должны найтись брань и самбо! Можешь прибегнуть, пока не поздно».

И он отступил, отвратительно захлюпав носом.

Это было их последнее свидание наедине.

Потом она еше дважды видела его. На открытии культурного центра — двублочного комплекса «Горизонт», где в одном крыле должны были разместиться все административные службы вахтового, а в другом находились Красный уголок и кинозал. Так вот, центральную стену занимал стенд «Мы живем в тайге», где в слюдяной коробке было даже охотничье ружье самого Пилипенко, и три чучела — капалухи, белки и соболька, и уйма цитат, красочно написанных, и книжно-журнальная выставка, и методические брошюры — как компасом владеть и строить в вечной мерзлоте, и еще разные правила. Висел плакат с кроссвордом, победители получали призы. Была лекция юриста из базового города. Потом вспоминали местного старика-зверовода, таежника Охотурьева, сделавшего немало добра нефтяникам, недавно умершего. «Он нашего дела вроде не знал, — говорил негромко Миша Бочинин, — а научил многому, больше, чем кто иной! И надо, надо деду памятник поставить — я дам денег, Ковбыш даст, еще люди найдутся».

Родион пришел поздно, когда вечер был в разгаре, постоял в дверях, лицо белое, как маска. Постоял и ушел.

Второй раз они виделись сегодня в столовой, ну и… на таежном проселке, когда рвалась лежневка и происходила эта эпопея с полушубком Паши Завьялова. Обе встречи бессловесные, на людях, ни к чему никого из них двоих не обязывающие. А потом он сошел незаметно возле вышки и исчез так же бесследно, как ушел из жизни некой Нины Никитиной, самой большой, выдающейся дурехи в этой тайге и в целом мире.

…Когда она вернулась к костру, уже потухшему, все пили чай из алюминиевых кружек, и Миша Бочинин сказал:

— Пойду схожу насчет твоей водовозки.

У нее вырвалось:

— Один не ходи, Миша.

Почему-то вдруг встала перед глазами его беременная жена Лида, увиделся ее ласковый жест — там, в базовом городе, и вспомнилось словцо, сказанное про мужа: «Первопроходец». Захотелось сберечь Бочинина для Лиды, что ли? Или это ей, Нине, одиноко стало от всяких воспоминаний ненужных?

Вот что значит нагнетать в себе определенные настроения: только что сама собиралась к буровикам, а теперь Бочинина просит одного не ходить. Он удивленно посмотрел на нее, пожал плечами и заправил в карман под планшетом ракетницу.

— Эх, ребята, — сказал ремонтникам, — если бы сегодня скважину запустить, можно бы денька на два-три снять отсюда вахту… А так завтра опять по этим трясинам уродоваться.

С этим Миша и пошел по лежневке, которая взбиралась на взгорок тотчас после поворота. Со взгорка виднелась уже буровая.

— Не хочу, — сказала Нина протянувшему ей кружку с чаем пареньку-ремонтнику и пошла домеривать скважины.

День наливался зноем, как бы отрекаясь от холодно-пронизывающего утра. Солнце запалило зеленый горизонт, подняв и высветлив облака. Исчез, выдохся ветер, медленный чад поднимался от болот, воздух прогревался. Вечер предстоял душный, при полном разгуле комаров.

Уходили с трубных трасс сварщики и изолировщики. Вставал на прикол транспорт. Только над вышками буровиков зачастили вертолеты.

Вот и теперь от вахтового шел вертолет буровиков, снизился, пролетая над лысой площадочкой недалеко от скважин Нины, повисел, подняв несусветную буревую пыль, и тяжело стал всплывать, сделал облет — и теперь уже не только Никитина, но и ремонтники поняли: пилот их предупреждал, что на забитую пылью площадку сесть нельзя.

Это был день, когда окончательно умирала лежневка на таежном проселке, умирала до новых холодов, до морозов, до новой зимы.

8

Родион взбежал на буровую и весело окликнул третьего помбура:

— Чуха, как дела?!

— Во! — показал тот большой палец. — Никифоров говорил, если ЧП не будет, полтора плана!

— Годится! — сказал Родион, отодвигая ногой талевый канат.

— В прессу попадем! — пояснил довольный Чуха в грохоте дизеля. — Подзалетим капитально!

Родион обошел станок, постоял с бурильщиком Шахмутдиновым у пульта — стрелка измерителя заданно колебалась на пределе, бурение шло без сучка и задоринки, и Родион вскинул два пальца, намекая на размер премии.

— Ага! — белозубо засмеялся бурильщик и тыльной стороной ладони вытер с лица пот.

— Да-да, — прокричал Родион. — А как они нам достаются, эти денежки!

Шахмутдинов, отпуская на мгновение ручку пульта, развел руками: мол, тут уж ничего не сделаешь.

— На «Урале» кто? — спросил Родион.

— Никого. Михалыч в город улетел с Никифоровым.

— А от водовозки ключи где?

Шахмутдинов пожал плечами. Родион еще пошарил взглядом по приборам, походил и сбежал с вышки.

— Чуха! — крикнул. — Если вы на моей койке еще хоть раз коней гонять будете, выкину ваши цацки в болото. Понял?

Ответной защитительной речи Чухи, то есть Чухнова, он не расслышал.

Забежал в культбудку, прочитал записи в вахтенном журнале, сам написал то, что требовалось, и так — в полном одиночестве — направился к водовозке. Обошел новенькую цистерну на колесах с броской надписью: «Вода». Открыл дверцу кабины. Сел за руль.

Ключ от зажигания находился на месте. Родион выдернул его, намотал цепочку на палец, как бы в раздумье, а потом бросил ключ под сиденье, чуть прикрыв его резиновой прокладкой.

Он медлил с водовозкой, хитрил сам с собой, надеясь безотчетно, что сюда придет, как случалось не раз прежде, Нина. Сама придет. Ну, а если нет, то никому другому ключа не видать. Пусть-ка полежит…

Он вылез из кабины, захлопнул дверцу и снова направился на вышку.

Шахмутдинов стоял в той же позе, потный, внимательный, загорелый.

— Эй! — крикнул ему Родион. — Как это, не помнишь? «Если гора не идет к Магомету. Магомет идет к горе»?

Шахмутдинов поморщился:

— Все ты знаешь, Савельев. Зачем тебе старые присказки?

— Да ты живи пошире. А то только одно у тебя: бурить да бурить.

— Я бурить люблю, — расплылся в улыбке Шахмутдинов.

У пульта возникла каска Чухнова.

— Ребята! — крикнул. — В тайге ракета красная. От куста кто-то идет, что ли? Беда там какая-то!

— Ты ш-што-о? — бледнея, отступил Родион. — Какая беда? Болтун! Ну, если наврал…

Он кинулся сначала по лежневке туда, где работали, выкачивали из болот нефть скважины первого куста, которые он же, Родион, и разбуривал. Потом опомнился, шагнул в направлении водовозки, снова остановился, махнув рукой, и побежал в тайгу, пока дорога позволяла бежать, пока не притормозили его плывущие в трясинах бревна. Он перескакивал, где можно было, ступал на бровку, двигаясь вглубь тайги. Перед взгорком увидел лежавшего человека.

Метнулся к нему, крикнул сорвавшимся голосом:

— Э-эй!

В ответ ударила красная ракета, но не в небо, не вверх, а почти в него, в Родиона — он увидел мчащуюся на него красную точку и дымный шлейф, повисавший за нею в воздухе, ощутил упругую волну ее лета — так она близко и опасно прошла.

На кочке лежал инженер-геолог Михаил Бочинин. У него было сломано ребро, но он был в сознании.

— Мишка! Ты же ходок! Как тебя? — крикнул Родион.

— Доходился… На ту гать стал, она расцепилась, и меня заклинило. Ох… Нс продохнуть. Зови людей!

9

На повороте к дожимной насосной станции, откуда нефть, поступающая со скважин, получает толчок к товарному парку, стояли в густом сосняке Рита и Оля. Обе намерзлись с ночи, обе заждались ГАЗа Завьялова и потому сердито встретили его, высунувшегося к ним из кабины.

— Ты подольше не мог?

Завьялов рассмеялся:

— А куда нам торопиться? Все одно сейчас где-нибудь засядем и будем песни петь. Как это? «Под крылом самолета… та-та-та… зеленое море тайги-и-и».

— Ну да! Шубу потопил, теперь веселись, — сказала Рита. — Сменщики говорили, Завьялов мелочиться не любит — что ему шуба?!

— Да, остался я сегодня, девчата, к зиме раздетый-разутый! И никто за меня теперь не пойдет — ни ты, Олечка, ни ты, Рита-Маргарита…

— Во всяком случае, «Ямщик, не гони лошадей» петь не будем, уж точно! — сказала Рита. — Мы, Паш, устали и спать хотим.

— А что у тебя вправду случилось? — спросила Оля. — Неужели теперь только по шубам ездить? Вся нефть в копеечку встанет!

ГАЗ начало шатать с боку на бок, потом открылся провал с ржавой водой, и Завьялов объявил:

— Капкан!

Остановив машину, он вылез, ступил на лежневку, поискал взлядом лесину потоньше и подлинней, дотянулся до нее и стал переступать к яме с водой, чтобы, будто речник на мели, вымерить дно. Он потыкал лесиной в воде, молча вернулся в кабину, ни звука не проронив под взглядом девушек, и повел машину прямиком в воду.

— Ой! — не выдержала белобрысенькая Оля, когда в смотровое стекло попали глинистые брызги и обозначились сразу пятна-уродцы.

Павел выключил «дворники». Он иногда ускорял ход, но чаще еле-еле вел машину, сидел, вытянувшись в струну, и крутил баранку все неистовей, злей.

Девушки примолкли, держась за перекладину и друг за друга. Обе понимали: лежневая дорога, которая вела от вахтового поселка к нефтепромыслу, не выдерживала напора трясин и хлябей, не поддавалась уже починке, и не помогали теперь ни подсыпка песка, ни новые бревна-лесины, — все поплыло в тайге, все тронулось. Лето пришло в тайгу еще с холодными пока утрами, но уже стойкое и потому опасное для работы и движения.

Вахтам предстояло теперь пересаживаться на вездеход, чтобы еще какое-то время ездить на ДНС. А в самый пик жары, при глубокой и полной распутице, оставался еще вертолет. Ну, а без него только пешком, «на своих двоих»…

— Паш, а кто на вездеходе будет? — улучив минутку, тихо спросила Оля.

Завьялов тяжело вздохнул. Не ответил. Проехали метров сто на средней, умеренной скорости, когда он вдруг признался:

— Вообще-то в армии я имел дело… Водил одно время роторный снегоочиститель. Недолго, правда.

Оля хотела что-то уточнить, но подруга коснулась ее локтем, шепнув:

— Не приставай, не мешай ему.

И тут ГАЗ сильно толкнуло и еще добавочно ударило в колесо. Сразу смолк мотор.

— Что теперь делать? — спросила Оля.

— А что делать? Чиниться! Или у нас монтировки нету?

Завьялов снова вылез из кабины и, согнувшись, пропал под колесом.

10

Сказать, что Михаилу Бочинину боль разрывала грудь, значит ничего не сказать. Он боялся не только шевельнуться, но и вдохнуть. Под сердцем таился огромный сгусток боли — колючей, саднящей, ноющей, режущей, той страшной боли, которая выбивает из человека все, буквально все: силы, разум… Восемь лет топал он по этим болотам, каждую кочку знал, все исходил вдоль и поперек и вот бездарный случай!

Что бы ему сказал Охотурьев-старик, будь он еще жив? Старик таежник сказал бы: «Нарушил, Мишка, заповедь нашу таежную — засуетился, поторопился, теперь терпи! Вон, глянь, векша по сосне скачет, а и то думает, как ловчей с лапы на лапу встать, а ты? Оступился! А куда твои глаза смотрели? Сколько было говорено: тайга суетных не любит. Ты стань, оглядись, подумай сперва… Я тебя как учил в тайге-то обвыкаться? Обвыкаться начинай с водораздела — раз! Опять же по нашей Северной звезде или по Большой Медведице… А то вон ваши сейсмики оставили свои прострелы-профиля!»

Учил его Иннокентий Стратонович уму-разуму, да, видно, зря. Поумней бы ему ученика, поумней бы! Дорогой мой старик, через неделю год будет, как тебя не стало на этой земле, как же я к твоей могиле приду?

Родька Савельев, который еще до того, как окончить институт, мерил с Бочининым тайгу, вышагивая от скважины к скважине, уложил его на сухие бревна, наломал веток под голову и побежал назад на буровую, сказав: «Я водовозку подгоню!» Бочинин попросил накрыть голову свитером от комарья и старался подавить в себе боль, желание пить, неотвратимо нараставшее в нем, как и тревогу за людей, оставшихся в тайге, уже опасной, таящей для любого беду, за жену Лиду, которая вот-вот будет рожать, и еще удивляло его это желание притулиться к сильному, к старшему, ко второму отцу своему — к ушедшему Охотурьеву.

«Дед! А как мне не торопиться?! Лидушка сегодня, но всему, родит…» В горьких своих думах Бочинин взывал к Деду — это с ним случилось впервые. Он Деда всегда выше всех ставил, может быть, даже выше Ковбыша, но такой острой, внезапной тяги к нему не чувствовал никогда.

Дед жил в заброшенной деревне, на нем и еще на двоих-троих держалась маленькая нерентабельная звероферма. «Хотя, как сказать? — качал седой бородой Охотурьев. — Мех-то при переходе в валюту — он выгодный, Миша. Ну, само собой, при ферме-то лежебокой не будешь…»

У себя на подворье Иннокентий Стратонович угощал его в первую их встречу холодной, из погреба, голубикой, а сам ни минуты без работы не был: разогрел огнем паяльной лампы воду в ведре, чтобы внука купать; разделал косача, починил фару соседского мотоцикла, залатал сеть, сделал хворавшей супруге укол из комбинированных лекарств, почистил ружье.

И все время возле Деда играли собаки — Серый, Индус, Рекс, Нигус.

А когда начинали строить вахтовый поселок, Дед то рубанок даст, то рыбки наловит первопроходцам, то подскажет водителю вездехода: «Душа-человек, ты по топям не гони, во-о-н грива, по гриве гони…» То перед выходом людей в тайгу посоветует: «Вы туда не ходите, там ни одной строевой лесины нету, вы сюда идите».

Много, очень много сибирского таланта было отпущено Деду. Будь воля Бочинина, он бы каждого, кто приезжал в вахтовый, водил бы к Деду. Жаль, что мало людей узнало Охотурьева, тут какая-то ошибка. Не мог ты, Дед, что ли, еще пожить?

— «Прикидывал я тут, — говорил Иннокентий Стратонович ему и Довбышу. — Не дойдете вы до наших мест, на правом берегу и останетесь». А Довбыш пояснял: время такое в Сибири настало, что кроме гигантских месторождений уже и крупные разбуривают, и средние: техника есть, кадры есть. «А-а… Ну-ну! — кивал Охотурьев. — Да только две науки соединять, что нефтяную, что нашу, таежную… Ты, Миша, скважины хорошо пускаешь, хорошо за ними ходишь. Но тайгу не забывай — нет, не забывай…»

Спасибо Нине Никитиной за тот замечательный на вахтовом вечер «Мы живем в тайге». И он про Деда слово сказал, и Довбыш. «Чуть что — обижался на нас, — рассказывал Довбыш. — Вы, говорит, почем зря ракетницами палите, всю птицу распугали».

Девчонка с отдачей работает, грамотная, старается— таких бы побольше сюда. Только, кажется, она с Савельевым связалась — это зря. Зря! А как ей скажешь? Взрослый человек. Однако мать бы ее не похвалила… А где они, наши матери? Часто ли мы о них вспоминаем? В городах густонаселенных, в деревнях писем от сынов-дочерей дожидаются. А те напишут — как же! На них держава стоит, им некогда, у них дела…

Бочинин почувствовал комариный укус, и слабое подобие усмешки тронуло губы. Вот до чего дошло! На комарье обратил внимание! «Как на падаль слетелись», — еще подумал он, удивляясь собственной немощи.

Комар в подметки нс годился гнусу, который во вторую половину лета как бы спешил ему на смену. Или клещу! Или «матросам», полосатым кровопийцам-паутам, от которых таежный лось спасался в первой попавшейся старице, забираясь по самое горло в воду… Ах, как старик был счастлив, когда Бочинин привез ему ящик с дымовыми шашками, как радовался: «Во-от! Защита моим чернобуркам…» Он еще вспомнил, как Охотурьев перестал брать Нигуса в тайгу, пояснив: «Совсем оглупел, старый стал. В тайге комаров облаял». В тайге точность нужна. Сказал — исполни, не подхалтуривай, делай на совесть, никто за тебя тут не сделает. А вот другого подменить — смоги…

Бочинин не замечал уже, что думает словами Охотурьева, что живет сейчас как бы его ладом да складом.

«Дед, как там Лида, Дед?!»

Гремела уже на лежневке водовозка, когда кто-то сдернул с головы свитер, и что-то горячее — губы, слезы, дыхание — ткнулось ему в лицо.

«Мишенька, миленький, — услышал он, — что с тобой? Кто это тебя?!»

Он угадал Нину. Сказал:

— Бывает… и на старуху… эта… про-ру-ха…

11

Едва Нина опомнилась от первого потрясения, ее настигло второе. Из водовозки выпрыгнул он.

И она, дура дурой — уж так устроена женщина, что ли?! — кинулась в плаче к нему на грудь, ибо вспомнилось ей, все вспомнилось: и то, как впервые он приехал за ней на «Урале», чтобы отвезти к буровикам в балок-столовую; как гасили травяной пожар; как осудил Вихрова и сам же перестал с ним якшаться; как не далее чем сегодня, чтобы только взглянуть на нее, сошел с вертолета на вахтовом — и ни слова не сказал, не цеплялся, как бы оберегая ее от себя… Ну что уж она так на него? Или нет в нем ничего? Так вот он, вот, за Мишей Бочининым приехал!

Они с превеликими усилиями вдвоем втащили Бочинина в водовозку, и он повел машину настолько медленно, настолько бережно, что она будто и не двигалась, и даже бледный Миша сказал:

— Ну что ты, Родька? Больней уже мне не будет… Вот попал я, ребята, вот попал!

— Господи, Родион, — шептала Нина. — Как же люди должны беречь друг друга и себя…

Хоть бы одно словечко проронил он в ответ.

Молчал и молчал. И Нина только потом сообразила, что ни один мускул не шевельнулся в нем, когда она припала к нему. И во взгляде, в самой его глубине — глухая неотзывчивость, тоска.

Навстречу машине шли патлатые пареньки-геодезисты, тянулись ремонтники, кончившие все работы… Бочинина из кабины уже не вытаскивали. Савельев так же медленно ехал по вертолетной площадке, кое-как забивая водой пыль, и так же молчал.

Нина не узнавала его. Будто окаменел.

12

…Они добрались до вахтового только к обеду. Все трое — полуживые. Завьялов пнул колесо сапогом и сказал негромко:

— Отбегалось! До зимы теперь.

А в столовой играла музыка, было светло и вкусно пахло. Фотографии на стенах — прежних размеров, но новые, смененные, чтоб глаз не заскучал. И Пилипенко с молотком на табурете.

— Что, тезка? Досталось? — спросил Павла,

— Есть немного.

Он жевал медленно, позволял ухаживать за собой Оленьке, которую то и дело одергивала Рита. Обе девушки учились заочно в институте, Рита была на курс старше и потому держалась посолидней и как бы верховодила.

В середине обеда Завьялов сказал Пилипенко:

— Такое дело, Павел Данилович. Как людей с куста снимать будем? Может, я на гусеничном тягаче попробую? Давайте, ей-богу, мне «гэтэшку»!

Пилипенко было присел, ожидая, когда Завьялов поест.

— У тебя права имеются? — спросил Пилипенко, вскидывая кустистые брови. — То-то и оно…

Он вздохнул, поднялся и направился прочь из столовой. И следом Завьялов пошел к себе в общежитие. Посидел в тишине комнаты, помаялся, а потом, будто сломавшись, упал на койку и заснул как убитый.

Однако спал не более часа. Вскочил, умылся, побежал по поселку — не нашел того, кого искал, и помчался, догадавшись, на вертолетную площадку вахтового, где, как он и ожидал, были Ковбыш, Пилипенко, мастер вышкомонтажников, к которому нагрянула комиссия, и еще разный народ.

Обсуждалось: лететь или не лететь на куст; выяснялось — прибудет ли хоть когда-нибудь водитель «гэ-тэ» («Тоже проблему решить не могут, — ворчал тучный Ковбыш, вышагивая. — Что они там, в базовом, себе думают?»); прикидывалось, как вообще пойдут работы в тайге в установившихся уже летних условиях — не во всем, оказалось, были готовы встретить лето…

— Лететь! — стал с ходу базарить Павел Завьялов, наступая на Пилипенко и как бы косвенно на Ковбыша. — Они площадку точно польют! А на «гэтэшке» я могу. Потренируюсь слегка — сами увидите… Только мне сейчас тоже в вертолет надо, сверху на весь проселок взглянуть, я его сверху весь и не видел, ездить езжу, а сверху…

Уже под грохот вертолетного винта Ковбыш махнул рукой, разрешая ему сесть в вертолет, чтоб только отвязаться, и Завьялов пообещал Пилипенко:

— А я вас все равно дожму! Не я буду, если на «гэтэшке» не поеду. В гробу я вндел — молоко им возить! И еще, если не знаете, Павел Данилович, так знайте: жадный я.

— Кто? Ты? — удивился Пилипенко.

— Ага! Десять процентов льготных на вахтовом платят? Платят. Ну, я их и не уступлю! — кричал Завьялов уже на бегу к вертолету. — Мне старикам надо монету-у-у…

На склоне дня вертолет последний раз шел из поселка в тайгу. В грохоте и вибрации у Завьялова поначалу сильно щекотало нос, однако он приник к окошку и не отрывал взгляда от зеленой солнечной земли, податливо плывущей внизу и несущей на кронах сосен четкую, подвижную тень вертолета… Нет, Завьялов не узнавал с воздуха тайгу, как ни старался. Потому что пилоты держались в стороне от лежневки, вели машину своим, им одним ведомым курсом, и Павел в огорчении играл желваками, пока вскоре все же не высмотрел знакомый куст скважин, людей и, главное, водовозку. Он тотчас вскочил и прокричал пилотам, что эту водовозку он лично еще с утра организовал, что запросто мобилизовал человека, чтобы подогнал ее от буровой вышки, а как же?!

Летчики заулыбались, закивали, второй пилот даже хлопнул единственного пассажира по плечу. А через считанные минуты — после снижения и посадки — Завьялов узнал: в тайге случилась беда. Увидев лежавшего на земле Бочинина, Павел отстранил от него людей, в первую очередь Нину и Савельева, и потребовал, чтобы Мишу поместили ему на спину, что по-другому того не втащить в вертолет, и никого уже не видел перед собой, никого не слышал.

Уже потом, в вертолете, потный, взволнованный, пояснил Бочинину:

— Знаешь, кто я такой?

— Кто? — слабо отозвался Бочинин.

— Последнее трепло!.. Н-натуральное!

А на остановке в поселке Завьялов все порывался сопровождать Бочинина в город, но пришла фельдшерица, и он отступился. Объявил, что теперь до полной распутицы из вахтового никуда не тронется, и это даже к лучшему, что Мишу без него в город доставят, а его дело теперь — «гэтэшка»!

13

Над таежным вахтовым поселком стояла белая ночь, и после ужина умытый, принарядившийся народ коротал время около реки, возле коттеджей, у общежития.

Нина сначала ходила вдоль коттеджей с Ритой, а потом пошла к реке с Завьяловым. Говорила:

— Знаешь, поеду в базовый, поеду!

— Я-то останусь.

— Понимаешь, Паш… Что-то у меня не так. Много себе позволила.

— Воркуешь? Или в самом деле?

— Так… Вообще.

— Даешь… Ну что ты такого позволила? Водку, что ли, пьешь? Гуляешь с мужиками? Вкалываешь все время и вкалываешь. А здесь, Нин, если не вкалывать, невозможно будет.

— Что ж, по-твоему, и влюбиться нельзя?

— Почему? Только при себе держать надо это дело.

— Что за теория новая такая? Я что-то первый раз слышу.

— Как сказать? Условия наши — тяжелые. Чуть баловство какое… Или вообще — нервы распустишь, накладки всякие пойдут.

— Паш, откуда ты знаешь?

— Ну как откуда? Что я, вчера родился, что ли? Вот Бочинина вертолет в город повез… Так Миша как поставил? Любовь с Лидой только в городе крутил. А тут, Нин, как фронт… Если я себе позволю, ты позволишь, там — орсовские девчата позволят… Что из этого будет?

— Не знала, что такой монах.

— Почему это я монах?

— Не знаю — почему… В чем-то ты, конечно, прав. В чем-то прав! Молодец! Считай, я тебе еще больше обязана… Что молчишь? Ну, скажи что-нибудь. Ты же еще утром предупреждал: поговорить надо.

— В городе поговорим. Ты езжай, езжай. Не убежит! Еще вместе в город слетаем. Я-то думал, с тобой поедем, а сегодня решил: пока этого «гэтэшку» не оседлаю, не поеду.

— Может быть, и мне не ехать?

— Поезжай. Отдохнешь, в кино сходишь, по магазинам… Айда вон к тайге поближе. Не надоела тайга еще?

— Не надоела.

— Вот это самое главное.

— Паш, а можно, придем в тайгу и я поплачу… Можно? Последний раз отплачу уже — и все.

— Да куда мы с тобой в таких корочках придем-то? Там же не ступишь, кругом болота. Там тебе и плакать-то негде.

— Видела я чудиков… Но таких, как ты, еще не встречала!

— И то ладненько… А с чего тебе плакать-то?

…Шла, бежала, раскатывалась по снежному насту девчонка-подросток, волосы распустились из-под шапки, из глаз ветер выбивал слезу, горячий ток скорости захлестывал тело — и не было в ней оглядки, охранения себя, никакой не было трезвости, и она поплатилась: падением, скольжением на боку; тупым и сильным ударом о забор сотрясло ее, скрутило; она впервые почувствовала немочь, унижение, страх… «Измордовалась вся!»— ахнула мать, наклоняясь над ней. И через годы напомнила: «С малолетства безрассудная! Куда ж ты тратишь себя?!»

Не могла она по-другому. Не умела.

Здесь так нельзя. Невозможно. Здесь не дворовый снежный наст, на котором она кбгда-то не затормозилась, нс оглянулась, не прервала азартного бега.

…Мелькают вдоль тяжелой таежной дороги лица — Никифорова, Завьялова, Риты, Оли, Бочинина и ближе к ней, мчащейся, снова — Завьялова, еще ближе, совсем близко, — Родиона Савельева…

— Паш! Ты как к Савельеву относишься?

— А я и не думал. Если подумать…

Впрочем, стоп! Хватит! Пора остановиться.

Вот и Паша о том же.

— Трогательный ты, Пашка. Ужасно!

— Пускай! Пускай трогательный, пускай чудак — я на все согласен.

— Господи… Помнишь, как ты ввалился, когда бабушка умерла? А какое письмо мне прислал… Нет, Пашенька, я ни о чем не жалею! Ни о чем!

— Воркуй, — сказал Завьялов. И показал на сосны, в тени которых громоздилась техника. — Вон «гэтэшка» стоит…

Над вахтовым держалась светлая, не замутненная сумерками ночь, и спать не хотелось.

Content

Борис Фаин
Вахтовый поселок

1

2

3

5

6

7

8

9

10

11

12

13